Александр Тюрин

Дрянь

(Выскоблено из светлого будущего)

Повесть

1

Сейчас любят целую контору запихнуть в один зал, перегороженный низенькими переборками — чтобы ощущать поддержку товарищей. И в самом деле, когда бурчит в животе у Явольского, я думаю, что это у меня.

Помощник инспектора Брусницына влетела в мой уголок, как боб с ледяной дорожки. Я здесь пытаюсь гармонию создать, а неделикатная Шарон Никитична мне горшок с фикусом повалила и чуть китайскую вазу не долбанула (такая раз в три года тебе разнаряжается). Думал, сейчас завопит, что гудок парохода, у нее всякое бывает, а она замерла, чуть подрагивая, и зашептала. Я еле разобрал:

— Антон Антонович, беда, беда, беда. Виктор Петрович танцует.

— Какая же то беда, беда, беда? Вовсе нет. Занятие это для Немоляева такое же хорошее, как и сон. Ему радость, нам покой. Может, и мы, Шарон Никитична, присоединимся, чтобы худшего не случилось. Если вы, конечно, свободны.

Не угодил. Хлопнула дверь в коридор. Никогда я этой Яге Никитичне угодить не могу. Мы со второго слова заедаться и собачиться начинаем. А тут вообще неадекватная, как говорят в поликлинике, реакция. Хотя вылезти посмотреть не помешает, мало ли что.

В коридоре плясал супервизор нашей Службы Виктор Немоляев. Не как некоторые, два притопа, три прихлопа, а с огоньком, на совесть. По носу скатывались крупные капли пота, лицо, как у космонавта при посадке в пересеченной лунной местности. А спиной-то, спиной выделывает почище африканца племени ньям. От этого сразу жутко стало. Нельзя по доброй воле и в добром здравии так выплясывать в наших почти европейских краях. Сразу почувствовался непорядок в мозгах. Будь мы как прежде по корешам, я бы что-нибудь придумал. Хвать его за талию — и переключил бы на польку-бабочку. Авось, опомнился бы. Однако мы давно уже дружбу порвали. Я накопил большой заряд отвращения, у него, наверняка, не меньше. Этот заряд, чего доброго, сейчас и шарахнет. Не хочу, чтобы выступление продолжилось на моей спине. Но если всем миром буяна скрутить, я не против. Впрочем, остальные сотрудники Немоляева дальше двери без указаний начальства не пробирались и застревали там, слипаясь своими блеклыми личиками в какие-то виноградные гроздья. Они ничего не понимали, они растерялись. Явольский, который было пошел утоптанной тропой в кабинет задумчивости, и то преодолел себя, залез обратно. Еще бы, тот, к кому можно ставить аристократическую приставку «сам», так вот, сам Немоляев, принципиальный, грамотный, преданный работе, идет сейчас, вернее, танцует против дела своей жизни. Коллеги не могут взять в толк, чему же сейчас предан Немоляев, какое теперь его дело. Одна Шарон Никитична не находится во власти коллективных эмоций, у нее эмоции отдельные, она пытается вести свою партию. В па-де-де она кружится вокруг приболевшей персоны, кудахчет, тычет в нее бумажками: вот обоснование, здесь подтверждение, там направление.

Но Виктор Петрович уже забыл, что надо карать и миловать. Прошедшее стало для него дурным сном, он понял, что вначале был жест, что телодвижение его бог. Наконец, настойчивая Шарон Никитична Брусницына чего-то добилась. Немоляев притормозил, снял со стопки ближайший документ, начал просматривать с осмысленным видом. Даже очки достал. Мне от этого не по себе. Получается, размял кабан свое сало выше и ниже пояса и за старое. К тому же, будет над чем его товарищам-супервизорам поскалиться. Но я быстро успокоился. Взял он всю стопку бумаг из Брусницыных ручонок и давай подбрасывать распоряжения и направления по одному, и пачками. Приговаривает еще: «Я тут ни при чем… А вот не мне… И это не мое». Очки свалились, каблуком растоптал и смехом неразумным заливается, словно он Лягушонок Фима или Улыбончик. Потом Виктор Петрович продолжил свое занятие. Я так залюбовался, что не заметил, как он до меня добрался. Мимо не прошел. Я дернулся, да поздно было, Немоляев мою руку схватил, тянет и бормочет: «Давай, Шнурок, с нами вместе». Зовет меня, значит, в свой неведомый ансамбль. А кличка такая за мной действительно водилась в молодечестве. Тогда, впрочем, и Немоляев другой был — его мнение порой слегка отличалось от мнения крупного начальства и он еще мог сымитировать смелый поступок. Я, наверное, не на шутку встревожился. Что-то меня сильно задело. Я выдрал руку, да еще толчком придал Немоляевской туше ускорение. Он сам говорил, что десять кило лишних есть, но скромничал — все тридцать, а сейчас улетел в стенку, как шарик от пинг-понга. Но потом сразу обрел массу, штукатурка посыпалась, загудел железобетон. Я бойко в боксерскую позицию, правда, с чувством обреченности. Но он внимания не обратил, вернулся к своему занятию с новыми творческими силами. Зато Брусницына, образцовая общественница, подскочила ко мне с упреком: «Зачем вы так?» А он зачем так, курица ты несносная, зачем к себе звал, с какой стати мне рядышком становиться. Я никогда не был таким сознательным гадом, то есть кадром. Так я подумал, но ничего не сказал. Буду еще со всякой букашкой-поджужжалой объясняться. Ох, и облегчение по членам пробежало, когда, наконец, принесло попутным ветром команду людей в белых халатах. Не больно торопились, появись у Немоляева такая потребность, он успел бы дать здесь в учреждении всем по морде, что малым, что великим, даже «предводителю дворянства» — Бонифатьевичу. Дрянная явилась команда. Не успели они психа в смирительный каркас запаковать, как в этой конструкции что-то крякнуло. Санитар, сопливых дел мастер, наверное, слабо защелкнул замочек. В общем, Немоляев вывернулся, скользнул мимо болванского медперсонала, как торпеда помчался по коридору. Попробуй сунься наперерез — мигом расплющит. В конце коридора окно, Немоляев метра за два до него оторвался от пола, я даже заметил, как он руками прикрыл голову. Потом стекло взорвалось и стало звенящим облаком, а супервизор словно растаял в нем. Зрители даже не завизжали, словно увидели давно заезженный фокус иллюзиониста. Команда уставилась в образовавшуюся дыру тупо, как группа овец. Один странный звук привлек мое внимание. Будто щенок скулит. Я огляделся. Брусницына прижалась щекой к стене. Видать, поняла: кому резко разонравилась наша действительность, может переселиться из нее только на тот свет.

2

Мероприятия проводить и мы научились. Не прошло часа, как линейный отдел СЭЗО[1] скидывался на похороны. Покойнику воздавали должное, вспоминая его любимые изречения, вроде «не продается тот, кого никогда не покупают» и его наиболее уважаемые блюда, такие, как морковка тертая. Про пляску ни слова. Не лезло это потешное действо в рамки столь высокохудожественного события, как прощание с коллегой. Говорили только хорошее, пили чай, достали торт. Когда докушали, все быстро надоело, и сослуживцы поспешили избрать достойного представителя в крематорий на похоронное торжество. Представителем стал Явольский. У него рожа всегда проникновенная, так что он всех нас перетаскает. А мне церемониал был испорчен тем, что я думал: почему — Немоляев? Он хоть уже обезумел, но верно намекал, что среди психов скорее мне пристало быть, очень уж я подходящий. Да вот именно Немоляев, наш современник, окончил позорно свой образцово-показательный путь. Я так растревожился, что потихоньку улепетнул домой. Сейчас «новые» люди любят поговорить о гармоничном сочетании частного и общего, домашнего и производственного быта. Что-то в этом трепе есть. Если раньше своя хата совсем не походила на работу, то теперь она такой же насыщенный технологиями комбинат — кругом сетевые устройства. Сбылись бредовые мечтания. Пришепетывают даже, что дома ты тоже очки набираешь. А их потом начальство изучает. Достоин ли ты служебного взращивания или годишься только на то, чтобы слушаться других. Короче, примчался я домой на «паучке»-маршрутке, разложился на диване. «Глаз», а он к потолку присобачен, подморгнул мне, дескать, нет причин для грусти, и полил мягким пульсирующим цветодождиком. Хорошо расслабляло, но я все же попробовал напрячься не на шутку и задуматься. Отчего прокисли передовые мозги Немоляева под лихо заломленной фуражкой? Существовал ли у него в чем-нибудь неустрой и непорядок? Честно скажем, я несколько раз вползал по сети в его каталоги. Хотел пронюхать, что он там на меня держит. Женя из информационного отдела вводил в искушение, пароли подкидывал. Про себя я не нашел, это более засекречено, но увидел там такой глянец, что прямо обгадить его захотелось, И я не слышал, чтобы кто-то под Виктора копал — у всех кишка тонка была. Немоляев многим заправлял, об чем, кажется, и Региональный Управляющий Бонифатьевич не много понятия имел, например, развалом альтернативных электронных заводов. Но об этом ладно. От дефицита Виктор Петрович тоже вряд ли страдал. У суперов персональные ассортиментные карты — не чета нашим инспекторским. Харя при желании треснет, только разевай пошире рот. Тут недавно приходил инструктор по массовой психологии и популярно объяснял, почему нам на их возможности не следует слюну пускать. Сделал нам, мелкой сошке, коррекцию желаний. Говорит, у нас теперь такой принцип: чем выше сел на социальной лестнице, тем больше впитываешь благ. Оно и прекрасно, значит, наши порядки — работающие, стимулирующие. Не то, что раньше, когда мясник имел больше профессора, и даже жену академика. Итак, вещественные интересы Виктора были учтены. Впрочем, так же как и околовещественные, чрезвещественные и невещественные. Член охотничьего общества, бального товарищества, ватаги дзюдоистов, союза врачующихся, кругом член. В этом самом союзе меняют баб каждые полгода, успевай только обнюхиваться да имей «мерседес» в трусах. И с Брусницыной он на бальном деле сошелся. Кстати, я нигде не состою, не маюсь дурью. Мне хватает милых безделушек, как их кличут там, в науке, — укрепителей жизненности. «Глаз», «волна», «смехотвор», возбудитель гражданских чувств из серии «за державу не обидно». Возбудитель сделан для тех, кто не выносит шумных многотысячных компаний, но все-таки хочет ощутить свою «слитость с общим океаном народного сознания». Так в инструкции написано. Наверное, не все брехня. В моем возбудителе имеется бегущая дорожка, по которой можно чеканить шаг. Справа и слева к тебе плотно примыкают теплые пластиковые фигуры, на стереоэкране колеблются затылки «марширующих впереди». Слышен мерный топот, гавканье команд и приветствий, рев «ура», наяривают барабаны и флейты. У меня после сеанса большинство внутренностей прямо приободряется. Есть штуки и без особых претензий. Например, «перехватчик на страже воздушных рубежей». С применением тяжелой артиллерии выбивать его пришлось в кайф-конторе — так у нас сейчас кличут службу бытового обеспечения. Счетчик он, что турбину раскручивает, но ощущения, будто на таран идешь! Вначале обмишуришься, а потом блаженство. Однако лучший товарищ — «глаз», он и возбудит, и успокоит. Правда, вчера стал я у него пыль по векам, вернее, шторкам протирать и нашел какой-то сивый пух. Наверное, в форточку залетел. Едва я начал тряпочкой елозить, башка у меня поплыла, еле со стремянки слез. Еще у меня подруга дней суровых есть, допрограммирующаяся на хозяина, даже по-французски лялякает. Такую модель можно только через орденскую книжку выудить, а я ее в лотерею хватанул. Когда играю, она поет. Между прочим, у меня и духовный жирок имеется. Мой батяня умел только «почеши мне позвоночник» сбацать на губной гармошке. А я намастачился будь здоров на пиано, могу и «Лунную сонату» отбренчать. Называется подруга официально — массажер генитальный. У дам в этом ключе тоже что-то имеется, они себя не обидят. Представляю, как их там напрограммируют. Конечно, с товарищем по балу Брусницыной сам Немоляев работал наиболее добросовестной своей частью.

В общем, чтобы ума лишаться, нет причин у меня, тем более у Виктора Немоляева не имелось. Кто пуд фекалий съест, тот найдет свое счастье. Полный порядок был у него. Порядок остался, а Немоляев отсутствует. Я представил нагромождение этих каталогов без сучка-задоринки, союзов, обществ, балов, которые были для него впору. А он скинул их с себя, как хорошо сидящие туфли, и пошел себе в неведомую страну босиком.

Разнервничался я и вообразил, что все мое барахлишко сдали в какую-то богадельню, а меня самого волокут на процедуру в крематорий. Никто слезу не пускает, кроме истерички Брусницыной, и ничего обо мне не вспоминается, потому что я уже давно приятного впечатления не произвожу. Ну и фиг со мной. Структура у нас какая? Работающая. Значит, все в ней по справедливости. Каждый знает: если он сделает это и это, получит, не греша, то и то. Никакой путаницы. Однако, раз Виктор сам себя кокнул, значит, была где-то в устроении трещина. У меня в горле словно пирожок застрял и башка опять плыть начала. Хотя какая трещина? Она в нагромождениях умных словечек бывает. А у нас все железно, нас тянут через светлое сегодня в сияющее завтра приоритетные технологии. Ни мой батя, ни дедок никогда не живали так, как я, зато трепу о счастливой жизни им хватало. Правда, плевали они на всякие безделушки, шатались, где попало. Можно, конечно, и мне не тухнуть на одном месте, а куда-нибудь завалить, размяться. Например, в охотничий клуб. Нет, туда нельзя. Народ там до посинения дискутирует, в какое место зайцу стрелять. Будто зайцу от такого выбора будет ощутимая разница. Впрочем, есть учреждения посодержательнее. Вот центр «пробуждения духовности у населения». Там разные штуковины, которые помогают себя найти. Во-первых, устройство, которому надо сказать тему, про битву там или про обед, потом оно тебя несколько раз спросит рифму на разные слова, покряхтит немного и в руки ложатся стихи. Твои стихи, и слова-то все знакомые, твой неувядающий талант чувствуется. Во-вторых, спецкарандаш, закрепи руку в штатив и малюй. Сам не беспокойся. Он нарисует, что у тебя там на уме, вернее, в подсознании накопилось и просится наружу. У кого что, а из меня вылезала заявка на новый тренажер «народный суд». В-третьих, отличнейшая штука, псевдомрамор. Как ни стругай, в любом случае голую девушку высечешь с подробностями, а в руках у нее весло, или лазер, или отбойный молоток. Вариации — в зависимости от твоей профессии.

Хочу уже идти из дома — и не получается. Размазан по дивану, словно масло по булке. А «глаз» успокаивает и успокаивает слабым зеленоватым мерцанием. Находит на меня уже раскисание, движется от тапок к голове. И по ходу дела выжимает тошноту, зевоту и прочие прелести. Но у меня характер есть, он иногда проявляется, когда захочет. Встал я, подошел к выходной двери… и снова обнаружил себя в бледном виде на лежанке. Пару раз такой обман зрения, слуха и нюха повторялся. Душа, или кто там вместо, на волю рвется. Тело, как сарделька на тарелке, ждет потребителя, или уже в желудке выполняет последний долг. Тогда я решил больших задач сразу не ставить. Подрыгал ногами, потом хребтиной покрутил и другими членами. Раскатался да с дивана — скок. Вначале ползком двигался, потом на четвереньках, ну и под конец, пританцовывая, переходя на чечетку и «яблочко». Выбрался-таки из квартирки своей и дверь, как крышку гроба защелкнул. Пардон, его сейчас «трупоемкостью» кличут, чтоб не страшно было. В лифт вошел тоже красиво, как солист самодеятельного коллектива, а на улице меня морока уже отпустила. Брелочком я посвистел, «паучок» подскочил сразу, а у меня в кармане персон-карты нет и кармана нет, пиджак с причиндалами дома на стуле висеть остался. Не возвращаться же в это брюхо, не зря же икалось и стоналось. Я по привычке хотел «глазом» успокоиться, покосился наверх, а там совсем другой глаз. Солнце прорезало серость неба, пустив из него розовеющую реку в русло между разорванными облаками. Этот поток понес меня через прохладные дворы, мимо домов с заброшенными коммуналками, на границу микрорайона и на пустырь, где некогда существовала промзона объединения «Каучук». Она подымила свое, а потом объявилась приоритетная технология в этой отрасли. Тогда и издохла, завонялась мощь из-за «нехватки средств на перепрофилирование». Разложение тут теперь во всей своей красе: поваленные туши газгольдеров; пучки арматуры, бесноватые, словно волосы ведьмы; разноцветная грязь; лужи с подозрительным душком; вдобавок гудят линии действующих электропередач; еще какие-то провода тянутся невесть куда. Без особых раздумий пиши с этого пленэра картину «Поле, поле, кто ж тебя усеял…» И еще было вдосталь сивого пуха, а скорее всего, плесени, вроде той, что я заметил в своей хате. Отсюда ко мне на потолок, наверное, и занесло.

Я пару раз свалился, вымазался, как ветеринар в дизентерийном хлеву, и, наконец, понял, что нагулялся, пора и честь знать. Но политическая зрелость пришла ко мне несколько запоздало. От хилого костра, собираясь поздороваться, вставала весьма неприличного вида публика. Большинство из тех джентльменов, среди которых, возможно, были и дамы, имели одеяние халатно-больничного типа, поверх которого на манер кавказских бурок живописно лежали чехлы от станков. На головы джигитов были водружены пластиковые клапаны, несколько напоминающие шеломы наших могучих предков. Также это воинство прихотливо украсило себя останками аппаратуры разного происхождения. Например, ветхий старейшина, благообразно сидевший во главе стола, сжимал в руке, наподобие скипетра, газовую горелку. Кстати, остальным было на глаз не менее семидесяти. Или так казалось. Просто организм под кожей съежился, и она стала морщиниться.

Если происходит невероятное, то делай вид, что оно происходит не с тобой. Хотя старейшина приязненно махнул горелкой, я попятился назад, желая остаться для гостеприимных товарищей лишь мимолетным видением. И тут накололся тонким чувствительным местом между позвонков на нечто острое, проникающее. Я сделал фуэте — один из местных завсегдатаев непостижимым образом оказался позади меня и теперь, ласково улыбаясь, грозил длинным засохшим пальцем. Я почему-то представил, как он протыкает мне этим острием пупок или разъединяет спинной хребет. Поэтому решил не ссориться здесь ни с кем, а блеснуть хорошими манерами. «А-а-а», — сказал я, показывая, что просто растерялся в столь блистательном обществе, отобразил на лице радость и подсел к очагу. В самом деле, стало уютно. Булькает котелок, щедро источая зловоние, в котором угадывался аромат вареной плесени. Старейшина показал мне на карманы брюк, трофеи были тотчас переданы самому большому на пустыре начальнику. Тот благосклонно вернул мне все, кроме носового платка и при этом даже хихикнул. Он понимал комизм ситуации — кажется, с ним можно иметь дело. Судя по атмосфере собрания, предстояло раскурить трубку мира. Однако вместо этого наиболее молоденький старец принялся разливать гадость из котелка по емкостям, которые протягивали дикари в порядке старшинства. В основном, у них были консервные банки, какой-то интеллигент получил свою порцию в колбу, а один первобытный тип втянул требуемое здоровенной клизмой. Они пили, причмокивая, а я старался не смотреть и не нюхать. Добираясь до дна, они замирали в ожидании результата. Старец, ударяя по горелке, живо комментировал события:

Вот пришел еще один с той стороны,

Добро пожаловать, добро пожаловать.

Мы открутим его голову, ах, простите.

Мы посадим его на кол, ой, как жалко.

Мы выпустим ему кишочки, дружно плача.

Станет он самым чистым на помойке.

Переварит того, кто внутри,

Съест того, кто снаружи.

Если здесь намек на меня, то я против. Но мое мнение никого не интересовало — в руку легла чаша с варевом. Итак, за маму… Я негордо посмотрел на старейшину. «Хороший, хороший», — сказал ветхий демон. Дескать, если я немного постараюсь, то стану хорошим трупом. А после самоупразднения продолжение обеда, можно сказать, за мой счет. От такой жизни они вполне могут включить в свой рацион человечинку. И меня ждет успокоение только в животах собравшихся. Я огляделся, сочувствующих не было. Царило грубое веселье, другое и невозможно без персон-карты. «Всех не скушаете», — кажется, закричал я, но отвар уже пронзил меня от макушки до копчика. Потом внутри стихло. Я незаинтересованно наблюдал, как мои собутыльники отбросили приличия, ерзали на земле, повизгивали. Но старец не успокоился, он задал ритм на своей горелке, и их движения приобрели некоторую согласованность. Дикари засновали вокруг костра, распустив губы и закатив глаза. Хорошему танцору никакая часть тела не мешает. Эти слова справедливо относились к нашей миленькой компании.

Рассматривал я эти ужимки спокойно, больше размышляя о том, в какой торжественный момент мне смыться и чем врезать старейшине. Немного погодя заметил, что плясуны тень отбрасывают уже не на землю, а прямо на воздух, как на экран. А от тени падает другая, раздавшаяся вширь, а там и третья, вообще круглая. Люди стали смахивать на орехи. Эти продукты, вдобавок, то ли дышали, то ли колыхались на ветру. А потом мерцающий воздух зарос по всей толще пушистой плесенью. Она облепила орехи, не оставила ни одного голого места.

— Что там еще? — я с трудом протолкнул слова сквозь затвердевшую на лице радость.

— Если мы не съедим ее, то сами станем едой, — откликнулся кто-то, кажется, старейшина.

— Звучит красиво, хотя я давно хотел сказать, что меню у вас небогатое — как в сельской столовке.

Тут содержательная беседа прервалась, потому что эта гадость стала приклеиваться ко мне. Я вначале подумал, мерещится, потом кругом заволокло сивой мглой и стало не до дум. Я там дрался с клейким врагом, но, наверное, выбрал неверную тактику, пух меня густо-густо облепил. Даже не облепил, а врос в организм, чего-то в нем сделал и вырос с другой стороны. Все ощущения неприятно переменились.

Кишечник начинается не во мне и заканчивается черт знает где, вроде водопровода. Мой мозг проходит по голове и следует дальше, как трамвай. Позвоночник вообще — длинный стержень, на который я просто навинчен. Получился из меня сиамский близнец всех сиамских близнецов, не организм, а орган. Воспоминания о работе, учебе, развлечениях ничего не давали, скорее убавляли. Дескать, ничего не попишешь, везде висеть приходится. Намучился я порядком, даже сдаться захотелось. Не только улыбка спрячется в рот, навсегда расстроишься, если узнаешь, что тело, неотъемлемое имущество даже последнего бомжа, расписано до последнего члена по разным инстанциям. Чего же остается тебе? Только долг перед обществом. Я еще поискал внутри себя и нашел огонек. А может, это он запрыгал и нашел меня. Я назвал что-то огоньком из бедности живописных сравнений. Суперсветляк, золотое яйцо, раскаленный электрод — тоже подходило. Самое главное, к нему потянулись разряды из каких-то далеких краев. Забил большой барабан, и они прорезали затхлую сивую мглу. Липкая дрянь начала съеживаться. А потом и вовсе была разметана. Еще бы, атаковала раскаленная сияющая волна. Не вынеся жара, отпрыгивал пух, взрывалась плоть, половина мозгов, словно водяной пузырь, выскочила из раскрывшейся, как орех, башки, кишки лопнули, разодрав живот в лохмотья, легкие рванулись и грудная клетка развернулась в цыплячьи крылья. Зрелищно и больно, но боль быстро сожрал огонь. Полуосвежеванная тушка завертелась в пустоте.

Очнулся от свиста в ушах на кладбище промышленных уродов. Консервная банка свидетельствовала грехопадение. В нутре ощущение помойки, будто выпотрошили, набили требухой и зашили. Покатался с бока на бок минут пять, пока не обрел желания чего-то делать, встал и пришел домой. А там — плюнуть противно, кругом игрушки для знатного маразматика. В тридцать шесть лет я оказался малышом, соплежуем. Стал их собирать, упаковывать. Но и в свернутом виде дребедень эта не меньше места заняла. Зато уютное гнездышко превратилось в склад. А «глаз» упал, выскочил у меня из потных рук и стал кучкой. Не будет тут больше моргать. Барахло сплавить — тоже проблема. Комиссионок давно нет, любую безделицу, полученную по персон-карте, может изъять или списать только компетентная комиссия. По техсостоянию или решению суда, если оказался бандитом. Ничего, покамест задрапирую, а потом, может, сымитирую грабеж, буду правдиво рыдать, бить себя в грудь перед ментами.

Значит так, остался я у разбитого корыта. Структура-то у нас все равно самая справедливая. Каждую минуту, даже когда ешь или дрыхнешь, очки все равно набираются или убывают. А мне просто справедливость надоела. Я тот, ныне редкий элемент, который где-то, когда-то, почему-то, зачем-то честно жить не хочет. А хочет он пробраться на разнузданный Запад и свистнуть изобретения, которые господа и дамы украли в свою очередь у наших кулибиных, споив их джином и сакэ. Нет, нововведения даром не нужны, от них распыление средств и истощение сил. Или желает элемент спасти жизнь хозяйственного стратега, засмотревшегося далеко вперед и упавшего в омут на рыбалке. Впрочем, стратег не ловит пиявок. Сидит с удочкой у бассейна с холуями, переодетыми в акул, в тех местах, куда ни олень, ни общественный транспорт не пройдут. И вообще, наша структура не зависит от таких случайностей. Вот если трудовой экстаз и радостное прилежание — другое дело.

3

До обеда экстаза не случилось. Более того, прежние интересы вызывали зевоту. Две пятилетки убил, чтобы отточить свое мастерство, свой нюх, чтобы жучить неприоритетных засранцев и держать в порядке надзорные и отчетные сведения, и вдруг такая скука. Взгляд стремился из закутка куда-то на волю. В самом деле, у нас не зал, а кишечник. Все — вместе, а чувствуешь себя кишечным паразитом. В щель был виден эстетически законченный кусок Явольского. «Новый» человек что-то старательно и счастливо вдувал в терминал. Экран висел на носу. Вокруг него была полная ясность. Я пожевал бумагу и ловким плевком из переоборудованной ручки прилепил ему метку на передовую голову. Он заерзал, но из-за своей просветленности не врубился. Я еще покрутился и в другую щель увидел тоненькую лодыжку Брусницыной, которая болталась туда-сюда, будто этот помощник инспектора мурлыкал что-то себе под нос и рисовал в тетрадку принца и принцессу. Генитальный массажер так бы не смог. Когда-то она сошлась с Немоляевым на почве стервозности. Являлась на работу, как чертовка, пуговицы блестят, губы поджаты, взгляд птицы, питающейся падалью. Потом эти танцы в юбочке из веревочек маленько перенастроили ее. Может, подобраться да рассмотреть, чем она занимается. Нет, пожалуй, решит, что я из тех, кто подсматривает в банях.

Пискнул терминал, я приблизил экран к глазам. Управляющий региональным отделением СЭЗО Станислав Бонифатьевич вывел крупными буквами первоклассника:

«Антон Антонович, поищи мне Явольского или Брусницыну. Надо срочно выстрелить химика на «Сверхполимер».

Я привстал. Действительно, только что сидели две химеры и вдруг занулились. Если Явольский сейчас где-то Брусницыну налаживает, то я ему бубенцы откручу, хотя, с другой стороны, пусть дерзает. Вдруг выскочила невесть откуда задумка, и я с ходу принялся претворять ее, как будто совершенно нечего было делать.

«Станислав Бонифатьевич, Явольский второй час из уборной не вылезает, бедняга. Весь в мечтах. А Брусницына рыдает с утра в коридоре. У нее генитальный массажер упал с полки и разбился. Можно я?»

«Твоя фамилия, случаем, не Леонардо-да-Винчи? Химика же положено».

«Положено инспектора. Тем более, чтобы подписать акт о согласии, надо только уметь подписываться».

Пауза была краткой.

«Ладно, лети, голубь. Только лишний раз зубы не разжимай, чтобы тебя не разоблачили. Храни многозначительность, молчание тебе идет. А вообще-то в курсе надо быть, согласен? Тем более, есть мнение компетентных инстанций, что пустое место супера можно и заполнить».

За разрешение машем хвостиком, а за намек на повышение отсылаем в известные срамные места. Опоздали, товарищ управляющий зоопарком. Возьмите Явольского, мастера свинцовой задницы.

Так я отправлен на «Сверхполимер», самый приоритетный приоритет. Первенец и махина Терсходбюро[2] Геракл, передушивший еще в колыбельке возможных и невозможных конкурентов без исключения. Почему у нашей Службы такая любовь с этим переростком? Почему контрольно-измерительная аппаратура всегда скромно помалкивает? Или там не пурамин, а нектар с амброзией стряпают? Надо вооружиться получше, если явлюсь налегке, то и получу разве что по чайнику. Портативные станции мониторинга у нас забрали лет пять назад, якобы на освидетельствование — да забыли вернуть. Но минитестеры еще есть, как же мы без них мелюзгу душить станем? Своим-то приборчиком я с утра орехи колол. Это стыдно, бесспорно. Зато, пока шел по коридору, отдал честь светлым фотографиям дураков, павших за СЭЗО в эпоху ста тысяч грязных производств, когда летопись злодеяний и подвигов велась сама собой. Мученики поглядели с мудрой тоской на мое начинание из своего дома вечного отдыха.

4

В директорате «Сверхполимера» было светло и пусто. На столике оптическая скульптура, акты распечатаны, секретарша, манекен ходячий, принесла жидкий кофеек, причем, одному мне. Эти трое уселись напротив, как три крепких грибочка, генеральный и его замы. Самые-самые из «новых» людей. Порода сразу чувствуется. Я заметил, что один из них, не более, обязательно вылупится на меня, как баран на новые ворота. Поют по очереди, подхватывая одну мелодию, но на разные лады, скрипка, альт и виолончель хреновы. Они все знали, могли, например, рассказать, что случится в следующем году, как будто это уже произошло в отчетный период. Прямо так, с подробностями: Петров подумает то, Сидоров сделает се. Интересно, как эти кореша друг к дружке относятся. Наверное, у них заранее известно, что Саша пойдет на место Коли, Коля заменит Васю, а Вася обязательно отбросит коньки. Так надо, учитывая, что Саша более усовершенствованный образец. Жизнь была для них резьба с известным шагом. Ну, я им покажу кофеек. На замордованных заводиках администрации без рюмки водки стыдно даже в глаза инспектору смотреть. С этими нахалами я буду тверже месячного пряника.

— Что, не боитесь? — перешел я к делу.

— Зачем нам бояться. Забота-то у нас общая, — проникновенно сказал зам. по технологии.

— Тоже верно. По форме общая, а по содержанию разная.

— Что? — каркнул генеральный. Оживился, кукиш в галстуке.

— Не что, а где. Где, в самом деле, декларация об опасных выбросах по пунктам Международной экологической конвенции.

Трехголовая гидра зашуршала мозгами, там что-то не сошлось.

— Как, как, — с нарастающей интонацией забормотал первый зам.

— Да вот так. Кончилась ваша счастливая жизнь — я пришел. Согласно территориальному соглашению вы можете не есть и не пить, но экологические обязанности должны справить первыми, как самые естественные.

— Вы, кажется, не химик, — брезгливо поморщился зам. по технологии. Все знают, заразы въедливые.

— Ошибаетесь, милейший. Вам не химик, а кивала нужен. Вы тоже, кстати, не электронщик. Так что мы оба рассуждаем на гемы, о которых не имеем никакого представления. Бывает?

— Бывает, — после моей клизмы жалобно заблеял зам.

— Например, имеется свое законченное суждение о том, как может работать контрольно-измерительная аппаратура. А ведь может и так случиться. У вас из сопла вылетает одно, а она шукает совсем другое. Все зависит от программной перестройки. Вот помню, снимал я с участка прибор, который путал аромат конфет шоколадных и запашок, извиняюсь, помета. Правда, потом оказалась загадка в другом. У них там на фабрике крысиное подполье было, будь здоров. Тут уж привезли команду враждебно настроенных собак.

Я еще кое-что наплел, сам запутался, но ребятам дал обделаться, чтобы жизнь сахаром не казалась. А потом гибко пошел на попятную, закорючку свою поставил. Все равно, в нашей конторе давно перестали записывать текущие показания КИА[3]. Ждут происшествия ужасного, превышения ПДК[4], так что пригвождать к позорному столбу нечем.

Головы опять согласовались, одна подписывает, другая хает алкашей-смежников, третья зазывает во внутренний магазинчик, где хорошему человеку без всяких персон-карт кое-чего подбросят. Это вам не палкой колбасы подавиться и не бутерброд украдкой сожрать, это солиднее. Выдали они мне стрекозу-секретаршу в провожатые и попрощались особо проницательным взглядом. Я уж хотел расслабиться, но у меня по дороге опять затея возникла, простая, как пятилетний план. Пунктом первым значилось избавление от милой спутницы, которая, кстати, как две капли была похожа на генитальный массажер, будто их лепили с одного эталона. Даже захотелось нажать на кнопочку. Но такие «безделицы» полагались по персон-картам лишь генеральным директорам. «Ой», — сказал я, привалился к полупрозрачной стене, за которой корпели клерки, и стал скрести ногтями пиджак.

— Чем могу быть вам полезной? — взвешенно спросила девица.

— Чем, чем, за доктором сходите, многого не надо, — скрипнул зубами я.

— У нас не ходят за доктором. В случае дискомфорта следует обратиться к руководителю, который выработает пути работы с вами.

— Это к вашим куклам относится, а инспектор на выезде сам себе руководитель. Что со мной делать — я уже сказал.

— Хорошо, я схожу за доктором. Оставайтесь на месте.

Как же, останусь, не привинченный. Неброская внешность мне пригодится, это агента «07» любой узнает по квадратной челюсти. Спустился по черной лестнице во двор, замаскировался проезжающим погрузчиком и проскочил мимо зевающего медведя-охранника на производственный участок, сел в подвернувшийся электробус вместе с новой сменой. И работяги здесь были странные, не давали разнообразных характеристик начальству при помощи комбинаций из трех емких слов, а, наоборот, осуждали менее сознательных своих товарищей. Я так заслушался, что чуть не проехал фильтры. Там и должно быть хозяйство Службы, причем КИА устанавливал наш супермен Явольский, он и замочек люка нашифровал. Для начала надо код разгадать. Попотел, перебирая памятные даты по блокноту. На народном празднике довольствия и труда погребок-таки открылся. Еще повозился, соскребая шматки полимеров и окислов с петель люка. Затем, прямо в упор, взглянула удача — индикатор опасности налился багровым светом. Багровый — совсем плохо, хоть святых вон выноси, долговременное превышение ПДК. А мы ничего не знали. Мы смотрели не под ноги, а устремлялись взглядом за горизонт. Теперь уже вообще непонятно, ведется ли опрос датчиков. Но сейчас этот заорет у меня на весь мир, запишу только на кассету тестера выходные сигналы внешнего цифрового контура.

Один разъем у аппарата был, как грязный нос, во второй штеккер влез охотно. И тут начались веселые картинки. ПДК далеко сзади остался — по пяти, шести, восьми параметрам… Только успел я записать эту петрушку, как цифры давай чудесным образом преображаться прямо на моих глазах. Я чуть с ума не сошел. Думал, сейчас и фильтр заговорит человечьим голосом. Шутка ли, на экранчике вместо реальных замеров идеальная страница из Госстандартов. Еле-еле ум сохранил, догадался, что внешний контур датчика взят кем-то под контроль. Успеть бы записать аналоговый сигнал из внутреннего контура и установочные параметры проверить, не переключили ли аппарат в режим автотестирования. Мысли хорошие, но тут свежий ветер перемен подул в мою сторону. Здравствуйте, давно не виделись. Навстречу шла еще одна тройка. Если прежняя, в директорате, олицетворяла разум, то эта, с небольшими головками на холмистых плечах, представляла силу и сноровку. Они направлялись ко мне от дороги, от пикапа, из которого колол пронзительный взгляд первого зама. Зашухарила меня-таки сука-секретарша, во имя светлой жизни обратилась насчет моего странного поведения к властителю ее дум. Ладно, ребята, привет и до свидания, сегодня я почему-то в настроении, попробую оторваться.

— Стой, недоразвитый, — мы уже зашли в корпус цеха, и можно было сквернословить и все такое. Я прикинул, что моим тестером дадут по моей же башке. Моим — мне. Дескать, сам себя ударил. Или скажут, отведал справедливого рабочего кулака. Может, вообще покладут под какой-нибудь пресс. Прибежит потом Бонифатьевич: «Где инспектор, где, не перегорел ли в борьбе?» А ему в ответ: «Да вот он, твой инспектор. Хорошо сохранился. Видишь, даже улыбается. Отскобли и забирай».

Кавалерия пошла на рысях и оказалась в каких-то джунглях. Бесшумными привидениями носились стокубовые вагоны на магнитной подвеске. В них опускали свои хоботы слоны-пневмоперегрузчики. Были там и другие «звери», которых я не знаю по имени-отчеству. Тем временем охотники на вертлявую дичь, то есть на меня, выглядывали там и сям из-за стальных зарослей. Я засновал, пытаясь еще ненадолго потеряться. Среди стада перегрузочных машин помельче я выбрал одного страуса и сунул ему кассету в какое-то отверстие. Попался я около воздушного носорога — тот уже кинулся на меня, но спасибо бойцам, вытянули в последний момент.

— Я в самом деле очень тронут, — говорю им, — оказывается, вы не какие-то держиморды-охранники, а просто хорошие стриженные парни.

В ответ они меня скрутили, чтобы я еще куда-нибудь не влез, и отвезли в свою караулку, к черноусому капитану. Пока в соседней комнате местные грамотеи проверяли мой тестер, капитан угостил чаем — дескать, ты делаешь свое черное дело, я свое передовое, не будем устраивать дешевых сцен. Потом, поглядывая на экран терминала, стал объяснять мне, кто я такой.

Взятку у администрации вымогал. Иначе не завел бы прозрачный разговор об иностранных декларациях, не напрашивался бы в спецраспределитель. На территорию закрытого объекта проник незаконно и вероломно, таясь, как мокрица. Для того и сыграл на гуманизме начальника гостевого режима — вот, оказывается, кто такая секретарша. К тому же совершил взлом опечатанных средств мониторинга, пытался их перепрограммировать. Капитан сказал, что мог бы продолжать повесть о моих грехах еще два часа, но почему-то остановился. На него было приятно смотреть. Он не воззвал к моей совести и сознательности, а беззлобно сказал: «Ну, дружок, сам понимаешь, чик-чирик тебе, с кем связался». Потом с дисплея чего-то надудели, и он открыл мне возможность скрыться обратно в темный угол темной пещеры. Кассеты в тестере нет — значит, она была — я отдаю ее, а в обмен «Сверхполимер» отдает меня. Мы с капитаном выпиваем по кружечке пивка и расходимся, как в море корабли. Честный служака уже хотел щелкнуть пальцами, и вошла бы прекрасная охранница с подносом. Но пронырливая бестия, каковой я предстал перед офицером, вдруг обернулась тупым ишаком. Тогда вместо красавицы вошла следующая тройка собеседников. Жлобы перенесли меня в караулку, чтобы никому не мешать своей тонкой работой. Я вырвался, бился в закрытую дверь, наскакивал и отскакивал, одного даже клюнул в глаз, как хищный воробей. Тот обиделся, что-то сделал, и я упал. Трехпудовая задница водрузилась на мою голову, как памятник на пьедестал. Еще одну подобную тяжесть положили мне на икры. Теперь я был не против, чтоб меня проверили на наличие страшного предмета. Я даже не возражал, когда кто-то повторил на мне подвиг Самсона, раздирающего пасть льву. То есть, возражения были похожи на страшное рычание. Потом тяжести встали и ушли.

Я только с пола, сразу к зеркалу. Голова какая-то не моя: волосы вбок растут, на лице разыгрались свет и тень. И походка прыгающая. Что говорится, себя спасти не удалось. Тем временем ребята доложили о результатах. Вскоре появились, не замешкались любители здорового труда и быта, осененные красным крестом. Один из них водрузил на мою обшарпанную голову элегантный космический шлем, другой посмотрел на экран в своем портфеле, третий причмокнул языком, дескать, ага, клюнуло.

— Так и есть. Не в порядке ваши ритмики, будем лечиться.

— Нечего меня лечить, проще будет кокнуть, новый работник вырастет.

— Лечиться — не сидеть, — подбодрил вошедший капитан, — везучий ты. Все-таки определилось, что чушь в твоей голове не изначально присуща, а образовалась от несоответствия занимаемому положению. Бывают еще ошибки в кадровой политике. Вот подправят — и в охранники, приходи ко мне…

— Спасибо, я вам из больницы пирожные пришлю. А ты, лепила, гони карету с ветерком.

Действительно повезло, подумал я в машине. Вот рядом люди, желают мне успешного выздоровления, хотя для них я просто вредитель. Самые главные тайны все-таки те, которые никто не хотел узнавать.

5

Вечер и ночь скоротал в «отстойнике», беленькой каморке в три кубометра, похожей на популярное похоронное приспособление. Владей — не хочу. Утром, только открылись мои глаза, ввалился санитар, будто я пустил из зрачков инфракрасный луч дистанционного включения.

— Сейчас в уборную, потом мыть руки, рот и лицо с помощью мыла и зубной пасты, завтракать и к Андрею Ивановичу.

— Это вы очень хорошо объяснили. Да и я не такой дурак, как кажусь на первый взгляд. — Тот, слегка скрывая брезгливость, отвернулся. Я понял, такой незаметно прибьет — глазом не моргнет, а потом скажет: «Ой, как неловко-то у него получилось, недавно его видел — вполне дышал».

У Андрея Ивановича под синей шапочкой был высокий лоб со следами мыслей и тонкие жилистые руки. Настоящий врач. Минут десять он задавал вопросы с подковыркой. Согласился бы я с указанием начальства переливать воду из одной бочки в другую. Буду ли я протестовать, если мне отрежут мой несовершенный нос, а вместо него пришьют идеальный от только-только скончавшегося артиста. Командир отправляет меня ночью разведать дорогу и я проваливаюсь в открытый люк — буду ли я ненавидеть командира. Мои ответы дали неглубокую почву для размышлений, и доктор некоторое время подпирал голову руками.

Задумчивость Андрея Ивановича обернулась такими делами. Санитар проводил меня в палату, да не прежнюю одиночку, а туда, где пруд-пруди товарищей по несчастью или по счастью. Весельчаки там тоже имелись. Различные личности попались, с разным мироощущением, что проявлялось в том, как они лежали на койках: и словно мертвый кавалерист через седло, то есть поперек, и демократично — ногами на подушке. А если товарищ не лежал, то предпочитал подвижные игры на несвежем воздухе. Они жили в своих мирах, сумасшедших вселенных, сужающихся, качающихся, опрокидывающихся. Старик Эйнштейн с Сашей Фридманом от зависти бы поперхнулись. Я решил обделить себя их вниманием. Дошел на цыпочках до своей койки, устроил наблюдательный пункт под одеялом. Либерализм пустил в палате глубокие корни — больничное пространство комнаты, предназначенное для благоприятного усвоения процедур, пересекали движения диких танцев шаривари. Товарищи трудились ногами и туловищем не меньше балерины, причем без материальных стимулов. При этом плясовая психология и технология здесь достигли определенного совершенства. В этом бальном кружке давали друг другу возможность проявиться. Был лишь один случай, когда два солиста разошлись во взглядах на природу танца. Каждый из них показывал, какие коленца допустимы, а какие нет. Дело дошло до драки. Один стал бить стену и видимо победил ее, второй ударил совершенно постороннего храпуна подушкой. Время от времени, поистратив скудный заряд палатной энергии, танцоры обвисали на месте, словно на ниточках, и начинали как-то странно вздрагивать, словно отряхиваясь. В ходе конвульсиума кое-кто из них приближался к моей койке, но, наверное, принимал ее за могильный холмик.

В полной безопасности неживого предмета, обливаясь потом, я провел сутки, а потом меня засекли и разоблачили.

Это был типчик с морщинистой шеей птицы и маленькой зеленоватой головой динозавра. Он подвалил ко мне походкой ящера из фильма и, глядя в сторону, тихим конфиденциальным голосом сказал:

— Кончай притворяться землей. Ты оттуда?

— Отсюда, коллега.

— Ага, понятно, — спокойно отозвался он и вдруг возбудил аудиторию хриплым клекотом. — А-а-а. Он пришел!

Привлек гад не только внимание, но и искренний интерес. Ко мне потянулись руки с пальцами, как клещи, как суфле, как сосиски. «Разве Он такой?» — протянул некий пассивный романтик. «Он любой», — патетически завыл его активный собрат. Я отодвинулся к стене и замолотил пяткой. Нет, подслушивание не входило в кодекс чести джентльменов-санитаров. Ящер вдруг скомандовал напирающей толпе: «На колени». Все попадали, вроде как поклоняться стали.

— Да что вы, ребята, ну вас, — засмущался я.

— Забери наши остатки отсюда, они — твои, — попросили они.

— Взаимно. Мои остатки — ваши. — Порыв разделен, но что поделаешь. Туда, где за тучей белеет гора, мы будем отправляться индивидуально, по мере отрастания перьев.

Ящер недовольно зашипел на меня.

— Что ты слушаешь говорящую еду. Скоро от них только скорлупа останется. Выведи меня одного. Я живой тут один. Хочешь, скажу страшную тайну?

— Может, не надо?

Он приблизил рот с торчащими тремя зубами к моему уху — ухо болезненно напряглось.

— Я выпустил на волю тварь, я разнес ее гнезда по всей земле. Она проросла сквозь все. Кто пробовал сопротивляться, оказался здесь. Я как ученый сделал что-то такое. Пытаюсь вспомнить — и тошнит. — Он напрягся. — …Экск… Эксп… Да, я сделал экскремент, и теперь тварь рождается везде, где захочет.

Узнаю образы. Оказывается, гадкой наружности пух — хороший предлог, чтобы сшибиться с ума. Люди как бы готовы: от Немоляева до меня. Может, хорошая жизнь кое-кому противопоказана? Можно было б порассуждать на досуге, да где он, досуг?

«Ученый» предложил отвадить тварь от него путем выжигания, и непрогрессивная общественность сразу засуетилась: «А от меня?» Виновник всего пытался установить порядок сдачи мной огня. Но большинство недвусмысленно полагало, что я вслед за героем известного произведения должен немедленно вырвать из своей груди пламенный орган. Они не понимали, что писатель сочинял такое, просто чтоб попугать товарищей по длительному отдыху.

— Мы сами не можем найти огонь, только мы пойдем к его гнезду, тварь посылает на нас тошноту и людей с каменными кулаками.

Увы, друзья, таких людей насылает Андрей Иванович собственной персоной. Все он видит и знает, «глаз» тут тоже висит, но сейчас не торопится санитаров запустить. Если что, у доктора полный порядок, официально никаких подсматривающих и поднюхивающих устройств в палате нет.

— Великий не хочет… нет, просто стесняется… поможем ему сделаться светилом… когда внешность великого исчезнет, тогда огонь сможет прийти к нему…

— Я против, я за постепенность, — с достоинством сказал «ученый» и отошел, подлец, в сторону, да только кого теперь он мог переубедить, не имея аргументов.

А дело было на мази, вовсю развился кордебалет, в разгаре танец с задницами, великого приносили в жертву невеликие и жалкие. А может, и назвали меня так в порядке последнего утешения. Хрустели хрящи, трещали позвонки, боль скоро зашкалила и исчезла. Взгляд и мыслительный орган сместился куда-то, он-то и удивился, найдя пятки инспектора возле своих ушей. А потом стало не до пяток, палата, вертясь, уходила в розовеющую даль. Вдруг откуда-то послышались звонкие пощечины. Опять заболело круг м, но облегчение змейкой проскочило по позвоночнику, оставляя после себя крепкую усталость. Я лежал просто навзничь, а квадратные санитары загоняли психов в койки. Вожаков раскачивали и бросали на кровать, как в бассейн. Медработники, кажется, немного забавлялись. А дураки, хоть и дураки, но быстро принимали единственно правильную позу: на спине, ноги вытянуты, руки поверх одеяла. «Цыц, черти», — сказали санитары, закончив приборку тел. И в самом деле, воцарившаяся тишина указывала на то, что свободное волеизъявление граждан было подавлено, никто даже не ерзал. Санитары поставили меня на ноги, пригладили волосы и отвели к доктору Андрею Ивановичу.

Тот скромно стоял у книжного шкафа и курил сигарету на длинном мундштуке. Даже не врач, а поэт. Правда, посмотрел на меня, как зверь из зарослей на охотника в автомобиле — с обидой.

— Говорят, Антон Антонович, еще немножко, и вы бы перешли в сонм божеств. По поводу жертвоприношений толкуют до сих пор разное, но мое мнение: некоторые люди уничтожают самое дорогое, чтобы таким образом высвободить связанную энергию для предотвращения застойных явлений. В общем, по-своему понимают закон сохранения. Вы должны приветствовать эту самобытность. Они так долго искали подходящую кандидатуру, и опять сорвалось… Не завидую им.

Конечно, сейчас надо лебезить перед доктором, мести пыль хвостом, но почему-то хочется вломить ему между рог. Не знаю, воздержусь ли. Если нет, то меня раз и навсегда обезвредят процедурой какой-нибудь. И станет все до фени. Тоже хорошо.

— Знаю, знаю, вы — другая каста, вообще никому не завидуете. Если и случается, то только по запротоколированному решению трудового коллектива.

— Да, сделаешь, как доктор прописал, — согласился доктор. — Кое-что вы уловили. Но вы страшно хотите быть непохожим, особенным, иметь собственное мнение. Но тупой среди умных тоже ведь будет особенным. Да я не этого тупого осуждаю, не этих умников восхваляю. Умные-то они только всей кодлой. Увы, никогда элемент машины не будет мощнее целой машины. Антон Антонович, не убегайте от кучи, не пытайтесь вскочить на нее. Увидьте в ней большие числа, которые всегда соответствуют закону, необходимости.

— Вам можно обзывать меня тупицей, раз я никуда не денусь.

— Напротив. Ошиблись, милейший, крупно. Мы иногда выписываем больных в вашем состоянии. Ведь вам уже есть над чем подумать. Допустим, вы разглядели какую-то натяжку, пускай даже обман. И прекрасно, вы правы. Но ры видите его один, и поэтому вы неправы. Массовый обман — уже не обман, а умение выделять четкие цели. Тогда остальное должно быть пока что в тумане. Кто этого не понимает, тот ломается. Сейчас много бродяг, бомжей, они живут на пустырях, в промышленных и коммунальных развалинах, живые обломки. И никакой романтики. Починить их уже невозможно, могли убедиться на примере палаты. Итак, надеюсь, уроки извлечены.

Это что, новый вид терапии, или щелка действительно приоткрылась?

— Спасибо, что казнили. В следующий раз неповадно будет.

Он кивнул головой в сторону двери, дескать, иди и не отнимай светлое у будущего, а темное у прошлого.

6

Выйти сразу не удалось, надо было еще снять все чужое, чистое и напялить свое, грязное. Чуть в стороне от подъезда стояла машина Управляющего вместе с самим Управляющим Станиславом Бонифатьевичем. Хотелось остаться инкогнито, но он высунулся и поймал меня за полу пиджака.

— Хоть начальство замечай, лунатик.

— Ой, извините, только что у меня было другое начальство, другие коллеги, не успел сориентироваться.

— Ну что, прославиться захотел, на стенке почета висеть? Или, может, монумент с конем и змеей заслужить? Я так тебя понимаю, — игриво начал шеф.

— А вы проживете на свете, как черви слепые живут, — парировал я. — Это не мое, классик сказал.

— Я на свой счет и не отношу, — благодушно заметил шеф.

— Вы и мое исчезновение на свой счет не отнесли, — уколол я, — дескать, чего не бывает.

— Нет, мне уж хорошо известно, что бывает в царстве приоритетных технологий. Ничего не попишешь, мы маленькие, сверхполимер большой.

— Спасибо за метафору, Станислав Бонифатьевич. Так что, будем ждать, когда царедворцы отправят нас из тридевятого в тридесятое царство, чтоб мы там научились цели видеть?

— И что это из тебя сейчас поперло? Чем не жилось? Мало ли что они там говорят! Есть в конце концов законы.

— Законы — это обертка. А конфетка была та, а стала совсем иная.

— Угадал, Антон Антонович, я сладости уважаю. В любом случае они должны быть сладкими, а не горькими. Так что во всех конфетах что-то общее есть. Это я насчет законов, сам понимаешь. Получается, не надо делать резких движений.

— Еще прочитайте стих про «единицу ноль, единицу вздор». Поэт не знал, что один не равно нулю, что это основа числового ряда. Ему, гуманитарию, простительно.

— Давай о другом, веселом, — предложил шеф. — Вот, например, нашлась петушку курочка. Твоя кассета оказалась у Брусницыной. Как и что — разбираться неохота, а девочка сама не колется. Шарон ходила с ней в прокуратуру, а там еще жив дурилка старорежимный, пособил. Заинтересованные стороны договорились полюбовно. Администрации отдали кассету с первичной записью, а она распрямила пальчик, и ты выпал.

— А вот не согласен, что я равен по стоимости кассете, — почти всерьез возмутился я.

— Это с Брусницыной выясняй в укромном уголке. Она девка неплохая.

— Что же мне теперь делать, кормилица наша, Станислав Бонифатьевич?

— А будто не знаешь, вариант один, закрыть клюв и не возникать. Ну, уважь начальство.

— Начальство уважай, а делай по-своему. Выкинуть вы меня не можете без аттестаций, испытательного периода, обязаны помурыжить, уязвить понижением в должности. Но я в любом случае использую время для проверки непорочности приоритетных производств.

Станислав Бонифатьевич сразу приобрел утомленный вид.

— Зачем тебе это надо, липкий?

— Затем, что в нашей хваленой сети экологического мониторинга ЭКОНЕТ какие-то грязные сволочи формируют сигналы-фальшивки и кормят нас дерьмом в сиропе. А мы, как примерные дети, только облизываемся да нахваливаем, дескать, еще, еще. Датчик вопит: «караул», не знаю сколько времени, а мы без понятия. Засекли они меня быстро, у них мониторинг не чета нашему. Заперли сигнал где-то во внешней контуре, а потом и за внутренний взялись. Немного погодя и меня самого за ноздрю схватили.

— Ты с упорством, достойным лучшего применения, лопочешь «они, их». Но подумай, только не местом, прилегающим к сиденью, кто это «они».

— Хорошо, Станислав Бонифатьевич. Их — нет. Инспектор сам себя сдал в дурдом, а там еще и кривлялся, что чуть хребтина не треснула. Для смеха, что ли? И вдобавок милые датчики не хотят нас расстраивать и присылают сведения из Гостов.

— Подустал я, братец, — окончательно сник Станислав Бонифатьевич от моих резких речей, — давай-ка я тебя домой заброшу — а то ведь извалялся, и запашок какой-то идет. Проспись, а завтра уже прикинем, где тебе зеленый свет дать.

— У меня ваш зеленый свет уже на физиономии горит. Везите меня на службу, я вкалывать хочу. Согласно духу времени мне этого никто не запретит.

— Начудесишь ты при нынешнем духе времени, а мне не расхлебать будет, — засопел Управляющий. — Откуда в тебе столько яда? Сидел же тихо последние семь лет. Лопал, что дают. А сейчас на тебя и никакие пользительные примеры не действуют. Видишь же, чем всякие изыски кончаются. Голова не для того сделана, чтобы ее в каждую нору совать. Человек не кот, у него лишних деталей нет.

— Намек понял. Пускай семь, но жало-то из меня не вырвали. Немоляев тоже не пример. У него слишком мозги правильные были, вот от первого щелчка и сломался.

— В общем, я тебя предупредил, Антон Антонович. Безо всякой угрозы в голосе говорю. Что бы я ни решил, все равно буду неправ. Не хочешь замазаться — не надо. Но если позволишь себе нарушать уставные правила, буду пороть со всей строгостью, можешь йодом запасаться. И вообще, ты бы лучше на Брусницыну посмотрел как следует. Вернее, хватался бы за нее обеими руками и ногами, пока не поздно.

Короче, в контору он меня свез. Грустно за него немного, не новый, не старый, болтается, как вошь на гребешке. Таким с первого класса стало ясно, что плыть против течения силенок не хватит, захлебнешься — а хорошо жить хочется. Я тоже не блистаю, но мне отступать некуда. Всякие там заединщики, принципиальные товарищи, члены высших каст, они ведь не прощают отступников, даже раскаявшихся. Для них уже ясно — этот не свой, этот с червоточиной, как раскаялся, так и изменит вновь.

Приехать-то приехал, только очень уж стыдно стало. У нас сейчас все такие чистюли, на них и муха какнуть боится. Бонифатьевич перво-наперво меня на вахте отчитал, разнес за отвратительность и отбыл с гордым видом на начальский этаж. Я схватился за старый плакат про укрепление дисциплины, как древнегреческий герой за фиговый листок, прикрылся им. Только пробрался в свой загон мимо растерявшихся от моего вида сотрудников, явилась Брусницына с суперщеткой. Высмотрела, тьфу на нее. И началось: щетка, что дизель, работает, пыль столбом, ошметки летят, а девица вокруг меня ползает, только и виден ее внимательный острый румпелек.

— Ладно, будет, Шарон.

— Ничего не будет, умели ведь по помойкам лазать, свинячиться, теперь терпите.

Наконец, я ее за руку поймал, усадил в свое геморроидальное кресло.

— Я только размазать успела, — говорит, — а чистить еще не начала.

— Чистить — напрасный труд, меня проще на анализы сдать. Вы лучше скажите, как у вас кассета очутилась.

— Никак. Вернее, запросто. Только я никому не объясняю и вам не скажу. Кто вас знает. Непонятный вы пока что.

— Никто не хотел понимать, Шарон Никитична.

— Пусть думают, что у меня руки длинные.

— А они не будут мешать при ходьбе?.. Кстати, Брусницына, почему вас не было на рабочем месте в понедельник в час дня? Между прочим, я вместо вас на «Суперполимер» ездил.

— А я сидела на углу в мороженице вместе с Явольским. Он рассказывал, что ходит в группу просветления. Там их учат мысли из головы выбрасывать — это называется антирефлексивная терапия, — после чего они начинают ловить единую мысль. А та поймается и говорит им: «Отдайтесь, отдайтесь мне». Он отдался ей и начал приставать, вот мы и опоздали с обеденного перерыва.

— В любом случае, вы слишком влезли в опасный внутренний мир Явольского. Рисковали собой, между прочим.

Она, конечно, делала так, чтобы не успеть прийти вовремя, нужен ей этот начиненный сияющим мирком пришелец из будущего. Все-таки она знала заранее о вызове.

— Куда вы меня еще подставите, Шарон Никитична?

— Я пойду, Антон Антонович, а то мы с вами тут уединились. Пыль от вас клубится, а подумают, что от меня.

— Ладно, Шарон Никитична, идите. Только не вовлекайте в свои эксперименты новых лиц. Ограничьтесь мной. Тем более, особенного выбора у вас нет.

Улепетнула ехидна, возиться некогда с ней. Надо попробовать хотя бы с пурамином разобраться, оборзевшей дрянью. Какие такие предпосылки для пураминизации всей нашей электроники? Куда исчезло все многообразие носителей внешней памяти? Эта история не может затеряться в темноте, хоть нам до нее и было мало дела. Не воробей же клюнул где-то как-то овсяное зернышко, а целая страна, можно сказать, заменила себе мозговое вещество. Вот я сейчас разузнаю. Честь и хвала мяв, потому что я умею читать. Для начала расколем базу знаний нашей СЭЗО.

Итак, основной справочник мультиполимеров, от метадотана до циклодивинилина, и пурамин занимает среди них скромное алфавитное место. Наши насинтезировали из них чуть ли не треть, остаток Европа и американцы, но Пурамин-царевич — выходец из Японии, их ноу-хау. Эдак и самогон начнут гнать по индийскому рецепту из фейхоа. Как и в любом справочнике, здесь куцые фразы: формула, химические и физические свойства, совместимость с другими полимерами. По каждому написано, почему не годится в качестве конструкционного материала, текучесть и все такое, хотя это и ежу ясно. По другим применениям, например, в электронике, есть ссылки, но куда ни сунешься, ответ один — архивизировано. Только по пурамину расписано, расхвалено, вплоть до того, как массовое производство пураминовой памяти организовать. Формально «о’кей», раз не было запросов, значит, можно архивизировать, правильнее сказать, замусорить данные на какой-нибудь позабытый-позаброшенный носитель. В итоге, осталась только реклама пурамина, самого прекрасного из лучших. Вообще-то, люди у нас доверчивые. Кого-то или что-то положат на первое заоблачное место, молятся на него. Ждут, пока оно и нас туда заберет. А остальное любят стереть в порошок самым гуманным способом. Дескать, зачем разной мутью место в голове занимать, которую, как известно, не раздуешь.

Теперь потрясем базу насчет аварий и прочих происшествий. В основном, гигантские химические предприятия были невинны, как дети. Но все же нашлись у Пурамина Прекрасного в биографии два неприличных момента. Исключения, как известно, подтверждают правила, даже у самого изысканного джентльмена хоть раз в жизни бывает незастегнута ширинка. Случился выброс промежуточных соединений, и однажды утек чистый пурамин. И что же? Да ничего. У работников не обнаружились какие-либо патологические изменения в состоянии кожи, слизистых, внутренних органов на протяжении целого месяца после аварии. Читай: только на пользу пошло. Будто это не работники, а принципы. О нервной системе ни слова, дескать, не надо нам такой. Хотя профессора еще в институте стращали студенчество психоделиками и галлюциногенами как раз из класса мультиполимеров, мол, и рецепторы подходящие в мозгу есть. Анализы почвенной микрофлоры вообще не проводились, как чуждые нашему образу жизни. Потом я стал просматривать каталог за каталогом замеры концентрации вредных веществ. Их в свое время делала наша аппаратура на выводных сооружениях и вокруг предприятий. Тут на меня жуткая зевота напала. Надо сверяться с ПДК, с санитарными нормами, а я расползаюсь на стуле, в рот не воробей, а хищная птица залететь может. Глаза белесым туманом заволакивает, но я еще различаю, что цифири больно приглаженные, похоже на липу. Где бессмысленный разброс, а где заделана какая-то школьная кривая. Надо бы программную процедуру составить, закон распределения найти, но от этого я точно под стол свалюсь. Тут по счастью регулярные замеры кончились, где-то года три назад. Я с радостью решил, что свой долг в этом отношении выполнил. Лучше уж поковыряться в банках данных областных управлений здравоохранения насчет статистики заболеваний в районах нахождения приоритетных предприятий да сравнить с местностями попроще. Особо любопытны психические завихрения и отклонения. А то танцоров и в диком виде, и на цепи можно встретить без больших усилий. А высшая каста, в противовес, нездорово работящая. Будто кто-то разрубал единые и неделимые души на убогие части, которые разлетелись по разным углам.

Набирал я, набирал адреса банков и пароли доступа, но всякий раз ошибочка случалась. То помехи в канале, то переполнение буфера обращений, то сбой из-за тестирования линий. Я уже по клавишам чуть ли не носом стучу, так меня Морфей Гипнозович одолел, будто в обед полкило снотворного насыпали. На десятый раз вроде наладилось, откликнулся уральский банк, и тут на экране стала «труха сыпаться» и «змейки ползать», то есть напали на меня мощные компьютерные спирохеты. Я сделал лицо каменным и пошел в таком виде напугать руководителя информационного отдела Косолапова. У него в ведении сетевой процессор — два спаренных транспьютера с интерфейсом, еще и внешняя память — конечно же, пураминовые вертушки. Биологическим придатком имелись три расслабленные женские особи, которым впору бы круглосуточно растекаться на пляжных топчанах.

— Вы отлично выглядите сегодня, Антон Антонович, как будто ожила мумия фараона, — начал Косолапое приветственную речь.

— Косолапов, у меня там сыпется.

— Но позвольте, сударь мой, из какого места?

— Терминал, транспьютер, канал, откуда угодно.

— Антон Антонович, сказали бы действительно что-нибудь умное. Никто, кроме вас, не жалуется. Терминалы у нас колечком соединены. Если какое чудо-юдо пролезет, то все выть начнут.

— Почему вылезет, может, сидит в твоей механизации.

Он долго объяснял, что в ИнфО даже муха без его высочайшего разрешения не пролетит. Что каждые полминуты отрабатывают тестирующие пакеты, которые даже неверно зарегистрированные программы вычесывают.

— Напрягись последний раз в жизни, Косолапов. Помнятся ли тебе неприятности с сетевыми вирусами, которые действуют как фильтры, перекрывая определенного сорта запросы, и распространяются, например, с программами поддержания обмена?

— Да ты, брат, наверное, уже маньяк. Тебе с определенного сорта запросами к дамам обращаться надо.

— Надо прихватить одну заразу и представить ее чучело на ВДНХ. Я чувствую, этот вирус является ангелом-хранителем всего пураминового производства. И тогда наше дело правое. Не вдаваясь в подробности…

— Так, Антон Антонович предлагает материал под рубрикой: «Среди навязчивых идей».

— …скажу, что он также не пропускает «грубые», на его взгляд, сигналы датчиков. Более того, он регулярно и с большой скоростью ведет их опрос, в случае шухера тут же перенастраивает и вызывает…

— Красную кавалерию лично с товарищем Буденным.

— Нет, просто охрану объекта. И последнее, он шарит по базам данных и перебрасывает лишние сведения по мультиполимерам в какой-то склеп, благоразумно выставляя архивные пометки.

— Фантазию свою вы показали очевидно, Антон Антонович, — заключил Женя, — прямо-таки пикирующий полет. Вам надо написать «Рассказы деревянной головы». С грифом «совершенно секретно, предназначено для потомков». Для них это будут красивые легенды предков, а для нас только лишь пособие по психозам. Итак, Антон Антонович, расслабьтесь, сейчас будем лечиться. Падший ваш ангел должен сидеть в памяти многих сетевых машин. При его объеме работы, считай, все время в седле. Но прошли те годы, когда какой-нибудь тщедушный вирусенок мог застить нам очи и стать невидимым. За распределением памяти мы, информационщики, следим со всей строгостью революционной электроники. Ну куда, куда испарится сегмент, воображаемый кусок программы, когда мы возьмем его за бока со всех сторон?

— А скинется на пураминовый диск, на свободное местечко.

— Ну-ну, может, еще прикинется добрым молодцем. Я вас умоляю, примите антибредон. Не успеет, свободные местечки надо искать. Время расходовать. Примерно так же ищете вы свободное пространство в моей голове для закладывания своих подозрительных мыслей.

— Вот давай проверим первый попавшийся диск.

— А резона не вижу. Шутка ваша стала совсем неостроумной, если не сказать тупой, — он стал демонстративно перемигиваться со своими девчатами, показывая, что пришел дядя-придурок.

— Можно взять и посмотреть начинку транспьютера. Вдруг там какие-то скользкие пальчики вставили в резервный узел расширитель оперативной памяти.

— Взять-то вы можете, да кто вам даст? В транспьютеры одной своей популярной точкой не лезьте. Как я вам их доверю, если я себе их не доверяю? Это же своего рода мозги, только специалист-узловик имеет право вскрывать коробку. Вы ведь тоже вручите свой черепок для распилки лишь нейрохирургу, пусть он даже будет пьяно икать.

— Такие, как ты, Косолапов, вспоминают о правилах, разве что когда надо не пущать.

— Будьте спокойненьки, вы никуда не движетесь. Бунт ваш бессмысленный, хотя, может, и беспощадный.

Он, зло прихлебывая, стал пить чай и был справедливо недоволен, как человек, которому стоматолог говорит, что надо сверлить совершенно ненавязчивый зуб. Впрочем, стоматолог вроде меня запросто расковыряет и совершенно здоровую челюсть, а потом сделает книксен, мол, ошибочка вышла. Может, в самом деле, завязать пора. Буду балдеть от тайного величия, дескать, знаю тайну, правда, неизвестно какую. Не хочешь быть пчелкой, живи, как таракан. И те, и другие букашки-братья. Вокруг тепло, сыро и крошки валяются. А моральное удовлетворение оставим инженерам человеческих душ.

— Он еще не ушел и не сел пить чай с вареньем, с горьким упреком сказал Женя. — Этот человек неисправим, он родился, чтобы сделать мне язву желудка. Ладно, пускай он смотрит дисковую память. Один лишь я от того пострадаю, но не страна. Запевай, хор, кладу себя на алтарь практически бесплатно.

— Положи свое «я» обратно взад, дай мне инструкцию по тестированию.

— Так, значит, с моим «я». Вместо того, чтобы сказать ему «премного благодарен», нахамят и снова «дай, дай».

Инструкции он достал, показал, что делать, (сказалось, настоящая пытка просматривать подряд все свободные нераспределенные сектора диска, да еще искать там вражий умысел. Через полчаса я выбился из сил.

— Ну что, разозлился, скандалист, — издевнулся Женя, — ноги врозь и морда вниз.

— Утихни, бестолочь.

Я взглянул сквозь прозрачную крышку на диск. Весело ему, оттого что грустно мне, сияет себе муаровым рисунком.

— А отчего у тебя рисуночек по поверхности — в инструкции про это ничего.

— Отцепитесь, паразит несносный, такой почти всегда есть. Жизнь-то в инструкции не влазит, это они в нее пытаются влезть. Просто лазерные «головы» барахлят или отражатели не совсем доведены, вот и идет интерференция.

Однако на меня уже нашло вдохновение и еще не ушло.

— У молекулы пурамина тридцать участков, которые по-разному ориентируются в рабочей плоскости в зависимости от модуляции несущей. Так образуется нормальная запись. А ненормальная? Вдруг участки подкручиваются еще в какой-нибудь плоскости помимо нашей. Там, в других плоскостях, не то, что программы хранить можно, черти с котлами поместятся.

— Маразм крепчал, — покачал головой Женя. — Где «там»? Никакого отношения к работе машины ваша подкрутка, товарищ болезный, иметь не в состоянии так же как и перекрученные чулки некоторых дамочек. Для машины существуют только пятеричные разряды в основной плоскости и соответствующие системы счисления.

— Но получается, на диске можно держать дополнительную, тайную для нас информацию.

— И в звездах на небе, и а разводах кофейной гущи, и в том как легли карты на стол, — стал подвывать Женя, — есть и основная, и дополнительная информация. Только мы не зырим в трубу и не плещем из чашки, желая узнать страшную тайну. Мы не колдуны, а совслужащие, нам эти тонкости побоку, пока сверху не прикажут взять их в оборот.

— Ты, вий, подними веки и сам все увидишь.

— Я и так вижу совсем задерьмованный диск, который пора выбросить. Уж такого добра навалом.

— А то, может, вскроем транспьютер для ясности?

— Люди добры, рятуйте, — он устроил что-то вроде ритуального плача, причем в конце слов четко прослеживалось буквосочетание «пля». — В общем, я вас, Антон Антонович убедил. Ваш козырь крыт, так что разлетимся как пташки разного калибра. А мы еще посмотрим, все ли у нас осталось по-прежнему. Вот приходил однажды ученый, настоящий, побольше вас. Рассуждал об индукциях и дедукциях от накопителей на транспьютер и обратно. Мы варежки и пораскрывали. А потом горькое пробуждение: ушанка с вешалки пропала. А зима-то недаром злится. Пока персон-карты обновлял, через эту самую философию башка и отмерзла. А знаете, до чего умный ребенок был! Теперь вот легко говорить, дурачок, ограниченный. Ну-ка, девушки, приласкайте раненного в психику бойца. Да нет, не меня, а Антона Антоновича.

Тем временем я уже решился на финт, у меня всегда так, внезапно.

— Пойду, пожалуй, устал от твоей ограниченности.

— Идите, идите, умом превзошедший осла и барана.

Я далеко не ушел, засел в туалете напротив, захватил позицию, чтобы не пропустить, когда все уберутся из ИнфО. Тут какой-то болван стал мотаться туда-сюда. И почему-то на меня пялиться. Когда я лампочку вывернул, он, наконец, убрался восвояси. Пришлось понервничать, пока Женя свалил. Был он один и какой-то пожухлый, совсем другой, чем при толпе, девушки-то раньше улепетнули. Еще он портфель забыл и вернулся, я еле успел спрятаться. Зато проследил, какие цифры на замке набирать надо. Только он исчез, я вломился в дверь и с ходу принялся выкручивать автоотверткой шурупы, добираясь до начинки транспьютера. Три штуки вывернул и вдруг абзац — явилась с проверкой женщина из охраны. Попила-поела и интерес у нее прорезался, не остались ли лишние люди на этажах. А звали ту даму за крутой обвод кормы — царь-попа. Понятно, что борьба с такой дамой практически безнадежное дело. Оставалась надежда на хитрость, а хитрость, как известно, всегда рассчитана на слабости, таящиеся в разных местах человеческого организма.

— А мне можно и после пяти, — отважно соврал я.

— Рассказывай, — нисколько не клюнула женщина, — ну-ка покажи свой пропуск, болтун.

Она принялась добросовестно вглядываться, оттопырив нижнюю губу, но кося при этом на меня. Внезапно не набросишься. Тем более, за спину не зайдешь.

— Нет здесь такой отметки, — заключила она. — А ну, гуляй отсюда, — и внушительно дополнила. — Не то ударю.

Угроза была весомой. Я поспешил сделать маневр. Ведь царь-попа, возможно, любит не только кашу и пончики, но и тех, кто умудряется разглядеть в ней женщину.

— Я ж тебя здесь ждал. — Она остановилась, замерла. — Ты всегда так смотрела на мою фотографию в пропуске. А я смотрел на тебя. У тебя такая красивая… такое красивое, — надо было срочно найти подходящее слово… — у тебя все такое красивое. Знаешь, энергия чувствуется, огромная женская энергия, в самом деле.

Действительно, мне случалось с содроганием рассматривать эти полные неведомой силы формы.

Она еще была оцепеневшей, еще не доверяла мне.

— Гад буду, если не так.

И она пробудилась.

— Я редко когда в фото вглядываюсь, — произнесла царь-попа счастливым басом. — Мне надо нарушителей искать, которые уволились, а пропуск не сдали. — Она оттаивала прямо на глазах, высвобождалась и могучая энергия. Женщина уже надвигалась. — Так ты, значит, мой любимчик… А как гы меня любишь?

— Как свою персон-карту….. — не то ляпнул, как на зло, подходящие фразы вылетели из головы, — в смысле, до изнурения.

Однако проскочил, «один-ноль» в мою пользу.

— А-а, ты хотел здесь меня взять, без СПИД-контроля и Союза врачующихся?

— Ну, это сильно сказано… не хотел… то есть хотел… то есть куда, — я закашлялся от напряжения в горле.

Женщина, к счастью, истолковала смятение положительно для меня, даже прижала мою ладонь к своей груди.

— Чуешь, как сердце бьется?

— Чую, кроме шуток, — преданно ответил я и склонил голову на ее налитое плотью плечо. Как не чуять, баскетбольный мяч об щит и то тише молотит.

— Только сейчас влюбляться нельзя, сейчас у меня обход, надо скоро докладывать.

— Вот это правильно, совершенно с вами согласен.

Она убежала грациозно, как влюбленная слониха. С чувством стыда и страха за свое безответственное поведение, но тем не менее решительно, я снова взялся за транспьютер. Оставшиеся шурупы, как червячки, поползли по столу. Я поднял крышку и чуть харч не метнул. Там внутри такое творилось! Не в сказке сказать, а врачом прописать в качестве рвотного средства. Если бы «жучки»-расширители! На узлах, платах, проводках налип до тошноты знакомый сивый пух. Я последний раз заглядывал в транспьютер давно, но точно помнил: там внутри плат и узлов должно быть больше раза в полтора. Получается, что плесень съела их. Но машина работает вполне — эта дрянь функционирует вместо сожранного ею «железа». Значит, переняла способности, освоилась. И какой уж контроль памяти, она там сделает, что захочет.

А пирамидальных-то транспьютеров у нас, как грязи. Выходит, по всей стране широкой дрянцо цветет и пахнет, даром что коробки у транспьютеров герметические. Делали бы мы, к примеру, кристаллотеры, где сразу все узлы работают и посторонним включениям не «въехать», может, не было бы такого позора. Ощущение у меня, будто смотрю с холма на вражеское войско, дескать, зачем пришли, поганые, на нашу землю?

Я сбегал в свой отдел и вернулся с ядохимикатом «Фиалка-2»: душит кого попало, от сорняка до человека. Кстати, производителя «Фиалки» мы, СЭЗО, в свою очередь тоже канаем и, конечно, удавим. Останется у нас в стране единственный приоритетный изготовитель ядов. Вытянул я трубочку с раструбом, пшикнул. И тут же, не принимая никаких поз, плесень мне ответила. Будто под коленки ударили и под дых. Я осел, слюни текут, как у бульдога. Потом откатился в сторону — очухаться, прикинуть обстоятельства. Ведь шарахнуло нешутейно, по нервным центрам. Плесень себя спасала на сей раз, все честно. А ведь она мне уже делала нехорошо в разных местах, узнаю теперь ее работу. Когда «глаз» протирал тряпочкой, в принципе, я сам виноват. Но она меня воспитывала и, когда я ее стороной обходил, но посягал, например, на пураминовое производство. Или просто задумывался не в меру. Для этого у нее должны быть умные программы, которые оценивали бы мое поведение и настроение. А разве у нас в сетях таких программ мало? Уж коллективный разум высшей касты постарался, наклепал. Играешь или в носу ковыряешься, работаешь или лежишь, а все им информацию для размышлений даешь. Будьте уверены, зараза заразу найдет. Плесень их в себя впитала великое множество и научилась пользоваться сообразно моменту. На то она и компьютерный паразит.

Ну, я сейчас отведу душу! Отвинтил колпак у баллончика с отравой и плеснул не жалея. Вначале просто потолок упал вниз, а пол вскочил и расплющил мне затылок, швырнув мозгами. Потом окрестности заволокло мглой. Пола под ногами не было, и я стал падать сквозь сивый пух. Отвел душу, называется. Я отплевывался, отмахивался, но ошметки обклеивали меня кругом, превращая в кокон. Когда падать прекратил, уже и не шевельнуться. И снаружи, и внутри гадко и сыро. И обрыдло все, хочу пропадать. Но чувствую, что-то рвется ко мне на выручку, только найти не может. Порылся в себе на ощупь, но уже с каким-то навыком. И обжегся — есть электрод. Он и притянул разряды, которые взорвали дрянь, сделали из нее тлеющую труху. Чему-то все-таки я обучился у дикарей, как Кожаный Чулок. Когда очухался, то продолжал отряхивать и снимать с себя что-то противное, невидимое. Зрение у меня узкое стало, будто приставили трубу на оба глаза, вижу только дверь, стену коридора, кнопку лифта. На выходе из здания на меня еще набросилась грубая мощь, хватала за шиворот, подкидывала, роняла.

— Подлец, врун, так ты пить сюда пришел! А я ему еще поверила, дура. Ты еще поплатишься, попробуй теперь опоздать или свалить раньше, зараза.

— Ты чего, бабка, ты чего? — пытался остудить ее я. — Ну, пошутил, ну, бывает.

Зверский толчок в шею вынес меня на улицу, прокрутив пару раз в турникете.

Теперь устроит мне царь-попа страшную месть. Кровавыми слезами умоюсь. Или простит. А кучный разум простит, если я не буду впредь, или не успокоится, пока не выпустит в меня целую обойму.

7

Телефонный звонок пролез в ухо и заколотил в перепонку.

— Але, в такую рань только петухи грызло прочищают.

— Давно уже и люди, и петухи честно трудятся. А вчера после пяти честно отдыхали, — это был Косолапов, — пока вы тут портили все, что можно испортить. Даже крышкой потом не прикрыли. Дрыхнет он, видишь ли. Да снежный человек по сравнению с ним — суперинтеллигент эпохи расцвета дворянской культуры. Уже узловик приезжал, менял машину. Ругался, как безумный. И не тому, кстати, что в ней нутро изъедено, а в связи с наглым вскрытием. Последствия мне пришлось на себя взять, возгорание какое-то придумывать.

— Вчера мне плохо от этой дряни стало. Понимать надо.

— Вам от себя дурно, а нам от вас, Антон Антонович. Несправедливо получается. Сдать вас, что ли, куда положено.

— Сдай, не продешеви только. А я там уже был. И, кстати, неплохо устроился — Ярилой, Солнцем.

— Теперь вы до конца дней моих будете меня мучать. Не отправлю вас, переломаете мою жизнь и вверенное имущество, нытьем достанете. А отправлю — станете являться смрадным призраком во сне и наяву. Поэтому сделаю третье, промежуточное, дам вам возможность исчезнуть самому. Вы уж сегодня об отгуле похлопочите.

— Зачем, еще не слишком поздно.

— А затем, Антон Антонович, что мы с вами съездим кое-куда, отдохнем. Жду в два часа подле выезда с автостоянки. Вы и там особенно не маячьте, постойте за кустиком. На лишние вопросы отвечайте кратко: «Пройдите к следующему кусту». Только увидев меня, выходите с протянутой рукой.

В два часа я встретил Женю за рулем престарелого «козла». Он был в темных очках, которые сделали из него персонаж плохого фильма про шпионов и разведчиков.

— Не все же вам геройствовать, поделитесь славой. Зря вы себе усы не нарисовали, чтобы от вас враги шарахались. Присаживайтесь, Антон Антонович, маргинальный вы мой человек. Пива, сигару… Не хотите, да? Жаль, вам бы пошло.

— Брось тарахтеть, я на пушки шел, и то не трындел так… — Сказал я с теплой задушевной улыбкой.

— Я, между прочим, посмотрел сетевой дневник. Вы уж слишком интересуетесь мультиполимерами. С другой стороны, слишком много данных архивизировано. Отбросив юношеские мечтания, мы поймем, что их спускают под шумок в никуда. Другое дело, есть архивы более земные. Если помните, лет пять назад еще попадались машины, которые скидывали информацию на магнитные ленты. В одном месте полно такого добра, целые, горелые, всякие.

— Уж не в подвал ли терсходбюро ты меня приглашаешь, Косолапов?

— Оно самое. Я там повыше этажом частенько совещаюсь, как отсталость побороть.

Мне сразу стало неуютно. Я не хочу в авантюру, а с другой стороны, вроде как хочу. Нет, лучше отказаться.

— Ну и что с того, Женя? Ты еще не такой внушительный товарищ, чтобы сказать: «Этот со мной».

— Не мельтешите, Антон Антонович. Я уже достаточно сообразительный товарищ, чтобы «этого» сделать еще более незаметным. Видите, сидение в моей почти-тойете просто ящик, так и просится в него что-то. А гараж там внутренний, за постом охраны.

— Не, чересчур.

— Ой, ой. Кто это мне говорит. Какие мы стали застенчивые, — Женя сплюнул. — Я думал, вы настоящий, а вы липовый герой.

Он широким жестом открыл сидение.

— Я читаю ваши немногочисленные мысли. Действительно, гроб комфортабельнее, но из него не вылазят.

— Надо еще…

— Не надо. Мы же не в пустыню отправляемся.

Не спрашивая согласия, Женя начал давать мне краткие инструкции. Как добраться из гаража в помещение хранилища, когда можно перебежать с отобранными лентами в машинный зал, где еще пылился ветхий агрегат, который в состоянии с ними работать. А заберет он меня только завтра утром после второго совещания.

— Я вас уверяю, кислорода будет достаточно, — продолжил обработку Косолапое, — только надо уметь отделить его от других газов. Если станете жмуриком по дороге, сами виноваты будете.

— Чего это ты так подозрительно оживился?

— Я, может, тоже за личность стою, — закривлялся он, — но только малость трусоват, малость придурковат, в общем, не то. Вся надежда на вас, Антон Антонович. Публика рукоплещет.

Я влез в отведенную могилу и тут же пожалел, но было поздно, крышка захлопнулась.

— Вот теперь я отыграюсь. Посижу на вашей голове, как вы на моей, — донесся издалека веселый голос.

Какой из газов кислород, действительно трудно было разобраться. К тому же я страдал психически, представляя, что довольный остроумием, Женя привозит меня во двор дурдома. А там скрюченного инспектора, как добытого зверя, привяжут к палке и отнесут к коллегам.

Пришел я в себя от хлопков — это меня лупили по щекам.

— Чем бы еще его оживлять, может, башмаком, — бормотал Женя. — Проснись, красавица, пока не обворовали. И на старт, вас ждут друзья.

Я вывалился из опостылевшего ящика на бетонный пол, навеки сложенный буквой «Г».

— Вот теперь маскировка хорошая, — похвалил Женя, — вы похожи на гадкую старуху, ведьму. Форма, так сказать, выразила ваше содержание. Терсходбюровцы расслабятся, а Антон Антонович вдруг одному клюкой в пах, другому пяткой по морде.

— Где мы, трепло?

— В гостях у сказки. Гараж, если что-то помните, одноэтажная пристройка к главному зданию. Сейчас мы, наконец, расстанемся. Каждый своей дорожкой пойдет. Я ближе к небу, в конференц-зал, на совещание к моим товарищам. А вы к своим товарищам, паукам и крысам, в подвал. Вообще, держитесь весельчаком, народ это любит. А то от вашего тусклого вида какой-нибудь «новый» человек подумает, что это смерть за ним пришла — срезать в расцвете и разгаре. И последнее. Если вас поймают за хитрую попу мозолистой рукой, то мы с вами не знакомы, не обменивались выкройками, не ходили в оперу. Заранее спасибо. Кстати, учтите, темнота — друг.

Он ушел, посвистывая, а я остался один на один с терсходбюро. Лицо светилось приветливой улыбкой волка, ноги засеменили мелко и быстро, как пропеллер. Не знаю, как это выглядело для окружающих, скорее всего, они были заняты своим. Сезам поддался заклятью и впустил осквернителя информационного праха.

Я запер за собой и включил фонарик. Опять захотелось домой. Давно осточертевшая плесень, жутко распушившись, словно после мытья шампунем, облепила проводку и стеллажи с бобинами. Если меня вчера такая кроха нокаутировала, то эта может сделать из того же продукта бурду с гарниром. Впрочем, чтобы ей навалиться, нужны причины. Либо я сам кинусь на нее с криком «ура», тряпкой и пылесосом. Либо настучит сетевая программа. Но для этого следует соответствующим образом поработать с терминалами. Конечно, если здесь есть видеоанализатор типа «глаз», то каюк мне сразу, замаха не будет.

Ладно, минус сомненья плюс страсти, пора посвятить предночные часы любимому делу. Как шмель, я летал от одного соцветия катушек к другому. Тут тлели тысячи томов программ и данных, успокоенных от пяти до пятидесяти лет назад во времена научной и производственной чересполосицы, дурного многообразия. Шмель, вроде меня, мог прожужжать здесь еще годик-другой. Я немного, то есть очень сильно растерялся. Еще ничего не сделал, а уже весь извалялся в пыли и копоти. Стоп, копоть. Сюда что-то притащили с пепелища. Горелое выделялось закопченными, как курортный шашлык, крышками катушек. Кое-где уцелели наклейки, на которых можно было различить: «лаб полимер ПО «Каучук». Видали мы этот ПО «Каучук». Оставил нам культурные развалины, где только ветер да непуганые психи дичают. Может, и была там полимерная лаборатория. Набрал я бобин покрасивее, из берлоги вылез. Скромным призраком прошуршал по лестницам и коридорам. Как увидел свидетельницу моей разбойничьей молодости, старуху «ЭВМ», умилился невовремя, хотя она из меня крови попила достаточно. Даже слеза навернулась, готовая сцена для фильма про пережитки. Гудели такие когда-то, и все еще было возможно. В тысячах гнезд горланили разномастные птенцы, а сейчас растет лишь десяток птиц ценных сортов Феникс и Рух. Те, беспородные, жрать хотели, выклевывали, выхватывали зернышки друг у друга. А сейчас кое-кто наверху делает чинно и благообразно световые фекалии, остальные с почтением ловят их внизу.

Рубильник, машина, чистка памяти, загрузка системы. Рука сама с радостью вспоминала, что надо делать.

Считалась первая лента. Тут, конечно, груз ответственности навалился на меня, подмял. Еще бы, действовать я должен был верно и быстро, ухватывать суть на скаку или накрылся весь мой почин. Я прямо слышал, как время перетирается в порошок, словно пемза.

Текли перед глазами планы, отчеты, зарплаты, темы, задачи минувшего. Погружали в ностальгическую грусть-тоску. Я даже не сразу понял, что уткнулся в какую-то базу данных, а она плюет на меня с высокого потолка. Подавай ей пароль, зарегистрированное имя, категорию доступа. Никакие наши праздничные даты, звездочки, пети, саши и прочая кодовая мура не помогала. Когда я ткнулся в сотый раз, система управления базой откликнулась: «Введите дату». Я с подобострастной улыбочкой быстро набрал и получил в ответ спасительные слова: «Ввиду истечения срока давности за содеянные преступления, вам, пользователь, разрешается все». Золотая голова систему делала. Современникам кукиш, а потомкам после небольшой протяжки — мир и дружба.

Замерцали меню, засветилось имя администратора базы. Некий Холодков следил за тем, как вводятся результаты опытов его группы, день за днем. Основные условия проведения, исходные вещества, катализаторы, промежуточные и конечные продукты. На мой выпуклый морокой глаз мужик возился с мультиполимерами, свивал их с помощью циклических реакций. Не просто так. Хотел своим продуктом армировать и резину, и пластики. Великое замышлял. Я там кусочки мультфильма нашел: транспортные средства и дома в виде огромных мячей с грузом и человечками внутри, по которым вдобавок бьет для движения огромная механическая нога. Как-то вывелся у него змей — прилично завившаяся спираль. Обрадовался Холодков, думает: госпремия уже светит из-за горы. И кручения, и сжатия, и растяжения — все змею нипочем. Только при облучении газовым лазером витки спирали немного поворачиваются. Но и то не беда. Чтобы спастись от атаки лазерным оружием, надо будет увеличить толщину основного материала. Ученому разные умности в голову идут табуном, а тут под боком уборщица тетя Даша зудеть стала. Обвиняет людей науки в том, что они в телескопы смотрят, а сами плесенью заросли. И действительно, парафиновые сосуды треснули, кремниевая кислота потеками по столу, а на потеках сивый пух. Холодкову, наверное, не по себе стало, уж больно пух объективно непривлекательный. Собрал его руками в резиновых перчаточках да снес в сортир, спустил воду и постарался забыть. Но уже как-то не мечтается, потому что гнетет непонятное. Вынул лазер, посветил на змея, а на следующее утро опять плесень. Из калькулятора выросла, который на столе лежал. А внутри тот вообще весь изъеден. Первая плесень откормилась на кремниевых соединениях, вторая на полупроводниках. Однако в обоих случаях был поблизости змей, которого облучали. Холодков прячет его от греха подальше в укромный уголок, а подозрительный пух на этот раз соскребает ложечкой и отправляет микробиологам. Сам он устал, хочет отвлечься. В записях месячный перерыв. Должно быть, надел плавки и уехал за загаром, цинандали и маслиноглазыми гуриями. А вернулся, как раз готов ответ от микробиологов. Нате-ешьте, но ваша дрянь распалась от неверного хранения в неверном холодильнике, вы же нам спецификацию не предложили. «Пока ничего не понимаю, но докопаюсь до возможно имеющейся правды», — последнее, что записал неугомонный ученый, прежде чем пропасть из базы. На другой ленте еще нашелся файл табельного учета. Там еще недолго присутствует Холодков: болен, болен, инвалидность и, наконец, списан за борт. Ничего особенного больше не произошло, за исключением того, что лаборатория в одночасье сгорела, а лет семь назад и само ПО «Каучук» заколотили крест-накрест досками. С гордостью могу заметить, благодаря неустанной заботе нашей Службы. Молодцы экологические чекисты, поработали на славу. Плесень до сих пор цветет на руинах ПО, впрочем, и во многих других местах не теряется. Делает себя, где хочет, из подручных материалов. Несмотря на перемену фамилии, в восточном госте пурамине проглядывает вредная физиономия Холодковского змея. Кажется, пушок и змей, несмотря на различную наружность, находятся в родственных отношениях. От своего рождения до наших дней пурамин при каждом удобном случае синтезирует плесень. Во всяком случае, информацией «как делать» он нафарширован, была бы энергия, — тогда и сготовится на автоволновой матрице тошнотворное блюдо.

Еще пару часов на баловство оставалось. Пронюхать бы, как внедрялся в нашу многострадальную электронику коварный пурамин и несправедливо изгонялись в дальнюю ссылку другие мультиполимеры. На мою хорошую задумку внезапно откликнулся тот, кого я не просил. Как на известном пире Валтасара, только уже не на стене, а на экране зажглись слова: «Пользователь, вы должны немедленно зарегистрироваться. Перейдите на один из сетевых терминалов, введите свой пароль и адрес несетевого устройства, к которому вы желаете получить доступ». Взяли тепленьким! Мне бы пораньше догадаться, что даже эта старуха «ЭВМ» может сидеть на сетевом канале. А так программа, которая следит, чтобы никто не распоясался, с одной из центровых машин провела очередную проверку, и оказалась в неводе поганая рыбка. Золотые-то рыбки ночью спят и видят сны о счастливом будущем. Теперь мне, значит, параша светит и улыбается в полный рот.

Я подошел на цыпочках к двери и выглянул в коридор. Вовремя подошел. Включилась сигнализация, визгливая сволочь. Охрана недолго чухаться будет, это настоящие псы, за пять минут они все здание обшарят. А я если и успею выбраться из избы, то для меня высокая стена припасена. Она вокруг всего комплекса терсходбюро, и даже рекордсмен по прыжкам, даже с шестом ее не одолеет. А перемахни я чудом, уцепившись за пролетающего воробья, так меня и за стеной через минуту ногтем придавят. Без помощи никак. Женя просил не беспокоить, верно просил, он большего не потянет. Но пора рубахи рвать, пупы царапать. Телефон есть, я и набрал номер Брусницыной:

— Шарон, объяснений не будет. Если сердце вам вещует, приезжайте к стене комплекса терсходбюро. Только не на маршрутке. Как ни смешно, но канат с собой захватите. Остановитесь возле телефонной будки на улице Сознательных.

— Кто это звонит? — голос был заспанным, бессмысленным.

— Никто. Это в ушах звенит, — ладно, все ясно. Я швырнул трубку. В голову, как дрожжевая пена, полез фарш из дешевых фильмов. Скинул башмаки, мазнул копотью по лицу. В натуре, плевое дело для ниндзя спуститься по черной лестнице на первый этаж, шмыгнуть по коридору, и там уже гараж. Захватить какой-нибудь транспорт на тысячу лошадиных сил и таранить ворота на полном ходу. Красота. Жаль, снимать не будут кинематографисты.

Босые ноги зашлепали по ступеням еще громче, чем каблуки. Я посмотрел с лестницы на коридор первого этажа, в том конце, где спуск к гаражу, мелькали тени. Охранники, конечно, фильмы смотрели получше моего и гараж перекрыли первым делом. Оставалось только одно: идти в хранилище. Туда они так скоро не полезут. Там, правда, пушистый черт, но он безглазый, безухий, безмордый, а мы будем вести себя примерно.

Зашел, сижу на ступенях, фонарик не включаю, чтобы противно не стало. И вот начинается. Как в бане при плохом паре. Опупеваю, пот градом, в ушах сводный военно-симфонический оркестр. Но и этого мало. Стало, как в бане, когда накушаешься прокисшего пива. Только все в квадрате. Я добрался на ощупь до пожарного щита, заэкранировался, и немного полегчало. Соображение ко мне возвращается временами. Я понимаю, что самое главное еще впереди. Я меченый разыскиваемый преступник, сетевая программа передала плесени мою «фотокарточку», какие-то установочные данные, например, частоту излучения тела. А каналы связи, если нужны, тут кругом, хотя бы на стене радиоточка висит. Не получилось инкогнито. Я опять продул, пойду сдаваться. И в ответ подвал заливает ярким светом, далеко идти не надо, входит сам охранник, хозяин жизни в ладно скроенном, приталенном, припопенном мундире. Глядит, как орел, поводит носом, как пес, трусит кругами, все ближе и ближе к щиту, за которым я балдею и давлю бунтующую физиологию. Я никак не готовлюсь, да и чего тут готовиться. Он сотню таких клопов, как я, передушит, особо не напрягаясь. Сделал здоровяк последний круг, но щит у него почему-то подозрений не вызвал, а может, и я, в натуре, скороспелый ниндзя. Тут меня, однако, так пробрало, что я выскочил с приступом своим рвотным, как ракета. И пока он верно реагировал, разворачивался, лез в кобуру, я в него запузырил первой попавшейся бобиной — смотри древнегреческую скульптуру «Дискобол». «Диск» попал ему прямо по тыкве, чуть пониже козырька. И этот перепоясанный ремнями жлобина повалился, как сноп, который связали пьяненькие колхозники. Я сам удивился своему выхлопу энергии и вдобавок стравил от полноты чувств на поверженное тело. Безобразную сцену устроил, стыдно стало, но тут я по счастью наполовину выключился. Делаю все, что любому агенту «07» прописано. Но не переживаю, не мандражирую, будто я так каждый день перед обедом разминаюсь. Помню, добрался до гаража, сделал кому-то подкат, вернее, свалился в ноги, кого-то дернул за чуб. Потом по мне стреляли вильгельмы телли из охраны, хорошо хоть не перепутали с яблоком. Во дворе уже не палили, а орали в матюгальник и светили прожекторами, загон, что ли, устраивали. Пока я был в отключке, мне почему-то казалось, что Брусницына все-таки врубилась, нашла машину и едет навстречу. Однако возле стены до меня дошло, что с таким же успехом сейчас прибегут на помощь Серый Волк или Сивка-Бурка. Тут у меня новая фаза отупения, то ли я резко возмужал, то ли сверхпомолодел. Челюсть нижнюю выдвинул и кричу туда, откуда топот слышен: «Я буду откручивать вам головенки вот этими вот руками». Едва я свою оголтелую фразу закончил, что-то щелкнуло меня по затылку. Враги сверху? Нет, конец каната. «Что с ним делать-то, — начал соображать я, — как карабкаться-то, совсем выдохся». «Держитесь, держитесь крепче», — голос из-за стены, тонкий, чей — не разберешь. Наверное, я схватился, но заодно пара бойцов уцепилась за меня. Рявкнул мотор, и я в момент оказался на верхушке стены, правда вместе с ребятами. Но им, видно, не судьба. Или мой пиджак лопнул, или я вывернулся, только они улетели назад. Еще один толчок, и мое тело рухнуло на ту сторону зла. Хорошо, внизу был надувной матрас, а то бы костей в два дня не собрать. Но я все равно сразу обмяк. Шарон Никитична, а это именно она накудесила, тянула меня, потому что ноги мои уже не двигались, запихивала в кабину, потому что руки мои уже не цеплялись — будто воздух из меня выпустили. Что-то, кажется, снаружи осталось, но машина резко газанула, я упал с сидения и провалился в сизую мглу. По дороге вниз липкая дрянь обклеила меня со всех сторон. Пока я думал, вопить или не вопить, падение закончилось без ушибов и переломов. Я был непонятно где, непонятно в чем. Кругом стало небольно покалывать, миллионы острых нитей прошили меня насквозь. По ним шла волна, мягкая, ласковая такая, она убаюкивала, растворяя мысли и страхи. Огонек чуть затеплился и тут же задохнулся.

8

Когда сон типа «кошмар» наконец отпустил погулять, я оказался в совершенно незнакомой комнате, очень противно освещенной. Без «глаза» всегда так. Я-то, дурачина, свой кокнул, теперь придется побегать за подаянием. Не долго вспоминал, у кого же из моих знакомых не должно быть «глаза». Конечно, Брусницына, узнаю плясунью, в этом У нее аскетизм, в другом наверстывает. Стало и все остальное выплывать. Если, вообще-то, узнают, что я в разведчика играл в комплексе терсходбюро, то утюгом по голове погладят. С другой стороны, не пойман. А через пару лет эту историю можно будет и рассказать кому надо — больше ценить станут. Здорово я Брусницыну привлек. Надо же, явилась, феномен природы. Конечно, не из-за большой любви ко мне, а по своим причинам. Особенной же хочет быть. Пусто у нее в комнате, только на стенах какие-то рожи поганые в рамках. Но, наверняка, хоть одну безделушку она имеет, поигрывает втихаря, отдыхает от принципов. Надо спросить, есть ли у нее «Народный суд». Там у тебя задача одного вертлявого к стенке поставить. Манекен тот отлично сляпан, даже сморкается. Хоть уже родился виновным, но адвокатов приглашает, лучших в истории. Сам вьется, как сало на сковороде. Если намастачишься, то все же вышки для него добьешься, зал закричит: «Собаке — собачья смерть», и по кочану ему бабах из электрического пистолета. Только потом надо запасную голову вместо расколотой привинтить. Нет, пожалуй, у этой сексуал-демократки такой игры не может быть. Кстати, где она шляется? Вдруг побежала заложить меня и заслужить полное прощение — дескать, сдам вам своего товарища с поличным. А на самом деле, какой я ей «свой», меня не жалко. Потом доказывай андрей-ивановичам, что, дескать, раньше я шел на таран оттого, что имел злое воззрение на коллективный разум, а теперь я свой элемент, но просто подурил со скуки, с кем не бывает — пустите обратно в стадо.

Вошла Шарон Брусницына и вышла. Сказала, что в порядок себя приведет, а то с машиной и со мной намучалась. Ну, если вместо ума у тебя вставные мысли, тогда и мучайся, милая. Опять является, уже намазанная. Небось, красавицей себя считает, а глазки опухшие и морщины на лбу лесенкой. Впрочем, для горячего набаба Немоляева любая афиша годилась.

— Шарон, раз уж мы единомышленники, то давайте по правде рассказывать. Хотя бы, как у вас очутилась кассета, скажите без всякого кокетства.

— Я лучше пококетничаю с поленом. А кассету вы засунули в выводное устройство гидроперегрузчика. Могу и марку назвать, в первый раз услышите. Пришел поезд, и кассета вместе с гранулами пурамина попала в вагон-цистерну. А потом и на смежное предприятие «Новый электрон». Там во время проверки поставки на качество, увидели неоднородность в массе пурамина и вызвали эксперта Службы. Это был Явольский. Отнять у него, понимаете, уже дело техники.

— Знаю я вашу технику, она еще жрицами Астарты применялась. В самом деле, давайте поговорим о чем-нибудь веселом. Как вы, например, развлекались в бальном товариществе?

— Мы там не развлекались, — встрепенулась она. («Рассказывай, рассказывай»). — Мы туда по делу пришли. Виктор давно уже понял, что в большинстве отраслей и областей оставлена только узкая щель для развития. Но еще удивительнее, что никто с этим разбираться и не желает. Раз хорошо всем, чего тут сомневаться, только такой разговор.

— Бабка сомневалась, с лестницы сорвалась. Зачем вы царапины расчесывать хотите. Ведь едва у нас наладилось. Из грязи едва на ноги встали.

— Кто встал? — взвилась она. — Засилье пураминовых дисков и пирамидальных транспьютеров — полное. Доставка грузов в ближайший космос — только система «Прыжок-2». Пути сообщения — одна технология «Супербуравчик». Общественный городской транспорт — ничего, кроме «паучков». Гидропоника — лишь нитрофосфатная. Да кругом в этом же духе. Перебираемся на один сучок. А выдержит ли?

— Только не надо ужасов. Ну, сидели мы раньше на ста сучках. Если ты со всей родней в одной комнатке кукуешь, а рядом подлец-ворюга шикует в своей квартире, вот тогда страх. Начинаешь и близким, и этому гаду смерти желать, им легкой, ему мучительной. А сейчас худо-бедно, побольше или поменьше, но у каждого своя конура. Если пьяный голодный сосед ночью обгрыз цыпленка в твоей кастрюле, вот действительно ужас. А сейчас свой килограмм в глотку получишь, хочешь не хочешь. Пускай у кого-то хоромы в лесу и хитрые тренажеры, ничего, это можно пережить. Может, там ему легче о нас думать. А вы говорите, хочу тонкостей.

— Ничего я не говорю, — тявкнула она. — Вы же, Антон Антонович, попытались проснуться, уже глаза приоткрыли, но сейчас храпите еще страшнее, чем раньше.

— Хррр. Эй, бодрячки, скажите-ка спящим царевнам, за какое место нас муха цеце укусила?

— За ум укусила. Странно ведь, Антон Антонович, когда вас еще звали Шнурком, вы были другой. Могли пролезть с аппаратурой в зубах к какому-нибудь смрадному железобетонному монстру за пазуху. Тогда вы боролись с действительностью. Когда она давала по шее, вы убегали от нее. Бузили, сквернословили, пробовали «травку», загоняли детали налево. А сейчас вы только сознаете необходимости, испытываете уверенности и чувства глубокого удовлетворения.

— Приблизьтесь из вашего прекрасного далека. Не вы, а мы. И учитесь выражаться яснее.

— Эта «муха цеце» живет в одной из волновых сред, которые раньше называли информационными полями, а когда-то давно и танматрами, тонкими материями. Может, помните книги Смайта и Любавского. В этой среде действует закон сохранения информации. Так вот «муха цеце» ведет себя, грубо говоря, как частотный фильтр. Обрезает модуляции, то есть смысл. Чисто биологически ее понять можно — она питается. Ест хорошее и разное, превращая его в простое и одинаковое.

— Не верю я в эти биологизмы. По-моему, что мы хотели, то и получили.

— За что боролись, на то и напоролись, Антон Антонович.

— А плясками вы укрепляли свои ослабленные работой организмы, Шарон Никитична?

— Танцы, как это дело понимали даже дикари, просто стимуляция колебаний. Попытка выйти на другую несущую чистоту, где интересующая нас тварь уже не держится.

— Где в гражданах за один страстный танец пробуждается оригинальное, гениальное или, как минимум, генитальное. После чего они, еще непослушными губами, шепчут неизвестно откуда взявшиеся слова: «Но он к устам моим приник и вырвал». Все-таки, есть впечатление, что вы, Шарон Никитична, вслед за вашими дикими товарищами занимаетесь вызыванием душ предков из своего информационного поля.

— Пусть и так, я не против, если они могут выручить, — согласилась она.

— Тогда понятно, откуда у вас такое всемогущество и способности к хождению по любой воде аки по суху. От их стола вашему столу… А от вашего стола отправился туда Немоляев. Алаверды называется, а на их языке — жертвоприношение. Кто следующий в очереди на заклание, заходи!

Тут она меня и хлещет по морде. А я на автомате, как в игре «уличный хулиган», хватаю ее за шкирку и шмяк об пол. Но сразу понял, что погорячился, и теперь у нее против меня есть козырь. Она меня запросто в конверт может посадить. А я что скажу, мол, криво смотрела на наш строй?

— Приношу искренние извинения. Я действовал в состоянии аффекта. Антиобщественные деяния вызывают антиобщественные реакции. При обращении в компетентные органы…

— Только заткнитесь, никуда я не пойду.

Валяется на полу, как сломанная кукла, платье задралось, срамота, а все еще гордую из себя корчит. Принцесса нашлась. А что ей еще остается, хочет же особенной быть. Еще и продолжает вешать снизу, прямо умора:

— Жалко мне вас, вы все-таки с ума сошли. Виктор Петрович тоже, но он себе хуже сделал, а вы другим. Видать, характер у вас такой.

Что Косолапов, что она — клеветники. Не сделал, но еще сделаю, чтоб зря не говорили. И сама ты жалкая, уродина. Плюнуть противно.

— Триста миллионов тоже с ума сошли, Шарон Никитична?

— Они ничего не знают, им воздастся в последнюю очередь.

— Ну, покойной ночи, — сказал я напоследок кристально вежливым голоском и спустился вниз. Пока «паучка» высвистывал, мне почему-то захотелось вернуться назад и погладить ее по голове, что ли. Глупое желание, да я чуть не пошел уже, но как раз транспорт явился. Надо ехать и не рассиропливаться. Враг она, застойный элемент, но бессильный, ничего не понимает. Если б не пурамин, мы бы голые, босые и загаженные ходили. А тут на него покушаются всякие. Впрочем, хрен к нему подступишься. Он нужен не только благодарному человечеству, но и патлатой дряни — в качестве наседки. Мы-то знаем, что дрянь не только в волновой среде порхает, но еще и налипла по темным углам. И в коробках транспьютеров вкалывает, орудует нашими программами, чтобы врать, изнурять и душить.

Эх, Холодков, прикрой ты тогда глаза ладошками, для облегчения, сидел бы сегодня не в параше, а во главе «Сверхполимера». Вообще, кто слишком умишко напрягает, тот сам плесени подставляется. Она ему дум порыв мятежный зациклит и сделает его кормушкой. Можно не сомневаться, бедокурам сквозь строй не пройти. А остальные граждане остро чувствуют момент и исполняют то, что велит им их плесневая совесть. Пожалуй, этот пух не из чего-то вырос, а из нас. Ему слишком хорошо известно, что нам нравится. Все прежние хозяева, которые с усами и с сапогами были, тоже из нас появились. Правда, они, в основном, обещали, а этот, последний, еще и дает. И как дает — у всех от радости в зобу дыханье сперло.

Ну, ладно, я вроде опомнился. Можно подводить сальдо-бульдо. Настанет день, и этой жизни придет конец. И тогда мы все увидим.

Артачатся системы управления производством, транспортом. «Прыжку» не прыгается в космос и обратно. «Супербуры» стоят на полустанках, ржавеют, жилье для крыс. «Паучки» зарастают паутиной. Гидропоника производит только вонь. А умники-то давно отсеяны на свалки и в дурки.

Пока я до дома добирался, у меня идея созрела, что надо к Брусиницыной вернуться и как-нибудь оправдаться. Приказал «паучку», а эта гнида пишет на дисплее: «К кому вы едете?»

Неслыханно. Тварь. Я послал его трехбуквенным кодом несколько раз.

«К сожалению, отвезти вас по этому адресу технически невозможно. Так к кому вы едете?» Тут меня осенило, можно наклеивать лохмы, говорить гнусавым басом, но программа-энкаведист, конечно же, узнает меня, и вообще, она держит мой организм на коротком поводке. Без всякого «глаза»: сел у дома также меченой Никитичны, доехал до своею, немотивированно решил ехать обратно. Теперь от любого «паучка» ничего не добиться, что силой, что уговорами.

— Ну-ка, чудище поганое, отворяй ворота.

«Паучок», слушаясь программную сволочь, не реагирует.

— Я говорю, дверь открой, падла.

Ключевые слова произнесены, а она упирается. Ясненько. Стал дергать ручку — плотно заделано. Лег на сиденье и каблуком — трах. Кое-чего добился, этот подлый раб сообщает мне:

«Поведение неадекватное. Согласно пункту 19 прим инструкции городских маршрутных перевозок, кабина обязана доставить вас в районную психиатрическую больницу на освидетельствование».

Значит, эдак меня. Так «послушно» когда-нибудь вся наша индустрия работать будет. Прелюдия сыграна. И, взаправду, этот гроб на колесиках трогает и едет, куда ему положено. Я вначале запаниковал, задергался, как бешеный, а потом посерьезнел и стал вспоминать устройство своего губителя.

Первым делом надо приборную панель сковырнуть. Я ногти все содрал, прежде чем небольшую щель устроил. Но того мало оказалось для оперативных действий. И руки уже совсем ослабели — добила-таки меня недавно плесень. Сменил тактику, панель обслюнявил, но зубами не зацепил. Тогда пошарил в карманах штанов, пытаясь найти какой-нибудь небольшой рычажок. Шарил-шарил, а потом по пальцу что-то острое царапнуло. Снаружи прицепился к ним вязальный крючок, как привет от подруги. Пока я у Брусницыной на диване валялся, он в меня и впился, хорошо хоть не в задний анфас. Старомодные у нее, оказывается, забавы. Сунул крючок в щель, рванул. Потом еще раз. Получил струю чернильной жидкости в физиономию из совсем безобидной щелки. Я заслонялся, но все равно, рожу на квартал будет видно даже ночью. Только когда едкий дымок появился и под панелью затрещало, машину стало крутить-вертеть. Так она пометалась немного и впилилась в стену. Меня, естественно, как воблой об стол. Еще и едкий пар из аккумулятора валит, весь ухо-горло-нос разъел. Сипел я, хрипел, а потом так чихнул, что вместе с дверцей на асфальт вылетел. Не знаю, что за аффект на меня нашел, да только я крутой стал, как Илья Муромец после анабиоза. Подобрал железяку побольше и так обработал «паучок», что он издох окончательно и бесповоротно. Наверное, лишь успел крикнуть последнее прости и дать «СОС» куда надо. Из него аккумуляторная жидкость плещет, что кровь из убитого буйвола, а я к стене привалился, меченый, красно-синий. Конец поединку. Пока отдышался, понял, что все пути-дороги назад теперь отрезаны. За то, что я машину исковеркал, меня в любом случае лечить будут. Хорошо подлечат, с гарантией. Если хребет не треснет, то стану заместителем ученого ящера по общим вопросам, а если треснет, то буду нехлопотно лежать на коечке тридцать лет, клизма сверху и клизма снизу, могу танцам звуковое сопровождение давать. Но есть еще вариант жизнь-обмена. Через один заброшенный квартал — пустырь, он же погост ПО «Каучук», символ нашего всеобщего погребения. Вот куда мне «добро пожаловать». На кладбище, кроме лежащих, хорошо живется еще сапрофитам да могильщикам. Надо подаваться к этим социально далеким, морально близким. Хорошо бы нам даже подружиться. Они ведь жрут эту плесень. Едок и суп меняются ролями в их случае. Наверное, так вырабатываются иммунитет и танцевальные способности. Пляски-то им единственным идут на пользу. Может, потому, что они все послали подальше и давно сошли с поезда отменного труда и отдыха, который катит по нашей узкоколейке, где вместо рельс железная решимость, вместо колес чугунные задницы. Значит, у них уже не проверяют билеты.

Зря я считал, что проскочу спокойно, предсмертная тайна «паучка» быстрее всего добежала до плесени, которая обложила пустырь, как гной горло ангиозного больного. И она, засучив рукава, с упорством, достойным лучшего применения, взялась за меня. Задрожали коленки, подсекло ноги, потухло солнечное сплетение, и я перешел на пластунский образ движения. Вначале ничего, потом заморочки: раненный ведь я куда-то, и физподготовка не та. Оставалось доползти еще метров сто до места нашей прошлой встречи. Должны же они быть там. Лишь бы там. Пропляшу тогда я весь апокалипсис, буду пить любую гадость, хоть из толчка, не просыхать. Стану солистом ансамбля. Может, иногда будем выступать в домах отдыха за бутерброды и чай, дескать, народный негритянский танец вызывания дождя. Главное, вовремя протекание с верхнего этажа устроить. Надо и Брусницыну пригласить, заживем, как Кощей и Баба-Яга, друзья-соперники. Вроде еще недолго извиваться, но я уже превратился в прокисшее тесто. Дикари не могли не прийти, иначе я их не уважаю и порываю отношения. Я даже крикнул им об этом — волнительный визг. Или меня ждет ничто, как и Холодкова, как и Немоляева, а Брусницына — это просто еще один фильтр для отсева ненужных. Нет, пока не верю такому, мир создан не сатаной и не для него. Кажется, уже слышен бой барабанов.

Примечания

1

Служба экологической защиты общества.

2

Бюро территориальных рабочих сходок — органы управления приоритетными производствами.

3

Контрольно-измерительная аппаратура.

4

Предельно допустимая концентрация.

Content

Александр Тюрин
Дрянь

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания