Сергей Максимов

Бунт Дениса Бушуева

© ООО «Лекстор», 2017

© Любимов А., послесловие, 2017

* * *

Предисловие

Сергей Сергеевич Максимов родился в 1917 г. на Волге. Его отец был сельским учителем. В 1920 году семья переехала в Москву, где С. С. после окончания средней школы поступил в Литературный институт. Окончить его ему не удалось, так как через два года после поступления он был арестован и приговорен к пяти годам заключения, которые отбывал в концентрационном лагере на Печоре. После окончания срока заключения Максимов поселился в маленьком городе в центральной части Советского Союза, который во время войны в 1941 г. был занят немцами. В следующем году он был арестован немцами и отправлен на работы в Германию.

Писать Максимов начал очень рано. Он сотрудничал в детском журнале «Мурзилка» и в юношеском журнале «Смена». После войны, сидя в лагере для перемещенных лиц, Максимов написал свой первый роман «Денис Бушуев», опубликованный в 1948 году в журнале «Грани». В 1949 году этот роман вышел отдельным изданием, и в 1950 году был издан по-немецки и по-английски. «Денис Бушуев» был тепло встречен как русской эмигрантской, так и иностранной критикой.

«Бунт Дениса Бушуева» – второй том этого романа. Первый том посвящен в основном повести о юности будущего писателя Дениса Бушуева. Денис родился в селе Отважном в семье волжского бакенщика Анания Северьяновича; но признанным главой семьи был не отец Дениса, а его дед Северьян Михайлович, властный и умный старик, живший поблизости от дома своего сына.

Первый том романа развертывается в Татарской слободе и в смежном с нею селе Отважном. Дыхание Волги часто доносится со страниц романа. Мустафа Ахтыров, служащий кооператива в Татарской слободе, стоя на пристани и наблюдая за погрузкой, все не может отделаться от какого-то смутного чувства, навеянного разговором с Манефой, женой его брата, председателя колхоза Алима. Женился Алим на этой красивой молодой девушке из старообрядческой семьи два года тому назад. Из вчерашнего разговора с Манефой, в которую тайно влюблен и сам Мустафа, он вынес впечатление, что Манефа Алима не любит и никогда не полюбит. И невольно вспомнил Мустафа наставление покойной матери: не должен татарин жениться на русской, разве нет красивых девушек-татарок?

События, разыгравшиеся в последующие дни в семье Алима, подтвердили смутные предчувствия Мустафы. Когда он назавтра зашел к брату, он застал дикую сцену: Алим как раз замахнулся на Манефу косарём. Мустафа едва успел отвести его руку. Рассвирепевший Алим набросился на Мустафу. Когда братья пришли немного в себя, Манефа, наблюдавшая всю эту сцену, тихо спросила Мустафу: «Что же вы не добили друг друга?»

Никто не неволил Манефу выходить замуж за Алима. Пошла она за него «назло», из чувства оскорбленной гордости: Манефа любила Сенечку, сына капитана волжского парохода, и он любил ее, но браку воспротивился его отец и робкий Сенечка не посмел перечить отцовской воле. Расплата за взбалмошное решение Манефы пришла очень скоро: жизнь с нелюбимым мужем превратилась в муку. Не меньше страдал и Алим, страстно любивший Манефу. Узел с каждым днем затягивался все туже. Дня через два после тяжелой сцены в доме Алима, Мустафа вновь пришел к нему, но, видя, что тот все еще дуется, ушел спать в малинник в саду Алима. Последний, видевший Мустафу в малиннике, был дед Северьян, привезший дрова Алиму. Укрывшись с головой одеялом от мух, Мустафа пытался заснуть, и вдруг где-то вблизи расслышал чьи-то осторожные, но твердые шаги. Каким-то шестым чувством он понял, что он должен прежде всего скинуть одеяло с головы, но он как-то внезапно обмяк, и вдруг страшный удар обрушился на него и смял сознание. К вечеру Мустафу нашли в малиннике с проломанным черепом. Началось следствие. Так как последним человеком, видевшим Мустафу в малиннике, был старик Северьян, следователь вызвал его на допрос. Ничего не подозревавший старик засвидетельствовал, что он с Мустафой хотя и не был в дружбе, но никаких враждебных чувств к нему не питал. Самое тщательное следствие никаких результатов не дает, но постепенно вырастают подозрения, что Мустафу все же убил старик Бушуев.

В отличие от тщедушного, маленького Анания, старик Северь ян – фигура эпическая: крупного роста, широкоплечий. Он, несмотря на свои 80 лет, все еще крепкий человек. Кто он и откуда, никто толком не знал. Рассказывали, что еще совсем молодым он бурлачил на Волге. В село он заявился с капиталом, здесь женился и открыл трактир, купил пароход и построил дом. А потом запил. Однажды Северьяна чуть не забили в драке до смерти. Он запил еще сильнее и пропил все до нитки. Пить он в конце концов бросил и после смерти жены поселился в маленьком домишке на самом берегу Волги. Из двух сыновей выжил только Ананий. Старик перебивался случайными заработками: нелегальной ловлей рыбы, кражей казенных бревен на Волге, сушил их и продавал на дрова. На упреки Анания отвечал, что крадет он не его бревна, а казенные.

Хотя Ананий, говоря его словами, «с конца на конец» вздорный мужичонка, стяжатель и пьянчужка, как литературный портрет – это творческая удача Максимова. У Анания и его кроткой жены Ульяновны двое сыновей – старший Кирилл работает матросом в Астрахани, и младший Денис – будущий писатель – еще подросток, все еще не решивший, чем ему быть: тянет его поступить в техникум и выучиться на лоцмана, но тянет и к книжкам. В отличие от Анания, Денис и ростом и характером пошел в деда Северьяна, да и он его любимец: «видел старик в Денисе себя, второго себя».

Из действующих лиц первого тома романа, встречающихся и во втором, необходимо остановиться еще на Грише Банном, прозванном так потому, что его хибарка была рядом с сельской баней, и на семье московского архитектора Белецкого, имеющего в Отважном свою дачу.

Неясно прошлое сверстника Алима – Гриши. Судя по языку, человек он не деревенский и сам говорит, что в молодости обучался даже «физике»; любит поражать односельчан мудреными словами, вроде «оптический обман». На селе ходят слухи, что Гриша – незаконный сын князя Сумарокова, бывшего владельца имения около Костромы. Однако Гриша отрицает правдивость этих слухов, уверяя, что это навет людей, стремящихся повредить ему. Вернее всего, Гриша юродивый, слабоумный. Но при слабом уме он награжден судьбой отзывчивым и умным сердцем.

Архитектор Белецкий с семьей приезжает в Отважное каждое лето. У Белецкого две дочери, – старшая Женя и младшая Варя, тайно уже любящая Дениса. С ними обеими с детства дружен Денис. Архитектор Белецкий с симпатией относится к Денису и, зная его пристрастие к чтению, снабжает его книжками. Денис прочел уже немало: романы Майн Рида, Гюго, кое-что из Диккенса; из русских авторов читал Шолохова, Бунина, Катаева, стихи Маяковского и Есенина. Есенин Денису ближе Маяковского. В этом его поддерживает и жена Белецкого, хотя ее сдержанность к Маяковскому продиктована иными мотивами: как-то процитировав строчку из Маяковского «Делайте жизнь с Феликса Дзержинского», она заметила: «Нашел тоже пример с кого жизнь делать. Назвал бы, скажем, Ломоносова, Менделеева, Эдисона, Пржевальского, а то… заплечного мастера». Эта реплика жены дает повод Белецкому развить свои взгляды на причины самоубийства Маяковского и на творчество в советских условиях. Белецкий считает, что условия творчества всегда были трудны для русских писателей, но они не сдавались. Не должны они сдаваться и теперь. Денис жадно прислушивается к этим литературным спорам у Белецких.

Следствие по делу об убийстве Мустафы продолжается. Кроме деда Северьяна, подозрение следователю внушает и Гриша Банный. Из показаний других свидетелей выяснилось, что Гриша, бывший в день убийства сначала у Алима, а потом в трактире, ушел оттуда как раз в часы, когда совершено было убийство. На первом допросе Гриша это скрыл, но на втором допросе он смущенно признался в том, что действительно ушел из трактира, отправившись к Аксюше-дурочке «по интимным делам». Безнадежно махнув рукой, следователь отказался от дальнейшего допроса Гриши.

Казалось, смерть Мустафы должна была хоть на время сблизить Алима с Манефой. В действительности вышло наоборот: Манефа еще больше возненавидела Алима. Инстинктивно Алим чувствовал, что эта каторга закончится тем, что Манефа изменит ему. Но, ненавидя и презирая Алима, Манефа не изменяет мужу, так как мать-староверка с детства внушила ей, что измена мужу «непростительна и страшна».

Денис тем временем из подростка незаметно превращается в юношу. Его первым, еще полудетским увлечением стала Финочка, младшая сестра Манефы. Но как-то на покосе Манефа поранила себе ногу косой, и случившийся рядом с ней Денис помог ей перевязать рану. Вид обнаженной ноги Манефы разбудил еще дремавшую чувственность в Денисе. Вскоре это новое чувство опять прорвалось, когда Денис принес в баню воду вместо занемогшего внезапно Гриши Банного. Денис застал там раздевавшуюся Манефу, рванулся к ней и поцеловал ее. Неизвестно, чем кончилась бы эта сцена, если бы в это время не раздались чьи-то шаги. Вскоре после этого Денис уезжает на заработки, а потом поступает в техникум. Лишь много позже судьба свела Дениса и Манефу. В то время Денис уже работал лоцманом на пароходе и, чтобы быть чаще в Отважном, сменил место лоцмана на большом пароходе на работу на маленьком местном пароходе. Вскоре о связи Дениса и Манефы поползли слухи по селу. Роман Манефы и Дениса со всеми его роковыми последствиями развертывается почти одновременно с другим событием, косвенно ускорившим его трагическую развязку. Один из гостей Белецких, московский поэт Густомесов, скуки ради стал ухаживать за Финочкой, сестрой Манефы, и, в конце концов, ему удалось соблазнить девушку. А за Финочкой давно уже ухаживал матрос Вася Годун. Узнав о том, что произошло, он хотел было порвать с Финочкой, но затем простил ее, и вскоре они поженились. Особенно возмутил поступок Густомесова Дениса. И вместе с тем вся эта история как-то заставила его задуматься и взглянуть как бы со стороны на свои собственные отношения с Манефой. Денис пришел к заключению, что как ни тяжело будет и Манефе и ему – есть только один выход из создавшегося тупика: уехать ему подальше из Отважного. Придя к этому заключению, он написал Манефе записку, которую и просил Гришу передать после своего отъезда.

О связи Манефы с Денисом знали многие, догадывался о ней и Алим. Когда догадка превратилась в уверенность, Алим решил покончить с собой. Последним, видевшим его перед самоубийством (Алим бросился в Волгу) – был Гриша Банный. Ему Алим и передал записку для Манефы. Но в этой записке Алим не прощался с ней, он просил только никого не винить в своей смерти и еще просил прощения у народа «за все обиды», заверяя людей, что сам он «казенной копейки никогда не брал».

Вскоре после отъезда Дениса из Отважного, из редакции журнала «Революция» пришел на его имя перевод в тысячу рублей за поэму «Матрос Хомяков», которую Денис послал в этот журнал.

Два удара, почти одновременно обрушившиеся на Манефу – внезапный отъезд Дениса и самоубийство Алима – сломили молодую женщину. В тяжелом состоянии ее отвезли в больницу. Созванный консилиум врачей констатировал сильное нервное потрясение. Позднее выяснилось и еще одно обстоятельство: Манефа была беременна. Долго пробыла Манефа в больнице, а когда вышла из нее – мало что осталось в ней от прежней страстной и своенравной женщины. Стала тихой, вся как-то углубилась в себя. Часто разговаривала только с Гришей Банным, пытаясь узнать как можно больше подробностей о последнем разговоре Гриши с Алимом. После долгой внутренней борьбы Манефа на что-то решилась. Перед тем, как привести в исполнение задуманное, она пришла к деду Северьяну и рассказала ему то, что тяжким камнем лежало у нее на сердце: Мустафу убила она. Пораженный Северьян посоветовал ей пойти в город и принести повинную, так как грех ее велик и никому не дано право убивать человека. Из долгой беседы с Северьяном выясняется, что Мустафу Манефа убила нечаянно: она хотела убить Алима, который накануне замахнулся на нее косарём. Мустафа лежал, укрывшись с головой одеялом, и она не могла разглядеть его. Совет Северьяна покаяться Манефе не очень по душе: в Бога она не верит, не верит она поэтому и в то, что это покаяние принесет ей облегчение. Под конец этого разговора Манефа рассказывает, что, собственно говоря, не имеет она права распоряжаться собственной жизнью потому, что она беременна от Дениса. Эта новость потрясает Северьяна. После некоторого глубокого раздумья лицо Северьяна вдруг просветлело, «точно светом, идущим изнутри его». «Так светлеет на рассвете в комнате, когда еще не видно солнца, когда трудно понять, откуда идет свет, но свет этот уже ощутим…» Старик вдруг подошел к старинной иконе, оправил фитилек в лампаде, снял ее и заставил Манефу повторять за собой слова молитвы. Старик решил взять вину за убийство Мустафы на себя… Никому, даже позднее любимому внуку, не выдал Северьян тайны Манефы. А на следующее утро сам отправился в сельсовет; туда как раз в это время приехал следователь, много раз допрашивавший Северьяна. На этот раз Северьян принес повинную. Следователю нетрудно было на основе этого признания состряпать громкое дело «с политической подоплекой», обрисовать Северьяна «идейным и непримиримым врагом советской власти, совершившим террористический акт над коммунистом Мустафой Ахтыровым». Северьян приговорен к 10 годам лишения свободы, с отбыванием срока наказания в отдаленном трудовом лагере…

В Издательстве имени Чехова были опубликованы два сборника Максимова: «Тайга»[1] (1952 г.) и «Голубое молчание» (1953 г.).

Издательство имени Чехова

Друзьям: Роберту Фомичу Слоссеру, Петру Афанасьевичу Пирогову, Петру Эрнестовичу Вегеру и брату Николаю – посвящаю

Часть I

I

Третий день подряд крутила метель. По тайге буйно гулял ветер, шумно раскачивал столетние лиственницы и ели, сыпал сухим, колючим снегом. Днем над вьюжной пустыней низко нависало свинцово-серое небо, еще ниже – быстро и беспорядочно неслись клочья бурых туч, цепляясь за деревья и оставляя на ветвях безобразные дымные хлопья. Ночью – и небо, и земля – свивались во что-то бесформенное, беспокойное, смолисто-черное. И смолисто-черным казался снег. К полудню третьего дня метель слегка стихла, но к ночи снова замела, снова бешеным зверем заметалась по тайге, роняя наземь черную пену-снег. Изредка, словно маяк в бурную ночь, вдруг вспыхивал странно-блестящий диск луны, заливал на мгновение тайгу призрачным зеленым светом и так же вдруг исчезал, как и появлялся. Нет хуже погоды для путника, и нет лучше – для беглеца.

Дмитрий Воейков откинул смерзшийся хрустящий полог палатки и, согнувшись, шагнул в смрадный полумрак. На двойных нарах, наспех сколоченных из сосновых жердей, лежали заключенные, прикрытые бушлатами и старенькими байковыми одеялами. Кто – спал, кто – думал, кто – прислушивался к метели и к песне, доносившейся из женского барака. Дмитрий прошел в самый дальний угол, где на врытом в землю самодельном столике мерцала коптилка. Неторопливо сбил снег с бушлата, снял его, бросил на нары и тяжело сел в ногах у лежавшего приятеля – Матвея Ставровского. Ставровский приподнял косматую голову и негромко спросил:

– Метет?

– Метет.

– Часовых видно?

– Нет. Снег – как стена.

Тусклый, желтый свет коптилки клал глубокие тени на худое, красивое лицо Ставровского. Выпуклые, даже как-то чересчур выпуклые черные глаза его в упор смотрели на Дмитрия, смотрели как-то странно, немигающе и чуть удивленно.

– Ты – что? – тихо спросил Дмитрий.

– Видел…

– Что?

– Видел во сне, как меня убили. Бегу, понимаешь, вдоль забора, а по мне из пулемета жарят. И ты рядом бежишь… В голову, понимаешь… Так и ткнулся в снег.

Дмитрию было неприятно слышать то, о чем говорил Ставровский, и он резко сказал, перебивая его:

– Дай закурить.

Ставровский молча протянул ему кисет с махоркой. Оторвав кусочек газеты, Дмитрий стал скручивать цигарку. Пальцы его слегка вздрагивали. Над палаткой шумела метель. И в этом месиве из снега, мрака и волчьей тоски, перекрывая шум метели, звенел, то взвиваясь, то затихая, беспредельно грустный женский голос.

– Ты адрес сестры моей запомнил? – вдруг спросил Дмитрий.

Ставровский, спрятавший было голову под одеяло, снова откинул его, сел на нарах и рассмеялся. Рассмеялся откровенно, но как-то неестественно.

– А ведь ты тоже о смерти сейчас думаешь…

– Что ж смерть? – вздохнул Дмитрий. – Смерть все-таки лучше, чем двадцать пять лет каторги… Да и не в этом дело!.. И иди ты, вообще говоря, к чёрту!

И он отвернулся.

Женщина пела. Женщина пела о том, что по всей русской земле, где – снежной, где – опаленной солнцем, раскиданы странные дома с железными решетками и целые поселения, обнесенные колючей проволокой, где живут безликие серые тени, растоптанные горем, отчаянием и безысходностью. Женщина пела о том, что лишь под тяжелыми сугробами снега и комьями мерзлой земли, куда не доносятся ни людские стоны, ни вой метели, ни окрики часовых, – только там человек обретает желанный покой и вечную тишину.

Я не верю ни Богу, ни людям.

Знать написано так на роду:

Возвратите мне только свободу,

А до рая сама я дойду… –

рыдала женщина, и этот припев подхватывали десятки других женских голосов, высоких и низких, звонких и хриплых, подхватывали дружно, стройно, с неподдельным чувством, отчего песня звучала необыкновенно красиво, и не верилось, что это поют убийцы, воровки и проститутки.

А метель крутила, сыпала снегом, наметала сугробы возле брезентовых палаток концлагеря и монотонно, как плакальщица, подпевала женщинам.

Возвратите мне только свободу,

А до рая сама я дойду…

– Хорошо поют… – задумчиво заметил Дмитрий.

– Поют, черти! – вздохнул Ставровский и вдруг вспомнил: – Да, забыл передать: Васька-Баламут финку тебе принес.

– Где?

– У тебя под подушкой.

Дмитрий животом повалился на нары и, нащупав под сенной подушкой финский нож, сунул его в карман.

– А где бусоль? – спросил он, вспомнив о компасе.

– Уже на сто первом пикете. Баламут в свой мешок положил.

Дмитрий перевернулся на спину и закинул руки за голову. Колеблющееся пламя коптилки бросало желтые, тусклые блики на его широкое, гладко выбритое лицо. Два года он носил в лагере бороду, а теперь сбрил, и Ставровский все еще никак не мог свыкнуться с тем новым, что открылось ему в лице Дмитрия. Раньше ему казалось, что в лице и в светло-голубых глазах Дмитрия много добродушия и теплоты. Теперь он видел выражение холодной сосредоточенности и силы. Эта внутренняя сила проскальзывала во всем: и в крутом, слегка раздвоенном подбородке, и в игре мускулов подвижного лица, и – особенно – в скупых на движения, почти всегда сжатых тугих губах, по-мужски красивых и четко вырезанных, с еле заметными мягкими ямочками в углах. И это выражение мужественности как-то не вязалось с колечками непокорных белокурых волос, по-детски падавших на высокий и крепкий лоб. Был он невысок, ладно скроен и обладал редкой физической силой, которую не отняла у него даже долгая полуголодная жизнь в тюрьмах и лагерях.

До полуночи, до того часа, когда Дмитрий Воейков, Ставровский и вор Баламут поставят на плохую, почти безнадежную карту свои жизни, оставалось еще несколько часов. Время тянулось мучительно медленно. Песня женщин умерла, кое-кто из арестантов уснул, и еще громче стала слышна метель.

– Слушай, – лениво сказал Ставровский, – я сегодня долго говорил с этим стариком, что за убийство сидит, как его?..

– Бушуев?

– Да. Интересный старик, я тебе скажу. Больно уж для него все ясно и просто. Философ.

– И заметь: он ведь совершенно неграмотный, – вставил Дмитрий. – Только вот что непонятно: он религиозный фанатик, это несомненно. Лет ему под девяносто, а то и больше. Стать в такие годы вдруг верующим человеком немыслимо. Значит, он верующий давным-давно, быть может – с детства. А – убил. Зарубил человека топором. Тут какая-то мистерия, ей-богу!

– В том-то и дело! – живо подхватил Ставровский. – И не просто, не случайно убил, а видимо с совершенно определенной целью, в основе которой была идея. Он мне, знаешь, что сказал: я, говорит, знаю, за что сижу, и знаю, за что несу крест свой, а вот вы-то с Митрием – за что? Вопрос был, понимаешь, далеко не праздный. Он великолепно знает, что такое «политика», и знает, что большинство сидящих за «политику» далеки от нее. Это я из его слов сразу уловил. И вопросик его – за что мы с тобой сидим – был хитренький и имел совершенно определенный смысл: в нем звучала ирония, дескать, уж ежели сидеть по тюрьмам, то, по крайней мере, сидеть за дело…

– Ишь ты!.. – усмехнулся Дмитрий. – Ну, вот мы делом и займемся на свободе. Как это сейчас женщины пели? «Возвратите мне только свободу, а до рая сама я дойду…»

– В иной рай с арканом на шее приводят… – мрачно заметил Ставровский. – Ах, Дмитрий, вот и пожалеешь, что в Бога не веруешь, – умирать бы легче было.

– Какая разница, с Богом или без Бога умирать. – поморщился Дмитрий. – Жить надо!.. Кстати, ты знаешь, что писатель Денис Бушуев внук этого старика?

– Знать-то знаю, но удивляюсь тому, что прославленный сталинский борзописец до сих пор не может старика из лагеря вытянуть.

– С луны упал! – захохотал Дмитрий.

– Кто?

– Да ты, кому же еще! Как будто вытащить человека из лагеря так же легко, как ерша из реки!

– Да ведь у Бушуева-то младшего связи, наверно, в Кремле-то!

– Ну и что?

– Ничего… Да ну тебя! – рассердился Ставровский и замолчал. Дмитрий видел, что Ставровский нервничает и нарочно заводит посторонние разговоры, чтобы не думать о главном, о неизбежном, страшном.

В палатку вошел Васька-Баламут, длинный, сутулый парень, одетый в новенький бушлат и в новехонькие серые валенки. Метель швырнула вслед ему охапку снега. Подойдя к Ставровскому и Воейкову, он подул на зазябшие красные руки, сверкнув стальным кольцом на мизинце левой руки, и, щуря лихие, бандитские глаза свои, кратко доложил:

– Метель, братва…

От него несло дешевым одеколоном.

– Ты где был? – недовольно спросил Дмитрий. – Пил?

– С Катюхой моей прощался. Вот одеколончика тройного мне поднесла, выпил за ее здоровье.

– Ты не нарежься к ночи-то… – предупредил Ставровский.

– Да я что – дурак? – возмутился Баламут, широко улыбаясь и показывая красивые белые зубы.

– Похоже… – буркнул Ставровский.

Баламут весело рассмеялся и потер ладонью кирпичную лоснящуюся физиономию.

– А промежду прочим, с Катюхой мы прощались за пятым бараком, прямо на снегу… – сообщил он. – Ну и натерпелся же я горюшка! А Катька спиной к железной арматуре примерзла. Так опосля-то сначала сама из бушлата вылезла, а потом мы вдвоем буш лат отодрали от проклятой арматуры. Не иначе как, так сказать, перед началом концерта, кто-то помои на железо плеснул. Па-атеха!

«Да что он в самом деле – на прогулку собирается, что ли! Шутит, смеется, вот отчаянная голова! – с восхищением подумал Дмитрий. – Эх, кабы нам с Матвеем смелости у него подзанять…»

Баламут, в самом деле, был отчаянным человеком, и за ним уже числился не один побег из тюрем и лагерей.

Время от времени заключенные лениво поднимались с нар, подходили к раскаленной печке – железной бочке из-под керосина, – перевертывали сушившиеся портянки, черпали из ведра кипяток консервными банками, негромко переговаривались.

Дед Северьян, примостившись на кряже возле печки, скоблил осколком стекла самодельную деревянную ложку. На длинной белой бороде его жарко горели отблески пламени. Баламут присел на корточки, любопытно взглянул на работу старика.

– Чегой-то? Ложка будет?

– Нет, топор… – недовольно ответил старик.

Баламут дурашливо захохотал.

– Понятно. Топором ты, папаша, работаешь без промаху. Это известно! – заметил он, хитро подмигивая стоявшим у печки заключенным. Кое-кто хихикнул.

– Иди-ка ты, брат, восвояси, – посоветовал, слегка нахмурившись, дед Северьян и дернул изуродованной губой.

– Слушай, папаша, я вот к тебе с каким делом, – не унимался Баламут. – Да ты слушай! Я вот скоро в побег пойду, хочу «зеленому прокурору» жаловаться… Надоел мне лагерь. Я еще ни в одном лагере, ни в одной тюрьме больше года не сидел…

– Да тебя и вовсе выпускать не надо. Когда в побег-то собираешься?

– Ну, может, месяца через два, а может, и через три – вот как потеплеет. Так вот какое дело: у тебя, папаша, говорят, внук в Москве богатый живет, сочинитель. Нельзя ли его немножко пощупать? Ты бы дал мне его адресочек на всякий случай…

– Он, брат Васька, так тебя пощупает – ног не унесешь, – улыбнулся дед Северьян. – Мы, волгари, народ сурьезный. Учти это.

– Учту. А он что, вроде тебя – такой же дылда?

– Да пожалуй что и поболе будет.

– Ну, коли уж очень за мошну держаться будет, я ему решку наведу… – пообещал Баламут.

Он выпрямился, сверкнул стальным кольцом на руке и, приплясывая и притоптывая, запел:

Ночь наста-а-ала, хозяин заснул,

Я его по горлу «пером» полоснул…

– Поверка! – закричал дневальный.

В палатку вошли коменданты. Началась вечерняя поверка.

II

К полуночи метель разбушевалась еще сильнее, но потеплело, и снег – из сухого и мелкого – повалил тяжелыми хлопьями. В палатке было темно и холодно – печка прогорала. Сквозь открытую дверцу видны были красные угли. Дмитрий Воейков чуть вздрогнувшей рукой осторожно толкнул Ставровского.

– Пора.

Было темно. Еще час назад, не вылезая из-под одеял, беглецы натянули поверх бушлатов и ватных штанов белые рубахи и подштанники – все-таки меньше вероятности, что заметят. Один за другим свалились под нары, легли наземь, прислушались. Дмитрий коротким и сильным ударом финского ножа располосовал брезент, кошкой выполз на снег. За ним – Баламут и Ставровский.

Бешено крутила метель. Смутно чернели в белом месиве лагерные палатки. Прямо перед беглецами вздымался высокий дощатый забор, с колючей проволокой поверху, справа и слева по углам забора еле заметны были вышки с часовыми. С вышек лился мутный, желтый свет прожекторов, с трудом пробиваясь сквозь пелену мятущегося снега. За забором грозно шумела черная стена тайги.

Возле толстого столба забора, еще за несколько дней до побега, Дмитрием были наспех, ночью, подпилены две доски и замаскированы сугробом. К этому столбу предстояло подползти. Пробежав, согнувшись, короткое пространство от палатки до забора, довольно ярко освещенное фонарем, что висел возле барака, Дмитрий первый бросился в свеженасыпанные сугробы и на локтях, утопая, как в пене, зарываясь лицом в снег, жгучий, как огонь, пополз к забору. Обернувшись на секунду, он увидел, что вслед за ним, то приседая на четвереньки, то вскакивая, стремительно бегут Ставровский с Васькой.

И тогда хлопнул выстрел с левой вышки, одиноко и гулко раскатившись по тайге. И – второй, и – третий…

Дмитрий двумя взмахами судорожно сцепленных рук отбросил от подножья столба снег, бросился на спину и, подняв ноги, бешено ударил подпиленные доски. Хрустнув, доски вылетели и пропали по ту сторону забора. Встав на колени, он почувствовал чье-то прерывистое дыхание возле себя: это были Ставровский и Васька. По лицу Ставровского, с вытаращенными, обезумевшими глазами, наискось, через лоб и по щеке цевкой бежала темная струйка из-под шапки-ушанки.

– Ле-езь! – дико крикнул Дмитрий, подталкивая Ставровского к пролому. – Лезь, мать твою…

И грубое слово слетело с его языка. Этим криком он хотел подбодрить раненого товарища. Ставровский, плохо соображая, что делает, сунулся в пролом, но застрял и застонал, скрипнув зубами. Ударом ноги Васька вытолкнул его наружу. А выстрелы все хлопали и хлопали, пули звонко щелкали по забору и неприметно, чуть взвизгивая, зарывались в снег возле беглецов. От комендантского барака бежали двое вохровцев, один на ходу рвал из кобуры наган. Было непонятно – почему молчала правая вышка, которой больше всего боялись беглецы, потому что там стоял ручной пулемет. «Неужели не видят?» – подумал Дмитрий.

Он очутился на свободе последним. Прямо от забора начинался крутой скат в овраг, где шагах в пятидесяти шумела тайга. Рукавицей Дмитрий сбил набившийся в глазницы снег и увидел прямо перед собой нелепо ковыляющего Ставровского. Он метнулся и подхватил спотыкающегося товарища. В эту минуту ударил с правой вышки пулемет, а луч прожектора левой вышки желтым мутным пятном накрыл Ставровского с Дмитрием. Ставровский вдруг мотнул головой и тяжело, как срезанный, повалился наземь, увлекая за собой Дмитрия. «Готов», – мелькнуло у Дмитрия, увидевшего на мгновение перекошенное лицо товарища, с выкатившимися и застывшими, как стекло, глазами. Он вскочил и большими прыжками бросился к лесу. Пули, взвизгивая, зарывались где-то у самых его ног. Как из-под земли, вырос рядом с ним Васька-Баламут и, обгоняя Дмитрия, первым подбежал к кустам дикой смородины и можжевельника, за которыми начиналась тайга.

– Ушли, Дмитрий! – радостно крикнул он, на секунду обернувшись к Воейкову. – Наддай, товарищ!..

Но вот он споткнулся, упал, снова вскочил на ноги и снова упал, упал на этот раз на колени и размашисто, крест-накрест, охватил руками живот.

– Ножом… добей ножом, Дмитрий… – хрипел Васька. – В живот… гады!..

И вдруг, далеко закинув голову, как раненый волк, взвыл страшным, нечеловеческим голосом:

– А-а-а… а-ва-ааа…

Вторая пуля вошла ему в глаз, и он, разом оборвав крик, мгновенно опрокинулся на спину, уродливо согнув ноги. Дмитрий, не замедляя бегу, на какую-то долю секунды взглянул на него: «Убили. И этого убили!» – и врезался грудью в запорошенные снегом кусты можжевельника. Пробив их толщу, кубарем покатился в овраг.

И разом все стихло. Лишь ветер шумел по тайге, да гудел чугунный буфер на лагпункте – набат. Били по нему часто и дробно.

Отбежав метров триста-четыреста, Дмитрий отыскал телефонный провод временной линии; подпрыгнув, легко достал его и, вытащив из кармана плоскогубцы, – перекусил провод. Потом вышел на небольшую полянку, где бешено крутила метель, и скрылся в белом кружеве снега.

Вьюга мгновенно замела его следы.

III

Трупы Ставровского и Васьки-Баламута охрана бросила возле вахты на снег – в назидание заключенным.

Снаряженная было в погоню за Воейковым группа вохровцев скоро вернулась ни с чем: немецкие овчарки не могли найти следов – все было занесено мгновенно. А те следы, что еще видны были за «зоной», пахли керосином, и собаки, фыркая, уходили от них – беглецы заблаговременно смазали валенки керосином. Соединив оборванный Дмитрием провод, охрана по телефону сообщила о побеге на все таежные заставы.

Взволнованные побегом, заключенные не спали. Никто, ни один. То и дело в барак, из которого бежал Дмитрий, приходили разведчики с новостями. Весть о том, что Ставровский и Баламут застрелены, разнеслась мгновенно, и все единодушно желали успеха Воейкову.

И когда, наконец, в барак вбежал дежуривший на воле семнадцатилетний заключенный Глеб Шмидт с радостным криком: «Вернулись!.. Пустые…» – все облегченно вздохнули.

– Па-адался Воейков до «зеленого прокурора»! – весело махнул рукой бандит Гришка.

– И черти-политики отчаянные бывают, – заметил кто-то. – Вот это рванул: прямо из-под пулемета винта нарезал!

В бараке было большинство политических заключенных. Они тоже обменивались впечатлениями, но сдержаннее, чем уголовники. Каждый в душе искренне радовался за Воейкова, хотя мало кто верил в благополучный исход побега – понимали и знали, как много препятствий еще стоит на пути беглеца: преодолеть тайгу, метели, зверя, заставы охраны, голод, раздобыть фальшивые документы…

Дед Северьян лежал с открытыми глазами на нарах и, чуть шевеля пепельными губами, тихо молился за Дмитрия Воейкова.

– Господи! – шептал он. – Помоги ему миновать лихого человека, дай ему, Господи, вздохнуть вольным воздухом, дай ему родных повидать… Помоги ему, Господи, на скорбном пути его…

Потом, как всегда перед сном, стал молиться за всех родных и близких. И первой молитвой была молитва за Манефу: «Помяни, Господи, душу рабы Твоея Манефы и прости все прегрешения ее, вольные и невольные… И сотвори ей вечную память…» Потом – за внука своего любимого, за Дениса, и за всех других.

Кончив молиться, старик потушил огарок свечи и, прислушиваясь к шуму метели, долго еще раздумывал над странной судьбой Дениса и вспоминал его то малюткой, то отроком, то взрослым.

Все казалось бесконечно далеким…

IV

В полуверсте от сто первого пикета, небольшого затесанного колышка – пунктира будущей железнодорожной линии, в восьми километрах от лагеря, находилась небольшая землянка, вырытая зырянами-охотниками. В эту землянку, за два дня до побега Ставровского, Дмитрия и Баламута, возчик Никита, пользовавшийся правом бесконвойного хождения, отвез рюкзаки и лыжи беглецов. За это он получил от беглецов сто рублей и два литра спирта.

В эту землянку к утру пробрался Дмитрий, после долгого блуждания по тайге. Землянка была так завалена снегом, что Дмитрий едва нашел ее и едва открыл дверь. Здесь было тепло – так, по крайней мере, показалось сгоряча Дмитрию. Войдя внутрь, он прежде всего достал свечу, зажег ее и выпил полстакана спирта. Все тело ломило от усталости, тянуло ко сну, болело оцарапанное пулей левое плечо. Спекшаяся кровь прилепила исподнюю рубашку к ране. При каждом резком движении Дмитрий чувствовал невыносимую боль. Он разделся до пояса, тщательно промыл рану и перевязал плечо – бинт оказался в рюкзаке Баламута. Дмитрий вспомнил, как накануне Баламут хвастался, что украл у лекпома бинт и эфир. «А зачем ему эфир понадобился?» – лениво подумал Дмитрий. Мысли его как-то глупо перебегали от одного к другому.

Не разводя огня, он повалился на сухой, пахучий еловый лапник, горой наваленный в углу землянки, и мгновенно уснул. Уснул со смутной, бессмысленной надеждой, что кто-нибудь из товарищей по побегу появится в землянке.

Но никто не пришел. Мертвые не воскресают.

Во сне он видел тихую снежную лунную ночь, костер посреди леса, а возле костра – толпу сгрудившихся женщин-заключенных, закутанных в рваные бушлаты. Женщины тянули сухие, желтые руки к огню и пели печальную песню. Потом видел свой дом на Арбате, в Москве. В парадном стояла сестра Ольга. Перед домом тоже горел костер и те же женщины пели печальную песню, а прохожие не обращали на них никакого внимания, только как будто бы одна Ольга их слушала, улыбаясь тихой и грустной улыбкой.

Она была необыкновенно красива, такой красивой он ее никогда раньше не видел. У ног ее, прямо на тротуаре, сидел дед Северьян и скоблил осколком стекла деревянную ложку. Он часто взглядывал на Ольгу и негромко говорил: «Не трожь, не трожь ты его. У него своя жись. Он и так сбился с тропы. А за брата – молись. Молись, как умеешь». Дмитрий подошел ближе и опять услышал: «Не трожь его…» «Да про кого это он говорит?» – мучительно думал Дмитрий.

А женщины все пели печальную песню; вдруг поднявшаяся метель занесла снегом костер, потом – и женщин, и старика, и Ольгу, стало тихо, и осталось лишь ровное лунное снежное поле.

В полдень на другой день Дмитрий проснулся и не сразу сообразил, где он и что с ним. С трудом разлепил тяжелые веки. Было темно и холодно. И как-то сразу вспомнил все. И первое чувство было чувство бешеной радости.

– Свобода…

Сухие, потрескавшиеся губы едва двигались.

– Свобода…

Он вскочил, ощупью добрался до двери, попробовал было открыть ее, но дверь наглухо замело. Тогда он с силой, со всего плеча толкнул ее, забыв о ране. Боли, однако, он не почувствовал – он с жадностью глотнул холодного воздуха, ворвавшегося в широкую щель, и выглянул наружу. Кругом стояла молчаливая, словно застывшая тайга, засыпанная искрящимся, сверкающим на солнце снегом. На гладких, будто укатанных сугробах вокруг землянки не видно было и признака людских следов. Лишь тонкая цепочка ровных ямок пересекала наискось небольшую поляну перед дверью землянки – тут, видимо, совсем недавно прошел песец. На голубом небе ни облачка. Было удивительно тихо; и хорошо, пряно пахло свежим снегом и елью.

Дмитрий зажмурил глаза и ткнулся лицом в косяк. Плечи его вздрогнули, и он глухо, но сильно заплакал. И плакал долго. Только тот, кто долго смотрел на Божий свет сквозь железную решетку, кто вынес на своих плечах миллионы тонн горя, только тот знает по-настоящему цену свободы. И плакал Дмитрий, кажется, первый и последний раз в жизни.

Целых три дня прожил Дмитрий в землянке, выжидая новой пурги, чтобы идти дальше. Он знал, что только еще начинает скорбный путь беглеца, по следу которого всегда, всю жизнь, будут идти ищейки-люди, чтобы снова отнять у него его человеческое право на свободу.

За это время, пока он жил в землянке, Дмитрий из трех рюкзаков сделал один, переложив в него все самое важное. Шесть месяцев они готовились к побегу. Шесть месяцев правдой и неправдой собирали по крохам все необходимое для побега, и вот – все досталось ему одному. Остальных прибрала холодная зырянская земля.

На четвертый день Дмитрий встал на лыжи и двинулся дальше. Путь он держал на восток, к Уральским горам.

V

В Художественный театр Ольга Николаевна и Аркадий Иванович приехали рано, за двадцать минут до начала спектакля. Шли «Братья» Дениса Бушуева. В гардеробе, снимая с ног облепленные снегом ботики – на улице шел густой мокрый снег, – Ольга шутя пожурила своего обожателя за то, что он плохо рассчитал время и что им придется долго ждать. Аркадий Иванович предложил пройти в буфет и согреться горячим чаем с лимоном и тут же, смеясь, рассказал Ольге анекдот об опыте Художественного театра с «Буфетом на честность», якобы произведенном несколько лет тому назад.

«Буфет на честность», по моим сведениям, просуществовал всего три дня. Идея была такова: утомленные пьесой какого-нибудь новейшего драматурга, зрители в антракте выходят в фойе и стремглав несутся к буфету. Буфет пуст, то есть пуст в том смысле, что нет в нем ни кассиров, ни официантов. Зритель сам берет с прилавка то, что ему нравится, съедает или выпивает, смотрит на прейскурант и кладет указанную сумму в большую стеклянную вазу. Если надо, сам, своей собственной рукой берет из кучи денег сдачу и удаляется. Ну-с, в первый день этого смелого эксперимента, после подсчета выручки, оказалось двести рублей лишних – стыдились, видимо, брать сдачу. На второй день – два рубля лишних, на третий – не хватило три тысячи, на четвертый – «Буфет на честность» снова превратился в «Буфет на наличные», с той только разницей, что цены в нем поднялись втридорога…

– Да вы, быть может, все это выдумали! – смеялась Ольга.

Когда вошли в зрительный зал и пошли по упругому ковру бокового прохода партера, Аркадий Иванович сразу же, не без тщеславия, отметил, что взгляды публики дружно, с любопытством и восхищением обратились на Ольгу, несмотря на то, что одновременно с ними из разных дверей входили другие зрители, и среди них было немало красивых женщин.

Ольга шла уверенной, твердой и в то же время необыкновенно легкой походкой, ничуть не смущаясь тем вниманием, которое она вызывала у публики. Стройная, с небольшой подвижной головкой, с которой свободно падали короткие пушистые русые волосы, обнажая по-детски тонкую шею, мягкая в движениях – вся она была проникнута той милой теплой женственностью, без которой не может быть красива женщина, как бы ни была ярка ее красота. Умные голубые глаза ее в темных ресницах смотрели вокруг приветливо, и так же приветливо улыбались яркие, словно вырезанные губы, показывая ямочки в уголках и обнажая блестящие полоски мелких чистых зубов. И в этом блеске женственности и доверчивой приветливости как бы тонули и в то же время становились ярче – и тоненькая ниточка жемчуга вокруг белой матовой шеи, и простое, темное, несколько короткое шерстяное платье – единственное ее приличное платье, в котором еще можно было куда-то показаться, – и скромные черные туфельки на стройных, упругих ногах.

Аркадий Иванович, сам молодой и красивый, с приличной скромностью шел сбоку и чуть позади Ольги, сознавая, однако, что он вполне пара Ольге и что, быть может, он даже как-то дополняет ее красоту.

Места были хорошие: шестой ряд партера у правого прохода. Опустившись на кожаное сиденье, Ольга прикрыла глаза рукой, ладошкой наружу, и тихо, счастливо рассмеялась.

– Вспомнила ваш «Буфет на честность»… – объяснила она.

Аркадий Иванович, довольный тем, что развеселил Ольгу Николаевну, скаламбурил еще какую-то чепуху и почувствовал себя счастливым. И подумал о том, как хорошо он сделал, что вытащил наконец Ольгу в театр. Последнее время она редко бывала в хорошем настроении и часто грустила в связи с тем, что от брата Дмитрия, осужденного на двадцатипятилетнее заключение и находившегося в концлагере, уже полтора месяца не было писем. Брата Ольга очень любила и мучилась неизвестностью. Два раза она ходила в Гулаг, чтобы навести справки, но толку не добилась.

– Ну так что же мы будем смотреть? – вдруг посерьезнев, спросила Ольга.

– «Братьев».

– Я знаю, что «Братьев». Но что это за чепуха?

Аркадий Иванович знал, что Ольга не любит советских писателей, не читает их и не ходит на их пьесы. Аркадий Иванович сам не очень долюбливал советских писателей, их массу, особенно тех, с кем ему приходилось встречаться на работе в киностудии, но многих он выделял, любил, считал талантливыми, читал их и радовался их успехам.

– «Братья» – это пьеса, тема которой антисоветский мятеж в Тамбовщине… – начал было Аркадий Иванович, но в этот момент в одной из лож бенуара появился какой-то большеголовый человек в очках и с ним две женщины, и по зрительному залу пробежал восторженный шепот:

– Алексей Толстой…

Ольга внимательно, через плечо, посмотрела на знаменитость и, вдруг вздрогнув, слегка побледнела и отвернулась.

– Вы что? – тревожно спросил Аркадий Иванович.

– Так… ничего… – тихо ответила Ольга.

– Ну, а в самом деле?

Ольга искоса оглянулась по сторонам – народу было уже много, но вокруг них места еще были свободны, – нагнулась к Аркадию Ивановичу и зашептала:

– Аркадий, не поворачивайтесь… я уже второй раз его вижу… за мной следят… это несомненно… вот он остановился, смотрит на билет.

– Да кто? – нервно спросил Аркадий Иванович и хотел было повернуться, но Ольга умоляюще сказала:

– Не поворачивайтесь… ну, конечно, идет к нам.

Кто-то невысокий и плотный, в темно-буром костюме, протискивался по пятому ряду спиной к Ольге и Аркадию Ивановичу. Грузно сел прямо перед ними и уткнулся в программу. Ольга с ненавистью и злобой взглянула на тупой, коротко подстриженный затылок незнакомца и на его морщинистую красную шею. Особенно противна была перхоть, похожая на табачный пепел, густо обсыпавшая воротник пиджака и плечи незнакомца.

Она глазами показала Аркадию Ивановичу на дверь, – он легким отрицательным движением головы ответил, что уходить не надо, что надо остаться. И ровным спокойным голосом стал рассказывать содержание пьесы – он уже смотрел пьесу раньше. Ольга слушала и ничего не понимала: одна тревожная и страшная мысль лезла в голову – с братом что-то случилось.

Зал быстро наполнялся публикой, и через несколько минут все места были заняты, но свет еще не потушили. Чуть покачивался мягкий занавес с огромной бело-голубой чайкой на сером фоне. Но Ольга уже не замечала ничего кругом: ни блеска зала, ни публики, ни Аркадия Ивановича – она видела лишь тупой затылок и красную шею, и наглый вид их наполнял ее душу щемящей тоской. Перед самым поднятием занавеса кто-то вошел в правительственную ложу. Все встали. Аркадий Иванович тоже встал и за локоть приподнял Ольгу. Зал разразился дружными, оглушительными аплодисментами, сотрясая театр. Кто-то истерически крикнул:

– Да здравствует наш гениальный вождь и учитель товарищ Сталин!

И снова грохнули аплодисменты и, как показалось Ольге, не смолкали целую вечность. Но свет вдруг выключили, аплодисменты стихли, бесшумно пополз занавес. И тогда Ольга довольно громко сказала:

– Мне плохо. Выйдем.

Головы зрителей дружно повернулись в ее сторону. Но – странно – не повернулся лишь человек с тупым затылком. Кто-то недовольно шикнул. Аркадий Иванович вскочил и, поддерживая Ольгу за локоть, повел ее к выходу. По дороге она шепнула, что ей совсем не плохо, а просто она не может больше видеть этот противный затылок и мерзкую перхоть на пиджаке. У выхода в фойе Ольга на секунду оглянулась и – опять-таки только на миг какой-нибудь – замерла: до того хороша была декорация, изображающая деревенскую улицу в перспективе. Солнце только что село, над беспредельным морем спелой ржи полыхал закат, и его красноватые отблески играли на стеклах окон убогих деревенских изб. На переднем плане, на ступеньках подгнившего крыльца крайней избы сидел парень и тихо наигрывал что-то очень тоскливое на гармонике. «Остаться? – мелькнуло у Ольги. – Нет, нет, ни за что». И она вышла в фойе.

– Идет за нами? – спросила она.

– Нет, по-моему, остался, – тихо ответил Аркадий Иванович. – Но, Ольга, я думаю, что к вам он не имеет никакого отношения. В театре Сталин и, вероятно, каждый десятый зритель – агент.

Прошли в гардероб. Одеваясь, Ольга чуть повеселела: быть может, Аркадий Иванович и прав – театр набит агентами, потому что спектакль смотрит Сталин. Нет, этого человека она видела раньше. И Ольга решительно пошла к выходу своей уверенной и легкой походкой. Аркадий Иванович, на ходу надевая пальто, поспешил за нею. До слуха Ольги донесся разговор гардеробщиц.

– Автор тоже приехал.

– Бушуев?

– Ага…

На улице было сумеречно и снежно. Ольга с Аркадием Ивановичем торопливо направились к Театральной площади, чтобы там взять такси.

VI

…Над Можайским шоссе в безоблачно-синем небе курлыкали журавли. За заборами, в садах, еще лежал снег, пересеченный лиловыми тенями; на шоссе же снега не было – еще утром вдруг ударившее солнце растопило намерзшую за ночь корку льда, и теперь асфальт блестел, как антрацит, искрящимся мокрым черным блеском.

По канавам стремительными потоками шумно неслась вешняя вода, раскачивая былинки по обочинам и заливая дощатые мостики-переходы. У канав, звонко гомоня, копошились дети, пускали кораблики под бумажными парусами, строили плотины. На деревьях, на крышах без умолку, по-весеннему весело щебетали воробьи, суетливо перепархивая с места на место. Все сверкало, все рождало терпкий весенний запах…

Хороша весна под Москвой!

Прислушиваясь к шуму мотора и щурясь от яркого света, с радостным ощущением всем существом своим весны и жизни, Денис Бушуев ехал в Москву. Расстояние от дачи до Дорогомиловской заставы он покрывал ровно за двадцать пять минут, и теперь, подъезжая к Еврейскому кладбищу, машинально взглянул на часы: как обычно – двадцать пять минут.

На Большой Дмитровке, у здания Верховной Прокуратуры СССР, он застопорил, с маху притиснул машину к обочине тротуара, выключил мотор и вышел из машины, шумно хлопнув дверцой.

Было жарко. Войдя в вестибюль, он расстегнул серое, добротного покроя летнее пальто, ладно сидевшее на его могучей фигуре, и снял шляпу. Вытер платком слегка вспотевший лоб.

Белокурые волосы растрепались, кое-где поднялись вихрами. За короткие годы восхождения по лестнице славы Денис Бушуев мало изменился внешне и мало походил на известного писателя – по-прежнему во всем его облике проглядывало то основное, главное, волжское, что составляло сущность его. И этого главного, грубо-русского, не уничтожили ни изящная одежда, ни новые черточки в характере, ни уверенность в движениях и в речи. Более того, грубоватая красота его стала как-то еще рельефнее, еще выпуклее: по-прежнему на широкоскулом смуглом лице его играл здоровый, крепкий румянец и по-мужицки откровенно сверкали в мягкой улыбке крупные белые зубы. Лишь в карих, вдумчивых глазах его появились какая-то надежная твердость и спокойствие.

В огромном зале, с тяжелым лепным потолком, толпился народ, гудели голоса, медленно и бесстрастно расхаживали дежурные милиционеры. Вглядевшись в толпу, Бушуев отметил почти одинаковое выражение лиц: скорбное – у женщин, окаменелое – у мужчин.

Бушуев встал в очередь, вытянувшуюся вдоль легкого барьерчика с сеткой поверху, за которым виднелись головы секретарей и делопроизводителей. Очередь продвигалась сравнительно быстро, разливаясь на несколько ручьев. Люди за барьерчиком спрашивали фамилию просителя, разыскивали какие-то бумажки, небрежно протягивали их в сетчатое окошечко.

– Вам в просьбе отказано… Следующий!

– Обратитесь в Гулаг… Следующий!

– В просьбе отказано… Следующий!

– Товарищ Вышинский принимает по вторникам, четвергам и субботам. Подайте заявление… Следующий!

– Ваш муж осужден без права переписки. Естественно, что от него нет сведений… Следующий!

Подошла очередь Бушуева.

– Мне сегодня назначено свидание с товарищем Вышинским.

Узкоплечий человек в желтеньком пиджачке угрюмо взглянул на просителя.

– Как фамилия?

– Бушуев.

Узкоплечий человек порылся в бумагах, дернул плечом и куда-то ушел быстрой, вихляющей походкой. Через несколько минут он вернулся.

– Совершенно верно, – сказал он спокойным бесстрастным тоном. – Вам назначено свидание в три часа. Но товарищ Вышинский вызван на экстренное заседание. Вас примет его заместитель товарищ Муравьев. Он в курсе вашего дела.

Бушуев секунду поколебался: «Ах, не все ли равно, – подумал он. – Если нарком сдержал свое слово и переговорил с Вышинским, то какая разница, с кем я буду иметь дело – с самим ли Вышинским или с его заместителем».

– Хорошо… – согласился он.

– Ваши документы, пожалуйста.

Бушуев подал паспорт и членскую книжку Союза писателей. Узкоплечий человек просмотрел документы, сверил фотографию, написал пропуск, снова куда-то ушел, видимо, к тому, кто подписал пропуск, и вручил пропуск Денису.

– Второй этаж… Там вас проведут, куда нужно. Гардероб внизу, налево.

Оставив в гардеробе пальто и шляпу, Бушуев поднялся на второй этаж. Двое молодцов в штатском проверили его документы и сверили с какой-то бумагой.

– Ваша фамилия?

– Бушуев.

– Имя-отчество?

– Денис Ананьевич.

– Оружия нет?

– Нет.

Молодцы скользнули глазами по его фигуре.

Перед кабинетом Муравьева – просторная, в три больших венецианских окна, совершенно пустая комната: лишь ковер во весь пол да несколько тяжелых, мягких кресел. Ждать Бушуеву пришлось недолго. Скоро из кабинета вышла молодая женщина и, на ходу смахивая маленьким кружевным платком слезы, быстро прошла в коридор, а грузный человек в роговых очках, появившийся вслед за женщиной в дверях кабинета, коротко осведомился у Дениса:

– Фамилия?

– Бушуев.

– Пожалуйста…

Пройдя еще комнату, где сидели за пишущими машинками две девушки, Бушуев вошел в большой, светлый кабинет Муравьева.

VII

За массивным письменным столом сидел плотный человек, с бритой, круглой, как шар, головой, в темно-синем костюме, щегольски сидевшем на его широких плечах. Склонив блестевшую желтой кожей голову, он перелистывал бумаги короткими, сильными пальцами, с пучками черных волос на суставах. Встал, подал Бушуеву руку.

– Садитесь, пожалуйста.

Серые, чуть прищуренные глаза его смотрели умно и слегка устало. Теперь, когда Бушуев увидел Муравьева во весь рост, ему показалось, что синий костюм сидит на прокуроре совсем уж не так щегольски – так сидит штатская одежда на людях, привыкших носить форму: чуть мешковато.

– Я пришел по делу моего деда Северьяна Бушуева, осужденного в 1937 году по обвинению в убийстве… – начал было Денис, сев в широкое, мягкое кресло у стола. – Обвинение, по-моему…

– Знаю, знаю… – поспешно перебил его Муравьев. Голос его был низкий, грудной, с каким-то приятным, мягким оттенком. – От Андрея Януарьевича знаю. Да и с делом я успел познакомиться, и даже весьма внимательно проштудировал его. Интересное дело. Даже, можно сказать, единственное в своем роде… Статья, конечно, тяжелая: пятьдесят восемь, пункт восьмой. Террор.

Все это он проговорил неторопливо, слегка растягивая слова.

– Конечно, статью при желании можно переквалифицировать на бытовую, благо и предпосылочки к этому найдутся… Минутку, вы сказали «по обвинению в убийстве»… Разве у вас есть сомнения насчет… Папироску? – он любезно протянул Бушуеву массивный серебряный портсигар.

Бушуев закурил. Наблюдая, как быстрым и точным движением Муравьев положил портсигар в карман брюк, Денис подумал, что жест этот очень типичен для военного.

– Да, сомневаюсь, – вздохнув, сказал Бушуев. – Сомневаюсь потому, что по природе своей и по убеждениям дед мой не способен ни на какое преступление, тем более – на убийство.

– Сомневаюсь и я… – тихо сказал Муравьев, задумчиво перелистывая «дело». – Что-то уж тут очень нелепое… – и вдруг, откинувшись назад, негромко сообщил, глядя прямо в глаза Дениса: – А ведь я вас вижу не в первый раз, товарищ Бушуев…

На этот раз серые глаза его смотрели холодно и чуждо.

– Откуда? – оговорился от неожиданности Денис: вместо «вижу» – ему послышалось «знаю».

Муравьев рассмеялся, показывая белые и чересчур уж ровные зубы – видимо, вставные.

– Ничего особенного. Просто осенью был в МХАТе на премьере ваших «Братьев». Сидел с женой в четвертом ряду и видел, как вас вызывали. Даже сам похлопывал, а жена – так та даже присоединила и свой голос к общему хору голосов «Автора!»… Да-а, успех большой. Отлично играли Топорков и Москвин. Какой на редкость убедительный и сильный образ бандита-повстанца создал Топорков! Какой ум, какая силища!.. Хорошая пьеса, хорошая…

– Спасибо… – холодно поблагодарил Денис, чувствуя, что за сло вами и за тоном Муравьева кроется что-то недоговоренное и неприязненное.

– Только вот что, – продолжал Муравьев, все так же пристально глядя на Бушуева. – Объясните-ка мне, товарищ Бушуев: отчего это у наших писателей отрицательные персонажи, как правило, и сильнее, и убедительнее положительных?

Бушуев задумался, вопрос был неприятный. «Ну, на чёрта все это ему надо?» – с тоской подумал он.

– Я думаю, что мы не очень талантливы, за редкими исключениями, и просто бессильны показать положительного героя живым человеком…

– Э-э-э, бросьте, бросьте! – досадливо поморщился Муравьев и ловко, привычно положил ногу в ярко начищенном желтом ботинке на ляжку другой ноги. Такой прыти Бушуев не ожидал от заместителя Верховного прокурора и, проследив глазами полет желтого ботинка, незаметно улыбнулся. Муравьев же, опершись подбородком на сцепленные вместе короткие пальцы с волосатыми суставами, задумчиво повторил еще раз:

– Бросьте, бросьте… Вы ведь отлично знаете, что не в этом дело. Ну, да бог с вами!.. Но вот что еще – не сердитесь – я бы ваших «Братьев» вовсе не стал ставить. Все эти «Братья», «Страхи», «Земля» – все это в плане коммунистического воспитания масс дает отрицательный резонанс.

Он нервно встал и прошелся по кабинету. Бушуев внимательно следил за ним. Видно было, что Муравьев взволнован. Он подошел к окну и задумался, глядя на улицу.

Долго молчали.

За окном слышны были гудки автомобилей, неясный шум голосов. Где-то монотонно и надоедливо стучал пневматический молоток. Над Москвой по голубому сверкающему небу лебедями плыли кучевые облака. Сквозь открытую форточку откуда-то доносился тонкий, еле уловимый запах набухающих почек тополей.

– Революционная романтика хороша, когда все в ней находится в гармонии и равновесии, – тихо, не поворачиваясь, сказал Муравьев. – Нельзя допускать, чтобы в произведениях советских писателей не было равновесия сил…

И вдруг рассмеялся широко и откровенно. Круто повернулся.

– Слушайте, товарищ Бушуев, расфилософствовались мы с вами, а про дело-то и забыли…

Бушуев тоже как бы разом очнулся. И ему стало стыдно. Он поймал себя на том, что с интересом слушал Муравьева. И за этим отвлеченным разговором совсем позабыл про деда Северьяна. Впрочем, тут же подумал, что разговор этот, затеянный Муравьевым, вовсе уж не был таким отвлеченным, каким мог показаться на первый взгляд, – все это непременно касалось не только его, Дениса, но и находилось в какой-то неуловимой связи с делом старика.

Между тем Муравьев снова сел и снова стал перебирать бумаги, хмуро и сосредоточенно.

– Вы простите, товарищ Бушуев, – не поднимая глаз, тихо сказал Муравьев. – Северьян Бушуев ваш родственник, и мой вопрос, быть может, не совсем учтив. Но скажите, – вы-то в деревне жили, а я никогда не жил, – скажите, неужели ненависть к советской власти у «отрицательных персонажей» так велика, что восьмидесятилетний старец способен убить коммуниста только потому, что он – коммунист? Это я, конечно, не о вашем деде, а так, в принципе спрашиваю.

Карие глаза Дениса блеснули холодным, злым блеском. «Что он плетет? То – так, то – так!» – мелькнуло у него.

– Послушайте, товарищ Муравьев, я пришел к вам, чтобы постараться облегчить судьбу старика, если это возможно, а вы… Я повторяю: я не верю в то, что Мустафу Ахтырова убил мой дед. Да ведь и вы, кажется, всего пять минут назад склонялись к тому же…

Муравьев усмехнулся.

– Больше того: я убежден, что убил не он… – спокойно сказал Муравьев.

Бушуев во все глаза жалко и как-то растерянно посмотрел на него.

– Как так?

– Да вот так – из всего следственного материала видно… Да что вы в самом деле! – вдруг воскликнул он. – Ведь Северьяна Бушуева уже и в саду не было во время убийства!..

– Почему же… так почему же его не освободят? – все также растерянно спросил Бушуев.

Муравьев нервно дернул плечом.

– Да ведь тут сознание… или круговая порука – как угодно называйте. Быть может, старик просто покрывает преступника. Это у «отрицательных персонажей» бывает. Народ они крепкий.

Бушуев сидел, опустив голову. Десятки мыслей, как стрижи, метались и сталкивались. «Покрыл!» Кого мог покрыть дед Северьян, и почему? Алима? Кладовщика? Гришу?

– Вот что! – решительно сказал Муравьев, закрывая папку и кладя на нее тяжелую ладонь. – Конечно, ваши костромские ротозеи никогда не найдут убийцу. Дед же ваш вряд ли выдаст его. У меня на этот счет есть сведения. Мы его в лагере недавно допросили – и слышать не хочет!.. Поэтому ну-ка разберемся, Денис Ананьевич: можно ли освободить человека при такой неудобной ситуации?

«Кончено, – подумал Бушуев, – ни за что не освободят».

– Дед мой был далек от политики. В этом я могу вас заверить, – сухо сказал он.

– Ну, да ведь и не сторонник же он был советской власти. И не мог им быть. Все-таки бывший собственник, свой трактир, свой пароход, свои мельницы…

– Мельниц у него никогда не было… – поправил Денис.

– Разве? А я думал, что были… Но не в этом дело. Дело в том, что за вас просил нарком, а Андрей Януарьевич поручил мне помочь вам. И я вам помогу, даю слово… Путь пока будет такой: дело пойдет на пересмотр в Спецколлегию Верховного Суда. Статью с пятьдесят восьмой попробуем переквалифицировать на бытовую. Мотивировка для освобождения – преклонный возраст, чистосердечное раскаяние, и так далее, и так далее…

– Спасибо… – искренне вырвалось у Дениса.

Муравьев качнул бритой головой и встал. Поднялся и Бушуев.

– Да ведь что ж – спасибо. Ваши заслуги. Вы напишите-ка старику, чтоб не упрямился и назвал преступника, – улыбнулся Муравьев, показывая неестественно ровные и белые зубы. – И еще: не сердитесь на критику ваших «Братьев». Ну, будьте здоровы.

Бушуев попрощался и вышел.

VIII

Спускаясь по широкой лестнице, и позже – в машине, по дороге домой, Бушуев неотступно думал о тайне деда Северьяна. Думал и о Муравьеве. Странное, сумбурное впечатление произвел он на Дениса. Было в нем и что-то располагающее, и что-то неуловимо тонкое, страшное.

Бушуев очень торопился, надо было съездить на дачу, а вечером быть в Политехническом музее, где ему предстояло читать на литературном вечере. За Еврейским кладбищем шоссе вскоре вытянулось в ровную широкую ленту. Бушуев дал полный газ. Машина рванулась, набирая скорость. Ровно и монотонно гудел мотор. Длинный дощатый забор по правую сторону от шоссе слился в серую сплошную полосу.

Солнце било в глаза. Денис опустил козырек над стеклом. Но и козырек не спасал. Мокрый, блестящий асфальт, как от зеркала, отбрасывал жаркие, веселые лучи солнца. И в этом черно-стальном блеске он вдруг увидел прямо перед собой миниатюрную фигурку девочки, выбежавшую на шоссе за мячом. Боковым взглядом, в какую-то сотую долю секунды, он заметил между кюветом и забором старушку в темном зимнем пальто, стоявшую на тропинке. Ему хорошо запомнилось ее испуганное, белое, как известь, лицо и то отчаянное движение рук, с которым она бросилась на шоссе через кювет.

Все, что произошло потом, Денис никогда не мог восстановить в точности в памяти. Ему запомнилось лишь, что действовал он подсознательно, повинуясь не разуму, а какому-то инстинкту отчаяния. Схватив мяч и заметив мчавшийся на нее автомобиль, девочка метнулась сначала назад, потом – к другой стороне шоссе, заметалась и вдруг присела на мокрый асфальт, в ужасе охватив руками головку в вязаной шапочке, из-под которой выбивались растрепанные кудряшки волос. Тормозить было поздно. Денис резко свернул направо. Машина взвизгнула, перелетела кювет, стукнулась колесами о наружный край кювета, вымахнула на тропинку и врезалась в высокий забор, дробя и ломая старые доски. Последнее, что еще помнил Денис, это – то, что правой рукой, предплечьем, он успел перед ударом машины о забор прикрыть лицо.

Потом наступил мрак. И – тишина.

IX

В начале апреля Ольга Николаевна Синозерская уезжала с дочерью в Крым. Уезжала надолго, месяца на полтора. Допросы, в связи с побегом брата из концлагеря, продолжавшиеся почти целый месяц, измотали ее в конец. Аркадий Иванович настоял на том, чтобы она взяла отпуск.

За неделю до отъезда, погожим днем, Ольга отправила на прогулку четырехлетнюю дочь Танечку вместе с матерью покойного мужа Еленой Михайловной, а сама принялась за разборку бумаг и старых писем. Деревянная зимняя дача, в которой Ольга снимала небольшую комнату на втором этаже, стояла всего лишь в пяти километрах от Москвы, неподалеку от шоссе, в старом запущенном саду, настолько густом, что летом солнце совсем не заглядывало в окна.

Комнатка была маленькая, тесная. У единственного окна стоял небольшой письменный стол, у левой стены – кровать, на которой спали Ольга и Танечка, по другую сторону окна стоял старый плюшевый диван, на нем спала Елена Михайловна. Посреди комнаты кривился круглый обеденный стол; в углу, у двери, нелепо выпячивался платяной шкап, к боку его прилепилась высокая этажерка, туго набитая книгами.

Писем было немного. Это были письма за последние три года, те, что приходили после ареста и расстрела мужа. Были и последние письма из концлагеря от брата Дмитрия. В январе Дмитрий бежал из лагеря. До марта месяца Ольгу Николаевну не тревожили – лишь следили за нею. А с начала марта и весь март таскали на Лубянку и допрашивали, выпытывали, не знает ли она чего-либо о брате. Дмитрий же как в воду канул. На одном из последних допросов следователь сказал ей, что всего вероятнее – Дмитрий погиб в тайге.

Это новое горе сильно подточило ее здоровье. Аркадий Иванович был прав: отпуск был необходим.

Места в комнате было мало, и, чтобы удобнее было, Ольга расположилась на ковре, на полу. Было душно. Хозяйка, несмотря на погожий день, еще с утра начала топить.

«Пора бы уж рамы выставить», – подумала Ольга и, встав с пола, подошла к окну и распахнула форточку. Свежий, прохладный воздух ворвался в комнату вместе с терпким запахом ранней весны. За окном слегка покачивала тяжелыми лапами могучая ель. Ольга взглянула на нее и улыбнулась, сверкнув полосками мелких и чистых зубов. Она вспомнила, как однажды Аркадий Иванович пошутил, что он когда-нибудь срубит эту ель, так как ревнует Ольгу даже к этой ели. Несмотря на то, что слово «ревность» он частенько употреблял, однако с объяснением медлил – мешала чересчур уж сильная любовь к Ольге.

Она нашла в куче писем последнее письмо Дмитрия и, не присаживаясь, а лишь облокотясь на стол, развернула письмо, склонив голову. Стройная, с тонкими руками, покрытыми еле заметными золотистыми волосами, и тонкой шеей, она казалась моложе своих лет. Умные, большие, ярко-голубые глаза ее в темных ресницах внимательно перечитывали знакомые строчки. В десятый, в сотый раз она перечитывала это письмо, ища в нем хоть какой-нибудь намек на безрассудный поступок брата. Но, хотя она и считала побег брата безрассудным, где-то в глубине души одобряла его и узнавала в нем брата – такого, каким она знала его с детства: смелого и волевого.

«Ах, Дмитрий, Дмитрий, как нелепо сложилась твоя жизнь! Как светло и радостно ты ее начал и как страшно кончил. Боже, как несчастна наша семья! И когда это только кончится?»

Разобрав письма и отложив нужные в дорогу бумаги, Ольга принялась за книги. Достала с этажерки томик Лермонтова с «Героем нашего времени» – любимой своей вещью, объемистое издание избранных произведений Чехова и «Давида Копперфильда» по-английски. На валике дивана лежала принесенная Аркадием Ивановичем накануне новая книга – поэма Дениса Бушуева «Матрос Хомяков». Ольга не любила советских писателей, но Аркадий Иванович так расхваливал эту книгу, что она согласилась ее прочесть. И теперь, взяв книгу, она положила ее вместе с теми, которые брала с собой, но, секунду подумав, решительно отложила книгу в сторону.

Все, что Аркадий Иванович рассказал ей о Денисе Бушуеве тогда, в театре, на несостоявшемся просмотре «Братьев», – отталкивало ее от автора «Матроса Хомякова».

– После когда-нибудь прочту…

На лестнице послышались тяжелые шаги Елены Михайловны и торопливый стук башмачков Танечки. Шумно распахнув дверь, Танечка, как ветер, влетела в комнату и повисла на шее у матери. Испуг ее давно прошел, на круглых, пухлых щечках гулял румянец, маленькие руки были испачканы пахучей весенней землей. Голубые глаза, такие же, как у Ольги, сверкали беспричинной детской радостью.

– Мама!.. мамочка! Если б ты знала, что случилось!..

– Стрекоза, отпусти, задушишь… – смеясь, отрывала ее от себя Ольга Николаевна.

Вслед за Танечкой вошла Елена Михайловна, грузная и взволнованная. Сняв с седой головы черную шляпку и не снимая пальто, она тяжело опустилась на диван и, путаясь и сбиваясь, рассказала Ольге о том, как автомобиль чуть-чуть не задавил Танечку.

– Все это было так ужасно, Олюшка, что я до сих пор – обрати внимание – не могу прийти в себя, – торопливо стала она рассказывать, комкая сухими старческими руками перчатки. – В первую минуту я схватила Танечку на руки и отбежала – обрати внимание – довольно далеко от страшного места (у Елены Михайловны была маленькая слабость: в разговоре она кстати и некстати вставляла невинную фразочку «обрати внимание»; за глаза знакомые так ее и звали: «Елена Михайловна – обрати внимание»). Очухавшись же, я сунула Танечку какой-то бабе, попросила ее не подпускать девочку к страшному месту, а сама вернулась к разбитому автомобилю… Вот… Когда я подошла, автомобиль лежал – обрати внимание – на боку, изломанный и засыпанный досками забора. И стояла огромная толпа публики. Но я видела, как вытащили из-под обломков шофера. Я не могла его разглядеть, потому что он был весь в крови… Ах, как это было страшно!.. Потом приехала скорая помощь, и его увезли. Я считаю, Олюшка, что нам немедленно надо его разыскать и – во-первых: узнать – умер он уже или еще не умер; во-вторых, если он еще не умер, то хотя бы перед смертью надо свезти ему цветов… Ведь все в толпе говорили, что разбился он потому, чтобы не задавить нашу Танечку… Я думаю, Оленька…

Но Ольга уже не слушала ее. Она торопливо спустилась вниз, к хозяйке, и, найдя в телефонной книге номер телефона больницы имени Склифосовского – позвонила.

– Больница Склифосовского?

– Да… – вяло ответил женский голос.

– Я бы хотела узнать… не у вас ли находится человек, минут сорок назад разбившийся на машине на Можайском шоссе?

– Как фамилия?

– Не знаю.

– То есть как – не знаю? Вы кто?

– Я мать девочки… Ну, одним словом, девочки, из-за которой произошла катастрофа. Он…

– Одну минутку! – перебил ее женский голос. – Я сейчас узнаю.

Спустя некоторое время к телефону подошел дежурный врач. От него Ольга Николаевна узнала, что пострадавший действительно находится в больнице имени Склифосовского, что зовут его Денис Ананьевич Бушуев, тот самый Денис Бушуев, книгу которого принес ей Аркадий Иванович; что положение его, несмотря на то, что серьезных поранений и переломов нет, – очень тяжелое из-за сильного сотрясения мозга, и находится он в бессознательном состоянии.

– Я могу навестить его? – спросила Ольга.

– Нет, – кратко ответил врач. – Пока не вернется к нему сознание – никаких визитов. Звоните, справляйтесь. Когда можно будет – мы вам скажем.

– Благодарю вас.

Ольга повесила трубку и неторопливо, устало пошла наверх. Все это происшествие так перепугало и разволновало ее, что она никак не могла прийти в себя и собраться с мыслями. От сознания, что вот сейчас, в эту минуту у нее уже не было бы дочери – холодели виски и мелко, нервно дрожали кончики длинных пальцев. Она поймала себя даже на нехорошей мысли – на том, что в больницу она позвонила не потому, что уж очень боялась за судьбу человека, спасшего жизнь ее дочери, а потому, главным образом, чтобы удостовериться, что все это было, было. Что весь этот ужас, в самом деле, был и прошел, прошел…

Войдя в комнату, она обняла Танечку, крепко прижала ее к себе и тихо, беззвучно заплакала. Дочь – это все, что у нее осталось после того, когда дружная, крепкая семья была разбита, когда отца Танечки, а ее мужа – убили, когда жизнь потеряла всякий смысл, когда в течение долгого времени она ощущала лишь черную пустоту вокруг себя…

Вечером приехал Аркадий Иванович Хрусталев. Он справился у хозяйки об Ольге Николаевне – дома ли она – и, оставив внизу пальто и шляпу, уверенной и твердой походкой пошел наверх.

Аркадий Иванович был очень красив. Но не той приторно-сладкой красотой, которую так часто не любят женщины, а хорошей мужской красотой. Высокий, молодой – ему было тридцать лет – хорошо сложенный, черноволосый, с большим чистым лбом и серыми, упрямыми глазами, с мягкими манерами, он сразу приковывал к себе внимание, где бы ни появлялся. С ранних лет отчаянный спортсмен, он перепробовал все виды спорта, вплоть до бокса. От бокса осталась память: маленький шрам на круглом подбородке, чуть пониже левого уголка губ, всегда немного лиловатых – этот цвет губ слегка портил его. В студенческие годы он особенно увлекался легкой атлетикой, а четыре года назад увлекся теннисом, вышел на первое место и получил звание чемпиона Москвы. Кинооператор по профессии, он как-то умел сочетать дело с развлечениями: работа в киностудии не мешала спорту, спорт не мешал работе. Он считался отличным кино оператором; за съемку художественного фильма «Ночь над столицей» Аркадий Иванович был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Полгода назад он влюбился в Ольгу Николаевну. Встретились они нежданно-негаданно у общих знакомых – в семье старого художника Лившица. С этого дня Аркадий Иванович ни минуты не знал покоя – любовь оказалась страстной и беспощадной. Ольга же никак не могла разобраться в своих чувствах: иногда ей казалось, что она любит Хрусталева, иногда – и чаще – что вовсе не любит, а просто привыкла к нему.

– Аркадий, я завтра не могу ехать, – первое, что сообщила Ольга, когда Аркадий Иванович вошел в комнату.

– Почему? – удивился он, целуя Танечку и усаживая ее к себе на колени.

Ольга Николаевна рассказала о происшествии и добавила:

– Я должна знать, что с ним будет…

Аркадий Иванович согласился с нею. Отъезд решили отложить.

– Как странно, – сказал Аркадий Иванович, закуривая папиросу, – только вчера я принес вам его книгу. И этот наш неудачный поход на его пьесу. И вдруг – он в центре событий.

– Да… – вздохнула Ольга Николаевна, беря книгу Дениса Бушуева и внимательно рассматривая обложку и титульный лист. – Жаль, нет портрета… А знаете, я ведь эту книгу не хотела брать с собой, отложила, как говорится, на «потом». Теперь придется взять.

X

В широкие окна больницы беспощадно бил солнечный свет и, пронизывая стекла в переплетах рам, светлыми квадратами ложился на кафельный пол. Денис Бушуев лежал в отдельной палате, с окнами в сад, и солнце по утрам сюда не заглядывало; оно заглядывало лишь после полудня, и то ненадолго.

Возле постели Бушуева сидели Ананий Северьяныч и художник Лапшин – друг Дениса – маленький, худенький человек лет двадцати восьми, бледный и со значительной лысинкой на небольшой шишковатой голове. Коричневый костюм сидел на нем как-то неловко, обвисло. Лапшин беспрерывно, нервно поддергивал на коленях брюки и щурил на Дениса черные, подслеповатые глаза.

Ананий Северьяныч, только накануне приехавший из Отважного, легонько чесал спину и вздыхал. Одет он был чистенько: в новехонькую синюю рубашку-косоворотку и в блестящие хромовые сапоги. С тех пор, как Денис стал знаменитостью и деньги потекли в семью Бушуевых ручьем, Ананий Северьянович стал не только непомерно горд в обращении с односельчанами (оставаясь, однако, робок и несмел в присутствии горожан), но и проявил новую черту характера, которой никто в нем не подозревал, включая даже Ульяновну, – он стал ужасно франтить: частенько покупал новые вещи, а праздничную одежду стал даже носить по будням, и снимал ее лишь тогда, когда ехал зажигать или тушить бакена, – службу Ананий Северьяныч, несмотря на преклонный возраст и просьбы сына, не бросал.

Денис лежал на спине, вытянувшись во весь свой огромный рост. Левая нога его, рука, голова и лицо были забинтованы. Карие глаза смотрели на белую стену как-то равнодушно и тускло – он плохо видел. Это был первый день, когда ему разрешили свидания. Расспросив отца о матери и о сыне Алеше, Денис справился у Лапшина о московских делах и об общих знакомых. Лапшин подробно все рассказал и сообщил, что к трем часам придет группа писателей навестить его.

– Папаша…

– Чего тебе, Дениска? – встрепенулся старик.

– Папаша… напиши, пожалуйста, деду Северьяну, что… я был в прокуратуре и что верховный прокурор обещал пересмотреть его дело… Продиктуй письмо Мише или Насте, что ли…

– Чегой-то? – не понял Ананий Северьяныч.

– Или вот что… Кирилл, напиши лучше ты… отец все перепутает, – сказал Денис Лапшину и объяснил, что именно надо написать.

– Только про меня не пиши ничего… ну, про больницу-то… – добавил Бушуев через некоторое время.

Лапшин обещал немедленно послать письмо.

– Ведь этакое наказание, – вздыхал Ананий Северьяныч, сокрушенно глядя на сына и часто моргая глазами. – Другие ездят на овтонобилях и – хоть бы тебе что, а ты, Дениска, скачешь, стало быть с конца на конец, как оглашенный, ни хрена не смотришь вперед-от, вот оно и получается… больницей дельце-то оборачивается с такой ездой. Хорошо еще, что насмерть не зашибся. А кто бы тогда семью-то кормить стал? А? Ты об семье-то думаешь аль нет? Чать сын у тебя, да я, да мать…

Лапшин улыбнулся и кашлянул. Улыбнулся под бинтом и Бушуев, но тут же почувствовал боль – губы были разбиты. Простодушные упреки отца казались ему сладкой, невыносимо сладкой музыкой.

– А что дом, папаша?

– Отстроили, Дениска, отстроили. Закончили, стало быть. Осталось налишники навесить да на веранде перила поставить. Не дом получился, Дениска, а цельный дворец… самому государю императору, царю Николаю убиенному впору, стало быть с конца на конец, в ём жить, а не нам… Да вот Гриша Банный, дурень стоеросовый, намедни стекло в светёлке разбил, в твоей-то комнате. Микстуру, говорит, я такую придумал, что ежели им натереть стекло оконное, то ни в жись пыль к ему, стало быть, не пристанет. Ну, мажь, говорю, мажь, коли так… А он возьми да и намажь! Обормот долговязый! На второй день стекло бурым стало, как корова у Пашки Назарова, на третий – почернело, а на четвертый, стало быть с конца на конец, лопнуло…

Ананий Северьяныч хотел еще что-то прибавить, но постучали в дверь. Лапшин встал и отворил.

Это была Ольга Николаевна. Она мельком взглянула на Лапшина и Анания Северьяновича, сделала несколько шагов, решительных и уверенных, и стала возле спинки кровати в ногах у Дениса. Из-под расстегнутого светлого пальто выглядывало простенькое шерстяное платье; сумочку она держала предплечьем левой руки, придавив ее к боку. Отбросив со щеки прядь пушистых русых волос, выбившихся из-под плоской меховой шапочки, она внимательно и любопытно посмотрела в карие глаза Бушуева; глаза, переносица и брови – вот все, что она видела.

Наступило неловкое молчание. Лапшин прикрыл дверь и подставил Ольге стул, она поблагодарила, но не села, осталась стоять. Остался стоять и Лапшин, держась за спинку стула, на котором сидел Ананий Северьяныч. Все с любопытством разглядывали незнакомку. Денис же видел лишь белое пятно ее лица и смутные очертания ее плеч и рук – он уже стал уставать от разговоров, и его тянуло ко сну.

– Я пришла справиться о вашем здоровье и поблагодарить вас… Вам не трудно говорить?

– Нет?.. ничего… – лениво ответил Бушуев, пытаясь сообразить, кто бы это мог быть. Его сразу поразил ее голос, мягкий и приятный, с какой-то скрытой силой и страстностью. И вдруг он как-то сразу понял, что это непременно мать той девочки. Это было неприятно. Неприятно потому, что теперь не хотелось думать ни о девочке, ни о всем том, что было связано с нею или напоминало о ней.

– Я мать девочки, которую… из-за которой вы разбились, – сказала Ольга, не спуская упорного и внимательного взгляда с тусклых глаз Бушуева и пытаясь заглянуть в них.

Бушуев не отвечал. Снова наступило молчание. Ананий Северьяныч негромко кашлянул и что-то пробормотал.

– При чем тут ваша девочка… – досадливо поморщился Бушуев. – Девочка тут ни при чем… просто испортилось управление…

Вышло, быть может, несколько грубо – так, по крайней мере, показалось Лапшину. Сказал же это Денис не из ложной скромности и не из желания погрубить и покапризничать, как это часто бывает у больных, а все по той же причине: не хотелось думать о девочке. А признайся он – начнутся расспросы, соболезнования, частые посещения, да еще – не дай бог – цветы и фрукты, которых Денис боялся, как огня.

Но он одного не учел: тонкая и умная Ольга мгновенно поняла его. Она едва приметно улыбнулась, показав ямочки в уголках ярких губ, и перевела разговор:

– Я вас ведь никогда не читала, хотя и слышала о вас. Однажды чуть-чуть не попала на ваших «Братьев» в МХАТ…

– Так ведь вы от этого ничего не потеряли, что не читали-то, – так же неохотно ответил Денис и, помолчав, спросил: – А вы кто, по профессии-то?

– Никто. Просто женщина. Мать, – кратко ответила Ольга Николаевна.

«А она забавная», – подумал Денис, пытаясь разглядеть ее, но все было, как в тумане, и, кроме белого пятна лица, он ничего не видел.

– А после смерти мужа – стала машинисткой, – добавила она.

Между тем Лапшин, не отрываясь, как зачарованный, разглядывал ее. Своеобразная красота Ольги поразила его. «Вот бы написать портрет с нее, – думал он. – Только непременно во весь рост. Все дело в этой фигуре, в глазах и в улыбке. И даже не в них: главное, в движениях, в движениях всего: тела, рук, глаз, губ…»

– А как зовут вашу девочку? – лениво спросил Бушуев.

– Танечкой…

– Таня… Что она – очень перепугалась?

– Нет… не очень. Всё хорошо, слава Богу.

Бушуев повернул голову к стене и вяло осведомился:

– А вы что – в Бога веруете?

– Нет… – кратко и быстро ответила она, и в голосе послышалась какая-то новая нотка, не то раздражения, не то нежелания говорить на эту тему.

– И не веровали никогда? – не унимался Денис.

– Когда-то, в детстве… – уклончиво ответила она. – А вам, собственно, зачем знать это?

– Да ведь без Бога-то как, – вмешался вдруг Ананий Северьяныч. – Без Бога оно, стало быть с конца на конец, трудновато…

– А я вас не познакомил, – вспомнил Бушуев. – Это отец, а это – друг, художник Лапшин, Кирилл Осипович.

Ольга Николаевна назвала себя и пожала обоим руки. Ананий Северьяныч мгновенно вспотел от смущения. Вошла сестра, хорошенькая, розовощекая девушка, с подносом в руках, на котором стояли лекарства и лежали шприцы. Ольга Николаевна стала прощаться.

– Я на днях уеду на юг, – сказала она Бушуеву. – И мы, вероятно, больше не увидимся… По крайней мере, до моего возвращения, – нерешительно добавила она.

Бушуев молчал. Этим молчанием, как ей показалось, он давал понять, что он и не хочет больше встречаться. Она быстро со всеми простилась и вышла из палаты.

XI

После нескольких дней визитов, Бушуеву снова запретили свидания – здоровье его ухудшилось. А потом вдруг он стал быстро поправляться. Помогал его железный организм. Вскоре вернулось зрение, поджили ушибы и раны, а в середине апреля он уже встал с кровати.

От Ольги Николаевны он получил письмо из Ялты, в котором она кратко справлялась о его здоровье. Бушуев попытался ее припомнить, но как ни старался – ничего не вспомнил, кроме каких-то смутных, отрывочных фраз, и ее, и своих. Так же кратко и сдержанно Бушуев поблагодарил ее в ответном письме, и на этом их переписка прекратилась, к великому огорчению Лапшина, который никак не мог забыть Ольгу Николаевну. Он часто вспоминал ее, расписывал Денису, как нечто совершенное и неземное, и сердился на равнодушие Бушуева.

Расхаживая в халате и туфлях по коридору больницы, Бушуев много и сосредоточенно думал.

Странно, удивительно странно сложилась его жизнь. Еще несколько лет назад никто не знал волжского лоцмана Дениса Бушуева, а теперь его имя известно всей стране и значилось в первом десятке советских писателей. Слава пришла к нему мгновенная и оглушительная. Первая же его поэма «Матрос Хомяков», появившаяся в журнале «Революция», была сразу замечена критикой, а автор поэмы был отнесен к разряду больших талантливых поэтов. Выпущенная отдельной книгой, поэма выдержала десять изданий в течение полугода. Вслед за поэмой последовала небольшая повесть «Ночь», которая была принята и критикой и читателем еще более восторженно и окончательно укрепила славу Бушуева. Пьеса «Братья», поставленная вначале МХАТом, была подхвачена почти всеми театрами страны и в короткий срок принесла автору полмиллиона рублей. За поэму «Матрос Хомяков» Денис Бушуев был награжден орденом Ленина.

Шумный успех вскружил вначале голову молодому человеку. Всю жизнь нуждавшийся, он стал легко и бездумно тратить деньги, расшвыривал их направо и налево. Подражая другим писателям, он купил большую зимнюю дачу в восемнадцати километрах от Москвы (в самой Москве он не любил жить) в местечке Переделкино. Купил автомобиль заграничной марки «Шевроле», нанял прислугу, шофера, а потом построил еще один дом на Волге, в родном селе Отважном. В этот дом в мае переселились Ананий Северьяныч с Ульяновной и Алеша – двухгодовалый сын Дениса, да Гриша Банный, которого Денис с первого дня смерти Манефы пригрел у себя.

Манефа умерла в вьюжную февральскую ночь после мучительных, длившихся почти двое суток родов. Бушуев был в это время на Кавказе, где с группой писателей разъезжал по городам и колхозам с литературными вечерами. Вызванный телеграммой отца, он уже не застал Манефу в живых, приехал лишь к похоронам. После похорон он долго не мог прийти в себя и целый месяц прожил в Отважном. Похоронили Манефу в селе Спасском, на старообрядческом кладбище под небольшой березкой возле ограды, что примыкала к самому берегу Волги. Денис поставил простой дубовый крест и сколотил скамью возле могилы. И первое время целыми часами сидел на этой скамье. Потом уехал в Москву и стал наезжать в Отважное редко. Все, все на свете исцеляет великий целитель, без которого жизнь была бы немыслима, – время.

Мальчик родился на редкость здоровый, тяжелый. Окрестили его Алексеем. Сразу после смерти Манефы Алешу взяла к себе Финочка. По странному совпадению сестры рожали почти одновременно (роды Манефы были преждевременны). Финочка за неделю до смерти Манефы родила также мальчика, которого назвали Петром. Так Финочка и выкормила обоих мальчиков: и своего, и Манефиного. А позднее, когда Финочка отняла детей от груди, Алешу взяла к себе Ульяновна, души не чаявшая во внуке. Бушуев, бывая в Отважном, заваливал подарками Финочку и старого друга своего, мужа Финочки, Васю Годуна. Вася же Годун оказался не только прекрасным мужем, но и отличным отцом. Несмотря на то, что он знал, что маленький Петя не его ребенок, а Густомесова, он никогда, ни одним словом не попрекнул Финочку, а детей, обоих, прямо-таки боготворил. Кумушки же соседские злобствовали и торжествовали. Особенно усердствовала жена сапожника Ялика. «Блудливые сучонки, – говорила она про Манефу и Финочку, – нарожали подзаборников. А где отцы-то?.. И как это муж-от, младшей-то, Фаинки-то муж как смотрит?.. Ох, бесстыжие, бесстыжие…»

Говорят, придет беда – отворяй ворота. Через месяц после смерти Манефы погиб брат Дениса Кирилл. В Каспийском море взорвался танкер «Советская Грузия», на котором плавал матросом Кирилл. Погибла вся команда, за исключением первого помощника капитана и кочегара, каким-то чудом уцелевших. Денис предложил Насте вместе с детишками переехать из Астрахани в Отважное, но Настя отказалась и вскоре вторично вышла замуж за машиниста землечерпалки. В отличие от Ульяновны, долго убивавшейся по сыну, Ананий Северьянович довольно быстро успокоился и однажды, к великому негодованию Ульяновны, даже высказался довольно кощунственно:

– Да ведь сынок-от, Кирилл-от, был у нас, Ульяновна, никудышный, незадачливый… Вот кабы кормилец-то наш, Дениска бы погибнул – беда… Бог-от знат, что делает.

В конце января, при первом массовом награждении писателей орденами и медалями, Денис Бушуев получил орден Ленина в первом десятке писателей.

С самого начала своего восхождения по лестнице славы, Бушуев принялся хлопотать за деда Северьяна. Но все его попытки освободить старика из концлагеря или как-то смягчить его судьбу оканчивались неудачами. Наконец, на одном из Кремлевских банкетов, устроенном по поводу декады Таджикского искусства, куда были приглашены и гости – известные ученые, писатели, артисты, – Денис Бушуев был представлен наркому Лазарю Кагановичу, страстному поклоннику Бушуева. Денис рассказал ему в двух словах о деде Северьяне. Нарком переговорил с Вышинским. За этим разговором последовало свидание с Муравьевым. Указания Муравьева на то, что дед Северьян, по всей видимости, взял на себя чужое преступление, – теперь казались Денису совершенно неправдоподобными, и, сильно взволнованный вначале, он совсем успокоился, решив, что это ни на чем не основанное предположение. И по-прежнему все это дело казалось глубокой, необъяснимой тайной.

В конце ноября, за четыре месяца до катастрофы, кинофабрика «Мосфильм» приступила к павильонным съемкам фильма «Темный лес», сценарий для которого был написан Бушуевым совместно с режиссером Марком Капланом по пьесе «Братья». На съемках Денис встретился с актрисой Верой Стекловой, исполнявшей главную женскую роль в фильме, женщиной молодой, красивой и очень талантливой. Он увлекся ею. Казалось ему, что и она увлечена им. Они сошлись. Однако увлечение это у Бушуева быстро прошло, как только он понял, что Вере нужен не он, а его деньги и слава, и любит она не его, а только их. Бушуев порвал с нею, перестал бывать на кинофабрике и почти безвыездно стал жить на своей подмосковной даче, работая над новой вещью – романом «Алый снег», который начал еще в первый год приезда в Москву. Его единственными гостями в это время были лишь закадычный друг Лапшин и архитектор Белецкий. Но вдруг он бросил работу над романом и вернулся к поэме о Грозном, которую давно вынашивал и для которой много собрал материала.

Любовь Николая Ивановича Белецкого к Денису переросла за это время почти в отеческую. Он гордился тем, что вывел «бурлачонка» на путь литературной славы, и ревниво следил за его успехами. Он внимательно читал все, что писалось о Денисе Бушуеве, и малейший упрек критики воспринимал, как личную обиду, и мучительно переживал его.

Внимательно следила за успехами Дениса и Варя. Но следила издалека. Как-то так получилось, что с объяснения Анны Сергеевны с Бушуевым на пароходе Варя только один раз встретилась с Бушуевым. В то самое лето, когда они с матерью были в Крыму, в нее влюбился в Евпатории немолодой профессор Московской консерватории Илья Ильич Кострецов и, по возвращении в Москву, сделал ей предложение. Ей, как пушкинской Татьяне, «все были жребии равны», и она вышла замуж за Илью Ильича. Не обошлось, конечно, это дело и без участия Анны Сергеевны. Она видела, что Варя все еще сильно любит Дениса, и замужество представлялось Анне Сергеевне лучшим выходом для дочери, тем более, что Илья Ильич нравился Анне Сергеевне и казался очень подходящей партией для дочери. И она, так сказать, «подтолкнула» Варю на этот брак. Однако скоро, очень скоро стала жалеть об этом. Не потому, что муж Вари оказался плохим, нет, он оказался очень хорошим человеком и мужем, а потому, что к этому времени стало ясно, что Дениса Бушуева ждет оглушительная слава и «блестящая карьера», как любила говаривать Анна Сергеевна, применяя старорежимное выражение. Но думать об этом было поздно, и Анна Сергеевна смирилась, хотя долго не могла простить себе ошибки в выборе жениха для дочери. О том же, что произведения Бушуева «типично советские», что в свое время она ставила в вину Денису, Анна Сергеевна как-то сразу позабыла и больше об этом не вспоминала. Встретилась Варя с Бушуевым на премьере «Братьев» в МХАТе. Они – Белецкий, Анна Сергеевна, Варя и ее муж – сидели в четвертом ряду партера. В антракте Денис подошел к ним. Смущенный обращенными со всех сторон на себя взглядами и аплодисментами, раздававшимися в зале, как только публика узнала его, он всего лишь одну минуту побыл с Белецкими и ушел за кулисы.

Катастрофа как-то снова сблизила Анну Сергеевну с Бушуевым. Она вместе с Белецким почти каждодневно навещала Дениса в больнице. (Варя в это время была в концертном турне в Сибири.) Навещали Дениса очень многие и часто: писатели, артисты, друзья и читатели, случайно узнавшие о несчастье.

В середине мая Бушуев выписался из больницы и сразу же получил радостное известие: дело деда Северьяна пошло на пересмотр в Спецколлегию Верховного Суда СССР. Бушуев справился у Муравьева; Муравьев заверил его, что самое позднее – в начале июня дело будет слушаться Спецколлегией.

XII

После ужина все перешли на веранду. На ступеньках веранды играли в карты шофер Дениса Бушуева Миша и Колька – шофер известнейшего и богатого писателя Алексея Большого. Завидев шумную компанию, игроки поспешно ушли в гараж – доигрывать неоконченную партию в «козла».

Теплый майский вечер окутал Переделкино пряной тьмой. Одуряюще пахло черемухой и молодыми листьями тополей. Бушуев включил свет на веранде, вспыхнули под потолком золотистые шары, и свет их сразу вырвал из темноты кусок сада: клумбы с первыми цветами, кусты жасмина, пышно навалившиеся на перила веранды, и песчаную дорожку, плотно утрамбованную только что отшумевшим дождем.

Налегли на шампанское. Вынесли на веранду электрофон. Пили за все подряд: за выздоровление хозяина дома – Дениса Бушуева, за уезжающего в Польшу его друга художника Лапшина, за молодую поэтессу Наточку Аксельрод – задорную и циничную девушку, в очках и с прыщиками на лбу, за майский вечер и, конечно, за здоровье самого «Хозяина»[2].

С веранды видны были залитые огнями дачи соседей: Леонида Леонова, Серафимовича, контр-адмирала Топикова. И слышен был лязг буферов на железнодорожной станции.

Странным островком было это подмосковное местечко Переделкино. Начиная с середины тридцатых годов, когда по всей стране лилась кровь, а живые – замирали от страха, в Переделкине веселились, пили и танцевали. Переделкино – это государство в государстве, оно живет особой, своей жизнью, иной, чем вся двухсотмиллионная страна. Только жители окружных убогих и нищих деревень, да Кремль, да кое-кто из москвичей знали о существовании «райского местечка» Переделкино. Местные колхозники с ненавистью и завистью смотрели на великолепные машины жителей Переделкина, на богатые дачи за высокими заборами, с удивлением слушали летними ночами томную непонятную музыку (заграничные пластинки) и, качая головами, вздыхали: «Веселятся, дьяволы… Им – что? И хоть бы коммунисты были – а то ведь – беспартейные…» Это было не совсем так: были среди обитателей Переделкина и коммунисты, и даже – довольно большое количество. Но весь секрет заключался в профессиях. Построился здесь народ исключительный: крупные писатели, режиссеры, композиторы… Белыми воронами были среди них два адмирала и один генерал-лейтенант. Купил себе здесь просторную дачу и разбогатевший Денис Бушуев. Жили на этой подмосковной даче – сам Денис, домработница Настя да шофер Миша. Приехал из Отважного погостить к сыну еще Ананий Северьяныч.

Пили много и дружно. Подпоили волжанку Настю, и она уже успела разбить дорогую вазу для фруктов, купленную Бушуевым осенью 1939 года в Польше. Белецких среди гостей не было, они сами принимали гостей в этот день.

Композитор Крынкин, известный автор музыки к фильмам и музыки к массовым песням, худой, как вобла, в тонком темном костюме, в пенсне, блестя дорогим перстнем на пальце, держал Анания Северьяныча за пуговицу шелковой голубой рубахи и внушал ему:

– П-поймите, Ананий Северьяныч… сын ваш а-агромный т-та-лант. И – ш-широкая натура…

– Да ведь оно как сказать… – поеживался Ананий Северьяныч. – Поначалу рос чистым, стало быть с конца на конец, шелопаем…

– Ш-шелопаем? – икнул композитор.

– Чистым.

Патефон журчал томное танго. Сжимая разомлевшую Наточку Аксельрод, сценарист Кирюхин пьяно, но точно выделывал замысловатые па (он специально учился западным танцам в лучшей московской школе у Лили Цфасман). Положив прыщавое лицо на плечо Кирюхину, Наточка вздыхала и охотно отвечала на пожатия руки Кирюхина. Танцевали еще несколько пар, и танцевали в большинстве – хорошо.

– А Борька Густомесов в этом доме не бывает! – громко сообщила жена писателя Батаева, хорошенькая молоденькая блондинка, развалясь в плетеном кресле и протягивая Денису пустой бокал. – И я знаю почему…

Слегка возбужденный вином, Денис весело рассмеялся и подлил Ватаевой шампанского.

– И я знаю… – сказал он.

– А хороша была эта самая Финочка-то?

– Таких в Москве нет. Вы, конечно, исключение.

– Ой ли? – прищурилась Ватаева.

Высокий и мощный, Денис был на голову выше гостей. Темно-синий костюм сидел на нем добротно и ладно, как, впрочем, – все, что он надевал, благодаря стройной, крепкой фигуре.

– Эй, вы, «инженеры человеческих душ»! – орал упившийся Алексей Николаевич Большой, мотая тяжелой, лысеющей головой. – Предлагаю тост за великого Хозяина. В-всем встать! – и, качнувшись и чуть не упав, он грузно поднялся, держа в руке стакан, из которого выплескивалось шампанское.

– Ура!

– Урра!..

Но многие уже были сильно пьяны, и вышло все это как-то недруж но, хотя многие старались подчеркнуть экстаз.

Алексей Николаевич поймал за рубаху Анания Северьяныча.

– Слушай, ты, «стало быть с конца на конец»… пойдем-ка со мной.

И потащил Анания Северьяныча в кабинет Дениса. В кабинете на стене висели фотографии актеров МХАТа в ролях из пьесы Бушуева «Братья». Поставив щуплого и перепуганного старика перед фотографией Хмелева в роли комиссара Черемных, Алексей Николаевич пьяно икнул и спросил:

– Кто такой?

Ананий Северьяныч дернул бороденкой и замигал глазами.

– Кто, говорю, такой?

– Надо быть, солдать… – выдавил старик.

– Солдать!.. – передразнил Алексей Николаевич. – Сам ты, брат, «солдать»! Это Николай Палыч Хмелев… Не тот Николай Палыч, что декабристов укокошил, а – другой, блестящий актер, которого сын твой дурацкой ролью укокошил. Понял?

– Чегой-то?

– Не понял?

– Чегой-то не понял… Туманно.

– Эге-ге-ге-ге… – колыхаясь от смеха, протянул Алексей Николаевич. – Туманно, говоришь?.. А впрочем, ты, Северьяныч, прав: кругом туман…

И, безнадежно махнув рукой, пошел, покачиваясь, из кабинета.

В столовой, потушив свет, Семен Винокуров, или, как его звала вся Москва, – Семка, поэт и лихой переводчик с немецкого и французского, человек молодой, красивый и хамоватый, обнимал Настю и пытался поцеловать ее.

– Ох, не нада… не нада… – вздыхала Настя.

На веранде стоял дым коромыслом – танцевали румбу. Крынкин, поминутно поправляя пенсне, рассказывал сидевшему на перилах Лапшину:

– Ты ведь знаешь… Сашку Шарова обошли орденом. Так вот какую я ему казнь придумал: под каждый п-праздник… под Новый год там… или под Первое мая посылаю ему фотографию с моего ордена Ленина. Ух и бесится… Матом прямо кроет по телефону. Хочешь сейчас позвоню, а ты послушай, как он лаяться будет…

И он зашелся мелким, дробным смешком.

– Так я тебе виды Варшавы пришлю из Польши, – рассмеялся Лапшин. – Тебя ведь в прошлом году не пустили за границу-то. Известно: ты просился.

– Врут, врут… – кисло запротестовал композитор. – И нагло врут.

– Ничего не врут. Я в Кремле на банкете слышал.

– В Кремле?

– Ну да. Мне портрет Ворошилова заказан. И был я недавно на банкете… ну, и вот слышал. Знаешь от кого? – Лапшин хитро прищурился: – от самого Рычкова.

Крынкин окончательно скис, выпил еще стакан вина и, наспех попрощавшись, уехал.

Лапшин, от души хохоча, подозвал Дениса.

– Денис, слушай… аха-ха… Да ты слушай, как я Крынкина разыграл!

И подробно рассказал Денису, как он разыграл Крынкина.

В углу жены «инженеров человеческих душ» спорили о достоинствах советских и заграничных марок машин.

– Валя! Валя! – кричала мужу хорошенькая Батаева. – Бирюковы тоже «шевроле» купили! Долго мы с тобой на «эмке» будем трястись?

– А вот закончит твой Валя новый роман, тысяч 30–50 получит – и купите хорошую машину, – утешала ее подруга, пышная женщина, вся в кольцах и ожерельях. – Слушай, Женя, забыла сказать: у меня есть новая пластинка Вертинского «Мадам, уже падают листья» – вот прелесть-то! Приходи послушать…

Возле Кирюхина собралась небольшая кучка гостей.

– А я вам говорю, что роман Бирюкова слабый! – ораторствовал он. – Ни одного живого образа, ни одного меткого сравнения, ни одной метафоры… Образы коммунистов – бледны. Образы кулачья – шаблонны. Серенькая, тусклая вещица, ч-чёрт бы ее побрал совсем, и с автором вместе. Вот уж образчик, «как не надо писать»… Да попадись она Хозяину на глаза…

– Говорят, он ее уже читал… – тихо и робко вставил маленький, черненький Якимов, человек неизвестной профессии, но всегда видимый всеми всюду и везде. – Читал, уверяю вас – читал и дал хороший отзыв.

– Гм… н-не знаю… – неуверенно и не очень бодро сказал Кирюхин и почему-то стал платком чистить глаз. Только тут он вспомнил, что в третьей части романа Бирюкова выведен образ Сталина.

«Эк, меня дернула нелегкая», – с досадой подумал он и отошел в сторону.

Вслед за композитором Крынкиным уехал упившийся Алексей Большой. Колька, шофер его, с помощью Бушуева привычно уложил на заднее сиденье машины маститого писателя, и, взмахнув лучами фар, машина укатила.

Один за другим гости стали разъезжаться. Лапшин остался ночевать у Дениса.

XIII

Сразу после выхода из больницы Денис Бушуев попал в привычный водоворот всякого рода дел. То летел на редакционное совещание в редакцию журнала «Революция», членом редколлегии которого он состоял, то торопился на собрание в группком писателей, то читал по радио, то «делился писательским опытом» со студентами Литературного института и лишь урывками работал над новой поэмой. Мучила обширная переписка и рукописи начинающих писателей, которые Денис получал в большом количестве и к которым всегда относился с большим вниманием. Он никогда не «отписывался», читал их с карандашом в руках, отмечая достоинства и недостатки в равной степени, и отвечал автору подробным письмом. А вскоре Союз писателей взвалил на него еще одну обязанность, отказаться от которой решительно не было никакой возможности, – руководить большим литературным кружком при библиотеке имени Белинского на Остоженке.

Получив эту новую нагрузку, Денис сильно взгрустнул и, выходя из здания Союза писателей на Поварскую улицу, подумал о том, что надо немедленно удирать из Москвы в Отважное, если он хочет когда-нибудь написать «Грозного». На тротуаре он столкнулся с поэтом Городецким, мрачно входившим в здание Союза писателей.

Денис любил этого человека: он был скромен, никуда не лез, писал мало, но хорошо и занимался, главным образом, переводами грузинских классиков. Новое либретто к опере «Иван Сусанин», им написанное, придало еще большую художественную ценность «Сусанину», несмотря на легкий социальный заказ, избежать которого полностью уж никак не мог Городецкий.

Поздоровались. Тучный и рыхлый Городецкий осведомился у Дениса о житье-бытье. Бушуев пожаловался на новую нагрузку. Городецкий весело рассмеялся.

– Представьте, Денис Ананьич, точно такую же нагрузку полу чил и я вчера. С той только разницей, что мне придется мотаться дальше, чем вам. Я буду руководить литкружком на заводе «Калибр». Ну, не унывайте, ведь не только мы с вами в таком положении…

– Утешение не большое, Сергей Митрофанович, – вздохнул Денис. – Времени для творчества не остается.

– Так улепетывайте из Москвы.

– Да я уж и то подумываю…

Поговорив минут пять, они разошлись.

Вечером Денис поехал в библиотеку имени Белинского для первой встречи со своими подшефными литкружковцами.

В тесном читальном зале библиотеки находилось человек тридцать юношей и девушек. Все они с нетерпением и волнением ждали прославленного писателя. Известно, что все знаменитости, как правило, многое утрачивают в глазах поклонников при близком знакомстве. Создав в своем воображении что-то исключительное, люди вдруг встречают обыкновенного человека и – разочаровываются. Не составлял исключения из этого правила и Денис Бушуев. Жадные взгляды молодежи искали в нем чего-нибудь необычного, но, кроме его огромного роста, ничего не могли подметить. И позже, в разговоре, они тоже не заметили ничего особенного – говорит, как говорят тысячи интеллигентных людей, с той лишь разницей, что у Дениса сильно чувствовался волжский акцент – он говорил на «о».

Бегло познакомившись с молодежью, Бушуев сразу же предложил послушать их, а молодежь только этого и ждала. Один за другим юноши и девушки стали читать свои стихи и рассказы. И, слушая их, Денис уловил одну удивительную особенность: ребята прекрасно понимали – как и что надо писать в расчете на то, чтобы попытаться пристроить свою вещь в печать. Ни один из них ни на йоту не отступил от принятого стандарта, которым пользовались и крупные писатели. Если дело шло о заводе, то непременно упоминалось и о социалистическом соревновании, и об ударниках, и о необходимости выполнить производственный план. Если тема была колхозная, то разговор шел, главным образом, о передовиках сельского хозяйства – о доярках, бригадирах, о коммунистах-председателях колхозов и, конечно, о врагах, пытающихся помешать колхозному строительству. А над всем, почти в каждом стихотворении и в каждом рассказе, царил Сталин, с избитыми эпитетами «дорогой», «мудрый», «любимый»…

Все, что читалось, было очень слабеньким. Из всех ребят Денис сразу выделил лишь одну пятнадцатилетнюю девочку Нину Савельеву. Эта курносенькая, веснушчатая и неказистая на вид девочка обладала несомненным талантом. Польщенная особым вниманием Бушуева, она вдруг призналась, что уже три ее рассказа помещены в печати – в детском журнале «Мурзилка».

– Да я вам могу показать… – покраснев, как маков цвет, сказала она и, суетливо достав из брезентового портфельчика три номера «Мурзилки», протянула их Денису.

Денис перелистал рассказы девочки и снова отметил про себя, что Нина очень способная. Она умела находить меткие, своеобразные сравнения, подбирала точные и красивые эпитеты и прекрасно строила диалог. Плохо было одно: все рассказы были построены по одному образцу: мальчики-пионеры или девочки-пионерки непременно совершали в конце каждого рассказа какой-нибудь удивительный, героический поступок.

Бушуев осторожно намекнул – а нет ли у Нины других рассказов или стихов, не предназначенных для печати. Оказалось, что есть. И не только – у нее, а почти у всех оказались они. Особенно много было лирических стихотворений, где не было ни заводов, ни колхозов, ни Сталина.

Читка и обсуждение прочитанного затянулись, и разошлись только в двенадцатом часу ночи. Шагая по Остоженке к Крымской площади, Бушуев не переставал дивиться на то, с какой безошибочной точностью ребята делили свои произведения на те, что могут попасть в печать, и на те, что писались, как принято говорить, – «для себя».

– Стихи «для души»… – вспомнил Денис выражение Нелли Кистеневой. Это было давно, в ту пору, когда Денис только начинал свой писательский путь. – Даже дети понимают, что предназначается для печати, а что – «для души», – с горечью думал Бушуев.

На углу Кропоткинского переулка и Остоженки он наконец отвлекся от этих невеселых мыслей и подумал о том, что за Ниной Савельевой надо последить и помочь талантливой девочке развить писательский дар.

По широкой улице, хрустя шинами, мчались автомобили, где-то внизу, под землей, с глухим грохотом шел поезд метро. Темное звездное небо за Москвой – рекой полыхало багряным заревом: Парк культуры и отдыха еще жил кипучей и шумной жизнью, несмотря на поздний час.

XIV

Бушуев на несколько дней уехал по делам Союза писателей в Ленинград. Но вернулся, не закончив дел. Вот как это случилось.

Рядом с дачей Бушуева отстроился контр-адмирал Топиков – тучный и угрюмый старик, ворчливый, всегда и всем недовольный. Переехал он в новый дом вскоре после того, как Денис вышел из больницы, но почему-то ему долго не могли поставить телефон. Когда Бушуев уехал в Ленинград, Топикову наконец провели телефон. А так как земли у Дениса было много и забор был предлиннющий, то Топиков, чтобы не огибать забора, приказал рабочим поставить один столб на земле Бушуева.

На даче Дениса находились в это время Настя да Ананий Северьяныч; шофер Миша был вместе с Бушуевым в Ленинграде – поехали они в Ленинград на новой машине, только что купленной.

Когда рабочие явились в сад Бушуевых со столбом, перепуганный Ананий Северьяныч метнулся было к адмиралу с жалобой, но сробел, вернулся назад и волчком завертелся вокруг рабочих, уже начавших копать яму.

– Окаянные! – визжал Ананий Северьяныч. – Что вы, стало быть с конца на конец, делаете?.. За такие поганые дела под суд пойдете!..

– Наше дело, папаша, маленькое: прикажут – выполняй.

– Земля-то – чья? – тряся бороденкой, вопрошал старик. – Сына мово, а не едмеральская… Стало быть…

– Стало быть, папаша, и пущай твой сын с адмиралом воюет… – заметил пожилой рабочий.

– Так сына-то нет…

– Да что тебе, сивому мерину, жалко, что ль, что на твоей земле столб стоит? – возмутился молодой рабочий. – Экой частник ты, право… Теперь частной собственности, папаша, нету, не должно быть.

– У кого нет, а у мово сына – есть! – визжал старик. – А едмерал ваш без стыда и совести – лезет на чужую землю.

Беде помогла Настя. Она догадалась позвонить композитору Крынкину (Лапшина уже не было, он уехал в Польшу). Возмущенный Крынкин немедленно связался по телефону с Ленинградом и, ругая на чем свет стоит нахального адмирала, пожаловался Денису – спайка у новых собственников была крепкая.

Если бы такое самоуправство проявил кто-нибудь другой из соседей Бушуева, то, всего вероятнее, Денис не обратил бы на это никакого внимания – ставь хоть сто столбов. Грубого чувства собственности Денис был совершенно лишен. Но адмирал на второй же день своего приезда сумел жестоко обидеть девочку-колхозницу, свою новую прислугу, чем вызвал к себе бешеную ненависть Дениса. С помощью связей адмирал замял скандальное и грязное дело, но в лице Бушуева навсегда нажил непримиримого врага.

Выслушав Крынкина, Бушуев помчался на аэродром и к вечеру прилетел в Москву.

– «Который тут налим»? – весело крикнул он Ананию Северьянычу, красившему калитку сада, выскакивая из такси и на ходу сбрасывая пиджак и засучивая рукава.

– Папаша, неси лопаты! – приказал он, направляясь к маячившему столбу.

Ананий Северьяныч в одну минуту сбегал в гараж за лопатами.

Денис принялся копать. Но столб был врыт добротно, глубоко.

– Неси, отец, топор…

Ананий Северьяныч сбегал за топором.

– Оно, Дениска, так сподручней будет, – одобрил он идею Дениса рубить столб. – Оно, стало быть с конца на конец, быстрее выйдет… А корешок-от я потом один потихонечку выкопаю, выкопаю потихонечку…

Брызгами летела щепа. Гудели на верху столба провода. Удары сыпались один за другим. Рубил Денис со всего плеча, сладострастно вскрикивая:

– А-ах!.. А-ах!..

Провода сотрясались и жалобно гудели. Это, должно быть, и навело адмирала на грустные предположения. И вскоре его бритая, круглая, как шар, голова показалась над забором. Адмирал был в одной исподней рубашке и в форменных адмиральских штанах, в сандалиях на босу ногу. Так как забор был выше его, то адмирал взобрался на пустой ящик.

– Товарищ Бушуев! – закричал он мощным, чуть хрипловатым голосом, простуженным в морях и океанах. – Позвольте, товарищ Бушуев, что вы делаете? Это мой столб!

Денис молча прибавил темп. Одна из щепочек щелкнула Анания Северьяныча по носу. На лезвии топора сверкало закатное солнце, прорываясь сквозь листву.

– Столб-то ведь мой! – настаивал адмирал, сотрясая забор белыми сильными руками.

– Не спорю – ваш. И я вам его через две минуты верну. Мне он, собственно говоря, даже и не нужен, – не отрываясь от горячей работы, ответил Денис. – Но вообще-то говоря, вы могли бы и кругом сада провести линию…

– Так у вас земли-то чёрт-те сколько! – возмутился адмирал. – Что же мне: прикажете километровую проводку делать? Прекратите рубить столб!

– И не подумаю… – спокойно ответил Денис.

– А ты, Дениска, стало быть, не слушай, а руби… – шептал осмелев ший Ананий Северьяныч.

– Прекратите рубить столб, я говорю! – кричал адмирал. – Не прекратите?

– Нет.

– Это ваше последнее слово?

– Да.

– В таком случае я сейчас же позвоню товарищу Ворошилову и пожалуюсь на вас…

– Звоните, если успеете… Торопитесь, товарищ адмирал, а то столб сейчас упадет, провод придется перекусить, и звонить вам уже будет некуда…

– Ах, так? – взметнулся адмирал. – Х-хорошо!

Адмирал спрыгнул с ящика и, поддерживая рукой спадающие форменные брюки, пошел было к дому, но, услышав треск за своей спиной, круто повернул назад и снова занял свой наблюдательный пост на ящике.

Столб повалился. Один конец его лежал на земле, другой висел на натянувшемся проводе метрах в двух от земли. Бушуев, бросив топор, вытирал пот со лба. Ананий Северьяныч угодливо подсовывал сыну плоскогубцы. При имени Ворошилова он не на шутку перетрухнул и торопил Дениса лишить адмирала связи с внешним миром, тем более – с Кремлем.

Денис взял плоскогубцы и, подняв руку, наложил их на провод.

– Стойте! – крикнул адмирал.

– Ах, вы опять здесь? Успели позвонить?

– Стойте, товарищ Бушуев… – меняя тон, сказал адмирал. – Я признаю, что я виноват… Стойте, стойте, не перекусывайте, пожалуйста… Попробуем кончить дело мирным путем, сосед.

– Что же вы предлагаете? – через плечо спросил Денис, не снимая, однако, плоскогубцев с провода.

– Вроем снова столб в землю и…

– На прежнем месте? – перебил его Денис.

– На прежнем. И…

– Не выйдет!.. – кратко бросил Денис и перекусил провод.

Столб шлепнулся наземь. Адмирал крепко, по-морски покрыл Дениса матом и пропал за забором.

Телефонный провод пришлось ему все-таки провести, минуя землю Бушуева.

………………………

Еще в больнице, просматривая газеты, Денис натолкнулся на рецензию на спектакль «Братья» в постановке Горьковского драматического театра. Задним числом – спектакль уже шел несколько месяцев – горьковская газета разносила постановку «Братьев» за «выпячивание на первый план образа бандита-повстанца Еремина» и за «бледный, неубедительный образ комиссара Черемных».

В конце мая, заканчивая сезон, театр давал заключительный спектакль. Шли «Братья».

23 мая Денис Бушуев выехал в Горький. Он хотел непременно посмотреть этот спектакль. Из Горького он намеревался уехать в Отважное на все лето.

XV

Пароход «Нева» подходил к пристани Знаменское. Было солнечно и тихо, так тихо, что крики купающихся возле пристани детей были слышны на другом берегу Волги. Над пристанью и пароходом кружили чайки. Волга была гладкая, словно отполированная, и все кругом – и зеленые кудлатые берега, и небольшая пристань, на дебаркадере которой толпились пассажиры, и большое село на горе, с красными и зелеными крышами и кирпичной церквушкой, и красивый, белый, как мел, пароход, с косой бурого дыма за кормой, – все это так неестественно точно отражалось в реке, что казалось декорациями. Шел конец мая, с берегов доносился терпкий запах черемухи вперемежку с запахом молодой листвы и трав.

Пароход бодро, оглушительно засвистал и свистел долго, и так же долго катилось потом где-то по Заволжью эхо.

– Готовь, ребята, чалки!.. – весело скомандовал матрос, пробегая по нижней палубе.

Аркадий Иванович, высокий и стройный, в белых брюках и в белой рубашке, вышел из буфета со стаканом холодного молока в руке и зашагал по палубе той славной, спокойной и уверенной походкой, которой ходят только люди, переживающие большое счастье.

А счастлив он был потому, что всего несколько часов назад он объяснился наконец с Ольгой Николаевной и получил ее согласие на брак. Вышло это до того неожиданно, что Аркадий Иванович все еще никак не мог прийти в себя и поверить в свое счастье.

Они стояли на корме парохода, облокотясь о поручни. Кругом никого не было. Склонив русую голову, Ольга смотрела на убегавшую назад воду и чему-то улыбалась. Оттого, что она стояла, слегка согнувшись, открытое серое платье сползло с ее плеча, обнажив тонкую косточку ключицы, с матово-темной тенью под ней на сильно загоревшем теле. Вдруг она рассмеялась и повернулась к Аркадию Ивановичу. «Что это вы?» – спросил он, тоже невольно улыбнувшись и жадно вглядываясь в ее лицо. – «Вспомнила, какой вы вчера вечером смешной были», – ответила она, снова отворачиваясь, и, подумав, добавила: «Да, наверное, и я не лучше была». Аркадий Иванович подвинулся ближе, так что плечи их сошлись. Почувствовав, что она не отстраняется, он прижался крепче и почти шепотом, не узнавая своего голоса, сказал: «Что ж в этом удивительного?.. Ведь я вас… я вас…» В руках у нее была книга – поэма Дениса Бушуева «Матрос Хомяков». Слушая Аркадия Ивановича, она машинально раскрыла ее на главе «Лютики». Аркадий Иванович протянул руку и прикрыл в слове «Лютики» последние четыре буквы – осталось лишь «Лю»… «Любите?» – спросила она, порывисто поворачиваясь и хмуря брови. Вместо ответа, он обнял ее, рывком притянул к себе и жадно поцеловал в мягкие полуоткрытые губы. Она ответила ему так же жадно – поцелуй вышел долгий и страстный, и при воспоминании о нем у Аркадия Ивановича кружилась голова.

Веселая толпа пассажиров 1-го класса уже толпилась у левого борта, ожидая, когда пароход пристанет к берегу. Аркадий Иванович прошел за их спинами, обогнул салон, за зеркальными стеклами которого видны были люди, склонившиеся над тарелками и соусницами, и прошел на нос, к шезлонгу Ольги.

– Вот твое молоко… – сказал он, улыбаясь и подавая стакан Ольге. – Ах, если б ты знала, как я счастлив…

Он с трудом, но с наслаждением выговаривал это «ты». Усевшись в шезлонг напротив нее, он зажмурил глаза и покрутил головой – радость, казалось, распирала его.

Аркадий Иванович приехал в Ялту в начале мая, получив полуторамесячный отпуск. У Ольги были еще впереди три недели отпуска без сохранения содержания. Но как раз к этому времени она получила извещение об увольнении с работы «по сокращению штатов». Ольга давно этого ожидала. Дело в том, что директор треста, где она работала машинисткой, не раз откровенно намекал ей, что если она будет продолжать упрямиться, то она рискует потерять место. Незадолго перед ее отъездом в Крым он напомнил ей об этом еще раз и получил пощечину.

Потеря места не огорчила Ольгу Николаевну, потому что по возвращении в Москву она все равно собиралась уходить из треста. А так как то, что ей рано или поздно придется расстаться с работой, было ей известно задолго до увольнения, то они с Еленой Михайловной сумели к этому времени скопить кое-какие деньжонки.

На семейном совете в Ялте, в котором принимал участие и Аркадий Иванович, было решено, что лето Ольга будет отдыхать. За это время Аркадий Иванович брался подыскать ей новую работу.

Местом отдыха было выбрано село Отважное на Волге, где у Аркадия Ивановича жили знакомые – семья архитектора Белецкого. Хрусталев уверял, что там дешево можно прожить, что для Ольги теперь было очень важно. Он списался с Белецкими и немедленно получил ответ. Николай Иванович писал, что они очень рады будут пристроить у себя гостей, так как дом у них большой и места всем хватит. В случае же, если бы Ольга Николаевна пожелала снять где-нибудь комнату в другом месте, то и это можно устроить, ибо свободных комнат в Отважном сколько угодно. И вскоре Ольга с Хрусталевым выехали в Отважное. Заехав по дороге в Москву, Ольга оформила увольнение, отослала кое-какие вещи на адрес Белецких в Отважное и справилась по телефону у врача Дениса Бушуева о его здоровье: Бушуев в то время был на пути к окончательному выздоровлению.

Пробыв в Москве два дня, Ольга Николаевна с Хрусталевым на туристском пароходе спустились по Москве-реке, Оке и Волге до Куйбышева (Ольге очень хотелось посмотреть на Жигули). В Куйбышеве, после осмотра города и Царева Кургана, они пересели на пассажирский пароход «Нева» и поехали вверх по Волге в Отважное.

Танечка с Еленой Михайловной переехали в Севастополь к брату Елены Михайловны, капитану дальнего плавания Егорычеву, где собирались некоторое время погостить, пока Ольга Николаевна путешествует и пока она устраивается в Отважном.

– Знаешь… – говорил Аркадий Иванович, прикуривая папиросу и исподлобья, весело поглядывая на Ольгу. – Знаешь, давай-ка мы вот что сделаем: приедем к Белецким и прямо там, в глуши, в деревне и поженимся. А то пока-то мы попадем в Москву…

– Какой, однако, вы торопливый…

– Ты… – поправил он.

– Ты-ы! – подчеркнуто сказала она, подаваясь всем телом к нему и смешно морща нос, как бы дразня его.

Он мгновенно вскочил, уперся руками в поручни шезлонга, наклонился и, встретив протянутые навстречу полураскрытые мягкие губы, поцеловал ее. А когда оторвался и заглянул ей в глаза, то как-то сразу понял, что то, чего он так упорно добивался, что представлялось ему сумасшедшим счастьем – случится очень скоро, быть может, сегодня же. Поняла это и она, и, чтобы скрыть затуманенные глаза и невольное смущение (она догадалась, что он уловил ее желание), она слегка отвернулась и опустила глаза, прикрыв их темными ресницами. В самом деле, она впервые поймала себя на том, что желает его близости. И досадовала на себя, что не сумела скрыть этого желания.

– Я приду к тебе сегодня вечером… – тихо сказал он, с трудом разлепляя мгновенно спекшиеся губы и сдерживая дыхание.

Она ничего не ответила. Только уголок ярких, словно вырезанных губ ее чуть дрогнул.

Хрустнув кранцами, пароход пристал к дебаркадеру. Перекинули трап, чалки. Шаркая по трапу лаптями и кожаными сапогами, хлынула с парохода на пристань толпа третьеклассников.

Ольга порывисто встала.

– Пойдем, посмотрим на берег…

Он покорно поднялся и пошел за нею, следя, как в тумане, за движениями всей ее фигуры. Подошли к борту. Возле берега, усыпанного мелким гравием, тихо вздыхала голубоватая вода с радужными пятнами нефти. За полоской гравия шла широкая зеленая полоса травы, пересыпанная желтыми шариками кубариков и белыми ромашками, потом – глинистый обрыв, а за ним – серенькие домики под железными и тесовыми крышами. Дома, вперемежку с тополями и березами, уступами подымались вверх, на высокую гору. По съезду громыхала телега, груженная мешками, и возчик, – худой мужичонка в синем картузе, шагавший рядом с телегой, – изо всех сил натягивал вожжи и басовито кричал:

– Тпру!.. Тпру-у, подлая!..

И вдруг Ольга вспомнила то, чему она однажды была свидетельницей и что, как дурной сон, преследовало ее уже много лет.

XVI

Однажды, когда ей было восемнадцать лет, а Дмитрию двадцать два, отец отправил их прокатиться по Волге. Возле Рыбинска погожим летним днем пароход, на котором ехали Ольга с братом, пристал к пристани Село Малое. Они с братом стояли у борта и смотрели на берег.

На крыше дебаркадера, что приходилась вровень с верхней палубой парохода, стоял в одних трусиках загорелый мальчик лет двенадцати, белокурый и сероглазый. Внизу, на корме пристани, стояли еще два мальчика. Они размахивали руками и наперебой кричали:

– Слабо! Не нырнешь…

– Нырну! – уверенно отвечал им мальчик с крыши.

– Не нырнешь! Слабо!..

– Нырну!.. – подтвердил мальчик и мельком глянул на Ольгу задорными серыми глазами. Долго, всю жизнь потом Ольга Николаевна вспоминала этот взгляд и никогда не могла его забыть.

Мальчик легко оттолкнулся и прыгнул вниз головой. Перелетев через головы стоявших на корме пристани мальчиков и чуть-чуть не задев борта, он шумно упал в воду, подняв каскад брызг. Долго, очень долго его не было видно. Но вот показалась рука, слабо взмахнула – он, видимо, хотел плыть – и снова скрылась. Потом вынырнула на секунду белокурая голова и тоже скрылась. Потом показались обе руки и сначала слабо, а потом – все сильнее и сильнее забили по воде: человек цеплялся за жизнь…

Ольга побледнела и схватилась за брата. Дмитрий с силой вырвал у нее руку, мгновенно выкинул на палубу из карманов брюк докумен ты и деньги и, ловко перемахнув через поручни, быстро, как кошка, стал спускаться по кожуху и «сияниям» колеса вниз к воде. Добравшись до обносов, он, одетый, в ботинках – стремительно прыгнул.

Между тем мальчик продолжал бешено бить ладонями по воде и постепенно приближался к берегу. Вот он нащупал ногами дно, руки перестали бить по воде, показалась голова, плечи и, встав по пояс, он, пошатываясь и выплевывая тяжелые сгустки крови, пошел на берег. Возле приплеска упал на четвереньки и молча стал ползти по мелкой воде, мотая из стороны в сторону головой, словно оглушенный, и продолжал выплевывать кровь, часто и сильно икая.

В эту минуту его подхватил подплывший Дмитрий и, подняв на руки, вынес на сухое место.

Все это происходило очень близко от Ольги, перед самыми ее глазами. Она отчетливо слышала, как мальчик, сквозь икоту, сказал Дмитрию:

– Отшиб… грудь… о камень… Эх-х, круто взял…

Со всех сторон бежали люди. Дмитрий положил мальчика на траву, на спину. Мальчик поминутно поднимал руку к глазам, прикрывал их ладошкой и снова отбрасывал руку. И шевелил пальцами ног. Багровая грудь его быстро, на глазах у столпившихся людей все больше и больше синела. Икать он перестал, но из уголка фио летовых губ его, не переставая, бежала на подбородок кровь. По приплеску, от пристани, спотыкаясь и падая, бежала молодая баба в белом платке и черной юбке и негромко, скороговоркой повторяла одно и то же:

– Батюшки… сыночек… сыночек… батюшки…

Ольга отвернулась, подняла с палубы бумаги и деньги Дмитрия и быстро пошла на корму парохода.

В глазах у нее мутилось, тянуло на тошноту. С берега доносился громкий плач женщины; потом в него вплелся торопливый стук колес по камням, и как-то разом все стихло.

Пришел Дмитрий, мокрый, с прилипшей к телу одеждой и с пятнами крови на рубашке. Ольга вопросительно и тревожно глянула на него.

– Умер… – тихо сказал он и пошел в каюту переодеваться.

Смерть мальчика разволновала ее тогда необыкновенно. И время от времени она вспоминала этот случай, и всегда со странным чувством беспокойства. Ей всегда казалось, что случай этот имеет какое-то косвенное, непременное, необъяснимое отношение к ней самой. Но почему – она никогда не могла понять.

XVII

Часам к пяти вечера разыгралась буря. Дул сильный низовой ветер, вздувая свинцовые волны с шипучими, желтыми гребнями. Пароход подошел к Горькому. Через два часа он отвалил от пристани и пошел дальше, но буря не только не стихла, а стала еще сильнее. «Неву» основательно покачивало.

Когда пароход скрылся за коленом реки, к пассажирской пристани «Горький», от которой только что отвалила «Нева», подъехало такси. Из такси вышел Денис Бушуев и, заметив, что пароход ушел, громко и досадливо выругался:

– Ч-чёрт… вот чёрт…

Бушуев возвращался с просмотра «Братьев» в Горьковском драматическом театре.

Расплатившись с шофером, он неторопливо пошел на пристань, похрустывая прибрежным гравием и слегка покачивая маленьким чемоданчиком. Серый костюм его был слегка помят, чистый воротничок клетчатой рубашки был распахнут и обнажал грудь и шею, с полоской легкого загара. Еще в сквере, на площади, дожидаясь такси, он сорвал стебелек какой-то сухой и длинной травки и всю дорогу в машине не выпускал его изо рта. И теперь, шагая на пристань, нервно вертел его и покусывал крупными и белыми, как фасоль, зубами.

– Ушел? – спросил он матроса, качнув головой вслед исчезнувшей «Неве». Матрос мыл палубу дебаркадера; неторопливо стряхнул швабру и кратко ответил:

– Ушел.

– Когда след ующий?

– Завтра утром.

– Плохо… – задумчиво сказал Бушуев и, присев на кнехт, закурил. Но в ту же секунду ему пришла одна заманчивая идея. Он встал и снова обратился к матросу:

– Где контора пароходства?

– А вона на набережной! Там и контора, там и райкомвод.

Через пять минут Бушуев уже входил в кабинет начальника управления пароходством.

Бушуеву, как он сам часто говорил, «везло» на встречи. Начальник управления был тот самый Яков Петрович Наседкин, который когда-то возглавлял в Костроме контору Средне-Волжского управления и который помог Бушуеву в бытность его лоцманом уволиться с парохода «Товарищ». Год назад Наседкин получил повышение по службе, и его перевели в Горький. Он страшно обрадовался Бушуеву.

– Денис!.. Денис Ананьевич!.. – суетился маленький, курчавый Яков Петрович, не зная куда посадить земляка. – Да как же это?.. Ах, ты, бож-же мой… Какими судьбами?..

Бушуев тоже обрадовался встрече с земляком, но времени было мало, и он, выждав немного, заговорил о деле:

– Я, Яков Петрович, опять к вам с просьбой пришел… Помните, как когда-то…

– Да, бож-же мой, как же не помнить… Ведь лоцман ты был когда-то, Денис… то есть «вы»… – смутился Наседкин, морща колючее, всегда плохо побритое лицо. – А теперь вона – лучший наш писатель. Каждый волгарь, брат, тобой гордится. Недавно, брат, новый теплоход твоим именем назвали.

Он бы до вечера готов был разговаривать со старым знакомым, но Бушуев решительно перебил его:

– Яков Петрович, вот какое дело. Я опоздал на «Неву», она только что отошла. Еду в Отважное. Следующий – лишь завтра. А времени мне терять не хочется. Нет ли у вас свободного катерка догнать «Неву»? Я заплачу.

– Сиим моментом я это устрою! – снова засуетился Наседкин и схватил трубку телефона. – Порт дайте, пожалуйста. Третью пристань… Курочкин? Нет? Дайте Курочкина… Слушай, Курочкин, «Вьюга» у тебя где?.. Хорошо, не отправляй ее пока… Тут сейчас придет к тебе товарищ Бушуев… Ну да, тот самый… Так ты скажи Илюшке Назарову, чтобы догнал «Неву» и подсадил Бушуева. Человек, понимаешь, опоздал… Ладно, будет сделано. Не волнуйся…

Он положил трубку и повернулся к Бушуеву.

– Все в порядке, Денис Ананьевич. «Вьюга» у нас самый, брат, быстроходный катер, сто сил. В момент догонишь… Привет отцу-то, Ананию-то, не забудь передать от меня…

Когда Бушуев пришел на третью пристань, большой красавец катер, выкрашенный в красный цвет, уже стоял у причала, а механик Илья Назаров сидел у штурвала и дожидался пассажира. Погода была такая, какую сызмальства любил Денис: штормовой низовой ветер и солнце.

– Садитесь, товарищ!.. – еще издали крикнул механик, юркий, веснушчатый паренек.

Бушуев наспех поблагодарил начальника пристани Курочкина, вышедшего проводить знаменитого гостя, и прыгнул в катер. И в ту же секунду механик включил мотор.

– Катер Управления! «Нева» сразу вас возьмет!.. – крикнул, перекрывая стук мотора, Курочкин, полагая, что Бушуев не знает о том, что катер принадлежит управлению пароходства.

Илья дал полный газ. Нос катера мгновенно взметнулся вверх, из-под кормы вырвался пенистый бурун, и, взвыв, катер рванулся вперед, набирая скорость. Рассекая тяжелые свинцовые волны, он иногда подпрыгивал и смаху падал вниз, взметая каскады брызг. Чайки с криками понеслись за ним.

Бушуева охватила бешеная мальчишеская жизнерадостность. Он сбросил пиджак, засучил рукава клетчатой рубашки и слегка подтолкнул в бок механика.

– А ну-ка, хозяин, дай-ка мне…

– Нельзя, товарищ… Запрещено, – попробовал было запротестовать Илья, увидев, что Бушуев тянется к штурвалу.

– Ну, ну, давай, – улыбнулся Бушуев и, мягко отстранив механика, сел за штурвал.

Давно, очень давно его руки не касались отполированных человеческой кожей ручек штурвала, и, почувствовав их в своих пальцах, Денис ощутил то трепетно-грустное волнение, которое всегда рождается в человеке при встрече с чем-то давно забытым, но бывшим когда-то и дорогим, и милым. Механик сразу успокоился, увидев, что штурвал попал в надежные руки.

Город остался позади. Справа пронеслась парусная шлюпка. Слева, тяжело шлепая плицами, буксирный пароход «Красное Сормово» тащил караван барж. И все это – и бурная пенистая река, и голубой шатер неба над нею, и дымки пароходов, и зеленые веселые берега, с которых доносился запах цветущей черемухи, – все это вызвало у Дениса такой рой воспоминаний, что до боли сжалось сердце. Да полно, так ли? Не сделал ли он страшной, непоправимой ошибки, променяв родную стихию на что-то чуждое и туманное? Ведь все то, что он теперь делал, так мелко и ничтожно перед этим единственно настоящим, что рождено самой природой. И это чувство, охватившее его с такой силой, напомнило ему то грустновосторженное чувство, которое он всегда испытывал, глядя на чистое звездное небо. Ведь если прикинуть расстояния, исчисляемые миллионами световых лет, расстояния, которых умом нельзя понять и которые невозможно представить, тогда не только он, Денис, а весь земной шар, со всеми его дворцами и хижинами, с бедными и богатыми, с красными и синими, с парламентами и диктатурами, с бессмысленными войнами и не менее бессмысленным тихим существованием, с ненужной борьбой со злом и с еще более ненужным примирением с этим злом, с живыми и мертвыми, – этот земной шар представится такой ничтожной песчинкой, что дела существ, населяющих его, станут невидимыми и неощутимыми, как невидима и неощутима молекула кислорода в воздухе. Так из-за чего же, из-за чего же хлопочут люди?..

Через час Денис Бушуев догнал «Неву». Она выросла как из-под земли, едва только катер обогнул Семеновский перекат. Грустные размышления Бушуева мало-помалу развеялись и сменились, как это у него часто бывало, чувством радостного ощущения жизни.

На большой скорости он поравнялся с пароходом, сбавил газ и некоторое время шел рядом с «Невой». Уменьшенная скорость увеличила качку. Взмывая на гребни волн, катер с размаху падал в провалы, точно вздыхал и на какое-то мгновение исчезал за пенными стенами брызг, подымавшихся возле бортов. На верхней палубе «Невы» столпились любопытные пассажиры. Некоторые приветливо махали руками. Механик Илья дал сигнал: «Примите пассажира». «Нева» убавила ход.

XVIII

Ольга с Аркадием Ивановичем сидели на верхней палубе, на корме. Здесь было не так ветрено. Они сидели рядом, слегка касаясь друг друга плечами и смотрели на нижнюю палубу. Там, среди канатов и троссов, на овальной корме, из-под которой вырывались буруны пенной желтоватой воды, ехали третьеклассники – колхозники и рабочие. Они лежали вповалку на палубе. Мужчины и женщины, молодые и старые – они занимались кто чем. Одни, сбившись в кружок, играли в карты, другие пили водку, закусывая ее воблой, третьи – просто лежали, задумчиво глядя на убегающие назад берега. Но все молчали и – слушали. Слушали двух певцов – молодого парня и пожилого мужика в поддевке, что сидели на чугунных кнехтах. Парень играл на гармони и запевал. Бородатый сосед его подхватывал низким и сочным голосом, закрывая глаза и слегка откидывая голову. Пели они удивительно стройно и выразительно. Пели песню, которой ни Ольга, ни Хрусталев никогда раньше не слыхали. В этой песне рассказывалось о молодой красной девице, полюбившей вольного казака-красавца, а казак тот оказался Стенькой Разиным, буйным главарем-разбойником, который и сгубил красну девицу.

…Ей-да, по-огубил он иё-ё,

Да а-атаман лихой… –

выводил парень рыдающим голосом.

На заре-то ле-е-ет…

Но и Ольга, и Аркадий Иванович плохо слушали песню – оба прислушивались к стуку своих сердец. И то напряженно-внимательное выражение их лиц меньше всего относилось к певцам. А когда певцы смолкли, Ольга порывисто и резко отодвинулась от Аркадия Ивановича.

– Хорошо спели… – задумчиво сказал Аркадий Иванович.

– Да, хорошо… – рассеянно подтвердила она. – А слушали мы, по-моему, скверно.

Помолчали.

– Ты прочла наконец книгу Бушуева? – спросил он, чтобы чем-нибудь нарушить неловкое молчание.

Ольга слегка оживилась.

– Не всю еще. А знаешь – неплохая книга. Человек он несомненно талантливый. И те места, где он сам собой – в лирических отступлениях, в обобщениях и анализе чувств – там есть чудесные куски. Но как только начинается политика – конец. Ах, как это ужасно!.. Но меня вот что интересует: искренен он в политической-то части или неискренен?

– Да ведь кто ж его знает, – рассмеялся Аркадий Иванович. – У меня, впрочем, впечатление, что он искреннее, чем другие. Быть может, эта искренность и придает такую силу его вещам. Так, например, было с Маяковским.

Ольга откинула со лба заброшенную ветром прядь русых, пушистых волос и, подняв обнаженные руки, скрепила растрепавшиеся волосы.

– Странное он впечатление на меня произвел, – сказала она. – Правда, трудно судить – он еще был очень плох. Говорил как-то резко и с оттенком какой-то грубоватой заносчивости. А иногда в его голосе и словах сквозило что-то очень мягкое. Не знаю. Думаю, что он человек так себе… Не из приятных. Боже мой, как я их всех ненавижу, если б ты только знал, Аркадий.

– Кого?

– Да всех… всех этих писателей, поэтов, художников…

– Кинооператоров… – подсказал Хрусталев, улыбаясь.

– Нет, право, я не шучу, – серьезно сказала Ольга. – Ты – другое, ты исполнитель, а они творцы. Самое отвратительное состоит в том, что ведь большинство из них советскую власть ненавидят так же, как и мы с тобой. А вот, поди ты – делают огромную и большую работу по прославлению ее.

– Все ведь это вообще очень сложно, – сказал Аркадий Иванович. – У тебя, Оленька, особая боль насчет этого, и я тебя понимаю. Я еще удивляюсь иногда на то, как ты вообще все это перенесла. Мужественная ты и – волевая.

Ольга поморщилась.

– Не надо, Аркадий, вспоминать об этом. Но вот что: мне все время кажется, что Дмитрий не только жив, но и на свободе. Не знаю, я все время это чувствую. Как ты думаешь?..

Аркадий Иванович мало что знал о семье Ольги, а если что знал, то – отрывочно, ибо Ольга не любила вспоминать о прошлом. Знал он лишь, что когда-то семья Ольги была крепкой, дружной и счастливой. Отец и мать Ольги были коренные москвичи. Отец – Николай Николаевич Воейков – был по профессии инженер-путеец, сын простого рабочего-штукатура. Упорным трудом выбился в люди. Работал при Наркомате путей сообщения, зарабатывал много, и семья никогда не нуждалась, даже в голодный 1933 год. Мать – женщина культурная и умная – очень заботилась о воспитании детей – Ольги и Дмитрия. Кроме того, что им давала школа, они получали еще многое дома: учили иностранные языки и занимались музыкой. В 1934 году Ольга вышла замуж за военного инженера Алексея Федоровича Синозерского. Родилась Танечка. Мужа Ольга любила. Он же по ней с ума сходил, беспричинно ревновал ее, и на этой почве часто происходили ненужные ссоры. Дмитрий окончил Машиностроительный институт и был командирован в Америку. Через два года он вернулся и получил хорошее место на заводе «Красный пролетарий». Но тут вскоре, один за другим, посыпались тяжелые удары на некогда счастливую семью и стерли ее с лица земли. Умерла мать Ольги и Дмитрия. Через несколько месяцев был арестован Николай Николаевич Воейков. Еще в то время, когда он находился под следствием, арестовали мужа Ольги – Алексея Федоровича Синозерского. По слухам, Воейков находился на пути к освобождению, но арест зятя снова все запутал. Дело в том, что Синозерский был коротко знаком с командующим БВО Уборевичем, арестованным и расстрелянным по делу Тухачевского. В июне 1937 года арестовали и Дмитрия Воейкова. Все дела членов семьи сплели в одно. Николая Николаевича и Синозерского вскоре приговорили к расстрелу – и расстреляли. Дело Дмитрия выделили на процессе, и приговор был вынесен лишь спустя год. Его приговорили к 25 годам лишения свободы, с отбыванием срока наказания в отдаленных исправительно-трудовых лагерях. В первое время, охваченные ужасом, Ольга и Елена Михайловна Синозерская – свекровь Ольги – растерялись. Но постепенно, собрав все силы, оправились: сняли под Москвой небольшую комнатку, Ольга нашла работу, и вся ее жизнь сосредоточилась на воспитании дочери и на заботах о брате. Вот все, что знал Аркадий Иванович. И еще: с утра сегодняшнего дня, когда они – он и Ольга – объяснились, жизнь Ольги, которая стала для него всем на свете, потечет по новому руслу. Он был уверен в том, что сумеет сделать ее счастливой. Да и как не сделать, если к его любви прикладывается еще и ее любовь к нему. А в том, что она его любит, он уже не сомневался, и ее молчаливое согласие на то, что он придет к ней вечером в каюту, с несомненной очевидностью подтверждало это… И перед этим сознанием, сознанием того, что она его любит, даже как-то тускнело в его воображении то, что случится. Опять волна невыносимой радости охватила его. Он взял в свои руки маленькую теплую ладонь Ольги.

– Любишь, Ольга?

Она порывисто сжала его щеки тонкими, теплыми пальцами, и, улыбаясь и показывая ямочки в уголках ярких, словно вырезанных губ, тихо и нежно сказала:

– Дурачок… конечно.

И ей в эту секунду пришла мысль о том, как, в самом деле, она сильно и страстно его любит.

А пароход шел, чуть вздрагивая, и слышен был где-то внизу глухой стук машины. Из-за колена реки вынырнула маленькая яркая красная точка и стала быстро приближаться. И вскоре стало видно, что точка эта – моторный катер, мчавшийся вслед «Неве» на большой скорости. Подымая справа и слева от себя высокие, издали – снежно-белые стены брызг и пены, маленький катер то скрывался в волнах и надолго пропадал из глаз, то снова выныривал, упрямо рассекая бурную Волгу и быстро подвигаясь вперед. И оба – и Ольга и Аркадий Иванович – почему-то не отрываясь стали следить за ним, молча и сосредоточенно. И странно как-то было, ибо за этой внимательной слежкой они на какое-то время позабыли о том, что их обоих только что волновало и о чем одном они могли думать. Темно-голубые глаза Ольги слегка сощурились, и от длинных ресниц легла черная тень, погасив блеск глаз; губы плотно сжались, и на лоб набежали морщинки, словно она о чем-то подумала – о чем-то нехорошем и страшном. Она инстинктивно подвинулась ближе к Аркадию Ивановичу и взяла его под руку. И опять-таки странно: он как бы не почувствовал этой ее близости, не пошевелился, не изменил позы и не ответил на ее легкое и робкое пожатие. Что произошло? Ни он, ни она не понимали. Мчится, приближаясь к пароходу, катер. Катер, каких тысячи на Волге. И – больше ничего. Во всем этом не было ничего необычного. Однако именно эта обыденность рождала и в Ольге и в Аркадии Ивановиче какое-то смутное, необъяснимое беспокойство. И это было страшно. Аркадий Иванович первый легко и быстро освободился от этого странного чувства. Он уже любовался и бурной Волгой, и мчащимся катером, и все, все кругом снова засверкало в радужных красках.

– Летит…

И Ольга поняла, что Аркадий Иванович имеет в виду катер, что летит катер, а не парусная лодка, что неслась справа по борту, и не чайка, что с криком метнулась к стоявшей у поручней девочке и протягивавшей в воздух кусочек хлебца.

Катер теперь отчетливо был виден. Вот он поравнялся с «Невой», резко отвернул от волн за ее кормой и, убавив ход, пошел рядом с пароходом.

– Катер Управления! – крикнул кто-то сверху. – Принять пассажира!..

Пароход тяжело, сипло свистнул и тоже замедлил ход. Двое матросов пробежали мимо Ольги и Аркадия Ивановича и ловко, как кошки, прямо через борт спустились на нижнюю палубу, на корму.

Катер стал подруливать к «Неве». На его мокрых красных бортах сверкали солнечные блики. В катере находились двое: один, в форменной фуражке и полосатой тельняшке, выполз на крытую палубу носа с чалкой в руках, готовясь бросить ее матросам на «Неву». Другой – Денис Бушуев – стоял во весь свой огромный рост за штурвалом и внимательно следил за тем, как катер подходил на малых оборотах к пароходу.

– «Вьюга»… – вслух прочла Ольга название катера. Чтобы лучше видеть, она встала и облокотилась на поручни. Поднялся вслед за нею и Аркадий Иванович. Он встал рядом и закурил.

«Нева» подвигалась вперед, лениво шлепая плицами. Волны бросали катер из стороны в сторону. Денис широко расставил ноги, уперся ими в копани, чтобы не упасть, и, когда катер подошел к самому борту парохода, резко свернул штурвал влево: катер мягко вынырнул на большую волну и как бы застыл в аршине от «Невы». Матросы с «Невы» – один схватил брошенную механиком Ильей чалку, другой багром подцепил железное кольцо на носу катера. Сбросили веревочный трап.

Мокрый, смеющийся с перекинутым через плечо пиджаком, Денис Бушуев поднялся на корму «Невы».

– Жив, что ль, товаришок?.. – приветливо крикнул ему седенький старичок-колхозник, лежавший на бухте канатов.

– Жив, папаша… – в тон ему ответил Денис, смеясь и показывая белые, крепкие зубы.

Он был насквозь мокрый. Клетчатая рубашка прилипла к телу. Мокрые белокурые волосы спутались в комок, и короткие пряди их лезли на лоб. Отряхиваясь, он взглянул наверх, закинув голову, и на какое-то мгновение встретился с глазами Ольги, прямо и открыто смотревшей на него. И взгляд его карих глаз показался ей удивительно мягок и добр. По широкоскулым щекам его текли с висков и лба капли воды, в них играло солнце – и это почему-то ей особенно запомнилось.

В том, что они на миг встретились глазами, не было ничего странного или значительного, но то, что ей еще раз захотелось – и непременно – заглянуть в эти карие глаза, – и не понравилось ей, и удивило ее. Но в тот миг, как только он опустил глаза, она поняла, что он обязательно, сейчас же взглянет еще раз. И когда действительно он снова взглянул на нее, но взглянул на этот раз как-то хмуро и растерянно, она уже не к удивлению своему, а к ужасу поняла, что охвачена тихой и светлой радостью. И, не сумев скрыть этой радости, она бессознательно, но искренне улыбнулась ему, улыбнулась еле заметно и тоже растерянно.

Аркадий Иванович ничего не заметил.

XIX

Бушуеву отвели каюту рядом с салоном 1-го класса. Зашедшему навестить его капитану Бушуев назвал себя, но попросил никому не говорить его настоящего имени. Капитан охотно согласился. Условились: Денис – работник Горьковского райкомвода, Иван Иванович Иванов.

С наслаждением вымывшись, Денис прилег отдохнуть и подумать. Очень хорошо он сделал, что посмотрел «Братьев» в трактовке Горьковского театра. В самом деле, образ повстанца Еремина в исполнении замечательного талантливого молодого актера Коровина вышел несколько иным, чем его задумал автор, и резко отличался от образа, созданного Топорковым в МХАТе. В нем было столько внутренней правды и силы, что он затмевал собою все и всех, и образы врагов его – коммунистов – теряли рядом с ним всю свою убедительность и силу. От этого спектакль принял явно контрреволюционную окраску.

Бушуев вспомнил свой разговор с Муравьевым и подумал о том, что во многом Муравьев прав.

«А ведь в самом деле, – мысленно признался Денис, – отрицательные персонажи у нас получаются куда лучше положительных… И у нас, и у актеров…»

– Э-эх, «Грозного» надо дописать… – вслух сказал Денис и вскочил с койки.

Он взволнованно ходил по каюте, думая над поэмой, над которой давно уже работал. И вдруг, без всякой связи с основным ходом мыслей, вспомнилась ему русая головка и милая, откровенная улыбка там, на борту…

– Это еще что такое? – удивился почти до испуга Денис, останавливаясь перед зеркалом и почему-то вглядываясь в собственное изображение. Лицо его в самом деле выглядело удивленно-растерянным.

Тряхнул головой и довольно громко сказал:

– Чепуха…

И, отойдя от зеркала, еще раз повторил:

– Чепуха страшная…

Однако тут же почему-то подумал, что хорошо бы было пойти поужинать, хотя голода особого не чувствовал. Не торопясь побрился, надел свежую рубашку и запасные серые брюки и без пиджака (пиджак был еще мокрый) отправился в салон.

И первое, что ему бросилось в глаза, когда он вошел в просторный салон 1-го класса, это была Ольга Николаевна, склонившаяся над столом.

XX

Аркадий Иванович с Ольгой пришли в салон за час до прихода Бушуева, заняли уютный столик по левому борту – отсюда был виден «горный» берег Волги – и принялись за ужин. Но – странно – разговор как-то не клеился, беседовали вяло и неинтересно. Аркадий Иванович относил это за счет общего томительного ожидания вечера – и был счастлив.

Ольга же, с самого того момента, как только увидела Дениса, все время пыталась припомнить, где и когда она видела эти карие глаза и почему они ей так знакомы.

Но вспомнить ничего не могла. И ей мучительно захотелось увидеть Дениса еще раз.

Буря почти стихла. Пароход шел, чуть вздрагивая. Глухо вздыхали где-то внизу машины. За окном салона лениво плыли освещенные закатным солнцем багряные берега.

Официант уже убрал со стола. Перед Ольгой и Аркадием Ивановичем стояли лишь стаканы с чаем в плетеных соломенных подстаканниках. Народу было мало, и они сидели уединенно.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – предложил в третий раз Аркадий Иванович, надеясь, что рюмка вина подымет настроение Ольги.

– Ты так упорно просишь меня выпить, что толкаешь на нехорошие подозрения, – полушутя, полусерьезно сказала она. – А знаешь что: я выпью. Спроси рюмку шартреза.

Аркадий Иванович подозвал розовощекого разбитного официанта. Когда официант принес ликер, Аркадий Иванович вдруг спросил у него:

– Скажите, почтеннейший, а кто этот веселый товарищ, которого «Нева» приняла недавно с катера? Уж не ответственный ли какой-нибудь товарищ?

Ольга вздрогнула, тревожно мельком взглянула на Аркадия Ивановича и опустила глаза. Аркадий Иванович весело смотрел на официанта.

– А кто ж его знает… – ответил официант. – Кажись, работник райкомвода. Горьковского, что ли… Еще что прикажете?

– Да пожалуй, что и ничего. Ты что-нибудь еще хочешь? – обратился он к Ольге.

– Нет. Спасибо.

Официант ушел.

В эту минуту вошел в салон Денис Бушуев. Остановившись на секунду в дверях и увидев склоненную голову Ольги, – Ольга его еще не видела – он направился к ее столику, бессознательно, автоматически.

– Легок на помине… – шепнул Аркадий Иванович, заметив Дениса. И – улыбнулся.

Ольга рывком подняла голову и взглянула в лицо Бушуеву, чуть, еле заметно и мгновенно покраснев. И опять ничего не заметил Аркадий Иванович, он тоже смотрел на Дениса. А Денис шел ровным и спокойным шагом прямо на них, и оба они – и Бушуев и Ольга – продолжали упорно смотреть в глаза друг другу. Она не выдержала и отвернулась. Когда он прошел мимо нее, она почувствовала движение воздуха и по шуму отодвигаемого за ее спиной стула догадалась, что он сел за соседний столик.

– Нахал, видимо, порядочный… – шепнул Аркадий Иванович.

То, что Денис сел возле них, не понравилось и Ольге.

Денис, между тем, как всегда, немного подивился на себя и, позвав официанта, заказал ужин. Беспечно выпив две больших рюмки водки и закусив их розовым балыком, он стал дожидаться ухи, думая о сыне и о том, как он с ним встретится. За его спиной шла тихая, неторопливая беседа.

Официант принес дымящуюся стерляжью уху.

– Хороша, брат, а? – поводя носом, осведомился Денис у официанта.

– Хороша, товарищ… – восхищенно подтвердил официант.

– Сурская стерлядочка-то?

– Сурская.

Голос Бушуева показался Ольге тоже удивительно знакомым. Да откуда же, наконец, она знает этого человека?

Перед ухой Бушуев выпил еще рюмку водки – третью. С некоторых пор, со смерти Манефы, он стал иногда пить. Вначале пил понемногу, потом стал пить все чаще и чаще. В последнее время стал осторожнее – боялся, как бы не втянуться. И всякий раз, берясь за стакан, вспоминал деда Северьяна и то, как старик тем, что напоил его когда-то на свадьбе до полусмерти, надолго внушил ему отвращение к водке и страх перед нею.

Вдруг до его слуха отчетливо донеслось его имя. Он насторожился.

– …А я тебе говорю, что Бушуев все-таки типичный советский писатель… – говорила Ольга.

– Тише, пожалуйста… – попросил Аркадий Иванович, боясь, видимо, что Ольгу услышит незнакомец за ее спиной. – Ну, вот что: вернемся в Москву и сходим на «Братьев». Говорю тебе – я был потрясен этой вещью.

– Не пойд у.

– Почему?

– Да потому что не пойду. Теперь уж наверное не пойду, после нашего неудачного похода. Помнишь? И забери ты, пожалуйста, от меня его книгу. А я уж Чехова лучше почитаю.

В голосе слышалось раздражение.

– Ну, вот сегодня вечером и заберу… – тихо и нежно сказал Аркадий Иванович.

Ольга ничего не ответила.

«Что это за ненависть такая ко мне?» – подивился Денис, снова принимаясь за уху.

– Пойдем… – предложила Ольга, поднимаясь.

– Да, пойдем-ка, – охотно согласился Аркадий Иванович.

Выходя из салона, Ольга не обернулась и не взглянула на Бушуева.

………………………

Что-то резко и сильно надломилось в отношении Ольги к Аркадию Ивановичу. Случилось что-то необъяснимое и непоправимое. Наспех простившись с ним, она пришла в свою комнату, заперлась и повалилась на кровать. Да любит ли она Аркадия Ивановича? Любила ли она вообще его? Не был ли это только мираж? Всего скорее – любви и не было, была лишь усталость от одиночества и желание скорее покончить с ним, тем более, что встретился человек, который и ее любил, и ей нравился. Но почему все эти мысли пришли теперь и так вдруг?

И тут она невольно вспомнила кареглазого незнакомца, вспомнила таким, каким увидела его впервые, когда он с катера взобрался на корму парохода – мокрого, смеющегося, с золотой искоркой в глазах, мягких и добрых.

Кто этот человек? Почему ее так потянуло к нему? Почему? Конечно, она не могла вот так сразу влюбиться. Это чушь. Но появление его убедило ее в другом: ведь Аркадия-то Ивановича она не любит и не любила, видимо, никогда. Все, как взрывом, было сожжено до тла.

Это было страшно.

И, повалившись на кровать и закусив подушку, она сначала тихо, а потом все громче и громче – заплакала. Потом затихла, подложила ладошку под щеку и задумалась.

И так пролежала до позднего вечера.

А вечером, когда Аркадий Иванович, сгорая от желания, осторожно постучался к ней в каюту, она встала, подошла к двери и, не открывая двери, спокойно сказала, удивляясь своему спокойствию:

– Аркадий Иванович, я вам сейчас ничего не могу объяснить. Этого никогда не будет. Мне кажется, что я и себя, и вас обманываю. Оставьте меня на некоторое время в покое. Там увидим…

XXI

Агент Транспортного отдела НКВД, лейтенант Государственной безопасности Михаил Николаевич Постников, высокий рыжеватый человек, с добрыми голубыми глазами, уходил на ночную службу – вызывали для проверки скорого поезда Ростов – Москва. Натягивая в передней длинный брезентовый плащ, он устало говорил жене, маленькой, аккуратно и чисто одетой женщине:

– Не забудь утром позвонить врачу и спроси, нужно ли Лизочке давать полосканье…

Сунув револьвер в карман плаща, он обнял жену и крепко поцеловал.

– Ну, будьте здоровы… Так не забудь врачу позвонить.

Когда он уже выходил из дому, жена остановила его.

– Миша, когда же, наконец, решится вопрос о твоем переводе в Москву? – спросила она тихим и мягким голосом. – Мне так не нравится эта твоя теперешняя работа.

– Мне самому не нравится… – угрюмо ответил муж.

– Возьми поскорее отпуск. Поедем с детьми в Крым. А пока будем отдыхать, может быть, и твой перевод будет решен. А? Миша?

– Пожалуй… – нерешительно ответил он, застегивая плащ. – Я поговорю завтра с полковником.

Она вздохнула и вдруг, крепко обняв его, прильнула лицом к его груди.

– Ты… ты что? – удивился он.

– Так…

– Да в чем дело? – уже раздраженно спросил он.

– Мне так тяжело. Я не знаю почему.

– Пустяки.

Он осторожно освободился из ее объятий, наспех еще раз поцеловал и вышел.

Ночь была темная, душная. Идя на железнодорожную станцию, он думал о том, что жена, в сущности, права. Нервная работа измотала его вконец, дети больны, жена больна, и давно пора взять отпуск, отдохнуть самому и дать отдохнуть семье. Оперативная работа никогда не нравилась Постникову, но от последнего назначения в Транспортный отдел он никак не мог отвертеться. Месяца два назад ему пообещали тихое место в архивном отделе НКВД, и он с нетерпением дожидался перевода.

Впереди, за высокими березами, замелькали огни станции Михеево. Лейтенант взглянул на часы. До прихода поезда оставалось еще тридцать пять минут.

XXII

Скорый поезд Ростов – Москва миновал станцию Михеево. Начинался стокилометровый перегон без единой остановки.

Была глухая ночь, душная и тяжкая, словно перед грозой. Мощный, горбатый «ФД» несся впереди длинного состава, точно гигантская черная борзая. Из поддувала паровоза красными снопами вылетали искры и пропадали где-то под колесами вагонов. Когда поезд пролетал полустанки, люди с перронов на одно мгновение видели в будке паровоза освещенных красным заревом двух кочегаров, обнаженных до пояса, дьявольски быстро бросавших уголь в топку тяжелыми совковыми лопатами.

Дмитрий Воейков лежал на верхней полке в одном из вагонов третьего класса и от нечего делать прислушивался к тихой и неторопливой беседе пассажиров, сидевших на нижних полках. Огня в купе не было, фонарь, висевший в коридоре, бросал тусклый, желтый свет на грязный, заплеванный пол, на склоненные головы пассажиров, отсекал угол пустой полки напротив Дмитрия. Дмитрий лежал в тени, густой и черной, как смола. Вагон покачивало, в темном стекле окна дрожало отражение фонаря, повсюду плавал едкий, сизый махорочный дым.

– И вот, братцы, лежу я, значит, за этим самым выворотнем и головы поднять не могу… – бесстрастно и скучно рассказывал молодой парень в кумачовой рубахе и с ампутированной до колена ногой. – Как только голову подыму – рраз! – очередь из автомата. Ах, думаю, чтоб тебя розорвало – обожди!.. Снял шапку, отломил сучок, надел шапку на этот самый сучок, да эдак на аршин от себя, сбочь эдак, и высунул шапку из-за выворотня… Тррах! Смотрю – шапка покатилась на снег: в трех местах пробил ее проклятый финн. Ладно. Лежу. Совсем уж тихо лежу, будто убитый. И что-то долго я так лежал. Потом слышу: идет кто-то, идет осторожно. В лесу тихо, снег кругом. И мороз. Мороз, братцы, как огонь…

– Да-а, зима была лютая, – заметил лысый бородач-колхозник. – Да и места в Карелии холодные, северные, стало быть.

– Только это финн ко мне подходит, а я ка-ак вскочу, да – на мушку его! А он так ошалел, что и автомата не вскинул даже. Стоит, глядит на меня, да и только. Глаза большущие, карие. И глядит, подлец, без страха. Срезал я его, как камышинку. Так носом в снег и зарылся. Подхожу ближе, а сердце, братцы, стучит так, что за версту слышно. Шутка ли, человека убил! Первый раз за всю жись. Война, конечно. Спрос небольшой… Для верности еще раз стрельнул по нему. Лежит. Шапка слетела, валяется нутром вверх. Я почему-то сперва за шапку взялся, пошшупал ее со всех сторон – теплая еще внутри-то. Затылок у финна кучерявый, волосья белые, как лен, снегом пересыпаны…

Парень вздохнул и шумно затянулся дымом; раскаленным угольком вспыхнула цигарка.

– Ну, так что ж дальше-то получилось?

– А дальше вот что. Постоял я немного над ним, подумал. Потом подцепил его валенком под живот и перевернул на спину. И только это я его перевернул, а он ка-ак схватит меня за ногу, да – дерг! Я в снег задницей. Смотрю – а он морду поднял, сам белый, как полотно, изо рта кровь течет, и ножом на меня замахивается. Я, конечно, винтовку за дуло да прикладом его по башке, по башке… Только мозги в стороны летят!

– Тут, конечно… Война, самооборона… – заметил кто-то из темноты, глухо покашливая.

– Что ж вы думаете, братцы? – повысил голос рассказчик. – Стал я его обыскивать, снял, конечно, часы с руки, полез за пазуху. Вот полез я за пазуху – хвать! Баба!

– Да ну?!

– Ей-бо! Девчонка, совсем, видать, молоденькая. Меня аж судорога дернула – до того перепугался я. Так верите ли, братцы, разревелся я, как корова…

– Оно – возможно.

– Товарищи! Нельзя ли потише! Ведь ночь. Вы не одни в вагоне! – крикнул кто-то из соседнего купе.

Дмитрий Воейков, внимательно слушавший рассказчика, перевернулся на спину и закинул руки за голову. Рассказ безногого парня об убитой девушке как-то неприятно подействовал на него. Он задумался, и невеселые, липкие мысли потянулись одна за другой.

За четыре месяца скитаний по стране после побега из лагеря Дмитрий пережил столько, сколько иной человек за всю жизнь не переживет. Почти целый месяц он шел тайгой от Кожвы до Урала. Раза два натыкался на заставы, но каждый раз благополучно уходил. Ночевал на снегу, замерзал, снова вставал и снова упрямо брел дальше. Продовольствие вышло, и он стал грабить погреба в таежных деревнях. Обмороженный, обессилевший и одичавший, он наконец вышел на Каму к городу Молотову. Не доходя до города, заночевал возле большого села Климова, и на другой день под вечер, в сумерках, ограбил почтовое отделение в Климове. Ограбил нагло, отчаянно, угрожая служащим финским ножом.

Денег в кассе было много, более тысячи рублей. На эти деньги он купил на толкучке в Молотове новую одежду и кое-как добрался до Свердловска, где немедленно разыскал вора Федора Сычева, о котором ему говорил покойный Баламут, бывший большим другом Федора. В «малине» Федора Сычева он неделю отдыхал. И вот там, в «малине», он впервые с горечью подумал о том, что борьбу за свободу своего народа начинает классически: с уголовных преступлений. «Твердо иду в этом деле по следам большевичков».

Сычев достал ему фальшивые документы и браунинг, и Дмитрий поехал в Москву, чтобы разузнать что-либо о сестре Ольге, за судьбу которой он волновался больше, чем за свою. Федор, его любовница Таня и проститутка Стелла Дождева проводили его на вокзал.

В Москве всякими кружными путями он узнал, что Ольга жива и здорова, но повидаться с нею не рискнул, боясь за нее же. Успокоившись относительно Ольги, он поехал в Баку к дальнему родственнику Леониду Черных, человеку надежному, крепкому и убежденнейшему антикоммунисту.

Леонид Черных, или, как его звал Дмитрий, – дядя Леня, встретил его радостно и надежно спрятал в городе на некоторое время. Черных был готов поддержать Дмитрия в активной борьбе с властью, и они вместе наметили первые конкретные шаги. Но вскоре все пошло к чёрту. Дмитрий уехал в Саратов, поступил на работу в затон и стал дожидаться приезда Черных. Но уже через неделю его выследили и чуть-чуть не арестовали. Он бежал из города и принялся самым бессмысленнейшим образом кружить по стране. И вместо «борьбы» получалось нечто обратное: он убегал, а за ним гонялись.

Поезд с грохотом промчался по железному мосту. Дмитрий перевернулся на бок и подложил ладонь под щеку. На душе у него было очень тяжело. Внизу говорили о колхозных делах.

– Так не хватило хлеба-то?

– Куды там! Еще в марте последнее доели.

– Да-а… до нового урожая еще далеко.

– А в Москве, говорят, все есть.

– Москва, она – столица.

– Там еностранцы бывают…

В купе вошел лысый бородач-колхозник, ходивший в уборную. Сел и тихо, таинственно сообщил:

– Проверка документов идет, робята.

У Дмитрия ёкнуло сердце, судорожно дернулась рука, и некоторое время он лежал неподвижно, соображая, что делать. Больше всего он боялся поездов, где чувствовал себя, как в мышеловке, и старался избегать путешествий в поезде… Проверка документов. Какая проверка? Проверка вообще или знают, что он в поезде, и ловят его?

– Ваши документы, пожалуйста…

Позднее Дмитрий никак не мог понять, что, собственно, произошло, и где, в чем он сделал ошибку? Он достал паспорт и спокойно протянул его рыжеватому оперативнику. Оперативник – лейтенант Постников – поднял фонарь, взглянул на паспорт, потом – на Дмитрия, опять – на паспорт и, сложив паспорт, вернул его Дмитрию. И уже повернулся было спиной к Дмитрию, как вдруг через плечо спросил:

– Куда едете?

– В Москву.

– Зачем?

– В командировку.

– Командировочное удостоверение есть?

– Есть.

Командировочное удостоверение, в самом деле, у Дмитрия было, и он поспешно полез в карман, но, взглянув в глаза агенту, понял, что удостоверение вовсе не нужно и что агент и не требует его. Поняв, что агент не требует у него удостоверения, Дмитрий, однако, так и застыл, замер, запустив правую руку в задний кармашек брюк галифе. Он продолжал лежать на полке и смотрел прямо в глаза агенту. И вот тут-то Дмитрию показалось, что этот его жест, с рукой в кармане – уверенный, быть может, как-то уж чересчур уверенный – был ложен, и ложен именно в этой уверенности и правдоподобности. Что-то тревожное, на миг какой-нибудь, на сотую долю секунды, промелькнуло в голубых глазах лейтенанта и он неопределенно крякнул:

– Так.

И поспешно добавил:

– Нет, удостоверение мне не нужно. Я вам верю.

Если бы он не сказал этого «я вам верю», то, пожалуй, и Дмитрий поверил бы ему, что он «верит». Но именно это «я вам верю» убедило Дмитрия в том, что ему совсем не верят. И он насторожился. И весь внутренне собрался.

В дверях купе стоял еще один оперативник, видимо старше чином того, что проверял документы. Маленький и толстый, он мирно о чем-то беседовал с двумя проводниками и смеялся.

Лейтенант Постников продолжал проверять документы. В сторону Дмитрия он ни разу больше не взглянул. У безногого парня спросил:

– Где ногу потерял, товарищ?

– На финском…

– Ранение или обморозил?

– Обморозил.

Оперативники перешли в соседнее купе. Это нисколько не умалило настороженности Дмитрия, он знал, что на этом дело не кончится. Прошло минут двадцать. Безногий парень залез на соседнюю с Дмитрием полку. Бросил под голову старенькую телогрейку, лег и весело сказал:

– Эх, жизнь наша!.. Может, закурить найдется, товарищ?

Дмитрий молча протянул ему помятую пачку папирос – «Дели».

– «Де-ли»… – по складам прочел парень. – Почему это читают «Дели»? А по-моему, «дели», то есть, значит, дели на всех…

Он собирался, видимо, еще долго балагурить, но в эту минуту в купе снова вошел лейтенант Постников и, тронув Дмитрия за носок брезентового сапога, негромко сказал:

– Должен вас побеспокоить, гражданин. Проследуйте за мной минут на десять. Вещи оставьте, так как скоро вернетесь.

– Пожалуйста… – спокойно сказал Дмитрий и слез с полки на пол.

Так же спокойно он подтянул на брюках ремень, надел желтую кожаную куртку, в кармане которой лежал браунинг, и вышел вслед за агентом в коридор.

– А папироски ваши? Товарищ! – закричал безногий парень.

Дмитрий вернулся, взял папиросы и снова вышел в коридор.

Лейтенант Постников был выше Дмитрия. Прислонившись к стене, он пропустил Дмитрия вперед и пошел за ним, на ходу застегивая длинный брезентовый плащ. Молча прошли по коридору и подошли к двери на тамбур. Взявшись за ручку двери, Дмитрий обернулся. Оперативник утвердительно кивнул головой. В эту минуту он думал о том, что из Москвы надо будет обязательно позвонить жене и справиться о маленькой Лизочке.

Вышли на тамбур. Грохот колес мгновенно оглушил обоих. На площадке следующего вагона горел фонарь, свет его был тускл, льдисто сверкали стальные, ребристые щиты перехода. Быстро пробежав по ним и едва ступив на площадку, где было светло, Дмитрий судорожно, до боли в пальцах, рванул из кармана куртки браунинг и обернулся. Агент, стоя на другой площадке, тоже тянул из кармана плаща револьвер и как-то странно, чуть растерянно улыбался.

Револьвер, должно быть, за что-то зацепился в кармане, лейтенант рвал его, дергая локтем, и никак не мог вытащить.

Дмитрий выстрелил подряд два раза, с согнутой руки, не целясь, держа браунинг у живота. Выстрелов, однако, он не услышал из-за грохота колес. Человек в плаще мгновенно закинул назад голову, как-то по-лебединому изогнул шею и, продолжая улыбаться, ударился плечом в стену. Но тут же словно бы оттолкнулся от стены, вытянулся во весь рост и, не спуская удивленных глаз с лица Дмитрия, метнулся вперед и тяжко, плашмя повалился на стальные щиты, чуть не задев головой ноги Дмитрия.

У Дмитрия что-то оборвалось внутри, и он почувствовал, как мерзкая, противная тошнота подступает к горлу. Он перепрыгнул через труп и взялся было за ручку двери, чтобы войти в вагон, но его вырвало. И рвало долго. Противная, слизкая жидкость текла изо рта и из носа, лужей растекалась по полу, подползала к ногам трупа. Он задыхался.

Обернувшись на секунду, Дмитрий увидел неподвижно, ничком лежавшего оперативника. Фуражка слетела с его головы. Рыжеватая голова его, с вихрами на затылке, чуть вздрагивала на скрипящих, колеблющихся стальных щитах. И мелко, и дробно дрожала закинутая за спину белая рука, со скрюченными пальцами. Поезд шел под уклон и набирал скорость.

Бледный – ни кровинки в лице – Дмитрий вошел, шатаясь, в вагон и, нащупав справа ручку тормозного крана, изо всей силы, левой рукой потянул ее на себя. Свинцовая пломба, что болталась на веревочке, пулей взвилась вверх и ударилась в потолок. Только тут Дмитрий заметил, что браунинг он все еще держит в правой руке, точно он приклеился к ней. И он сунул револьвер в карман.

Что-то взвизгнуло, что-то заскрипело, поезд резко стал тормозить. Чтобы не видеть больше трупа, Дмитрий бегом промчался по коридору, выбежал на противоположный тамбур, прыгнул на подножку вагона. Поезд еще не успел остановиться, как Дмитрий спрыгнул с подножки и, спотыкаясь и падая, побежал с насыпи в кустарник.

Темень стояла непроглядная.

XXIII

Двухэтажный, голубой дом Бушуевых, недавно отстроенный, стоял на самом краю Отважного, за оврагом, и далеко был виден с Волги. Старый дом Ананий Северьяныч продал лоцману Воробьеву. Новый дом Денис Бушуев построил на месте старого помещичьего дома Бобрыниных, снесенного из-за ветхости. Землю же и сад он откупил при помощи костромского райкома партии у отважинского сельсовета, не без некоторых, впрочем, неприятностей с односельчанами.

В новом доме разместилось все семейство Бушуевых: Ульяновна, Ананий Северьяныч, маленький Алеша, домработница Катя и Гриша Банный.

Приезд Дениса, как всегда, взбудоражил всю семью.

«Нева» высвистала лодку возле Отважного рано утром. Выехал к пароходу бакенщик Артем и отвез Дениса на берег. Когда Денис покидал пароход, пассажиры еще спали, и Ольга не видела, как и когда Бушуев исчез с «Невы». Сами же они – Ольга и Аркадий Иванович – проехали до Костромы – «Нева» был пароход транзитный – и, пересев в Костроме на дачный пароход «Товарищ», приехали в Отважное лишь в полдень.

Когда Денис подходил к дому, на крыльцо вышла Катя и, заметив его, радостно крикнула:

– Денис Ананьич приехал!

Хорошенькая, оживленная, она стремглав сбежала по ступенькам крыльца, сверкая красными шерстяными чулками, и, взмахнув руками, выпалила:

– С приездом!

– Здравствуй, Катюша, – поздоровался Денис и от избытка чувств звонко поцеловал ее в щеку.

Несмотря на ранний час, вся семья уже была на ногах. Один за другим высыпало на крыльцо все население дома: Ульяновна с Алешей на руках, Ананий Северьяныч, в дверях маячил Гриша Банный. Ананий Северьяныч, в шлепанцах на босу ногу и в новой рубахе, чесал легонько спину и уже покрикивал на Ульяновну, чтобы накрывала сыну на стол.

Бушуев выхватил Алешу из рук Ульяновны, чмокнул в розовую щечку, высоко вскинул его, опустил, опять поцеловал и снова вскинул, тормоша его и тиская.

– Сыночек… Алешенька… сыночек…

– Задушишь сына-то, задушишь… – тихо и счастливо улыбалась Ульяновна.

Бушуев расстегнул пиджак, закутал Алешу, крепко прижал его к груди и заглянул в серые, вдумчивые глаза, внимательно рассматривавшие его. «Манефины глаза-то у тебя, Алешка, Манефины».

– Плакат бы надо… – вздохнул Гриша.

– Какой плакат? – удивился Бушуев.

– Плакат обыкновенный, Денис Ананьевич, лозунг, при въезде в село: «Привет пролетарскому писателю, товарищу Бушуеву, от благодарных односельчан». Примерно так.

– Мелешь ты, Гришенька, чёрт-те что! – возмутился Ананий Северьяныч. – Ты его, Дениска, не слушай. Совсем человек, стало быть с конца на конец, из ума выживает. Намедни лед в ступе толок, ей-бо, толок… Взял с погреба и столок в порошок. Потом выкинул. Пошто? Теперь хочет гроб купить. А спроси его – зачем ему гроб понадобился? – и толком не объяснит.

Гриша рассеянно смотрел на небо, делая вид, что слова Анания Северьяныча вовсе к нему не относятся.

Через час, наскоро приведя себя в порядок и перекусив, Денис Бушуев быстро шагал, с Алешей на руках, в село Спасское, на кладбище. Он давно не был на могиле Манефы.

Вначале, по пути, он рассеянно думал то об одном, то о другом. Потом все его мысли сосредоточились как-то сами собой на воспоминаниях о Манефе. Несмотря на то, что прошло много времени со дня ее смерти, Денис часто вспоминал о ней, и всегда с большой теплотой и нежностью.

Миновали березовую аллею, лесок «Ручейки», поле – вот и Спасское. С тяжелым, как гиря, сердцем толкнул Бушуев кладбищенскую калитку и медленно пошел средь невысоких холмиков и раскиданных там и сям крестов. Высокие тополя и березы чуть покачивали верхушками. Было тихо, так тихо, что шелест молодой травы под ногами казался неправдоподобно громким, и таким же неправдоподобно громким казалось гоготанье гусей на селе.

Вот и могилка Манефы. Не выпуская Алеши из рук и утопая по колено в диких цветах и траве, быстро, почти бегом, Бушуев подошел к зеленому холмику возле самой ограды, скользнул глазами по кривой березке, что росла в изголовьях покойницы, по кресту, по надписи «…скончалась 17 февраля…», опустил Алешу наземь и тяжело сел на дубовую скамейку.

И в ту же секунду что-то рванулось в его груди, перехватило дыхание, и часто, мелко задрожал подбородок; вздрогнули губы, он поднял руки, резко повернулся спиной к сыну, сжал пальцами виски, прикрывая глаза, и беззвучно, но сильно заплакал, вздрагивая плечами и грудью, заплакал, повинуясь бессознательному и страшному чувству вечной, невозвратимой утраты. Манефа! Как мало, как непростительно мало выпало на твою долю счастья! Как чудовищно нелепо сложилась твоя недолгая жизнь.

И, плача, Денис вспоминал те светлые образы, что навек врезались в память.

…Вот она, прислушиваясь к щебету птиц, ходит по траве и собирает цветы; повернулась, бежит к нему, прижимая цветы к груди и обжигая осокой ноги; счастьем, беспредельным счастьем сверкают ее серые глаза.

– Хочешь, венок сплету?

…Вот, слегка покачиваясь, с коромыслом и полными ведрами на плечах, она идет по узкой, заросшей лопухом тропинке…

– Хочешь, венок сплету?

…Вот сеновал, он просыпается от тихой, нежной, настойчивой ласки – ее пальцы перебирают, гладят его волосы.

– Хочешь, венок сплету?

…Вот каюта, ветрено, моросит дождь, за окном проплывает бакен, с елочкой на макушке, по Волге ходят тяжелые, свинцовые волны; порыв ветра и – в дверях стоит она…

– Хочешь, венок сплету?

…Вот она на огороде, сажает капустную рассаду, а он стоит на дороге, держась за плетень; ее маленькие руки – в теплой, парной, пахучей весенней земле. «Знаешь, я одного боюсь, Денис: чтобы с тобой чего-нибудь не случилось – я не перенесу, я хочу умереть первой…» Он перепрыгивает через плетень и, приминая грядки, бежит к ней.

– Хочешь, венок сплету?

…Вот они едут в лодке по Волге, закатное солнце багрянцем играет на ее черных, курчавых волосах; она сидит с веслами в руках, широко, по-мужски расставив сильные ноги, и вдруг ловко обдает его, сидящего на корме, водой с весла.

– Хочешь, венок сплету!.. хочешь, венок сплету!.. венок сплету!.. сплету!.. сплету!..

– А-а-а… – вскрикнул Бушуев, дико оглядываясь по сторонам и прикусывая руку, чтоб заглушить стон.

Жаркое солнце повисло над дымчато-синей стеной леса. Легкий ветерок набежал, всколыхнул клейкие листочки тополей, зашумел березами. Алеша стоял шагах в десяти от Дениса и пугал прутиком стайку воробьев на песчаной дорожке. Воробьи не боялись его и не улетали. Алеша шагнет – воробьи отскочат, Алеша погрозит им прутиком и опять шагнет – воробьи опять дружно отпрыгнут.

Денис облегченно вздохнул и позвал сына.

«Все прошло, – думал он на обратном пути, – и не надо мучить себя воспоминаниями. Надо строить жизнь заново…»

XXIV

Ольга Николаевна не остановилась у Белецких – сняла комнату у Широковых и дала телеграмму Елене Михайловне, с просьбой поскорее приехать. На даче Белецких жили в это время лишь Анна Сергеевна и Женя, с грудным ребенком – сыном от второго мужа. Ивашев умер в концлагере еще в 1937 году, осенью, о чем Женю официально известили.

Ольга очень понравилась и Анне Сергеевне и Жене, но, как они ее ни упрашивали остаться у них – Ольга наотрез отказалась. Она никому не хотела ни в чем быть обязанной, тем более знакомым Аркадия Ивановича.

Сраженный новым отношением к нему Ольги, Аркадий Иванович, однако, нашел в себе силы перенести и это. Тайны своей Ольга ему не открывала, и он мучился в догадках. Надеясь, что все еще можно поправить и вернуть, он не докучал Ольге, не требовал объяснений, был корректен, одним словом, вел себя умно. И удивлялся своему терпению и выдержке. Комнату он снял у тетки Таисии Колосовой, – напротив дома Широковых, где остановилась Ольга, – ту самую комнату, в которой когда-то жил Густомесов.

В первый же день знакомства с Белецкими выяснилось, что в Отважном живет Денис Бушуев и что он скоро приедет. Белецкие еще не знали, что Денис уже приехал. Удивляясь странному совпадению, Ольга Николаевна рассказала новым знакомым о случае с Танечкой и о своем посещении Дениса в больнице. Белецкие тоже удивились. О катастрофе с Денисом они знали, но ничего не знали о роли маленькой Танечки в этой катастрофе.

На вопрос Анны Сергеевны, какое впечатление произвел на Ольгу Денис, Ольга сдержанно ответила, что ей трудно что-либо сказать о нем, он был очень болен, и никакого мнения она составить не может, кроме того, что всю жизнь будет ему благодарна за спасение дочери.

– Думаю, однако, – добавила она под конец, – что человек, способный отдать жизнь за чужого ребенка, не может быть плохим…

Однако и Анна Сергеевна и Женя уловили все-таки у Ольги некоторую неприязнь к Денису, но никак не могли понять причину. А когда они предложили познакомить и ее и Аркадия Ивановича ближе с Бушуевым, Ольга сухо и без всякого интереса сказала:

– Спасибо… как-нибудь при случае…

Белецкие отнесли эту сухость за счет отношений Ольги и Хрусталева, о которых уже слышали, хотя особенного внимания Ольги к Аркадию Ивановичу и не подметили.

Никто не догадывался о том, главном, что занимало Ольгу больше всего. Все мысли ее были вокруг странной встречи с тем человеком, там, на пароходе, который так же неожиданно исчез с парохода, как неожиданно и появился на нем…

XXV

Денис Бушуев с первого же дня с жаром принялся за работу – писал «Грозного», и свой визит к Белецким все откладывал. А тут еще случилось неприятное происшествие с Ананием Северьянычем, доставившее много горя Денису.

Все началось с петуха. Огромный ястреб, бог его знает откуда взявшийся, заклевал слабосильного черного петушка. Ананий Северьяныч отогнал ястреба и, проклиная его на чем свет стоит, поторопился отрубить еще живому петушку голову. Петушка он бросил на крыльцо и, пока гонялся с ружьем в руках по берегу Волги за хищником, пытаясь подстрелить ястреба, плавно описывавшего круги над грядой, Ульяновна зажарила петушка. Вот тут-то Ананий Северьяныч и взбеленился.

– Петуха есть не позволю опосля ястреба, – объявил он. – Он, могет, утопленников где-нито клевал. Есть нельзя. Петух поганый.

– Да какие же в наших краях утопленники, Северьяныч? – удивлялась Ульяновна.

– Говорю – нельзя, значит нельзя. Петух поганый.

После недолгого размышления Ананий Северьяныч решил поганым петушком рассчитаться с сапожником Яликом за вар и смолу, что старик брал у сапожника по весне. Завернув тощего жареного петушка в газетку, Ананий Северьяныч отправился на берег, прихватив с собой в качестве гребца Гришу Банного. Положив подарок на камешек, он принялся вычерпывать деревянным ковшом воду из лодки. Гриша Банный уныло стоял с веслами в руках и скучно посматривал на пасмурное небо. Тем временем стайка столпившихся возле них ребятишек украла жареного петушка и, отбежав всего каких-нибудь полсотни шагов, присела на песок и прямо на глазах у остолбеневшего старика принялась за трапезу.

Минут пять, страшно выпучив глаза и судаком округлив рот, Ананий Северьяныч дико смотрел на гнусное пиршество; потом схватил хворостину и со страшными проклятиями бросился на маленьких налетчиков. Ребятишки кинулись врассыпную. Ананий же Северьяныч долго еще стоял на берегу и, размахивая хворостиной, страшно кричал, обещая:

– Поклюет вам, стало быть с конца на конец, жареный петух в жопенках… Так и знайте.

И заковылял к лодке, потряхивая сивой бороденкой.

– А ты чего зубья скалишь? – набросился он на мирно стоявшего Гришу, и не думавшего смеяться; Гриша просто с нескрываемым интересом наблюдал за разыгравшейся сценкой.

– Удивлен-с… удивлен-с, Ананий Северьяныч, вашей замечательной угрозой несовершеннолетним преступникам. Только, я полагаю, мертвый петушок никак не в состоянии клеваться. Тем более – жареный.

– Еще как клюнет! За милую душу! – пообещал разгневанный старик. – И тебе заодно грыжу-то твою тощую пощиплет…

– Не верится как-то… – вздохнул Гриша Банный, точно в самом деле сожалел о том, что петушок не может больше клеваться.

С этого дня Ананий Северьяныч затаил черную злобу на маленьких сорванцов. Собственно говоря, он никогда их не долюбливал, и война между голодными отважинскими ребятишками и Ананием Северьянычем шла уже давно. Причиной раздора служил замечательный огород и не менее замечательный сад при даче Дениса, в которые Ананий Северьяныч вложил много труда и любви. Еще за год до переселения в новый дом старик уже привел сад в образцовый порядок. Высокий тесовый забор, почти в полтора человеческих роста, которым старик обнес все хозяйство, не спасал от сельских мальчуганов, систематически совершавших смелые налеты на собственность «новых буржуев», как отважинцы окрестили и звали за глаза Бушуевых. Ананий Северьяныч ловил ребятишек, трепал им уши, давал подзатыльники, ходил жаловаться матерям и в сельсовет – ничто не помогало: на утро он снова находил помятые грядки и оборванные кусты смородины и крыжовника. Ананий Северьяныч не понимал и не учитывал одного: полунищие односельчане ненавидели Бушуевых за то, что тяжелая жизнь их не похожа на привольную жизнь Бушуевых, за то, что Бушуевы богаты, а они бедны, и не удерживали своих детей от налетов на бушуевский сад. Они ненавидели все: и дом, и сад, и забор, и парусную шлюпку Дениса, и милую девушку Катю – прислугу Бушуевых. И не раз, с болью в сердце, Денис слышал за своей спиной злобный шепот:

– Буржуи проклятые… Одних в семнадцатом году турнули, теперь другие сели на шею.

А однажды Денис случайно услышал, как ругался в сельсовете подвыпивший демобилизованный красноармеец – тоже Денис – Денис Чижов.

– Товарищ председатель сельсовета! – кричал пьяный. – Как же так получается! Говорят, помещиков теперь нет! А Дениска Бушуев! Почему ему такая привилегия? Почему – дом собственный, двухетажный? Рази он не из того же теста, что и мы?.. Рази он не отважинских кровей? Дед, небось, в бурлаках ходил, а отец и вовсе в беспортошниках пребывал! Где тут правда? Я – Денис. И он – Денис. А почему жись такая разная при советской власти? Он даже не член партии!..

– Он, Чижов, книги пишет во славу социалистической родины… – объяснял, как умел, председатель сельсовета Онучкин. – И шуметь тут не приходится…

– А я буду шуметь! – не унимался пьяный. – У меня вот такие-то сочинители батьку к стенке в двадцатом поставили. Пар-разиты!..

Но в откровенную войну с семейством Бушуевых отважинцы не вступали; знали: за спиной Дениса – власть, сила. И когда, как-то по весне, в отсутствие Дениса, Алешка Солнцев, сын печника Солнцева, изрезал из мести парус на бушуевской шлюпке, а Ананий Северьяныч пожаловался на него, то Алешку арестовали, и только личное вмешательство Дениса выручило Алешку из беды. Его приговорили условно к трем месяцам тюрьмы.

Правда, непомерно и уродливо развившиеся собственнические инстинкты Анания Северьяныча сильно вредили семье. И если случались столкновения между Бушуевыми и отважинцами, то нередко по вине Анания Северьяныча. И однажды случилось то, что рано или поздно должно было случиться: Ананий Северьяныч, копая другому яму, попал в нее сам.

После истории с петушком, Ананию Северьянычу пришла блестящая идея, как оградить сад и огород от назойливых воришек. Мальчишки повадились лазать за ранней клубникой – у старика был парник.

Никому ни слова не говоря, старик купил две сотни огромных крючков, что употребляются для ловли рыбы на шашковый перемет и, прикрепив их на аршин друг от друга на длинной и толстой веревке, развесил смертоносные крючки вдоль забора с внутренней стороны его. Идея была такая: перелезая в темноте через забор, налетчики должны были непременно зацепиться за крючки, как стерлядь попадается на шашковый перемет.

Помогая Ананию Северьянычу развешивать крючки, Гриша Банный, как бы между прочим, заметил:

– Насколько мне известно, за ловлю рыбы на шашковый перемет полагается три года тюрьмы, ибо способ этот считается варварским. Но вот не знаю, сколько полагается за ловлю малолетних преступников таким же невинным способом?

Ананий Северьяныч не понял намека и заметил:

– Вор, Гришенька, как мозоль на ноге: его каленым железом истреблять надо.

– Железом-с?

– Железом.

– Возможно-с… – согласился Гриша. – А что же, дорогой Ананий Северьяныч, вы с пойманными разбойниками делать будете? Предположим, разбойник повис на крючке… Зацепился, доложу я вам, боком, или, еще лучше, глазом. Висит себе, качается. Вероятно, – кричит…

– Ну, тут я его с крючка сымаю и волоку, стало быть с конца на конец, в сельсовет.

– А как же с испорченным глазом?

– Экой ты дуралей, Гришенька… ей-бо, дуралей! Да пошто же вор глазом цепляться будет, он больше портками… Тут уж как придется…

– Вот-вот, – живо подхватил Гриша. – Тут уж, конечно, как придется… Знавал я, знаете, в двадцатом году одного поручика, человек был весьма злобный и глуповатый. Аналогичный случай: тоже изобретатель… Так вот, знаете, какую он забаву придумал… Был бал. Поручик, потехи ради, принес с собой полфунта нюхательного табаку и незаметно рассыпал его по полу. Ну-с, офицеры с дамами танцуют, ногами, доложу я вам, табачок трут, и от этого пыль табачная, как туман, в воздухе плавать начинает. Первыми почувствовали некоторое неудобство, естественно, дамы: кто чихает, кто почесывается в разных местах. Некоторые – в местах весьма неудобных для чесания. Мало-помалу зачесались и господа офицеры, и в довольно быстром темпе. Прибавили, с вашего позволения, темп и дамы. Даже не верилось, что люди способны на такие противоестественные движения. Было довольно весело. Ну-с, не знаю уж каким образом, но только полковник узнал, кто виновник такого ненормального поведения вверенных ему господ офицеров. Он останавливает духовой оркестр, музыканты которого, с вашего позволения, тоже начали играть ненормально, так как беспрерывно чихали в огромные трубы, и оркестр напоминал скорее артиллерийскую батарею, нежели оркестр-с… кроме того, музыканты, в результате усиленного почесывания, как-то сами собой ежеминутно переходили с мазурки на краковяк, с краковяка на «Ах, вы сени, мои сени…», что уж было более, чем ненормально… Ну-с, останавливает он оркестр и подзывает к себе изобретательного поручика. Изобретательный поручик почтительно подошел и застыл по форме. Полковник же, держа в левой руке великолепную сигару, а правую запустив в карман брюк и производя там, с вашего позволения, откровенные чесательные движения, задумчиво так сказал: «Вы, говорят, поручик, отлично танцуете вприсядку. Будьте любезны, станцуйте соло. Господа, дайте поручику место. Оркестр, русскую!» Ну-с, сами догадываетесь, дорогой Ананий Северьянович, какая страшная судьба постигла изо бретательного поручика. Танцуя один, он всю табачную пыль подымал на себя и блестяще исполнил все чесательные движения, какие присущи и вовсе не присущи человеку-с… Забавно и поучительно. Не все изобретения идут на пользу изобретателя-с…

– Пустое это все, Гриша… – заметил Ананий Северьяныч, увлеченный развешиванием крючков.

Вечером, за ужином, Ананий Северьяныч объявил домочадцам, что спать он будет не в доме, а в саду, в шалаше. Никто, включая и Дениса, занятого мыслями о поэме, не обратил на это особого внимания. О новой же затее Анания Северьяныча знал только Гриша Банный, которому Ананий Северьяныч приказал молчать до поры до времени.

Наспех перекусив, старик забрал овчинный тулуп и отправился в шалаш. Стоял погожий лунный вечер. Черные тени от дома и деревьев бархатом стлались по земле. Стрекотали кузнечики, было тихо и тепло. Густой запах трав и цветов кружил голову. На селе мычали коровы и звонко щелкал кнут пастуха.

Вслед за Ананием Северьянычем пошел прогуляться по селу и Гриша Банный. Он был в узких брючках, слегка коротких, но достаточно солидных, и в неизменной зеленой тужурочке à la товарищ Сталин. Возле дома тетки Таисии Колосовой сидела на бревнах молодежь. Мотик Чалкин играл на гармони. Вокруг взрослых парней и девушек бегали подростки.

– А, Гриша!..

– Ребята, Гриша Банный пришел!.. – закричало сразу нес колько голосов. Гармонь стихла.

– Садись, Гриша…

– Благодарю вас… – слегка поклонился Гриша и осторожно присел на кончик бревна. – С удовольствием присяду, потому что очень устал.

– С чего же устаток-то, Гриша? – осведомился Мотик Чалкин у любимца отважинцев.

– Крючки развешивал-с…

– Какие крючки?

– Крючки-с обыкновенные, – сдержанно кашлянул в кулак Гриша. – Помогал-с Ананию Северьянычу западню на воров ставить…

И, подстрекаемый вдруг возникшим общим оживлением и интересом к затее старого Бушуева, Гриша с увлечением рассказал всю подноготную. Даже про шалаш упомянул и про то, что Ананий Северьяныч ночует в шалаше. Затем попросил гармониста сыграть ему полечку «Мотылек» и, прослушав полечку, вежливо пожелал всем спокойной ночи и удалился.

Комнатка Гриши, расположенная на первом этаже бушуевской дачи, выходила окнами прямо в сад. Гриша присел у окна и стал любоваться лунным пейзажем. Его согбенный силуэт удивительно напоминал уснувшего филина. Но Гриша не спал.

Между тем Ананий Северьяныч тоже бодрствовал. Он лежал на подстилке, укрывшись тулупом, а рядом с ним валялась веревка на тот случай, чтобы связать попавшегося воришку. Высунув голову из шалаша, он напряженно прислушивался. Но все было тихо. Прошел час, другой, третий. Ананий Северьяныч задремал. Ему снился какой-то кошмар, и пробуждение показалось ему вначале как бы продолжением кошмара. Трое взрослых молодцов, в одном из которых он узнал Мотика Чалкина, тащили его на широкую скамейку, что стояла под невысокой яблонькой. В одну секунду Ананий Северьяныч оказался крепко привязанным к скамейке той самой веревкой, которую он припас для связывания воров. От ужаса старик не мог вымолвить ни слова, только страшно начал икать и бормотать что-то нелепое:

– Ик… весла… бр… сено…

Умолкал на секунду и – снова:

– Ик… весла…

Мотик Чалкин вооружился пучком длинной крапивы:

– Чичас тебе, старый хрыч, будут и весла, будет и сено, – пообещал он. – Ты што: покалечить ребят хотел кручками-то своими? А? Чичас тебе, «стало быть с конца на конец», будет и «начало», будет и «конец»…

– Ик… весла… – начал было свою тарабарщину Ананий Северьяныч, но про таинственное сено упомянуть не успел.

– Р-раз!.. – негромко ухнул Мотик и со всего плеча ударил крапивой Анания Северьяныча пониже спины. Ананий Северьяныч взвизгнул и только тут почувствовал, что штанов на нем нет.

– Р-раз!..

– Р-раз!..

Удары сыпались один за другим, вызывая жгучую боль. Экзекуция продолжалась долго, Ананию Северьянычу она показалась по крайней мере десятилетием. Страх и боль напрочь отняли у него язык. Когда же, насытившись мщением, налетчики исчезли, то возле Анания Северьяныча как из-под земли вырос Гриша Банный и быстрехонько и ловко отвязал его.

– И-ик… сено… – бормотнул Ананий Северьяныч, приподнимая лохматую бороденку и тараща глаза на Гришу.

– Что-с?.. Какое сено… – осведомился Гриша. – Тут, по-моему, Ананий Северьяныч, не сено, а крапива-с. У вас – типичный оптический обман-с…

Ананий Северьяныч вскочил, застонал и, схватившись за тощий зад обеими руками, стал бегать по траве, слегка подпрыгивая и потряхивая бороденкой. Босой, лохматый, без штанов, в одной распущенной рубахе, с худыми, бугристыми, как сучки чахлой ольхи, ногами, освещенный призрачным лунным светом, он удивительно походил на бодливого общипанного козла.

– К Сталину! Прямо к Сталину пойду! – визгливо обещал он. – Я управу на вас найду, зимогоры!.. И пса заведу!.. И псом туим, как волков, травить вас, стало быть с конца на конец, стану…

…За завтраком на другой день Ананий Северьяныч чай пил стоя. Удивленный Денис спросил:

– Что это ты, папаша, стоя чай пьешь?

– Прострел, Денисушка… – буркнул Ананий Северьяныч и вздохнул. – Спал на воле, в саду, вот и прострелено…

Однако лгал недолго. Вскоре сознался и принес повинную. К его удивлению, Денис не принял его сторону, а молча взял топор и ушел в сад. Через пять минут он вернулся с мотком веревок, с привязанными к ним крючками и, бросив веревки в угол кухни, негромко и строго сказал:

– Вот что, отец: чтоб это было в последний раз… И не ссорься ты, ради бога, с односельчанами. И выпороли тебя, по моему мнению, поделом…

XXVI

Этот пустяшный на первый взгляд случай заставил Дениса Бушуева крепко призадуматься.

Он не мог не видеть той жгучей ненависти, которую односельчане стали питать ко всей его семье с тех пор, как Бушуевы разбогатели. И ничто не могло ослабить этой ненависти: ни указания односельчанам председателя сельсовета на то, что Бушуев своими книгами приносит огромную пользу стране, что отважинцы должны гордиться им, а не обижать его и его семью, ни угрозы особоуполномоченных из райкома партии, ни щедрая денежная помощь, которую Денис оказывал беднякам-односельчанам, – ничто не ослабляло этой ненависти.

Общеизвестна зависть бедного к богатому. Она существовала всегда, во все эпохи, во все времена. Но в случае с Бушуевым были не просто зависть и не просто ненависть, здесь были зависть и нанависть обманутого в своих надеждах человека. Я, простой человек, в надежде на лучшую жизнь, взвалил себе на плечи всю тяжесть эксперимента с социальным равенством. Я многие годы голодал, мирился с лишениями, жил и живу в бедности, какой, может быть, никогда не знал до революции, а рядом со мной живут какие-то странные люди – все эти Бушуевы, Белецкие, Густомесовы, – которые не только не знают бедности и не несут никакой тяжести в борьбе за социальное равенство, но они и не замечают меня, точно так же, как раньше не замечали меня барин, князь, граф…

Быть может, они – члены партии? Нет. Так почему же, почему же правительство всячески поощряет их барскую жизнь? Быть может, они стоят выше меня? Да, выше. Но ведь и сельский учитель Квиринг стоит интеллектуально выше меня и подстать Бушуе вым и Белецким, но он так же, как и я, живет в нужде и бедности. Почему?

«Так, наверное, думает каждый отважинец», – прикидывал Денис, взволнованно расхаживая по кабинету, на другой день после истории с Ананием Северьянычем.

Идею социального равенства Денис Бушуев всегда считал самой важной, самой главной, самой гуманной, самой святой идеей человечества.

И с радостью подмечал, как эта идея тесно переплетается с не менее святой идеей – идеей христианства. Будучи сам неверующим, он терпеть не мог воинствующих атеистов, но в равной степени не переносил и религиозного ханжества. Глубоко и искренне верующие люди, как, например, дед Северьян, жизнь и поступки которых были в неразрывной связи с проповедуемой ими идеей христианства, вызывали в нем глубокое уважение. Но не менее глубокое уважение вызывали в нем и чистые атеисты, типа писателя Павла Рыбникова, щедро сеявшие направо и налево только добро. Атеизм Павла Рыбникова уходил в такие выси, что он, например, не признавал ни за кем никакого права на кровь. «Смертные казни во всем мире должны быть отменены, – часто говорил он. – Борьба за отмену смертной казни во всем мире должна идти непрерывно, параллельно с борьбой за социальное равенство. У нас в стране эта борьба за отмену смертной казни невозможна, как вообще невозможна всякая борьба и протесты, но почему за границей-то правоверные христиане не восстают против смертной казни?»

У Павла Рыбникова и у Дениса Бушуева был общий друг, служащий Ленинской библиотеки, некто Николай Николаевич Разумов, человек редкой честности и порядочности, глубоко верующий и убежденный, идейный антикоммунист. Все трое доверяли друг другу и частенько вели откровенные разговоры.

– Вы признаете заповедь «не убий»? – спросил как-то Рыбников у Николая Николаевича.

– Да, конечно.

– А большевика убить можно?

– Можно и даже должно, – не задумываясь ответил Николай Николаевич.

– Почему? Ведь вы же христианин и проповедуете милосердие к врагам.

– Когда-то Сергий Радонежский благословил даже массовое убийство на Куликовом поле.

– И это, по-вашему, хорошо?

– Я не говорю – «хорошо». Всякое убийство отвратительно, а убийство с благословения – тем более. Но это говорит только за то, что это было необходимо. Сергий Радонежский поступил, как христианин, в другом плане: этим благословением он всю тяжесть греха переложил на себя…

– Это отговорка.

– Нет, это не отговорка. Вы не верующий, и вам этого никогда не понять, как не понять и того, что дело шло о самом существовании христианской идеи на Руси. А это – главное.

– А что толку в идее, если носители ее поступают не по-христиански: разрешают кровь, не протестуют против смертной казни, заводят полковых священников, преследуют инакомыслящих, отлучают от церкви бог знает за какую чепуху…

– Вы говорите о дурной стороне церковности… – поморщился Николай Николаевич. – При чем же тут идея? При чем же тут настоящая-то христианская идея?

– Хорошо. Допустим, что кое в чем виновата церковь… – горячился Рыбников. – Ну, а сам-то Христос разрешал кровь, что ли?

– Нет, не разрешал… Только один раз Его охватила минутная слабость. Помните, перед тем, как взойти на гору Елеонскую, Он сказал ученикам: «…кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму, а у кого нет, продай одежду свою и купи меч».

– Хорошо. Забудем про эту «минутную слабость». Значит, Христос не разрешал кровь?

– Нет.

– А вы, исповедующие Его учение, разрешаете?

– Так же, как Христа, и нас иногда охватывает «минутная слабость». И эта наша слабость понятна, когда идет разговор о сохранении гуманнейшей идеи, единственной идеи, могущей спасти мир… А в общем, все это очень сложно.

Этот их спор хорошо запомнился Денису, и он тогда еще про себя решил, что правда лежит где-то посередине между тем, что говорил Рыбников, и тем, что говорил Николай Николаевич. И, не соглашаясь во многом ни с тем, ни с другим, он, однако, вскоре пришел к единственному, на его взгляд, верному выводу: кто бы ни разрешал кровь, какие бы высокие дели ни преследовались этим разрешением – такому разрешению на земле не должно быть места.

Возвращаясь к мыслям о ненависти отважинцев к нему, к Денису Бушуеву, он подумал о том, что никакого социального равенства из большевистского эксперимента не получилось. Классы обозначились так же резко, как резко они обозначались и до революции. И он, Денис Бушуев, представитель того привилегированного класса, который не только примирился с властью, но и стал главной опорой ее, наряду с НКВД и с классом крупных партийных работников.

XXVII

Дачный пароход «Товарищ» подходил к пристани Отважное. Как всегда, на берегу собралось много народа – поглазеть на приезжих и посплетничать.

Стоял теплый июньский вечер. Над Заволжьем заходило солнце. Полыхающий закат киноварью залил тихую, спокойную Волгу.

Было тихо, и плеск стучащих по воде плиц «Товарища», и гомон ребятишек на лавах далеко разносились по Волге.

На даче Белецких пили чай – Анна Сергеевна, Женя и Ольга. Ждали Аркадия Ивановича. Анна Сергеевна за эти годы сильно изменилась: совсем поседела и не в меру растолстела. Женя выглядела молодцом, расцвела и похорошела, такой цветущей ее давно не видели.

Сидели на веранде, разговор вертелся вокруг искусства и литературы, затронули и творчество Бушуева. Ольга, читавшая только одну его вещь, слегка нападала на него, Анна Сергеевна и Женя защищали. Потом разговор перешел на него самого, Женя вспомнила прошлое, рассказала о детстве Дениса, вспомнила и про его «роман» с Варей…

– А Варька, по-моему, любит его еще и теперь… – хитро прищурясь, сообщила Женя.

– Господь с тобой! – недовольно перебила ее Анна Сергеевна. – Чепуху ты говоришь. У Вари муж, и они дружно живут.

Женя рассмеялась.

– Это ничего не значит. А я знаю точно, что она его очень любит до сих пор. Простите, Ольга Николаевна, я люблю иногда посердить маму на этот счет. Видите ли в чем дело: между моей сестрой Варей и Денисом был когда-то давным-давно невинный роман. Мама была тогда против этого романа и поторопилась увезти Варю вон из Отважного. А на мой взгляд – напрасно: пара они были бы замечательная. Впрочем, Денис тогда был бешено влюблен в одну крестьянку, женщину редкой красоты, но какую-то шальную.

Анна Сергеевна молча и сердито вздыхала. Ах, как она была недальновидна!

Ольга сидела с края стола, облокотясь тонкой рукой на перила веранды и рассеянно слушала, поглядывая то на Анну Сергевну, то на Женю. Женя ей нравилась; всегда веселая, всегда всем довольная, остроумная, она сразу располагала к себе.

В калитку вошел Бушуев; Женя первая заметила его и радостно сообщила:

– Идет наш отважинский медведь…

Бушуев неторопливо шел к веранде по узкой песчаной дорожке, щелкая тальниковым прутом по листьям лопухов, густо разросшихся кругом – сад был в плачевной запущенности.

В складках белой рубашки его прятались багряно-голубые тени. Он шел и вспоминал отроческие годы: вот по этой самой дорожке он ходил к Белецкому за книгами… Как все здесь, в этом саду, ему знакомо и мило.

Ольга Николаевна мгновенно узнала его. И почувствовала, как радостно и в то же время тревожно забилось сердце. Да нет, не может быть! Это не он! Нет, он, он, он… Тот самый человек, которого она видела на пароходе. И он же – Денис Бушуев? Но как же так: как же он не узнал ее тогда, на пароходе? Но тут она вспомнила, что в больнице он еще плохо видел, а следовательно, не мог ее узнать и на пароходе.

В первую минуту Ольга растерялась ужасно. Она почувствовала, что краснеет, и, чтобы скрыть растерянность и смущение, отвернулась, потянулась через перила к увядающим цветам жасмина. Бушуев тяжело взошел на веранду, радушно и шумно поздоровался с хозяевами и повернулся к Ольге, сидевшей вполуоборот к нему. И в ту же минуту повернулась и она. Смущение ее прошло, и она приветливо, но сдержанно взглянула ему в глаза. Он тоже в первую минуту оторопел.

– Вы?..

– Да, я… – смеясь и протягивая ему руку, ответила она.

Спокойно, чуть улыбаясь, Ольга рассказала Анне Сергеевне и Жене о том, как они с Бушуевым ехали на одном пароходе и не узнали друг друга.

– А знаете, – снова повернулась Ольга к Бушуеву, – меня все время не покидала мысль, что мы с вами где-то встречались раньше, и это очень занимало меня.

– Наверно, ехал инкогнито, как он всегда ездит. Страсть как не любит, чтобы его узнавали, – сообщила Женя. – Денис, чаю?

Разговор стал оживленнее. Денис с Ольгой обменялись общими фразами о житье-бытье.

– А как ваша Танечка?

– Не забыли?

– Нет, не забыл, хотя многое из того, о чем мы с вами говорили в больнице, позабыл, честно говоря.

– Не мудрено.

И оба они – и Денис, и Ольга – стали как-то неестественно приподняты и оживлены. И это слегка бросилось в глаза наблюдательной Жене. Денис глаз не спускал с пушистой русой головы и сверкающей милой улыбки. «Какая она все-таки прелесть», – весело думал он.

Выйдя на кухню, чтобы в чем-то помочь Жене, Бушуев откровенно и восхищенно сказал:

– Какая очаровательная эта ваша Синозерская.

– Да, мы ее очень полюбили. Только, знаете, Денис, у нее много горя, я хочу вас предупредить. В тридцать седьмом расстреляли ее мужа и ее отца, мать умерла. Брат сослан, но бежал этой зимой из лагеря с Печоры и пропал без вести… Так что имейте в виду. И еще: у нее есть жених, который здесь, в Отважном. И это имейте в виду, между прочим.

– О, это очень важно… – смеясь, подхватил Денис, хотя упоминание о «женихе» почему-то очень ему не понравилось. – Спасибо, что предупредили… Впрочем, я шучу, конечно. Я приехал в Отважное работать, и ухаживать ни за кем не собираюсь.

– А если Варька приедет? Возьмет да опять объяснится вам в любви?

– Тогда совсем плохо. Анна Сергеевна выгонит меня.

– Не вы-ыгонит… – знающе протянула Женя и серьезно добавила: – Варю мне жалко, она очень несчастна.

– Зато вы счастливы.

– Я? Да, очень.

Вечером, когда зажгли керосиновые лампы, Женя заиграла на рояле. Играла она плохо, не чета Варе, и сама от души смеялась над своей игрой. О творчестве не было сказано ни слова. Только один раз Ольга спросила у Дениса:

– Над чем сейчас работаете?

– Над новой поэмой о Грозном.

– Почему вы взялись за такую старую тему?

– Не знаю… – засмущался Бушуев. – Она и старая… но ведь может быть и новой, как всякая тема.

Бушуев побыл у Белецких недолго и, сославшись на то, что ему надо работать, стал прощаться. Его стали упрашивать остаться, чтобы познакомить с Аркадием Ивановичем, но он заупрямился и не остался. Прощаясь с Ольгой и задерживая ее маленькую теплую руку несколько дольше, чем следовало бы, он уже ясно отдавал себе отчет в том, что что-то произошло и Ольга стала близка ему необыкновенно. И, быть может, поэтому он и не остался. Ему не хотелось видеть «жениха» Ольги.

Выйдя из калитки и пройдя всего каких-нибудь десять-двадцать шагов, он столкнулся с шедшим навстречу Аркадием Ивановичем.

Хрусталев шел медленно, опустив голову, и о чем-то сосредоточенно думал. И не обратил никакого внимания на Бушуева.

Бушуев пришел домой, сел было писать, но писалось плохо – мысли перебегали с одного на другое. Тогда он достал материалы о Грозном и стал их пересматривать. И зачитался до полночи.

Часу в одиннадцатом ушли от Белецких и Ольга с Аркадием Ивановичем. Они долго молча шли в темноте, ни слова не говоря. Аркадий Иванович не решился даже предложить ей руку, она все время держалась от него на некотором расстоянии.

Он не выдержал:

– Оля… Ольга Николаевна, я дальше так не вынесу. Я, кажется, с ума сойду… – сказал он дрогнувшим голосом. – Ты… вы должны понять, что дав мне столько надежд и – будем прямы – нежности…

– Как вы не корректны, если вспоминаете об этом теперь… – тихо напомнила она.

Он зло отбросил горящую папиросу. Она описала красную светящуюся полосу и, упав в траву, на которой блестели бусинки росы, погасла.

– Пожалуйста, ответьте мне, в чем дело? – настойчиво повторил он.

Ольга остановилась.

– Послушайте, Аркадий: тут нечего объяснять. Я убедилась в том, что мало люблю вас для того, чтобы связать свою судьбу с вашей. А теперь, пожалуй, – добавила она, думая о Денисе, – и совсем мало люблю. Я знаю и понимаю, что я ужасно виновата перед вами. Но что же мне делать? Это был какой-то туман – эти мои отношения с вами. Я теперь это поняла… И мучаюсь тем, что причинила вам боль… Я за многое благодарна вам и никогда не забуду всего того, что вы сделали для меня. Пожалуйста, останемся друзьями, зачем ссориться…

Он ткнулся лицом в стоящую возле дороги березу, обнял ее ствол и тихо, еле слышно сказал:

– Как это все ужасно, Оля… Если б ты знала, как бесконечно я тебя люблю. И как мне мучительно больно.

– Верю, Аркадий, и знаю: ты – прекрасный, хороший человек.

Она говорила первое, что приходило ей на ум, и понимала, что слова ее пусты и ничего не значат.

– Но ты дашь мне хоть ничтожную возможность надеяться?.. Хорошо, пусть пройдет какое-то время.

– Не знаю… Не могу ничего обещать, Аркадий.

Они снова пошли и долго шли молча. У дома Широковых, где Ольга снимала комнату, опять остановились. Аркадий Иванович хотел было ее поцеловать, но Ольга отвернулась, резко и испуганно.

Утром, никому ничего не сказав, Хрусталев уехал в Москву.

XXVIII

Ольга плохо спала эту ночь. Два чувства боролись насмерть: жалость к Хрусталеву и вспыхнувшая, как порох, любовь к Денису. Но она все время ловила себя на том, что о Денисе думала больше. И чувство к Денису тоже, в свою очередь, раздваивалось: она любила того, «пароходного», Дениса, а Денис-писатель мешал ей. Она не могла любить человека, который в своих книгах защищал тех, кто убили ее отца, ее мужа и, может быть, погубили и брата. «Но ведь все, по крайней мере большинство советских писателей, в конце концов, так или иначе защищают этих убийц прямо или косвенно, – мучительно думала она. – Они обязаны это делать!» Но тут же вставал другой вопрос: обязаны ли? в силу чего? В силу того, что им надо жить, кормить семью? Но ведь тогда не обязательно заниматься столь вредной профессией, состоять в адвокатуре убийц…

Быть может, и это всего вероятнее, Денис Бушуев не сознает того, какой вред он приносит стране и народу. Ведь он не коммунист. Но неужели, неужели Денис Бушуев из тех писателей, которые получают за свои книги ордена и сумасшедшие гонорары и преспокойно понимают, кого они прославляют в своих книгах?

Заснула она поздно. Ночью видела сон: мальчик прыгает в воду с дебаркадера пристани, но из воды его вытаскивает не брат Дмитрий, как это было наяву, а – Денис Бушуев. Утром она проснулась необыкновенно радостной и счастливой и сперва никак не могла понять, что, собственно, ее радует. А вспомнив и поняв, она быстро вскочила, умылась и оделась.

Над Волгой уже висело горячее солнце. Галдели грачи на березах, у колодца переругивались отважинские бабы. За открытым окном виден был сад, кусты смородины и грядки клубники. Над грядками порхали бабочки, а в занавеске на окне гудел шмель. Все это было так сверкающе и хорошо, что Ольга чуть не расплакалась от счастья.

Каким-то, только одной женщине свойственным, чутьем она угадывала, что если Денис еще не любит ее, то – будет любить. И будет любить сильно.

Ольга надела купальный костюм, поверх него – летнее цветное платье, схватила полотенце и хотела было идти на Волгу, как в окно, в то, что выходило не на Волгу, а на дорогу, кто-то постучал.

Это была Финочка. Поздоровались.

– Жилец наш уехал. Оставил вам письмо, – сказала Финочка.

В первую минуту Ольга и не сообразила, о ком идет речь, кто уехал? Она понимала лишь одно, что это – Финочка, сестра той самой Манефы, которую Бушуев когда-то очень любил и о странной судьбе которой вчера ей много и подробно рассказывала Женя.

– Финочка, зайдите на минутку, пожалуйста, – пригласила Ольга, принимая письмо.

Финочка вошла. Ольга жадно взглянула на нее. Да, действительно, хороша. А говорят, что ее сестра еще лучше была. Финочка же, в свою очередь, восхищалась Ольгой. Она всегда ею восхищалась и, по простоте душевной, не скрывала этого.

Сияющая, в голубой юбке и синей кофточке, Финочка остановилась на пороге и, сверкая серыми глазами и сахарными зубками, выпалила:

– Ольга Николаевна, какая вы сегодня красивая!..

– Лучше твоей покойной сестры? Мне говорили, что она была очень хороша.

– Манефа?

– Да.

– Манефа была очень красивая, Ольга Николаевна. Только по-другому как-то… Вы совсем разные с ней… Что же вы письмо-то не читаете? – спросила Финочка, видя, что Ольга все еще не открыла конверт. – Ведь уехал Аркадий-то Иванович…

– Уехал? – как эхо, повторила Ольга и торопливо разорвала конверт.

Аркадий Иванович кратко сообщал, что по-прежнему любит Ольгу, любит, пожалуй, еще сильнее, чем раньше, но жить ему бок о бок с нею после того, что произошло – невыносимо тяжело. И он считает, что лучше будет, если он на некоторое время уедет в Москву.

Ольга положила на подоконник письмо и решительно повернулась к Финочке.

– Ну, Финочка, что еще расскажете?

Удивленная Финочка немного растерялась. Она догадывалась об отношениях Ольги и Хрусталева и ожидала града вопросов – как, в котором часу он уехал, был ли мрачен или весел? И вместо этого…

– Ну, Финочка, так что же нового? – повторила Ольга. – Садитесь, расскажите что-нибудь из вашей жизни… из жизни вашей сестры…

– Ах, Маня была хорошая, – присев на краешек стула, вздохнула Финочка. – Только странная она была, взбалмошная немножечко. А уж как Дениса любила!..

– Любила? – насторожилась Ольга.

– Очень. Вы его, Ольга Николаевна, еще не знаете?

– Знаю.

– У Белецких… наверно?

– Да… я его там встретила.

– Он тоже Манефу очень любил. Это я потом уж все узнала… А про меня ничего не слыхали? – тревожно спросила Финочка, краснея, как маков цвет, при воспоминании о Густомесове.

Но Ольге было не до нее. Она прошлась по комнате, тихо заметив:

– Рассказывали и про вас, Финочка. Оказывается, сына Бушуева, Алешу-то, вы выкормили?

– А как же! – с гордостью подхватила Финочка. – Маня умерла. Куда же малютке-то деться? Вот я его и взяла… На одной груди – свой, а вот на этой, на правой – Алеша…

Она опять покраснела и встала.

– Ну, я пойду, Ольга Николаевна, мне еще надо на пристань сбегать, к мужу, к Васе моему.

– Подождите, мы выйдем вместе. Я иду на Волгу.

Они вышли. Спускаясь по тропинке под гору, Финочка вдруг вспомнила:

– Забыла вам важную новость сказать: сегодня я была у Бушуевых. Деда Северьяна освободили из лагеря. Домой едет. Все так рады, так рады! А Денис, как маленький, – прыгал и свистел на весь дом.

XXIX

Бушуев стал часто встречаться с Ольгой. Встречались они как бы невзначай, на самом же деле – искали этих встреч. Встречались у Белецких, на реке, где Ольга пропадала иногда по целым дням. Бушуев же вдруг проявил страсть к рыбной ловле и часами смиренно сидел на камнях на берегу, с удочкой в руках.

Ольга жила, как в тумане: все ее мысли вертелись вокруг ее любви. Перебирая в памяти всю историю знакомства с Денисом, она иногда начинала думать обо всем этом с долей мистицизма, в том смысле, что встреча их не случайна, что рано или поздно они бы все равно встретились. Не случайной казалась ей даже и автомобильная катастрофа.

Но чем чаще и чаще она встречалась с Бушуевым, тем все больше убеждалась в том, как разны они по взглядам на многое. Иногда, в спорах, в запальчивости, Ольгу, как говорится, прорывало, и она начинала откровенно издеваться и подсмеиваться над советскими писателями, а заодно уж пускала жгучие, едкие стрелы и в самого Бушуева. Подшучивая над его привольной жизнью, она не раз высказывалась в том смысле, что его творчество не дает ему права на такую жизнь.

– Вы бы лучше пожалели нас… – сказал как-то с горечью Денис. – Мы лишены свободы, а к арестантам русский народ всегда относится с чувством жалости.

– Вы не просто преступники, – возражала Ольга. – Вы занимаетесь массовым растлением душ, вы обманываете не только свой народ, но и весь мир. Мне жалко только тех из вас, кто не менее талантливы, а гораздо талантливее вас, так называемых, маститых художников, тех, кто не пляшет под кремлевскую дудочку, и за это их душат и не дают поднять головы. Этих мне жалко, а вас – нет, ни капельки.

В такие минуты Ольге вдруг начинало казаться, что тяга ее к Денису – просто чувственная тяга, а не любовь. Это ее пугало.

И сразу отдаляло от него. Но проходил день, другой, и она снова начинала испытывать непреодолимое желание увидеть его.

«Одному из нас, со временем, придется уступить, – думала она. – Дай Бог, чтобы это не случилось со мной. Дай Бог».

XXX

Лунным вечером Денис Бушуев возвращался на лодке из Татарской слободы. Темное, чистое небо, пересыпанное яркими, голубоватыми звездами, слегка просветлялось над Заволжьем, и черные силуэты деревьев и силуэты домов Татарской слободы четко и резко обозначались на небе. Над селом Карнахиным, там, где Волга делала крутой поворот, висел оранжевый диск луны и, отражаясь в черной неподвижной воде, дробился на сотни беспокойных огней. Было тихо, и лишь равномерный скрип уключин, да плач ребенка где-то в Отважном нарушали эту тишину. С левого берега доносился тонкий, еле уловимый запах свежей хвои.

Бушуев ездил в Татарскую слободу затем, чтобы поговорить с колхозниками, и те впечатления, которые он унес с собою, оставили горький осадок: жизнь крестьян показалась ему невыносимо тяжелой. К этому горькому осадку примешивалось беспокойное чувство, рожденное воспоминаниями о Манефе: они невольно родились в тот момент, как только Денис подъехал к Татарской слободе, к тому месту, куда сбегала с горы тропинка от Ахтыровского дома. Причалив к берегу, Денис пошел в гору и ни разу не взглянул на темный, с наглухо заколоченными ставнями, мертвый дом Ахтыровых, но все, все кругом вызывало воспоминания – и мучительные и теплые в одно и то же время.

Бушуев подъехал к Отважному. Возле лавы Широковых стояла на небольшом плоском камне женщина в купальном костюме и вытирала полотенцем волосы, низко склонив голову. Равномерно и неторопливо взмахивая веслами, Бушуев мельком взглянул на нее и, занятый своими мыслями, проехал было мимо, но женщина вдруг выпрямилась и негромко позвала:

– Денис Ананьич…

Это была Ольга. Она стояла, облитая лунным светом, призрачная и стройная, и на тускло поблескивавший гравий падала от ее фигуры черная тень. Лица ее Денис не видел, но хорошо чувствовал блеск ее глаз.

– Не узнали?

– Нет.

– Приставайте к берегу… – предложила Ольга.

– Не знал, что вы по ночам купаетесь… – сказал Денис, разворачивая лодку и направляя ее к берегу. Все его грустное настроение разом исчезло.

– До ночи еще далеко, а купаюсь я каждый вечер, – спокойно ответила Ольга.

Бушуев пристал к берегу, подтащил лодку и, хрустя гравием под ногами, подошел к Ольге. Она протянула ему руку. Денис тоже подал руку, но как-то неловко, издалека, словно он боялся приблизиться к ней. Ольге пришлось наклониться, и она чуть-чуть не упала с камня. Денис слегка поддержал ее и невольно схватил за обнаженную тонкую руку повыше локтя, крепко сжав ее. И причинил Ольге боль.

– Однако… однако, и силища у вас… – морщась от боли, сказала Ольга, в то же время про себя отмечая, что прикосновение его ей приятно.

– Простите… – смутился Денис и опустил глаза на маленькие босые ноги Ольги, белевшие на темном камне. Она, видимо, только что вышла из воды – на ногах и на смуглых плечах ее дрожали под лунным светом капельки воды.

– Куда же вы так поздно ездили? – поинтересовалась она, набрасывая на плечи полотенце и стараясь рассмотреть в темноте его лицо.

– В Татарскую слободу.

– Там, кажется, когда-то жила Манефа? – сорвалось у Ольги. Она быстро наклонилась и стала вытирать мокрые ноги.

Денис ничего не ответил.

– Пожалуйста, отвернитесь, я переоденусь… – попросила Ольга.

Денис отошел и присел на нос лодки, спиной к Ольге. Она подошла к кустам тальника, где лежало ее платье и сандалии, и стала снимать купальный костюм. Бушуев невольно прислушивался к легкому шороху, когда она снимала купальный костюм, и сознание, что она всего в нескольких шагах от него стоит обнаженная, волновало.

– Между прочим, Аркадий Иванович уехал вчера в Москву, – сообщила она.

– Почему? – быстро спросил Денис через плечо, и в голосе его послышалась плохо скрытая радость.

Она закусила губу и почувствовала, как сильно, радостно и неровно забилось сердце.

– Так… по делам… – как можно спокойнее ответила она, надевая платье.

– Но ведь, кажется, отпуск у него еще не кончился?

– Нет… Впрочем, все это меня мало интересует… Можете повернуться, я уже переоделась.

У Дениса затуманилась голова. Это был уже вызов, и откровенный – эти ее слова об Аркадии Ивановиче. Он повернулся. Ольга, присев на камень, надевала сандалии, рукой стряхивала с босых ног приставший песок.

– Почему же… почему же это вас мало интересует? – глухо спросил он.

– Так… – уклончиво ответила Ольга, и снова чувство радости охватило ее. – Не будем лучше об этом говорить… Вы проводите меня?

Тропинка была узкая, Ольга шла впереди, Денис – следом за нею. Шли молча, изредка обмениваясь какими-то незначительными замечаниями. Поднявшись в гору, они подошли к обрубу, к тому самому обрубу, на котором Денис избил когда-то Густомесова, изнасиловавшего Финочку. Отсюда, с горы, открывался удивительно красивый вид на залитые лунным светом Волгу и Заволжье. С минуту они стояли молча и смотрели на реку.

– Присядем… – предложила Ольга.

Они взошли на обруб и сели на старую, замшелую скамью.

– Как долго вы еще пробудете в Отважном? – спросил Бушуев.

– Право, не знаю. Хотелось бы подольше побыть – мне здесь так хорошо. Вот скоро Танечка с Еленой Михайловной приедут… А Белецкие ждут Варю… – негромко сообщила Ольга, не глядя на Дениса. – Кстати, Варя очень похожа на Женю?

– Нет, не очень. Варя красивее Жени, – простодушно ответил Денис.

Ольга мельком взглянула на него, глаза ее зло сверкнули, – он не видел этого взгляда; склонив голову, чертил что-то прутиком на песке.

– Между прочим, вы человек не тонкий… – тихо сказала Ольга, все также искоса и злобно поглядывая на него.

Бушуев удивленно и чуть испуганно взглянул на нее.

– Да… да… не тонкий… – настойчиво повторила Ольга и встала. – Грубый… Я это еще в больнице заметила, при первой нашей встрече.

– Куда вы? – удивился он, окончательно сбитый с толку, тоже поднимаясь и тревожно глядя на нее.

– Пора. Я спать хочу, – резко сказала Ольга.

– Посидим еще, Ольга Николаевна…

– Нет.

– Я вас чем-нибудь рассердил? – тихо спросил Денис, прямо смотря ей в глаза. И в глазах ее, влажных и страстных, он мгновенно прочел то, что ему сразу же объяснило, что именно рассердило Ольгу.

– Ольга Николаевна…

– Что? – почти шепотом спросила она и еще тише повторила: – Что?..

Оба как бы насторожились, и оба ждали чего-то друг от друга. И вдруг, тряхнув головой, как бы отбрасывая ненужные мысли, она спокойно, с оттенком некоторой суровости, сказала:

– Спокойной ночи.

И, повернувшись, неторопливо пошла к дому.

XXXI

Поздний вечер. Дует верховый ветер. Шумят в саду деревья. В бушуевском доме еще не спят. Денис сидит у себя наверху и пишет. Керосиновая лампа «Молния» под зеленым абажуром стоит на краю большого стола, бросая причудливые тени на стены, на шкапы с книгами, на потолок, выкрашенный масляной краской.

Внизу, в большой комнате расположились домочадцы. Ульяновна вязала внуку носки, Ананий Северьяныч стругал грабельки. За последнее время у него еще сильнее стала чесаться спина, и он решил приспособить для чесания специальные грабельки.

– Так оно, стало быть с конца на конец, сподручней чесаться будет, – объяснял он Ульяновне.

– Выдумываешь ты, старик, сам не знаешь что… С жиру бесишься, – качала головой Ульяновна.

Маленький Алеша уже спал. Гриша Банный сооружал мороженицу, усевшись на полу возле порога. С некоторых пор, а именно – с того дня, когда в газетах появилось сенсационное сообщение о занятии Красной армией Литвы, Латвии и Эстонии, Гриша Банный вдруг переоделся: купил тощие брюки галифе, старые, английского типа рыжие краги и зеленую тужурочку à la товарищ Сталин, и уже больше не снимал нового одеяния. Столь мгновенную смену одеяния он объяснял общей напряженностью международного положения и полагал, что такое одеяние – самое подходящее для человека, живущего интересами своей родины.

– Анисья Ульяновна, можно мне ключик от погреба? – робко попросил Гриша, поднимаясь с пола.

– Возьми…

– Это пошто? – встрепенулся Ананий Северьяныч. – Пошто тебе это ключ от погреба понадобился?

– Там у меня, доложу я вам, гвоздики специальные спрятаны, с золотыми шляпками…

– Какой же дурак гвозди в погребе держит?.. – возмутился старик. – Гвозди в избе надо держать. Ты б еще сапоги свои на лед в погреб снес. Ох, и дурень же ты!..

И пошел, и пошел, и пошел…

Между тем Гриша Банный взял ключ, фонарь «Летучая мышь» и вышел из дому. Погреб находился сразу за домом, в саду. Где-то вверху шумели листвой высокие тополя. Было темно и прохладно. Зябко поеживаясь и покачивая фонарем, от которого падал наземь мутный желтый круг света, Гриша тихо пошел к погребу. Дверь погреба была наполовину приоткрыта. «Анисья Ульяновна забыла, видимо, запереть-с…» – подумал Гриша и вошел в темный погреб, сырой и холодный.

Тусклый свет фонаря осветил мрачные стены, бочки, крынки и ящики. Дверь в подполье, в яму на лед, была открыта. В ту минуту, как только Гриша нагнулся над лестницей в яму и осветил ее фонарем, из подполья навстречу ему стремительно выскочил человек. От ужаса Гриша уронил фонарь и прижался к сырой и холодной бревенчатой стене. Фонарь не разбился. Он мягко упал в ящик с опилками, врезался в них и – продолжал гореть.

Перед Гришей стоял невысокий человек в брезентовых сапогах и в потертых брюках галифе. Из-под кожаной желтой куртки выглядывал расстегнутый ворот несвежей рубашки. Давно небри тые щеки его сильно запали. И запали лихорадочно горевшие голубые глаза. Сунув руку в карман, человек вытащил финский нож и тихо предупредил:

– Ни звука…

Лезвие ножа тускло сверкнуло.

Предупреждение было напрасным, от страха Гриша все равно не мог вымолвить ни слова. Незнакомец шумно дышал, губы его вздрагивали, и чуть вздрагивала рука, судорожно сжавшая нож.

– Ты – кто? – спросил он наконец у Гриши.

Гриша заморгал белесыми ресницами и, отвернув голову, попытался что-то сказать, но только пошевелил пепельными губами и промолчал.

– Кто ты, отвечай, что ли…

– Г… Гриша…

И в то же мгновенье из глаз его ручьями потекли слезы. Незнакомец растерянно улыбнулся и нерешительно и как-то неловко спрятал нож.

– Какой Гриша? Что за Гриша?

– Б-Банный…

– Какой?

– Банный… Оп-птический обман…

– Вон ты какими словами сыплешь! – удивился незнакомец, продолжая улыбаться. – Ну, обман, не обман, а вот это я заберу, – и он показал на небольшой мешок, что стоял у его ног. – Ты уж, брат, не обижайся. Ты – кто, хозяин?

– Нет, живу просто…

– Мы все живем, одни – попроще, другие – потруднее. Вот что: смотри – никому ни слова, а то…

И он опять показал Грише нож. Гриша покосился на нож и пообещал:

– Нет-с… я никому…

– То-то…

– Вы голодны?

– Да, брат, очень.

– Это плохо…

– Да уж куда хуже…

Гриша вдруг приободрился.

– Да-с, я тоже, знаете, поголодал в свое время, – тихо сообщил он. – В двадцатом году… был я, доложу вам, в плену у… красных. Плохо, знаете, жить без свободы, можно сказать, ужасно… Ну-с, думал, думал, что делать, и, представьте себе – бежал, что при моей слабой комплекции и общей несообразительности было весьма рискованным предприятием. Ну-с, за мной, конечно, организовали погоню… – все более и более воодушевлялся Гриша.

Дмитрий Воейков внимательно вглядывался в лицо Гриши. Странно все как-то было. Этот ночной грабеж, какой-то Гриша, и этот нелепый, подробный рассказ Гриши о каком-то плене, побеге.

– Да он, видно, юродивый… – вслух подумал Дмитрий.

– Совершенно точно: юродивый, – быстро подтвердил Гриша. – Меня многие изволят так называть…

– Ну, положим, юродивый-то ты юродивый, но не совсем… – заметил Дмитрий. – Однако вот что, Гриша. Я сейчас уйду, а ты, значит, того… никому ни слова.

– Я тоже советую вам уйти поскорее… Но простите, так сказать, за дерзость: я бы вам посоветовал вот что еще: все, что вы тут набрали, необходимо положить по своим местам-с, так меньше шуму будет и менее заметно…

– Что? – возмутился Дмитрий.

– Да-с. Так будет лучше. А я уж вам отберу то, что можно взять незаметно, и если угодно – предложу ночлег, и довольно спокойный.

Дмитрий удивленно взглянул на него и подумал: не ловушка ли? Но тут же как-то сразу понял, что человек этот не только не способен предать его, но что он может только помочь ему. Для усталого, измученного и загнанного Дмитрия предложение Гриши звучало, как сказка. И, только одну секунду подумав, Дмитрий согласился. «Есть, есть еще люди, – подумал он, – а если бы их не было, то тогда не стоило бы и бороться, лучше уж – смерть».

Они спустились в погреб, быстро разложили на прежние места все украденные Дмитрием продукты; потом Гриша отобрал то, что можно было унести незаметно, и они вышли на волю. Осмотрев при свете фонаря замок, Гриша как бы между прочим заметил:

– Вы немного попортили железную петлю. Спрячьтесь пока, а я починю…

Дмитрий зашел за погреб, а Гриша кое-как приладил сорванную петлю. Потом они вышли из сада. Дмитрий остался в тени большого куста бузины, а Гриша прошел в дом, положил на место ключ, зашел на кухню, спрятал под рубаху каравай хлеба и снова вышел из дому.

Дмитрий же Воейков в отсутствие Гриши пережил тревожные, неприятные минуты. Мысль, что Гриша предаст его, все-таки не покидала его ни на секунду. И когда Гриша вернулся и молча пошел впереди Дмитрия по узкой тропинке среди кустов бузины и невысоких ив вниз, на берег Волги, чувство тревоги все еще не покидало Дмитрия. Гриша же, покачивая потушенным фонарем, молча и спокойно шел впереди Дмитрия.

– Далеко отсюда до села Отважного?

Гриша даже остановился от удивления.

– Это и есть Отважное-с. Село замечательное и единственное в своем роде-с. Например…

– Как? – обрадованно перебил его Воейков. – А я думал еще верст десять…

И тут же с напускным спокойствием сказал:

– Впрочем, это все равно. Мне идти еще далеко…

Гриша ничего не сказал на это.

Провел он Воейкова в свой куток возле колосовской бани, в котором когда-то жил. Баня и прилипший к ней куток были почти не видны, окруженные березами, густыми кустами бузины и огромными, в человеческий рост, лопухами. Как только они переступили порог кутка, в нос Дмитрию ударил запах прели и чего-то кислого.

– Простите, я сейчас свет зажгу… – сказал Гриша.

Он зажег фонарь и, схватив какое-то тряпье с койки, занавесил маленькое оконце.

– Так будет лучше, я полагаю.

– Оч-чень хорошо… – заметил Дмитрий, опускаясь на колченогий стул и оглядывая внутренность убогого жилища. – Это, собственно, кому принадлежит?

– Мне… я здесь жил, но теперь не живу. Я теперь живу у друга моего, у товарища Дениса Ананьевича Бушуева…

– Бушуева? – быстро переспросил Дмитрий, стараясь припомнить, где он слышал эту фамилию.

– Да. Писатель есть такой. Человек замечательный во многих отношениях-с… А здесь вам будет удобно.

Дмитрий сразу вспомнил деда Северьяна и понял, что человек, о котором говорил Гриша, – внук деда Северьяна. Гриша положил на стол каравай хлеба и развязал мешок с наворованным в погребе добром. Дмитрий схватил каравай и быстро порезал его на крупные куски.

– Так это я к Бушуеву в погреб-то забрался? – спросил Дмитрий.

– Совершенно правильно… – подтвердил Гриша.

И вспомнил Дмитрий, как Васька Баламут обещал деду Северьяну ограбить Дениса, а вышло – он, Дмитрий, ограбил. Вспомнил и тут же забыл. Мысли его потекли по иному руслу.

«Боже мой, – думал Дмитрий, – так я уже в том селе, где Ольга. Как же ее теперь разыскать? Довериться Грише? Нет, нет. Ни в коем случае. Разыщу и без него».

Лампа тускло освещала кирпичи, доски, кровельное железо – весь убогий материал, из которого был сделан куток. Ветер крепчал, и березы все сильнее и сильнее шумели над крышей кутка. Слышна была колотушка ночного сторожа. Дмитрий молча и жадно ел. Гриша сидел на койке, опустив голову, и, казалось, бессмысленно и неподвижно смотрел на носки своих башмаков.

– Почему это вы не спросите меня, кто я? – вдруг нервно сказал Дмитрий.

– Зачем? – не поднимая головы и не меняя позы, спросил, в свою очередь, Гриша. – Это ведь не мое дело-с.

– А если я вор, убийца? А если вы понесете жестокую расплату за то, что приютили меня и накормили?

– Нет… вы – не вор. А вот насчет убийцы – не могу судить…

– Да откуда вы все знаете? – с интересом и с оттенком возмущения спросил Дмитрий.

– Я?.. – удивился Гриша. – Наоборот-с, доложу я вам, я ничего не знаю. Оптический обман-с… А вы, я вижу, тоже носите брюки галифе? Это в настоящий момент очень разумно.

Где-то далеко, грустно засвистел пароход. По крыше кутка застучали капли дождя, сначала тихо и робко, а потом все сильнее и сильнее. За стеной, в бане, пищали мыши.

– Мышей здесь много… – вздохнув, доложил Гриша. – Вы меня простите за мышей-с. Войну я с ними вел многолетнюю и упорную, доложу я вам, но и бесполезную. А баню, между прочим, топят по субботам-с… В другие дни здесь никого не бывает.

– Спасибо… – поблагодарил Дмитрий, поняв, на что намекает Гриша. – Только я ведь долго не задержусь, мне здесь делать нечего. Отдохну, да и – дальше.

– Это ваше дело-с… Меня сейчас занимают другие проблемы-с. Как вы насчет книги Поморцева М. М. «Некоторые занимательные физические опыты»? Не читали?

– Нет… – рассеянно ответил Дмитрий и подумал: «Да что он, в самом деле, идиот или прикидывается?»

– Жаль, что вы незнакомы с этой удивительной книгой. Там есть потрясающие вещи. Почтенный автор… Должен вам заметить, что я сооружаю в настоящий момент мороженицу, и нахожу в книге Поморцева ценнейшие указания, которые, впрочем, практического значения не имеют-с…

Гриша замолчал и долго и внимательно рассматривал Дмитрия. Вздохнув, тихо сказал:

– Странным и необыкновенным образом похожи вы на Ольгу Николаевну Синозерскую-с…

Дмитрий вскочил и, качнувшись, схватил Гришу за грудь, прямо за зеленую тужурочку. Хрипло выдавил:

– Убью…

И еще тише повторил:

– Убью…

Часть II

I

С утра над Отважным плыли серенькие, уродливые тучки. К полудню поднялся сильный низовой ветер, разогнал тучи, зашумел на «горе» могучими березами и тополями, пригнул к земле прибрежные тальники. Жаркое солнце неподвижно повисло над землей, накаливая железные крыши домов.

Ананий Северьяныч разбудил Гришу Банного еще затемно: работы было по горло. До полудня работали в саду и в огороде, после полудня принялись под навесом сарая красить старые бакена и фонари к ним. Бакенов было четыре, еще накануне Ананий Северьяныч соскоблил с них старую краску, и теперь, выстроенные в ряд, они напоминали огромные серые сахарные головы. Два из них предстояло покрасить в красный цвет, а другие два – в белый.

– Ты, Гришенька, мажь красным, а я буду белым, – распорядился старик, подавая Грише Банному ведерко с краской.

– Пожалуй-с… – согласился Гриша. – Хотя, по совести говоря, красный цвет весьма скверно действует на мой слабый организм…

Гриша Банный находился в необыкновеннном волнении и в очень затруднительном положении: ему совершенно необходимо было сходить в село и постараться увидеть жилицу старушки Алёны Симоновны Широковой, но он никак не мог выбрать времени. Уже два раза он намекал Ананию Северьянычу на то, что у него есть кой-какие дела в селе и что на это надо всего полчаса. Но старик уперся и ни в какую не хотел отпустить Гришу даже на полчаса, ссылаясь на то, что работы «пропасть».

– А ты побыстрее, побыстрее крась-то… – подгонял он нерадивого помощника. – Водишь кистью-то, словно баба волосы расчесывает.

– Кисть скверная, Ананий Северьяныч… – оправдывался Гриша, уныло шаркая кистью по железному конусу бакена.

После покраски бакенов Гриша опять попробовал было улизнуть, но старик задумал покрасить заодно и веху, что стояла возле часовни.

Веха представляла из себя высокий, метров до шести, столб, врытый в землю. На верху его на ночь зажигался фонарь, он служил ориентиром для пароходов. Каждый вечер Ананий Северьяныч взби рался по деревянным коротким брусьям, прибитым к столбу через каждые пол-аршина, и зажигал фонарь, а утром тушил его. Краска на столбе пообветшала, и ее надо было подновить. Ананий Северьяныч предложил Грише покрасить вершину столба, а себе оставлял нижнюю часть его.

– Ты, Гришенька, сам как жердь, и руки у тебя длинные. Полезай, милый, наверх… – лисой подъезжал Ананий Северьяныч.

– Что-с? – перепугался Гриша. – Должен вам заметить, дорогой Ананий Северьяныч, что я за всю мою жизнь не поднимался над землей выше, чем на аршин-с… Уже два аршина высоты вызывают у меня чудовищное сердцебиение и даже тошноту-с.

– Пустое! – отмахнулся Ананий Северьяныч. – Полезай, полезай, не бойся… Там ветерочек, прохладно…

Но Гриша наотрез отказался лезть на вершину столба. Старик и уговаривал, и угрожал – ничего не помогло. Плюнув и крепко выругавшись, Ананий Северьяныч сам полез наверх.

Когда кончили красить столб, было уже около пяти часов вечера. Гриша полагал, что на этом рабочий день и окончится. Но не тут-то было: Ананий Северьяныч задумал жечь сучья в саду, так что Гриша освободился лишь к восьми часам вечера. В девятом часу, когда солнце уже садилось и длинные тени легли от домов и деревьев, Гриша Банный прохаживался по Отважному и как бы между прочим заглянул к Широковым. Старуха Широкова кормила на крыльце цыплят.

– Здравствуйте, Алёна Симоновна…

– Здравствуй, здравствуй… – угрюмо ответила неприветливая бабка. – Что здесь потерял?

– Ничего… Можно даже сказать – совершенно ничего. Очень мне ваши цыплята нравятся. Великолепные цыплята. Не цыплята, доложу я вам, а настоящий оптический обман-с…

– Какие уж есть… – буркнула старуха.

Слово за слово, разговорились. Выяснилось, между прочим, что Ольги дома нет, еще днем она куда-то ушла и до сих пор не вернулась. Рассказав старухе веселенькую историю из жизни зулусов, Гриша удалился.

Он тихо шел по пыльной дороге и скорбел о том, что с утра не мог выбраться в село. Оставалась еще надежда встретить Ольгу вечером.

Посвистывая, Гриша опустился на берег и вдруг, сделав страшный козлиный прыжок, исчез в лопухах неподалеку от Колосовской бани.

II

С утра Денис Бушуев сел за работу. Из окна его комнаты была видна Волга. Жарко пекло солнце, но дул свежий низовый ветер, по реке ходили огромные «беляки». Погода Бушуеву нравилась, самая удобная, чтобы прокатиться на парусной шлюпке. После обеда они с Ольгой условились встретиться.

Просмотрев почту и ответив на письма, в том числе и на письмо Николая Ивановича Белецкого, с которым Бушуев поддерживал все время оживленную переписку, Бушуев принялся за «Ивана Грозного». За последнее время он сильно продвинул поэму. Образ Грозного давно интересовал Дениса. Работая над поэмой, он все больше и больше приходил к выводу, что абсолютная неограниченная власть одного человека над миллионами есть самый страшный, самый опасный вид власти. Кровь, тюрьмы, ямы, пытки, доносы – все это было следствием сосредоточения власти в руках Грозного. Общие же фразы о том, что Грозный, несмотря на ужас и смерть, которые он сеял по стране, все-таки великий человек, «великий собиратель России», представлялись ему нелепыми и несправедливыми. Он принимал и понимал лишь одно: никакие великие дела нельзя творить через кровь человека. Это противоречило многому из того, что официально, как советский писатель, он должен был принять «на вооружение». Канонизировавшийся взгляд на Грозного, установившийся в советской истории и критике, мешал ему, и он ясно отдавал себе отчет в том, что где-то ломает этот канон и ищет лазейки.

В большой поэме предполагалось шесть глав: «В Слободе-Неволе», «В светлице», «На дороге», «Красная смерть», «Во дворце», «Перед царским столом». Первые четыре были написаны, и сделаны вчерне наброски к двум последним. Но вдруг Денис выкинул первую главу и написал ее заново. Из желания быть максимально объективным, а также из того соображения, что при случае легче будет защищаться ссылкой на высказывания самого Грозного, он многое из высказанного Грозным переложил на стихи.

Работая над поэмой, он испытывал большое творческое наслаждение, которое редко приходило к нему за последнее время. А раз так, значит, он пишет что-то хорошее, настоящее, и это радовало его.

III

Над Волгой широко раскинулся голубой шатер неба, с разбросанными там и тут ватными хлопьями облаков. Белоснежная парусная шлюпка «Гриша», названная Денисом в честь Гриши Банного, сильно накренясь и раскидывая сверкающие брызги, быстро неслась по бурной Волге.

Ольга лежала на палубной обноске возле мачты, спустив руку в воду. Светло-желтый купальный костюм ладно и туго обтягивал ее фигуру. За месяц в деревне она заметно поправилась, загорела и окрепла. Прикрыв глаза рукой, ладошкой наружу, – этот ее жест особенно любил Денис, – она смотрела на Бушуева, рассказывавшего о Манефе. Ветер трепал пушистые волосы Ольги, солнце бросало на них жаркие блики и палило плечи. Кругом с шумом катились волны, вода уютно булькала под днищем шлюпки, и далеко по реке видны были вспыхивающие гребни волн.

Бушуев сидел на корме, упираясь сильными ногами в копани борта и положив руку на руль. В другой руке он держал шкот от паруса, сильно натягивал его, и на его обнаженном до пояса теле упруго играли мускулы.

– Потом она умерла, я уехал в Москву и уже редко бывал в Отважном…

– Я читала где-то о вас… там писали, что вы Отважное любите больше, чем Москву.

– Да, это правильно. Да ведь это и естественно, я здесь родился, вырос, все здесь мне дорого и мило, а Москва – что ж Москва? Она мне чужая.

Пролетела чайка. Курлыкнув, нырнула над Ольгой и снова взмы ла вверх. Ольга проследила ее полет и вдруг сказала:

– Ах, Денис, сколько в вас хорошего, здорового. Но вот одного я никак не могу понять: как вы запутались? Как вы, натура честная и порядочная, не только миритесь со злом, но и сеете зло… как, как у вас поднимается рука брать гонорары за свои книги?

– А почему это вас так интересует? – тихо спросил Бушуев, с оттенком недовольства.

– Потому что… потому что я бы очень хотела видеть в вас человека честного до конца. Неужели вам нравится – будем откровенны – ваша барская жизнь?

– Нет, не нравится.

– Неужели вы не видите контраста между вашей жизнью и жизнью ваших односельчан, которых вы так любите?

– Вижу.

– Стыдно вам?

– Стыдно. И это меня очень мучает.

Он опустил голову и задумался. Ей стало жаль его.

– Денис…

– Да?

– Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня, что я так на вас нападаю. Может быть, я не права.

– Нет, вы правы… – тихо сказал он.

Шлюпка приближалась к левому берегу Волги.

– Пристанем? – предложил Бушуев.

– Хорошо…

Он направил шлюпку в застругу и, ослабив шкот, осторожно, боком притиснул шлюпку к крутому скату песчаной косы. Здесь было глубоко. Пробежав по борту, Ольга вылезла на корму. Чтобы не упасть, она схватилась за плечо Дениса. Это мгновенное и нечаянное прикосновение обоих обожгло. Он поднял голову и взглянул на нее. Она стояла во весь рост над ним, вытянувшись и заправляя волосы под купальную шапочку. Она видела боковым взглядом и чувствовала, что Денис смотрит на нее, и это ее волновало. Колени ее были у его лица, и ему стоило лишь чуть-чуть наклониться, и он бы коснулся губами гладкой загорелой кожи. И он с трудом сдержал это желание. Она легко и сильно оттолкнулась и прыгнула в воду, взметая каскад брызг.

Выкупавшись, они переоделись и пошли по берегу. Берег был отлогий, чистый, поросший мягкой травой. Далеко в реку уходили песчаные косы. За полосой травы подымалась впереди невысокая стена суглинистого ската. А выше – начинался могучий лес, где высокие сосны перемежались с елью и с кустами кудрявого можжевельника.

В этот лес и вошли Денис и Ольга. Они шли по густому серому мху, чуть похрустывавшему под нотами. То тут, то там вспархивали краснокрылые кузнечики и, потрескивая крылышками, разлетались в стороны. Дурманяще пахло сосной и хвоей. Было тихо. Только где-то наверху глухо шумели верхушки деревьев.

Денис здесь часто бывал, любил этот лес и знал в нем почти каждый куст и каждое дерево. Осенью он с дедом Северьяном ездил сюда за брусникой и за груздями. Но сейчас он ни о чем не вспоминал и ничего не замечал. Он видел только Ольгу, шедшую чуть впереди и сбоку него. Она шла легко, неторопливо, покачивая цветной летней юбкой.

Говорили мало и неохотно. Перескакивали с одной темы на другую.

Все случилось сразу и бурно.

Ольга нагнулась и подняла с земли какого-то жучка. И остановилась, положив жучка на ладонь и рассматривая его. Денис стоял за ее спиной и заглядывал ей через плечо. Она чувствовала его неровное дыхание, оно жгло ее и волновало. Она понимала, что надо сейчас же, немедленно бросить жучка и двинуться дальше, но почему-то не двигалась. Жучка она не видела, как не видела и своей руки, на которой он лежал, она вся, всем существом своим ощущала лишь близость Дениса и, несмотря на то, что он не касался ее, она на расстоянии чувствовала теплоту его тела. Плохо отдавая себе отчет в том, что делает, Денис тихо обнял ее, и она готовно, покорно повернулась к нему и, блеснув мгновенно выступившими на глаза слезинками, с такой бесконечной любовью и страстью взглянула ему в лицо, что Денис не выдержал, рывком бросил ее на себя и сжал на ее спине руки.

– Денис…

Выгибаясь всем телом, она стремительно обхватила руками его шею и потянулась к нему; он наклонился и поцеловал ее. Мягкие, слегка прохладные губы не хотели отрываться от его губ, и, чуть покачивая из стороны в сторону головой, Ольга как бы пила этот поцелуй. Оторвалась же она лишь на секунду, чтобы шепнуть:

– Боже, как я тебя люблю… как мучительно я тебя люблю.

Они плохо соображали, что делали. Как в тумане, Денис поднял ее на руки и с минуту еще стоял и держал ее на руках, целуя. Ее легкое тело с каждой секундой как бы тяжелело все более и более, беспомощно и покорно обвисая на его руках. И вдруг она скользнула вниз, опустилась наземь, обхватила колени руками и уткнула в них лицо. Денис быстро присел возле и, теряя рассудок, снова обнял ее и крепко прижал к себе. Где-то крикнула беспокойная сойка, перепорхнула с дерева на дерево и снова смолкла. Но они уже ничего не видели и не слышали.

– В глаза, в глаза смотри… – вздрагивая всем телом, шептала она что-то отчаянное и бессмысленное.

Вернулись в Отважное поздно вечером. Сжигаемые свалившимся на них счастьем, они никак не могли оторваться друг от друга, не могли расстаться. И, пристав к берегу, они еще долго сидели в шлюпке, в темноте, обнявшись и радостно переживая то, что случилось.

На тропинке, идущей к дому Широковых, они расстались.

Ольга тихо пошла вверх, перекинув через плечо легкую шелковую косынку, а Денис еще долго стоял и смотрел ей вслед.

Ветер стих. Над водой заплавал белесый туман, вызвездило. Взошел тонкий серпик месяца. Сверкая огнями, из-за колена реки показался пассажирский пароход. Тихо мигал красным глазом-фонарем бакен у Гряды. Именно у этого бакена когда-то давным-давно чуть не утонули Денис с Ананием Северьянычем.

Придя домой, Ольга, не раздеваясь и не зажигая огня, бессильно повалилась на постель и, радостно потянувшись, тихо засмеялась. Даже в темноте виден был лихорадочный блеск ее глаз. Высоко подняла косынку и, раскачивая конец ее над лицом, прихватила ее зубами, натянула косынку и замерла, припоминая все, все, до малейших деталей. Все казалось каким-то сном: их встреча в больнице – какая-то неловкая и неинтересная, встреча на пароходе, у Белецких, частые встречи на Волге и, наконец, сегодняшняя встреча…

Ущербный серпик месяца тихо мерцал за окном. Его лимонный свет ровным квадратом падал на свежепокрашенный масляной краской пол. Где-то играла гармоника, и пьяненький голос заунывно тянул:

…Ка-альцо души-девицы

Я в море ура-анил…

Ольга отбросила косынку и повернулась на бок, поджав под себя голые ноги.

– А что же дальше?

В самом деле – что же дальше? Об этом она как-то не думала и не хотела думать. Важно одно – завтра опять встреча.

В окно кто-то тихо постучал.

– Кто это? – испуганно и громко спросила Ольга, и тут же мелькнула мысль: быть может, он, сумасшедший? Она спрыгнула с кровати и, шлепая босыми ногами по полу, подбежала к окну и распахнула раму. Чья-то сухая, жилистая рука бросила на подоконник записку и в то же мгновение исчезла. Ольга выглянула на волю; человек, похожий на жердь, перемахнул через плетень и пропал в темноте.

Ольга зажгла керосиновую лампу и с бьющимся сердцем развернула записку.

IV

Дмитрий Воейков лежал на койке в кутке Гриши Банного, одетый, сняв только сапоги, и дремал. На дворе стоял вечер, и в кутке было темно. За стеной скреблись и пищали мыши, монотонно и глухо капала где-то в бане вода. Дмитрий не то, чтобы дремал, а как-то странно то вдруг переходил в полузабытье, то вдруг просыпался.

В углу валялась старая, дырявая рукавица и смутно белела. Как только Дмитрий забывался, белое пятно рукавицы превращалось в ладонь со скрюченными пальцами, и ладонь эта будто бы лежала на стальном щите вагонного перехода и мелко тряслась. Потом она исчезала, и из угла кутка прямо на Дмитрия падала улыбающаяся фигура человека в плаще, падала и снова вставала, дергала из кармана револьвер и снова падала, бесшумно и однообразно. Потом Дмитрий поймал себя на том, что понял, что он кричит во сне, и заставил себя проснуться. Лицо, грудь и шея были мокрые от пота, и на губах он чувствовал соленые капли. Он вскочил и пинком забросил рукавицу под койку. Сел, достал папиросы и чиркнул спичку. Прикуривая папиросу, заметил, что пальцы его нервно, мелко дрожат.

Пришел Гриша Банный. В куток он не вошел, приоткрыл дверь и шепнул:

– Записку передал. Ждите.

Дмитрий рывком вскочил с койки.

– Так ты покарауль…

– Слушаю-с…

«Не человек, а – золото… – подумал Дмитрий. – Жаль, что идиот… Э-эх, побольше бы таких идиотов…»

Дмитрий торопливо занавесил маленькое оконце, вздул кривобокую семилинейную лампу с разбитым стеклом и присел к столу. Прикрутил фитиль лампы. Каморка погрузилась в сумрак. И так он сидел долго, вспоминая мелькнувшее, как сон, детство, маленькую Олю, отца, мать. Как, когда, в какую проклятую минуту все рушилось и погибло? Потом он снова увидел падающего человека в брезентовом плаще – противный кошмар не давал покоя. «Плохо, очень плохо подготовлен я к такого рода делам», – думал Дмитрий.

За стеной кутка послышались осторожные шаги. Дмитрий поднял голову и прислушался. Кто-то шарил рукой по двери, ища скобу. И – с силой рванул дверь.

– Митя…

– Ольга…

Минут пять они сидели на койке, обнявшись и не говоря ни слова. Ольга плакала, спрятав голову на груди брата. Дмитрий молча гладил ее волосы, крепко прижав ее к себе. У него дрожали губы и вздрагивали широкие ноздри.

– Будет, Ольга, будет…

Но она еще сильнее заплакала и еще крепче прижалась к нему.

– Ну, будет же… прошу тебя…

Вытирая слезы, Ольга беспрестанно и горько взглядывала на брата.

– Какой ты… – тихо сказала она, подымая руку и проводя пальцами по его щеке. – Как отец… вылитый…

– Ну ж… отец. Нет, Ольга, отец лучше был…

Когда прошло первое волнение, когда речь обоих из отрывочной и бессвязной перешла в более или менее связную, Дмитрий по-хозяйски вскипятил на керосинке чай, и брат с сестрой уселись за колченогий стол. Но из чаепития ничего не вышло. Ольга не спускала глаз с брата, забрасывала его вопросами, Дмитрий же постоянно вскакивал и наконец принялся ходить из угла в угол, шумно затягиваясь папиросой.

– Но как ты узнал, что я здесь?

– Видишь ли, я пробрался к дяде Лене в Баку. Он связался с Еленой Михайловной и узнал о тебе. Вот я тебя и разыскал…

– Отчаянная голова… Как же ты бежал?

– Ну, это длинная история, Оля. Всего не перескажешь, да и не в этом теперь дело… Бежало нас трое, в метель, двоих пристрелили, я удрал… Правдами и неправдами добрался до Свердловска. Там разыскал товарища одного из жуликов, что сидел со мной в лагере. Жулика этого убили при побеге. Так вот, свердловское жулье устроило мне фальшивые документы… Я знал, что за мною охотятся, что будут следить и за тобой, поэтому так долго и не рисковал повидаться с тобой, Оленька…

Он подошел и крепко поцеловал сестру в лоб.

– Замужем? – улыбнулся он.

– Нет.

– Влюблена?

– Да.

– В какого-то кинооператора, дядя Леня говорил.

– Нет…

Ольга опустила голову и пальцы ее чуть дрогнули, руки теребили на груди косынку.

– Ну, об этом после… – поспешно сказал брат. – Так вот. Переезжал из города в город, заметал следы. В одном поезде чуть-чуть не попался, но ушел. Правда… – и он вдруг замолчал.

– Что? – тревожно спросила Ольга, подымая на него глаза.

– Ничего, так… – замялся Дмитрий, опуская глаза. Он вспомнил брезентовый плащ и улыбку оперативника. – Теперь, кажется, я их окончательно сбил с толку.

– Что же теперь будет, Митя?..

Дмитрий перестал метаться по каморке, остановился перед сестрой и кратко, но сильно бросил:

– Месть.

И тихо добавил:

– Месть за всех: за отца, за мать, за Алешу, за тебя, за весь наш народ… Если б ты знала, что творится в лагерях… Да и на воле не лучше! – махнул он рукой. – Посмотрел я, поколесил.

– А если тебе убежать за границу? – предложила Ольга после некоторого раздумья.

– Зачем? – удивился Дмитрий. – Нет, за границей мне делать нечего. Борьба наша здесь. Да, кроме того, если попадусь при переходе – тебя посадят, раз. Второе, и, может быть, самое главное: я, в бытность свою за границей, встречал там наших беглецов-то. Паршивая у них жизнь, скажу я тебе, и вот почему: иностранцы игнорируют их, не прислушиваются к ним и ничего не дают делать в смысле активной борьбы с большевизмом… Нет уж, Оленька, я предпочитаю лучше смерть здесь, лицом к лицу с врагом, чем бессмысленное существование на какой-нибудь европейской фабричонке. Эмиграция – это трусливое бегство от борьбы, это – собачонка, лающая издали на врага, жизнь эмигранта жалка, пуста и бессмысленна… Ты – что?

Ольга встрепенулась и густо, по-детски покраснела; она поймала себя на том, что не слушает Дмитрия, а думает о Денисе. Как это могло случиться? в такую минуту? И долго потом она не могла этого простить себе, когда вспоминала про встречу с братом.

Дмитрий же подошел к ней вплотную, присел перед нею на корточки и заглянул ей в лицо. Она виновато улыбнулась.

– А ну-ка, ну-ка, расскажи… – улыбнулся брат. – Очень его любишь?

Ольга отвернулась, положила локоть на стол и закрыла глаза. Дмитрий видел лишь ее склоненный профиль.

– Сумасшедше люблю… Со мной никогда ничего подобного не было… Митя, милый, я, кажется, с ума схожу… И все так быстро. Прости меня… пожалуйста, прости.

Она вдруг вскочила и, бросившись ничком на койку, снова заплакала. Дмитрий сел возле нее.

– Ничего… ничего… – бормотала она. – Это слезы радости, счастья, Митя… Но… но ты не простишь меня, если узнаешь – кто он…

Какая-то темная, нехорошая тень промелькнула по лицу Дмитрия. Он насторожился.

– Кто? – еле слышно спросил он.

Ольга молчала, тихо всхлипывая.

– Кто?.. – еще тише повторил он и дернул тугим подбородком.

– Бушуев… знаешь, этот… известный писатель…

Дмитрий вскочил и впился мгновенно загоревшимися глазами в затылок сестры. Но она уже повернулась, легла на спину, светло и радостно глядя на брата.

– Он хороший, Митя… Он очень хороший.

– Так… – неопределенно сказал Дмитрий, снова подсаживаясь к сестре.

– Что он… член партии?

– Нет.

Дмитрий вздохнул.

– Это уже лучше… Видишь ли, я хорошо знал его деда, мы с ним в лагере сидели в одном бараке…

– Северьяна? – удивленно подхватила Ольга. – Его досрочно освободили, и он со дня на день приедет в Отважное…

– Что ты говоришь! – воскликнул Дмитрий. – Он старик замечательный. И кокнул какого-то коммунистика, видимо, мастерски. Кабы сам не признался – вовек бы не поймали. Но говорить ему, что я был здесь, разумеется, не надо.

– Что ты!

– Вот что, – решительно сказал Дмитрий. – Расскажи-ка мне подробнее о Денисе Бушуеве.

Не торопясь, начав от случая с Танечкой и с автомобильной катастрофы, Ольга шаг за шагом, день за днем, рассказала брату всю историю своей любви.

Летняя ночь коротка. Когда Ольга кончила рассказывать, стало уже светать. В кустах бузины сначала робко, а потом все смелее засвистали синицы.

– Так он что: из тех писателей, которые недолюбливают тех, кому служат?

– В этом смысле я его еще до конца не раскусила. По-моему, сейчас в нем страшная ломка происходит, в хорошую сторону, разумеется.

– Будь осторожна, однако.

– Ах, Митя, ему довериться можно…

– Но все-таки…

Помолчали.

– Слушай… – задумчиво сказал Дмитрий. – Уж если ты его так сумасшедше любишь, а он – тебя, то нельзя ли… нельзя ли, если есть к тому же и предпосылочки, обратить его в нашу веру? А?

– Я иначе себе и не мыслю жизни с ним… Ах, Дмитрий, посмотрела я в Москве на жизнь этих новых аристократов – как отвратительно! Но знаешь что: тут, по-моему, начинается не область политики, а область психиатрии: ведь большинство из этих аристократов – всех этих крупных писателей, режиссеров, композиторов – ненавидят и презирают Сталина, издеваются над ним за глаза, а – пишут вдохновенные… ты понимаешь… вдохновенные дифирамбы!

– Советские писатели наносят страшный, непоправимый вред, Оля, не только нашей родине, но и всему миру этими вот, как ты говоришь, дифирамбами. За границей их усиленно переводят, по ним, по этим фальшивкам судят о жизни у нас… За каждую такую книгу вешать надо!.. – зло выкрикнул Дмитрий.

На дворе стало совсем светло.

Ольга чуть жива была от усталости. Дмитрий заметил это. Почти насильно заставил ее уйти.

– Вот что, Оленька, – сурово и в то же время с большой нежностью сказал он. – Кто знает, что со мною будет. Деньги, что ты предлагаешь, я от тебя приму, но немного. Теперь… Что еще?.. Помни заветы отца и не клони свою головку перед мерзавцами. А с Денисом твоим я желаю тебе от души счастья. Если удастся тебе обратить его в нашу веру – устрой нам с ним встречу. А как будем связь держать – условимся. Я подумаю. Я еще денек здесь побуду. Ну, иди, родная, а то – слышишь: коров уж выгоняют… Подумают, со свидания идешь тайного… – пошутил он и крепко, в губы, поцеловал сестру.

Взбираясь вверх по тропинке и цепляясь за бобыли лопуха, Ольга заметила, как длинная фигура Гриши, маячившая возле ствола толстой замшелой березы, спряталась за него.

Должно быть, Гриша Банный простоял здесь всю ночь.

V

Спустя несколько дней после того, как исчез из Отважного Дмитрий Воейков, – исчез так же незаметно, как и появился, – вернулся в родное село дед Северьян.

Никто точно не знал дня его возвращения, а поэтому он свалился, как снег на голову. Приехал он к вечеру на дачном пароходе «Товарищ» из Костромы. На берегу спросил у какого-то мальчишки – где новый дом Бушуевых, и пошел на край села к большому дому.

Годы, проведенные в лагере, почти не изменили деда Северьяна. Шел он прямо, упруго шагая и опираясь на тяжелую палку. Ватную стеганую телогрейку распирали широченные плечи, на ногах – штаны из «чертовой кожи» и керзовые старые ботинки лагерного образца. За спиной болтался небольшой вещевой мешок. Седую бороду его, ставшую еще как будто длиннее за годы заключения, трепал легкий ветерок.

Гриша Банный, коловший на бушуевском дровяннике дрова для бани, увидел его первым. Старик подошел к крыльцу и остановился, глубоко дыша и осматривая добротный дом внука. С колуном в руках выглянул из дровянника Гриша Банный и испуганно залепетал:

– Уж не оптический ли обман?.. Северьян Михайлович?.. Как из гроба-с!..

Невероятным, непостижимым уму показалось Грише то обстоятельство, то странное совпадение, что больше всего поразило его в первую минуту: при возвращении старика, как и при их прощании, когда старик уходил доносить на себя, он, Гриша, колол дрова. И – для бани. Непременно для бани! Тогда для бани, и теперь – для бани. И ему показалось, что ничего и не было, что не пролетели за это время годы, стершие с земли миллионы людей и народившие новые миллионы, что ничего – ровно-таки ничего – не было, а все, что было – лишь сон, сон… Уж не остановилось ли время? Вот точно так же – тогда – он, Гриша, стоял с колуном, а дед Северьян – с дорожным мешком, такой же, как и теперь; только зипуна теперь нет у старика, а тогда был зипун; вместо зипуна в руке у старика – тяжелая палка. «Да ведь старик-то вечен, вечен, – подумал Гриша. – Он всех, всех на свете переживет…»

Дед Северьян увидел Гришу и негромко, приветливо сказал, щурясь от солнца:

– Здравствуй, Гриша…

Гриша бросил колун, робко подошел к старику и стал перед ним, как перед иконой, и потупил глаза.

– Эк, какой ты стал! Переменился, брат. Вроде как постарел. Деньги-то Манефе тогда передал?

– Передал-с…

– Царствие ей Небесное…

– Я тоже так полагаю, Северьян Михайлович…

– Мученица была… – тихо сказал старик, пристально глядя на Гришу, словно спрашивая глазами: «Знаешь, что ль?»

Но на бледном лице Гриши ничего нельзя было прочесть.

– Великая-с… великая-с мученица…

И опять Грише показалось, что в самом деле время остановилось: они с дедом Северьяном разговаривали так, что можно было подумать, что они продолжают прерванный только час назад разговор. А ведь прошли годы, годы прошли с тех пор.

– Так это что – Дениски дом? – осведомился дед Северьян.

– Дениса Ананьича…

– Веди… – приказал дед.

Одним прыжком, словно уколотый, Гриша Банный вспрыгнул на крыльцо, а за ним, тяжело и неторопливо ступая по широким дубовым ступеням крыльца, поднялся и старик. На крыльце сидела черная кошка, пистолетом подняв ногу. Гриша перепугал ее, и она спрыгнула наземь, дугой выгнула спину, тараща зеленые глаза.

Переполох в доме поднялся невообразимый. Пока шумели да кричали, дед Северьян, сняв картуз, крестился на образа в кухне. Маленький, седенький Ананий Северьяныч крутился вокруг деда Северьяна, как детский волчок вокруг тротуарной тумбы.

– Папаша… Ой, ты, господи! Да вы присядьте, папаша… Что ж этакой мачтой, стало быть с конца на конец, стоять-то!..

Старик поцеловался со всеми по очереди, неторопливо и троекратно. Заслышав шум, сбежал сверху Денис и, увидев деда, стал, застыл на нижней ступеньке лестницы, схватившись длинными руками за косяки. Секунду-две дед и внук молча глядели друг на друга. Дед Северьян дернул изуродованной губой, – и это его движение, знакомое и милое Денису с детства, всколыхнуло в Денисе такой рой воспоминаний, острых, ярких и сильных, что он на какой-то миг зажмурился и хрипло крикнул:

– Дедушка!..

И бросился к старику. И обнял его, положив белокурую голову ему на плечо.

– Ничего, бурлак… Все обошлось, слава Богу… – дрогнувшим голосом сказал старик, неуклюже обнимая внука стальными, узловатыми ручищами.

Ульяновна, украдкой смахивая слезы, тянула к старику упиравшегося и испуганного Алешу.

– А ну-ка, покажь! Покажь мне правнука, – попросил дед Северьян, отстраняя Дениса и протягивая руки к Алеше. Алеша заплакал. Дед подхватил его и поднял на воздух. И – странно – Алеша вдруг перестал плакать и, засунув пальчик в рот, стал пялить глаза на удивительную бороду старика. «Весь в Манефку, – подумал старик. – Спасли, брат, мы тебя с Манефкой-то, спасли. Жись тебе даровали. Живи». И он улыбнулся, а в ответ ему улыбнулся и маленький Алеша, улыбнулся счастливо, широко и дружелюбно.

Катя накрывала в горнице на стол и тайком посматривала сквозь открытую дверь в кухню – старик ей казался страшным. Гриша Банный раздувал самовар и морщился от дыма.

– Меха необходимы-с… – жаловался он. – Меха для раздувания огня.

Старик спустил Алешу на пол, сел на табуретку посреди кухни, уперся длинными руками в колени и приветливо всех оглядел. Денис прислонился к печи и, распираемый радостью, глаз не спускал со старика. Ананий Северьяныч ехидно советовал:

– Вам бы, папаша, того… не плохо бы в баньку сходить… Небось, вшей на вас пропасть… Они, вши-то, папаша, завсегда в тюрьмах водются…

– Ничего, сходим… – не обиделся дед Северьян. – Что надо – то надо.

– Так уж вы, папаша, так и сидите посреди кухни, не двигайтесь по дому-то, папаша… А Гриша тем моментом баньку вам истопит, оно так лучше будет… – не унимался Ананий Северьяныч.

Дед оглянулся, внимательно посмотрел на потолок, на стены и негромко заметил Денису:

– Богато живешь…

– Да, слава Богу, на бедность не жалуемся… – подхватил Ананий Северьяныч. Его уже одолевала подленькая мыслишка: как бы дед верховодить домом не стал. Денис ни в какие дела по дому не вмешивался, разве уж что в крайнем случае, и Ананий Северьяныч до сих пор чувствовал себя полновластным хозяином. Появление деда Северьяна изрядно обеспокоило его. «Теперь, старый хрыч, начнет нюхать, стало быть с конца на конец, по всем углам, – сокрушенно думал Ананий Северьяныч, – это, скажет, не так, да это не так, пропади он пропадом… Вот некстати ишо приехал…»

– А ты что, Ананий, этаким женихом вырядился? – спросил дед Северьян у сына. – Сапоги хромовые, рубаха шелковая, поясок крученый. Сегодня, чать, не праздник…

– До женитьбы ли мне, папаша… – слезливо замигал глазами Ананий Северьяныч. – Тут по дому да по саду работы не оберешься. Вы, могет, папаша, думаете, что богатым легко живется… Ой-ей-ей, ишо как трудно… Небось, папаша, вам в тюрьме легше жилось…

– Брось жаловаться… – приказал дед.

– Да ить я так, к слову.

Дед умылся, вытерся суровым полотенцем и решительно скомандовал:

– А ну, покажь, бурлак, дом свой.

Денис охотно повел старика по комнатам, сначала – понизу, потом повел наверх.

– Смотрите, не долго, – крикнула Ульяновна. – Сейчас ужинать будем.

В кабинете Дениса они присели. Дед оглядел комнату, шкафы, длинный письменный стол, заваленный газетами, письмами и рукописями и, колупнув ногтем светло-голубую краску на подоконнике, спросил:

– Краску-то где брал?

– В Костроме.

– С чего ж это ты так разбогател, бурлак? Неужто с мазни со своей?

Денис кивнул головой и улыбнулся.

– Дедушка, ну, расскажи же о себе…

– Стой! Не обо мне сперва речь будет. Сперва – о тебе… Икона – где?

– Какая икона? – не понял Бушуев.

– Икона, что я Манефе дал.

При имени Манефы Денис вздрогнул и твердо, прямо посмотрел в глаза деду, как и прежде по-молодому голубые и с таким же твердым взглядом, какой бывал иногда у Дениса, – от деда, видимо, унаследовал. Но дед сидел, как глыба, и, казалось, никаких особенных чувств при воспоминании о Манефе не испытывал.

– Икона, спрашиваю, где?

– Ее тетка Таисия взяла после смерти Мани-то… – отводя взгляд, сказал Денис. – Но позднее я откупил ее у тетки Таисии. Откупил на память. А потом выяснилось… Видишь ли, дедушка, икона эта оказалась не простая. Это – старинная икона Рублевского письма. Теперь я ее храню в Москве.

– Икону не хранить надо, а молиться на нее… Икону ты вернешь мне. А освободил меня из лагеря – честным путем али не больно?

– Тебя, дедушка, Верховный суд освободил.

– Это за какие же такие милости, ответь мне?

– Да так уж… – уклончиво ответил Денис. – Попросил я там одного влиятельного человека.

Дед Северьян недовольно дернул губой, забрал бороду в широкую лапищу, скомкал ее.

Помолчали.

– Темный ты стал человек, Дениска… – тихо сообщил он. – Темный…

Внизу что-то упало и послышался плаксивый голос Анания Северьяныча: «Ой, ирод долговязый, ведь разбил горшок-от, разбил, клещ болотный!»

– А все почему? – продолжал старик и тут же сам ответил: – От Волги отбился. Помнишь, говорил я тебе – не отбивайся от Волги. Это – жись наша.

– Да что ты, дедушка, в самом деле! – рассмеялся Денис, вскакивая. – За что ты, собственно, коришь меня? Я сыт, обут, одет, семья – тоже…

– Не хитри… – предупредил дед. – Не об этом речь. Надо проверить – за какие такие дела тебя так облагодетельствовали. За пустые книжки таких денег не дают. Сколько у тебя сейчас – тысяч с пяток есть?

– Да что-нибудь вроде этого… – чуть приметно улыбаясь, солгал Денис, чтобы не огорошить старика. У Дениса в это время только в сберкассе было 460 000 рублей.

– Бедным помогаешь?

– Помогаю.

– Смотри – помогай. Это – главное. Коли есть лишняя копейка – отдай бедному. И еще – хвалю, что Гришу в дом взял. Он – человек Божий.

На лестнице послышались торопливые шаги.

– Ужина-ать! – весело крикнула Катя.

– Пойдем, дедушка…

Дед Северьян встал и, выпрямившись, чуть не достал головой низкий потолок.

– А пошто девку взял?

– Матери помогает.

– А это – кто? – спросил старик, показывая на небольшую фотографию Ольги, что Денис недавно поставил на письменный стол.

Бушуев счастливо, во все глаза, открыто посмотрел в лицо деду.

– Это, дедушка, одна женщина…

Он замялся.

– Вижу, что не мужик… – вставил дед. – Все по бабам бегаешь?

– Нет… Это…

Он хотел было сказать, что Ольга, вероятно, будет его женой, но только подумал об этом и почему-то не сказал.

– Завтра поведешь меня на могилу к Манефе. Вот что… – приказал старик.

Сходя вслед за стариком по лестнице, Денис дивился на ту легкость и твердость, с какой шел почти девяностолетний старик. «Отрицательный персонаж», – вспомнил он слова Муравьева и подумал о том, что завтра же попытается что-нибудь выудить у старика по поводу смерти Мустафы. Наблюдая за дедом Северьяном, он окончательно убедился в том, что старик – не убийца. И не так бы он вел себя, если бы в самом деле был убийцей.

На другой день, когда они со стариком шли в Спасское на кладбище и Денис осторожно завел разговор об убийстве Мустафы, старик резко оборвал его и запретил когда-либо говорить об этом. Он долго и подробно рассказывал Денису о том, что он видел в лагерях. Рассказывал он больше не о себе, а о других. Рассказывал о голоде, тифе, о метелях и морозе. О том, как принимают страдания праведные и неправедные и как невыносимо тяжело живется человеку на земле. Бушуев молча и внимательно слушал, зная, что во всем том, о чем плавно и ровно, даже как-то бесстрастно рассказывает дед Северьян, нет ни крупицы лжи.

К удивлению домочадцев и к радости Анания Северьяныча, дед Северьян на третий же день приезда вдруг объявил Денису, что жить он в его доме не будет. Объяснял он это тем, что желает одинокой, затворнической жизни, что ему надо много молиться и готовиться к смерти. Хибарка его стояла заколоченная во все годы заключения старика. Дед сходил в сельсовет, получил разрешение и отколотил хибарку. Помогая старику устраиваться на старом месте, Денис спросил:

– Дедушка, скажи мне прямо и честно, так, как ты всегда со мной говорил: почему ты все-таки не хочешь жить у меня? Почему ты уходишь?

– Хочешь правду?

– Да.

Дед Северьян кратко ответил:

– Не по душе мне жись твоя, Дениска, темная… Не по душе.

VI

И Денис, и Ольга жили, как в тумане. С женитьбой решили не медлить, ждали лишь приезда Елены Михайловны, которую Ольга вызвала телеграммой. И в тот же день послала в Москву подробное письмо Аркадию Ивановичу, с уведомлением о том, что выходит замуж за Бушуева.

Своих отношений они уже не могли скрывать, да и не скрывали, и вскоре, как водится, поползли по селу тяжелые сплетни. Ольга стала часто бывать в доме Бушуева, и домочадцы постепенно привыкли к ней. Невзлюбил ее поначалу лишь Ананий Северьяныч.

– Хреновая из ее, стало быть с конца на конец, работница будет… – заявил он Ульяновне, почесывая грабельками спину. – Тошша больно и ногти мажет красным…

– Ольга Николаевна прекрасный человек-с… – робко запротестовал Гриша, у которого с Ольгой, с некоторых пор, установились какие-то таинственные отношения.

– Молчи! Тебя, дуралея, не спрашивают! – прикрикнул на него старик. – Ты вот попроси-ка ее воды с Волги принесть: так пополам и треснет под коромыслом-то.

Очень привязалась Ольга к Алеше. Она вообще любила детей. Маленький Алеша, как все дети, безошибочно, интуитивно отгадал искренность Ольги и невероятно быстро привык к ней.

К Петрову дню в Отважное приехали Николай Иванович Белецкий, Варя с мужем и, конечно, гости – художник Кистенев и его друг, тоже художник – Азаров. Все они быстро перезнакомились с Ольгой, Денис же почти со всеми был знаком. Муж Вари, Илья Ильич Кострецов, профессор музыки, оказался очень симпатичным и милым человеком. Ему было сорок три года. Высокий, плотный, чуть седой, с необыкновенно мягкими и приятными манерами, он, – как это бывает с людьми, у которых совесть совершенно чиста, – сразу располагал к себе.

Белецкий за эти годы совсем «покраснел», как выражалась Анна Сергеевна. В политических спорах, даже с домашними, архитектор держал сторону советской власти, убежденно и упорно.

VII

По Волге плывут плоты. Плывут медленно, лениво, весело отражаясь в зеркальной голубоватой воде. Над плотами летит стайка быстрых чирков, наискось пересекая реку. Слышно, как плотовщики, сгрудившись у дымного костра, нестройно, но с чувством поют:

…Уходи-и-или партиза-а-аны

На гражданскую войну-у…

Денис с Ольгой сидели на траве, на крутом обрыве, чуть повыше Зеленого камня. Широко и плавно катилась перед ними Волга, позади сверкал подвижной листвой невысокий зеленый лесок: березы, осины, ольха. Голова Ольги лежала на коленях Дениса, она рассказывала о себе, о своей семье, рассказывала все, ничего не утаивая, рассказывала всю горькую правду истории семьи Синозерских и семьи Воейковых. Утаила только одно: то, что знала про Дмитрия, и то, что она с ним виделась. Это была не ее тайна, и она не считала себя вправе говорить о ней Денису.

Об Аркадии Ивановиче не говорили. Как-то рассказав Денису всю историю своих отношений с Хрусталевым, она попросила Бушуева не вспоминать об этой своей неловкой любви, что он с радостью и выполнял. Впрочем, оба они – и Ольга, и Денис как люди чуткие и добрые, жалели его и оба хотели, чтобы Аркадий Иванович мужественно и не очень болезненно перенес последний удар, который его ждал с получением письма от Ольги.

– …А потом Дмитрий бежал из лагеря, в январе этого года, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Наверно, погиб.

Она рассказала, как потом следили за нею и за ее домом, как она боялась – не за себя, нет, а за Танечку, чтобы дочь не осталась круглой сиротой.

– Вот какая я контрреволюционерка, Денис, – полушутя, полусерьезно сказала она. – Тебе не страшно со мной?

Бушуев улыбнулся, приподнял ее голову и крепко поцеловал в губы.

– Нет, я не шучу, – сказала она, прикрывая ладошкой глаза от солнца. – Ведь ты можешь испортить всю карьеру из-за меня. Больше того – и всю жизнь. Ты серьезно подумай, Денис.

С бьющимся сердцем, со страхом ждала она его ответа.

– Ольга, – тихо и как-то необыкновенно мягко, с долей укора, сказал Денис. – Неужели я похож на карьериста или на человека, который боится за свое положение, за свою жизнь?..

Она радостно улыбнулась и так же радостно сказала:

– Этого я не говорю…

Бушуев зарыл пальцы в ее пушистые волосы.

– И, пожалуйста, никогда не говори об этом. Ты для меня – все. Поверь – мне совершенно все равно, как это отразится на моей, как ты говоришь, карьере. Лишь бы ты была со мной, а все остальное – гроша ломаного не стоит. Ей-богу!.. А жизнь – что ж жизнь? Я ею никогда особенно-то и не дорожил.

И, подумав, предложил:

– Хочешь, я попытаюсь узнать что-либо о Дмитрии? У меня есть кое-какие связишки…

– Ой, нет! Пожалуйста, не надо! – испуганно сказала Ольга и даже привстала. – Лучше не напоминать им. Да и для тебя лучше… Нет, нет, только не это! Деда Северьяна ты освободил – это доброе, хорошее дело. Будешь хлопотать за Дмитрия – скажут… Нет, нет, я не хочу этого. Слышишь?

И она принялась бешено его целовать.

– Ты ведь мой, мой… Скажи, что ты мой!

– Твой! – закинув голову и смеясь, крикнул Денис на весь лес. «О-ой…» – звонко прокатилось эхо. Ольга зажала уши обеими руками и ткнулась лицом в колени Бушуева. Плечи ее вздрагивали от счастливого смеха.

«Счастье, – думал Денис, – это сознание, что ты даешь радость и счастье другому. Одинокий человек, никого не любящий и не дающий никому радости, не может быть счастливым. Монашество – это воровство; жалкое, трусливое воровство и своего и чужого счастья…»

– Ольга, отец твой из простых людей? – вдруг почему-то спросил Денис, без всякой связи с тем, о чем думал.

– Да, конечно. Дед мой был по профессии штукатур. Страшный пьяница. Бил бабушку. Она умерла, когда отцу было всего тринадцать лет. Он ушел из дому, и сам, без чьей-либо помощи выбился в люди. Ах, Денис, если б ты знал, какая у нас была замечательная, дружная, крепкая семья, сколько труда отец с матерью вложили в наше воспитание. Мы с Дмитрием изучали языки, учились музыке – все это не так легко при советской власти… Любишь?

– Кого? – не понял Денис.

– Меня, конечно… – рассмеялась Ольга, привставая и обвивая рукой его крепкую, загорелую шею.

– Нет, – пошутил Денис и, подхватив ее на руки, стал целовать глаза, лоб, щеки.

– Скажи, как долго ты еще будешь работать над «Грозным»? – спросила Ольга.

– Если ты мне дашь покой на неделю-две, – снова пошутил Бушуев, – то, пожалуй, и кончу. А если…

– То есть ты намекаешь на то, чтобы…

– Вот именно.

– Хорошо, я тебе дам отдых, – пригрозила Ольга, вырываясь из его объятий. – Посмотрю, как ты покрутишься без меня…

Дурачась, они повалились на траву и покатились под откос, щекоча и тиская друг друга.

Жарко пекло солнце. Под деревьями, в траве, гудели пчелы, перепархивая с цветка на цветок. По Волге, под самым берегом, плыла лодка, монотонно скрипели уключины – точно коростель в овсах. Бушуев поднял взлохмаченную голову, с запутавшимися в волосах травинками, взглянул на лодку.

– Дедушка!

Схватившись за руки, Денис с Ольгой бегом пустились к приплеску. Старик, заметив их, повернул лодку и пристал к берегу.

– Ну, голуби, подвезти вас, что ли, до дому-то? – спросил он, когда Денис с Ольгой, запыхавшись, подбежали к лодке. – Что в лесу-то потеряли?..

Против ожидания Дениса, старик полюбил Ольгу. В первый же день их знакомства выяснилось, что он знал в лагере Дмитрия и был очень высокого мнения о нем как о человеке порядочном, смелом и «с мыслию», как выразился дед Северьян. Ольга даже покраснела от удовольствия, она всегда гордилась братом. Рассказал дед и о его побеге, о том, как убили Ставровского и Ваську, и дивился на то, как неисповедимы пути Господни. «Вот уж не думал, что от сестры Митрия-то у меня правнуки будут… – говаривал он. – Не думал, что породнюсь с ним».

Денис бесконечно рад был и благодарен деду за его доброе отношение к Ольге. Он знал, что за стариком всегда – правда.

Очень огорчало Дениса одно обстоятельство: дед Северьян ни за что не хотел принимать от него никакой помощи, и никакие уговоры не помогали. Старик по-прежнему принялся за старый промысел: за рыбную ловлю и ловлю казенных дров. Иногда Денис с Ольгой приходили к нему в домик и подолгу сидели у старика, слушая его рассказы. Денис навсегда сохранил к этим рассказам благоговейное отношение и считал, что в творческом плане они дали ему гораздо больше, чем книги. Бушуев терпеть не мог кабинетных писателей, не знавших и не любивших живой жизни, не любивших искусства простого народа, считавших это искусство мелким и ничтожным, не заслуживающим внимания.

В Отважном на берегу сидел на бревне Гриша Банный в низко надвинутой на лоб огромной шапке-кубанке с красным крестом поверху – явно старорежимного образца. На рыжих крагах победно играло солнце. Гриша бросал в реку мелкие камешки, норовя попасть в плывущую щепочку. Заметив подъехавшую лодку, он вежливо снял шапку и поздоровался. Потом осведомился – б лагополучно ли доехали? Потом сообщил, что в Японии небольшое землетрясение, и выразил надежду, что до Отважного землетрясение не дойдет.

– Хотя следовало бы пережить и это, – заметил он. – Человек должен все в жизни пережить… Перед красотой же вашей, Ольга Николаевна, преклоняюсь…

И еще сообщил, что, следуя за Денисом Ананьевичем, он приступил к доскональному изучению эпохи Ивана Грозного и что в современности, к сожалению, улавливает многие черточки далекой и страшной эпохи.

– Неприятно-с, чрезвычайно неприятно-с делать подобные открытия, – заключил он.

VIII

Пикник затянулся заполночь. Празднество было устроено на берегу Волги возле Чёртова Лога, там, где когда-то Денис тайно встречался с Манефой. Принимала участие в пикнике вся колония москвичей, за исключением Анны Сергеевны Белецкой, не любившей шума и пьянок. А затеяла пикник группа нагрянувших писателей, приехавших в творческую командировку в Кострому. Узнав, что дом Бушуева всего в восемнадцати километрах от города, они всей гурьбой, всемером, – четверо мужчин и трое женщин, среди которых была и Наточка Аксельрод, – нагрянули к Бушуеву. Возглавлял бригаду писателей поэт Александр Шаров – костлявый человек, с пискливым, почти женским голосом, тот самый Шаров, которому композитор Крынкин посылал по праздникам снимок со своего ордена.

Место для пикника выбрали на крутом обрыве, на траве, под могучими густыми березами. Продукты и вино привезли на подводе, специально нанятой для этого в Спасском, в колхозе «Красный пахарь» – отважинцы лошадей не держали, свято хранили дорогие традиции – все село навыгреб работало по-прежнему на Волге, на пароходах.

Пиршество начали еще засветло, а когда стало темнеть – зажгли большой костер.

…Шум, крик, хрип патефона, картавые стенания Александра Вертинского.

Да-асвиданья, да-а-агарели свечи,

Мне так стра-ашна уходи-ить ва тьму,

Жда-ать всю жи-и-изнь и не даждаться встречи,

И а-астаться ночью а-адному…

Июльская ночь широко раскинула звездный шатер над Волгой. Золотистым столбом падало отражение костра в черную, как смола, воду. Бушуев с Варей сидели несколько поодаль от костра на теплом песке, нагретом за день солнцем. Глядя на возбужденные вином красные лица, на неуместные здесь городские платья и костюмы, Денис Бушуев думал о том, как все это нелепо выглядит на берегу великой реки, на берегу, густо политом бурлацким горем. И ему где-то было больно и обидно, что чужаки устраивают пирушки и беспечно, глупо веселятся на этом берегу, не думая и не вспоминая ни о каких бурлаках. Бушуев понимал, что думать так – значит быть несправедливым: что из того, что люди веселятся там, где проходили когда-то несчастные люди, берег – не кладбище; но иначе думать не мог. И стараясь отвлечься от этих назойливых и горьких мыслей, он прислушивался к тому, что говорила Варя.

Ольга стояла возле костра, окруженная наперебой ухаживавшими за нею мужчинами. Она шутила, смеялась и, казалось, очень веселилась. На деле было далеко не так. Она с беспокойством, хорошо и умело, правда, скрытым, поглядывала в ту сторону, куда перешли и где уединились Варя с Денисом. Зная о том, что Варя когда-то была влюблена в Дениса, Ольга уже места не находила от дикого приступа ревности. Ревность раздирала ей сердце, нехорошая, темная ревность. Она сразу, по-женски, призналась себе, что Варя очень хороша собой. Стройная, изящная, с великолепными черными волосами, с красивым и ярким лицом, милой улыбкой – она сразу останавливала на себе внимание и вполне могла посоперничать с Ольгой, как красотой, так и умом. «Эта кошечка, уж если запустит в кого-нибудь свои коготки, скоро не выпустит», – ядовито думала Ольга.

Денис же с Варей между тем мирно беседовали, вспоминали прошлое, и обоим было немножко грустно, как всегда бывает грустно, когда близкие люди вспоминают что-либо далекое и милое.

– А помните, Денис, как мы ходили по ягоды и видели ужа? А – стихи? Как по вечерам вы у нас читали стихи? – вспоминала Варя. – Боже, как все это было хорошо!

– Хорошее было время, Варя, хорошее… – вздохнул Денис. – Впрочем, прошлое всегда кажется лучше настоящего.

Варя искоса, не поворачиваясь, внимательно посмотрела на Дениса, потом отвернулась было, но тут же снова взглянула и уже откровенно, не отрываясь, продолжала смотреть на него, стараясь, однако, смотреть так, чтобы он не заметил ее взгляда. Губы ее слегка задрожали.

– Денис, вы очень любите Ольгу Николаевну? – тихо спросила она.

– Очень, Варя… – искренно ответил Бушуев. Он отыскал глазами в толпе Ольгу и улыбнулся ей. Ольга поймала его взгляд и тоже улыбнулась, и сделала губами движение, как будто целует. Весь этот молчаливый, но выразительный разговор Варя проследила и, отвернувшись и потупясь, сказала:

– Я вам от души желаю счастья, Денис. Я, право, очень хочу, чтобы вы были счастливы…

«Зачем я лгу? – мелькнуло у нее. – Ведь никакого счастья с другой женщиной я ему не желаю. Пустые, глупые и лживые слова».

Денис с благодарностью взглянул на нее. Ее склоненный профиль четко обозначался на фоне костра. Длинные, черные ресницы наполовину прикрывали глаза.

– Варя…

– Что?.. Что вы хотите спросить? – настойчиво повторила она, заметив, что Бушуев что-то хочет сказать и не решается.

– Варюша, вы счастливы?

Это неожиданное «Варюша» как огнем обожгло ее. Дернув плечом, она повернулась к нему и отбросила со лба волосы. Глаза ее беспокойно, но мягко и нежно заскользили по лицу Дениса и заглянули в его глаза. Губы слегка открылись, растерянно как-то и жалко, обнажая мелкие, блестящие зубы.

– Зачем вы это спрашиваете, Денис? – с мучительным упреком тихо сказала она. – Вы ведь знаете, что я очень несчастлива… Надеюсь, однако, что на этот раз это мое вынужденное признание будете знать только вы… Вы один и больше никто. А я уж во второй раз не проболтаюсь…

Она встала и неторопливо пошла к тому месту, где сидел ее муж. Бушуев беспокойно посмотрел ей вслед. Этот его взгляд перехватила Ольга и вдруг, в одну секунду, стала до того бурно весела, что можно было подумать, что она выпила лишнее.

Сашка Шаров, вполпьяна, вскочил на пень и, размахивая руками, стал выкрикивать:

Я не знал, что любовь – з-зараза.

Я не знал, что любовь – чума!

Подошла и прищуренным глазом

Х-хулигана свела с ума…

К Бушуеву подошел Белецкий, с бутылкой коньяку в руках и со стаканами.

– Ну, прославленный автор, выпьем, что ли?.. – спросил он, сверкнув золотом зубов.

– Выпьем… – решительно сказал Денис и, взяв от Белецкого бутылку, налил почти полный стакан коньяку.

– Ого, по-бурлацки!.. – крякнул Белецкий. – Ну, а я уж по-интеллигентски… – И он чуть капнул коньяку в свой стакан.

Белецкому было уже под шестьдесят. Но выглядел он на редкость здоровым человеком. Последние годы он стал очень следить за собой: хорошо и регулярно питался и много занимался гимнастикой.

– О чем же тут доченька моя с бурлаком беседовать изволили?

– Так. Вспоминали прошлое, – рассеянно ответил Денис и поднял стакан. – Ну, Николай Иваныч, ваше здоровье… Иногда, знаете, стоит хорошо напиться.

– Пей, бурлак. Пей, да дело разумей.

Они дружно выпили. Белецкий подсунул Денису бутерброд с копченой колбасой. Бушуев молча стал закусывать. Глянул на Белецкого повеселевшими глазами, блеснул золотистой искоркой в них.

– Ах, Николай Иваныч… ну и х-хорошо!

– Хорошо? – не поверил Белецкий и рассмеялся.

– Отлично. Огонь, а не коньяк.

Весело болтая, они выпили еще по одной. Подошла Ольга. Тяжело дыша, – она только что кончила танцевать – присела на песок возле Дениса.

– Ты выпил? – тревожно спросила она, взглянув на него.

– Да.

– И выпил, по-моему, уже много. Зачем это?

– А ты – пила?

– Да.

– Зачем это?

Они дружно рассмеялись. Ольга легонько треснула Дениса по затылку.

– Когда же свадьба, наконец? – спросил Белецкий. – Ольга Николаевна, умоляю вас – не мучьте моего воспитанника. Женитесь, да и дело с концом.

– А я его и не мучу… – сорвалось у Ольги чистосердечное признание, и, мгновенно покраснев, она растерянно улыбнулась.

Сказано это было выразительно и в совершенно определенном смысле.

Белецкий неопределенно крякнул, Денис с удивлением и упреком взглянул на нее. Ольга уже оправилась от смущения и чуть насмешливый взгляд ее как бы говорил: «Вот тебе! Не шепчись по углам с другими женщинами. Пусть отец твоей дурацкой Варьки знает и передаст ей, что ты мой, мой, мой, и давно уже мой, и никому я тебя не отдам…»

Кто-то вдребезги напоил Гришу Банного. Дойдя до стадии высшего возбуждения, Гриша низко надвинул на глаза великолепную и огромную шапку-кубанку и стал описывать вокруг березы абсолютно правильные круги, вызывая всеобщее удивление и восхищение. Плавая вокруг березы, он громко обещал, еще задолго до естественного крушения мира, взорвать земной шар, в лучшем случае – расколоть его пополам, что уж и не так трудно сделать, если следовать указаниям, весело изложенным в замечательной книге Поморцева М. М. Потом он снял с правой ноги длинную рыжую крагу, застегнул ее пряжечки по форме и, приложив узкий конец ее, тот, что приходился на щиколотке, к губам, стал, как в трубу, мощно распевать боевой марш «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и первый маршал Ворошилов Клим…». Пропев марш до конца, он набил крагу ромашками и, словно вазу с цветами, поднес крагу Наточке Аксельрод под шумные аплодисменты. Смущенный общим вниманием, Гриша Банный, сильно покачиваясь, подошел к кусту дикой смородины, присел, снял с левой ноги вторую крагу и, водрузив ее на куст, как победное знамя, прилег под кустом и мгновенно уснул.

Очеркист Ситников, плотный, лысый человек, орал изо всей мочи одно и то же:

– Товарищи! Останемся здесь до утра. Будем смотреть восход солнца!

К Денису, Ольге и Белецкому подошел муж Вари – Илья Ильич. Трезвый и серьезный, он спросил разрешения присоединиться к компании и присел на песок.

– Как вам нравится этот Содом и Гоморра? – улыбнулся он Ольге Николаевне, мельком взглянув на Дениса. Взгляд его темных глаз был удивительно мягок и приятен.

– Очень весело, по-моему, – ответила Ольга.

– А мне вот скучно и хочется спать… – сказал профессор. – И становится, на мой взгляд, что-то уж чересчур весело. Я бы давно ушел, да вот жена…

И он опять взглянул на Бушуева. Денис уже заметно охмелел. Задорно бросил:

– А вы ее, Илья Ильич, в охапку да на спину… И – с Богом домой.

– Да ведь если бы мне вашу силу, Денис Ананьевич, – пошутил Илья Ильич, потирая красивые, белые руки, с чуть сплющенными концами пальцев – профессиональной отметкой.

В трех шагах от них маленький, юркий Соломон Азаров горячо спорил с Кистеневым.

– А я вам говорю, что творчество Пастернака со временем будут изучать, и изучать очень глубоко, – горячился Азаров, поблескивая выпуклыми, круглыми очками. – Не ошибусь, если скажу, что в данное время он является самым крупным и самым талантливым советским поэтом. И еще – мне нравится его скромность, никуда он не лезет, ни на что не претендует…

– Живет впроголодь… – вставил Кистенев. И эта фраза отчетливо долетела до слуха Бушуева. Он насторожился.

– Ну, знаете… – сокрушенно развел до смешного маленькими и сухонькими руками Азаров. – Если степенью набитости брюха измерять таланты… Увольте, прошу покорно.

И он возмущенно отошел от приятеля.

– Куда же вы? – крикнул Кистенев. – Да что вы, право!

Он вскочил и побежал за Азаровым. Бушуев видел, как он нагнал его, и между ними, судя по жестикуляциям, снова завязался жаркий бой.

– Ах, ах, какая прелесть! – ахала Наточка Аксельрод, показывая Шарову на буксирный пароход, тащивший длинный караван барж и тяжело шлепавший плицами по воде. Огни парохода, дрожа и ломаясь, разноцветными звездами рассыпались по воде.

– Работяга… – мельком взглянув на пароход, заметил Шаров. – А откуда у вас появился этот перстенек, дорогая? – пискливо поинтересовался он.

– Из освобожденной Риги. Это – александрит. Жена Бирюкова мне подарила. Они уже вернулись в Москву. Говорят – чудо, как хороша Рига!

Хмелея, Бушуев чувствовал, как все больше и больше, все сильнее и сильнее его охватывает злоба. Зачем все эти люди здесь? Что им здесь нужно? Как они смеют поганить пошлостью его Волгу? И только невероятным усилием воли он удержал себя от того, чтобы не побросать за ноги в Волгу всех этих Шаровых и Наточек вместе с их патефонами и перстнями. И останься он долее, то, вероятно, что-нибудь подобное бы и учинил. Спасла положение Ольга. Заметив хмурое и нервное состояние Дениса, Ольга стала уговаривать его идти домой, да ей и самой давно уже всё порядочно наскучило.

– Пойдем, Денис, пойдем… – шептала она, отводя его в сторону.

– Погоди, дай хоть одного с обрыва спущу… Вот эту рыжую вошь, что гундосит что-то о Белинском… – показывал он на Ситникова. – Ну, дай же мне спустить его с обрыва!

– Идем, Денис.

И так, тихонько подталкивая его и уговаривая, Ольга завела его в лес, радуясь на ту власть, которую она постепенно брала над Денисом, и на ту покорность, с которой он подчинялся ей. Обернувшись на секунду перед тем, как совсем скрыться в лесу, Ольга увидела, что Варя, одна Варя, видит, что они уходят. Ольга торжествующе вскинула голову и решительно толкнула Дениса на тропинку, убегавшую в кусты.

Ночь была темная, теплая. С каждым их шагом шум пирушки все более и более стихал и вскоре совсем стих. Они шли по лесной тропинке, с трудом различая ее в темноте.

– Что это ты так вдруг взъелся на всех? – спросила Ольга.

– Ах, Ольга, противны они мне все.

– Ну, и наплюй на них.

– А главное, главное – какое презрение ко всему простому, естественному. Какое презрение к простому человеку… Я слышал, как Ситников хвастался тем, что не пускает в дом красноармейцев и младших командиров, потому что они, видите ли, портят паркетный пол подкованными сапогами. Но объясни ты мне – как можно, так презирая простого человека, писать романы и повести из жизни рабочих и колхозников?

– Не думай ты сейчас об этом, Денис. Мы с тобой счастливы, а это – главное.

– Это не похоже на то, что ты раньше говорила… – недовольно заметил Денис.

Ольга рассмеялась и крепко прижалась к Денису.

– Дурачок ты мой пьяненький…

IX

Дед Северьян поехал за Волгу за ивовым прутом для верш – решил по вечерам плести к осени верши.

Переехав Волгу, он пошел вдоль ручья, густо заросшего тальником. Нарезав прутьев, он, чтобы сократить путь до лодки, пошел напрямки через луг. На краю луга, на том, что примыкал к перелеску, лежали в тени чахлых осин колхозники из Татарской слободы. Они с утра косили луг и теперь отдыхали, намаявшись на работе, и ждали вечерней росы, чтобы снова начать косить. Пережидали жару.

Развалясь на траве, усталые, они лениво переговаривались и жевали хлеб. Покричали старику.

– Прутья, что ль, резал, Михалыч? – осведомился старик Кулимбаев, хотя видел, что дед Северьян нес свеженарезанные прутья, а не дрова.

– Да… – кратко ответил дед Северьян, бросая вязанку наземь и тяжело присаживаясь на нее.

– Трава нонче хорошая, братцы… – заметил он, поглядывая на луг.

– Что хорошая, то – хорошая… – согласился молодой рябоватый парень.

– Ты б в хоромах должон жить, у внука твово, а не прутья на горбу таскать… – злобно заметил маленький мужичонка в залатанной синей рубахе, мокрой от пота. – Это уж нам, горемышным, впору…

– Внук – внуком, а у меня – своя жись… – спокойно ответил старик.

– Правильно! – подхватил Кулимбаев.

Ответ деда Северьяна как-то всем понравился, и недружелюбно настроенные вначале колхозники помягчели. Кто-то предложил старику хлеба с солью. Дед Северьян поблагодарил и взял хлеб. И это понравилось колхозникам.

– Ну, вчера ночью и чудили же ваши арихтоскраты… – сообщил рябой парень. – Костры позажигали на том берегу и всю-то ноченьку никому спать не давали – галдели, орали, перепились надоть…

– Н-да… – неопределенно крякнул дед Северьян.

– Васька Масленников рассказывал, – повернулся парень к колхозникам. – Он о ту пору на лодке ехал, из городу. Вижу, говорит, буйство идет невописуемое. Подъезжаю ближе, узнаю – москвичи из Отважного. Кто – поет, кто – граммофон крутит, кто чёрт-те знает что вытворяет… А одна бабынька зашла, говорит, прямо в платье по грудь в воду, стоит, как истукан, и на звезды смотрит. «Хочу, – кричит, – испытать, что утопший человек чувствует». А я, говорит Васька, и отвечаю ей: «Вы, мадамочка, так ничего не узнаете. Вы повесьте себе камушек на шею и то гда топитесь…»

Колхозники дружно, раскатисто рассмеялись. Дед молчал.

– От такой развеселой жизни один раз и потопнуть можно… – заметил кто-то.

– Ах, мать его в Сталина! – вдруг смачно выругался все время молчавший до этого угрюмый и неповоротливый колхозник Каюм. – С нас шкуру дерет да на других напяливает…

Он вскочил и подошел к кустам, и встал там по малому делу.

– Я, братцы, так думаю, – говорил он через плечо. – Не стоило и революции затевать. Ничего, что помещики были, а народу лучше жилось. А теперь – и помещики есть, и нам хуже… А коли кто хочет за таки мои слова доносить на меня, куда следует, то пущай сейчас и идет… Это не я говорю, а душа моя… У меня четверо ребят, и не знаю – переживем ли эту зиму аль нет… Всего скорей – с голоду сдохнем…

Наступило молчание.

Дед Северьян встал, поднял вязанку и взвалил ее на спину.

– Пошел, что ль, Михалыч? – спросил Кулимбеев.

– Пора, старче, пора… А вам всем – бог в помочь.

– Ну, спасибо…

И пошел. За спиной – услышал:

– Ох, и крепок старик. Небось, сто годов, а все еще – ишь – как дуб…

– А Мустафу он, братцы, все-таки понапрасну зарубил, – сказал кто-то. – Мустафа, он – ничего, не вредный дядя был…

Дед Северьян, низко склонив лысую голову, тихо побрел к берегу.

X

От Аркадия Ивановича пришло наконец письмо. Ольга никогда не подозревала, что у этого человека столько силы. Несмотря на общий подавленный тон письма, оно было вполне корректно и спокойно. Лишь в самом конце что-то в Аркадии Ивановиче прорвалось, и в беспорядочно набросанных строках нельзя было уловить смысла: это был панегирик любви, состоявший из каких-то отрывочных, страстных фраз.

В постскриптуме, написанном снова в относительно спокойном тоне, он писал, что она может быть уверена, что он не посягнет на ее спокойствие, хотя иногда и теряет голову от горя. Просил одной лишь милости: если ее семейная жизнь не удастся и если ей когда-нибудь будет очень тяжело – сообщить ему. «Не подумайте, – писал он, – что я не желаю вам счастья, нет, это неверно, я желаю вам его, но я только хочу где-то иметь хоть маленький, еле теплящийся огонек, чтобы еще стоило жить, чтобы было за что цепляться…»

Ольгу это письмо очень расстроило. Она дала его прочесть Денису.

– Что ему ответить? – спросила она. – Я не знаю… Мне его, Денис, очень жалко, по совести говоря…

Денис молча курил.

– Вот что, Ольга… – сказал он. – Я думаю, что тебе надо исполнить его просьбу. Я не вижу тут ничего плохого.

– Я очень рада, что ты так думаешь, – сказала Ольга и хитро улыбнулась. – Только ведь мне никогда не придется никому писать, что я несчастлива? Верно, Денис?

Свадьбу назначили скоропалительную – на начало августа.

Приехали наконец Елена Михайловна с Танечкой. Елена Михайловна приехала очень сердитой. Она не знала Бушуева, но знала и любила Аркадия Ивановича, и лучшего мужа для Ольги Николаевны не желала. Она принадлежала к разряду тех замечательных и редких людей, которые умеют радоваться чужим радостям и печалиться чужими печалями. Трагедия Аркадия Ивановича представлялась ей непереносимой. Кроме того, Елена Михайловна презирала деньги, считала их началом всех бед, Аркадий же Иванович был беднее Дениса, и это ей нравилось. Но выбор Ольгою был сделан, и Елене Михайловне оставалось только покориться. Впрочем, в Денисе Елена Михайловна не нашла ничего «страшного», но и ничего «особенного». Этого было вполне достаточно для счастливой Ольги.

Хуже дело обстояло с Танечкой. Девочка сразу угадала в Денисе человека, очень близкого матери, и мгновенно загорелась болезненной детской ревностью. Посовещавшись, Денис с Ольгой решили предоставить дело времени.

Грозным и тяжелым вопросом вставал перед Ольгой вопрос о брате. От Елены Михайловны она скрыла все, что знала о Дмитрии. Но от Дениса – она чувствовала, что не может, не имеет права скрывать эту тайну, да и не хотела больше скрывать что-либо от него.

И однажды, когда они с Денисом катались на шлюпке, Ольга, путаясь и сбиваясь, перескакивая с одного на другое, рассказала о брате.

Вышло что-то совершенно неожиданное для Ольги. Денис сильно и радостно хлопнул ладонью по колену и громко вскрикнул:

– Молодец, Гриша!.. Ай-да, Гриша! Выдать ему орден Ленина!.. И обняв Ольгу, он долго молчал, что-то обдумывая.

– За границу ему надо пробираться, иного выхода я не вижу.

А наутро Бушуев послал деньги для Дмитрия на адрес дяди Лени. От дяди Лени Ольга знала, что Дмитрий на воле, жив и здоров.

XI

Днем шел дождь, шумел по деревьям, стучал по крышам, бил в окна. Илья Ильич и Белецкий еще утром уехали в Кострому, с намерением пробыть там дня два-три – осмотреть достопримечательности города и съездить в Ипатьевский монастырь, где когда-то скрывался первый царь из династии Романовых – Михаил Романов.

Варя весь день занималась, готовила двадцать четвертый фортепианный концерт Моцарта, который ей предстояло играть в конце года в Москве. Часам к шести вечера дождь перестал идти, из-за лохматых грязных туч, быстро мчавшихся по небу, глянуло закатное солнце, весело, искристо заиграло на мокрой траве и мок рой листве. Тонкий, золотистый луч его заглянул в большую комнату, где Варя занималась, огненно сверкнул на гранях хрустальной вазы с цветами и мирно лег ржаным снопом на пол. Варя устало положила руку на крышку пианино, склонила на руку голову и задумалась. Пальцем правой руки тихо, машинально стала выстукивать «Чижика».

Вошла Женя, веселая, пышущая здоровьем и радостью, и еще с порога фальшиво запела:

Чижик, Чижик, – где ты был?

С милой Варькой водку пил…

Варя подняла голову, грустно улыбнулась. Женя подошла к ней и звонко поцеловала.

– Бросай ты, Варюша, свои занятия, да пойдем куда-нибудь, погуляем… Дождь прошел. Помнишь, как мы в детстве любили по лужам босиком шлепать?

– Нет, Женя, не тянет меня никуда. Скучно как-то…

– Вижу, что скучно. Поэтому и зову тебя погулять.

– Не хочется.

– Ну, тогда посидим и по-бабьи поболтаем. Женя весело крутнулась на одной ноге, крутнулась с такой легкостью и с такой грацией, какой никак нельзя было ожидать, глядя на ее полную фигуру; колоколом распушив юбку, она мягко опустилась на диван и взяла из плетеной корзиночки рукоделье. Варя улыбнулась и, встав, подошла к двери на веранду. В саду было тихо и солнечно.

Чижик, чижик, где ты был? –

снова пропела Женя и, секунду подумав, добавила, смело вылетая из размера стиха:

Со скучной Варькой водку пил…

Варю это развеселило. Она быстро повернулась и, смеясь, тоже пропела:

Чижик, чижик – с ноготок –

Дерзкий Жене дал щелчок…

Это была их семейная песенка, которую они когда-то пели в детстве.

Сестры переглянулись и принялись хохотать.

– Это не к добру… – заметила Варя.

– Все на свете к добру, Варюша… – утешила ее Женя и внимательно посмотрела на сестру.

Варя по-прежнему стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и по-детски то отставляла левую ногу, то снова ее подтягивала, изображая что-то вроде балетного па. Она стояла против света, легкое прозрачное платье насквозь просвечивало, словно солнце догола раздело ее. Женя залюбовалась ею.

– Ах, Варька, Варька, и в кого ты у нас такая прелесть?

– Ну уж и прелесть!

– Сколько ты, наверно, муженьку своему радости даешь…

– Женя, ну как тебе не совестно… – засмущалась Варя и покраснела: – Циник ты стала ужасный. И чего ты на меня уставилась?

Варя отошла от двери и села на диван рядом с Женей.

– Да чего там притворяться-то! – взмахнула вышиваньем Женя. – Все мы люди-человеки. Терпеть не могу в этих делах общепринятого лицемерия. Я вот ужасно люблю мужа и все, так сказать, с ним связанное…

– А я, Женя, – ты ведь знаешь – не люблю мужа и не люблю, говоря твоими словами, «всего, так сказать, с ним связанного»… А поэтому я лишена той радости, о которой ты говоришь.

Голос ее дрогнул. Она отвернулась и тихо добавила:

– И признаюсь тебе, Женя, что об этой радости я только слышала и читала, но сама… сама я ее еще ни разу не пережила…

Женя положила на колени рукоделье и с тревогой взглянула на сестру. Признание Вари ее поразило, хотя она давно подозревала, что интимная жизнь сестры не клеится.

– Теперь я тебя понимаю, Варюша. И понимаю, что жить тебе так невыносимо тяжело.

– Оставим это… – попросила Варя. – Что сделано, того не поправишь. Илья честный, порядочный человек…

– Да не в этом дело. А просто – мне жаль тебя. А во всем виновата мама, уж если хочешь знать…

– Женя, прошу тебя: не говори больше об этом…

Они помолчали. Варя грустно склонила голову и принялась что-то напевать.

– Варя?

– Что?

– Варя, скажи мне честно: ты еще любишь Дениса?

– Люблю, и очень люблю… – спокойно ответила Варя. – И знаешь что, Женя? Я ведь никогда и не переставала любить его.

– Я знаю это.

– Влюбилась я в него девчонкой, лет четырнадцати, и вот с тех пор… А он, Женя, как-то никогда меня не замечал.

– Это не совсем так.

– Нет, именно так… – твердо и убежденно сказала Варя. – Теперь вот женится.

– Ольга очень славная, – вставила Женя.

– И любит его бешено… – сказала Варя. – Даже как-то болезненно любит.

Женя хитро прищурилась и улыбнулась:

– А знаешь, Варя, прости меня, но ты, по-моему, очень инертна и ленива. С твоей-то красотой! Небольшое усилие с твоей стороны… и – поверь – полетят в разные стороны все Ольги и Ильи Ильичи… Надо насмерть драться за свое место в жизни.

– Бог знает, что ты городишь! – возмущенно сказала Варя.

Она порывисто встала и снова подошла к двери. Сердце ее так забилось, что она услышала стук его. Слова сестры показались ей и страшными и справедливыми в одно и то же время.

XII

Свадьбу Денис с Ольгой справили в начале августа в доме Бушуева в Отважном. Справили очень скромно – своей семьей. Из приглашенных были только Белецкий да Финочка с Васей Годуном. Варя не пришла на свадьбу, сославшись на то, что плохо себя чувствует.

Ни Ольга, ни Денис все еще не могли очухаться от той быстроты, с какой развернулись события: от встречи на пароходе, – больницу они дружно не заносили в счет, – до свадьбы. Регистрировались в Костромском загсе.

– Существуют две развязки нашей любви, и только – две, – сказала как-то Ольга. – Или мы будем необыкновенно счастливы, или очень скоро разойдемся…

Вначале решено было так: после свадьбы Денис с Ольгой уезжают на август месяц путешествовать по Волге и Кавказу. А Елена Михайловна с Танечкой останутся до конца месяца в Отважном, с тем, чтобы ко дню возвращения Дениса с Ольгой в Москву переехать и им туда. Но уже на третий день пребывания Елены Михайловны в доме Бушуева у Анания Северьяныча вышел со старухой небольшой конфликт, что спутало первоначальный план расселения большой семьи.

Ананий Северьяныч с первого дня почему-то невзлюбил доб рую старуху. Ему казалось, что сына его «окрутили», с тем, чтобы обобрать его. И зачинщицей этого недоброго дела он считал Елену Михайловну, так как Ольгу он уже знал и – видел, что она совсем не собирается посягать на добро Анания Северьяныча. Предположить, что женщина может выйти замуж за его сына бескорыстно, он не мог – такое предположение просто не укладывалось в его голове. Значит, все дело в старухе.

– Все в ей, все дело в старухе етой… – злобно шептал он по ночам Ульяновне. – Сживет она нас, стало быть с конца на конец, Ульяновна. Сживет. Вот попомни меня!

– С чего это ты, старик, на нее взъелся?..

– Ты, Ульяновна, дура, и ишо – с лепая дура к тому ж.

Схватка произошла в саду. Елена Михайловна лежала под яблоней, разостлав старенький плед, и читала. Ананий Северьяныч невдалеке полол грядки.

– Ананий Северьяныч, чем это вы занимаетесь? – поинтересовалась старушка, всю жизнь прожившая в городе и не имевшая решительно никакого представления о деревенских работах.

– Полю… – неохотно ответил Ананий Северьяныч и злобно выдернул кустик сорной травы. И отбросил его. И вдруг начал полоть грядку с такой быстротой, что выполотая трава зеленым дождем посыпалась наземь.

– Но вы же портите, обратите внимание, как это… грядки! – в ужасе вскрикнула простодушная Елена Михайловна.

Ананий Северьяныч перестал делать руками кругообразные движения, присел на корточки и, выставив вперед сивую бороденку, ошалело и злобно взглянул на старуху. Ему показалось, что и дом, и сад, и огород уже отняты у него, ибо старуха боится за его добро, за добро Анания Северьяныча, как за свое.

– Кто здесь, стало быть с конца на конец, хозяин?.. – зашипел он. – Я или ты?

От испуга Елена Михайловна выронила книгу.

– Ананий Северьяныч… вы… обратите внимание…

– На хрена мне твое внимание! – возмутился старик, бешено вращая глазами. – Я уж давно, стало быть с конца на конец, все вижу и замечаю… Но только, мадамочка, не будет по-твоему, я тебя теперь же предупреждаю… Дом – мой!.. Дом – Денисов!.. Так и запомни!..

Елена Михайловна подхватила книгу и плед и со слезами пошла объясняться с Денисом и Ольгой. Денис писал. Ольга разбирала его старые рукописи, приводила их в порядок. Выслушав Елену Михайловну, Денис бросил ручку и рванулся было в сад, чтоб отругать отца, но Ольга с Еленой Михайловной удержали его. В самом деле – что было спрашивать с Анания Северьяныча, всю жизнь свою прожившего в нищете и бедности и вдруг, к старости, обретшего никогда и не снившийся ему достаток в доме.

Решили проще: отправить Елену Михайловну с Танечкой в Переделкино, в подмосковный дом Бушуевых. Денис присел к столу и написал короткое письмо Насте, чтобы Настя приготовила дом к их приезду. И послал письмо спешной почтой.

Денису по делам тоже надо было побывать в Москве, и прежде, чем ехать по Волге и на Кавказ, они с Ольгой решили проводить Елену Михайловну и Танечку под Москву, устроить их там, а потом уж ехать дальше. Елене Михайловне этот вариант очень понравился. Она предложила захватить еще и Алешу, мотивируя это тем, что лучше будет, если дети будут вместе – скорее привыкнут друг к другу. На самом же деле она уже беспокоилась о воспитании Алеши. Что ему могла дать Ульяновна? Денис отказался наотрез. Он знал, что Ульяновна ни за что не отдаст внука.

XIII

Москва встретила их шумом, лязгом, известковой пылью, всюду что-то строили, что-то ремонтировали.

В Переделкине же было тихо. Елена Михайловна быстро освоилась на новом месте и подружилась с Настей. Ольга перевезла остатки своих вещей со старой квартиры и сделала кое-какую перестановку в доме. Вкус у нее был удивительный.

Дениса же Москва сразу захватила в железные клещи всяких беспокойных, нужных и ненужных дел. Он целыми днями пропадал то в издательствах, то в Союзе писателей, то на бесконечных заседаниях. Читал по радио. Рылся в Ленинской библиотеке. Ездил на кинофабрику, где заканчивались съемки фильма «Темный лес». Но делал он все это с великой неохотой. За последнее время он стал примечать за собой какое-то странное охлаждение и равнодушие ко всему решительно, кроме Ольги и работы над «Грозным», которая совсем уже подходила к концу.

Он стал нервным, раздражительным, и, видя это, Ольга торопила его с отъездом.

В начале августа они выехали в Сочи, из Сочи проехали в Тифлис, из Тифлиса – в Астрахань. В Астрахани сели на волжский пароход и доехали до Казани. В Казани Денису хотелось побывать: город этот был связан с именем Ивана Грозного.

С отъездом из Москвы Денис сразу повеселел, и небольшое путешествие превратилось для молодоженов в оглушительное счастье. Из Казани решили по Волге подняться до Отважного, побыть там день-два и ехать на зиму в Москву.

XIV

…К пристани подъехали в тот момент, когда на пассажирском пароходе «Парижская коммуна» собирались уже отдавать причалы. Отсюда, снизу, освещенный из-за Волги заходящим солнцем, город казался сказочно-красивым. Но ни Денис, ни Ольга Николаевна ничего не замечали и не видели – они как бы ослепли от счастья.

Оглушенные этим счастьем, они часа не могли прожить друг без друга. Как хорошо они сделали, что уехали из Москвы.

К остановившейся пролетке подбежал грузчик и бодро осведомился:

– Чемоданчики поднести?

– Да пожалуй что и поднести… – согласился Денис, слезая с пролетки и помогая сойти Ольге Николаевне.

Грузчик был невысокий, но крепкий мужичонка, в лаптях и в драных парусиновых штанах, с пятнами жирного мазута на коленях; рубашки на нем не было вовсе, загорелое тело – сплошь покрыто ссадинами, левый глаз заплыл от огромного синяка, правый же, – голубовато-мутный – смотрел бодро и даже лихо. Видно было, что грузчик человек пьющий. Он суетливо подхватил чемоданы и, шаркая лаптями по занозистым доскам трапа, пошел той своеобразной, ладной и твердой походкой, которой ходят только волжские грузчики.

На пристани разыгралась маленькая сценка, которую впоследствии ни Денис, ни Ольга не могли вспоминать без смеха. Возле трапа на пароход Денис отобрал у грузчика чемоданы и стал расплачиваться. За услуги грузчику полагалось три рубля. Денис, никогда не носивший денег в кошельке, – они всегда были рассованы по карманам – сунул руку в боковой карман пиджака и достал пачку денег; в ней было что-то около трехсот рублей. Отвернув от пачки тридцатку, что лежала с краю, он показал ее грузчику и спросил:

– Хватит или мало?

Грузчик, думая, что над ним подсмеиваются, ответил в том же тоне, ухмыляясь:

– Маловато, товарищ…

Денис отвернул еще две бумажки – по пятидесяти рублей.

– Мало?

– Мало… – дерзко ответил грузчик, начинавший сердиться.

– Ух, и жадный же ты!.. – рассмеялся Денис и вдруг сунул в руку грузчика всю пачку.

– На, браток… и – улепетывай.

Он взял грузчика за плечи, повернул его лицом к городу и легонько подтолкнул.

Грузчик нерешительно отошел, недоверчиво покосился на Дениса единственным глазом и вдруг, судорожно сжав в потном кулаке деньги, опрометью бросился на берег. Перемахнув саженными скачками трап, он пустился в гору, сверкая голой спиной и лаптями. Его движения были так неестественно быстры, что Денис с Ольгой так и покатились от смеха.

Грузчик же, мчавшийся вначале напрямик, без разбору, мало-помалу стал забирать влево, и вскоре стало совершенно очевидно, что курс он держит на «Центроспирт», маячивший на набережной возле церкви.

– Ах, Денис, – говорила Ольга вечером в каюте, разбирая вещи. – Как мне нравится эта твоя бурлацкая широта…

– Легко быть широким и добрым, когда богат, – вздохнув, ответил Денис.

И, подумав, добавил:

– А знаешь, я действительно как-то никогда не понимал скряг. Особенно смешна людская жадность к разного рода камешкам – рубинам там, бриллиантам… Ну, что они? Их – ни с хлебом и ни с солью. Ей-богу. А горя – горя они много приносят…

Несмотря на то, что Денис еще при отвале парохода попросил капитана не говорить о том, что он находится в числе пассажиров, все-таки весть о том, что писатель Денис Бушуев едет на «Парижской коммуне», молниеносно разнеслась по всем трем классам, и кое-кто из любопытствующих, желая поглазеть на знаменитость, стали настойчиво прогуливаться по коридору возле двери в каюту Дениса и Ольги. Состав любопытствующих был очень разношерстный: две розовощекие студентки из Казанского университета, инженер-путеец с женой, страстной поклонницей Бушуева, кочегар «Парижской коммуны», сам пописывающий стишки и даже печатавший их изредка в газете «Водный транспорт», пионервожатый, везший ребят на отдых, и два московских шахматиста, игроки первой категории, совершавшие путешествие по Волге.

Будучи по природе своей человеком, совершенно лишенным тщеславия, Денис невероятно страдал от своей известности. Но то новое, что появилось в его характере вместе с мгновенно пришедшей славой, нетерпеливо и грубо реагировало на все, что раздражало Дениса или мешало ему.

Он позвонил.

– Послушайте, – раздраженно сказал он вошедшему официанту. – Скажите, пожалуйста, этим товарищам, чтобы они перестали караулить мою дверь. Я – в уборную, а они мне блокноты под нос суют, чёрт бы их побрал совсем… Почему не гулять по палубе – такой чудный вечер… Пожалуйста.

Ужин спросили в каюту, а после ужина Денис с Ольгой вышли на палубу.

Правый горный берег Волги, залитый зеленоватым лунным светом, мощно взметнулся к иссиня-черному небу, пересыпанному яркими и крупными звездами. Кое-где над черной водой плавал белесый туман, а в просветах, там, где тумана не было, дрожали и дробились лунные блики на мелкой ряби волн. С левого лугового берега доносился запах дикого лука и дыма – там видны были костры и возле них – темные фигурки людей. Было тихо, так тихо, что отчетливо слышен был свист куликов на песчаных отмелях. И было немного грустно, как всегда бывает грустно в лунный вечер на Волге.

Денис с Ольгой прошли на корму парохода. Прикуривая папиросу, Денис отстал, а когда поднял голову, то увидел, что Ольга подошла к борту и остановилась. Поправляя привычным и точным движением растрепавшиеся белокурые волосы, она поставила одну ногу на нижний край поручней, отчего под узкой юбкой отчетливо проступили линии ее ног. И в том, как она стояла, в повороте головы, в тонких руках, обнаженных до локтя, в длинных ловких пальцах, в той счастливой улыбке, с которой она поджидала Дениса, – было столько изящества и женской силы, что Денис невольно остановился, чтобы надолго запомнить ее такую, всю.

– Ну, что же ты? Иди.

Она стояла, облитая лунным светом и, сверкая улыбкой, звала его. Качнувшись, он выбросил за борт папиросу и быстро подошел к ней и, уже ничего не соображая, не думая о том, что их могут видеть, крепко обнял ее податливое тело и без разбору стал целовать ее глаза, лоб, волосы. А она, все так же тихо и счастливо улыбаясь, готовно и радостно подставляла их ему.

Потом долго сидели в шезлонгах, укрывшись в уютном уголке на корме. Денис принес одеяло, закутал в него Ольгу Николаевну.

Чуть отвернувшись, она вдруг спросила:

– Денис, Манефа была хорошая женщина?

– Да. Очень. Но ведь ты уже как-то спрашивала…

– Ты сильно любил ее?

– Да.

– Больше, чем меня?

Он не ответил. Она порывисто повернулась и, стараясь разглядеть в темноте его лицо, с тревогой переспросила:

– Больше?

– Не знаю… – тихо ответил он. – Уж очень вы разные… Тебя я, Ольга, бесконечно люблю… Да и ее любил сумасшедше. Но вот я сейчас подумал: ведь у тебя с Манефой есть общее.

– Что же?

– Ваши странные судьбы. Вернее – в судьбах ваших мужей есть что-то одинаково страшное: твоего Алексея расстреляли, Алим покончил самоубийством.

Долго молчали. Раскаленным угольком светилась в темноте его папироса.

На палубе никого не было. В салоне первого класса гремел рояль, кто-то мастерски играл бурный фокстрот, и Денис подумал о том, как нелепа и чужда эта рваная, путаная, пересыпанная синкопами музыка здесь, на Волге, привыкшей к простой русской песне, с ее тоской и горечью, к той песне, которая с незапамятных времен жила бок о бок с волгарями, помогая им и жить, и любить, и бесстрашно, мужественно умирать.

За зеркальными стеклами салона, извиваясь и дергаясь, двигались темные силуэты – пассажиры первого класса танцевали. И это почему-то показалось Денису отвратительным.

По тому, как он нервно затягивался папиросой и как оглядывался на зеркальные стекла салона, Ольга Николаевна, насквозь уже знавшая Дениса, сразу поняла, что именно его раздражает. Нащупав его руку, она взяла ее в свои нагретые под одеялом ладони и тихо сжала ее. Он так же тихо ответил на ее пожатие, потом наклонился и, один за другим, поцеловал ее тонкие живые пальцы.

– Пойдем, Денис, в каюту. Свежо становится.

Он встал во весь свой огромный рост, легко, как невесомую, поднял ее, с головой закутал в одеяло и понес, бережно прижимая к груди и чувствуя даже через одеяло тепло ее тела. В коридоре какая-то унылая тощая фигура, в очках и серой шляпе, испуганно осведомилась:

– Что случилось? Обморок?

– Сердце шалит, товарищ… – мрачно ответил Денис и добавил: – У меня шалит. Неизлечимая, товарищ, болезнь…

Фигура удивленно попятилась к стене и зачем-то сняла шляпу, а из-под одеяла послышался тихий, счастливый, бесконечно милый Денису смех…

В каюте они как-то сразу повеселели. Раздеваясь, Ольга включила радиотрансляцию.

«…Начинаем передачу „Концерт по заявкам“, – объявил диктор. – Старший лейтенант государственной безопасности товарищ Шведов просит исполнить „Песню о Москве“. Прослушайте эту песню в исполнении Сергея Яковлевича Лемешева. Музыка – Тихона Хренникова. Слова – Дениса Бушуева…»

Денис, стоявший возле умывальника спиной к репродуктору, рывком повернулся и, бледнея, крикнул:

– Выключи!.. Пожалуйста, выключи, Ольга!..

И в том, как он это крикнул, в дрогнувшем голосе, в карих глазах, сверкнувших влажным злым блеском, было столько откровенной муки, что Ольга, выдернув шнур из розетки, отвернулась. Отвернулась потому, чтобы он не прочел в ее глазах того, что вдруг ей открылось и ужаснуло ее.

XV

…Ночью, уже к утру, поднялась буря. Хлынул дождь. За спущенными на окнах жалюзи тонко, противно свистел ветер, разрезаемый сетками поручней и железными прутьями. Где-то громко и надоедливо хлопал оторванный брезент.

Эти равномерные и громкие, словно в ладоши, хлопки и разбудили Ольгу. Голова ее лежала на плече Дениса. С минуту она не двигалась, прислушиваясь к его ровному дыханию. Потом осторожно встала, нашла в темноте халат и, накинув его на абажур настольной лампы, включила свет.

Мягкий синеватый полусумрак наполнил каюту. Ольга беспокойно взглянула на Дениса – не разбудила ли? Нет, он спал. Как она любила его спящим! Этот его спокойный, беззвучный сон, эти чуть нахмуренные брови, эти твердые, всегда сжатые во сне губы и его любимую позу – на спине, с положенной на грудь левой рукой и слегка отвернутой в сторону белокурой головой. Казалось, что он и во сне о чем-то непрерывно думает, но думает очень спокойно и о чем-то непременно хорошем и чистом.

Она наклонилась, тихо поцеловала его и неторопливо стала застегивать распахнутую на груди полосатую пижаму, но застегнула неправильно – правая пола пижамы полезла кверху, пришлось все расстегнуть. В зеркале сверкнуло белизной ее тело, и, косясь на свое отражение в зеркале, она невольно, с плутоватой улыбкой на припухших губах, вспомнила ночь, вспомнила и, закусив губу, чтобы не улыбаться, стала искать другую половину пижамы. И, найдя ее и натянув на себя, она села в кресло и резким кивком головы отбросила назад пушистые русые волосы. И тут мысли ее как-то сразу перекинулись на то, что все больше и больше тревожило ее в последнее время и потихоньку, вдруг откуда-то налетая, отравляло ее счастье.

– Как это страшно… – вслух вырвалось у нее.

А мучило ее вот что.

Она чувствовала, что в Денисе происходит какая-то страшная ломка. Прислушиваясь к его беседам с дедом Северьяном, к разговорам с коллегами-писателями, к спорам с Белецким, к участившимся перед отъездом в Москву беседам с простыми колхозниками и водниками, она стала улавливать в Денисе новое, глубоко критическое отношение ко всему тому, что происходило в стране. Но это еще было ничего, мало ли писателей критически относятся к советской власти, но пишут прекрасные книги в защиту ее. Страшное было в другом: в том, что Денис охладевал к творчеству, которое было его второй натурой, его жизнью. Без творчества, она знала, Денис – пуст, мертв. И сколько бы он ей ни говорил (хотя он этого никогда ей не говорил, но она допускала, что может сказать), что любовь заменит ему творчество, – Ольга понимала, что для такой натуры, как Денис, одной любви, чтобы жить, – мало.

Страшное было еще и в другом: в том, что Денис, поверив во что-нибудь, уже непременно дойдет до крайностей. И тогда наступит конец. Конец всему, а главное – их, ее и Дениса, счастью…

И прорвавшееся вчера отвращение к собственной вещи, когда Денис заставил Ольгу выключить радио, перепугало ее.

За окном послышался торопливый стук шагов, кто-то крикнул:

– На перекате красный бакен потух! Навстречу буксирный идет. Буди капитана!

Шаги стихли. Хлестал по-прежнему дождь, ревел ветер. Наверху что-то с грохотом упало. Со звоном разлетелось стекло.

«Ведь если, – думала Ольга, – на одну чашку весов бросить их счастье, такое редкое и полное, которое, вероятно, на миллионы жизней выпадает единицам, и примирение со злом, а на другую – тонны правды, борьбу за эту правду и, быть может, смерть в этой борьбе, – то какая из этих чашек перетянет?»

И тут случилось то, к чему она меньше всего была подготовлена: маленькая чашечка с их счастьем легко и быстро перетянула все тонны правды и борьбы…

Ольга Николаевна рывком бросилась на ковер возле постели Дениса, секунду растерянно и бессмысленно озиралась по сторонам и вдруг, уткнув голову в колени, беззвучно и тихо заплакала, вздрагивая плечами и грудью.

– Я женщина… я хочу счастья… – в каком-то диком припадке отчаяния шептала она… – Я имею право на это счастье… я люблю Дениса… мне нет дела до какой-то нелепой борьбы… я женщина, женщина…

И вспомнила, как она когда-то издевалась над Денисом, над его творчеством, возмущалась его сумасшедшими гонорарами, поклонниками и поклонницами, дачей, автомобилем, шофером, прислугой, как она сама же все подряд рубила под корень, – и, вспомнив, заметалась: «Неужели и я, и я виновата?..»

А он спал, все так же спокойно и мерно дыша. И ей показалось, что это сон обреченного человека.

– А-а-а… – застонала она и, закусив пальцы, чтоб не закричать, бессильно свалилась головой на край постели, чувствуя на губах обильную и горячую соль слез.

Опять где-то что-то упало. Пароход сильно качнуло. Тревожно, перекрывая вой ветра, оглушительно засвистел…

– Прости меня, Дмитрий, – прошептала Ольга, думая о брате. – Но не будет по-твоему…

XVI

На Успенском съезде, в городе Горьком, в пяти кварталах от «Дома-музея Каширина» – того самого дома, в котором провел свое детство писатель Максим Горький и в котором нынче устроен музей, – чуть в стороне, на склоне оврага, находился воровской притон «Катькина малина».

Не один десяток лет прошел с описанного Горьким времени, но – странно – мало что изменилось в жизни и быте мещанских улиц. Произошло лишь некоторое смещение. Разгромленный угрозыском «Шихан» – место, где ютились крючники, воры и проститутки, – опустел и зачах. Обитатели «Шихана» перекочевали в другие места.

На въезде кривой улицы, выходящей на Успенский съезд, где стоит «Дом Каширина», появился новый базар. По воскресным дням сюда съезжаются колхозники и приходят со своим незамысловатым товаром местные жители. Колхозники торгуют рыбой, луком, свеклой, капустой… Местные жители – квасом, нитками, иголками. В воздухе, жарком и пыльном, плавает запах несвежей рыбы, кислой капусты и еще чего-то такого, что свойственно только бедным русским базарам. Над трупиками рыб, разложенных на деревянных стеллажах, тучами вьются зеленые мухи; потные, красные бабы поминутно отгоняют их ленивым движением рук. Крики, шум, ругань… Пьяные грузчики и воры затевают драки, дикие, жестокие, кровавые драки – свистят трости, тяжко сыплются удары кулаков, летят на пыльную, грязную мостовую стеллажи с рыбой. Бабы подымают ругань и плач.

«Катькина малина» – серенький, одноэтажный дом, с небольшой светелкой, крытый ржавым от времени железом с облупившейся зеленой краской, стоял в стороне от улицы, в конце глухого двора, заросшего пыльными лопухами и крапивой. Заднее крыльцо, с подобием веранды, выходило прямо в глубокий овраг, сплошь покрытый бурьяном и чахлыми акациями. Узенькая тропинка сбегала вниз. В бурьяне и крапиве вокруг крыльца валялось битое стекло от бутылок, картофельные очистки, смрадно пахли рыбные отбросы.

Хозяйка притона, Катерина Сутырина, шесть раз отбывавшая срок заключения в тюрьмах и лагерях и имевшая двенадцать приводов, – толстая, красноносая женщина, страдавшая тяжелейшими и продолжительными запоями, сидела на веранде и, широко расставив слоновьи ноги, рубила в корыте острой тяпкой капусту. Поодаль от нее, за колченогим ветхим столом, сидели два жулика: Петька-Сазан и Федор Сычев – и лениво пили чай. Сазан был щупл и низкоросл, с крупными коричневыми веснушками на лице, не исчезавшими даже зимой. Федька был высок, строен и красив. Синяя косоворотка, подпоясанная широким ремнем, ладно обтягивала его широкие плечи. Поверх косоворотки он носил по воровскому обычаю жилет. Жилет был серого цвета и слегка узковат. Из нижнего карманчика тянулась к пуговице часовая цепочка. Большие серые глаза Федьки смотрели ясно и открыто, и в них не было ничего воровского. Кольца густых каштановых волос беспорядочно лезли на потный, мокрый лоб.

В «Катькиной малине» Федька появился всего два месяца назад, после того, как угрозыск сделал облаву на его собственную «малину» в Свердловске. Вместе со своей молоденькой любовницей Танькой ему удалось бежать из Свердловска. С ними же вместе бежали: мелкий воришка-«скокорь» Чиж, вертлявый, юркий паренек, и проститутка Стелла. Вчетвером они благополучно добрались до Горького и «залегли» у Катерины Сутыриной. Первое время никуда не показывались и сидели тихо, и только полтора месяца спустя Федька сделал первый рискованный «скачок» – ограбил продовольственный магазин. Катерина Сутырина быстро сбыла награбленное – это была ее профессия, – и дело вышло ладное. Налет на магазин был очень смел, и выполнил его Федька мастерски. Мастерство и смелость были высоко расценены горьковским жульем, и многие из воров пожелали работать под начальством Федьки Сычева. Восхищенная удалью Федьки, Катерина Сутырина души не чаяла в нем и не знала, чем угодить драгоценному жильцу.

Теперь Федька вместе с горьковским вором Петькой-Сазаном разрабатывал план ограбления одного из складов на берегу Волги. Он никогда не действовал сгоряча, тщательно продумывал все до мельчайших деталей.

Было душно. Федька пил чай лениво, внимательно слушая собеседника. Выслушав же его, он кратко и ясно предложил свой план.

Нещадно палило солнце, по мостовой громыхали телеги, груженные железом. Где-то отчаянно визжал поросенок.

Федька неторопливо допил свой стакан с чаем, встал, потянулся и негромко спросил:

– Тебе все ясно, Петро?

– Ясно… – кивнул головой Сазан. План Федьки ему понравился.

Федька достал из жилетного карманчика массивные золотые часы, мельком взглянул на них и небрежно спросил у Катерины Сутыриной:

– Танька где?

– Наверху, у Стеллы.

Легко ступая кожаными кавказскими сапожками на тонкой подошве, Федька прошел в душные сени и поднялся по скрипучей лестнице, что вела в светелку.

XVII

Степанида Дождева, или – как ее звали в преступном мире – Стелла, была проститутка из ленинградского Интерклуба. Молодая – ей было всего двадцать три года, высокая и стройная, с матово-черными глазами, мягкими и умными, в веночках длинных, прямых ресниц, она была необычайно подвижна и грациозна. Она мастерски, на цыганский манер играла на гитаре и пела цыганские песни. Голос у нее был низкий, красивый, и пела она выразительно. Когда пела – жемчугом сверкали зубы, а на губах появлялась и порхала та таинственная, манящая улыбка, что сводила с ума мужчин.

Интерклуб, общение с иностранцами пообтесали ее, она ловко умела держаться в обществе и знала несколько фраз по-английски и по-французски. В Ленинграде Стелла жила на широкую ногу и редко попадала в тюрьму. А если и попадалась, то вскоре выходила на волю. И кто знает, как бы долго еще продолжалась ее привольная жизнь, если бы не последний арест. На этот раз Стеллу арестовал НКВД. После короткого допроса следователь предъявил ей обвинение по 35-й статье и сказал, что упечет ее лет на пять в концлагерь. Но тут же предложил Стелле компромисс. Он немедленно ее освобождает и даже разрешает заниматься проституцией, но с одним условием: по совместительству с проституцией Стелла должна стать секретным осведомителем.

– Теперь ты будешь красть у иностранцев не только деньги, но и все сведения об их странах, какие сумеешь выудить. Деньги бери себе, а сведения – нам… – заявил следователь. – Выспрашивай, выпытывай.

Стелла, добрая по натуре и по-своему честная, возмутилась и накричала на следователя.

Следователь жестоко избил ее и дал на размышление три дня. На третий день Стелла согласилась и внимательно выслушала все инструкции. Согласилась даже и на то, чтобы регулярно посещать секретную школу, где ее обучат не только шпионажу, но и иностранным языкам.

На другой день ее выпустили из тюрьмы, а ночью она бежала из Ленинграда и пробралась в Свердловск, где у нее были знакомые воры и проститутки.

Свердловское жулье приняло ее радушно. Но вскоре случилось то, что уж никак не входило в планы и расчеты Стеллы. Как-то зимой появился в «малине» беглец из лагеря. Ему нужны были фальшивые документы и оружие. И хотя он был «фраер», то есть не вор и не жулик, все к нему отнеслись очень хорошо. В «малине» он прожил неделю и, купив у жулья браунинг и «липу», однажды ночью исчез. И скоро о нем позабыли. Но не забыла беглеца Стелла. Этот невысокий, крепкий и молчаливый человек, со светлыми, голубыми глазами, неотступно вспоминался ей – было в нем что-то такое, что отличало его от других мужчин, с которыми Стелле приходилось встречаться и которых, благодаря своей профессии, Стелла презирала и ненавидела. Резко отличался он и от воров, к которым Стелла относилась или дружески, или равнодушно.

Она никого и никогда не любила. Пятнадцати лет ее изнасиловал отец – сумрачный и нелюдимый полотер. Потерявшаяся от горя мать облила спавшего отца кипятком – целый полуведерный чугун вылила ему на лицо. Отец ослеп и вскоре умер в тюремной больнице. Мать – повесилась.

Стелла осталась одна. Начались годы скитаний и нужды, приведшие ее в Интерклуб. Чувство любви было совсем новое для нее чувство и захватило ее всю, целиком. И она стала сильно и всерьез тосковать по светлоглазому беглецу и слонялась из угла в угол без дела. Ее новый «наводчик» Фомка Морозов, решивший подзаработать на Стелле, несколько раз указывал ей на заезжих ответработников, пьянствовавших в ресторанах, но Стелла всякий раз под разными предлогами отказывалась от знакомства с ними. Фомка приходил в бешенство.

– Сука! – кричал он. – Даровой хлеб только жрешь! Вот я жулью доложу!..

Но Стелла не боялась его угроз, она знала, что находится под крепкой и надежной защитой Федьки Сычева. Федька, сам страдавший находившей на него время от времени черной тоской, решил, что у Стрелки (он звал ее Стрелкой) «душа надломилась», и оберегал ее.

– Это бывает… – говаривал он. – И у меня бывает – чёрт-те знает что в башку лезет. Ничего. Пройдет. И у Стрелки пройдет. Дайте девке время.

И Стеллу оставили в покое.

XVIII

Когда Федька вошел в светелку, Стелла лежала на койке поверх зеленого байкового одеяла совсем голая, только живот и бедра были прикрыты мохнатым полотенцем. Лежала на спине, закинув руки за голову. Черные, густые волосы рассыпались по подушке и по плечам. Возле нее сидела Танька – маленькая белокурая девчонка, необыкновенно подвижная и ловкая. В левой руке она держала пузырек с тушью, в правой – длинную иглу. Склонив голову и положив язык на губу, Танька татуировала грудь Стеллы. Она считалась большой мастерицей по части татуировки.

Дело подходило к концу: вокруг маленькой смуглой и упругой левой груди Стеллы вилась вытатуированная змейка. Тонким, раздвоенным язычком змейка тянулась к тугому коричневому соску.

Прикрыв дверь, Федька сел на колченогий венский стул и сообщил:

– Стрелка, я к тебе. Дело есть.

Стелла не пошевелилась, лишь чуть скосила на него черные глаза. Не оторвалась от увлекательного занятия и Танька. Она продолжала колоть иглой грудь Стеллы, покрытую, как красными бусами, капельками крови.

– Чего тебе? – негромко и лениво осведомилась Стелла.

– А вот что: через часок-другой я, может, приведу одного дядю. Он тут у нас несколько дней пробудет. Так ты того… уступи ему светелку, а сама поспи в кухне.

– Ладно… – согласилась Стелла и отвернулась к стене.

Федька взглянул на ее обнаженную грудь и молча, долго наблюдал за тем, как Танька орудует иглой.

– Наколка мировая будет! – восхищенно сообщил он, подымаясь. – Тебе бы, Танька, не воровкой быть, а шкатулочки да коробочки расписывать. А то – портреты товарища Сталина вышивать.

– А ты не пяль глаза на чужое-то добро… – недовольно сказала Танька.

– А я всю жись на чужое добро глаза пялю! – рассмеялся Федь ка и, подбоченясь и одернув жилетку, негромко пропел:

…Мы не сеем и не пашем,

Из тюрьмы платочком машем…

И, еще раз оглядев Стеллу с головы до ног, откровенно признался:

– Ах, Стрелка, Стрелка, уж и до чего же ты красючка!..

– Хороша Маша, да не наша… – насмешливо сказала Танька.

– Стрелка, скинь полотенце… – попросил Федька, широко улыбаясь. – Покажись во всей своей красоте небожественной!

Танька так ткнула иглой Стеллу, что та вскрикнула. Вскочив и размахивая иглой, Танька вытолкала своего любовника за дверь. Беспечно смеясь, Федька сбежал вниз. Снизу крикнул:

– Так не забудь переехать-то! Стрелка!

XIX

Дмитрий Воейков, помахивая чемоданчиком, неторопливо подымался вверх по въезду. Было душно, пыльно, синяя сатиновая рубашка, взмокшая от пота, прилипала к телу. По выщербленному, мнущемуся под ногами тротуару торопливо сновали плохо одетые женщины с корзинками и бидонами в руках. Обгоняя телегу с сеном, шла рота красноармейцев, громко и ладно стуча сапогами по булыжнику. Шли они молча, сосредоточенно глядя себе под ноги, у каждого сверток под мышкой – шли в баню.

За Волгой повисла иссиня-черная туча, время от времени ее пересекала, как ножом, молния, и слышны были глухие раскаты грома.

Ровно в три часа Дмитрий подошел к «Дому Каширина». Сквозь приоткрытые ворота заглянул в глубь двора. Вот знаменитая «красильня», вот тяжелый деревянный крест, сделанный наподобие того креста, которым был раздавлен Цыганок, – все это так знакомо с детства по книгам Горького.

У входа в дом-музей Дмитрий взял прислоненный к косяку веник и стряхнул им бурую пыль, густо облепившую кожаные сапоги. Какой-то юнец, с красным галстуком на шее, толкнув Дмитрия, юрк нул в дверь. Вслед за ним неторопливо и спокойно вошел в музей и Дмитрий. И сразу попал в знаменитую каширинскую горницу, тоже давным-давно знакомую по описаниям. В воздухе густо плавал тот особенный запах, который есть в любом мещанском русском провинциальном доме – какая-то терпкая смесь из запахов домашних цветов, что стоят в горшках на подоконниках, масляной краски и кошек.

…Вот здесь, на полу, дрались «дядья». В красном углу – божница. Перед божницей теплится синяя лампадка. У этой божницы молилась бабушка.

Дмитрий впервые был в этом доме, но мгновенно узнавал все – когда-то он и Ольга сильно увлекались Горьким, и Дмитрий знал его почти наизусть.

Посетителей было немного, человек восемь-десять. Среди них Дмитрий сейчас же узнал Федьку Сычева. К удивлению Дмитрия, Федька не зевал по сторонам, а с напряженным вниманием слушал объяснения служащей музея – невысокой пожилой женщины в темном платье. Он так был, видимо, увлечен и заинтересован всем, что видел и слышал, что даже не заметил появления Дмитрия. Дмитрий оглядел его и, кусая губы, чтобы не рассмеяться, стал в сторонку.

– Вот здесь, в углу, стоит ведро с розгами… – объясняла женщина приятным нижегородским говорком. – Так оно стояло и в те времена, когда здесь жил мальчик Алеша, будущий наш великий писатель. И этими розгами дед наказывал маленького Алешу…

Из ведра, в самом деле, грозно торчали тонкие ивовые прутья.

– Неужто этими самыми? – удивился Федька.

– Ну, конечно, не этими самыми! – рассмеялась женщина, а вслед за нею и – посетители. – Но розги всегда были наготове. Это – модель.

Федька смутился, слегка попятился и только тут заметил Дмитрия. И в ту же секунду смущение его как рукой сняло: он незаметно, но весело подмигнул Воейкову. А еще через несколько минут, в то время, когда экскурсанты направились во двор музея, Федька показал Дмитрию глазами на дверь, лихо нахлобучил кепку, взбил под козырьком кудри и вышел на улицу, посвистывая и помахивая ивняковой розгой, походя украденной им из ведра.

Вскоре вышел на улицу и Дмитрий и пошел в некотором отдалении за Федькой. Туча низко повисла над Волгой, погромыхивал гром, ветер гнал по улице пыль, солому, обрывки бумаг…

Федька свернул с улицы в овраг и пропал за кустами акаций. Дмитрий неторопливо пошел вслед за ним. Федька ждал его, прислонясь к стволу чахлой березки, и прикуривал папиросу.

– Здоров, Дмитрий! Жив? – приветствовал он Воейкова, протягивая руку.

– Жив, как видишь… – улыбаясь, ответил Дмитрий. – Значит, Валентин передал тебе мое письмо?

– А как же!.. Что – ловют?

– Ловят, брат.

– Ид ут следом?

– Нет, сбил…

– Это хорошо. У тебя что – дело до меня?

– Дело, Федор.

– Ладно. Сделаем. Пойдем-ка поскорее, а то вишь – накрапает… А паршиво жил товарищ Горький. А? Розгами дед-то его порол.

По листьям акаций и лопухам защелкали крупные капли дождя. Стало темно.

– Ты надолго? – осведомился Федька.

– Не знаю. У тебя место найдется?

– Найдется.

Федька Сычев любил и уважал только воров. Дмитрий был исключением. Еще в Свердловске он понравился Федьке. Федька ценил в нем ум и смелость. От Дмитрия же он узнал о смерти своего старого друга – Баламута, и по нескольку раз заставлял Дмитрия рассказывать, как застрелили Баламута. Это он, Федька, достал для Дмитрия в Свердловске браунинг и «липу».

Они шли узкой тропинкой по склону оврага. Дождь все прибавлял и прибавлял.

– Тебе что на этот раз надо? – спросил через некоторое время Федька.

– Трудовую книжку, новую справку с места работы, характеристики… Потом расскажу.

Федька покосился на Дмитрия и со вздохом сказал:

– Эх, Дмитрий, Дмитрий… Впустую ты живешь. Рано или поздно – все одно аркан тебе на шею накинут. Так уж пожил бы ты хоть это время всласть. Бросай ты к чёртовой матери всю эту мороку, да – айда к нам! Вор из тебя будет хороший… Вот у меня сегодня ночью дело… Пойдем со мной! Половину – тебе.

Дмитрий неприметно улыбнулся.

– Славный ты парень, Федор. Только – ты теперь мне не мешай. У меня, брат, свои дела… Как же это вас накрыли в Свердловске? – спросил он, чтобы переменить тему.

– Стукнула одна сволочь. При встрече – решку ему наведу… Промежду прочим, Чижа помнишь?

– Нет.

– Здесь он. Вместе со мною винта нарезал. И Танька здесь. И – Стелла. Помнишь ее?

– Это – из Ленинграда?

– Да…

– Помню.

Цепляясь за мокрые кусты, поднялись в гору. Хрустя под ногами битым стеклом, подошли к веранде, и в эту минуту дождь хлынул как из ведра. На веранде сидели Танька и Стелла. Танька бренчала на гитаре. Стелла лежала в дырявом плетеном кресле, закинув руки за голову и положив ноги на перила. Зеленая плисовая юбка, задравшаяся выше колен, свисала до полу, обнажая смуглые ноги.

– Принимай гостей! – весело крикнул Федька, взбегая по шатким ступенькам на веранду и отряхиваясь.

Стелла рывком сбросила ноги с перил и радостно вскрикнула:

– Дмитрий!..

XX

Дмитрий спал шестнадцать часов кряду, с небольшими промежутками. Во сне он несколько раз видел почему-то Дениса Бушуева – таким, каким он представлял его. Позднее, когда они встретились, Дмитрий был поражен тем, что образ Бушуева, виденный им во сне, почти не расходился с живым Бушуевым.

Спал он в светелке Стеллы. Сон был беспокойный, нервный, и Дмитрий несколько раз просыпался. Окно было раскрыто, со двора тянуло ночной прохладой и сыростью, небо было чисто, и ярко светила луна. Проснувшись на рассвете, Дмитрий закурил и некоторое время тихо лежал, прислушиваясь к разнообразным звукам, доносившимся с улицы. Город просыпался.

Еще накануне, по дороге от пристани к «Дому Каширина», Дмитрий подумал о том, как мало, в сущности, изменилась жизнь в Нижнем Новгороде со времен Горького. И теперь он продолжал думать об этом. Да, кое-где появились новые здания, трамвайные линии, рядом с убогими домишками, словно для пущего контраста, выросли какие-то красивые дворцы культуры, клубы… Но дух, аромат старого мещанского города остался прежним. На пристанях – те же крючники в изорванных рубахах и полотняных штанах, на базарах – галдящие бабы, рыбная вонь, ругань. В нескольких кварталах от музея Горького – воровской притон. Все эти люди живут привычной, скучной, бедной жизнью, не думая, вероятно, ни о соцсоревнованиях, ни о парт-съездах, ни о производственных планах. Об этих вещах думают только в Кремле, секретари обкомов, директора трестов и заводов, начальники лагпунктов концлагерей, председатели колхозов, да еще – герои в романах советских писателей. «Эх, Бушуевы, Бушуевы… – вздыхал Дмитрий. – Наломали вы дров – сам чёрт ногу сломит».

Дмитрий незаметно снова уснул и проснулся лишь далеко за полдень.

XXI

В эту ночь, к утру, Федька Сычев и Сазан ограбили на набережной склад, где хранились рулоны дорогих шерстяных и шелковых материй, предназначенных для отправки в Москву. Налет прошел ударно. На рассвете налетчики вернулись в «малину». В овраге плавал густой, как молоко, туман. Из этого тумана и вынырнули Федька с Сазаном, сгибаясь под тяжестью больших мешков.

Днем они отсыпались, а вечером закатили на веранде попойку. Пригласили и Дмитрия.

На столе, покрытом клетчатой голубой клеенкой и заставленном закусками и бутылками с водкой, горела керосиновая лампа «молния». Вечер был тихий, теплый и ясный. Над оврагом, на иссиня-черном небе кривился ковш Большой Медведицы, а левее – бумажным змеем, усыпанным яркими бриллиантами, плыл Орион. Залитый огнями, город жил вечерней, шумной жизнью. В городском саду завывал джаз. На площадях и перекрестках из трубоподобных репродукторов неслась радиомузыка: передавали советских композиторов. На улицах, на поворотах, скрипели трамваи, над их дугами вспыхивали ослепительные голубые огни.

Начали с пельменей, которые целый день лепила Катерина Сутырина. Под пельмени изрядно выпили. После пельменей многие отяжелели, отошли от стола и расселись кто-где.

– Стрелка! – кричал захмелевший Федька. – Ты б спела, что ль!

Дмитрий сидел на табуретке в углу веранды, курил и с интересом наблюдал пирушку. Он тоже выпил и слегка повеселел. Еще утром он с грустью подумал о том, что общество воров и проституток – вот все, что ему осталось. Теперь ему казалось, что ребята они вовсе уж и не такие плохие, по крайней мере – не рабы.

Возле него присела на перила Стелла, упираясь одной ногой в прогнивший пол и свесив другую с перил. На ней была чистая белая блузка, с короткими рукавами и с открытой грудью, и неизменная зеленая юбка, ладно и свободно падавшая с упругих, круглых бедер. На ногах – белые тапочки и белые носочки. Черные глаза в веночках длинных ресниц матово блестели, волнистые мягкие волосы, перехваченные со лба к затылку широкой голубой лентой, рассыпались по спине и плечам.

– Стелла, спой, в самом деле… – подняв голову, попросил Дмитрий.

– Хочешь?.. – обрадовалась она и, не вставая, протянула руку к углу, где стояла прислоненная к стене гитара, с красным бантом на колках. Кто-то вскочил и услужливо протянул ей гитару.

– Стрелка, печальное что-нибудь… Чтоб за сердце брало!..

– «Отраду», Стрелка! – просил Федька.

– «Пацаночку»! – орала Танька.

– «Песню сифилитиков»… – советовал Сазан.

– Тише, черти! – увещевала красная, вспотевшая Катерина Сутырина. – Пущай поет, что хочет.

Но Стелла уже выбрала песню. Она вспомнила песню, которую давно не пела, но которую теперь почему-то захотелось спеть. Спеть для Дмитрия.

Не меняя позы и продолжая сидеть на перилах, она привычно прижала к животу гитару и резко и сильно взяла несколько аккордов, чуть отвернув голову в сторону. Гитара прозвенела и смолкла, но еще долго дрожала одна тонкая вибрирующая струна. Стало тихо, все напряженно смотрели на Стеллу. Она же вдруг вскинула голову и, грустно улыбнувшись той славной, манящей улыбкой, которая к ней так шла и которую – она знала – так любили мужчины, тихо и грустно запела:

Туман плывет в кустах сторонкой,

Луна над Волгою взошла-а-а… –

и – еще тише, почти топотом, с беспредельной горечью и мукой:

…Я помню день, когда девчонкой

Я в первый раз на улицу пошла-а…

Дмитрий насторожился. Песня хватала за душу щемящей русской тоской.

…В проулок вышла осторожно.

Погасла на небе заря-а… –

пела Стелла, полузакрыв глаза и чуть шевеля розовыми ноздрями.

…И долго, робко, безнадежно

Стояла я у фонаря…

Простенькая мелодия казалась бесконечно разнообразной. Стелла почти не повторялась, она для каждой фразы, для каждого слова находила иную окраску, иное звучание. Под конец песня переходила почти в плач.

…И он ушел, довольный, пьяный,

А я осталась на траве… –

рыдала Стелла, а вместе с нею рыдала и гитара. По толстым щекам Катерины Сутыриной катились слезы. «Пока существуют на земле такие песни, – думал Дмитрий, – надо жить по-волчьи и перегрызать глотки…»

На взлетевшей высоко, бесконечно-тоскливой ноте закончила песню Стелла и разом оборвала. Наступило молчание. И вдруг заговорили все сразу, крича и перебивая друг друга. Катерина Сутырина подошла к Стелле и троекратно поцеловала ее.

– Утешила… уж и как утешила…

Дмитрий снизу вверх молча смотрел на Стеллу, на ее чуть склоненный профиль. Она улыбалась легкой, едва заметной, грустной улыбкой. И ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное.

– Стелла… – тихо позвал он.

– Что? – быстро спросила она, порывисто поворачиваясь.

– А ведь ты замечательно поешь… – искренне сказал Дмит рий.

– Да?

Стелла давно ждала его приговора, и то, что он похвалил ее, было для нее самым дорогим и радостным.

– Только знаешь что: не надо больше ничего грустного… Спой что-нибудь повеселее…

Последние слова Дмитрия кто-то услышал.

– Правильно! Повеселее!

– Стрелка, «Бухарика»! – скомандовал Федька Сычев. – А мы поддержим!

– «Буха-а-арика»!..

Стелла рывком спрыгнула с перил и, размашисто ударяя всеми пальцами правой руки по струнам, заиграла что-то очень бурное и лихое. Грациозно покачивая зеленой юбкой, она обошла вокруг стола, стала на видном месте и, подмигнув всем сразу, запела бравую воровскую песню «Бухарик». Дмитрий вспомнил, что на воровском языке это – пьяница.

…После «дела» наган не остыл,

А Бухарик уж поллитра купил… –

чеканила слова и мелодию Стелла.

Я Бухарика к перине тяну,

А Бухарик – под перину, к вину… –

весело рассказывала Стелла.

И вдруг, без всякого сигнала со стороны запевалы, видимо уже по привычке, жулье ухнуло и хором, с присвистом и прихлопыванием, подхватило задорный припев:

…Я не стану будить его зря.

Ах, люблю я моего Бухаря!

Разошлись поздно. Упившаяся Катерина Сутырина заснула, упав головой на стол. Дмитрий пошел к себе в светелку, быстро разделся и лег, но уснуть не мог. Курил одну папиросу за другой. Перед глазами неотвязно стоял образ Стеллы, и все время один и тот же: она в полуоборот сидит на перилах, свесив ноги в белых носочках и белых тапочках, и грустно улыбается. Кожа на тугих икрах так гладка, что на ней играют золотистые блики от света лампы. «Чёрт… – с досадой думал Дмитрий, отворачиваясь к стене и засовывая руки под прохладную подушку. – Видно, измучился я… Скверно».

Он уснул, но вскоре проснулся оттого, что инстинктивно почувствовал, что в комнате кто-то есть. Рывком перевернулся на спину и увидел в темноте чье-то лицо, низко склоненное над ним. И сразу узнал – Стелла.

– Подвинься-ка… – услышал он сдавленный шепот.

Он покорно подвинулся к стене. Она присела на кровать, быстро склонилась и сжала его щеки горячими ладонями, рассыпав по его лицу и шее мягкие, пахучие волосы. Он потянулся к ней губами, она быстро перехватила их своими губами, но тут же оторвала их и шепнула с досадой и нетерпением:

– Да раскрой же губы-то…

Долго и неотрывно целовала его. Потом вскочила, суетливо отстегнула широкий пояс, сбросила юбку… Дмитрий видел лишь черный силуэт ее на фоне окна. Раздевшись, она ловко, по-кошачьи юркнула под одеяло.

XXII

Прошло полгода с тех пор, как Дмитрий бежал из лагеря, но он все еще плохо представлял, что и как ему надо делать, и бросался от одного к другому. От мысли создать подпольную организацию пора было отказаться – эта затея была явно неосуществима. К индивидуальному террору Дмитрий всегда относился отрицательно, знал, что власти это не ослабляет, но за одного убитого сложат свои головы десятки тысяч невинных людей, как это было после убийства Кирова. И незаметно, мало-помалу, он стал утрачивать не только надежды, но и самое главное – боевой дух.

В Горький он приехал с целью прощупать настроения рабочих. Однако он очень смутно представлял, что это может дать ему практически.

Вскоре его новые документы были сфабрикованы. Федька Сычев, передавая их Дмитрию, весело заметил:

– Не «липа», а конфетки! Сам товарищ Сталин таких документиков не имеет…

Документы, в самом деле, были изготовлены мастерски, и Дмитрий без особых затруднений поступил на судостроительный завод «Красное Сормово» в качестве маляра. Поселился в Кунавине, где снял небольшую комнатушку в семье сапожника Крюкова.

Все, что он видел вокруг, и на заводе, и в Кунавине, – было невыносимо тяжело. Раздражало его, однако, то, с чем уж не раз ему приходилось встречаться и раньше: полуголодные, полураздетые рабочие завода и обитатели непроходимо-грязной улицы в Кунавине, на которой он жил, давно примирились с невзгодами и переносили их покорно, словно иной жизни они себе и не представляли. Всю неделю, не покладая рук, они работали. В субботу вечером многие напивались до бесчувствия, били жен, детей, устраивали кровавые драки на улицах и в пивных. В воскресенье – похмелялись. В понедельник разбитые, больные шли на работу.

По вечерам Дмитрий усиленно читал книги советских писателей – за годы пребывания в концлагере он многое пропустил. Читая же, приходил к выводу, что советская литература стала еще хуже, чем была в начале тридцатых годов. В ней уже ничего не было похожего на подлинную жизнь. Действительность, политая розовым, подслащенным маслицем, выглядела в книгах довольно нарядно. Прочел он и «Матроса Хомякова» Дениса Бушуева.

Несмотря на то, что в поэме было много острых и смелых кусков, и эти куски, взятые отдельно, звучали антисоветски, поэма Дмитрию не понравилась. «Э-эх… – сокрушался Дмитрий, – а и умница же Сталин! Ах, какой умница! Целую армию писателей заставил на себя работать. Понимает, что это – самая сильная из всех армий. Умница!.. Иностранцы никогда до этого не додумаются».

Но вот что было странно, и что уже давно занимало Дмитрия. Народ любил своих писателей. Ни в одной стране за границей Дмитрий не наблюдал такого интереса и любви к литературе и к писателям.

Вспоминая до отказа набитый зал Политехнического музея, где часто устраивались литературные вечера, возбужденные лица юношей и девушек, восторженно аплодирующих поэтам и писателям, Дмитрий подумал о том, что ничего подобного не может быть, например, в Европе. И в этом преклонении перед поэтами и писателями было что-то необыкновенно хорошее, говорившее о большом духовном богатстве русского народа. И когда он об этом думал, то перед ним всегда вырастал образ девочки-колхозницы, которую он видел весной в Саратове на вокзале. Девочка, видимо, дожидалась поезда и сидела на плетеной корзинке. И с упоением читала какую-то толстую книгу. Оказалось – «Петр I» Алексея Толстого. Разговорились. Девочка окончила сельскую школу-семилетку, а теперь работала на огородах в колхозе. «Я люблю Алексея Толстого, – важно сказала она. – А то еще есть „Хождение по мукам“»…

Девочка была замечательная. Умненькая, начитанная, с чистой, как родник, душой. И – с грязью под розовыми ноготками.

………………………

Пряными цветами цвела любовь Стеллы к Дмитрию. По-собачьи привязалась она к нему. Чуткая, она скоро изучила все, что ему в ней нравилось и что не нравилось. Яркие, крикливые наряды она заменила простенькими, скромными. Только никак не могла расстаться с полюбившейся ей зеленой плисовой юбкой и красным поясом к ней. Дмитрий в начале тяготился этой связью, потом махнул рукой – уж очень он был одинок – и мало-помалу привык к Стелле.

Узнав от Дмитрия, что татуировать тело нехорошо, она тотчас же принялась уничтожать татуировку. У нее было две татуировки: одна – свежая – на груди, другая – пониже живота, сделанная в тюрьме, когда ей было всего девятнадцать лет. Эта вторая, что была пониже живота, была дерзки непристойна и особенно конфузила ее. И чего-чего только Стелла не делала, чтобы избавиться от этой татуировки: и сырое мясо прикладывала, и ртутью растирала, и тыкала в старые ранки иглой, смоченной кислотой. Кончилось все это тем, что Стеллу пришлось свести к доктору – кожа покрылась нарывами. Дмитрий рассердился не на шутку.

– Допрыгалась! – кричал он на Стеллу. – Хорошо еще, что на тот свет не отправилась со своими дурацкими затеями. Ну, зачем тебе все это надо?

– А чтоб ты меня больше любил! – чуть не плача, отвечала Стелла. – Тебе, наверное, противно смотреть на меня…

– Да ладно уж, не беспокойся… – смеялся Дмитрий.

Однажды Дмитрий получил письмо от дяди Лени с известием, что Ольга вышла замуж за Дениса Бушуева. Странные, противоречивые чувства охватили его. С одной стороны, он как бы радовался за сестру – вышла она за горячо любимого человека, который, судя по ее словам, также сильно любит ее. С другой стороны, это известие было ему неприятно.

Расхаживая по своей маленькой комнатке и обдумывая новое событие, Дмитрий чувствовал, что раздражение против сестры растет в нем все больше и больше. И скорее не против сестры, а – против Бушуева, который «сделал» его сестру своей женой.

И ему пришла мысль: заняться печатанием и распространением антисоветских листовок. И с горьким смехом подумал: «Буду единственным человеком в двухсотмиллионной стране, занятым таким странным делом. Тем лучше».

Он с увлечением принялся за выполнение этого нового плана. С большой осторожностью купил шрифты для ручного набора у одного пьяницы-метранпажа. То, что Дмитрий покупает краденые шрифты, метранпажа нисколько не удивило: он уже не раз продавал шрифты типографиям разных газет. Однако шрифты надо было спрятать до поры до времени где-нибудь понадежнее. Подумав, он решил спрятать их в единственно надежном месте – у Гриши Банного. И Дмитрий отправил в Отважное Стеллу. Сам же остался на некоторое время в Горьком, чтобы кое-что докупить из типографского оборудования. В Отважном он не хотел показываться и условился со Стеллой, что они встретятся в Кинешме, где Дмитрий и предполагал устроить подпольную типографию.

Стелла с радостью взялась за возложенное на нее поручение. Она хотела хоть чем-нибудь быть полезной Дмитрию. На ее вопрос, что находится в тяжелой корзине, туго-натуго перевязанной толстыми веревками, Дмитрий ответил, что – свинец и что он собирается заняться литьем охотничьей дроби и продажей ее «по-черному». И просил Стеллу в пути быть очень осторожной. Дроби, в самом деле, на рынке не было, охотники получали ее по охотничьим книжкам в ничтожном количестве.

Небольшую записочку к Грише Банному, которую написал Дмитрий, Стелла зашила в подкладку летнего серого костюмчика. Снабженная точными инструкциями и деньгами, Стелла в середине августа уехала на пароходе «Парижская коммуна» наверх…

XXIII

Стелла взяла каюту 2-го класса. Таинственная корзина была сдана в багаж, с собой Стелла везла лишь небольшой чемодан с одеждой. В каюте она сразу перевернула все вверх дном: переставила по своему вкусу мебель, разбросала всюду платья, юбки, лифчики. Рассыпала на полу пудру. Из сумочки достала небольшую фотографию Дмитрия и торжественно поставила ее на туалетный столик, прислонив к коробке с зубным порошком. Эту фотографию она украла у Федьки Сычева, когда Федька подделывал документы для Дмитрия. Потом долго умывалась и подкрашивалась.

Через час, свежая и довольная, в легком сереньком платье, перехваченном тонким лакированным ремешком, Стелла решительной и легкой походкой вышла на палубу, постукивая каблучками и помахивая белой кожаной сумочкой.

Вечерело. Впереди, над спокойной Волгой, над резкими очертаниями искривленного левого берега недвижно висел желто-красный шар солнца, опустив в реку огромный извивистый язык, яркий, как пламя.

На носу парохода, на шезлонгах и за столиками, что стояли на открытом воздухе на верхней палубе, сидело несколько пассажиров – любовались закатом. На одного из них, одиноко сидевшего за небольшим столиком возле самого борта, Стелла сразу обратила внимание.

«Ничего себе…» – подумала она и автоматически повернула в его сторону, мгновенно позабыв строжайший наказ Дмитрия – ни с кем не знакомиться.

Денис Бушуев сидел вполуоборот к ней, положив локоть левой руки на поручни. Белую рубашку его и белокурые волосы слегка трепал ветер. Ольга была в каюте, и он ждал ее.

Тряхнув копной черных волос и закинув их за спину, Стелла подошла к Денису и взялась за спинку свободного стула.

– Вы разрешите?

Денис недовольно повернулся. Стелла вскинула на него смеющиеся бархатные, как ночь, глаза и улыбнулась. Рассердившийся было сперва Бушуев как-то сразу подобрел. Было в незнакомке что-то очень располагающее – в глазах, в улыбке и во всей ее ладной фигуре.

– Пожалуйста… – сказал он, невольно отвечая ей улыбкой на улыбку.

– Мерси… – поблагодарила она, садясь и заботливо подбирая платье.

И объяснила:

– Это я по-французски благодарю вас.

– А-а…

Бушуев опять улыбнулся и прикусил губу. Стелла раскрыла белую сумочку, достала зеркальце, молниеносно и привычно взглянула в него и с такой же профессиональной быстротой убрала его.

– Прекрасная погода! – заметила она. – Тре жоли!

– Совершенно верно. «Тре жоли»… – охотно подтвердил Денис. – Вы, я вижу, отлично объясняетесь по-французски. Где это вы научились?

– Где научилась? – небрежно переспросила Стелла, пожимая плечами, словно бы говорила: «Неужели по мне не видно, где я научилась?» – С детства. Мой папа был замнаркома. Помощник Ленина и товарища Сталина. Жили мы не в доме, а в настоящем дворце… Же ву при… Потом папа постепенно умер… Вы – бухгалтер или агент по снабжению?

– Снабженец…

– Так снабдите меня хорошей папироской.

Закурили. Денис с интересом наблюдал за Стеллой.

– А как ваше имя?

– Денис.

– Немного простовато… – посочувствовала она. – Я люблю – «Вольдемар», «Валентин» или «Жан»… Еще – «Дмитрий». Это уж самое красивое имя… А меня зовут Маргаритой. По-моему, красиво. А?

– Очень красиво, – согласился Бушуев. – Вы вообще красивая и, видимо, славная девушка.

– Безусловно. Это все говорят.

Напротив, у левого борта, сидел какой-то молодой грузин в серой фетровой шляпе и в голубом габардиновом костюме. Костюм был так безупречно отглажен и так ярок, что казалось – от него шел свет. Желтые ботинки, цвета лимона, зеркально сверкали. Скрестив на груди руки, грузин глаз не спускал со Стеллы. Стелла взглянула на него раз, и другой, и вдруг вспомнила наказ Дмитрия ни с кем не знакомиться и ни с кем не разговаривать. Она схватила свою белую сумочку и вскочила, растерянно глядя на Дениса.

– Куда вы? – удивился он.

В эту минуту подошла Ольга и удивленно посмотрела на обоих.

– Это что такое? – спросила она у Дениса.

Денис слегка подмигнул ей и напыщенно серьезно сказал:

– Вот, Ольга, познакомься. Это – Маргарита.

Между тем Стелла во все глаза смотрела на Ольгу. Не выдержав, тихо сказала:

– Как вы похожи на… моего мужа.

– А-а… – рассеянно сказала Ольга и повернулась к Денису: – Встретила капитана. Он сказал, что команда парохода просит тебя присутствовать сегодня вечером на судовом собрании в качестве почетного гостя и как бывшего водника. Видишь ли, они досрочно выполнили план третьего квартала…

– До свидания… Я ухожу… – растерянно пролепетала Стелла и быстро отошла.

– Кто это? – недовольно спросила Ольга.

– Да наверное из этих… что провожают пароходы…

– Проститутка?

– Видимо. Но очень славная и забавная. И я с интересом с нею болтал.

– У тебя все женщины славные, даже проститутки… – надулась было Ольга.

– Ольга…

И Бушуев радостно расхохотался. Рассмеялась и Ольга.

– Да ведь это все оттого, что я тебя так люблю… – смеясь, объяснила она. – Ну, бог с нею! Я думаю, Денис, тебе надо пойти на собрание. Иначе обидятся. Неудобно.

Бушуев поморщился.

– Ольга, наш отдых подходит к концу. Завтра придем в Отважное. Еще три-четыре дня, и – Москва, с ее заседаниями, собраниями и со всей прочей бестолочью. Дай мне хоть последние деньки подышать вольным воздухом.

Ольга примирительно улыбнулась.

– Ну, как хочешь. Я ведь не настаиваю.

Между тем Стелла подошла к каюте и, достав ключ, отперла ее. Но в ту же секунду почувствовала, что за спиной ее кто-то стоит и тяжело, со свистом дышит. Она обернулась. Это был грузин в голубом костюме и в лимонных ботинках, тот самый, что сидел на палубе. Он был широк в плечах, но удивительно мал ростом. Так мал, что едва доставал до плеча Стеллы.

– Извиняюсь, гражданочка… – сказал он с сильным грузинским акцентом, глядя на Стеллу выпуклыми, маслянистыми глазами и закладывая большой палец правой руки в жилетный карманчик.

– Что вам? – быстро спросила Стелла.

– Извиняюсь. Вы – такой, как миндальное дерево: кругом харош! Не составите ли компанию одинокому директору совхоза, который в командировку едет?

Стелла неторопливо, но широко размахнулась и звонко шлепнула его по щеке.

– Понятно? – тихо осведомилась она.

Грузин ошалело посмотрел на нее и мгновенно вытащил палец из жилетного карманчика.

Стелла секунду подумала и еще раз шлепнула его.

– Это – на первый случай… – объяснила она. – А на второй – позову милиционера.

И скрылась в каюте, но через секунду высунула в дверь голову и презрительно бросила:

– Мындальный дурак!..

И больше уже до самой Костромы не выходила из каюты.

XXIV

Гриша Банный с некоторых пор вменил себе в привычку каждодневно бывать в своем старом жилище. Он усердно занимался подновлением и благоустройством убогого кутка. В свободное время он усиленно штудировал произведения графа Льва Николаевича Толстого. Особенно поразила его веселенькая история с отцом Сергием. И он несколько раз рассказывал ее отважинской молодежи, сидя по вечерам на бревнах возле дома тетки Таисии.

– Да-с… – заключал он. – Уж лучше палец себе отрубить, чем погубить душу-с…

– Ежели, Гриша, из-за каждой бабенки пальцы рубить, так пальцев не напасешься… – смеясь, возражал ему матрос Архип Белов, весельчак и отважинский сердцеед. – А ты вот что скажи: когда пальцы, к примеру, кончатся, тогда что рубить?

– Руби уши! – весело крикнул Мотик Чалкин.

– Н-нда… – пощипывая рыженькую бородку, задумался Гриша. – Пожалуй, можно – и уши-с…

Парни дурашливо загоготали.

Как-то жарким полднем Гриша Банный подошел к своему кутку и увидел, что замок снят с петель и аккуратно повешен на гвоздик, что торчал в косяке. Ключ был только у Дмитрия, и, подумав, что это приехал Дмитрий, Гриша вошел в куток. И – обомлел. На койке мирно спала, укрывшись одеялом, Стелла. На табуретке лежало аккуратно сложенное платье.

Клацнув от страха зубами, Гриша с необыкновенным проворством обежал куток и спрятался за угол бани.

– Оптический обман-с… – лепетал он. – Диана… Нимфа… Мария Магдалина, имеющая целью обворожить меня.

Поборов робость, Гриша снова подошел к двери и заглянул внутрь. Стелла проснулась и лукаво выглядывала из-под одеяла – она сразу узнала Гришу Банного: Дмитрий очень подробно описал ей внешность Гриши.

– П-предстоит упорная борьба с плотскими вожделениями… – бормотал Гриша. – Но я не отец Сергий и пальцы себе рубить не буду-с…

– А ведь вы – Гриша! – вдруг сообщила Стелла, смеясь глазами.

Гриша молчал, отвернув голову и косясь на Стеллу. Он так невероятно сильно скосил глаза, что сверкали лишь выпуклые белки. Пепельные губы его вытянулись в трубочку.

– Да вы не пугайтесь. Я не кусаюсь, – ободряюще сказала Стелла, вспомнив рассказы Дмитрия о чрезмерной робости Гриши.

– О-отец… отец Сергий в подобных случаях решительно поступал. Брал топор-с…

– Какой отец? – перебила его Стелла.

– Сергий… В комедиях графа Толстого.

Стелла совсем развеселилась. Гриша был ей очень симпатичен.

– Ну, вот что: во-первых, привет вам от Мити…

Она вдруг сбросила одеяло, спрыгнула с койки и, босая, в одной рубашке, подошла к Грише и от избытка чувств чмокнула его прохладными губами в щеку.

Гриша легко оттолкнулся от пола длинными, журавлиными ногами, спиной выпрыгнул за дверь и мгновенно исчез в кустах бузины. Отбежав шагов двадцать, он присел за листьями лопухов.

– Это уже н-настоящее искушение!.. Святой Антоний!.. – шептал он. – Придется действовать по методу, предложенному с-сиятельным графом Львом Николаевичем… Другого выхода нет-с…

И Гриша проявил исключительную и небывалую для него решительность. Подняв с земли камешек, размером не больше сливы, он положил указательный палец, с желтым и острым, как клюв совы, ногтем на гнилой пенек и легонько стукнул по нему камешком. Слегка поморщившись, он прихватил полой зеленой тужурочки палец и гордо выпрямился. Взглянув вниз и убедившись, что палец на месте и что кровь не течет, он совсем успокоился и вышел из кустов. Войдя в куток, он стал у косяка, картинно придерживая указательный палец полой зеленой тужурочки. Стелла, уже одетая и серь езная, рылась в чемодане.

– Куда вы исчезли?.. Прикройте-ка дверь.

– Нет-с… – с неожиданной твердостью объявил Гриша. – Дверь пусть будет открытой.

Стелла, не слушая его, прикрыла дверь и накинула крючок.

– У меня к вам, Гриша, есть поручение, – сообщила она и, достав из чемодана костюм, стала распарывать подкладку.

XXV

На другой день Гриша Банный отправился в Кострому, заручившись квитанцией на багаж Стеллы. Поехал на утлом ботнике, купленном Гришей еще зимой у плотника Сургучева за пять с полтиной. В Костроме, на пристани, он благополучно получил тяжелую корзину, погрузил ее в лодку и поехал назад. Было уже часов пять вечера, и стало темнеть. Гриша так и рассчитывал – приехать в Отважное попозднее, когда будет совсем темно.

Когда Гриша поравнялся с Козловыми горами, от которых до Отважного оставалось всего пять километров, подул верховый попутный ветер. Гриша порядочно устал и очень обрадовался ветру. Он приладил ветхий парус и уселся на корме. Ветер становился все сильнее и сильнее, небо заволокли тучи, и стало совсем темно. По Волге заходили тяжелые, черные волны, с шипучими гребешками.

Грише стало жутко. Он ехал стрежнем, и берегов не было видно. Покачиваясь и раскидывая волны, утлый ботник быстро летел, минуя одинокие огоньки бакенов. Гриша думал лишь о том, как бы скорее доехать до Отважного. Пуще всего он боялся таинственной корзины, что стояла на дне лодки. «Вероятно, бомба… – с тоской думал Гриша. – Страшной, оглушительной силы бомба, которая при сильной качке может взорваться и превратить меня в азотную пыль… Напрасно-с Дмитрий Николаевич играет с огнем. Это и для него тоже опасно-с».

Перспектива превратиться в азотную пыль нагоняла на Гришу смертельное уныние. Он забился на самый краешек кормы, и непонятно было, как он не слетит в воду. Сознание же, что бомбу некоторое время придется хранить в Отважном, представлялось ему совершенным безумием.

– Судя по размерам снаряда, взрыв будет ужасным, – прикидывал Гриша, оглядывая корзину. – И если это несчастье случится в моем кутке, то погибнет не только куток, но и – баня, и, вероятно, все Отважное. А возможно и – Спасское. Трагическая картина! Тысячи людей, обращенных в азотную пыль!..

И Гриша быстро нарисовал в своем воображении мрачную картину гибели Отважного… Огненный столб летит к небу. Через село со свистом летит куток Гриши, а баня Колосовых – за Волгу. Из распахнутой двери бани сыплются в реку ведра, деревянные шайки и березовые веники, которыми тетка Таисия хлещет себя по субботам, забравшись на мокрый и душный полок. Вот стремглав пролетел банный котел с кипятком. Именно этот котел и падает на Гришу, мирно копающего грядки вместе с Ананием Северьянычем в бушуевском саду, и превращает Гришу в азотную пыль. Подымаясь на небо, он видит, как гибнет злобная тетка Таисия – она просто проваливается сквозь землю. Но даже проваливаясь сквозь землю, она не перестает грозить ему кулаком. Ананий Северьяныч, убитый сорвавшейся бадьей с колодезного журавля, летит на небо рядом с Гришей и ругается, на чем свет стоит: «Что, тля лесная! Что, анафема! – кричит он Грише, дергая бороденкой. – Убить тебя, стало быть с конца на конец, на этом свете или уж – на том?..»

Что-то с треском ломается. Гриша чуть не падает в воду и приходит в себя. Сильный порыв ветра сломал тоненькую ольховую мачту, и парус шлепнулся в волны. Ботник развернулся и черпнул бортом воду. Перед самым носом лодки чернели плоты. Как молния, пронеслась в голове Гриши мысль о возможном столкновении с плотами и о неизбежном взрыве.

Он бросился к корзине и с удивительной легкостью и быстротой выбросил ее за борт. Раздался слабый всплеск, и корзина исчезла под водой. Гриша долго еще лежал животом на борту и пристально всматривался в черную воду.

………………………

Поздним вечером мокрый и дрожащий Гриша Банный нерешительно, боком, вошел в куток.

– А корзина где? – тихо и тревожно спросила Стелла, сразу почуяв что-то недоброе.

– Утонула-с… – потупясь, ответил Гриша. – И я сам чуть не утонул. Печальное происшествие, доложу я вам. Буря перевернула мою лодку против всех законов физики.

Стелла сощурила глаза и молча пошла на Гришу, протягивая скрюченные пальцы, с длинными накрашенными ногтями, к его лицу.

– Теперь я тебя переверну против всех законов… – тихо пообещала она.

XXVI

Несколько дней, проведенных в конце августа Денисом и Ольгой в Отважном, ознаменовались одним примечательным событием: Бушуева вызвали в обком партии, в Кострому.

Невысокий и худенький секретарь обкома партии Зимин принял Бушуева очень радушно. По тому, как Зимин мялся и не решался заговорить о деле, Бушуев сразу понял, что разговор будет неприятный. И прямо спросил Зимина – в чем дело. Несколько сконфуженно Зимин сказал:

– Видите ли, товарищ Бушуев, наша область и город заслуженно гордятся вами. Лично я – большой ваш литературный поклонник. Полагаю, что со временем город Кострома будет переименован в город Бушуев… Но дело вот в чем…

Он замялся и посмотрел куда-то за окно, на пыльный клен.

– Дело вот в чем… Меня просили с вами переговорить, – он сделал ударение на слове «просили», – переговорить о том… Одним словом, широко известно, что вы раздаете деньги наиболее нуждающимся жителям Отважного, Татарской слободы и села Спасского…

В самом деле, Бушуев давно уже исподволь помогал населению. После возвращения деда Северьяна из концлагеря Денис стал еще больше раздавать денег.

– Что ж в этом плохого? – спросил Денис. – Если эти деньги у меня лишние.

– Да плохого в этом, конечно, ничего нет, – ответил Зимин. – Только… вы сами понимаете, это создает иллюзию классовых наслоений в нашей стране.

– Это не иллюзия, товарищ Зимин, а – факт. Есть у нас и бедные, есть и богатые. И с этим надо бороться.

– Совершенно верно, – быстро подхватил Зимин. – В социалистическом обществе этого не должно быть. Но ведь не всё сразу, товарищ Бушуев, не всё сразу! Ваш труд нам бесконечно дорог, и правительство заботится о том, чтобы вы могли плодотворно работать, ни в чем не нуждаясь…

– Мой труд не дороже труда любого колхозника или водника… – снова резко перебил его Бушуев.

– А если у вас есть лишние деньги, так ведь их можно пожертвовать государству… – сказал Зимин, как бы не замечая того, что сказал Денис.

– На оборону? – усмехнувшись, спросил Денис.

– Что ж, оборона – тоже забота о народном благополучии… – отрезал Зимин.

Помолчали.

– Не знаю… – задумчиво сказал Денис. – По-моему, прямая помощь всегда хороша.

И, мельком взглянув на Зимина, спросил:

– А что вы думаете насчет родильного дома?

– Где? Какого? – не понял Зимин.

– Да вот хорошо бы построить в Отважном родильный дом. У нас в районе ни одного нет. Больница маленькая и тесная. Я бы дал деньги.

– Вот и отлично! – живо подхватил Зимин. – Прекрасная идея. Но вы не будете возражать, если это строительство будет как бы государственным? Известно, что с помощью денег, пожертвованных писателем Шолоховым, построены в Вешенской новая школа, больница, театр, но все-таки…

– О, нет! – перебил его Бушуев. – Конечно, все это останется между нами. Только…

Он лукаво взглянул на Зимина.

– Только деньги мои действительно пойдут на постройку родильного дома?

– Я доложу об этом на ближайшем совещании. Конечно, как там решат… Но ваше пожелание будет учтено.

– Э-эх… – откровенно вздохнул Бушуев. – Вот видите, даже у вас нет уверенности, что деньги пойдут по назначению.

Но деньги решил дать обязательно.

Прощаясь, Зимин напомнил:

– Так, пожалуйста, товарищ Бушуев, воздержитесь от частных пожертвований.

На другой день Денис дал на постройку родильного дома 150 тысяч рублей. Узнав об этом, Ананий Северьяныч чуть не умер от огорчения. Узнал же он случайно – подслушал разговор Дениса с Ольгой.

– С ума сын-от наш сходит… – шептал он Ульяновне, страшно тараща глаза. – Над такими в старину опеку ставили, а самого, стало быть с конца на конец, в сумасшедший дом запирали. Пустит он нас по миру, вот попомни, старуха, – пустит!..

XXVII

Второй день подряд моросил дождь. Серенькие тучи сплошь заволокли небо.

Денис Бушуев с детства любил такую погоду в конце августа. Он любил забраться на сеновал, повалиться в хрусткое пахучее сено и слушать, как дождь монотонно и грустно шуршит по тесовой крыше над его головой. Дверь сеновала оставлял открытой. Сквозь эту дверь видны были могучие мокрые березы и матово-серая, как олово, Волга. И позднее – в Москве ли, в Крыму ли, где бы он ни был – он часто вспоминал именно эти, милые сердцу, картины детства.

И ему мучительно захотелось пережить то, что невозвратно прошло.

Он взял полушубок и пошел на сеновал. Разостлал полушубок на сене, лег и отворил дверь. Отсюда, сверху, ему хорошо была видна отважинская улица.

Мокрые тополя вдоль улицы стояли неподвижно, скучно. С широких листьев, уже наполовину желтых, лениво падали крупные капли. У домов, на дороге пузырились лужи. В низинках, под тополями, меж корявых, выступавших наружу корней, где росла короткая, по-осеннему зеленая травка, тоже стояли лужи, и детишки шлепали босыми ногами по этим лужам и радостно гомонили. На высоких березах, тоже уже тронутых желтизной, прятались от дождя грачи. Нахохлясь, они ощипывались и встряхивались. Пахло дождем, сырыми листьями и парной землей.

Все кругом было мучительно родное. И Дениса охватило странное чувство раздвоенности, как будто бы существовало два Дениса: один, невсамделишный, тот, московский, автор каких-то книг, а другой – настоящий, частица вот этой мокрой земли, этих тополей и берез, этого серенького, ничем не примечательного неба.

По двору прошел Гриша Банный, заботливо обходя лужи. В руках он нес длинный шест с жестяной вертушкой на конце – видимо, сам смастерил. Воткнув шест в поленницу, он заложил костлявые руки за спину и застыл, наблюдая за вертушкой. Жестяной пропеллер чуть шевельнулся и безнадежно замер.

И Гриша Банный показался Бушуеву той же неотъемлемой частицей родной земли, что и он сам.

Самые ранние, детские, воспоминания были связаны с Гришей так же, как с Волгой, с матерью, с часами-ходиками, что висят в домике деда Северьяна.

– Гриша… – негромко позвал Денис.

Гриша Банный вздрогнул; не поворачиваясь, шагнул в сторону и вобрал голову в худые плечи. Робко покосился на Бушуева.

– Подойди-ка, Гриша.

Гриша подошел к сеновалу.

– Что это ты мастеришь?

– Воздушный винт-с… Мне крайне необходимо узнать направление ветра.

На впалых щеках Гриши видны были красные полосы. Полосы были совершенно определенного происхождения – следы ногтей. Появились они после того, как Гриша ездил в город. Денис уже два раза справлялся – в чем дело, Гриша упорно отвечал: «Кусты… шиповник-с…»

– Гриша, ты Манефу вспоминаешь? – тихо спросил Денис.

Гриша глубоко вздохнул и так же тихо ответил:

– Да-с… Каждый день. И – Алим Алимыча. На днях был на кладбище, оправлял могилы. Травы много сорной выросло, доложу я вам.

Откуда-то подул ветерок, и вертушка на Гришином шесте вдруг бешено завертелась, образуя искристый, блестящий круг. Гришу это как будто бы удивило.

– Видите?.. Это очень важно. Я пойду, Денис Ананьевич…

Бушуев перевернулся на спину и устало взглянул на ровный дощатый настил крыши, шатром раскинувшийся над ним. Да было ли все это: Манефа, ее любовь, Алим?..

К вечеру дождь прошел. Бушуев решил пойти в Лышницу пострелять уток. Натянул высокие кожаные сапоги, надел патронташ, накинул на плечи кожаную куртку. А когда пошел в кабинет за ружь ем – столкнулся на лестнице с Ольгой.

– Возьми меня с собой… – попросила она.

– Хочешь?

– Очень. Возьми, а?

– Пойдем. Только ведь устанешь.

– Нет.

Когда-то, во времена своего первого замужества, Ольга была страстным и неутомимым охотником. Потом – охладела. Теперь ей вовсе не хотелось блуждать по мокрой траве и кустам, но она старалась как можно меньше оставлять Дениса наедине со своими мыслями.

Бушуев вышел на крыльцо и закурил. Ольга между тем быстро переоделась. Надела черные полотняные штаны, сапоги, нахлобучила на русые волосы старенькую серую кепку. Перекинув через плечо легкое английское ружье, отличавшееся сильным и кучным боем, вышла на крыльцо.

По узкой тропинке, заросшей тальниками, спустились на берег.

– Какая у нас с тобой интересная жизнь, Денис… – вдруг сказала Ольга, счастливо улыбаясь. – Москва, Отважное, Кавказ, поездки по Волге, охота. А над всем – твое творчество, твое милое творчество, которое я так полюбила… Ведь правда, что я тебе тоже как-то помогаю? Ну, своей любовью, что ли? Правда?

– Правда. Я, Ольга, не люблю одиночества. Страшная это вещь – одиночество. Для творчества хорошо уединение, но не одиночество.

– А какая серенькая, неинтересная жизнь рабочего. Несправедливо все это! Я об этом часто думаю, Денис… – посетовала Ольга. – Мне кажется, что есть такие куски жизни, как, например, жизнь рабочего, которые настолько серы и бледны, что даже самые хорошие художники бессильны сделать из них что-либо интересное. И не хотят браться за обработку этих кусков – не поддаются они резцу.

Она перекинула ружье на другое плечо и продолжала:

– Ну, много ли художественных произведений из жизни рабочих? По пальцам пересчитать можно. Золя, Келлерман, Драйзер… Взялся было Горький, но как раз «Мать» – самое слабое из всего им написанного. И вы, советские писатели, бежите от этой темы, как от чумы.

Бушуеву было неприятно слушать то, что говорила жена, но в то же время он чувствовал, что в ее словах есть большая доля правды. И еще уловил он, что разговор этот Ольга завела не зря: ей хотелось лишний раз указать ему на то, что их жизнь, Ольги и его, жизнь интересная, и что так и надо жить, и ничего в этой жизни не надо менять.

– Значит, надо сделать жизнь рабочих интересной… – с досадой сказал он.

– Легко сказать… – вздохнув, ответила Ольга и опять оживилась. – Видишь ли, в быте и жизни крестьян, интеллигенции, художников всех видов и родов есть поэзия. Есть она и в жизни грузчиков, босяков и даже – в жизни воров и проституток. А в жизни рабочих – нет. Машины, станки, размеренный, однообразный ритм жизни. Скучно!

Бушуев ничего не ответил. И опять ему показалось, что в том, что сказала Ольга, много справедливого.

XXVIII

По дороге завернули к деду Северьяну. Над Заволжьем серая, сплошная пелена туч резко обрывалась, и в узкую полоску между лесом и тучами врывались красно-желтые лучи заходящего солнца. Розовые бусинки воды стеклянно блестели на траве.

Дед Северьян, присев на кровать, плел из ивовых прутьев вершу.

– A-а, голуби! Старика навестить пришли? Ну, садитесь, садитесь… Что – птичек бить идете?

– На уток идем… – важно ответила Ольга.

Присели, поставив ружья в угол.

– Ну, как дела, бурлак?

– Ничего… – лениво ответил Денис и подумал: «Отчего это я теперь как-то по-другому чувствую себя у старика? Точно в чем-то виноват перед ним».

– Когда в Москву-то отплываете?

– Завтра. Пора уж… – ответила Ольга. – Да и дела в Москве.

– Делов всех не переделаешь, – сказал дед Северьян и положил вершу на пол. Скрестил на коленях руки.

– От Митрия – ничего?

– Нет… – поспешно ответил Денис.

– А я вот как думаю: жив Митрий, жив определенно… – тихо, но уверенно сказал старик. – Он – как тальник: гнется, а не ломается. Обождите – объявится.

Денис с Ольгой незаметно переглянулись.

– А как Ананий?

– Хлопочет по хозяйству… – ответил Денис.

– Горд он стал непомерно… – усмехнулся дед Северьян. – Павлином ходит. И – корыстен. Корыстен стал почище любого купца. Богатство, как именитость – людей портит… Ты вот что: на кладбище бываешь?

Бушуев сразу понял, о чем спрашивает старик. Он мельком взглянул на насторожившуюся Ольгу и тихо ответил:

– Бываю. Но – редко. Ha днях Гриша был, могилу оправил…

– Не Гриша бы должон могилу оправлять, а ты… – строго сказал дед Северьян и дернул губой. – Черствый ты стал, Дениска, как корка годовалая. Почему – подумай. А рос – другим. Другим ты рос, Денис. И надёжи мои на тебя другие были…

Ольга потупилась и стала внимательно рассматривать носки сапог. Она знала, что все упреки старика Денису не имеют к ней никакого отношения – но ей было больно. Больно потому, что старик при ней вспомнил о Манефе. Вчера в ящике письменного стола мужа она случайно среди рукописей нашла старую фотографию Манефы. Это был тот самый снимок, который когда-то сделал Ивашев на выгоне возле Татарской слободы. На снимке Манефа стояла возле березовых жердочек выгона, освещенная ярким солнцем, и смущенно улыбалась, щурясь от солнца. Полные, красивые руки ее были вскинуты кверху – поправляла растрепавшиеся черные волосы. Минут двадцать рассматривала Ольга эту фотографию, вглядываясь в каждую черточку лица, в каждую линию фигуры. Она сразу угадала, что Манефа – из тех женщин, которые особенно нравятся мужчинам. И зная, как страстно Манефа любила Дениса, она живо представила ее пылкие объятия, поцелуи – все то, что непременно происходило между нею и Денисом. Она быстро сунула карточку под рукописи, задвинула ящик и, бросившись в кресло, сжала холодными пальцами виски. «Боже, какой стыд! Как можно ревновать к мертвому человеку! Я сумасшедшая, сумасшедшая… Как это мерзко!..»

– Денис, темнеет… – сказала Ольга, поднимаясь и показывая мужу на окно.

– Да, пора.

Выходя, Денис остановился у порога и, улыбнувшись своей мягкой и доброй улыбкой, сказал:

– Не сердись, дедушка. Я знаю: кругом виноват… Завтра зайдем проститься.

– Ладно. Храни вас Господь! Ужо приходите.

На болото пришли поздно. Солнце уже село, быстро темнело. Густой, как молоко, туман повис над камышами. К ночи слетались сюда с полей кряквы и чирки. Денис встал возле куста можжевельника, Ольга – на краю болота, возле сырой, замшелой кочки.

Ольга, стрелявшая вообще хорошо, на этот раз нервничала и делала промах за промахом. Через полчаса она подстрелила первого чирка. Подранок упал на скошенный луг, шагах в пятнадцати от Ольги. Он отчаянно бил по земле крылом, пытаясь подняться. Ольга выкинула пустые гильзы из обоих стволов, загнала новые и быстро, нервно вскинула ружье. Чирок перестал биться, и, хотя было темно и виден был лишь силуэт его, Ольга чувствовала, что он жив и что он смотрит на нее. Она выстрелила из правого ствола. Чирок подпрыгнул, упал и снова стал биться. «Надо это кончать…» – мелькнуло у нее. Руки ее дрожали. Она подошла совсем близко и в упор выстрелила в подранка, и – снова не добила чирка.

– Ты по кому это? – крикнул Денис.

Ольга не ответила. Быстро перезарядила ружье и – раз, два – выстрелила подряд два раза, наугад, не целясь. Охваченная каким-то странным чувством страха, она, не взглянув на чирка, повесила на плечо ружье и быстро пошла к тому месту, где стоял Денис, спотыкаясь о травянистые кочки. И снова почему-то вспомнила, как дурной кошмар, мальчика, разбившего грудь о камень.

XXIX

С весны 1940 года началась жестокая борьба с преступностью и продолжалась все лето вплоть до глубокой осени. Целые армии агентов угрозыска и милиционеров устраивали облавы, громили воровские притоны и «малины», делали налеты на подозрительные дома и квартиры. Начавшаяся в Москве кампания быстро перекинулась в провинцию и вскоре охватила всю страну.

«Особое совещание» работало день и ночь. Судили заочно. Улики были необязательны. 35-я статья Уголовного кодекса достаточно растяжима, чтобы подвести под нее любого человека, не имеющего определенных занятий и определенной профессии. И эшелоны с «тридцатипятниками» катились по всей стране, увозя в концлагери десятки тысяч новых арестантов.

Облавы устраивались не только на воровские притоны, но и на рестораны, вокзалы, пивные, базары и даже – на танцевальные площадки в городских садах. Проверяли документы и арестовывали подозрительных.

В конце августа разгромили и «Катькину малину» в Горьком. Было арестовано двенадцать человек, в том числе Сазан, Чиж, Танька и сама Катерина Сутырина. Федору Сычеву только чудом удалось бежать.

Дмитрий заторопился с отъездом в Кинешму. Перед отъездом он случайно встретил на набережной Катерину Сутырину. Ее освободили, и от нее он узнал, что на допросах особенно интересовались Стеллой.

Дмитрия это страшно разволновало, и в тот же день, с вечерним пароходом, он выехал в Кинешму.

XXX

Стелла третий день ждала Дмитрия в Кинешме. К девяти часам вечера она приходила на «поплавок» – плавучий ресторан на Волге – и садилась в уголке за самый отдаленный столик. Все эти дни Стелла думала только об одном: как сказать Дмитрию о постигшем ее горе. Гришу Банного она готова была разорвать на куски, и, вероятно, разорвала бы еще тогда, в кутке, если бы Гриша вовремя не убежал.

Было начало сентября, и на открытой палубе ресторана было свежо. Огоньки бакенов тускло отражались в смоляной воде. От пассажирской пристани медленно отваливал пароход, сверкая огнями. Положив подбородок на поручни, Стелла задумчиво смотрела на реку. Ей было очень тяжело. За ее спиной стоял галдеж, звякала посуда, всхлипывал баян.

– Бей! – истерически кричала какая-то женщина. – Бей, говорю!.. Только опосля не жалуйся!

– Стерва!.. – мычал густой бас.

– Товарищи, нельзя ругаться в местах публичного скопления… – увещевал официант.

…Над ти-ихим ёзером спа-акойным

Га-а-арят па-аследние лучи… –

заливался под баян чей-то дребезжащий тенорок.

В начале одиннадцатого часа Стелла собралась было уходить, но как раз в эту минуту пришел Дмитрий. Он бесшумно отодвинул стул и сел возле Стеллы. Она вздрогнула и повернулась.

– Митя… – тихо и радостно ахнула Стелла. Глаза ее мгновенно наполнились слезами.

– Что подать? – спросил подошедший официант.

– Пива… – кратко бросил Дмитрий. – Две бутылки «Трехгорки».

Официант ушел.

– Ну, как ты, Стрелка? – мягко и весело спросил Дмитрий.

– Ничего… – сквозь слезы ответила Стелла и потупилась.

– Ну, будет, будет… Что ты раскисла?

– Так… Люблю тебя очень.

– А как насчет…

Он не договорил, а Стелла робко сказала:

– Плохо.

– Почему – плохо? – нахмурился Дмитрий.

Глотая слезы и сбиваясь на каждом слове, Стелла путано рассказала о том, как Гриша Банный утопил корзинку. Против ее ожидания, Дмитрий совсем не рассердился:

– Ты не огорчайся, Стелла, – спокойно сказал он. – Тут… многое изменилось. Может быть, даже очень хорошо, что Гриша утопил свинец. Я от производства дроби отказываюсь… – добавил он с улыбкой.

В самом деле, уже на третий день после отъезда Стеллы Дмитрий стал задумываться. Подпольная типография – дело громоздкое и рискованное. Да пожалуй, что и – малополезное. И чем больше он раздумывал над этим, тем все больше склонялся к тому, что и от этого надо отказаться. И – отказался.

– Теперь вот что, Стелла: тут дело похуже есть… – строго сказал он. – Тебя усиленно ищут. На «Катькину малину» была облава. Сазана, Чижа и Екатерину арестовали. Федька убежал.

– А Таня? – быстро спросила Стелла.

– Таня тоже арестована… Екатерину через три дня выпустили. Выпустили, по-моему, не зря. За нею следят. Я видел ее. Рассказывала – ищут тебя, выпытывали, где ты, куда уехала…

– А тебя? – тревожно перебила его Стелла.

– Нет, про меня ничего не спрашивали… – спокойно ответил Дмитрий и, подумав с улыбкой, добавил: – Меня, брат Стрелка, ищут в другом месте… Так что знай, что тебя ловят. И скажи ты мне, пожалуйста, чем это ты им так насолила?

Подошел официант и поставил на стол стаканы и бутылки с пивом.

– Что еще?

– Ничего. Спасибо… – мрачно ответил Дмитрий.

А когда официант отошел, снова спросил у Стеллы:

– Так чем же?.. Должно быть, ты от меня что-то скрыла и не все рассказала.

– А ты мне разве все о себе рассказал? – обиделась Стелла.

– Ну, я… я другое дело… – усмехнувшись, сказал Дмитрий, понимая, однако, что упрек Стеллы по-своему справедлив.

– Скрыла. Это верно – скрыла… – вздохнула Стелла. – Они из меня хотели шпионку сделать. Чтобы я, значит, с иностранцами спала и выпытывала у них всякое там… Я согласилась, чтобы только из тюрьмы выйти. А как только вышла, так и удрала из Ленинграда. Вот и все.

Дмитрий задумчиво стучал пальцами по столу.

– Это плохо, Стелла. То есть то, что ты отказалась, это хорошо. Но они тебе этого никогда не простят. Это ты помни.

– Митя… – тихо позвала Стелла.

– Что?

– Митя, давай уедем куда-нибудь вдвоем, а?

– Куда ж?

– А я не знаю. Только – подальше куда-нибудь. Обоих нас ловят… не бросай меня. Я ведь очень тебя полюбила. Я, как раба, тебе буду… Не бросай меня, Митя.

Она с такой мольбой и с такой бесконечной нежностью смотрела на него, что у Дмитрия что-то защекотало в горле. «А она больше человек, чем так называемые порядочные люди», – мелькнуло у него. Раздумывал же он только одну минуту и, мягко положив свои тяжелые руки на руки Стеллы, тихо сказал:

– Ладно, Стрелка, не горюй. Поедешь со мной. Я теперь на Кавказ еду… А в самом деле – поедем вместе!

Стелла низко склонила голову, и Дмитрий почувствовал, как на его руки упали одна за другой две горячие слезинки. Первый раз в жизни Стелла плакала не от горя, а от радости.

XXXI

Переночевали у знакомой Стеллы, в маленькой комнатушке, в подвале. Проснулись поздно и сейчас же принялись собираться в дорогу. Повеселевшая Стелла, комкая юбки и кофточки, без разбору запихивала их в чемодан. Дмитрий, стоя над грязным, вонючим тазом, умывался из глиняного рукомойника с отбитым носом. Искоса наблюдал за Стеллой.

– Да ты бы хоть умылась сперва.

– Успею…

Вытираясь жестким полотенцем, Дмитрий вдруг строго сказал:

– Стелла!

– А?

Она подняла растрепанную голову и смешно, растерянно посмотрела на него – видно было, что мысли ее далеко и что она плохо понимает то, что делается вокруг. Руки ее были засунуты в чемодан, сама она, босая, в одной нижней рубашке, стояла на коленях на холодном цементном полу и так была комична, что Дмитрий чуть не расхохотался. Но – сдержался и, стараясь придать строгость голосу, сказал:

– Вот что, Стелла: у тебя есть моя фотография, ты ее украла у Федора. Сейчас же верни мне ее. Ты должна понимать, что наше положение таково…

Как ни горько было Стелле расставаться с фотографией Дмитрия, она все-таки немедленно подчинилась и отдала ему снимок. Дмитрий порвал его на мелкие клочки и бросил в таз. Вышел на двор и вылил помои в яму.

Фотография натолкнула Стеллу на воспоминания, и, когда Дмитрий вернулся, она вдруг выпалила:

– Да! Забыла тебе сказать! На пароходе я познакомилась с одними…

– Я же просил тебя ни с кем не знакомиться… – перебил ее Дмитрий с досадой.

Стелла спохватилась и умолкла.

– Ну, уж договаривай, раз начала, – примирительно улыбнулся он.

Стелла хотела было рассказать про встречу с Денисом и Ольгой и о том, как ее поразило сходство Ольги с Дмитрием, но почему-то не рассказала и на ходу выдумала:

– Так… ничего особенного… Ехали одни очень смешные грузины. Все пели по-грузински. Угостили меня вином. Я выпила один стакан, но тут вспомнила твой наказ и ушла…

– Только-то и всего? – хитро прищурился Дмитрий. – Ой, врешь, Стрелка! Вижу, что врешь!

– Честное слово! Чего мне врать?..

– Одевайся же, Стелла… Так как же это Гриша корзинку-то утопил? – спросил Дмитрий, откровенно смеясь.

– Да ведь у него ничего толком не узнаешь! Бормочет что-то про какого-то отца Сергея, пугается…

– Про какого Сергея?

– А я откуда знаю? – возмущенно ответила Стелла.

– Он тебе понравился?

– Ах, он такой забавный! – оживилась она. – И так он встретил меня хорошо. Сперва, правда, испугался – убежал. Потом опять прибежал… А под конец я его немножечко поцарапала.

– Как так?

– А вот за корзинку. Но – не очень сильно… Слушай, Митя, на чердаке у Катерины я спрятала сто рублей, давно еще, как приехала, на черный день. Надо бы за ними съездить.

– Деньги у меня есть. А в Баку еще раздобудем. Бог с ними, с твоими деньгами.

Стелла вскочила, обхватила его крепкую красную шею и повисла на ней, задрав ноги.

– Митя, родной мой, Митя! Если б ты знал, как я люблю тебя! Как мне хорошо! Так хорошо, словно я заново родилась…

Она задыхалась и все крепче и горячее целовала его.

На вокзале они прошли прямо в зал ожидания, где лежали на полу и на скамейках третьеклассники. Народу было много. Сизым туманом плавал махорочный дым. Плакали грудные дети, у грязной буфетной стойки мужчины пили пиво и галдели.

Дмитрий со Стеллой расположились в самом дальнем углу зала. Рядом с ними какие-то бородатые колхозники играли в карты, звонко шлепая ими по кафельному полу. Они были так увлечены игрой, что ни разу не взглянули на новых пассажиров.

Стелла присела на чемодан, счастливо оглядываясь по сторонам и поправляя волосы, выбившиеся из-под легкой шелковой косынки. Дмитрий пошел к кассе за билетами, захватив свой чемоданчик, – он всегда все необходимое носил при себе. Очередь у кассы была длинная, и вернулся Дмитрий только через полчаса. Стелла мирно спала, положив голову и руки на чемодан. Сидела она на полу, на разостланном плаще.

Дмитрий присел на корточки и заглянул ей в лицо. Губы Стеллы были полураскрыты, широкие брови слегка нахмурены, и все лицо было озарено тем тихим и ясным внутренним светом, каким часто бывают озарены лица спящих детей. И Дмитрий подумал о том, что счастье этого большого и славного ребенка всецело теперь в его руках – ведь ей так немного надо, чтобы быть совершенно счастливой.

Он вздохнул, выпрямился и взглянул на вокзальные часы. До отхода поезда оставалось еще два с половиной часа. Еще по дороге на вокзал Дмитрий приметил небольшой базар и, подумав о том, что свободного времени впереди еще много, решил сходить пока что на базар и купить на дорогу чего-либо съестного. Ему было жаль будить Стеллу. Он откинул ей со щеки локон, взглянул на нее еще раз, грустно улыбнулся и пошел на базар.

Когда он вернулся назад, то первое, что ему бросилось в глаза – необыкновенное оживление в зале ожидания. Пассажиры говорили все сразу, перебивая друг друга и о чем-то горячо споря. Все казались необыкновенно взволнованными. Предчувствуя недоброе, Дмитрий бросился в угол, где он оставил Стеллу.

Стеллы не было. Лишь на полу, затоптанная грязными сапогами, валялась шелковая косынка. Колхозники, те самые, что играли в карты, рассказывали двум женщинам о происшествии. Из их рассказа Дмитрий понял, что в его отсутствие вокзал был оцеплен и у всех пассажиров поголовно были проверены документы. Человек восемь-десять были арестованы, и среди них – Стелла.

Дмитрий поднял косынку, вышел из здания вокзала и присел на каменные ступеньки широкой лестницы. Что-то невыносимо больно сдавило ему грудь. Черный туман застилал глаза.

И он обеими руками рванул на груди гимнастерку, чтобы легче было дышать…

Часть III

I

Над Москвой, высоко в темном небе жарко горят усыпанные уральскими самоцветами пятиконечные звезды на Кремлевских башнях. Как язык мятущегося пламени, развевается освещенное прожекторами красное знамя. Мягко, необыкновенно красиво бьют Кремлевские куранты полночь. Секунда тишины – и мощно, по всей необъятной стране, во всех городах, в медвежьих углах, в горах, на морях и на реках, раздаются из репродукторов торжественные звуки гимна.

По Красной площади мчатся, взмахивая лучами фар, автомобили. Несмотря на поздний час, текут, гудят людские толпы на Моховой, на Театральной площади, на Петровке. У станций метрополитена, прежде чем юркнуть под землю, москвичи покупают последние номера «Вечерней Москвы». Большой город в этот час еще живет полной, кипучей жизнью.

В Переделкине уже тихо. Только окна освещенных дач говорят о том, что хозяева не спят. Окружные убогие деревеньки смутно чернеют в октябрьской ночи, там – ни огонька, ни звука.

Ольга поднялась по лестнице, мягко ступая теплыми домашними туфлями, и вошла в кабинет Дениса. Он сидел к ней спиной, за письменным столом, низко склонив голову.

– Ты бы спать ложился…

– А который час?

– Полночь.

– Может, чаю попьем, а? – спросил он, потягиваясь и снизу вверх глядя на жену.

– Хочешь? Я поставлю.

– Поставь, пожалуйста.

Ольга взглянула на стол. Перед Денисом лежала приготовленная к отправке в редакцию журнала «Революция» рукопись «Ивана Грозного». После длительного перерыва в работе Денис вдруг, одним махом, закончил «Грозного».

– Что ты делал?

– Так… Перечитывал поэму, размечал страницы. Знаешь, я выбросил четыре строфы из описания Александровской слободы. Лишние они.

– Какие?

– Помнишь… Да вот – смотри.

И он нашел и показал зачеркнутое.

– Я бы оставила их.

– Почему?

– Так… Они сразу вводят читателя в обстановку… создают колорит.

– Ты думаешь? – тревожно спросил Денис, поглядывая то на рукопись, то на Ольгу. – Ну, я подумаю. Завтра несу в редакцию.

Спустились вниз, в столовую. За чаем Ольга осторожно сказала:

– Денис, я бы не советовала тебе сейчас сдавать в печать «Грозного». Пусть полежит.

– Почему? Думаешь, что сыра еще?

– Нет. Я уже тебе сказала свое мнение – это лучшее, что тобой вообще написано, – сказала Ольга. – Но вот помяни меня: критика тебя заклюет.

Денис рассмеялся.

– Ты не смейся… И – не хитри, – недовольно сказала Ольга. – Ты ведь великолепно знаешь, о чем я говорю. Есть, так сказать, официальный взгляд на Грозного как на великого русского человека, собирателя России… и так далее… А казни и пытки – не в счет… А ты, прости меня, проводишь довольно прозрачную аналогию… Да ты не смейся, не смейся!

– Ну, коли учуют аналогию-то, так просто не издадут, а переделывать вещь я не собираюсь.

– Опять хитришь!.. Ты знаешь, что любую твою вещь издадут – у тебя большое имя… Ну, что ты в самом деле зубоскалишь? – рассердилась окончательно Ольга и толкнула чашку с чаем. Чай слегка выплеснулся на блюдце.

– Нет, я смеюсь на то, как ты стала у меня… как бы это поприличнее выразиться?.. леветь, что ли, потихонечку.

– Оставь глупости…

В столовую вошла Елена Михайловна, в халате и с книгою в руках. Она была, как говорят, «полуночница» и каждую ночь читала до двух-трех часов.

– Что вы расшумелись тут? Разбудите Таню. И что это, обратите внимание, за чай по ночам?

Елена Михайловна довольно быстро полюбила Дениса и радовалась за обоих, что брак их оказался на редкость счастливым. Ольгу же иногда до слез трогало удивительно хорошее отношение Дениса к чудаковатой и одинокой старухе. Кто, собственно, она была Денису? Никто. Мать первого мужа Ольги – «живой укор». Но Денис никогда не ревновал Ольгу к прошлому.

Сняв очки, Елена Михайловна присела к столу.

– Забыла сказать: звонила Варвара Николаевна. Просила передать вам, что послезавтра, обратите внимание, ее концерт в Малом зале. Исключительно из произведений Моцарта. Билетов уже нет. Но для вас оставлены в кассе. Места отличные.

– Она могла бы нам это лично сказать… – недовольно заметила Ольга, мельком взглянув на Дениса.

– Дениса Ананьевича не было дома.

– А она его спрашивала? – резко спросила Ольга.

Денис удивленно поднял глаза на жену. «Зачем она так себя держит? Зачем этот тон? – подумал он. – Ведь знает, как я ее люблю, а все-таки имени Вари слышать не хочет».

– Да, спрашивала.

– А меня?

– Тебя?.. Нет, тебя, обрати внимание, не спрашивала, – спокойно ответила Елена Михайловна.

– Я обращаю… – сорвалось у болезненно ревнивой Ольги. – И даже очень обращаю.

Денис укоризненно посмотрел на жену.

– Ольга…

Елена Михайловна надулась. Она знала свою слабость со знаменитым «обрати внимание».

– Что – Ольга? – взметнулась Ольга Николаевна. – Надоело мне, наконец, слышать про твою Варю. Кругом – Варя, Варя… Ах, Варя красавица! Ах, как Варя чудно играет! Ах, у Вари муж старый! Бе-едная!..

Ничего подобного кругом не говорилось. С Варей Бушуевы виделись редко и редко говорили по телефону. Выдумки жены слегка возмутили Дениса.

– Все это в твоем воображении, Ольга.

– Ах, так! – взметнулась она, мгновенно бледнея. – Может быть, и томные глазки, которые она тебе строит, существуют только в моем воображении?

– Тише, тише же, Оленька, – упрашивала Елена Михайловна.

– Может быть, и то, что она когда-то, бессовестная, первая объяснилась тебе в любви, существует только в моем воображении?

Дениса это обидело.

– Выбирай же ты, по крайней мере, слова… – тихо, но веско сказал он.

Ольга потерялась от ревности – он явно защищал Варю.

– Ты… ты… ее защищаешь? – сверкая мгновенно навернувшимися на глаза слезами, выкрикнула Ольга. – Нет, она больше тебе звонить не будет! Я ее отучу…

И она бросилась к телефону. Вскочив, Денис схватил ее, и в ту же секунду она обхватила его спину и спрятала лицо на его груди.

Примирение было мгновенное и полное, к радости Елены Михайловны.

Это была первая ссора со дня свадьбы.

В концерт не пошли, сослались на нездоровье Танечки.

II

Но с Варей все-таки встретились.

Вскоре после того, как Денис сдал в журнал рукопись «Грозного», состоялся просмотр фильма «Темный лес», сделанного по пьесе Бушуева «Братья».

Просмотр был закрытый, в Доме кино. Как всегда, присутствовали на просмотре видные деятели от литературы и искусства. Был кое-кто и из отдела пропаганды при ЦК партии.

Денис, Ольга и Елена Михайловна сидели в самом конце зала возле прохода. Белецкие, Илья Ильич и Варя опоздали немного и вошли в зал, когда механики уже выключили свет.

В этот вечер Ольга больше всего боялась встречи с Аркадием Ивановичем, хотя никаких причин к тому, чтобы бояться его, не было. Аркадий Иванович как в воду канул. Он не писал, и о нем ничего не было слышно. Денис краем уха слышал, что летом Хрусталев выезжал в Ташкент с какой-то съемочной бригадой на натурные съемки фильма о басмачах, а в сентябре якобы вернулся в Москву. Если он был в Москве, то на просмотр «Темного леса» мог прийти. Но Аркадий Иванович не пришел на просмотр, и Ольга успокоилась.

Впереди Ольги и Дениса сидел автор музыки к фильму Анатолий Шлыков, с женой, маленькой женщиной, аккуратно и со вкусом одетой.

Сам же Шлыков был тучен и неповоротлив, с вечно съезжавшим на сторону галстуком. Человек он был редкой и большой талантливости. Но всего месяц назад его постигла крупная неприятность: Большой театр показал премьеру нового балета Шлыкова «Горные ручьи». На премьере присутствовал Сталин. Музыка Шлыкова ему не понравилась и, кратко бросив: «Это не балет, это – какой-то музыкальный сумбур», он вышел из правительственной ложи и, не досмотрев балета, уехал. Этот инцидент послужил сигналом к жестокому разносу балета печатью. Паникеры предсказывали даже арест композитора. Ареста не последовало, но уже ко всему творчеству Шлыкова стали придираться, и молодой режиссер фильма «Темный лес» Марк Каплан боялся, что если не к постановке, то уж к музыке-то нового фильма обязательно придерутся, только потому, что автор ее – Шлыков.

Побежали первые кадры фильма – мастерски смонтированные куски дремучего русского леса; тихая, тревожная, полная настороженности музыка сопровождала их.

Счастливая Ольга вцепилась в руку Дениса и крепко и уютно прижалась к нему.

Фильм Денису показался слабым – била в глаза откровенная пропаганда. Но отдельные куски режиссерски были сделаны мастерски. Кадр, когда в доме матери встречаются братья, – один – правая рука мятежника-повстанца, другой – руководитель карательного отряда, который жестоко подавляет антисоветский мятеж, – был сделан великолепно.

В этом месте кто-то тронул Бушуева за плечо.

– Как этот кадр, а? – раздался осторожный шепот над самым ухом Бушуева.

Он оглянулся. Над ним стоял, склонившись, Марк Каплан, поблескивая стеклами очков.

– Здорово, Марк, молодец… – искренне вырвалось у Дениса.

– А – в общем?

– Не мешай… Потом поговорим.

На них уже со всех сторон цыкали. Марк отошел.

Когда фильм кончился и включили свет в зале, публика грохнула аплодисментами. Вызвали режиссера. Стали вызывать Дениса, дружно повернув головы к тому месту, где он сидел с Ольгой. Денис к экрану не пошел, поблагодарил зрителей с места. Потом одного за другим, подряд, стали награждать аплодисментами композитора, художника, исполнителей главных ролей. К радости Дениса, исполнительницы главной женской роли, Веры Стекловой, почему-то не было – он это еще с самого начала заметил, как только вошел в зал. И очень был этим доволен.

Перед обсуждением фильма объявили перерыв. Денис с Ольгой вышли в фойе и стали там под чахлой пальмой. И в эту минуту к ним подошли Варя, Илья Ильич и все семейство Белецких. Последней поздравила Дениса Варя. Ольга не спускала с нее глаз.

Поздравив Дениса, которого тут же оттеснили от нее какие-то подошедшие друзья, Варя повернулась к Ольге и спокойно задала стандартный вопрос, внимательно глядя ей в глаза:

– А вам понравился фильм?

– Очень… – чуть насмешливо ответила Ольга. – А вам разве не понравился?

– Как вам сказать?.. – рассеянно ответила Варя. – И да, и нет… Пьеса лучше.

Обе они понимали, что разговор их был – лишь внешнее, маскировочное обрамление другого, молчаливого, разговора глаз, и поэтому-то обе не особенно заботились о смысле и выборе слов для первого, внешнего разговора. Гораздо интереснее и красноречивее был разговор глаз.

«Я тебя ненавижу», – говорили горящие глаза Ольги.

«Да и я тебя не очень долюбливаю», – отвечали спокойные глаза Вари.

«Ты ведь любишь, подлая, моего мужа…» – утверждали глаза Ольги.

«А тебе что до этого?!» – дразнили глаза Вари.

«Ты оставишь его когда-нибудь в покое?» – горячились глаза Ольги.

«А если я тебе не желаю отвечать?» – хитрили глаза Вари.

«Я убью тебя», – обещали глаза Ольги.

– …Но музыка, Ольга Николаевна, по-моему, замечательная. Ах, какой талантище Анатолий Шлыков!.. – откуда-то издалека донеслись до Ольги слова Вари.

– Это, конечно, по вашей части больше, музыка-то… – пролепетала первое, что пришло на язык, Ольга. – Как прошел ваш концерт? Слышала, что играли вы замечательно…

А глаза Ольги сказали:

«Ты, конечно, знаешь, что это я не пустила Дениса на твой дурацкий концерт. И никогда не пущу».

– Благодарю вас. Кажется, концерт прошел не плохо. Но мне самой трудно судить…

А глазами Варя ответила:

«Это ничего не значит. Приглашу в другой раз. Я очень упрямая».

Ольга сверкнула глазами и отошла от Вари.

Началось обсуждение фильма. Фильм расхваливали. К удивлению и радости Марка Каплана, похвалили и музыку. Резко критиковали только игру актера Ключарева, игравшего роль попа. Обвиняли в карикатуре.

Через неделю фильм вышел на экраны столицы, и газеты дружно, хором, одобрили его.

III

Однажды, – это было в начале ноября, когда в Москве стояла сырая и холодная погода, – Дениса Бушуева вызвал по телефону главный редактор журнала «Революция» Звягинцев.

– Товарищ Бушуев, поздравляю, – взволнованно сказал он. – Только что звонил нам в редакцию товарищ Сталин и спросил, что у нас есть в портфеле редакции. Я перечислил, назвал и вашего «Грозного». Так что вы думаете? Товарищ Сталин попросил прислать ему вашу рукопись… Я немедленно распорядился о посылке… Что еще? Да… пожурил нас за статью Блинова о Бакунине, что в прошлом номере опубликовали. Но пожурил мягко, отечески… Так что, товарищ Бушуев, будем ждать, когда Иосиф Виссарионович вернет рукопись, тогда и решим… Возможно, он даст какие-либо указания. Ну, еще раз поздравляю с высокой честью… Пока.

Бушуева это известие поразило, как гром с ясного неба. Такого оборота дела он никак не ожидал. Он, правда, давно знал о том, что у Сталина есть манера звонить иногда в редакции крупных журналов и газет и справляться о материалах, приготовленных к печати; и иногда требовал прислать ему тот или другой материал. Об этом знала вся интеллигентная Москва. Но почему, почему он заинтересовался именно его поэмой о Грозном?

Приехала из города Ольга. Услышав шум подъехавшей машины, Бушуев в одной рубашке выскочил во двор. Ольга ездила в город за покупками. Он помог ей выйти из машины и забрал свертки – какие-то пакеты и кульки.

– Денис Ананьич, – сказал шофер Миша, разбитной паренек, необычайно преданный Денису. – Мне бы на станцию съездить? Теща моя, понимаете, приезжает. Наверно, мирить с женой хочет. Я съезжу. А?

– Поезжай, поезжай… – отмахнулся Денис. Ему не терпелось поделиться новостью с женой.

– Потом шину новую надо… – не унимался Миша.

Но Денис уже не слушал его.

Ольгу очень разволновало сообщение Дениса.

– Мне все это, Денис, очень не нравится, – сказала она, присаживаясь прямо в пальто к окну и глядя в сад.

– Да ты хоть пальто сними.

– Погоди.

– Ничего особенного я тут не вижу, – спокойно сказал Денис, хотя заметно было, что и он взволнован. – Ну, прочтет, скажет свое мнение.

Ольга опустила голову и сжала щеки руками.

– Ах, если б только это… – тихо сказала она.

– А что может быть другое?

– У страха глаза велики… – рассмеялась Ольга Николаевна и стала снимать пальто. – Быть может, в самом деле, ничего тут нет особенного, и я просто стала трусихой.

– Ну, увидим… Что ты купила? – спросил Денис, принимая от Ольги пальто.

– Так… детям кое-что. Вот здесь зимняя одежда для Алеши. Завтра отошлем бабушке. А здесь – теплые чулочки для Танечки.

Приехал всезнайка Якимов.

– С новостью приехал, Денис Ананьич, – сказал он, потирая озябшие уши.

– Что такое?

– Есть сведения из Кремля, что скоро будут присуждены наконец первые Сталинские премии. Целый год прошел с тех пор, как пообещали, и вот – наконец. Самая маленькая – не менее пятидесяти тысяч рублей. И в первую очередь премии будут присуждаться писателям. Очень может быть, что в начале февраля-марта кое-кто уже получит. Слышал я краем уха, что и вы кандидат… Так что – заранее, так сказать, поздравляю.

………………………

О Дмитрии Воейкове было известно только одно: что он был жив и здоров. И даже в деньгах не нуждался. Так сообщал дядя Леня «кодом».

Ольга была рада тому, что Дмитрий не появляется вблизи – она дрожала за Дениса.

Денис же потихоньку принялся за работу над романом «Алый снег», но работал нехотя, через пень-колоду…

О судьбе «Ивана Грозного» ничего не было известно – Сталин молчал. Так прошел месяц. И вдруг в середине декабря Дениса Бушуева вызвали в Кремль, к Сталину.

IV

У Сталина Денис Бушуев пробыл ровно 40 минут. Выйдя через Спасские ворота на Красную площадь, Бушуев только тут заметил, что пальто расстегнуто, а шляпу он несет в руке вместе с перчатками. Падал мягкий, тихий снежок. Возле Мавзолея Ленина дворник расчищал тротуар и оглушительно шаркал метлой. Бушуев застегнул пальто, надел шляпу и, слегка отдуваясь, сдвинул ее с потного лба на затылок.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… – вслух сказал он и направился к Гранд-отелю, где его ждал Миша, с машиной.

Странные, противоречивые чувства переполняли его. Одно чувство – и он сознавался в нем – было чувство некоторого тщеславия: все-таки, он виделся и долго говорил с человеком, которого знает весь мир и перед которым одни – благоговейно преклоняются, другие – дрожат, третьи – ненавидят лютой ненавистью. От одного слова этого человека; летят правительства, государства, Красная Армия парадным маршем занимает целые страны. И этот человек сорок минут занимался Денисом, его творчеством, его личной жизнью.

Другое чувство – было чувство откровенной озлобленности, смешанной с каким-то беспокойством.

Сталина Денис видел несколько раз. Видел он его в правительственных ложах театров, на банкетах в Кремле, но видел как-то всегда издали.

Теперь он с ним столкнулся лицом к лицу.

Невысокий, с солидным брюшком и с немного приподнятым левым плечом, узколобый и рябоватый, с кислыми усами и небольшими темными, блестящими, как у мыши, глазами, Сталин производил неприятное впечатление. Первое, что бросалось в глаза, это – резкое расхождение между настоящим Сталиным и его фотографиями и портретами. Исключение в этом смысле составляли знаменитая «сталинская» тужурка, синие брюки и кожаные сапоги, которые были и на настоящем Сталине, и на его портретах. Поразил Дениса его сильный грузинский акцент. О сталинском акценте Денис, конечно, знал, но никогда не думал, что он настолько силен, что напоминал интонации, с которыми рассказываются знаменитые армянские анекдоты. Говорил, однако, Сталин мало, больше слушал Бушуева. Слушал иногда с чуть полуоткрытым ртом, показывая черные нижние зубы. Эта манера – с лушать собеседника с полуоткрытым ртом – больше всего поразила Бушуева во внешнем облике Сталина.

В уме же Сталину отказать было нельзя – это Бушуев сразу отметил. Все, что он говорил, было продумано и веско. Что же касается до вкуса, то тут Бушуеву показалось, что вкуса Сталин начисто лишен. О вкусах Сталина он еще раньше много слышал. Над надписью Сталина на юношеской поэме Максима Горького «Девушка и смерть» – «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гёте. Любовь побеждает смерть», – смеялась вся литературная Москва. Аккомпаниатор скрипача Ойстраха, Всеволод Малинин рассказывал Денису, как однажды, на концерте в Кремле, он обратил внимание на то, что Сталин вовсе не слушает игру Ойстраха, а смотрит на его, Малинина, карман брюк, из которого высовывался очешник, и ждал, видимо, когда этот очешник упадет на пол. Все замечания Сталина по поводу художественной стороны поэмы «Иван Грозный» показались Бушуеву безвкусными.

Иное дело – идейная сторона поэмы. В ней-то, собственно говоря, и было все дело.

Сталин прямо сказал Бушуеву, что образ Грозного неверен и исторически, и психологически. По мнению Сталина, Грозный был одним из величайших людей, принесший колоссальную пользу России. Учреждение опричнины Сталин считал исторически оправданным, ибо без нее немыслима была бы борьба с боярами и немыслимо бы было проведение тех государственных реформ, которые наметил и частично провел в жизнь Грозный. Когда же Денис заикнулся о том, что методы, при помощи которых Грозный проводил в жизнь свои идеи, кажутся ему бесчеловечными и предельно жестокими, Сталин кратко сказал: «Все великие ломки неизбежно идут через кровь».

Когда Денис стал прощаться и встал, встал и Сталин. И, глядя на Дениса снизу вверх, – он показался Денису очень маленьким, – высказал наконец то, что было главной и основной, видимо, причиной вызова Дениса к Сталину.

Сталин приказал Денису Бушуеву подумать над тем, что он, Сталин, сказал Бушуеву, и переделать поэму в соответствии с его, Сталина, указаниями. Заключительную сцену, в которой опричник Ванька-Ястреб смело обличает и обвиняет царя в тяжелых преступлениях, Сталин забраковал целиком. «Выкинуть, выкинуть всю эту сцену», – сказал он.

Потом осведомился – не нуждается ли Бушуев в чем-либо? Есть ли у него спокойное и тихое место для творческой работы, достаточно ли средств, велика ли семья… Денис уловил, что личная жизнь Бушуева интересует Сталина так же, как летошний снег, и что спрашивает Сталин о ней только из желания казаться простым и внимательным.

…Подходя к Гранд-отелю, Бушуев вспомнил, что обещал после свидания со Сталиным немедленно позвонить Ольге. Он махнул рукой Мише, чтобы тот продолжал ждать, и вошел в вестибюль гостиницы. Раздумывая над приказом Сталина, Денис все больше и больше мрачнел. «Как же я буду переделывать поэму? – мучительно думал он. – Образ Грозного для меня совершенно ясен, и никакого другого Грозного я не вижу…»

Он позвонил Ольге, вышел из гостиницы, сел в машину и поехал домой. Миша знал, что Бушуев был у Сталина, и сгорал от любопытства. Не выдержал:

– Ну, Денис Ананьич, каков же из себя товарищ Сталин-то?..

V

За окнами, в саду, лежал глубокий снег. Возле того места, где весной адмирал Топиков пытался поставить телефонный столб, стояла кормушка для приблудных птиц, главным образом, воробьев и галок. И Денис, стоя у окна, видел, как Настя сыпала пшено в кормушку.

Ольга взволнованно ходила по комнате и не могла скрыть радости от такого, как она выразилась, «благополучного» исхода свидания Дениса со Сталиным. Все хорошо. Главное – Денис, ее Денис в безопасности, в полной безопасности.

– Я не понимаю тебя, Ольга… – говорил Денис, не поворачиваясь и глядя в окно. – Неужели ты не видишь, что требование Сталина – циничное насилие над моей творческой волей… над человеком вообще?

– Понимаю и не спорю, Денис. Но тебе-то что до этого?.. Я верю в тебя, в твой талант, и убеждена, что поэму ты переделаешь великолепно…

Денис мучительно сморщился и резко повернулся к жене.

– Ольга, как ты… как ты можешь так говорить? – укоризненно сказал он.

– Значит, могу, если говорю.

– Не буду я переделывать поэму. Пусть он идет ко всем чертям!

– Во-первых, тише… – спокойно сказала Ольга, подходя к Денису и кладя ему руки на плечи. – А во-вторых, поэму ты переделаешь и переделаешь хорошо.

– Не буду… – повторил Денис.

– Бу-удешь… – протянула Ольга и поцеловала его. – Будешь. Ради меня, да? – шепнула она.

Через несколько дней Ольга уговорила Дениса начать переделку поэмы.

VI

Бледная, с трясущимися губами стояла Ольга перед Дмитрием. Они находились в кабинете Дениса, в подмосковном доме. За окнами, за наглухо спущенными шторами шумела метель, в сучьях деревьев тонко, противно свистел морозный ветер. На письменном столе горела настольная лампа под широким зеленым абажуром. Все кругом тонуло в полумраке.

Дмитрий стоял возле книжного шкапа, глубоко засунув руки в карманы расстегнутого черного драпового пальто, с серым волчьим воротником. Меховая шапка его, с бусинками воды на ворсе от растаявшего снега, лежала, брошенная, на кресле. Ольга тоже стояла одетая – лишь расстегнула шубку.

Кроме них, в доме никого не было. Елена Михайловна с Танечкой на два дня уехали в Тверь к каким-то родственникам Елены Михайловны. Настя со своим ухажёром – сцепщиком со станции Переделкино – была в городе: Ольга подарила ей еще неделю назад два билета в театр. Денис был в Ленинграде. Ольга приехала из города на поезде, сошла на станции Переделкино и пошла на дачу пешком. Возле самого дома, в тени густых елей, ее догнал Дмитрий, следивший за нею от самой Москвы. И Ольге ничего не оставалось, как пригласить его в дом. Оказалось, что Дмитрий точно знал, что Ольга одна в доме.

– Почему ты избрал такое опасное место для встречи? – гневно спрашивала она брата. – Почему ты выбрал наш подмосковный дом? Мы могли бы встретиться в Отважном.

– Я не знал, что ты так переменилась за это время… – грустно и тихо ответил Дмитрий. – Это – первое. Второе: я думал, что мы с тобой обсудим, наконец, как нам встретиться с Денисом.

Ольга вплотную подошла к брату и кратко и веско сказала:

– Никогда!

– Что – никогда? – не понял Дмитрий.

– Никогда я не допущу этой встречи. Тебе ясно?

Наступило невыносимо тяжелое молчание. Лишь метель шумела за окнами.

– Ясно… – тихо сказал брат и, вздохнув, достал из кожаного портсигара папиросу.

– Не кури, Дмитрий… – тихо и примирительно попросила Ольга.

– Почему?

– Я могу забыть выбросить из пепельницы и… Настя заметит окурки. Дениса дома нет. Одним словом…

Дмитрий спрятал папиросу. У Ольги сердце разрывалось от жалости к брату, но сильнее жалости была ее любовь к Денису, и эта любовь топтала и рвала на части все подряд, в том числе и жалость к брату.

Дмитрий тяжело сел в кресло и, взяв в руки шапку, тихо и задумчиво стал ее покачивать.

– Ольга, сестра, объясни мне, пожалуйста, что с тобой стало? – попросил он, и в голосе его послышались те милые нотки, которые так любила Ольга с детства. – Ты понимаешь, что ты попираешь заветы нашего отца?

– Да.

– И все-таки…

Видишь ли, Дмитрий, все это очень сложно… Пойми меня правильно: я не за себя боюсь, я боюсь за человека, который для меня стал всем на свете и жизни без которого я уже не представляю… Денис сейчас на очень скользком пути…

– Ты хочешь сказать – стал, наконец, кое-что понимать? – горько усмехнулся Дмитрий.

– Оставь!.. – сверкнула глазами Ольга.

И, подойдя к брату, вдруг переменила тон:

– Митя, родной, пойми, – тихо заговорила она. – Ты на опыте нашей несчастной семьи знаешь, что значит, когда в дом врывается кожаный сапог с Лубянки… Ты ведь очень хорошо знаешь, сколько горя приносит с собой этот сапог в дом… Я много видела горя и много перестрадала. И вот, наконец, судьба сжалилась надо мной и за все мои страдания послала мне небывалое счастье, нечеловеческое счастье… Митя, я женщина, я мать…

И вдруг, растерянно оглянувшись, она бросилась перед Дмитрием на колени, обняла его ноги и изменившимся, хриплым голосом крикнула:

– Митя!.. Уйди! Оставь нас навсегда… Уйди!..

– Ольга… Ольга… – твердил растерявшийся Дмитрий, пытаясь оторвать цепкие руки сестры.

– Уйди!.. Уйди навсегда!.. – плача, исступленно повторяла Ольга.

Внизу хлопнула входная дверь – кто-то вошел.

Ольга, мгновенно побледнев, вскочила. И, потерявшись, бессильно прислонилась к стене, закинув голову и бессмысленно глядя на Дмитрия. Дмитрий же встал, сунул руку в карман, достал маленький черный браунинг и спокойно, привычным движением переключил тихо щелкнувший предохранитель. Подошел к двери, держа браунинг в опущенной руке. По лестнице кто-то поднимался, осторожно и тяжело ступая. Когда шаги послышались у самого порога, на широких скулах Дмитрия вдруг заиграли желваки… Он подался вперед, рывком открыл настежь дверь и кратко и властно бросил, протягивая вперед тускло сверкнувший браунинг:

– Руки…

VII

Из-за метели ни Ольга, ни Дмитрий не слышали, как подъехал Денис. Поставив машину в гараж, Миша попрощался с Денисом и пошел в свой флигель, что стоял в стороне от дома. Денис взошел на крыльцо, отпер дверь, – ключ у него был. Снял в прихожей шубу. Внизу никого не было. Он решил, что Ольга в его кабинете, быть может, даже спит там, свернувшись на диване, – она любила иногда дремать в кабинете мужа. И он осторожно стал подыматься наверх.

В ту минуту, когда Дмитрий направил на него браунинг, Ольга, еще не видя Дениса, догадалась, что это мог быть только он, и бросилась к брату, и повисла у него на руке. Когда первое замешательство и испуг прошли и Ольга несколько успокоилась, Бушуев с любопытством присмотрелся к гостю. Дмитрий сразу ему понравился. «Дядя, видимо, крепкий, и телом, и душой», – подумал он.

После каких-то незначительных фраз Дмитрий вдруг заторопился и сказал, глядя в пол:

– Ну, Денис Ананьич, мне надо исчезать. Рад был познакомиться с мужем моей сестры… Простите уж, что знакомство вышло такое неловкое… Спасибо вам за деньги, я их благополучно получил, и они мне очень пригодились.

Он надел шапку, взял перчатки, избегая глядеть на Ольгу. Денису же страсть как захотелось поговорить с ним и познакомиться поближе. Но торопиться Дмитрию, в самом деле, было нужно – с минуты на минуту могла прийти из театра Настя. И Денис предложил:

– Вот что, Дмитрий Николаевич, я вас сейчас выведу на дорогу, вы идите по ней до мостика и там ждите меня. Я вас немного подвезу…

Ольга взглянула на мужа.

– Денис… пожалуйста, не делай этого. Дмитрий доберется сам.

– Да, да, лучше не надо… – поддержал Дмитрий, пряча глаза и снова зачем-то снимая шапку.

– Ты забываешь, Денис, что ты не один, у тебя дети… я, наконец…

Секунду Бушуев пристально смотрел на Ольгу молча, почти не дыша. Целый вихрь чувств промчался у него в эту секунду.

– Стыдно, Ольга… – тихо, с каким-то невероятно мучительным оттенком сказал он.

Ольга потупилась, но в то же мгновение гордо вскинула голову и почти шепотом сказала:

– Нет, ты ошибаешься, мне ни капельки не стыдно… В сумасшедшей любви не было и никогда не будет ничего стыдного…

Бушуев подошел к ней и взял ее за руки.

– Ольга…

Она отвернулась, губы ее задрожали.

– Ольга… пожалуйста, не бойся… Все будет хорошо. Дмитрий ведь тоже из любви к тебе рисковал… и рисковал жизнью, идя сюда, чтобы повидаться с тобой… Подумай об этом…

Ольга подошла к брату и молча обняла его.

………………………

– Куда вам? – спросил Денис, когда занесенный снегом Дмитрий Воейков взобрался на сиденье рядом с Денисом и захлопнул дверцу машины.

– Постойте, дайте сообразить… – Дмитрий отряхивал с воротника снег. – Да мне, собственно, надо в Москву, к Брянскому вокзалу…

– Ну, и отлично…

Бушуев дал газ.

– Вы хотите меня прямо в город отвезти? – спросил Дмитрий. – Зачем? Подвезите до станции, я доберусь поездом… Кроме того, не надо доставлять лишних волнений Ольге…

– Ольге я позвоню из города… – ответил Денис, поворачивая к Можайскому шоссе. – Да что вы в самом деле – всего двадцать минут…

– Ну, смотрите…

Дмитрий покосился на Дениса. С каждой минутой Бушуев нравился ему все больше и больше: и своим внешним видом, и молчаливостью, и уверенным спокойствием и, наконец, тем, что особенно притягивало к нему – удивительно мягким и добрым выражением карих глаз.

Минуты три-четыре ехали молча. В мутном, желтом свете фар бесновались хлопья снега.

– Ну, вот, враги едут рядышком, тихо и мирно… – вдруг рассмеялся Дмитрий и достал портсигар. – Хотите закурить?..

Закурили.

– Какой же я вам враг… – тихо и с долей укоризны сказал Денис.

– Зато я вам…

Опять наступило неловкое молчание.

– Тяжело вам жить, Дмитрий Николаевич? – спросил Денис, и в голосе его послышалось столько искреннего участия и теплоты, что даже закаленное сердце Дмитрия дрогнуло.

– Да, не легко… – ответил он искренностью на искренность. – Жизнь, конечно, волчья… Но – не заячья… Но вот, что я сейчас подумал: я ведь, пожалуй, счастливее вас. Вы мне представляетесь человеком очень несчастным, несмотря на вашу славу, деньги, счастливую как будто семейную жизнь…

Дмитрий лгал. С каждым днем он все острее и острее чувствовал свое одиночество и уже давно понимал, как он глубоко несчастен. И понимал, что пора оставить иллюзии насчет какой-то борьбы. Все его попытки найти людей-борцов не имели никакого успеха. Все, с кем Дмитрий встречался, шарахались от него, как от прокаженного, едва только улавливали в нем человека, способного занести руку на ненавистную им власть. А иногда – доносили на него. И, по существу, кроме дяди Лени, на которого Дмитрий мог опереться, как на самого себя, у него никого и не было. Скрываться же становилось все труднее.

– Вам нужны деньги? – спросил Денис.

– Лично мне – нет.

– А так… вообще?

Дмитрий улыбнулся. «Да он хороший парень», – под умал Дмитрий.

– А «так – вообще» нам всегда нужны деньги. И даже очень много денег… – А про себя подумал: «Да нужны ли мне теперь и деньги-то? И кто это „мы“?..»

– Куда перевести?

– На дядю Леню, конечно…

– Только Ольге ничего не говорите, – попросил Денис.

– Конечно.

Дмитрий вспомнил о сестре и секунду поколебался: быть может, не надо принимать денег от Дениса? Но тут же решил – надо.

– Денис Ананьич, – тихо позвал он. – Вы очень любите мою сестру?

– Да, очень.

– Это не слова?

– Нет. Пожалуй, она то единственное, что еще удерживает меня от многого и что еще связывает с жизнью.

«Боже, – подумал Дмитрий, – как сложны взаимоотношения личной жизни человека с его назначением, и как мы мало, мало это учитываем»… А вслух сказал:

– А за браунинг вы уж на меня не сердитесь. Так это глупо получилось.

– Так и ходите с пистолетом? – простодушно спросил Денис.

– Так и хожу, что поделаешь…

О свидании Дениса со Сталиным Дмитрий ничего не знал, хотя уже пол-Москвы знало. Ольга же умышленно ничего не сказала Дмитрию об этом.

– Вы надолго исчезаете? – осведомился Денис, когда они подъезжали к Дорогомиловской заставе. Денису искренне было жаль так скоро расставаться с Дмитрием.

– Очень. Быть может, очень надолго… – о тветил Дмитрий, снова вспомнив об Ольге. Он ясно представил себе ее умоляющие, полные слез глаза и как бы снова услышал это страшное «уйди»… И повторил: – Да, надолго.

– Вам бы за границу удрать… – предложил Денис.

– Зачем? За свою шкуру я не дрожу: попадусь, убьют – и это хорошо. Лучше, конечно, не попадаться. Но дело мое – здесь, и здесь надо быть. А за границей делать нечего, – сказал он, хотя понимал, что «здесь» делать тоже нечего.

– В Отважном бываете?

– Нет… Кстати, как там Гриша? Вот, знаете, удивительный человек.

– Да, он славный. Более того – редкий он человек. Я очень люблю его. Да его и нельзя не любить.

– А как ваш дед?

– Жив, здоров… – оживился Денис и повернулся на секунду к Воейкову. – Знаете, он очень высокого о вас мнения, а дед мой редко ошибается в людях.

– Это приятно слышать, он – цельный, крепкий и умный человек, и я о нем самого лучшего мнения… Старика-то ведь вы освободили из лагеря?

– Да, я хлопотал.

Денис был благодарен Воейкову за такт, за то, что он не затронул больную тему – преступление старика.

– Жаль, что я ему поклон не могу передать.

– О, это вы можете смело! – рассмеялся Денис. – Значит, вы еще плохо его знаете.

– Нет, я потому… не из этих соображений… я – из других.

– Так передать привет-то от вас? – настаивал Денис. Ему почему-то очень хотелось свести как-нибудь старых знакомых по концлагерю и непременно послушать их беседу.

– Нет, не надо, – решительно и строго ответил Дмитрий.

– Ну, в конце концов, это ваше, конечно, дело… Вот и Брянский вокзал. Где вам лучше сойти?

– Да вот притиснитесь к этому дому, тут, кажется, достаточно темновато, – ответил Дмитрий, оглядываясь.

И – добавил:

– Как вы думаете, война в Европе окончится?

– Не знаю… – замялся Денис.

– А я так думаю: скоро и Советский Союз вступит в войну.

– Вероятно. Но, знаете, мне как-то все равно. Вступит – не вступит…

Машина остановилась. Все так же крутил снег. Впереди смутно видна была площадь перед вокзалом, машины и торопливо снующие по площади люди. Дмитрий взялся за ручку дверцы и секунду молча и как-то грустно смотрел на площадь такими же, как у сестры, – голубыми глазами. «Как он в профиль похож на Ольгу», – подумал Денис.

– Знаете… – тихо сказал Дмитрий, продолжая глядеть на площадь. – Когда-то, давным-давно, юношей еще, я однажды стоял здесь, вот там приблизительно, где теперь стоит этот высокий фонарь, и смотрел, как снимали фильм «Путевка в жизнь»… Делали натурные съемки. Помните этот кадр: Михаил Жаров стоит у решетки и наблюдает, как Мустафа крадет у женщины чемодан… Жаров на секунду отбрасывает пиджак, и зритель видит у него на поясе финский нож. Потом этим ножом он убивает Мустафу. Сделано это очень эффектно, и поразило, помню, это меня тогда необыкновенно… Теперь я знаю, почему: в жизни моей, в частности при побеге из лагеря и долго потом, финский нож играл большую роль… Вот тут и не верь в предопределение… – как-то виновато улыбнулся он.

Эту улыбку долго потом вспоминал Денис.

Они тепло простились.

– Берегите сестру… – попросил Дмитрий. – Она много видела горя и заслуживает счастья. А счастлива она, видимо, бесконечно… А я… я скверный человек, и жалеть меня не надо. Так ей и скажите.

Он вышел из машины, поднял меховой воротник пальто и незаметно и быстро смешался с толпой.

Снег повалил еще сильнее и превратился в сплошную белую стену.

Денис вздохнул и развернул машину.

VIII

…Утро выдалось светлое, тихое, снежное. Над Переделкиным в морозной дымке повисло багровое солнце. Сугробы, пышно заиндевевшие деревья в бушуевском саду сверкали веселой радужной изморозью. Жарко горели причудливые морозные узоры на окнах.

За завтраком Денис неторопливо просматривал почту, шутил, весело подтрунивал над Ананием Северьянычем и Гришей Банным, приехавшим из Отважного в Москву погостить к Денису и Ольге и привезшим с собою маленького Алешу. Оба они неторопливо и чинно, до седьмого пота, пили чай.

– Да, забыла сказать, – вспомнила Ольга. – Звонил Черкашин. Просил напомнить, что в субботу ты читаешь по радио.

Денис мельком взглянул на нее, улыбнулся и вдруг рассмеялся.

– Ты – что? – удивилась она.

– Вспомнил, как этот Черкашин орден получал, – отбрасывая письмо и протягивая руку за сахарницей, сказал Денис. – Он ведь страстный поклонник Пастернака и откровеннейший эпигон его, разумеется – в стихах «для себя»… Для печати же строчит стишки на манер «Ах, вы сени, мои сени…». Ну и вот, под пьяную руку, рассказывал: принимаю, говорит, орден Ленина от Калинина, сердечно жму старикашке руку, пламенно благодарю. А у самого, говорит, в голове уже новые стишки готовы: «Орденок-то орденком, а Пастернак – Пастернаком…» Как тебе нравится?

Ольга Николаевна улыбнулась, но с горечью подумала о том, что мысли Дениса вертятся по-прежнему вокруг одного и того же, что невыносимо отравляло ее жизнь в последнее время.

– Чегой-то? – не понял Ананий Северьяныч и, как всегда, когда Денис говорил при нем «туманно», строго взглянул на сына, смешно округлив рот.

– Корешок такой, Ананий Северьяныч, беленький, пастернаком-с называется, – объяснил Гриша Банный.

Денис же, хитро посмотрев на отца, спросил:

– А что, папаша, вот ты уже четвертый раз в Москве, а был ли ты, например, в каком-нибудь музее?

Ананий Северьяныч дернул бороденкой и слегка поперхнулся горячим чаем.

– Да нет, Денисушка, как-то не пришлось. Не пришлось как-то, Денисушка… Разве что на Смоленском рынке – бываю… Опять же – цены подымаются. Хотел было старухе корыто новое купить, да дорого просят…

– Так вот взял бы, да и сходил в музей-то… – посоветовал Денис. – Я вот сейчас в город еду, хочешь подвезу?

Затея понравилась старику, по-своему, разумеется. Дело в том, что не то, чтобы ему уж очень хотелось пойти в музей, а просто представлялся случай щегольнуть наконец новыми блестящими калошами, которые он купил накануне. Гриша Банный охотно согласился сопровождать старика.

Выбор пал на Третьяковскую галерею.

– Ну, так быстро. Собирайтесь! – скомандовал Денис, подымаясь.

Высадив у Третьяковской галереи Анания Северьяныча и Гришу Банного, Бушуев поехал в редакцию журнала «Революция» на заседание редколлегии.

Между тем Ананий Северьяныч и Гриша Банный чинно вошли во двор музея. Сняв при входе заячью шапку, с которой старик ни за что не хотел расставаться, несмотря на неоднократные и настойчивые просьбы сына, Ананий Северьяныч громко высморкался в голубой платок и, сверкая новыми калошами на хромовых сапогах, с беспримерным сознанием того, что он не кто-нибудь, а отец знаменитого писателя, который с самим Сталиным «за ручку», важно вошел в вестибюль впереди путавшегося в длинном драповом пальто Гриши Банного. Это невероятно длинное пальто, рыженькая, клинышком бородка и остороконечная каракулевая шапка делали Гришу удивительно похожим на нестеровского монаха и как нельзя лучше подходили к случаю.

Все как будто складывалось отлично. Гришино драповое пальто и новенький дубленый полушубок Анания Северьяныча остались в гардеробе. Однако парадное шествие Гриши и Анания Северьяныча было слегка омрачено тем, что пытавшегося проскользнуть прямо в мокрых калошах в залы музея Анания Северьяныча – задержали, и только после настойчивых просьб уговорили снять калоши.

Гриша же, после того, как освободился от пальто и остроконечной шапки, самым чудеснейшим образом превратился из нестеровского монаха в мелкого секретаря райкома: под монашеским одеянием оказалась зеленая тужурочка à la товарищ Сталин и тощие синие галифе. Это молниеносное и таинственное превращение так перепугало старушку гардеробщицу, что она на какое-то время перестала соображать и прекрасные калоши Анания Северьяныча сунула наверх (вместо специального для обуви ящика), на чью-то шляпку с пером.

Солидно поднявшись по ковровой лестнице, Гриша и Ананий Северьяныч угодили прямехонько в Левитановский зал. Ананий Северьяныч, с некоторых пор старавшийся решительно ничему не удивляться, при видах Волги сразу же позабыл об этом и пришел в неописуемый восторг.

– Это, Гришенька, друг любезный, я те дам!.. Уж и до чего, стало быть с конца на конец, точно намалевано: здесь те – вода, здесь те – барка, а здесь – тучи… Все правильно.

– Мастерство-с, мастерство-с художника, – покашливая в кулак и одергивая зеленую тужурочку, соглашался Гриша Банный. – А вот здесь, в этой зале – Русь древняя, доложу я вам, Русь старинная…

Ананий Северьяныч с готовностью последовал за Гришей в Васнецовский зал. Но оказалось, что ни богатыри, ни виды исторических сражений не захватили старика.

– Лежат, бедняжечки, убиенные, – вздыхал он, отдавая должное исторической живописи и наспех крестясь. – Лежат, голубчики, в доспехах и со стрелами, стало быть с конца на конец, в грудях. Царствие им небесное… Пойдем, Гришенька, сызнова на Волгу посмотрим.

В Левитановский зал Ананий Северьяныч возвращался несколько раз: походит-походит по другим залам, да – опять к Волге. Наткнувшись же на «Танцовщицу» Семирадского, старик сперва перепугался, а потом стал легонько, через плечо, отплевываться…

– Экой срам, экой срам! Девица нагишом… Неприкрытая! Хоть бы срамные места позакрывала рукой, что ль, али предметом каким… Дура!

Но тут Гриша Банный решительно запротестовал:

– Вот вы и не правы, Ананий Северьяныч, – вступился он. – Тут – оптический обман-с… Красота женского тела, доложу я вам, еще не превзойдена ничем и никем. Красота эта, как известно, царей на войны толкала, а мудрецов ума лишала…

– Ну, разве что какого дурака и лишит… – согласился Ананий Северьяныч более из благодушия, чем по убеждению, искоса, воровски поглядывая на «девицу нагишом». – А ежели, Гришенька, человек рассудительный, так его, стало быть с конца на конец, никакая красота с толку не собьет: ни те женского полу, ни те – мужеского.

Возле картины «Иван Грозный убивает сына» стояла толпа красноармейцев. Маленький, юркий экскурсовод, с вислыми плечами, со значительной лысинкой, в бахроме черных волос, и с круглыми, как пуговицы, странно-неподвижными глазами, что-то бойко и заученно объяснял.

– Гришенька, глянь-кось! – пробормотал Ананий Северьяныч. – Смертоубийство происходит! А кровишши-то, кровишши-то сколько натекло!

Гриша же, склонив набок дынеобразную голову и приподняв седые брови, внимательно прислушивался к тому, что говорил маленький экскурсовод. А маленький экскурсовод журчал, как весенний ручей:

– В чем же, товарищи, состоял социальный смысл учреждения опричнины? Социальный смысл состоял в том, чтобы оказать активное сопротивление антинародной боярской оппозиции до полной ликвидации ее… Вопросы есть? Нет… Крутые меры, предпринятые Грозным в борьбе с боярами, некоторыми историками-реакционерами, как, например, Карамзиным, рассматриваются как проявление лишь жестокости Грозного, без учета классовой и социальной сущности дела… Вопросы есть? Нет… Что касается до служилой помещичьей массы…

Но тут раздался негромкий голос Гриши Банного:

– Разрешите вопросик?.. Осмелюсь, так сказать…

Головы красноармейцев дружно повернулись в сторону Гриши, а маленький экскурсовод недовольно и грозно спросил:

– Что? Я вас не вижу.

– Я могу пройти, – вежливо предложил Гриша. – Я вас тоже плохо вижу…

Он хотел было пройти вперед, в людской коридор, который мгновенно и почтительно образовали перед ним красноармейцы, но раздумал и остался на месте – теперь он хорошо видел экскурсовода, а экскурсовод – его. Минуты две они молча стояли, по-петушиному наклонив головы и рассматривая друг друга. Предчувствуя недоброе, Ананий Северьяныч сокрушенно махнул рукой и спрятался за спину ближайшего красноармейца.

– Очень мне совестно беспокоить вас, товарищ экскурсовод, – вкрадчиво начал Гриша. – Но вы сами изволили не раз осведомиться: а нет ли у слушателей некоторых мыслей, которые можно изложить в простой вопросительной форме? И я, с вашего позволения, решил воспользоваться вашей любезностью…

– Пожалуйста, – пожав плечами, разрешил экскурсовод. – Моя обязанность – отвечать на вопросы.

Гриша Банный приятно улыбнулся, показав мелкие черные зубы.

– А раз так, если вопросы посетителей сокровищницы русского изобразительного искусства имеют некоторое отношение к вашей печальной профессии экскурсовода, то уж позвольте задать вам ничтожный и, быть может, смешной вопросик: как поступал товарищ Иван Грозный с семьями и челядью уничтоженных, убиенных и замученных в застенках владельцев вотчин? Уж не ссылал ли?

– Случалось, что и ссылал… – неохотно и как-то нерешительно ответил маленький экскурсовод и вдруг, уставившись на Гришу остановившимся, стеклянным взглядом, испуганно спросил:

– А что?..

– Да ничего… – потупясь, тихо ответил Гриша.

– А что? – переспросил экскурсовод.

– Да ничего… Оптический обман-с… – уклончиво ответил Гриша. – Приятно узнать, что методика насильственных переселений-с применялась еще при товарище Иване Грозном… А как насчет сына-с?

– Какого сына? – так же испуганно переспросил окончательно сбитый с толку экскурсовод.

– Да вот, что на картине… Убит, так сказать?

– Убит. А что?

– Жалко человека… – вздохнул Гриша, не подымая глаз. И, секунду подумав, тихо, совсем тихо осведомился: – А не был ли товарищ Иван Грозный, с вашего позволения, слегка полупомешанным маниаком-с?

Маленький экскурсовод явно бледнел. Зеленая тужурочка и тощие галифе действовали на него гипнотически, отнимая остатки разума.

– Я этого никогда не говорил… – горячо запротестовал он. – Товарищи красноармейцы, разве я что-нибудь подобное говорил?

Несколько неуверенных голосов нестройно, вразброд ответили:

– Нет… Вроде как бы – нет…

И только широкоскулый ярославец, стоявший возле самой картины и давно уже откровенно зевавший, скучно добавил:

– А шут тя знает, о чем ты, милой, балакал. Мы всё едино ни хрена не поняли…

Стало как-то странно. Все как будто бы чего-то перепугались, но чего именно – никто толком не понял. Перепугался вдруг и сам виновник затеянного разговора – Гриша Банный. Он зябко вобрал дынеобразную голову в тощие плечи, бормотнул благодарность маленькому экскурсоводу и на носках, балансируя всем телом и забросив назад голову, боком прокрался вдоль стены к выходу, высоко вскидывая журавлиные ноги. В дверях его ждал Ананий Северьяныч.

– Экой же ты пустомеля, Гришенька! И какого лешего ты лезешь, ежели тебя не спрашивают? И пошто я с тобой связался?

В гардеробной долго не могли найти калоши Анания Северьяныча. Огорченный старик разбушевался не на шутку:

– Дьяволы проклятушшие! – визжал он, тряся бороденкой. – Поразвешали тут голых баб, по полтине взяли неизвестно за што, да еще новые калоши, стало быть с конца на конец, уворовали. Я до «самого» дойду, мой сын сочинитель… как пропишет в газете…

Калоши, впрочем, скоро отыскались. Старик сразу подобрел и при выходе из музея, словно при выходе из церкви, дал даже подаяние – пять копеек – широкобородому дворнику, что расчищал дорожку от снега. Дворник так удивился и растерялся, что безропотно принял монету, а когда спохватился, то было поздно: Ананий Северьяныч и Гриша маячили уже на набережной Москвы-реки. Со всего плеча швырнув монету в снег и грозно потрясая деревянной лопатой, дворник долго и злобно кричал им вслед:

– Я тебя, сивый мерин, вдругорядь лопатой по горбу огрею!.. И напарнику твоему долговязому заодно поднесу, коли вы живописную експозицию от кабака отличить не могёте…

IX

Теплым январьским вечером Денис Бушуев тихо брел по Театральной площади. Над Большим театром высоко в небе взметнулись каменные кони. Электрические огни заливали площадь ярким светом. На углу, на здании кинотеатра «Востоккино», бросалась в глаза огромная цветная реклама – шел «Темный лес». Бушуев взглянул на гигантскую размалеванную героиню, отдаленно напоминавшую Веру Стеклову, – она была нарисована в бушлате, с гранатами на поясе, – взглянул и поспешно отвернулся.

Ему было очень тяжело. Переделка поэмы подвигалась плохо, работал он нехотя, насильно усаживая себя за стол.

Он задумался. Очнувшись же, увидел себя возле консерватории.

В Малом зале, видимо, только что кончился концерт – выходили последние посетители. Денис машинально взглянул на скромную афишу, и первое, что ему бросилось в глаза, это было имя Вари, напечатанное крупным шрифтом, и еще – «Фортепианный концерт»…

Он пошел было дальше, но как раз из вестибюля вышла шумная компания: Варя, Белецкий, Анна Сергеевна и какие-то молодые люди, наперебой сыпавшие комплименты Варе. Один из них помчался искать такси.

Варя была в длинном вечернем платье, поверх которого она накинула короткую шубку. Шумный успех, выпавший на ее долю, – разгорячил ее, румянец заливал щеки, и вся она была необыкновенно хороша.

Все обрадовались неожиданной встрече.

– Денис! – шумел Николай Иванович Белецкий. – Ах, как Варька играла!.. Прямо, брат, всю душу перевернула!

– Жаль, что вас не было… – посетовала Анна Сергеевна.

– Он не любит музыки… – шутила Варя, не спуская с лица Дениса блестящих глаз.

Бушуев поинтересовался: отчего нет Ильи Ильича? Оказалось – он на срочном заседании в Комитете по делам искусств.

Варя быстро разогнала поклонников и, взяв Дениса под руку, предложила:

– Пойдем до угла…

– Варя, в таком платье? – ужаснулась Анна Сергеевна. – Садись скорее в машину.

Такси уже ждало.

– Вот что, – скомандовала Варя. – Вы с папой садитесь в такси и поезжайте домой. А Денис проводит меня до угла и тоже посадит в машину… Попались? – обернулась она к Денису.

Едва они прошли шагов десять-пятнадцать, Варя замедлила шаги и, не глядя на Бушуева, сказала:

– Денис, я очень проголодалась. Что, если мы где-нибудь поужинаем?..

– Чудная идея!.. – выпалил Денис, но тут же спохватился, вспомнив ревность Ольги. «Э-эх, – сокрушенно подумал он, удивляясь на самого себя. – Всю жизнь так: ляпну что-нибудь, а потом – расхлебывай…»

Но идти на попятный было уже поздно. Варя необыкновенно обрадовалась согласию Дениса и уже тянула его к стоянке такси.

Вначале они хотели поехать куда-нибудь в тихое и скромное место, но вспомнили, что Варя в концертном платье, и решили поехать в хороший ресторан.

– «Националь»?.. «Гранд-отель»?.. «Метрополь»?.. – перечислял Денис.

– «Метрополь»! – подхватила счастливая Варя. – Я люблю этот ресторан…

X

…Когда Денис с Варей вошли в большой, ярко освещенный и сверкающий зал ресторана, на эстраде пел цыганский хор. Денис попросил высокого и торжественного метрдотеля провести их к уютному столику где-нибудь в углу. Метрдотель почтительно склонил голову и провел их к маленькому, уединенному столику, хотя ресторан был почти полон.

Но тут и Варя, и Денис вспомнили, что обоим надо звонить по телефону, и пошли к телефону-автомату.

Илья Ильич был уже дома и волновался – от Анны Сергеевны он знал, что Варя с Денисом. Выслушав Варю, он и вида не показал, что места себе не находит от ревности. Он только просил ее долго не задерживаться и сразу после ужина ехать домой.

Иначе сложился телефонный разговор Дениса с Ольгой.

В первую минуту Ольга так оторопела и испугалась, что не могла вымолвить ни слова.

– …Понимаешь, неудобно было отказать… – виновато оправдывался Денис.

– Да неужели ты не видишь!.. Она тебя в конце концов изнасилует, подлая женщина!.. – хрипло крикнула Ольга и бросила трубку.

«Чёрт, как это все нехорошо получилось, – вздыхал Денис, выходя из телефонной будки. – Надо будет поскорее заканчивать все эти чаи да сахары и ехать домой…»

На эстраде грузно вздыхал цыганский хор, расцвеченный хватающим за душу аккомпанементом гитар. Молодая, черноглазая цыганка, с цветной шалью на плечах, выводила красивым грудным контральто:

…И-ex, да он увез меня на саночках… –

а хор рыдающе подхватывал:

…И-ex, да погубил цыганочку…

Варя цвела. Синие глаза ее блестели, щеки горели, длинные тонкие пальцы нервно вздрагивали. Денис почти не пил. Варя же пила охотно, но в меру.

«Ведь вот, – думал Денис, оглядывая ресторан. – Есть у нас и фешенебельные рестораны, и вот эта дореволюционная штучка – цыганы… Вот упившийся и свалившийся головой на стол генерал… И этот почтительный метрдотель… И эти официанты, норовящие обчистить иностранца… И эти вот накрашенные „милые создания“, по-собачьи заглядывающие в глаза мужчинам, выбирая, кто по-пьянее… – все это у нас есть, но ни один из нас, писателей, не может об этом писать…»

…Ох, да ножик вострый ната-а-ачу… –

обещала молодая цыганка.

…И-ex, да я на серых пали-и-ичу… –

подхватывал хор.

Варя и Денис слушали и ели, редко перебрасываясь отдельными замечаниями. Оба любили цыганские песни. Закончили цыгане выступление бешеным, вихревым танцем. Звенели гитары, били бубны…

Цыган сменил джаз-оркестр. В зале выключили яркий свет. Все потонуло в розоватом полумраке. Всхлипнули саксофоны, потекло, полилось воркующее танго. Кое-кто из посетителей, шумно отодвигая стулья, поднялись и стали танцевать. Варя заметила, что многие в вечерних платьях. «Значит, не буду белой вороной», – подумала она и вопросительно посмотрела на Дениса.

Он понял, что она предлагает потанцевать.

– Как ваша переделка «Грозного»? – спросила Варя, как только они с Денисом вошли в толпу танцующих.

– И не спрашивайте… – поморщился Денис. – Вот, знаете, попал в историю…

Варя глазами показала, что их могут слышать, и он замолк.

Оба танцевали хорошо, получалось ладно и красиво. Денис был на голову выше всех, знал, что громадное тело его занимает много места и следил за тем, чтобы кого-нибудь не раздавить. Варе же было необыкновенно приятно ощущать его близость. Вот так же когда-то она обняла его однажды и призналась в любви, наивная девчонка.

– Денис… – тихо позвала Варя.

– Да.

– Денис, можно вас о чем-то попросить?

– Пожалуйста…

– Только поймите меня правильно… не говорите, если можете, Ольге Николаевне, что мы танцевали… Конечно, тут нет ничего плохого, но Ольга все так болезненно воспринимает…

– А зачем же мы тогда танцуем?.. – улыбнулся Денис.

– Ну, это вопрос другой, – поморщившись, сказала Варя и, помолчав, добавила: – Я хочу с вами танцевать… И это уж, простите, мое дело, и только мое…

И Денис почувствовал, как Варя откровенно и крепко прижалась к нему.

– А я жене скажу! – крикнул кто-то позади.

И Денис, и Варя разом повернулись. Справа от них, обнимая какую-то розовощекую девицу, скалил сплошные зубы маленький и тщедушный скульптор Орлов, прославившийся года три назад скульптурным портретом Сталина, отлитым в бронзе и установленным в Центральном парке культуры и отдыха. Бушуев любил талантливого и бесшабашного «Орленка», как звали Орлова среди писателей и художников, и весело крикнул ему:

– А сам-то, с женой, что ль?

– Так значит – квиты! – крикнул Орлов. – Я – молчок, и ты – молчок!..

Какой-то китаец, в роговых очках и в черном костюме, задом толкнул Варю и, повернувшись, извинился на ломаном русском языке. Орлов как-то развеселил Дениса.

– А знаете, Варя, ей-богу, хорошо, что вы меня вытащили потанцевать. Иногда это надо… – искренне признался он.

– Правда? – радостно спросила Варя.

– Правда…

– Денис, вы не собираетесь поехать в Отважное? – тихо спросила она.

– Вероятно, скоро поеду. Здесь мне что-то плохо работается. Отвлекают всякие заседания да совещания. Очень может быть, что в конце месяца и поеду.

Оживленные и усталые, они вернулись к своему столику. Джаз оглушительно играл румбу. Китаец, тот самый, что толкнул Варю, с такой страстью и с таким мастерством отстукивал ногами по полу вместе со своей партнершей – маленькой изящной блондинкой, – что обращал на себя внимание всего ресторана.

– Ай да ходя!.. – восхищенно сказал Денис, простодушно дивясь на китайца.

– …Это крупный работник Коминтерна… – долетело с соседнего столика.

И вдруг Денис, взглянув на входные двери, оторопел.

В дверях стояла Ольга, в шубке и ботиках, стройная и мрачная. Глазами она искала Дениса и Варю, увидев же их, стремительно и твердо подошла к их столику. Денис встал. Варя вспыхнула, но тут же взяла себя в руки и спокойно взглянула на Ольгу. Секунду они молча глядели в глаза друг другу. Губы Ольги чуть подергивались.

– Вы когда-нибудь оставите в покое моего мужа? – громко и четко, отделяя каждое слово, сказала Ольга.

– Я ничего не хочу от вашего мужа… – спокойно сказала Варя.

– Лжете! – крикнула Ольга, сверкая слезинками в помутившихся глазах.

Ближайшие столики притихли. Все с любопытством повернули головы к месту скандала.

– «Достойно кисти Айвазовского»… – шепнул скульптор Орлов своей соседке, пряча голову за ее плечо, чтобы Ольга не узнала его. – Кажется, Бушуев влип!..

Денис растерянно оглянулся и укоризненно, негромко сказал:

– Ольга…

Она повернулась, секунду бешено смотрела на него и вдруг, как-то разом вся обмякнув, тихо, с мучительным укором сказала:

– Денис, что ты делаешь? Зачем?

И молча пошла к выходу, низко склонив голову.

XI

На этот раз примирение состоялось не сразу. И бог знает, как бы долго Ольга еще сердилась, если бы не помог примирению случай. Центральная печать опубликовала наконец имена писателей, удостоенных Сталинских премий. В числе писателей, удостоенных Сталинской премии 1-й степени, был и Денис Бушуев. Как и орден Ленина, Сталинская премия присуждалась ему все за ту же поэму «Матрос Хомяков». И как-то само собою вышло – Ольга помирилась с Денисом.

В Европе в то время вовсю бушевала война. Пикирующие бомбардировщики громили Лондон. В Москве, в кругах, близких к Кремлю, все чаще и чаще поговаривали о возможном вступлении в войну и Советского Союза. Продовольствие и одежда быстро исчезали с рынка, и кое-что уже трудно было купить. Народ тянулся из последних сил. Но не унывали аристократы.

Сталинская премия и новый авторский гонорар за «Братьев» – с начала нового сезона пьеса шла сразу в двухстах театрах страны – принесли Бушуеву в короткий срок 300 000 рублей. Как раз началась подписка на очередной государственный заем. От вездесущего Якимова Бушуев узнал, что Н. Погодин подписался на 40 000 руб лей, И. Дунаевский – на 35 000, А. Толстой – на 30 000.

Дениса ужасно подмывало демонстративно подписаться рублей на 50. Дело в том, что фамилии «героев подписки» публиковались в «Правде» и в «Известиях». После пятизначных цифр, стоявших против фамилий новых богачей – всех этих Толстых, Погодиных, Дунаевских, Бушуевых – шли четырех и трехзначные цифры, птица шла помельче. И каждый год парад подписчиков замыкал писатель Иван Кимов, автор романов «Заозерье» и «Колокола», который упорно, из года в год, подписывался только на 100 рублей. Его стыдили и в редакциях, и в групкомах писателей, но он твердо стоял на своем и ни копейки не прибавлял.

Денису хотелось переплюнуть и его: подписаться на 50 рублей, смеха ради, и встать в конце колонны, но Ольга возмутилась и перепугалась.

– Ты с ума сходишь, по-моему!.. – заявила она и заставила Дениса подписаться на 35 000 рублей.

Тайно от Ольги, Бушуев систематически небольшими суммами (чтобы не возбуждать подозрение) посылал Дмитрию деньги через дядю Леню.

Переделка поэмы шла из рук вон плохо. Ольга упрашивала Дениса уехать из Москвы, в тишину, в Отважное.

– Ну, представь, Денис, что если Сталин справится, как подвигается твоя работа над «Грозным»? Ну, что ты будешь отвечать?

Но Денис не хотел ехать в Отважное и под всякими предлогами откладывал и откладывал свой отъезд. И вскоре выкинул такой номер, что насмерть перепуганная Ольга Николаевна решительно турнула его из Москвы и сама усадила в поезд.

А номер Денис выкинул вот какой.

XII

Ольга Николаевна настояла на том, чтобы отпраздновать получение Денисом Сталинской премии, – сам он отнесся к этому событию довольно равнодушно и не хотел никаких сборищ и поздравлений. Но, в конце концов, как всегда, уступил жене, и гости собрались. Приехали супруги Ватаевы, композитор Крынкин, Наточка Аксельрод с мужем – она в декабре вышла замуж за сценариста Кирюхина, – Семен Винокуров, Шаров, какие-то молодые люди и молодые женщины – новые знакомые Ольги – словом, гостей собралось человек двадцать – двадцать пять.

Шум, как полагается, подняли большой.

– Т-товарищи! С учреждением Сталинских премий, писателям «жить стало лучше, жить стало веселей»! – шумел Сашка Шаров.

– Даже совсем весело… – заметила жена Батаева.

– Ну, как, Валентин Евгеньевич, закончили наконец роман? – спросила Ольга у Ватаева.

– Закончил и сдал даже, – ответил высокий и красивый Ватаев. – И в партию вступил.

– Поздравляю. По всем статьям.

– Спасибо.

– А Бирюков-то все-таки получил Сталинскую премию… – приставал маленький и черненький Якимов к Кирюхину. – Помните, Глеб Николаич, мы спорили…

– Не помню… – буркнул Кирюхин.

– Да как же так? – удивился Якимов. – Здесь же, у Бушуевых. Вы говорили, что роман слабый.

– Говорю – не помню, значит – не помню… – рассердился, наконец, Кирюхин. – И – оставьте меня в покое!

Ольга Николаевна, в скромном темно-лиловом платье, ладно и красиво сидевшем на ней, переходила от одной группы гостей к другой и всюду успевала – она была мастерица принимать гостей.

Сверкая тоненькой, скромной ниткой жемчуга на шее и милой улыбкой, она для всех находила приятное и уместное словцо. Беспокоило ее лишь мрачное настроение Дениса. Он угрюмо и невежливо сидел в углу с писателем Павлом Рыбниковым и мрачно пил.

Павла Рыбникова считали «неудачником». На самом же деле, Рыбников был необыкновенно талантлив, но упорно не хотел писать в тон большинству писателей. Он писал блестящие маленькие охотничьи рассказы и изредка помещал их в юношеских журналах, и очень бедствовал. Денис за последнее время очень полюбил его и привязался к нему. И часто читал вслух Ольге его рассказы, восхищенно приговаривая:

– Ах, Ольга, послушай, как хорошо! Как он пейзаж расписывает – словно вышивает! Ну и мастер!

Павлу Рыбникову было лет 35. Был он толст, угрюм и очень молчалив. Черноволосый и черноглазый, он носил маленькую, клинышком, бородку и старомодное пенсне.

– «Грозный» твой хорош… – лениво говорил Рыбников. – Я бы, брат, премию-то тебе дал не за «Матроса» – вещь, будем прямо говорить, слабая, «Матрос»-то твой – а за «Грозного»… Ну, брат Денис, и удивил ты меня этой вещью. Я прямо больной ходил несколько дней…

– Искренне?.. – вскинул на него захмелевшие глаза Денис, хотя знал, что Павел Рыбников всегда говорит искренне.

– Вполне, Денис… Но вот, брат, что: очень меня беспокоит твоя переделка поэмы…

– Меня самого беспокоит… – тихо признался Денис, потупляя глаза.

Вся литературная Москва уже знала, что Сталин заставил Бушуева переделать поэму. Одни – завидовали ему, другие – откровенно и злобно подсмеивались, третьи – их было немного, в том числе и Павел Рыбников – искренне жалели Дениса Бушуева.

– Паша… – негромко позвал Денис.

– Что?

– А ведь я гублю вещь-то…

– Я это знаю… – спокойно ответил Рыбников.

– Что же делать?

– Не знаю, брат, не знаю… Вот выпей пока что…

И Рыбников налил водки.

Денис выпил и хрустнул соленым огурцом – закусил.

Подошла Ольга Николаевна.

– Что же это вы уединились? – сказала она и сразу помрачнела, увидав захмелевшее лицо мужа. – А ты все пьешь, Денис?

– Пью… как видишь… – угрюмо ответил он.

– Павел Спиридоныч, пожалуйста, не пейте с ним… – умоляюще попросила она Рыбникова. – Он стал так много и часто пить, что я боюсь уже…

– Наверно, с горя, Ольга Николаевна.

– Да какое же у него горе! – делано удивилась она, хотя обо всем знала и обо всем догадывалась, но – не сдавалась, и из последних сил отчаянно дралась за свое счастье.

– Значит, есть… – упрямо сказал Рыбников.

«Вырву его и из твоих лап, дружок, – мысленно пообещала она Рыбникову. – И узнаю, о чем вы тут шептались…»

Захрипел электрофон.

– Пойдемте-ка, Павел Спиридоныч, танцевать!.. – предложила она и решительно потянула Рыбникова за плечо.

– Да я плохо танцую, – попробовал было он улизнуть: ему хотелось побыть с Денисом.

– Пойдемте, пойдемте. Нечего… Катя! – крикнула она подруге. – Забирайте моего мужа и тащите его танцевать!

Рыбников неохотно поднялся и пошел с Ольгой к танцующим. Денис же так взглянул на подошедшую было Катю, что та мгновенно отошла прочь.

Оставшись один со своими невеселыми мыслями, Бушуев стал пить стакан за стаканом, не обращая внимания на то, что на него уже косо поглядывают.

– Настя… – шепнул он проходившей мимо прислуге. – Позови, пожалуйста, Мишу… Машину не надо выводить. А пусть так придет… повеселится с нами. Сходи, пожалуйста.

Вернулись Ольга с Рыбниковым.

– Умоляю, Денис, милый… – зашептала она дрожащим голосом. – Ну, не пей ты больше… Так неудобно… Ну, пожалуйста, молю тебя.

Она хотела было присесть, но кто-то подхватил ее и снова увлек.

Пришел заспанный шофер Миша, в сереньком потрепанном костюмчике, и робко подошел к Денису. Бушуев же страшно почему-то ему обрадовался.

– A-а, Миша!.. Садись, друг… Да не туда, а вот к нам, за этот столик.

Миша присел возле Дениса и удивленного Рыбникова.

– Что ж ты меня с премией-то не поздравишь? – насмешливо спросил Денис, наливая Мише водки.

– Поздравляю, Денис Ананьич… – повеселел Миша и взял стакан. Он очень любил хозяина и гордился тем, что он шофер прославленного писателя.

Эта новая выходка совсем озадачила Ольгу, хотя особенного в ней ничего и не было: и Денис, и она любили преданного шофера. Но что-то все-таки тут было не то.

– Слушай, Миша, вот что я хочу тебе сказать… – говорил между тем Денис, – довольно тебе шофером ездить… Становись сам барином… Поэм, конечно, во славу советской власти, ты писать не умеешь…

Рыбников испуганно толкнул Дениса под столом. Бушуев досадливо отмахнулся.

– …Но барином жить ты имеешь такое же право, как и я… и как вот… все эти, что орут и пляшут… Вот я и хочу купить новую машину и подарить ее тебе… да похлеще, чем у любого из этих вот, орущих и пляшущих… Хочешь?

– Да ведь я не знаю… – уклончиво ответил Миша, поняв, что Денис очень пьян.

– Чего там – не знаю! – рассердился Денис. – Бери… и все… Он встал и, качнувшись, пошел из комнаты. Ольга подбежала к нему.

– Тебе плохо? – тревожно спросила она.

– Очень…

По тону его она поняла, что «плохо» не физически, а – душевно, на это он и намекал.

– Ты пойди, приляг.

– Вот об этом-то я и думаю.

– Иди, иди… – обрадовалась Ольга.

– Я Мишке автомобиль подарил… напомни мне завтра.

Опьянение было нехорошее, тяжелое. Войдя в кабинет, Денис снял пиджак, галстук, верхнюю рубашку, ботинки и присел на диван. Мутным взглядом оглядел шкафы с книгами и рукописями. «Зачем мне все это?» – с тоской подумал он и грустно оперся о валик дивана. И, как патока, потянулись невеселые мысли. Ах, как было хорошо, когда он был маленьким, никому не известным Денисом!..

– Товарищи! – орал внизу Сашка Шаров. – Выпьем за товарища Сталина!

– Ура! – подхватили гости.

Качнувшись, Бушуев тяжело встал и секунду тупо и пьяно смотрел перед собой. Потом медленно взял со стола первое, что попалось на глаза – длинную и тяжелую линейку, принесенную, видимо, сюда Танечкой бог весть откуда, – и, покачиваясь и тяжело ступая, в одних носках, в нижней рубашке, с обнаженной грудью, пошел вниз.

– Вон! – закричал он, показываясь на лестнице.

Он стоял, левой рукой держась за перила, а в правой руке сжимал в большущем кулаке линейку.

Все оторопели. Икнув, смолк электрофон – кто-то выключил. Ольга Николаевна бросилась к Денису и, обняв его, преградила ему путь в комнату. На помощь ей подбежал Павел Рыбников, обладавший недюжинной силой, и схватил Дениса за руку с линейкой.

– Я вам, кажется, русским языком говорю: все вон! – повторил раздельно и веско Бушуев, не обращая внимания ни на жену, ни на Рыбникова. – Мишка! Гони их, бей чем попало!..

– Товарищи, Денису Ананьевичу плохо. Пожалуйста!.. – показывая глазами на дверь, спокойно сказал в наступившей тишине Рыбников.

Толкая друг друга, гости бросились в переднюю.

– Перепил…

– И – здорово.

Торопливо разбирали пальто и шубы, кой-как натягивали их и бежали из дома.

– Денис… Денис… – умоляла Ольга, обнимая его большое тело.

Дениса же вдруг охватил дикий припадок бешенства. Он вырвался из объятий Ольги, легко, как перышко, оттолкнул Рыбникова и, размахивая линейкой, врезался в толпу еще не успевших уйти гостей, суетившихся в передней.

– A-а… вы еще здесь! – закричал он. – А ты, негодяй, чего ждешь? – набросился он почему-то на Шарова. – Вон!

Шаров пулей вылетел на крыльцо и второпях потерял ориентировку – помчался не к воротам, а к забору. На дворе в это время стояло столпотворение вавилонское: гудели отъезжающие автомобили, кричали женщины, ругались мужчины. Когда же Денис Бушуев показался на крыльце, огромный и страшный, стоя в одних носках на снегу, с линейкой в руках, то паника поднялась еще большая.

Денис же, увидев улепетывающего Шарова, бросился за ним, утопая по колено в снегу. Заметив это, ошалевший от ужаса поэт потерял остатки разума и полез на забор, к адмиралу. Бушуев догнал его в тот момент, когда поэт с удивительной быстротой взобрался на забор и, упираясь в забор руками, уже собирался покинуть пределы бушуевского имения и перекочевать во владения адмиральские. В этот момент Денис вытянул его линейкой вдоль спины, смачно охнув:

– Э-эх!..

Поэт взвизгнул женским голоском и пропал за забором.

………………………

– Стыдно? – спрашивала Ольга наутро у Дениса.

– Очень… – чистосердечно признался он. И вспомнил, как один пьяница-художник рассказывал: «Иногда я в беспамятстве такого натворю, что потом неделю или две прыгаю на улицу через окно – стыдно ходить по коридору».

– Поезжай, Денис, в Отважное… – попросила Ольга.

И в тот же день Денис уехал.

XIII

Денис приехал в Кострому поутру. В городе у него были кое-какие дела и закончил он их только к вечеру.

Заночевал в гостинице, с тем, чтобы утром нанять сани и поехать по снежной Волге в Отважное.

Еще с вечера, в гостинице, перед сном его снова охватили те беспокойные мысли, что последнее время все чаще и чаще приходили ему, и теперь липли, как мухи. В эти мысли – о назначении творчества и художника – как-то нелепо вплетались отдельные высказывания Сталина.

К этим мыслям его вернул томик сочинений Л. Андреева – первое, что попало ему под руку, когда он перед сном раскрыл чемодан, – вернее, одна фраза; читая, наткнулся: «…В жизни так много темного, и она так нуждается в освещающих ее путь талантах, что каждый из них нужно беречь, как драгоценный алмаз, как то, что оправдывает в человечестве существование тысяч негодяев и пошляков…»

«А что, – подумал Бушуев, следуя по какому-то совершенно нелепому течению мысли, – а что, существовали ли истинные таланты, воспевавшие, оправдывавшие деяния негодяев?»

И это так разволновало его, что он долго не мог уснуть.

Подъезжая к Отважному, он не испытал уж того трепетно-радостного чувства, которое всегда охватывало его раньше, когда он был просто Денис Бушуев, лоцман, сын своего села, а не «писатель-орденоносец, лауреат Сталинской премии». В ту минуту, как только он увидел свой огромный, красивый дом, высоко поднявшийся над отважинскими убогими хатенками, родилось иное чувство – чувство непримиримого стыда за этот контраст богатого дома и бедных избенок.

* * *

Ночью шумела метель, гудели печные трубы и что-то гулко и надоедливо стучало под застрехой. К утру все кругом замело. Бушуев проснулся чуть свет. В просторной комнате, на верхнем этаже, с окнами на Волгу, комнате, служившей Денису и спальной и рабочим кабинетом, стоял голубой сумрак. Тускло белела кафельная голландская печь, чуть поблескивали застекленные шкафы с книгами, уютно трещал сверчок. Денис лежал с открытыми глазами, курил, наблюдал зимний рассвет.

С охапкой дров вошел на цыпочках Ананий Северьяныч. Осторожно положил дрова, присел перед печью, но, заметив, что Денис не спит, громко высморкался и спросил:

– Не спишь?

– Нет.

– А я вот дровишек тебе принес, печку, стало быть, растопить надо… Стужа на дворе – не приведи господь! Уж такая нонче лютая зима, что я и не запомню такой.

Он поморгал глазами, дунул на красные руки и стал укладывать дрова.

– А Катька-то опять вчерась за полночь пришла… Все гуляет, все гуляет, чертовка… – огорченно сообщил он.

– Ну и пусть себе гуляет, тебе-то что? – заступился Денис.

– Как это – что? – возмутился Ананий Северьяныч. – Вот как трипперишшу принесет в избу, тогда и будет – что! И опять же: делов по дому да по хозяйству пропасть, мы ей деньги за услуги, стало быть, платим. Двести рублёв платим, деньги не шуточные, и разгуливать за такую сумму не приходится…

Денис весело рассмеялся и одним рывком вскочил с постели. Сунул ноги в меховые туфли, накинул теплый бухарский халат (подарок секретаря Ташкентского горкома партии) и, с хрустом потянувшись, предложил отцу:

– Ты, папаша, иди. Я сам растоплю.

– У тебя, Дениска, другие заботы, – запротестовал Ананий Северьяныч, – ты пиши себе, знай, пиши да пиши, а пустяками не занимайся. Дела твои тысячные, а печки топить – дела копеечные…

Но Денис выпроводил отца, растопил печь, уселся на маленькую скамеечку и, глядя на огонь и корчащуюся в смолистом дыме бересту, задумался.

Вот уж десять дней прошло с тех пор, как он приехал в Отважное, а работа над переделкой поэмы не сдвинулась, в сущности, ни с места. Все ему не нравилось, новые варианты рвал один за другим. И чем тщательней изучал материалы, чем больше задумывался над образом царя Иоанна, тем все больше и больше образ этот расходился с образом, нарисованным Сталиным, и вместо привычной радости творчества Денис испытывал невыносимую тяжесть неудовлетворенности. Раздумывая, он приходил к выводу, что первый вариант, подвергшийся беспощадной критике Сталина, и есть самый лучший, самый непосредственный, самый удачный вариант.

В девять утра Денис сел за письменный стол. Сквозь не оттаявшие еще морозные узоры на окнах лилось в комнату яркое солнце. В саду, на высоких березах, на крыше утонувшего в снегу погреба, звонко, по-зимнему галдели галки, щебетали воробьи. По Волге, окутанная паром, бежала лошаденка, запряженная в розвальни, и в открытую форточку слышны были ее пофыркиванье и скрип полозьев.

Бушуев наскоро написал два письма – Ольге и в издательство «Советский писатель» – и подвинул к себе рукопись «Грозного». И вновь, в сотый раз перечитал заключительные слова Ваньки-Ястреба.

Пришла Катя, принесла газеты и письма. Потом шумно вбежал Алеша с мертвым воробышком в руках.

– Папа, смотри, замелз, замелз…

Вслед за Алешей приковылял Ананий Северьяныч, еще с лестницы крича:

– Алешка! Не мешай, чертенок, отцу! Не парень, а – чистое наказанье!..

Зазвонил телефон. Денис, обнимая Алешу, снял трубку. Послышался взволнованный голос телефонистки с костромской станции:

– Товарищ Бушуев?

– Да.

– Вас вызывает Кремль. Не отходите от аппарата. Переключаю на правительственный провод.

Некоторое время было тихо, лишь слегка что-то потрескивало в мембране. Денис снял с колен сына и передал Ананию Северьянычу. Треск прекратился и послышался мягкий, приятный баритон.

– Алло!

– Да, слушаю, – отозвался Денис.

– Товарищ Бушуев?

– Да.

– Вас вызывает товарищ Сталин. Не отходите ни на минуту от телефона. Соединение продлится, быть может, минуты две-три. Пожалуйста, не отходите.

– Хорошо, – ответил Денис и, прикрыв трубку рукой, шепотом приказал отцу:

– Папаша, уведи Алешу… Сталин вызывает… – и подумал, неприятно удивленный: «Зачем же я сказал, что Сталин вызывает, – будто хвастаюсь. Ах, мать честная!»

Ананий же Северьяныч так перепугался, что от страха подпрыгнул даже, поскользнулся и, схватив в охапку внука, – вниз головой, второпях-то, – опрометью, со всех ног, бросился вниз по лестнице. На кухне Ульяновна и Катя готовили обед. Гриша Банный сидел на полу и мастерил для Алеши буксирный пароход. Ананий Северьяныч швырнул внука на стул и волчком завертелся по кухне.

– Ульяновна… Ах, ты господи!

– Чего ты, старик? – перепугалась Ульяновна.

– Ах ты, господи! Сам товарищ Сталин, с Кремлю, стало быть, звонит Дениске-то нашему. С чего бы это? А?

Гриша Банный бросил пароход, молниеносно распрямил пружинные ноги и задом вспрыгнул на лавку, стукнувшись затылком о стену. Огромная шапка-кубанка с красным крестом поверху, которую Гриша в последнее время редко снимал даже в помещении, боясь простуды, съехала ему на глаза и уперлась в кончик хрящеватого носа.

– Оптический обман-с… – прошептал он, щелкая большими ножницами для жести, как волк зубами.

– Цык! – шикнул на него старик. – У тя, дурака, все на свете обман!.. Брось щелкать ножницами – тут те не пошивочная! Брось, дуралей! Я кому, стало быть с конца на конец, говорю?

– Сами щелкают… – оправдывался Гриша, продолжая бешено стричь в воздухе ножницами.

Старик, судаком округлив рот, набросился на Гришу.

– Сами, говоришь? Такого не бывает! – и, вырвав из рук Гриши ножницы, отбросил их. – Тут – товарищ Сталин, а он – ножницами пощелкивает! Тише! Все тише! Катька, не греми посудой! Забирай Алешку и – марш на двор! Вишь, хнычет!

Между тем Денис ждал, напряженно вслушиваясь. Сердце взволнованно постукивало.

– Алло! – снова послышалось в трубке.

– Да, да, я здесь… – поспешно ответил Денис, узнав баритон незнакомца, и опять рассердился на ту нехорошую поспешность, с которой отвечал.

Еще несколько минут тишины и – низкий голос, с характерным акцентом. Денис мгновенно узнал этот голос.

– Товарищ Бушуев?

– Слушаю, товарищ Сталин, – сразу как-то овладев собой, твердо ответил Денис, но подумал: «Быть может, надо было – „Иосиф Виссарионович“?» При первом свидании он называл его по имени-отчеству. Теперь почему-то не хотелось называть Сталина по имени-отчеству.

– Здравствуйте…

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

– Вот хочу справиться… – медленно растягивая слова, заговорил Сталин. – Как подвигается ваша работа над поэмой?

Денис замялся. Лгать он не умел, а правда была неутешительная. Подумал и ответил уклончиво:

– Спасибо… Медленно очень. Хочется хорошо сделать, а – трудно.

Послышался легкий шлепок разжимаемых губ и глубокий вздох – Сталин, видимо, курил.

– Почему – трудно?

– Не знаю, товарищ Сталин. Нашел новые материалы… Пока изучал их… Потом сделал несколько вариантов и – порвал, не понравилось… Теперь вот припоминаю все, что вы говорили о Грозном («Ах, зачем это я сказал? – с досадой подумал он, – словно в чем оправдываюсь или заискиваю»).

– Да ведь я – что ж? – снова медленно заговорил Сталин, и Денису показалось, что Сталин словно бы улыбнулся. – Я только хотел помочь вам разобраться в том, чего вы, видимо, недопонимали… И не столько в Грозном, сколько в ходе самой истории. Роль опричнины вами совершенно неправильно понималась. И еще раз напомню вам, что в борьбе с боярами без опричнины Грозный не мог обойтись, и учреждение опричнины – исторически оправдано…

Сталин опять затянулся и снова выдохнул дым. Наступило молчание.

Бушуеву надо было что-то сказать на замечание Сталина – он чувствовал это, но не знал – что, и молчал. Молчал и Сталин. Становилось неловко.

– А что сын? – вдруг осведомился Сталин.

– Спасибо. Здоров. Вырос. Здесь ведь, на Волге-то, хорошо… – И подумал: «Не забыл ведь про сына-то! Я, кажется, об Алешке лишь вскользь упомянул в Кремле. Впрочем, опять, наверно, эта деланная внимательность…»

– Это хорошо, что здоров. Нам нужно сильное, здоровое поколение… Сколько лет Алеше?

– Скоро три будет, в феврале.

– Ну, вот что, товарищ Бушуев… Вы – один из лучших поэтов страны, и ответственность на вас лежит огромная, – снова заговорил Сталин, резко меняя и тему и тон разговора. Эту его манеру – неожиданно менять тему – Денис приметил еще при первом свидании; и всегда при таких «сменах» испытывал странное чувство, похожее на чувство, которое испытывает человек, вдруг услышавший свист снаряда и напряженно ожидающий – где же этот снаряд разорвется?

– …Ваш талант нам так же нужен, как труд шахтера, как труд ученого, – продолжал Сталин. – Только надо всегда помнить разницу между буржуазным художником и советским. Буржуазный художник, как слепой котенок, тычется то в одну проблему, то в другую, копается в искалеченных душонках и выдает свою стряпню за откровения…

Денис напряженно вслушивался, пытаясь уловить то неуловимо-недосказанное, что, ему казалось, он не до конца уловил при их первой беседе и что – он чувствовал – надо было во что бы то ни стало уловить теперь.

– …Перед советским же художником – прямая и ясная задача: помогать всеми силами строительству социализма, – звучал в мембране ровный, уверенно-спокойный голос. – Для этого надо, прежде всего, глубоко прочувствовать смысл той великой перестройки мира, что задумана Марксом, а нами, большевиками, осуществляется.

Он помолчал, приглушенно кашлянул и вдруг спросил:

– Вы в партию-то думаете вступать?

Бушуев слегка растерялся: опять этот резкий переход!

– Я как-то еще не задумывался над этим, товарищ Сталин, – помолчав, ответил Денис.

Сталин ничего не сказал на это.

– Ну, Денис Ананьич, работайте, пишите. Если в чем затруднения или нужда будут – сообщите мне… Желаю успеха. И надеюсь в будущем году поздравить вас как дважды лауреата Сталинской премии…

– Спасибо…

– А теперь простите: у меня дела. Будьте здоровы, товарищ Бушуев.

– До свиданья, товарищ Сталин.

Денис подождал несколько секунд: не добавит ли чего Сталин – нет, не добавил. И положил трубку.

В дверях стоял, как изваяние, Ананий Северьяныч, с открытым ртом и скривившейся на сторону бородкой. Животом – на лестнице, головой – на пороге лежал Гриша Банный и одним глазом выглядывал из-под шапки-кубанки. Чуть слышно было сквозь внизу прикрытую дверь, как Ульяновна унимала раскапризничавшегося Алешу.

Денис отвернулся, положил вытянутые руки на письменный стол и низко склонил голову. И опять, как-то без всякой связи с ходом мыслей, вспомнил: «Существовали ли таланты, воспевавшие негодяев?»

Вечером Ананий Северьяныч, облачившись в добротный романовский полушубок и новехонькие валенки-чёсанки, ходил по селу из дома в дом и рассказывал о том, что Денис целый день разговаривал со Сталиным по телефону и что Сталин раз десять справлялся у Дениса: «А что, мол, как Ананий Северьяныч? Не хочет ли Ананий Северьяныч побывать у Сталина в гостях и отведать стерляжьей ухи?»

Рассказывал – и угощал односельчан шикарными папиросами «Казбек».

Односельчане угрюмо выслушивали старика, охотно курили его папиросы и отмалчивались. Только жена матроса с «Товарища», Алена Синельникова, многодетная баба, злобно заметила:

– А не сказал твой сын Сталину-то, что нам жрать нечего?.. А за Волгой уж скот начали соломой кормить… И-ex, ты, «стерляжья уха»! – презрительно бросила она Ананию Северьянычу.

«От ведьма», – огорченно подумал старик и заковылял домой.

XIV

В Ростове-Ярославском, в маленьком старинном городке, известном когда-то «малиновым» монастырским звоном, Дмитрий Воейков остановился переночевать в «Доме крестьянина».

Тесный, убогонький «Дом крестьянина» стоял на берегу озера, на обрыве, напротив был виден монастырь, с шапками снега на бескрестных куполах собора; по укатанной дороге, густо усеянной темными пятнами конского навоза и клочьями сена, бежали окутанные морозным паром лошаденки. Скрипел снег под полозьями розвальней, галдели галки. Синие зимние сумерки спускались на городишко, и кое-где в окнах, то здесь, то там, вспыхивали желтые огоньки.

За рубль десять копеек Дмитрию дали крохотную комнатушку, смежную с чайной «Дома крестьянина». Тесовая перегородка со следами раздавленных клопов была тонкая, старая, с большими щелями, и галдеж, стоявший в чайной, доносился в комнату беспрепятственно. Дмитрий зажег оплывшую свечу на столе, задернул грязную занавеску на окне и прямо в шапке и в пальто присел к столу. Смертельная тоска, как клещами, сжала сердце. Он уронил голову на руки и задумался. Что же делать дальше? Как жить? Все было, как в тумане.

С того дня, когда арестовали Стеллу, жизнь опостылела Дмитрию еще больше. Он никогда не предполагал, что так сильно привязался к Стелле, и однажды, в бессонную ночь, поймал себя на том, что щеки его мокры от слез. Жаль ему было Стеллу бесконечно. Сознание же, что он ничем, решительно ничем не может ей помочь, – еще больше усиливало жалость к Стелле и тоску по ней. Он даже не знал, где, в какой тюрьме она сидит.

Удары беспощадно сыпались один за другим: арест Стеллы, новое отношение сестры и тот факт, что, по существу, она выгнала его из дому, а над всем – бессмысленность существования, беспомощность и призрак убитого им человека. «Сознайся, сознайся же, что наступает конец», – шептал Дмитрий спекшимися, обветренными губами.

За стеной кто-то крепко ругался. Дмитрий повернулся и заглянул в щель. В такой же маленькой каморке, какой была и его каморка, сидели у стола двое: один, бородатый и потный – ругался, другой – маленький мужичонка в накинутом на плечи тулупе – растерянно перебирал в руках какие-то квитанции.

– Я тебе всю морду разобью, ежели ты не внесешь эти деньги в расход за цемент!.. – обещал бородач.

– Да как же я отчитаюсь-то? – чуть не плача возражал мужичонка в тулупе. – Бухгалтер-то колхоза, чать, не дурак…

Бородач поднял растопыренную красную ладонь.

– Стой, стой! Колхозные деньги мы с тобой растратили вместе? – Вместе… – покорно подтвердил мужичонка и корявыми пальцами отщипнул оплывший стеарин на свече.

– Значит, и ответ будем держать вместе. Внеси в расход за цемент.

– Так это уж не вместе получаца… Это получаца я один. Накладные на цемент мои. Ты внеси в свои, что на овес… Ну, хоть половину растраты-то внеси… – предложил мужичонка.

Бородач потянулся через стол и схватил мужичонку за горло.

– Говорил я тебе, что морду разобью, значит – разобью!

Дмитрий вздохнул и отвернулся. Потом встал и вышел в чайную.

В большой комнате с бревенчатыми стенами, заставленной грязными деревянными столами, было шумно, смрадно и душно. Голубым туманом плавал махорочный дым. Народу было полно.

Колхозники, намаявшиеся за день на базаре, до седьмого пота пили чай, густо облепив столы. Кроме чая, в буфете можно было еще спросить винегрет и капустную селянку. Этой селянкой воняло на всю чайную, и кое-кто из мужичков под эту селянку исподволь пил водку.

Дмитрий кое-как протиснулся к дальнему столику, что стоял в углу, снял шапку, сел, расстегнул пальто и спросил чаю. За столиком было довольно свободно. В самом углу сидела какая-то древняя старушка, а возле нее – три крохотных девочки. Одну из них, самую маленькую, лет, видимо, двух-трех, старушка усердно потчевала чаем. Вид этих девочек Дмитрия ужаснул. Оборванные, грязные, бледные, как известь, с ввалившимися, голодными и какими-то недетскими глазами – они напоминали тех утрированно жутких детей, каких рисуют на антикапиталистических плакатах. Старшая девочка, лет девяти-десяти, была, видимо, совсем больна. Она лежала на лавке, на разостланном стареньком тулупе, и часто, и густо кашляла. Иногда подымала тонкую, высохшую руку и прикрывала глаза – то ли от света, то ли от дыма – прозрачной, как воск, ладошкой.

– Как тебя зовут, девочка? – спросил Дмитрий, наклоняясь к ней.

– Лиза… – лениво и неохотно ответила девочка, подымая на Дмитрия голубые глаза, тусклые и неживые.

– Что ты – больна?

– Да, больна…

– Все они больные… – объяснила старушка, оглядывая Дмитрия теплым и добрым взглядом по-старушечьи лучистых глаз. – Да не шали ты, стрекоза! – прикрикнула она на самую меньшую, выливавшую чай из стакана на стол.

– А мать-то где? – поинтересовался Дмитрий.

– Мать? – переспросила старушка. – А мать вона у буфета… Чегой-то покупает детишкам…

Официант принес тем временем пузатый чайник с чаем и желтоватый граненый стакан на блюдце и поставил перед Дмитрием. Дмитрий хотел было спросить чего-нибудь для детишек, но вспомнил, что у него осталось всего десять рублей да билет на поезд до Костромы. И – не спросил. Словоохотливая старушка между тем рассказывала:

– Горе, батюшка, кругом одно только горе. Вот хотя бы эта Анна, вот мать этих малюток. Одна-одинешенька, на руках – больные детишки, на пенсию прожить никак не может, так и живет Христа ради. Теперь вот пробирается куда-то в Среднюю Азию, родня, кажись, там есть у нее дальняя…

– А вы что: бабушкой приходитесь детишкам-то?

– Ни-ни… куды там! Вот только здесь, в чайной-то, мы и разговорились с Анной-то… Я домой от сына еду. Сын у меня здесь недалеча… А с Анной вот что приключилось…

Старушка быстрым движением утерла сухонькой рукой запавший беззубый рот и с удовольствием принялась рассказывать:

– Муж-от Анны служил на железной дороге, бумаги всякие проверял по поездам. И вот однажды, – когда это? – да, вот по весне, в прошлом году… пошел он, значит, курьерский поезд проверять, а его кто-то там и пристрелил… Так между вагонов, на проходе-то, и пристрелил…

Дмитрий побледнел, задрожавшая рука с трудом поставила стакан на блюдце, лицо его и шея сразу и обильно вспотели.

– Где… где же это случилось?

– Чегой-то? – не поняла старушка.

– Где, говорю, это случилось? На какой дороге?

– А вот уж не знаю, батюшка, не знаю… Только с той поры плохо стало жить Анне, почти что по миру пошла.

К столу подошла Анна. Маленькая, плохо, но как-то аккуратно одетая, с увядшим, но все еще миловидным лицом; она неторопливо сказала Дмитрию, вскинув на него карие, скорбные глаза:

– Здравствуйте…

У Дмитрия захватило дыхание, потемнело в глазах и снова, как тогда, после убийства, потянуло на тошноту.

Старушка поднялась и шепнула что-то на ухо Анне. Обе женщины тихо рассмеялись, и старушка заковыляла к двери на двор. Анна присела к столу и принялась кормить детей, не обращая внимания на Дмитрия. Дмитрий же глаз не спускал с нее. Где-то в глубине души еще теплилась надежда, что это не «та» женщина. Не выдержав – спросил, волнуясь и заикаясь:

– Простите, пожалуйста… но пока вас тут не было, эта женщина… эта женщина рассказала мне всю вашу историю… вашу страшную историю. И… и… где, на какой дороге убили вашего мужа?

Анна необыкновенно тепло и приветливо взглянула на него и неторопливо и как-то равнодушно ответила:

– Скорый поезд он проверял, Ростов – Москва. Только не этот Ростов, а другой, что на Дону…

Последняя надежда рухнула. Дмитрий бессмысленно, тупо оглядел детей, взял шапку и встал, сильно качнувшись, словно пьяный. Где же взять сил, чтобы перенести и это? Зачем эта страшная встреча? Бледный, со вздрагивающими губами, он перегнулся через стол и хрипло, шепотом выдавил:

– Это я убил его…

Женщина не пошевелилась. Лишь быстро взглянула на него. Но не с испугом и отвращением взглянула, а с какой-то растерянной, жалкой мукой.

– Зачем?.. – так же почему-то шепотом задала она бессмысленный вопрос, не спуская с него глаз.

– Я тоже жить хочу… – ответил Дмитрий первое, что пришло в голову. – Впрочем, вру я: теперь, пожалуй, я и жить-то даже не хочу…

Он суетливо порылся в карманах, достал последний червонец и сунул его в руку женщине. Сунул, понимая в то же время, что делает что-то уже совсем нелепое и безобразное.

Расталкивая колхозников, он добрался до двери и вышел на двор. На дворе было уже совсем темно. За спиной услышал, как страшно, дико закричала женщина в чайной. Дмитрий метнулся за дом и быстро пошел вдоль забора, на ходу застегивая пальто.

В эту ночь его едва-едва не схватили. Стреляли по нему. Раненый – убежал из последних сил.

XV

Дня через два после телефонного разговора Дениса со Сталиным в отважинский дом Бушуева явились трое незнакомцев. Они были одеты в добротные полушубки и валенки. Старший отрекомендовался майором государственной безопасности Светловым и попросил Дениса переговорить с глазу на глаз. Бушуев пригласил его в кабинет. Двое других остались внизу, на кухне.

Как только Денис с майором поднялись наверх, в кабинет, майор предъявил Денису ордер на обыск.

– Я прошу прощения, что мы вынуждены беспокоить вас, товарищ Бушуев… – сказал майор. – Но мое дело – исполнять долг. Собственно говоря, это не обыск в том смысле, как его принято понимать – никаких ваших бумаг и вещей мы не будем трогать. Мы осмотрим лишь ваш дом, сад и погреб… И, поверьте, весь этот обыск не имеет решительно никакого отношения к вам. Мы ищем одного человека, а так как этот человек с некоторых пор стал вашим родственником, то… уж извините…

Майор Светлов был тучен и высок; сидя в кресле, в валенках и полушубке, он держал на коленях меховую шапку и время от времени повертывал ее. Под рыхлым, большим носом его чернели усики, серые, с зеленоватым оттенком глаза смотрели на Дениса прямо и умно.

Рассматривая ордер на обыск, Денис обратил внимание на то, что ордер был подписан заместителем наркома внутренних дел А. Бергом. Фамилия показалась ему удивительно знакомой, но – откуда и почему – он вспомнить не мог. Было несомненно: с Дмитрием что-то стряслось.

– Ну, если так… ищите… – сказал Бушуев. – Только, я думаю, вы лучше меня знаете, что у меня в доме никого нет и никого я не прячу.

Майор поднялся, поблагодарил и приступил к обыску.

Домочадцы перепугались насмерть. Ананий Северьяныч залез со страха на печь и с головой укрылся полушубком.

– Гриша… – шептал он. – Ты бы сходил с ими в погреб-то… Как бы не уворовали чего из съедобного-то… из съестного-то не уворовали бы чего…

А боялся Ананий Северьяныч за молодого теленка, недавно им купленного на мясо. Теленка Ананий Северьяныч зарезал, освежевал и положил на лед в погреб.

Но Гриша Банный сам не знал, куда деваться со страху. Он забился в угол за горку с посудой и вытянулся там, как жердь, стуча зубами и выглядывая одним глазом из своего укрытия.

Увидев его за горкой, майор улыбнулся, показав белые, сплошные зубы.

– А вы, товарищ, не прячьтесь, мы не кусаемся… – заметил он Грише.

– У Поморцева М. М. в книге… – начал было Гриша, но смолк.

– Что такое? – не понял майор.

– В книге Поморцева М. М. з-замечательно описано… как с-солить огурцы и… и м-мандарины… – еле выдавил Гриша, выстукивая зубами унылую дробь.

– А про арбузы там ничего не сказано? – усмехнулся майор, поняв, что имеет дело с идиотом.

– Т-тоже сказано… – охотно подхватил Гриша. – Но арбузы, д-доложу я вам, с-солить труднее… из-за их непомерных размеров… С-солить же можно все решительно… Один п-поручик, до революции, разумеется… засолил даже кожаные сапоги… целую кадку старых солдатских сапог…

Но майор уже не слушал его – направился в сад.

Обыск незнакомцы произвели быстро, но тщательно. Под конец майор Светлов еще раз извинился перед Бушуевым, и все трое ушли.

Это было поздним вечером. А ночью позвонила из Москвы Ольга и сообщила Денису, что в их подмосковном доме тоже был обыск. Выяснилось, что и там, и тут обыски были произведены в одно и то же время. Оба, и Ольга и Денис, понимали, что их телефонный разговор, вероятно, подслушивается, и оба выразили якобы недоумение по поводу непрошеных ночных гостей. Потом Ольга справилась у Дениса насчет работы и спросила – когда он думает вернуться в Москву? Денис сказал, что вероятно – скоро, так как получил приглашение участвовать на вечере в Колонном зале Дома Союзов. О вечере Ольга знала уже из газет.

– Что будешь читать? – поинтересовалась Ольга. – Отрывки из «Матроса»?

Голос ее дрожал и прерывался. И Денис чувствовал, что говорила она сквозь слезы.

– Не знаю еще… – лениво ответил Денис. – А ты, Оленька, не волнуйся. Все это простое недоразумение.

– Учти, Денис, вечер будет транслироваться по радио… – сказала Ольга, как бы не заметив последних слов мужа. – Да, да, вечер будет транслироваться по радио. И прочесть ты должен хорошо…

Разговаривая так, они оба в эту минуту думали о Дмитрии и мучились догадками – где он и что с ним.

О своем телефонном разговоре со Сталиным Денис не обмолвился ни словом. Коротко сообщил Ольге о нем в письме, что послал на другой день.

Одновременно с письмом Дениса, Ольга получила длинное письмо от Аркадия Ивановича из Средней Азии. К письму была приложена фотография: Хрусталев стоял с киноаппаратом среди крутых, скалистых гор. Письмо было необычайно теплое, полное любви, но какое-то странное, в нем было что-то новое и необъяснимое. «Я бесконечно рад, – писал Аркадий Иванович, – что вы счастливы. Такова, по-моему, и есть истинная, настоящая любовь, когда умеешь радоваться счастью любимого человека, даже если этот любимый человек – с другим».

А еще через несколько дней Ольга Николаевна получила краткое известие (писал какой-то друг Хрусталева), что Аркадий Иванович во время съемки сорвался со скалы и разбился насмерть.

XVI

…Через неделю после обыска появился в Отважном Дмитрий. Ночью, в пургу, он пробрался в куток Гриши Банного и «залег» там, как он сам выразился. К его удивлению и радости, он нашел куток в «боевой готовности». Вскоре после обыска Гриша Банный все приготовил к тому, чтобы забредший туда путник ни в чем не нуждался. Каким-то непостижимым чутьем Гриша догадался, что Дмитрий снова будет искать надежного убежища и появится в Отважном.

Предусмотрел Гриша все с удивительной тщательностью. Зная, что печку в кутке дровами топить нельзя из-за дыма, он съездил в город и привез каменного угля, бог весть где им раздобытого.

Дмитрий ввалился в куток ночью, добравшись до Отважного из последних сил – он был ранен в левую ногу.

XVII

Лежа на грязной койке и прислушиваясь к монотонному, нудному завыванию метели, Дмитрий остро и гнетуще почувствовал волчье одиночество и понял, что он обречен.

– Волк… загнанный волк… – шептал он обветренными, потрескавшимися губами.

Огня не зажигал. Сквозь открытую дверцу чугунной печки падал красноватый свет от углей, освещая прогнившие доски пола и край койки, на которой лежал Дмитрий, – верхняя часть туловища находилась в тени, и видны были лишь глаза Дмитрия, лихорадочно блестевшие в темноте.

Где-то высоко, высоко, над крышей, словно костями, стучали обледенелыми ветвями мерзлые деревья – и этот их громкий стук слышен был сквозь шум метели. Изредка ветер швырял в стекло охапку сухого, звенящего снега.

Дмитрий лежал и перебирал в памяти последние события. Жена убитого им оперативника, видимо, донесла на него – его опять выследили, и на этот раз ловко: чуть было не схватили в поезде в шестидесяти километрах от Костромы, на перегоне Ярославль – Нерехта. Пришлось на ходу прыгать с поезда. По нему стреляли и ранили в ногу. Была ночь, и это Дмитрия спасло. Однако, прыгая с поезда, он потерял браунинг, и это больше всего его огорчало.

С некоторых пор Дмитрий вменил себе в привычку всегда носить с собой «индивидуальный пакет» военного образца. Пакет этот очень ему пригодился при ранении. В лесу он сделал перевязку. Правдами и неправдами кое-как добрался до Отважного. Отважное оставалось единственным и последним убежищем. Он знал, что кольцо агентов, идущих по его следам, замыкается вокруг него все туже и туже. И он, уже не думая о себе, просил судьбу только об одном – дать ему возможность залечить рану и поскорее покинуть Отважное, с тем, чтобы, когда его настигнут и раздавят, он был подальше от сестры и Дениса, чтобы ни тени, ни пятнышка не упало на них…

Когда первая усталость прошла, Дмитрий присел на койке и стал перевязывать ногу, морщась от боли. Красные отблески от печки падали на его бледное, осунувшееся лицо. Колечки сальных, давно немытых волос беспомощно свалились на лоб. «Нет… – думал Дмитрий, – все проиграно, и ничего сделать нельзя. Все очень ловко и здорово устроено в этой проклятой стране, и все наши мечты о свободе так и останутся мечтами. Все пустое. Все – иллюзии…»

– А меня, наверно, скоро шлепнут, как дурака… – вслух сказал он, обматывая ногу свежим бинтом. – Поставят к стенке и – шлепнут. Скверно.

«Лишь бы только не тронули Ольгу и Дениса, – подумал он уже про себя… – Родственничек-то у прославленного писателя, надо сказать, никудышный, препаршивенький… И по-своему Ольга права, что турнула меня из дому. Ах, Ольга, Ольга, сестра ты моя, милая…

Как бы я хотел, чтобы ты так и прожила свою жизнь в твоем иллюзорном, но таком полном счастье, которому, право, позавидуешь…» И, тяжело вздохнув, Дмитрий снова повалился на койку. Угли прогорали, и каморка погружалась в темноту, встать и подкинуть углей Дмитрию было лень. Он повернулся на бок и по-детски подложил руку под щеку. И вспомнил детство. Вот точно так же он лежит на диване в столовой и слушает беседу взрослых. Ему очень хочется спать, но не хочется и уходить. Мать – высокая и красивая – подходит к нему, наклоняется; ароматная, мягкая рука гладит его голову, и Дмитрий почти физически ощущает ее нежный поцелуй на щеке. «Мама… Мамочка…» Тонкой детской ручкой он обхватывает ее за шею и притягивает к себе. «Пора спать, сыночек. Давай я отнесу тебя в кроватку…» Вот другое: он идет вместе с Ольгой на каток, за Москва-реку. Маленькая Оля, позвякивая в руке коньками-«снегурочками», до того хороша, что прохожие оборачиваются, – так ему, по крайней мере, кажется. Щечки ее разгорелись, губки от мороза – как кровь, жемчугом сверкают зубы. Она что-то рассказывает и заливается задорным, счастливым смехом. Но что это? У катка толпа народу, Дмитрий тревожно озирается по сторонам. Они с Ольгой подходят к толпе, и все перед ними разом расступаются, и Дмитрий с ужасом видит, что в центре толпы прямо на снегу стоит на коленях Баламут и, страшно закинув голову, с иссиня-бледным лицом и с выбитым глазом, из которого на щеку течет что-то темное и склизкое, просит: «Ножом добей меня, Дмитрий!.. Ножом…» Ольга тянет куда-то Дмитрия, плача: «Бежим скорее, Митя, бежим». Его тоже охватывает ужас, и они бегут назад, к Крымскому мосту… Но вот Крымский мост куда-то исчез – они бегут пустым, снежным полем, и Ольга уже не маленькая Оля, а – Ольга Николаевна, жена Бушуева, такая, какой он видел ее в последний раз… Она вдруг бросается к нему в ноги и чужим, не своим голосом кричит: «Уйди от нас, Дмитрий… Уйди навсегда…» И вот он в поезде… Агенты идут с двух концов – с головы и с хвоста поезда – зажимая, стискивая Дмитрия где-то посредине состава. Он чувствует это и выходит на площадку… Висит на подножке вагона, не решаясь разжать руки и выпустить холодные стальные поручни. Морозный ветер бешено бьет его по лицу. Внизу мчится заснеженное полотно. Кругом непроглядный мрак. За спиной его хлопает вагонная дверь. Дмитрий разжимает руки и прыгает в мрак, в ветер, в ужас… Выстрелов он не слышит, но, вскочив, измятый и растерзанный, чувствует боль в ноге и, прихрамывая, весь в синяках и ссадинах, залепленный снегом, бежит в лес… Но в ту минуту, как только входит в лес, он снова видит стоящего на коленях Баламута, с выбитым глазом, облитого призрачным лунным светом. «Ножом добей, Дмитрий!.. Ножом!..»

Дмитрий застонал и проснулся.

– Что это?.. Бред… Бред…

Он снова повалился на койку, лицом вниз, и закусил белыми и сильными зубами подушку.

– Боже… как тяжело… – вырвалось у него.

XVIII

Снаружи послышался скрип снега – кто-то осторожно подошел к двери. Дмитрий насторожился, но не встал. Кто-то дернул дверь и, заметив, что она заперта изнутри – осторожно и равномерно стукнул три раза, а через две-три секунды – еще раз.

«Гриша», – обрадованно подумал Дмитрий, узнав условленный стук.

И, с трудом встав с койки, откинул дверной крючок.

Запорошенный снегом, вошел на журавлиных ногах своих Гриша Банный. Сняв шапку-кубанку, с красным крестом поверху, Гриша стал у порога, молча и бессмысленно глядя не на Дмитрия, а на пол.

Дмитрий же бесконечно обрадовался Грише – единственному человеку в мире, кто еще остался возле него.

– Гриша!.. Друг милый!.. Вот хорошо, что ты пришел…

Гриша Банный плотнее занавесил окно, зажег семилинейную керосиновую лампу, подбросил углей в печку и сообщил, что угли дают гораздо больше тепла, чем дрова.

Дмитрий быстро и охотно согласился с ним – убогонькие сентенции Гриши звучали для него теперь музыкой, и он готов был слушать Гришины изречения хоть до утра. Он привстал и потянулся за кисетом с махоркой, что позабыл на столе.

Только тут Гриша заметил, что с Дмитрием что-то неладно.

– Вы хромаете? – спросил он, подавая Дмитрию кисет.

– Да, Гриша… Ранен… Подстрелили меня, брат, как куропатку.

– Это плохо, – заметил Гриша, округляя белесые глаза.

– Очень, брат, плохо… Ну, вот что: расскажи – Ольга Николаевна с мужем в Москве?

– Нет-с, Денис Ананьич здесь… А Ольга Николаевна действительно – в Москве-с…

– Денис здесь? – обрадовался было Дмитрий, привставая на койке, но тут же скис: «А что он мне?» – горько подумал он. – Гриша, ты, смотри, конечно, Денису ни гу-гу…

– Ни гу-гу? – переспросил Гриша, присаживаясь на корточки перед печкой.

– Конечно.

– Вы – поели? Я вам тут все оставил на всякий случай…

– Да, поел… Скажи мне, пожалуйста: с каких это пор ты стал ждать меня?.. Ведь ты ждал меня, Гриша?

– Ждал-с… И знал непременно, что вы придете, ибо симптомы-с плачевные вдруг появились, как красная сыпь при цинге…

Дмитрий насторожился.

– Какие, Гриша?

– Неделю назад вас искали-с у Дениса Ананьича в доме… И не только здесь, в Отважном, с вашего позволения, – а и в Москве, у Ольги Николаевны… Это я совсем случайно, доложу я вам, узнал… Так, краем уха слышал телефонный разговор Дениса Ананьича с Ольгой Николаевной-с… Между прочим, вы соленые арбузы когда-нибудь ели?

«Надо уходит из Отважного, – подумал Дмитрий, – и уходить немедленно, пока не арестовали Ольгу и Дениса… Боже, какой я негодяй, что втравил их в свои дела… Не надо мне было вообще после побега видаться с Ольгой. Ах, какой я негодный эгоист… Какой я, в сущности, подлый негодяй…»

И, продолжая мысленно ругать себя, Дмитрий брезгливо сморщился и закрыл глаза. Прошло минут пять в молчании.

– Гриша… – тихо позвал Дмитрий.

– Что-с?.. – так же тихо отозвался Гриша Банный, прислушиваясь к шуму метели.

– Вот что, Гриша… Мне, брат, надо уходить из Отважного.

– Некуда… к сожалению-с… – потупясь, тихо ответил Гриша.

Дмитрий даже привстал от неожиданности, и что-то похожее на бешенство вдруг охватило его.

– Да ты что за пророк такой? – крикнул он, теряя осторожность. – Откуда это ты знаешь, что мне некуда бежать?.. Ты кто? Кто ты такой?

Гриша молчал. И не проявил ни малейшего испуга.

Минуту Дмитрий бешено, с ненавистью глядел на Гришу, ему вдруг показалось, что своим ответом Гриша, не ведая того, как бы подписал ему смертный приговор… Он скрипнул зубами и с размаху опрокинулся на спину.

Оба долго молчали.

– Верно… твоя правда… – тихо проговорил Дмитрий, смотря на потолок остановившимся, стеклянным взглядом, – бежать мне больше некуда… И остается только мужественно принять смерть… Некуда… Крепкое и выразительное, брат, словцо…

И вспомнил: «Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти?»

– Гриша, я погибну?..

Гриша молчал.

– Отвечай, что ль… Я погибну?

– Вероятно… – еле слышно ответил Гриша и, помолчав, добавил: – Вас может спасти только Денис Ананьич.

– Это еще что за новости?.. – удивился Дмитрий. – Каким это образом?..

– Он, доложу я вам, все может… Я верю в Дениса Ананьевича… Он – может.

– Чушь!.. чушь ты городишь, Гриша, – досадливо отмахнулся Дмитрий. – А если ты проболтаешься Бушуеву, что я – здесь, то я тебя зарежу. Так и знай.

И Дмитрий показал Грише нож, что болтался у него на поясе. Гриша покосился на нож, вздохнул и сказал:

– Вы мне так и не ответили: любите ли вы соленые арбузы?.. Я, например, не очень долюбливаю… Меня сейчас очень занимает один вопрос: какой процент человечества любит соленые арбузы?.. И я произвожу некоторые вычисления, путем непосредственного опроса местного населения… Даже товарища, производившего обыск в нашем доме, я тоже успел допросить… Между прочим, Денису Ананьевичу недавно звонил Сталин…

– Сталин? – встрепенулся Дмитрий и во все глаза посмотрел на Гришу.

– Да-с, сам товарищ Сталин, Иосиф Виссарионович, как вы, наверно, знаете… Он необыкновенно покровительственно относится к Денису Ананьевичу, как я успел заметить…

Дмитрия это сообщение Гриши разволновало необыкновенно. Но путного от Гриши он ничего не добился: о чем же Сталин говорил с Денисом – так он и не узнал.

После долгого и тяжелого раздумья Дмитрий вдруг спросил:

– А как сам Денис?

– Ничего, спасибо… Но – пьют-с…

– Денис пьет?.. – удивился Дмитрий.

– Пьют-с… Почти каждый день… Мне кажется, Дениса Ананьича что-то необыкновенно гнетет-с…

Новый порыв ветра швырнул в окно снегом. Задребезжала рама. Гриша встал и нахлобучил на дынеобразную голову шапку-кубанку.

XIX

…Они сидели друг против друга и тихо беседовали. Дмитрий полулежал на койке, вытянув больную ногу поверх одеяла и поставив здоровую на пол. Облокотясь на койку, Дмитрий задумчиво покручивал в руках жестяную кружку. Денис Бушуев сидел на табуретке у стола, грустно подперев белокурую голову, и смотрел на Дмитрия хмельными карими глазами. Лампа горела за его спиной, так что Дмитрий видел лишь его силуэт. На краю стола стояла до половины отпитая бутылка водки. Гриша Банный все-таки проболтался Денису о том, что Дмитрий скрывается в Отважном, и Денис немедленно пришел к Дмитрию в его убежище.

Денис предлагал Дмитрию следующий, и единственный, на его взгляд, путь к спасению: он, Денис, попросит у Сталина новое свидание и чистосердечно расскажет ему о положении Дмитрия и попросит за него. Внутренне Дмитрий был поражен смелостью Дениса и тронут его предложением: Денис рисковал не только своей жизнью, но и жизнью Ольги, ради спасения его, Дмитрия. Но внешне Дмитрий и виду не показал, что тронут предложением Дениса. Он помнил, твердо помнил, что Сталин – первый и самый ненавистный враг его. И на предложение Дениса он лишь злобно рассмеялся: «От этого негодяя я даже избавления от смерти не хочу принимать… Да, по совести говоря, и не верю в то, что он способен такого матерого волка, как я, помиловать… Да пошел он, вообще говоря, к чёрту… И не будем на эту тему говорить…»

На дворе стояла тихая, лунная ночь. Вызвездило. Длинные, синие тени легли на сугробы от домов и деревьев.

– А вы, говорят, пьете? – спросил вдруг Дмитрий.

– Пью… – сознался Денис, еще ниже клоня голову.

– Э-эх… Россия наша матушка… – вздохнул Дмитрий. – Как душа трещину даст, так – и за водку… Вы бы хоть Ольгу-то пожалели.

И вдруг мягко и тихо спросил:

– Денис Ананьич, что с вами происходит? Объясните мне, пожалуйста…

– Не знаю… – уклончиво ответил Денис.

– Э-эх… – опять вздохнул Дмитрий. – Чем так спиваться-то, вот бы взял, да и укокошил «папашу»-то, там, в Кремле-то, когда к нему ходил… В ножки бы народ-то тебе поклонился…

Денис улыбнулся. Ему понравилось это неожиданное «ты», сорвавшееся у Дмитрия.

– Хотите… хочешь – на «ты»? – почему-то робко спросил Денис, продолжая рассеянно улыбаться.

– Конечно… – оживился Дмитрий.

Они выпили.

– Слушай, Денис, вот что я тебя попрошу: уезжай ты, пожалуйста, отсюда. Уезжай поскорее.

– Почему? – поднял усталые глаза Бушуев.

– Если ты мою сестру любишь, то сделаешь это ради нее. Я знаю – она дрожит за тебя и места себе не находит от страха, что тебя из-за меня схватят… И если узнает, что мы с тобой видимся…

– Сестра гонит из Москвы в Отважное, а брат – из Отваж ного в Москву, – грустно рассмеялся Денис.

– Я не шучу… А я, брат Денис, почти уже пойман. Так что… Подумаем об Ольге. Это сейчас главное…

XX

Несмотря на запрещение Дмитрия, Денис стал приходить к Воейкову почти каждую ночь и иногда засиживался до утра. Мало-помалу они очень привязались друг к другу. Денис ездил в город за перевязочным материалом для Дмитрия, собственноручно готовил ему обед. Рана Дмитрия подживала, но медленно. Писать Бушуев совсем бросил и жил в каком-то полупьяном тумане.

Как-то, в одну из ночей, когда Денис с Дмитрием, по обыкновению, мирно беседовали и темой их была извечная тема – горечь русской истории, Денис заметил:

– Да был ли у нас период хоть относительной свободы-то, Дмитрий?

– Был. К сожалению, всего лишь восемь месяцев. Я имею в виду демократический период после февральской революции.

– Это при Керенском?

– Да, при нем… И я тебе скажу откровенно, если бы не Октябрьская революция, то, кто знает, где бы сейчас была Россия. Очень может быть, что она уже давным-давно шла бы в ногу с Америкой. Что же касается до человеческих жизней, то уж, во всяком случае, десятки миллионов жизней были бы сохранены.

– А нельзя ли было обойтись и без Февральской, и без Октябрьской революций? – простодушно спросил Денис.

– Нет, нельзя, – твердо и убежденно ответил Дмитрий. – По крайней мере, без первой. Россия тогда зашла в тупик.

– Ты мечтаешь о демократическом строе у нас? – спросил Денис.

– Я ни о чем не мечтаю… – тихо и грустно сказал Дмитрий. – Ты меня спросил, я тебе ответил.

И после некоторого раздумья добавил:

– Нет, демократия у нас вряд ли возможна. Горло друг другу перегрызем, при многопартийности-то… Да и слабого в демократическом строе до чёрта.

– Ну, хорошо, – не унимался Денис. – Как же ты себе представляешь будущее страны в случае падения советской власти?

– По совести говоря – туманно… – сознался Дмитрий. – Думаю, однако, что какой бы строй ни установился, все-таки он будет лучше сталинского. Поэтому прежде всего надо думать о свержении советской власти. А там, конечно, судьбу страны надо передать в народные руки. Пусть народ выбирает, как ему лучше жить… Знаю одно: жизнь под советской властью оставит следы, с этим надо будет считаться, и мечтателям от многого придется отказаться в будущем: от возрождения крупной частной собственности, помещичьих усадеб, от платных больниц и еще от многого и многого.

Денис негромко рассмеялся.

– Ты что? – удивился Дмитрий.

– С каким бы удовольствием отважинцы давным-давно разнесли мою усадьбу, если бы не страх…

Дмитрий тоже рассмеялся.

– Ну, выпьем, что ли, сталинский помещик? – предложил он.

Разговор, как всегда, затянулся до утра. Денис плохо разбирался в политике, и многое из того, о чем говорил Дмитрий, было для него ново и интересно. Но многое и ускользало. Одно он подметил сразу: у Дмитрия не было ни определенных политических взглядов, ни ясного мировоззрения.

Спустя дня два, к вечеру, Денис тихо шел вдоль села, похрустывая снегом под валенками. Над бескрестной церковью висел зеленый рог месяца. Было тепло и тихо.

У колодца, возле дома Колосовых, стоял дед Северьян и поджидал внука – заметил Дениса еще издали. Денис подошел. Старик молча, долго и строго смотрел на внука, потом негромко осведомился:

– Все бродишь?

– Брожу, дедушка…

Старик присел на колодезный сруб, скрестил на коленях руки и посмотрел на свои корявые, сильные пальцы – он был без рукавиц.

– Покоя, что ль, не находишь?

– Нет… – тихо ответил Денис и присел возле старика.

– Как же дальше жить думаешь? – поинтересовался старик.

Денис молчал.

– Как, говорю, жить думаешь? – строго и громко переспросил дед Северьян.

– Не знаю…

– А кто же за тебя знает?

Денис стряхнул перчаткой снег с валенка и ничего не ответил.

Старик встал.

– Вот что, Денис… Весна придет, и иди-ка ты, брат, на пароход. Лоцман из тебя хороший. Иди, брат. Ведь душа-то твоя мается отчего? Оттого, что со стези своей сбился. Да так сбился, что аж на сатанинскую тропу вышел… Иди, брат, на свою стезю. Иди, пока не поздно.

Денис вяло и недоверчиво взглянул на деда.

– Не поздно?.. – как эхо, переспросил он.

– К благому делу никогда не поздно возвращаться… – уверенно сказал дед Северьян. – Подумай, и – с Богом – по весне назад, на Волгу…

Проходя мимо дома Белецких, Денис услышал звуки рояля. «Варя приехала», – обрадованно подумал он и круто свернул на тропинку к дому. От тоски и скуки ему было все равно – с кем быть, лишь бы не быть одному, не оставаться наедине со своими мыслями.

Однако, взойдя на крыльцо, он вспомнил разыгравшуюся в ресторане сцену и подумал о том, что нехорошо делает, идя к Варе. Но одиночество и тоска с такой силой обрушились на него, как только он отошел от крыльца, что он решительно повернул, снова взошел на крыльцо и постучался так сильно, словно за ним гналось привидение.

В доме Белецких по зимам, как всегда, жил престарелый учитель немецкого языка Квиринг. Варя приехала одна, на несколько дней.

………………………

Было далеко за полночь, когда Квиринг, доиграв с Денисом партию в шахматы, пошел спать.

Денис сидел на диване и тихонько помешивал простывший чай. Варя сидела в кресле возле него и думала о том, как изменился за последнее время Денис, и старалась понять – почему. И разглядывая его, она все острей и больней чувствовала, как милы и дороги ей, как бесконечно дороги эти грустные карие глаза, этот знакомый с детства профиль, эти крупные руки… И сердце ее, под мягким белым свитером, красиво и крепко охватывавшем ее упругую грудь, билось взволнованно и громко. Стенные часы пробили час, мягко и протяжно. В комнате стоял полусумрак. Наискось от дивана, на круглом столе горела тяжелая керосиновая лампа, под зеленым абажуром, и светлый круг от нее не доставал до дивана и кресла, где сидели Денис с Варей.

– Как же это вы надумали приехать сюда? – лениво спрашивал Денис.

– Так… – уклончиво ответила Варя. – Так же, как и вы: захотела в тиши побыть, позаниматься, благо здесь и рояль есть.

– А я вот, Варя, как-то устал от этой тишины… – признался он.

– Вы очень, очень переменились, Денис.

– Вы находите?

Он поднял на нее глаза и усмехнулся. Усмехнулся незнакомой ей усмешкой. Встал, отнес стакан с недопитым чаем на стол и, вернувшись, снова сел на диван.

– Когда-нибудь, милая Варя, вы многое узнаете и поймете, почему я переменился…

– Почему – не сейчас? Расскажите…

– Потому что тайна того, что со мной происходит, принадлежит не только мне.

– Это другое дело.

– Скажу лишь одно. Я иногда просто близок к самоубийству. И если бы не Ольга – очень может быть, я бы и покончил с собой. Поверьте: я не рисуюсь. Мне очень, очень тяжело…

«Опять эта Ольга… – с досадой подумала Варя. – Как, однако, он ее любит. Боже, ну почему, почему он ее так любит? за что? Как бы она, Варя, была счастлива, если бы он любил так дико ее, Варю, а не эту Ольгу, в которой, право, нет ничего особенного. Какие странные мужчины: ну как он, Денис, не видит того, какой бы замечательной, преданной женой она была бы ему. Как бы они бесконечно были счастливы».

И, думая так, Варя вдруг, подчиняясь какой-то необъяснимой, но властной силе, медленно поднялась с кресла, перешла на диван и села возле Дениса. «Что я, сумасшедшая, делаю?» – с тревогой подумала она, но в тот момент, как только она опустилась на диван рядом с Денисом – с человеком, которого она уже много лет подряд любила крепкой и сильной любовью, – все сразу, как в мутном осеннем тумане, потонуло в том необъяснимо-сладком чувстве, которое всегда и мгновенно рождалось, как только она ощущала близость Дениса. Он же, погруженный в свои мысли, как бы и не заметил, что Варя пересела, и теперь сидит рядом с ним, касаясь своим плечом его плеча…

– Нехорошо мне, Варя, нехорошо… – тихо проговорил он.

– Я это вижу… – еле выговорила Варя.

Голова ее была, как в тумане; нехорошо, пьяно мутились голубые, как озерки, глаза. И думая, что ей очень, очень жаль Дениса, она подняла руку и робко, необыкновенно нежно провела по его волосам, уже ни о чем не думая.

– Денис…

Он повернулся, удивленно посмотрел на нее. Но то, что вдруг ему бросилось в глаза, мгновенно затуманило и его. Варя с такой мучительной любовью и страстью смотрела на него, что он на какое-то мгновение перестал дышать, не спуская глаз с ее лица. Почувствовав ее грудь под белым свитером, вдруг коснувшуюся его, он удивился той поспешности и легкости, с которой вдруг обнял ее гибкое тело и забросил назад покорную голову. Черные, пушистые волосы ее сразу и как-то беспомощно свисли назад, на спину, на мягкий пух белого свитера. Полуоткрытые, яркие губы ее откровенно ждали… Он наклонился и поцеловал их. Она тут же, мгновенно, жарко ответила ему, обхватив руками его шею.

Этот поцелуй совсем не был похож на тот поцелуй, когда-то там, в лесу…

Целуя его, порывисто и непрерывно, Варя чувствовала, что все тело ее вздрагивает нехорошей, темной дрожью, и чувствовала, что эта дрожь передается и Денису.

– Зачем все это… Варя? – едва слышно прошептал Денис, чувствуя, что теряет последние силы и больше не может бороться с собой.

Но она ничего не ответила. Лишь крепче и жаднее прижалась к нему.

Секунда – и случилось бы то непоправимое и страшное, чего все-таки где-то в глубине своих чистых сердец боялись и он, и она. В тот миг, когда голова Вари бессильно упала на валик дивана, а черные волосы, беспорядчно растрепавшись, наполовину закрыли лицо, в комнате, что находилась возле бывшей комнаты Вари и Жени, громко и тяжело закашлял Квиринг – его последнее время одолевали приступы болезненного кашля. Потом послышался стук отодвигаемого стула – он, видимо, еще не спал.

И это как-то сразу отрезвило и Варю, и Дениса. Он встал и подошел к окну. И стал там, спиной к ней. Она поднялась, поправила волосы.

Обоим было мучительно неловко.

– Варя… давайте дадим друг другу слово, что никогда ничего подобного не повторится… – тихо попросил Денис.

Варя со злобой подумала, что он и в эту минуту непременно думает об Ольге, и, удивляясь на свою смелость, спокойно и твердо сказала:

– Я вам такого слова дать не могу. И вот почему: я вас по-прежнему люблю, как любила и раньше.

И, помолчав, добавила:

– Да ведь вы это, впрочем, и без меня знаете.

В дверях столовой показался в халате и туфлях Митрофан Вильгельмович.

– А вы еще все не спите? – зевая, спросил он. – И мне, по совести говоря, что-то не спится… Денис Ананьевич, может, того… еще партию сыграем?..

XXI

Сразу после отъезда Вари в Отважное, отъезд которой показался Илье Ильичу Кострецову подозрительным, Илья Ильич позвонил Бушуевым под каким-то предлогом: так оно и оказалось – Денис был тоже в Отважном. Узнав, что Варя уже там, потерявшая самообладание Ольга накричала на Илью Ильича:

– Неужели вы не видите, что они нас с вами обманывают?..

И принялась звонить на вокзал, чтобы узнать расписание поездов на Кострому.

На другой день она была уже у Дениса.

Объяснение было бурным, диким: Ольга окончательно перестала владеть собой и, плача, выкрикивала какие-то страшные, оскорбительные слова в лицо Денису, не выбирая их и не желая подбирать. Это случилось сразу же после того, как Денис рассказал ей самым подробным образом все, что произошло у него с Варей.

Когда первая буря гнева и боли улеглась, Ольга про себя отметила, с бешеным порывом радости, что все-таки дальше поцелуя дело не пошло и Денис не изменил ей. А это, в конце концов, было самым главным. Денису же она верила и знала, что если бы он изменил ей, то непременно бы сказал об этом.

Узнав же, что ко всему еще Денис начал тут в одиночестве пить, и пить серьезно, а поэма лежит нетронутая, Ольга совсем расстроилась и призналась вечером, готовясь ко сну:

– Боже мой, сколько мне с тобой – горя и волнений… И потом: ведь я тебя не раз предупреждала, что у твоей Варьки совершенно определенная цель – подлая и низкая… Да и ты хорош! Идешь к ней, зная, что она одна… И – пьяный. Вино, между прочим, ужасно подымает чувственность.

В слепой ненависти к Варе, Ольга не обратила ни малейшего внимания на то, что из рассказа Дениса следовало бы сделать вывод, что вся вина лежит на нем одном – так уж он построил свой рассказ.

Денис вздыхал, разводил руками и не противоречил жене – он был очень рад, что так относительно благополучно кончилась вся эта история.

Сгоряча Ольга хотела было непременно идти к Варе объясняться, но поняла, что как раз этого-то и не надо делать, так как ненавистный враг ее, пользуясь случаем, мог и поиздеваться над нею и высмеять ее.

Перед такой бедой, как измена Дениса, все остальные беды казались ей ничтожными и жалкими, поэтому в первые часы приезда она даже и не вспомнила ни об обысках, ни о Дмитрии. Денис же исполнил просьбу Дмитрия и ничего не сказал Ольге Николаевне, что видится с Дмитрием.

Решив, что Денис тут, в одиночестве, окончательно сопьется, или, что еще хуже – подкатится к нему «новая Варька», Ольга настояла на немедленном отъезде в Москву, ссылаясь на то, что на днях Денису предстоит читать в Колонном зале Дома Союзов.

Бушуеву очень не хотелось уезжать из Отважного в такое тревожное для Дмитрия время. И он про себя решил, что сразу после вечера в Доме Союзов он непременно вернется к Дмитрию. Грише Банному он строго-настрого наказал смотреть и ухаживать за Дмитрием по-прежнему.

По совершенно случайному совпадению, в Костроме, на вокзале, они столкнулись с Варей. Остолбенев от негодования и бешенства в первую минуту, Ольга пришла в такое откровенное отчаяние, что чуть не разрыдалась на глазах у соперницы. Но быстро взяла себя в руки – так, как она умела это делать в тяжелые и решительные минуты, – и, бросив на ходу: «Негодная!..» – потащила Дениса на перрон, в чем еще совсем не было надобности.

XXII

Арсений Георгиевич Берг, один из заместителей Наркома внутренних дел и начальник особого отдела, маленький, толстый и кривоногий человечек, с большой круглой головой и с небольшими английскими усами под рыхлым носом, приехал на работу, как всегда, к девяти утра.

Выйдя из машины на Лубянской площади у здания своего наркомата, Арсений Георгиевич проковылял мимо застывших, как изваяния, часовых, прошел в вестибюль, поднялся в лифте на третий этаж вошел в свой кабинет и сразу же потребовал начальника оперативной части – полковника Мезенцева.

– Что нового? – коротко осведомился он у вошедшего высокого и красивого полковника в новехонькой, с иголочки, форме.

Мезенцев понял, что вопрос относился к делу Дмитрия Воейкова, безуспешными поисками которого занималась и оперативная часть и спецотдел.

На этот раз у полковника было нечто утешительное.

– Только что получил донесение, товарищ заместитель наркома, что Дмитрий Воейков скрывается все-таки в Отважном и, к сожалению, не без участия Бушуева…

– А что я вам всегда говорил?.. – рассмеялся Берг.

– Да ведь сами знаете… – замялся полковник, намекая на отношение Сталина к Бушуеву, которое хорошо было известно и ему, и Бергу.

– Это ничего не значит… – задумчиво сказал Берг, прикрывая глаза пухлыми, красными веками. – Как только Воейков будет арестован, и если действительно он находился под крылышком нашего ба-альшого писателя (слово «большого» Берг сказал с явной иронией), то нарком немедленно уведомит об этом Иосифа Виссарионовича… Перерыть все село вверх дном, а Воейкова найти и арестовать во что бы то ни стало. Люди посланы?

– Да.

– Кто?

– Майор Светлов. Он уже был там и знаком с обстановкой. Кстати, есть сведения, что Бушуев посылал Воейкову деньги…

Берг даже привстал от радости.

– Открывайте дело на Бушуева, – быстро и решительно приказал он. – С этого сообщения вы и должны были начать ваш доклад. Это оч-чень важно.

Полковник недоверчиво посмотрел на него. Берг повторил:

– Открывайте, открывайте… И – на жену, конечно.

– Есть, открыть дело.

– Каким образом выяснилось, что Бушуев посылал Воейкову деньги?

– Вчера арестован в Баку Алексей Черных – дальний родственник жены Бушуева. Некто «дядя Леня». Ему-то и посылал деньги Бушуев для Воейкова. Но – не признается, что получал от Бушуева деньги. Подлец порядочный… С арестом Воейкова «организация», состоявшая из двух человек, – со смешком добавил полковник, – будет ликвидирована. Воейков будет вторым и последним.

– Не думаю… – выразительно и в совершенно определенном смысле сказал Берг.

– Дело Бушуева выделять не будем? – быстро спросил Мезенцев.

– Нет. А пока что поведем параллельно…

Берг достал из письменного стола свежую папку и собственноручно вывел номер дела.

XXIII

Морозное солнце наполовину скрылось за дымчато-сизой стеной леса, за Волгой. Стояли последние морозы.

На бледном, розовато-фиолетовом небе зажглись робкие, тусклые звезды. В Отважном кое-где топили печи, и дым из труб подымался в морозный воздух багряными столбами. Солнце еще не скрылось, а на небе уже ярко обозначилась светлая, ущербная луна.

Дед Северьян зашел к Ананию Северьянычу за паклей. От Бушуевых вышел из дому вместе с Гришей Банным. Гриша нес под мышкой что-то объемистое, завернутое в тряпку, и на вопрос старика – что это, – Гриша кратко ответил, что идет в Спасское к одному бедному и многосемейному колхознику, чтобы подарить ему старые валенки. На самом деле это были новехонькие валенки, купленные Гришей в городе для Воейкова.

– Эх, Гриша, Гриша, человече ты Божий… – вздыхал старик, искоса поглядывая на уныло шагавшего Гришу. – Много, брат, в тебе придурковатого, а сердце у тебя – золото.

– Золото-с… – тихо и охотно согласился Гриша, сычом выглядывая из-под надвинутой на глаза огромной своей шапки.

Дед Северьян бесконечно был благодарен внуку, что Денис приютил убогого человека. И – гордился этим поступком внука, охаивая и осуждая его в то же время за многое.

– Ананий-то… не того… не шибко обижает тебя? – поинтересовался дед Северьян.

– Нет-с… Ананий Северьяныч прекраснейший человек.

– Да ведь у тебя – все хорошие.

Под могучей, занесенной снегом березой, где ответвлялась дорога на село Спасское, они на минуту остановились. Гриша уныло стоял перед стариком, потупя глаза, и как-то необыкновенно грустно склонил голову, приподняв острое, как пика, плечо. Что-то новое и странное показалось деду Северьяну в бледном лице Гриши, освещенном зеленоватым светом луны. Лунный свет боролся с другим светом, внутренним, идущим из самого, казалось, Гриши, из неподвижного, застывшего лица его. От этого казалось, что и сухая, потрескавшаяся кожа на лице Гриши как-то посветлела и разгладилась. «Божий, Божий человек…» – подумал дед Северьян.

– Ну, прощевай, что ли, Гриша.

– Прощайте, Северьян Михайлович…

Отойдя шагов двадцать, старик оглянулся: Гриша по-прежнему стоял под березой в той же позе, как одинокая зимняя веха на Волге. От неуклюжей фигуры его легла на снег лиловая, уродливая тень.

Старик вздохнул и пошел восвояси.

Гриша же стоял, не шелохнувшись, еще долго, быть может, минут десять-пятнадцать. Что-то мешало ему идти, он это чувствовал. Потом поднял голову и долго, бессмысленно смотрел на луну.

– Господи, страшно-то как кругом… – прошептал он и, вздрог нув, оглянулся. Синий, тихий вечер окутывал Отважное.

И тут Гриша почему-то подумал о том, что во всем мире только он один знает страшную тайну: Мустафу убила Манефа, приняв его, спящего, за нелюбимого мужа.

С трудом двигая вдруг ослабевшими ногами, Гриша побрел к берегу и вскоре пропал в заснеженных кустах бузины возле колосовской бани.

XXIV

Дмитрий Воейков сидел за столом и читал книгу при свете керосиновой лампы. В каморке было жарко натоплено, и Дмитрий сидел в одной белой нижней рубашке, распахнутой на груди. Темно-синие брюки галифе он заправил в теплые шерстяные носки. На ногах – мягкие, домашние туфли. С некоторых пор Дмитрий старался всегда быть одетым и спал даже одетым. А тут – поленился одеться, да и жарко было. Рана быстро подживала, и с каждым днем Дмитрий радостно отмечал, что чувствует себя лучше и все легче и легче становится ходить.

С отъезда Дениса он снова остро и гнетуще почувствовал свое беспросветное одиночество, и старался хоть как-нибудь забыться в чтении. И читал много, все подряд. В минуты же мучительного и тоскливого раздумья, он чаще всего и больше всего думал о моральной ценности той неравной борьбы, которую он вел, и которой, судя по всему, пришел бесславный конец. Стоило ли, стоило ли то ничтожно малое, полезное, что он успел сделать, тех страшных жертв, которые придется понести ради этого ничтожно малого и полезного? Можно ли, справедливо ли так распоряжаться чужими жизнями, как распорядился он, даже в том случае, если принять во внимание то, что борьба ведется за будущее счастье человечества? «Ведь вот, – думал он, – для коммунистов этот вопрос давно и до конца решен. А для нас – нет. Что из того, что, погибая сам, я увлеку за собой в могилу ничем не повинных Дениса, Гришу, сестру Ольгу?.. Ту самую сестру Ольгу, за которую, за один волосок, упавший с ее головы, я способен собственноручно зарезать десяток людей. А тут – я сам, с полным и абсолютным сознанием того, что не только разрушаю ее счастье, так редко выпадающее в наше время на долю человека, но что я и гублю ее в самом прямом и точном смысле – сам подписываю смертный приговор бесконечно дорогому мне человеку…»

Дмитрий закрыл книгу и, подойдя к окошечку, чуть отогнул одеяло. За окном, на просветленном небе тихо горели звезды. Луны он не видел, но видел зеленый свет на снегу в просветах между деревьями и видел краешек Волги, насмерть застывшей под льдом и снегом.

– Ах, и ночь!..

Вот такой же ночью ехали они с Ольгой однажды на розвальнях под Москвой. Ольга хвасталась, что знает все созвездия наперечет, и ужасно рассердилась на Дмитрия, когда он заставил ее разыскивать какое-то созвездие, невидимое в ту пору.

– Ольга, родная ты моя сестра… – вздохнув, прошептал Дмитрий. – Как необдуманно и жестоко я поступил, играя твоей жизнью.

Он прилег на койку и подложил ладонь под щеку. И долго, измученным, потухшим взглядом смотрел на прислоненный в углу около двери топор и не видел его. И странно как-то, без всякой связи с тем, о чем думал, – а думал он в эту минуту о том, что как только поправится, то уйдет куда-нибудь далеко, далеко, подальше от сестры и Дениса, – отчаянно, с презрением к себе, смешанным с налетом простой человеческой жалости, сказал:

– Волк…

Потом почувствовал, как странно и неровно забилось сердце. И закрыл глаза. Но в ту же секунду открыл их и насторожился.

За дверью послышался скрип снега – шаги. Потом он услышал шум борьбы, и кто-то с налету, с грохотом ударился о дверь. И в ту же секунду надрывно и одиноко взметнулся голос Гриши Банного:

– Беги-и-ите!..

Одним страшным рывком вскочил Дмитрий с койки, с мгновенно досиня побелевшим лицом. «Конец»… – мелькнуло у него. Схватив топор в правую руку, он левой откинул дверной крючок, и в ту же секунду – дверь отворялась внутрь – дверь настежь и сильно распахнулась, и вместе с морозным паром под ноги Дмитрию что-то тяжело свалилось, отчаянно барахтаясь.

Гриша Банный падал спиной, уцепившись костлявыми руками за шею массивного человека в коротком дубленом полушубке. Но, падая, они как-то перевернулись в воздухе, и когда очутились на полу, то Гриша оказался наверху противника. Шапки на нем не было, она валялась на снегу возле порога. Еще в тот момент, как только распахнулась дверь и под ноги Дмитрию что-то метнулось, Дмитрий, отступив немного и откачнувшись всем телом назад, мягко занес топор, тускло и льдисто сверкнувший лезвием, и хотел опустить его, – он видел, что Гриша наверху, но уже не мог остановить взметнувшейся руки с топором, – но не рассчитал: топор кончиком лезвия задел низкий потолок и, звенькнув и сверкнув, вырвался из его руки и, крутясь и переворачиваясь, шлепнулся на пол рядом с Дмитрием, едва не ударив Дмитрия по голове.

В одних носках – туфли-шлепанцы каким-то образом уже слетели с ног – и в белой исподней рубашке, он метнулся в открытую дверь на снег и на какую-то тысячную долю секунды остановился, облитый лунным светом, мгновенно положившим черные тени в складки его рубашки.

– Руки!.. Руки вверх!..

Из-за угла кутка выглядывал майор Светлов – бледный, с дергающимися губами, он тянул вперед руку с револьвером. Черный дульный глазок целил Дмитрию прямо в лоб. В эту минуту с невероятной, непостижимой быстротой, как из-под земли, вырос между Дмитрием и Светловым Гриша Банный. С избитого, окровавленного лица его дико смотрели обезумевшие глаза. Длинное, черное пальто было распахнуто. Дмитрий, позабыв о больной ноге, воспользовался прикрытием – сделал молниеносный прыжок и вымахнул на узкую тропинку, круто спускавшуюся к Волге. Треснул выстрел. Пуля царапнула Дмитрия в плечо. Светлов шагнул в сторону и снова поднял револьвер, широко расставив ноги. И опять между ним и Дмитрием выросла высокая фигура в черном пальто, закрывая собою Дмитрия.

– Гад!.. – вырвалось у Светлова, когда за мушкой револьвера появилось избитое лицо Гриши.

Выстрела Гриша не слышал. Взмахнув костлявыми руками, он легко опрокинулся навзничь, рядом с валявшейся на снегу шапкой-кубанкой. Ни стона, ни крика.

Навстречу Дмитрию из кустов, куда ныряла тропинка, поднялись сразу двое. И они тянули к нему черные рыльца револьверов. Поняв, что он погиб, Дмитрий бросился было в сторону, в сугробы пышного снега, но два-три выстрела, раздавшихся почти одновременно, разом скосили его. Он упал, сначала на колени, потом – на руки, мотая головой. С подбородка капала на снег черная кровь.

Прямо перед собой он увидел пушистые, чистые, разноцветно сверкавшие под лунным светом звездочки снежинок: розовые, белые, голубые… Как они были чисты и хороши!

«Какое же это созвездие?..» – подумал Дмитрий.

И ткнулся лицом в снег. Белая рубашка пузырем вздулась на его спине.

XXV

Денис Бушуев стоял перед зеркалом и надевал воротничок к рубашке. Через час ему предстояло читать на литературном вечере в Колонном зале Дома Союзов. Ольга, уже одетая, унимала в детской раскапризничавшуюся Танечку.

Денис был мрачен. Приехав в Москву, он все в ней возненавидел, и его сильно тянуло назад, в Отважное, к этому странному, необыкновенно полюбившемуся ему человеку – Дмитрию. И, завязывая галстук, он думал все время о том, о чем одном мог думать в последнее время: как спасти Дмитрия и перекинуть его через границу, пока не поздно.

– Чёрт! – выругался Денис, стараясь вставить запонку в туго накрахмаленный воротничок. «Вечная история с этими воротничками, – подумал он. – То ли дело водницкий китель!..»

Зазвонил телефон.

– Телефо-он! – весело и протяжно крикнула из детской Ольга.

Звонил учитель Квиринг из его, Дениса, отважинского дома.

– Денис Ананьевич, по просьбе вашего отца, я взял… Я взял на себя тяжелое поручение… – тихо начал было Квиринг и вдруг смолк.

У Дениса остро и больно кольнуло сердце, помутилось в глазах.

Слышно было, как Квиринг вздохнул и вдруг спокойно и твердо сказал:

– Час назад убиты Григорий Григорьевич и еще какой-то незнакомый человек возле бани Колосовых…

И Квиринг рассказал то, что знал – а знал он очень немного.

Бушуев не сказал ни слова. Первая мысль его была – о Дмитрии, вторая – об Ольге. Он молча, чуть вздрагивающей рукой положил трубку.

– Кто звонил? – снова крикнула Ольга.

– Никто… Ошиблись номером… – громко ответил Бушуев и, качнувшись, вцепился длинной и сильной рукой в косяк двери.

«Наверно, эта противная Варька проверяет – где Денис», – подумала Ольга и, накрыв дочь голубым стеганым одеялом, поцеловала ее.

– Спи, доченька… Скоро приедет бабушка Ульяновна с братцем твоим.

– С Алешей?

– Да, с Алешей. Спи…

– В зоосад пойдем тогда? – лепетала девочка.

– Обязательно. И Алеша уже у нас навсегда останется… – сообщила Ольга и подумала о том, как трудно будет забрать мальчика у Ульяновны. А забирать уже была пора – пора было приступать к его воспитанию.

Между тем Денис, шатаясь, как пьяный, тяжело пошел наверх, в кабинет, и сел там в кресло, бессмысленно и страшно глядя перед собой. Как, что сказать Ольге? И что вообще теперь делать? Как жить?..

И вдруг он встал, с треском разломил вечное перо, которое, садясь в кресло, машинально взял с письменного стола, и уже твердо, определенно зная, что именно теперь надо делать, пошел вниз.

– Ну куда ты, Денис, пропал? – недовольно спросила Ольга, когда он сошел вниз. – И все еще не одетый!.. – всплеснула она руками.

И вдруг, взглянув на него, помрачнела:

– Ты что? – тревожно спросила она.

– Ничего.

– Тебе плохо?

– Нет… Впрочем, лгу: чувствую я себя неважно… Где мой галстук?

Повязывая галстук, он в зеркале видел отражение Ольги, с мягкой, нежной улыбкой, полной счастья, наблюдавшей за ним. Темное платье к ней очень шло – красота ее как-то особенно расцвела за последнее время. И это Денис, смотря на нее, отметил, но не с радостью, а – с болью и тоской.

XXVI

Тысячами разноцветных огней сверкали хрустальные люстры. Белые, стройные колонны по бокам огромного зала выстроились, как могучие каменные часовые.

Конферансье взбежал на эстраду; развязно, мастерски взбежал.

– Писатель-орденоносец, лауреат Сталинской премии… – он сделал выразительную паузу.

– …Денис Бушуев! – артистически выкрикнул он и, показывая стозубовый рот в заученной улыбке, почему-то поднял вверх руки. Второе слово – «Бушуев» – уже утонуло в громе аплодисментов.

Взойдя на эстраду, с застывшими, как лед, глазами, высокий и стройный, Денис Бушуев остановился и слегка огляделся. Сотни белых пятен лиц зрителей обратились к нему – из партера и с хор, что шли по-за колоннами, высоко наверху.

Аплодисменты, с появлением на эстраде Дениса, загремели еще дружнее и еще оглушительнее. Денис скосил глаза на край пятого ряда – там сидела Ольга. Он мгновенно заметил ее; смешно морща нос, она улыбалась ему и мотала головой, что надо было переводить так: «Смотри же, читай хорошо». И – еще: «Мучительно люблю тебя, мучительно…»

Еще в то время, когда шла программа 1-го отделения, и позже – в антракте, Ольга не переставая шарила глазами по публике, отыскивая Варю, и, убедившись в том, что соперницы в зале нет, – успокоилась.

Вдруг Бушуев увидел на другом конце пятого ряда возле колонны чьи-то глаза, холодные и внимательные. «Берг! – сразу вспомнил Денис. – Он, точно… Берг». Они встретились взглядами, и Бушуеву показалось, что Берг чуть, одними губами, усмехнулся. Вот он повернулся и что-то стал быстро говорить соседу, сверкая золотом зубов.

Бушуев отвернулся. Он по-прежнему молча стоял, пережидая гремевшие аплодисменты – русский народ щедр на аплодисменты, да кроме того – многие в зале были искренними и горячими поклонниками Дениса Бушуева.

Впереди и чуть слева от Бушуева стоял микрофон – вечер транслировали по радио. Когда аплодисменты стали стихать, Бушуев, часто и много читавший с эстрады, заметил, что микрофон находится слишком далеко. Он подвинулся ближе, решительно ступив несколько шагов.

К нему подошел конферансье и шепнул: «С чего начнете, товарищ Бушуев?» Денис сказал. Конферансье выпрямился:

– Сцена смерти партизана Семенова из поэмы «Матрос Хомяков»!.. – громко и выразительно сказал конферансье в наступившей тишине и, бесшумно ступая черными лакированными ботинками, пошел за кулисы.

Денис Бушуев читал предпоследним во втором отделении. До него, в первом отделении, читали Александр Шаров, Маргарита Крылова, Борис Густомесов и другие. Успех был у всех сравнительно одинаковый – публика принимала выступавших хорошо и дружно. Не повезло лишь Борису Евгеньевичу Густомесову, плохо читавшему, потому что Денис Бушуев испортил ему настроение перед началом. Усадив Ольгу, еще до начала первого отделения, Денис Бушуев сразу же ушел за кулисы, в знаменитый Круглый зал, где собираются выступающие, и больше уже не выходил в зрительный зал, знал – «будут пялить глаза», а он этого терпеть не мог. Тут, в Круглом зале, он впервые за много лет столкнулся с Борисом Густомесовым, который боялся его и старался не попадаться на глаза Денису. Столкнулись они лицом к лицу. Густомесов хотел было сделать вид, что не узнал Дениса, но Денис крепко схватил его за руку повыше локтя, насильно остановил его и спросил, зло усмехнувшись: «Ну, кого еще изнасиловали за это время?..» Красивое лицо Бориса Евгеньевича мгновенно стало меловым. Он попробовал было вырваться, но – куда тут – сила у Дениса была страшная. «И вот что еще, – продолжал Денис уже строго и серьезно, – вы бы хоть сыном-то поинтересовались, что ли…» И, выпуская руку Густомесова, уже тихо и примирительно сказал: «А мальчик чудный… И с моим Алешкой они молочные братья – выкормила их Финочка молодцами».

Читал Денис на этот раз на редкость хорошо. Он вообще хорошо читал, но в этот вечер как-то особенно ярко. Он доносил до слушателей каждое слово. Голос его звучал сильно и выразительно, гулко разносясь по залу.

Сцена смерти партизана Семенова из поэмы «Матрос Хомяков» занимала в чтении восемь минут – время для эстрадного чтения большое. Но за все эти восемь минут публика не шелохнулась, напряженно вслушиваясь в то, что читал Денис. Ольга вначале беспокойно следила то за мужем, то за публикой, за ее реакцией, потом успокоилась, поняла – успех обеспечен. Влюбленно глядя на Дениса, стоявшего в трех шагах от рампы, огромного и сильного, облитого ярким светом рампы и люстр, она огорчалась только одним – великолепный темный костюм мужа можно было бы и получше погладить.

Денис кончил читать. Грохнули аплодисменты. Какая-то девушка в ситцевом платье подбежала к рампе и бросила на эстраду записку, другая, с балкона, – цветок.

– Паршивки!.. – злобно вырвалось у Ольги.

– Что такое? – переспросила соседка, поджарая старушка старорежимного вида.

– Ничего… это я так… про себя… – смутилась Ольга и слегка покраснела.

Но тут же заметила, что Денис не поднял ни записки, ни цветка, поднял их подбежавший конферансье. Денис же по-прежнему стоял и, казалось, не замечал никого кругом и, чуть хмурясь, всматривался во что-то только ему видимое. Раньше на аплодисменты он невольно и простодушно отвечал публике легкой, славной и скромной улыбкой. И эту его слегка сконфуженную улыбку Ольга очень любила. «Да ну же, улыбнись, медведь мой…» – мысленно подстрекала она мужа.

И он посмотрел в ее сторону. Но встретившись с ним глазами, Ольга сразу, мгновенно почувствовала и поняла, что с Денисом происходит что-то неладное. Взгляд его карих глаз, с золотой искоркой – особенно эта искорка была видна на эстраде, – на этот раз был пуст и мутен. Ольга беспокойно, настойчиво спрашивала его глазами: «Что с тобой? Что?»

Но он не ответил ей.

Аплодистменты стали стихать и вскоре совсем стихли. По программе, утвержденной реперткомом, Бушуев должен был прочесть еще одну вещь – прозаический отрывок из повести «Ночь». Конферансье, хотя и знал, что будет читать теперь Денис, для формы, однако, снова подошел к нему, почтительно склонив ухо.

Бушуев медленно отстранил его длинной рукой и громко, веско сказал в напряженной тишине:

– Заключительная сцена из поэмы «Иван Грозный».

И сразу могуче и страшно стал бросать в зрительный зал железные куски-слова – чудовищное обвинение царю Грозному.

Это был тот вариант поэмы, который забраковал Сталин. Ольга с первых же строк узнала этот вариант и, слегка вскрикнув, в ужасе сжала виски руками и наклонилась, пряча от публики лицо и прикусывая губу, чтобы еще раз не закричать, и на этот раз – страшно и дико…

Денис Бушуев все продолжал и продолжал бросать в зал жуткие, обнаженные слова. Голос его то гремел, сотрясая хрустальные люстры, то переходил почти на шепот, страстный и сильный, хватавший зрителей за сердца и вызывая холод в спинах. Глаза Дениса – прежде холодные и мутные – загорелись лихорадочным, больным блеском. Пальцы крупных рук чуть вздрагивали, и вздрагивали в паузах тугие, слегка побледневшие губы.

Зал замер. Если до сознания слушателей, всех, кроме Ольги и, быть может, Берга, еще не доходил истинный смысл слов Дениса, то подсознательно они уже понимали, что происходит что-то совершенно исключительное и страшное. Микрофон выключили только тогда, когда прошло уже две-три минуты и до конца, до заключительных слов, оставалась лишь минута чтения.

Раздавленная, потерянная Ольга встала с кресла и, шатаясь, пошла за колоннами к эстраде, в Круглый зал. Берг тоже встал на своих кривых и коротких ножках и, прислонившись к колонне, скрестил на груди руки.

Кончив читать, Бушуев секунду стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, и вдруг, круто повернувшись, спокойно и твердо пошел за кулисы. Все еще было необыкновенно тихо, и стук его шагов был отчетливо слышен. Но вот кто-то на балконе захлопал, и в ту же секунду зал вздрогнул от дружных, оглушительных аплодисментов. Бушуев ни разу не обернулся, он так же спокойно и твердо сошел по короткой лестнице позади эстрады и вошел в Круглый зал.

К нему сразу бросилось несколько человек с поздравлениями, но Денис, растолкав их, пошел к тому месту, где одиноко в уголке дивана сидела Ольга и молча, с такой невероятной болью смотрела на Дениса, что у него на какой-то миг все помутилось в глазах. А зал все еще ревел, и отчетливо доносились отдельные голоса, вызывавшие Бушуева.

– Товарищ Бушуев, на сцену! – крикнул конферансье, на секунду появляясь в дверях.

Бушуев стал перед Ольгой и опустил голову.

– Что ты наделал? – тихо, почти шепотом спросила она, поднимая на него глаза и сверкая слезинками.

Бушуев молчал. Он уже думал о том, как, когда сообщить Ольге о гибели брата.

Собственно говоря, ничего не было особенно страшного в том, что Денис читал «Грозного» – внешне, по крайней мере. Микрофон же выключить поторопились просто потому, что испугались, что Бушуев читает не указанную в программе вещь, а следовательно, и не прошедшую предварительной цензуры. Микрофон даже очень скоро опять включили (радиостанция «Коминтерн», транслировавшая вечер, сослалась на неполадки), так что радиослушатели услышали конец выступления Бушуева и шумные аплодисменты, выпавшие на его долю. Правда, сразу, как только Бушуев вошел в Круглый зал, кто-то быстро подошел к нему и строго сказал, что будет жаловаться на него – кто-то, кажется, из реперткома. Но опять-таки это не было уж так страшно.

Но несмотря на все это – и Ольга и Денис – понимали, что случилось что-то непоправимое.

Так оно и оказалось.

XXVII

Камера была маленькая и тесная, в подвальном помещении Лубянки, 2, в так называемом «собачнике», где обычно содержатся подследственные в первые дни ареста. Окна в камере не было. Под потолком тускло горела маленькая, желтая лампочка. Между железной койкой, с сенным матрацем, и стеной было короткое пространство, всего две-три четверти, так что если надо было встать с койки и пройти к двери, то пройти можно было только боком.

В окованной железом двери – стеклянный, маленький глаз; в него часто заглядывал дежурный по коридору: преступник содержался важный.

Денис Бушуев лежал на койке лицом вверх, подложив под голову руки, и смотрел на тусклую лампочку. После всего пережитого за последние три дня он вдруг здесь, в камере, ощутил какое-то странное успокоение и примирение со всем решительно. И лежа на койке, думал совсем не о том, о чем мучительно думал в последнее время – об Ольге и о тех событиях, вдруг обрушившихся на нее и сжегших все ее счастье дотла, до пепла, – нет, теперь он уже устал об этом думать, и думал о другом, и даже не думал, а просто – теснились перед ним какие-то образы, наплывая один на другой. И теснились удивительно нелепо и нелогично.

То он видел себя мальчиком, сидящим с Варей на большом камне, с которого он учил ее нырять, – это он вдруг вспомнил, и вспомнил, как однажды Варя рассердилась на него за то, что именно этого он не мог вспомнить. То видел деда Северьяна таким, каким он пришел из лагеря. То Манефу, разговаривающую почему-то с Ольгой, чего уж никак в действительности быть не могло…

В двери громко и звонко щелкнул ключ. Вошел дежурный.

– Фамилия?

– Бушуев.

– Имя-отчество?

– Денис Ананьич.

– Пойдете со мной.

Денис лениво встал. Внакидку надел на плечи пальто.

– На допрос, что ль?..

– Этого я не знаю.

– Ну не знаешь, так и – не знаешь… – согласился Денис и вышел из камеры.

В большом, хорошо обставленном следовательском кабинете его ждал сам Арсений Георгиевич Берг. Он сидел за массивным, но почти пустым письменным столом и перелистывал дело Дмитрия Воейкова. В углу, возле другого стола, сидели и перерывали какие-то бумаги двое помощников: у одного был чин капитана Государственной безопасности, у другого – старшего лейтенанта. Арсений Георгиевич был в штатском в сером костюме, в скромном, со вкусом подобранном галстуке и в ослепительно белой крахмальной рубашке.

Берг пожелал сам вести дело Дениса Бушуева.

За решетчатым окном был виден внутренний двор тюрьмы и вверху – клочок чистого, голубого неба. И когда Дениса ввели в кабинет, то он прежде всего отметил, что на дворе – день. Увидев Берга, он почему-то совсем не удивился этому, к досаде самого Арсения Георгиевича, который ожидал, что Бушуев будет огорошен этой встречей. Ведь с тех пор, как они виделись на пароходе «Крым», прошло много лет. За это время Арсений Георгиевич сделал головокружительную карьеру. Не менее головокружительную карьеру сделал и Бушуев: от никому не известного молодого волжского лоцмана до крупного писателя, лауреата Сталинской премии. Но была одна существенная разница между этими двумя карьерами: Арсений Георгиевич ждал повышения по службе в самом скором времени, Бушуев же свою карьеру кончил так же головокружительно, как и начал ее. Мало того, из всесоюзной знаменитости легко и быстро превратился в ничто.

Видя, что никакого эффекта из этой встречи не выйдет (Денис лишь рассеянно скользнул по Бергу усталыми глазами и перевел их на клочок голубого неба в окне), Берг сделал знак, чтобы все вышли, и, когда конвоир и те двое, что сидели за вторым столом, вышли, предложил Бушуеву сесть. Бушуев грузно сел в тяжелое кресло возле письменного стола.

– Узнаете? – спросил Берг, чуть улыбаясь и поглаживая короткими пухлыми пальцами свинцовые волосы на затылке – он еще больше поседел с тех пор, когда Денис встретил его в салоне «Крыма».

– Да, узнаю.

Денис сказал это негромко, но с оттенком явной иронии. Перед Бергом лежал чистый лист бумаги, с размашисто выведенным на нем заголовком: «Протокол допроса»… Но за всю их беседу, при этой, первой встрече, он не сделал ни одной заметки.

– Жену арестовали? – спросил Бушуев.

– Да, конечно. Вчера.

– Как она себя чувствует?

– Плохо… – сознался Берг.

Он чуть прикрыл льдистые, холодные глаза пухлыми, красными веками и вспомнил Ольгу – до чего же она была хороша!

Дениса арестовали первым, а через сутки – Ольгу Николаевну. Но Денис сразу же приготовил себя к тому, что ее тоже арестуют, и сообщение Берга его не удивило. Только глаза его слегка сузились, и рывком, до боли сжалось сердце. Еще до ареста, видя, что над их головами собирается гроза и что скрывать от Ольги смерть брата становится все труднее и труднее, Денис рассказал ей все. И теперь вспомнил, как подстреленной птицей билась Ольга…

– Очень хорошо вы прочли «Грозного» в Колонном зале… – вдруг сообщил Берг, с трудом отрываясь от воспоминаний об Ольге – он сам присутствовал при ее аресте.

– Да, неплохо… – охотно согласился Денис. – Особенно приятна, знаете, реакция публики…

Берг понял, что Денис издевается над ним, и решил отплатить.

– Но была, знаете, еще и другая реакция, – в тон Денису ответил Берг. – Реакция, которая и привела вас сюда. То есть, вообще-то говоря, вы рано или поздно все равно попали бы сюда, но эта «реакция» очень ускорила ваш арест.

Берг помолчал и, внимательно следя за выражением лица Бушуева, сказал:

– Я говорю о товарище Сталине, который совершенно случайно слышал по радио ваше замечательное чтение… Так что вы можете законно гордиться двумя вещами: во-первых, ваше выступление слышал великий Сталин, и, во-вторых, арестованы вы, так сказать, «с высочайшего повеления».

Денис вдруг откровенно рассмеялся. И этого не ожидал Берг.

– А ведь вы в эту минуту сами, между прочим, иронизируете над великим товарищем Сталиным, – смеясь, сказал Денис. – Ну-ка, давайте на откровенность?..

Игра пошла интересная.

Берг понял, что расчет Дениса построен на том, что он, Берг, придет в негодование от такого кощунства и этим негодованием доставит наслаждение Бушуеву. Не дать. Во что бы то ни стало – не дать.

– Очень может быть, – сказал он.

– Что – очень может быть? – не понял Денис.

– Очень может быть, что и я иронизирую над товарищем Сталиным, – спокойно сказал Берг. – Честно признаюсь вам, что я частенько прямо-таки издеваюсь и над скудоумием нашего дорогого и любимого, и особенно над его вкусами. Вспомните-ка его надпись на бездарной горьковской поэме – «Эта штука посильнее, чем „Фауст“ Гёте. Любовь побеждает смерть…»

– Ах, вы… тоже? – обрадовался Денис, понимая в то же время, что где-то и в чем-то он уже побежден в игре с Бергом.

– Тоже… – серьезно сознался Берг. – К последней же мудрой сентенции насчет любви, побеждающей смерть, я бы еще прибавил: «А Волга впадает в Каспийское море»… Но ведь вот в чем дело и вот в чем разница между мною и вами. Вы уже попались и сидите. Я же с моим невинным похохатыванием над товарищем Сталиным никогда не попадусь – уж будьте уверены! Если бы вы, допустим, это мое невинное и чистосердечное – заметьте: чистосердечное – признание захотели использовать… ну, скажем, в целях самозащиты или так просто, из желания сделать мне маленькую неприятность, то ведь как это будет рассматриваться?

Берг, как католические монахини, сложил пухлые ладошки и положил подбородок на концы пальцев. Денис молчал.

– А рассматриваться это будет так: как провокация с вашей стороны и как клевета на крупного представителя советской законности. И привлекут вас… – он вдруг весь заколыхался от смеха. – Да я же, я же – больше некому – я же и привлеку вас по новой статье за клевету…

И, достав платок, он стер с уголка левого глаза набежавшую слезу, весело глядя на Дениса.

Бушуев, чуть наклонясь, долго смотрел на Берга, не зная, что ответить.

– Подлец, однако, вы порядочный… – тихо и раздельно сказал он, наконец.

Это ничуть не рассердило Берга.

– Не больший, впрочем, чем вы… – серьезно сказал он. – В самом деле, почему я больший подлец, чем вы? Вы, ненавидя Сталина, угодливо служили ему… ну, если не лично, – в ваших писаниях, насколько я помню, о Сталине нигде не упоминается, кроме аллегорического «Грозного», – то служили верой и правдой его и ленинской затее с коммунизмом. Писали во славу этой затеи. А я, тоже не очень долюбливая нашего великого, допрашиваю его врагов. Так в чем дело? Мы с вами квиты. И ярлычок «подлец» так же идет к вам, как и ко мне, и так же отлично идет к нам обоим орден Ленина.

«Да ведь горбун-то был умнейший человек!» – вспомнил вдруг Денис слова Берга, сказанные когда-то там, на пароходе.

Бушуева тошнило. Он брезгливо поморщился и попросил:

– Вот что… Мне надоела ваша пошлая философия. Допрашивайте, что ли!

Берг расхохотался. Он был доволен тем, что легко и быстро победил противника.

XXVIII

Допрашивали и Дениса, и Ольгу каждый день и подолгу. Денис не скрывал ни своих убеждений, ни ненависти к советской власти. Признался и в том, что посылал деньги Дмитрию Воейкову, но тайно от жены – Ольгу он выгораживал, как только мог, и мало-помалу у Берга стало создаваться впечатление, что в самом деле Ольга ничего не знала ни о брате, ни о том, что Денис с ним встречался.

Еще перед арестом Денис с Ольгой о многом условились. На этом настоял Денис, чтобы принять на себя весь удар. Он ей доказал, что для обоих будет лучше, если НКВД будет меньше знать. В частности, будет совсем хорошо, если не узнают о встречах Ольги с братом. Чем меньше будут знать, тем лучше. Но, выгораживая Ольгу, себя Денис с каждым допросом зарывал все глубже и глубже.

Ольга же на допросах бешено сопротивлялась. Сопротивлялась с какой-то невыносимой страстью и отчаянием. Она никак не хотела расставаться со своим счастьем и цеплялась за каждую соломинку.

Ежовщина, кровавый разгул по стране уже прошли, времена наступили относительно «либеральные» – заключенных на допросах не били и не вытягивали из них показаний пытками. Да и дело Бушуева с Ольгой было настолько ясно для Берга, что применения силы и не требовалось.

На одном из допросов, Берг, как бы между прочим, сообщил Бушуеву, что Гриша Банный не убит, – он был лишь тяжело ранен, – и что находится он в тюремной больнице.

– Будем и его судить… – пообещал Берг.

XXIX

Арест Бушуева произвел удручающее впечатление как в Москве, так и по всей стране. Книги его были немедленно изъяты и из продажи, и из библиотек. Несмотря на то, что он не был еще осужден, оба его дома – и в Отважном, и под Москвой – конфисковали вместе со всем имуществом.

Ананий Северьяныч вместе с полумертвой от горя Ульяновной и с внуком Алешей переехал к деду Северьяну. Было очень тесно, но другого выхода не было. Дед Северьян принял их с большой теплотой и лаской, поскольку он умел высказывать свои чувства. Сразу после конфискации дома односельчане сменили гнев на милость и уже откровенно жалели семью. Таков уж русский народ.

Елена Михайловна с Танечкой нашли приют у Павла Рыбникова.

Белецкие – и Анна Сергеевна, и сам Николай Иванович – трусливо дрожали; боялись, что за многолетнюю дружбу с Денисом и они могут пострадать. Только Варя показала себя с самой лучшей стороны. Она, тайно от мужа, отчаянно добивалась свидания либо с Денисом, либо с Ольгой Николаевной. Видя такое упорство с ее стороны, Берг вдруг разрешил ей свидание с Ольгой. У него были свои соображения на этот счет.

Но Ольга отказалась от свидания с Варей.

XXX

Делу дали необыкновенно быстрый ход. В предельно короткий срок было закончено предварительное следствие. В конце мая дело Дениса и Ольги слушалось при закрытых дверях спецколлегией Верховного Суда. Обвинялись они по многим пунктам пятьдесят восьмой статьи, в главном же обвинение сводилось к антисоветской деятельности. В материалах предварительного следствия Берг несколько смягчил обвинения против Ольги, кто знает – почему. Всего вероятнее, тут был момент личной симпатии. Что касается до Дениса, то Берг сделал все, что от него зависело, чтобы придать делу Бушуева самую мрачную окраску.

– Учитываю гнев товарища Сталина на вас… – цинично заявил он как-то на очередном допросе, пытаясь выудить у Бушуева какие-то явно нелепые признания.

Приговорили Бушуева к двадцати пяти годам заключения, с отбыванием срока наказания в отдаленных лагерях, с конфискацией всего имущества и с поражением в правах на пять лет после отбытия срока. Берг, зашедший в камеру Бушуева после суда, сказал по поводу приговора:

– Мало, мало вам дали… Я бы вас приговорил к расстрелу.

– Дождетесь своего… – мрачно ответил Бушуев.

– Конечно, лагерек я вам выхлопочу повеселее, так что неизвестно, что лучше: расстрел или этот лагерек… – сообщил Берг с таким видом и таким тоном, словно сообщал Денису что-то необыкновенно приятное. – Ну, может быть, год протянете – за больший срок не ручаюсь. Но неприятно, знаете, – вши, тоска, непосильный труд… Нет, расстрел лучше, что ни говорите. Так что вы не сердитесь на меня: в данном случае я поступаю, как великий гуманист.

– Жаль, что я не кокнул в Кремле одного такого великого гуманиста… – вздохнув, посетовал Бушуев. – Там, кажется, довольно удобная пепельница стояла на этот случай.

– Да вам что волноваться-то по этому поводу! – рассмеялся Берг. – Врагов у него много… Вы думаете, нам он, что ли, доверяет, верным псам его? Или – любит? Ничуть не бывало! Боится, пожалуй, больше, чем кого-либо другого… Но такой уж мы народ странный – служим все-таки хорошо, не за страх, а за совесть… Ведь вы смотрите: нашего-то брата он подряд режет. Ягоде голову срезал? Срезал! Ежову, Николаю Ивановичу, Царствие ему Небесное, срезал? Срезал! Лаврентию Палычу со временем тоже срежет. К этому же времени очень может быть, что я займу его пост… Ну, и что вы думаете?..

Бушуев с необыкновенным интересом взглянул на Берга и, подмигнув, спросил:

– Срежет?

– Конечно… – поспешно, с оттенком даже какой-то радости ответил Берг.

– И… и несмотря на такую уверенность в невеселом конце своем, вы примете высокую честь и покорно займете пост наркома?

– Конечно.

Бушуев прошелся по камере и тихо сказал:

– А вы у психиатра когда-нибудь были?

Берг презрительно фыркнул, достал массивный портсигар и предложил Денису папиросу. Бушуев отказался.

– Нет, мне незачем идти к психиатру… – тихо ответил Берг после небольшого раздумья. – Мой мозг покрепче вашего. Но вы никогда не поймете, что значит власть, что значит упоение властью… И если меня завтра назначат наркомом, и всего только на один день, а там – смерть, я, конечно, ни секунды не буду раздумывать… Да ведь это не ново: платил же когда-то любовник своею жизнью за одну ночь с возлюбленной.

Бушуев ничего на это не сказал – на этом их свидание и закон чилось.

Ольгу приговорили к десяти годам. Павел Рыбников и Елена Михайловна получили разрешение на свидание с Ольгой. Рыбников пообещал Ольге, что никогда не оставит ни ее, ни Елену Михайловну.

Денис был поражен мужеством, с каким Ольга держалась на суде.

– Почему нам не дали защитников? – спросила она в самом начале заседания у председателя суда.

– Да потому что вам не полагается.

И приговор выслушала она мужественно.

Лишь на последнем свидании с Денисом, перед отправкой обоих по этапу, силы ее оставили и она разрыдалась. Она наконец поняла, что все кончено и что не только их счастье, но и их жизни растерты в пыль.

Десятиминутное свидание происходило через железную сетку. Когда время истекло, Ольга никак не хотела уходить. А когда двое конвоиров стали оттаскивать ее силой – она бешено забилась в их руках и крикнула:

– Денис!.. Помни: всегда буду любить… Береги себя, и я себя буду беречь. И верь в то, что мы еще встретимся. И – живи этой верой.

И во взгляде ее Денис прочел столько мучительной любви, что не вынес и, быстро повернувшись, молча ушел за конвоиром.

Гришу Банного не судили. Судебно-медицинская экспертиза признала его ненормальным, и Гришу посадили в сумасшедший дом.

В середине июня и Ольгу, и Дениса отправили по этапу в лагери. Ольгу – на один день раньше. Для нее избрали лагерь в Рыбинске.

Дениса Бушуева отправили на Воркуту.

Путь его лежал по железной дороге через Ярославль, Галич, Киров. Но в Ярославле несколько вагонов с заключенными отделили и прицепили к другому этапному поезду, шедшему на Кострому.

XXXI

Денис Бушуев, прислонившись плечом к стене, стоял у маленького решетчатого окна товарного вагона. Шел дождь, блестящие капли воды бежали по стеклу, оставляя светлые полосы.

Была ночь, и темень стояла непроглядная. За окном мелькали смутные очертания перелеска. Поезд шел где-то за Нерехтой, и скоро должен был проехать по мосту через Волгу.

Бушуев курил и вспоминал.

Вот где-то здесь, на этом перегоне, он хотел вернуться назад, в Отважное, но поехал в Москву. С этого нелепого решения – поехать в Москву, чтобы отдаться там только творчеству, все и началось.

В вагоне было душно и смрадно. У кого-то нашлась стеариновая свеча, ее поставили почему-то на пол. Теперь она превратилась в уродливый, оплывший огарок. Прислушиваясь к монотонному и грустному постукиванию колес, заключенные вполголоса переговаривались, крутили цигарки, курили. На нарах места не хватало – сидели и даже лежали прямо на грязном полу вагона. Какой-то старик, сидя на полу и сложив ноги крест-накрест, тихо раскачивался из стороны в сторону и, закрыв глаза, негромко напевал дребезжащим, сухоньким голоском:

Ой, горе, горе всем нам.

Ой, пойду по святым местам…

Еще в Сергиеве, до которого от самой Москвы в вагоне находились только политические заключенные, в вагон впихнули десяток уголовных преступников; они сразу начали терроризировать политических: посбрасывали кое-кого с нар, поотнимали хлеб. И если бы не Денис, то так бы и продолжали отравлять людям уже отравленную жизнь.

– Эй, вы, социально-милые!.. Кости поломаю! – пообещал он.

Жулье было мелкое, трусливое и быстро стушевалось – могучая фигура Бушуева внушала им страх.

Еще в Ярославле они начали вести себя как-то странно: залезли под нары и принялись там за какую-то работу – из-под нар все время доносилось не то постукиванье, не то скрип.

Денис рассеянно думал то об одном, то о другом. Но больше всего и чаще всего – об Ольге и о сыне. «В сущности, – думал Денис, перебирая в памяти всю свою жизнь, – я как-то мало дал радости людям. Не знаю, прямо ли виновен я в этом, или косвенно, но горя я посеял вокруг себя много… И – зла…»

Думал и о Дмитрии. Этот человек, после своей смерти, вырос в глазах Дениса еще больше. «Он прожил свою жизнь хорошо, правильно и честно прожил…» – думал Денис.

Когда поезд, замедляя ход, стал тяжело подыматься на насыпь к Костромскому мосту через Волгу, Бушуева охватило только одно чувство – чувство сознания того, что всего в восемнадцати километрах село Отважное, его родина, та бедная и убогая родина, милее которой нет ничего на свете. «И сын мой, и сын мой здесь! Здесь, совсем рядом!»

И Денис заметался по вагону, как смертельно раненный, но страшный зверь. Он бросался от одного окошечка к другому, наступая на ноги людям, бормоча и выкрикивая что-то дикое и непонятное. Потом сел на пол, обхватил колени руками и затих, уронив на колени голову.

С трудом волоча тяжелый, длинный состав, поезд въехал на мост – это Денис угадал по вдруг изменившемуся стуку колес, хотя поезд шел очень медленно. И в ту же секунду где-то рядом, за вагоном, раздался выстрел. Потом – другой. Выстрелы захлопали часто и резко. Слышны были крики – должно быть, крики конвойных.

Поезд резко затормозил. Бушуев поднял голову. В вагоне притихли. Вдруг кто-то злобно и громко выругался. И дернул Дениса за штанину. Это был тот самый старик, что напевал «Ой, горе, горе всем нам». Он лежал животом на полу и молча показывал Денису под нары.

Поезд стал. Денис заглянул под нары и увидел, что уголовников нет – у стены вагона, как раз посередине ее, в полу, чернел неровный квадрат. Видимо, жулики каким-то образом вырубили пол и бежали в тот момент, когда поезд, убавив ход, взбирался по насыпи к мосту.

Ни одной секунды не раздумывая, Денис заполз под нары, бросил свое тяжелое тело в пролом и очутился между рельсов, за задними колесами вагона. Внизу, где-то далеко внизу, в просвете между шпал Денис смутно увидел черную, как смола, реку. И в первую минуту он хотел сразу, тут же прыгнуть в Волгу. «Нет, разобьюсь», – мелькнуло у него. И он выполз из-под вагона. Но как только он выполз из-под вагона, откуда-то справа открыли по нему стрельбу. Денис повернул было в другую сторону и уже сделал несколько скачков по направлению к пыхтевшему паровозу, как вдруг увидел, что прямо на него кто-то бежит, на ходу клацая затвором винтовки.

Денис схватился за мокрый и скользкий переплет фермы и вымахнул на узкий деревянный настил для пешеходов. Перемахнув через перила, он стал на краю моста и, не выпуская из рук холодных и мокрых перил позади себя, сделал секундный расчет и тяжело прыгнул вниз.

…Летел он что-то очень долго. И думал о том, чтобы правильно упасть и смягчить удар о воду, с тем, чтобы первыми коснулись воды его ноги, обутые в ботинки. Но уже скоро, очень скоро, он понял, что летит неправильно и что надо во что бы то ни стало выправить в воздухе положение тела. Но успел только подумать об этом.

Удар был невероятно сильный. И в первые две-три секунды Денис потерял сознание. Он почувствовал глухой и страшный удар воды о грудь и лицо, словно он упал не в воду, а на камень. Потом он долго, бесконечно долго шел ко дну. Место было глубокое. Позднее он вспомнил, что раз проходил тут на «Товарище» и слышал от команды, что здесь глубокие ямы, образовавшиеся от кессонов, при постройке моста.

Вынырнув на поверхность, он прежде всего ощутил одну лишь черную муть вокруг себя. Дул сильный ветер, и волны били Дениса по лицу. На небе – ни звезд, ни туч: черная муть. И Денис не сразу сообразил, где берег.

Едва он сделал первое движение руками, чтобы поплыть, как почувствовал невыносимую боль в груди и рот его сразу наполнился чем-то соленым и липким. «Кровь… что-то я отбил…» Собрав остатки сил, Бушуев поплыл. На левой ноге ботинка не было, он, видимо, слетел при падении. Правый мешал плыть, и Денис несколько раз пытался его сбросить, но не смог – так и доплыл до песчаной косы в ботинке.

Встав по грудь в воде, Бушуев качнулся и выплюнул тяжелый сгусток крови. Взглянув наверх, он увидел где-то высоко в черном небе смутные силуэты переплетов моста и пыхтящий, выбрасывающий снопы искр паровоз.

Шатаясь, Денис Бушуев вошел в кусты тальника и побрел вдоль берега, часто икая и выплевывая кровь.

XXXII

В непроглядной ночи шумели листвой на яру тополя и березы. Шел дождь, монотонно стуча по крышам. На Волге, против Отважного, в кромешной тьме боролся с ветром буксирный пароход, тревожно и тоскливо свистя.

Этот свист и разбудил деда Северьяна. Старик поднялся и вздул керосиновую лампу. Загораживая свет ее широкой ладонью, вглянул в угол – не разбудил ли правнука. Нет, Алеша спал, тихо посапывая носом. Он лежал, укрытый лоскутным цветным одеяльцем, на окованном медью сундуке, отвернув льняную головку к окну. Ульяновны и Анания Северьяныча не было: еще накануне уехали в город, на базар, – продавать деревянные ложки, за продажу которых Ананий Северьяныч принялся тотчас же, как только Бушуевы, после конфискации отважинского дома, переехали к деду Северьяну.

Дед Северьян чувствовал себя как-то странно, словно его охватило какое-то беспокойство, что редко с ним бывало. На бревенчатой стене, туго проконопаченной мхом, звонко тикали старенькие ходики с помятыми гирями. Было три часа ночи. Спать старику не хотелось. Он неторопливо натянул холщовые штаны и присел было на кровать, как вдруг услышал, что на крыльцо кто-то входит, но входит как-то странно: ступит ступеньку и – остановится, и снова подымется на ступеньку. И опять остановится.

Дед Северьян встал и с размаху настежь распахнул дверь. Желтый свет лампы упал на крыльцо, и в комнату ворвался шум дождя и ветра, заколебалось пламя лампы.

На крыльце, держась обеими руками за перила, согнувшись, стоял промокший до нитки и босой Денис Бушуев и выплевывал кровь на мокрые ступеньки крыльца. За его спиной падали косые, тускло поблескивавшие полосы дождя. В первый момент дед Северьян не узнал внука, шагнул назад и в сторону, чтобы не заслонять телом своим свет лампы. Денис, не разгибаясь и продолжая держаться за перила, устало поднял голову и взглянул на старика.

– Дедушка…

С красного, отбитого лица его тускло смотрели неживые карие глаза, и взгляд их был страшен. Из левого уголка тугих лиловых губ его бежала на подбородок тоненькая струйка крови. Мокрая клетчатая рубашка была изорвана, и на ней видны были темные пятна крови.

– Дедушка… – тихо повторил Денис и, уронив голову на руки, хрипло закашлялся.

Дед Северьян подошел, обнял его, помог войти в избу усадил на кровать и притворил дверь. И стал у косяка, тревожно глядя на внука. По красному лицу Дениса и по буро-синей груди, выглядывающей из-под разорванной рубашки, он как-то сразу догадался, в чем дело, и уже не мог отделаться от мысли, что Денис не жилец на этом свете.

– Отшиб грудь, что ль, бурлак? – тихо спросил он.

– Отшиб… Убежал с этапа.

Только тут Бушуев заметил спящего Алешу. Он встал, нетвердо ступая, подошел к сыну и склонился над ним. Хотел было поцеловать сына, но вспомнил, что губы в крови.

Идя назад, к кровати, сильно покачнулся, взмахнул руками, – старик хотел было поддержать его, но не успел, Денис грузно упал на пол. Старик поднял его и положил на кровать. Страшно икая, Денис повернулся на бок и свесил с кровати белокурую голову с мокрыми, свалявшимися волосами. Кровь пошла так быстро и так обильно, что через несколько секунд на полу образовалась лужа. «Господи, сохрани его, Господи…» – молил дед Северьян, присев возле внука и тихонько поглаживая его плечо.

– А где… а где отец с матерью? – спросил Денис, не поднимая головы и глядя на пол, на лужу крови.

– В город уехали, баклуши продавать… – тихо ответил старик, думая о том, что Денис доживает последние минуты. «Сбегать за фелшером?.. Нет, не надо. Пошто он? И к тому же – Денис беглый».

Денис повернулся и лег на спину. Красная змейка мгновенно сбежала изо рта на щеку. Глядя прямо в глаза старику, негромко спросил:

– Дедушка, кто убил Мустафу?.. Ведь не ты?

Старик только на один миг подумал о том, что теперь настал час сказать Денису правду, но тут же решил: не надо. Зачем утяжелять умирающему последние минуты?

Дернул изуродованной губой и твердо сказал:

– Я.

– Ты говоришь неправду…

– Я… – повторил старик.

Денис отвернулся. И опять хлынула кровь.

– Гриша… Гриша Банный не умер… – выдавил Денис. – Он в больнице…

Тускло мигала керосиновая лампа. Стучал по крыше неугомонный дождь. Знакомый с детства шум вековых берез доносился до слуха Дениса, и он напряженно прислушивался к этому шуму, такому далекому и милому. «Господи, прими с миром его намаявшуюся душу», – молил старик.

– Дедушка… не оставь мальчишку-то, – попросил Денис.

– Нет.

Денис закрыл глаза, но тут же снова открыл их.

– А приведет тебя Бог встретиться с Ольгой… скажи…

Он закашлялся и потерял мысль. Приступ мучительного кашля прошел, и Бушуев снова лег на спину и снова закрыл глаза. И, не открывая их, сказал.

– А помнишь, как мы с тобой сидели у погреба под бузиной… я мальчишкой был… и ты мне рассказывал про старину. Помнишь?

– Помню… – хрипло выдавил старик. Ему что-то страшно сдавливало горло. Он подошел к ведру с водой и, зачерпнув ковшом, отпил несколько глотков.

– Дай и мне… – тихо попросил Денис.

Дед Северьян поднес к его губам ковш, приподнял ему голову. Денис чуть отпил и снова лег.

– Из Волги… вода-то, – улыбнувшись, сказал он, сразу угадав, что вода не колодезная, а волжская.

Когда дед Северьян повесил ковш на место и вернулся к внуку, Денис был в забытье. Он лежал на спине, чуть отвернув в сторону белокурую голову и положив на грудь руку. Карие глаза его стеклянно смотрели куда-то в угол, а на губах застыла ласковая, добрая улыбка. Дед Северьян наклонился над внуком, минуту молча и внимательно присматривался к нему, тихо поцеловал в лоб и, устало выпрямившись, прошел в угол.

Долго, истово молился на ту самую икону, которую когда-то подарил Манефе.

А за окном все шумел дождь, и слышно было, как немолчно плещутся волны на разбушевавшейся Волге.

Снова засвистал буксирный пароход, но на этот раз где-то уже далеко. Он протяжно и монотонно высвистывал лодку. Нет на Волге тоскливее пароходного сигнала, чем этот посвист.

Алеша спал.

Кончив молиться, дед Северьян опять подошел к Денису и стал над ним, склонив лысую голову и тяжело опустив длинные руки.

И так простоял до утра.

1953–1956 г.

Послесловие

12 марта 2017 года исполнилось 50 лет со дня кончины писателя Русского Зарубежья Сергея Сергеевича Максимова (1916–1967). В 2016 году отмечалось 100 лет со дня рождения этого талантливого писателя. Издательство РИМИС выпустило к юбилею С. Максимова сборник рассказов «Тайга» и роман «Денис Бушуев». В 2017 году подготовлено к изданию продолжение романа «Дениса Бушуева» – «Бунт Дениса Бушуева». Этот роман был последней книгой Сергея Максимова и последним изданием, выпущенным нью-йоркским Издательством имени Чехова.

Работа над романом продолжалась в общей сложности пять лет. Уже в конце 1951 года в выходившем в Нью-Йорке «Новом русском слове» была напечатана глава из будущей книги. Но основной период работы над книгой занял у автора два с половиной месяца. Это происходило в 1954 году. Сергей Сергеевич восторженно сообщал в письмах брату Николаю о своем творческом процессе: «Передо мною 294 (моя) страница! Если я не совсем гений, то, несомненно, близок к этому. Сегодня рванул только 14 страниц. Но еще не вечер (т. е. и не вечер, и даже ночь, но только еще 2 часа ночи) – и рвану еще 7–8. И будет норма – 20 страниц в сутки». И далее: «Передо мной 334-я страница Дениса. А еще не вечер… т. е. 5 утра. Не разгибал спины 9 часов подряд (надо было сделать две нормы, т. к. вчера отдыхал, – уже не было сил. Лежал, читал, гулял по городу, думая). Колька, а ведь вещь-то будет значительная, ей-Богу. Остается мне всего 6 (!) дней. За эти дни я должен сделать 80 страниц. Всё, всё мне ясно, и образы теснятся вокруг»[3].

И вот в конце декабря Сергей Максимов сообщает в письме брату Николаю и его жене: «Дорогие мои, – 395 стр. Роман кончен. Только сейчас написал последнюю фразу: „И так простоял до утра“ (Дед Северьян над мертвым Денисом)…»[4]

Во второй части романа главный герой Денис Бушуев – уже известный советский писатель, лауреат Сталинской премии. Его произведения издают большими тиражами, его пьесы играют в театрах.

Но повествование начинается с другого – с таежной метели. Из лагеря был совершен побег. За беглецами пустились в погоню. Из троих бежавших удалось уцелеть одному Дмитрию Воейкову.

Далее автор переносит повествование в московский театр, в который перед началом спектакля по пьесе Дениса Бушуева приехала Ольга Николаевна Синозерская, родная сестра Дмитрия Воейкова.

При чтении этих строк невольно вспоминается эпизод из биографии Сергея Максимова: «Еще в конце 1952 года в театре, после премьеры пьесы „Семья Широковых“, Сергей Сергеевич познакомился с только что приехавшей из Франции Ольгой Васильевной Савойской. Никто из них поначалу не предполагал, что эта встреча положит начало тесным и долгим взаимоотношениям»[5].

Эти два события как две капли воды похожи. И в лице героини романа Ольги Синозерской можно увидеть черты Ольги Савойской. Автор не только дал героине повествования имя своей знакомой, но придумал для нее созвучную фамилию.

События в романе происходят в основном в Москве и в родном селе Дениса Бушуева – Отважном.

Село Отважное – это село Чернопенье, Костромской губернии, в котором 1 (14) июня 1916 г. родился будущий писатель Сергей Максимов. Настоящая фамилия Сергея Сергеевича – Пасхин. В семье Пасхиных кроме Сергея было два сына: Николай и Борис – и дочь Татьяна. После 1917 г. семья Пасхиных переехали из Чернопенья в Кострому, затем в Москву. Сергей рано начал писать: «Однажды отец посоветовал сыну издать что-нибудь из написанного. И вот весной 1931 г. в детском журнале «Мурзилка» был впервые напечатан рассказ «Бакен» – летние впечатления Сергея от семейных поездок в родное Чернопенье. В последующие несколько лет юный автор печатается в журналах «Огонек» и «Еж»[6].

После окончания школы Сергей поступил учиться в Московский Текстильный институт на художественное отделение. Во время учебы на втором курсе, в апреле 1936 года, он был арестован и получил пять лет лагерей. После освобождения в 1941 г. ему так и не удалось вернуться в родное Чернопенье. Находясь в эмиграции с середины 40-х годов, сначала в Германии, затем в США, писатель тосковал по своей малой родине и его родное село занимало центральное место в нескольких его произведениях. Непосредственно это относится к роману «Денис Бушуев» и его продолжению – «Бунт Дениса Бушуева»…

Сюжет романа развивается так, что Денис Бушуев и Ольга Синозерская одновременно приезжают в Отважное. Ольга со своим спутником Аркадием Ивановичем Хрусталевым плыла на пароходе в Отважное отдыхать, т. к. инженер Белецкий, хороший знакомый Аркадия Ивановича, имел дачу в селе. На этом же пароходе возвращался в Отважное и Денис Бушуев. Столкнувшись в ресторане с Бушуевым, Ольга, вернувшись в каюту, задалась вопросом: «Кто этот человек? Почему ее так потянуло к нему? Почему? Конечно, она не могла вот так сразу влюбиться. Это чушь. Но появление его убедило ее в другом: ведь Аркадия-то Ивановича она не любит и не любила, видимо, никогда. Все, как взрывом, было сожжено до тла»[7].

Вскоре в отношениях Ольги и Аркадия Ивановича происходит разрыв. Ольга влюбляется в Дениса. Они начинают часто встречаться… «Свадьбу Денис с Ольгой справили в начале августа в доме Бушуева в Отважном. Справили очень скромно – своей семьей. …Ни Ольга, ни Денис все еще не могли очухаться от той быстроты, с какой развернулись события: от встречи на пароходе, – больницу они дружно не заносили в счет, – до свадьбы. Регистрировались в Костромском ЗАГСе»[8].

Часто на страницах романа автор описывает окрестности его родного села Чернопенье. Денис Бушуев посещает Татарскую слободу на противоположном берегу Волги.

Однажды он собрался охотиться на уток в Лышицу. Чернопенские старожилы до сих пор называют так лес, тянущийся вниз от села по берегу Волги. С ним пошла и Ольга, умевшая стрелять: «На болото пришли поздно. Солнце уже село, быстро темнело. Густой, как молоко, туман повис над камышами. К ночи слетались сюда с полей кряквы и чирки»[9].

Такого рода описаний природы в окрестностях Чернопенья – множество. Сергей Максимов тяжело переживал расставание с родным краем. Здесь уместно привести один эпизод, связанный с воспоминаниями о волжских берегах, описанный им в письме брату Николаю: «…в июне 1956 г. он получил от знакомой, некой М. П. Мировой, открытку с видом Костромы. Сергей не только подробно описал брату изображенное на открытке, но и „разместил“ на ней персонажей своего романа.

„Она пишет, что т. к. не сделала мне подарка на мой день рождения, то делает теперь – нашла в своих архивах фото Костромы.

Как взглянул я, Коля, так невольно и расплакался. Как все тут знакомо! Взгляни. Даже пристань видна, где «Буй» приставал (самая крайняя пристань, с дымком). По-моему, это она. Или пассажирская? А это – с трубой здание, по-моему, лесопилки. Тут где-то повыше ее и пристали на лодке Гриша Банный с Алимом.

Милый Коля, все наше счастливое детство, вся наша юность с тобой неразрывно связана с этим милым берегом, с этим видом. И все декоративные красоты Калифорнии не променяю я на этот серенький, ничем не примечательный пейзаж, но такой дорогой и милый. Помнишь возле борта пристани грязноватую воду с радужными пятнами нефти? И – запах? Запах воды, свежести…

Целый час я рассматривал это фото. А потом наскоро умылся и поехал в церковь. Впервые за 6 месяцев. Поехал в маленькую (вторую) церквушку, где мало бывает народу. И помолился за всех наших родных, за Чернопенье, Кострому и за всех жителей тамошних. Поверь, это была не сентиментальность, а сильный и искренний порыв…“»[10]

Роман приближался к развязке. Денис Бушуев готовился к выступлению на сцене театра в числе других литераторов. Выйдя к зрителям, он прочел несколько отрывков из своих произведений. В конце выступления Бушуев должен был прочесть отрывок из повести «Ночь». Но решил читать заключительную сцену из поэмы «Иван Грозный». Читал он эту сцену из варианта, забракованного Сталиным. После своего выступления Денис Бушуев был арестован. Была арестована и Ольга…

Получив срок, Бушуев был отправлен этапом в Воркуту. В Ярославле вагон, в котором находился Денис с другими заключенными, прицепили к поезду, который шел через Кострому. Во время движения поезда по мосту через Волгу состав остановился, и нескольким заключенным удалось бежать. Бушуев, при мысли, что рядом его родное село Отважное, мгновенно решил бежать и, выбравшись из вагона, прыгнул с моста в Волгу…

Андрей Любимов

2017

Сноски

1

Максимов С. Тайга: Сборник рассказов / Сергей Максимов. – М.: РИМИС, 2016. – 208 с.

2

Так в СССР люди, близкие к Кремлю и правительству, называли Сталина.

3

А. Любимов. Между жизнью и смертью. «Новый журнал» 2009, № 256, сс. 166–167.

4

Там же – с. 167.

5

Там же – с. 161.

6

Там же – № 254, с. 187.

7

Сергей Максимов. «Бунт Дениса Бушуева». Нью-Йорк, 1956, с. 109.

8

Там же – с. 213.

9

Там же – с. 267.

10

А. Любимов. Между жизнью и смертью. «Новый журнал» 2009, № 257, сс. 253–254.

Content

Сергей Максимов
Бунт Дениса Бушуева

Предисловие

Часть I

Часть II

Часть III

Послесловие

Сноски