Девятнадцать стражей

© Владимир Аренев, составление, 2017

© Алексей Гедеонов, «Сестрица Свиристель», 2017

© Наталья Осояну, «Жемчужная Гавань», 2017

© Ольга Онойко, «Степь», 2017

© Владимир Серебряков, «В кромешный океан», 2017

© Святослав Логинов, «Дарид», 2017

© Борис Штерн, «Чья планета?», 1980

© Федор Чешко, «Четыре Уха и блестящий Дурак», 2001

© Кир Булычев, «Снегурочка», 1973

© Сергей Малицкий, «Кегля и Циркуль», 2017

© Владимир Аренев, «Дело о песчаной совке», 2017

© Maja Lidia Kossakowska, «Gringo», 2007

© Paweł Majka, «Tam pracuj, réko moja, tam swistaj, moj biczu», 2016

© Jacek Komuda, «Zapomniana duma», 2014

© Robert M. Wegner, «Jeszcze jeden bohater», 2012

© Andrzej Sapkowski, «Droga, z której sił nie wraca», 2000

© Jacek Dukaj, «Ruch Generala», 2011

© Ken Liu, «The Plague», 2013

© Terry Pratchett, «Once and Future», 1995

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

Переведено по изданиям: Kossakowska M.-L. Gringo // A.D. XIII. – t.2 – 2007; Majka P. Tam pracuj, ręko moja, tam świstaj, moj biczu. // Geniusze fantastyki. – 2016; Komuda J. Zapomniana duma // Opowieści z Dzikich Pól. – 2014; Wegner R.-M. Jeszcze jeden bohater // Herosi. – 2012; Sapkowski A. Droga, z której się nie wraca // Coś się kończy, coś się zaczyna. – 2000; Dukaj J. Ruch Generala. // W Kraju Niewiernych. – 2011; Liu K.The Plague. – 2013; Pratchett T. Once and Future // Camelot. – 1995

«Once & Future» was first published in Camelot, edited by Jane Yolen, Philomel Books, New York, 1995. Reproduced here by permission of Colin Smythe Limited

Произведение Анджея Сапковского публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, NOWA Publishers (Польша) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

От составителя

Эта книга, дорогой читатель, – о новых мирах и границах между ними. И о тех, кто стоит на страже этих границ. Эта книга о странствиях и о сражениях и, конечно, – о чужом, инаковом, о том, кто живет по ту сторону барьера.

О том, кого в конце концов нужно понять.

Наша антология продолжает серию, начатую книгами «Век волков» и «Странствие трех царей», – в нее вошли истории, написанные авторами из Великобритании, Китая, Латвии, Молдовы, Польши, России и Украины. Если первые две книги рассказывали о волшебных существах, которые живут на Земле, рядом с нами, то для третьей мы подбирали истории о необычных мирах, так что даже если это наш родной мир – он изменен до неузнаваемости.

Почти все рассказы и повести из «Девятнадцати стражей» новые. Исключение – классические истории от блестящего киевского стилиста Бориса Штерна и прекрасного рассказчика Кира Булычёва. Ах да, и, разумеется, Анджей Сапковский – его «Дорога без возврата» выходит в новом, выверенном переводе и с предисловием автора.

Сэр Терри Пратчетт приглашает нас в путешествие к истокам легенд о короле Артуре. Обладатель многочисленных премий – в том числе «Хьюго» и «Небьюлы» – китайский фантаст Кен Лю позволит нам увидеть мир одновременно с двух точек зрения и таким образом – хотя бы мысленно – преодолеть барьер непонимания.

Сложный, насыщенный текст повести «Ход Генерала» – один из самых серьезных вызовов сборника, один из самых сложных рубежей. Но ее автор, Яцек Дукай, не зря считается в Польше идейным наследником Станислава Лема: эта повесть не только будит воображение, но говорит о вещах, которые важны для нас здесь и сейчас.

Не менее популярен в Польше и Роберт Вегнер. Известен он благодаря циклу «Легенды Меекханского пограничья», мы же предлагаем читателю внецикловую повесть «Еще один герой». Это редкий в наших краях пример религиозной фантастики, но в то же время это – мощная, грозная история в антураже космооперы. В 2012 году она получила престижную награду – премию имени Януша Зайделя.

Майя Лидия Коссаковская – тоже лауреат этой премии, правда, за роман «Гриль-бар „Галактика“». «Гринго» же – самостоятельная история из цикла, который сделал Коссаковскую знаменитой: рассказ о мире, где ангелы существуют и вмешиваются в дела людей.

У Павла Майки, напротив, ангелов нет, но есть целая галерея разнообразных существ, которые населяют Землю после войны миров; «Там трудись…» рассказывает нам о буднях следователей в послевоенном Кракове.

Если Майка и Коссаковская нашим читателям скорее всего неизвестны, то уж рассказы Томаша Колодзейчака запомнились многим. Новая его история – в новом мире, во вселенной «Солярного Доминиона», и мы надеемся, как и в случае с остальными авторами, это только начало знакомства с их мирами.

Переосмысление мифов – еще один излюбленный прием в фантастике. Миф требует обновления, новых одежд, новых голосов. Ольга Онойко, Алексей Гедеонов, Сергей Малицкий и Святослав Логинов обращаются к этому приему, и в каждом случае пересечение границы между обыденной и сказочной реальностью приводит к разным результатам. В конце концов, и «обыденное»-то в каждом случае – вещь условная и относительная.

Точно так же понятия магии и высоких технологий способны перетекать одно в другое, как мы не раз увидим это – например, в истории латвийского писателя Владимира Серебрякова или у харьковчанина Федора Чешко. Да и в повести «Дело о песчаной совке» Владимира Аренева за привычными названиями скрываются не совсем обычные реалии…

А впрочем, иногда магия – это просто магия, данность, правила игры в том или ином мире. И – как любые правила игры – они лишь инструмент в руках умелого рассказчика, что в который раз доказывает писательница и переводчица из Молдовы Наталья Осояну.

Границы между мирами лишь обозначают их – этих миров – существование, но по-настоящему понять мир – это значит шагнуть в него. Что бы ни придумали писатели, их истории не состоятся до тех пор, пока их не откроют, пока их не прочтут. Поэтому-то в названии нашей антологии стражей девятнадцать, а историй – всего восемнадцать.

Ты, читатель, девятнадцатый – самый главный страж. Добро пожаловать и приятного чтения!

Терри Пратчетт

Для былого и грядущего

(Перевод Ефрема Лихтенштейна)

И когда отошли заутреня и ранняя обедня, вдруг узрели люди во дворе храма против главного алтаря большой камень о четырех углах, подобный мраморному надгробию, посредине на нем – будто стальная наковальня в фут вышиной, а под ней – чудный меч обнаженный и вкруг него золотые письмена:

КТО ВЫТАЩИТ СЕЙ МЕЧ ИЗ-ПОД НАКОВАЛЬНИ,

ТОТ И ЕСТЬ ПО ПРАВУ РОЖДЕНИЯ

КОРОЛЬ НАД ВСЕЙ ЗЕМЛЕЙ АНГЛИЙСКОЙ.

Томас Мэлори. Смерть Артура[1]

Медная жила. Вот с медной жилой у меня возникли трудности.

Все к ней в итоге и свелось. Древние алхимики искали золото. Знали бы они, что мужчина и девушка могут сделать с медной проволокой!..

И приливной мельницей. И парочкой увесистых брусков мягкого железа.

И вот я здесь – с этим смехотворным посохом в руке и переключателем под ногой – жду.

Хотел бы я, чтобы они перестали называть меня Мерлином. Я ведь Мервин. Как выяснилось, тут был один Мерлин – безумный старик из Уэльса, который помер много лет назад. Но о нем уже сложили легенды, которые теперь приклеились ко мне. Наверное, так все время и происходит. Половина знаменитых исторических героев – это на самом деле куча местных парней, которых скатали в одного менестрели. Если вспомнить Робина Гуда… Формально говоря, я его не могу вспомнить, потому что никто из мошенников, которым приписали это имя, еще несколько веков не родится, даже если им и положено существовать в этой вселенной, так что «вспомнить» – неподходящее слово, по крайней мере грамматически. Разве можно вспомнить что-то, чего еще не случилось? Я могу. Почти все, что я могу вспомнить, еще не случилось, – такие дела с этими путешествиями во времени. Ушел сегодня, буду завтра…

Ага, вот еще один. Рослый детина. Ноги как пивные банки – по четыре штуки в пачке, плечи как у вола. И я не удивлюсь, если мозги тоже воловьи. Пятерня как гроздь бананов на рукояти меча…

Ну, нет, парень. Ты не тот. Можешь скрежетать зубами сколько влезет. Ты – не он.

Все, убрался. Руки у него еще несколько дней будут болеть.

Знаете, я, наверное, лучше расскажу вам про это место.

И это время.

Когда бы оно не оказалось…

Меня специально готовили к путешествиям во времени. Главная загвоздка – наиглавнейшая – это выяснить, когда ты оказался. Проще говоря, когда выходишь из машины времени, никто не повесит для тебя табличку «Добро пожаловать в год 500 н. э., преддверье Темных веков, население 10 млн и стремительно сокращается». Иногда можно шагать день напролет и не встретить никого, кто знал бы, какой нынче год, или какой король на троне, или даже – что вообще такое король. Поэтому нужно уметь присматриваться к таким вещам, как церковная архитектура, способ обработки полей, форма плугов – и прочему в том же духе.

Да-да, знаю, вы видели фильмы, где маленький электронный дисплей сразу показывает, где ты точно очутился…

Забудьте. В этой игре все стоит на навигационном счислении. Очень примитивная штука. Для начала смотришь на созвездия через крошечный прибор, потому что, как они мне сказали, звезды все время движутся и можно очень приблизительно определить, в каком ты времени, просто поглядев на небо и сверившись с градуировкой. Если даже созвездия опознать не получается, лучше быстро убежать и спрятаться, потому что за тобой скорее всего уже охотится какая-нибудь сорокафутовая чешуйчатая тварь.

К тому же тебе выдают справочник по всяким сгоревшим сверхновым и «Лунные кратеры в предположительном порядке их возникновения» за авторством Штёфлера[2]. Если повезет, можно выяснить, в когда ты попал – плюс-минус полсотни лет. Потом остается только уточнить дату по положению планет. Просто вообразите себе морскую навигацию во времена… м-м-м, Колумба! Пан или пропал, да? В общем, временна`я навигация – примерно на том же уровне.

Все сказали, что я, должно быть, великий волшебник, раз так долго разглядываю небеса.

А я просто пытался понять, в куда меня занесло.

Небо говорит, что я где-то около 500 года н. э. Так почему же тогда архитектура норманнская, а доспехи вообще пятнадцатого века?

Постойте… еще один идет…

Ну, не Эйнштейн, конечно, но все же… о нет, гляньте только, как ухватился, как разъярился… нет. Он не тот. Не он.

Уж прости.

Так… значит… о чем я? Память как решето стала.

Ах да, архитектура. И говорят все на среднеанглийском, и хорошо, потому что мне так легче, я ведь как-то попал по случайности в 1479 год. Там я и познакомился с Иоганном Гутенбергом, отцом книгопечатания. Высокий, с кустистыми усами. До сих пор должен мне два пенса.

Ладно. Вернемся к этому путешествию. С самого начала было ясно, что все не так, как надо. На этот раз ребята должны были меня отправить на коронацию Карла Великого в 800 году н. э., а попал я мало того, что не в ту страну, так еще, если верить небу, и на три века раньше, чем следовало. Как я уже говорил – бывает. И еще лет пятьдесят должно пройти, прежде чем мы это исправим. Пятьдесят три года, если быть точным, я ведь познакомился с одним парнем в пивной в 1875, а он из нашего будущего – на сто лет вперед, и он мне так сказал. Я сообщил ребятам на Базе, что мы можем сэкономить усилия и просто, ну, купить чертежи следующей модели у кого-нибудь из парней из будущего. Они ответили, мол, если мы нарушим причинно-следственные законы, с большой вероятностью вся вселенная вдруг сожмется в крошечный пузырек шириной в 0,005 ангстрема, но, как по мне, попробовать стоило.

В общем, с медной проволокой мне пришлось изрядно повозиться.

Не подумайте, что я неумеха. Я ведь просто обычный, заурядный парень во всех отношениях, кроме того, что я – один на десять тысяч – могу путешествовать во времени и не свихнуться. Только голова потом слегка побаливает. И к языкам я способный, и хороший наблюдатель. Уж поверьте, такое наблюдать приходилось! Так что коронация Карла Великого обещала быть почти отпуском. Я ведь в тогда уже наведывался, первую поездку оплатили в складчину историки из какого-то университета. Теперь нужно было проверить пару вопросов, которые возникли у заказчиков, когда те прочли мой отчет. Я уже даже продумал, где буду стоять, чтобы самого себя не увидеть. Но даже если бы я сам с собой столкнулся нос к носу, думаю, сумел бы что-то убедительное наплести. В нашей профессии невольно учишься вешать лапшу на уши.

А потом диод перегорел или вместо единицы где-то возник ноль и я оказался здесь, когда бы это ни было.

И не могу вернуться.

Ладно… о чем бишь я?..

Между прочим, еще одна проблема с медной жилой – это сделать изоляцию. В конце концов пришлось обернуть проволоку тонкой тканью, и каждый слой мы пропитали местным лаком, которым здесь покрывают щиты. И это, похоже, сработало.

И… гм-м… знаете, по-моему, путешествия во времени плохо влияют на память. Будто она подозревает, что все, о чем ты помнишь, еще не случилось, и поэтому портится. Я целые разделы истории забыл. Знать бы хоть, чему вообще они были посвящены.

Извините, минутку. Еще один претендент. Немолодой уже. И довольно сообразительный, судя по виду. Да что там, бьюсь об заклад, он даже имя свое может написать. Но все равно, не уверен. Нет у него…

Нет у него…

Чего же там у него нет?..

…харизмы! Вот, вспомнил.

Ладно. В общем, дальше. Короче говоря, снесло меня аж на три сотни лет – и все сломалось. Видели когда-нибудь машину времени? Скорее всего, нет. Момент перехода очень, очень трудно увидеть, если только свет не ляжет как нужно. Настоящая установка осталась на Базе, так что путешествуешь вроде как внутри механического призрака, ну или в том, что останется от машины, если вытащить все детали. В идее машины.

В общем, представьте себе здоровенный кристалл. Так бы она выглядела – я уже говорил, – если бы свет лег как нужно.

Очнулся я в жалком подобии кровати – просто на куче соломы и вереска, под невообразимо колючим одеялом. А еще рядом была девушка, которая пыталась накормить меня супом. Даже не пробуйте вообразить себе средневековый суп. Они в него бросают вообще все, что не стали бы есть с тарелки, а – уж поверьте – с тарелок они такое едят, что вы бы и в гамбургер не сунули.

Я там пробыл, как потом выяснилось, три дня. А сам даже не знал, что прилетел. Я бродил по лесу в полубессознательном состоянии и пускал слюни. Побочный эффект путешествий во времени. Я уже говорил, что обычно мне удается отделаться мигренью, но судя по тому, что я кое-как помню, это был джетлаг, помноженный на миллион. Зимой я бы наверняка погиб. Были бы рядом скалы или обрывы, свалился бы как пить дать. А так просто врезался в пару деревьев головой, да и то случайно. Повезло еще, что не нарвался на волков или медведей. А может, это они решили со мной не связываться, может, они думают, что, если психа съесть, отравиться можно.

Отец ее был то ли лесорубом, то ли углежогом – что-то в этом роде. Я этого не выяснил – или выяснил, а потом забыл. Но точно помню, что он каждый день уходил из дому с топором. Он меня нашел и принес домой. Потом я узнал, что он меня принял за дворянина, потому что я был «богато одет». На мне были джинсы «Levi’s», чтоб вы понимали. У него было два сына, и они тоже каждый день уходили в лес с топорами. Мне все никак не удавалось с ними поговорить до того самого дня, как с их отцом приключился несчастный случай. Не умел он, похоже, обращаться с топором.

Но Нимуэ… Какая девушка. Было ей всего-то… гм-м…

– А сколько тебе было лет, когда мы познакомились?

Она вытирает ладони тряпкой. Нам пришлось смазывать соединения свиным салом.

– Пятнадцать, – отвечает она. – Наверное. Слушай, до отлива еще час, но я не думаю, что гиниратар столько протянет. Он уже премного трясется.

Она пристально разглядывает собравшихся аристократов.

– Матерь Божья, какое сборище бычков, – говорит она.

– Качков.

– Да. Качков.

Я пожимаю плечами:

– Один из них станет твоим королем.

– Не моим, Мервин. У меня никогда не будет короля, – заявляет она и ухмыляется.

Заметно, что она многому научилась за двенадцать месяцев. Да, я нарушил все правила и рассказал ей правду. А почему нет? Я нарушил правила, чтобы спасти эту треклятую страну, и вовсе не похоже, чтобы вселенная собиралась сжаться в шарик шириной в 0,005 ангстрема. Во-первых, я думаю, что это не наш временной поток. Тут все неправильно, как я уже говорил. Похоже, меня выкинуло в какую-то другую историю. Может, в историю, которая никогда и не будет существовать иначе, чем у людей в головах, потому что путешествие во времени – это ведь тоже фантазия. Слыхали, как математики говорят о мнимых числах, которые при этом действительные? Так вот, я думаю, что это мнимый мир, который при этом действительный. Или реальный. Мне-то откуда знать? Может, если достаточно много народу во что-то поверит, оно и станет реальным.

Я оказался в Альбионе, хотя узнал об этом намного позднее. Не в Британии. Не в Англии. В стране очень на них похожей, в стране, с которой у них много общего – настолько много, что, наверное, идеи и истории перетекают на другую сторону, – но в реальности вполне самостоятельной.

Только что-то где-то пошло не так. Кого-то не хватало. Тут должен был появиться великий король. Сами впишите его имя. И он где-то здесь, в толпе. Повезло ему, что я оказался рядом.

Хотите, чтобы я описал этот мир? Хотите услышать про турниры, знамена и замки? Ладно. Всего этого добра тут полно. Но остальное вроде как покрылось слоем грязи. Разница между хижиной среднего крестьянина и свинарником в том, что хороший фермер иногда меняет в свинарнике солому. То есть поймите меня правильно: насколько я вижу, никто никого особо не угнетает. Рабства нет как такового, если не считать того, что они все в рабстве у традиции. Я в том смысле, что демократия, конечно, несовершенна, но мы хотя бы не позволяем мертвецам переголосовать ныне живущих.

И поскольку нет сильного лидера, в каждой долине сидит претендент на престол, который бо`льшую часть времени тратит на свары с другими претендентами, так что вся страна фактически пребывает в состоянии вялой войны. И все как один гордо шагают по жизни криво только потому, что предки так ходили, и никому на самом деле ничего не нравится, а добрые поля зарастают быльем…

Я сказал Нимуэ, что прибыл из другой страны, – и это, в общем-то, было правдой.

Я с ней много разговаривал, поскольку только у нее одной там и варил котелок. Она была худенькая, невысокая и всегда настороже – как бывают настороже птицы. Я сказал, что нарушил правила, чтобы спасти страну, но, если честно, я все сделал ради нее. Она оказалась единственным ярким созданием в этом глинобитном мире, с ней легко и приятно, она быстро учится и – в общем, я видел, во что женщины тут превращаются к тридцати. Никто такого не заслужил.

Она со мной разговаривала и слушала меня, пока возилась по дому, если можно назвать работой по дому переметывание мусора с места на место, пока он не рассеется.

Я ей рассказал о будущем. Почему бы и нет? Какой от этого вред? Но особого впечатления на нее не произвел. Думаю, она слишком мало знала, чтобы поразиться. Люди на Луне для нее оказались примерно в том же разделе, что фэйри и святые угодники. Но вот водопровод вызвал у нее живой интерес, потому что каждый день ей приходилось ходить к ручью с двумя деревянными ведрами и коромыслом.

– И в каждой хижине такой есть? – спросила она, пристально глядя на меня поверх метлы.

– Конечно.

– Не только у богатых?

– У богатых больше ванных комнат, – ответил я, а потом пришлось объяснять, что такое «ванная комната».

– Да вы сами здесь такой можете устроить, – сообщил я. – Нужно только поставить плотину на ручье повыше в холмах и найти… кузнеца или кого-то, кто скует медные трубы. Или свинцовые. Или железные, в крайнем случае.

Она опечалилась.

– Мой отец никогда этого не разрешит, – сказала Нимуэ.

– Но он же наверняка поймет все преимущества водопровода? – возразил я.

Девушка пожала плечами:

– Какие преимущества? Ему ведь не приходится таскать на своем горбу ведра с водой.

– М-да.

Но с тех пор, когда не была занята по дому, она стала ходить за мной. Я всегда говорил: женщины были куда больше заинтересованы в новых технологиях, чем мужчины. Иначе мы бы до сих пор жили на деревьях. Водопровод, электрическое освещение, печи, которые не надо топить дровами, – думаю, за половиной великих изобретателей стояли жены, которые изводили их: мол, придумай более удобный способ работы по дому.

Нимуэ ходила за мной, как спаниель, пока я разгуливал по деревеньке – если вообще можно так назвать горстку хижин, похожих больше на отложения последнего ледникового периода или, возможно, динозавра, у которого были очень серьезные проблемы с кишечником. Она даже отвела меня в лес, где я в конце концов нашел свою машину в зарослях терновника. Починке не подлежит. Одна надежда, что кто-нибудь меня подберет, если ребята когда-нибудь высчитают, куда меня занесло. А я знал, что они никогда за это не примутся, потому что если бы принялись, уже были бы здесь. Даже если пришлось бы десять лет высчитывать, они ведь все равно смогли бы прилететь в Здесь и Сейчас. В том-то и прелесть путешествий во времени: у тебя его сколько угодно.

В общем, меня бросили.

Однако мы, опытные путешественники, всегда берем с собой кое-что – на черный день. У меня под сиденьем лежал целый ящик барахла. Несколько небольших золотых слитков (их принимают повсюду, как самые лучшие кредитки). Перец (во многих веках стоит больше золота). Алюминий (редкий и драгоценный металл в дни до появления дешевой электроэнергии). И семена. И карандаши. Столько лекарств, что впору открывать аптеку. И не надо мне рассказывать про травяные отвары – человечество веками орало от боли и пыталось лечить гнойные нарывы на деснах любой зеленой дрянью, какая только росла в окрестной грязи.

Она по-совиному смотрела, пока я перебирал барахло и объяснял, что для чего предназначено.

А на следующий день ее папаша раскроил себе ногу топором. Братья принесли его домой. Я его заштопал и – под ее внимательным взглядом – обработал рану. Через неделю он уже снова ходил на своих двоих вместо того, чтобы стать калекой или помереть от гангрены, а я сделался героем. Точнее – поскольку мускулов, какие должны быть у героя, у меня-то не было, – я стал волшебником.

Чистое безумие – так поступать. Нельзя вмешиваться. Но… какого черта! Меня бросили! Домой мне уже не вернуться. Так что мне было плевать. А я мог исцелять, и это так же круто, как убивать. Я их учил азам гигиены. Рассказывал про репу и проточную воду, про основы медицины.

Боссом в этой долине был вполне добродушный старый рыцарь по имени сэр Эктор. Нимуэ его знала. Я удивился, но зря, конечно. Старик от своих крестьян недалеко ушел и, похоже, всех их знал в лицо, да и богаче не был, если не считать родовой истории, которая оставила ему в наследство полуразвалившийся замок и проржавевшие латы. На один день в неделю Нимуэ уходила в замок, чтобы прислуживать его дочери.

После того как я удалил больной зуб, который жизни ему не давал, старина Эктор поклялся в вечной дружбе и позволил мне всем тут заправлять. Я познакомился с его сыном, Кеем, рослым, сердечным парнем с воловьими мышцами и, вероятно, воловьими же мозгами. И была еще эта дочь, которой меня, кажется, никто не хотел по форме представить – наверное, потому, что она была очень красива, тихой, нездешней красотой. У нее был такой взгляд, который будто читает все у тебя в черепе. Они с Нимуэ ладили, как сестры. В смысле – как сестры, которые хорошо друг с другом ладят.

В общем, я стал в этих краях большим человеком. Поразительно, какое впечатление можно произвести при помощи пригоршни лекарств, основ естественных наук и хорошей порции лапши на уши.

Бедный старый Мерлин оставил по себе дырку, в которую я влился, как вода в чашку. Не осталось во всей стране человека, который бы не стал меня слушать.

И как только у нее выдавалась свободная минутка, Нимуэ ходила за мной и следила за всем, словно серьезный совенок.

Думаю, в то время я мечтал, как янки из Коннектикута, единолично загнать все это общество в двадцатый век.

Но с тем же успехом можно пытаться сдвинуть море шваброй.

– Но они ведь делают все, что ты им говоришь, – заметила Нимуэ.

По-моему, тогда она мне помогала в лаборатории. Я ее называю лабораторией, хотя это просто комната в замке. Я пытался добыть пенициллин.

– Вот именно! – отозвался я. – А какой в этом прок? Как только отвернусь, они тут же возвращаются к старым привычкам.

– Ты же вроде говорил, что «димакратия» – это когда люди делают все, чего хотят, – заметила она.

– Такая демократия тоже бывает, – ответил я. – И нет ничего дурного в том, чтобы люди делали все, чего хотят, пока они делают все правильно.

Она задумчиво прикусила губу:

– Что-то тут не вяжется.

– Ну, вот так все работает.

– А когда у нас будет… будет «демократия», каждый муж будет решать, кто станет королем?

– Да, что-то вроде того.

– А женщины что будут делать?

Вот это стоило бы обдумать.

– Ну, им тоже положено право голоса, – заявил я. – Рано или поздно получат. Некоторое время на это уйдет. Не думаю, что Альбион уже готов к тому, чтобы женщины голосовали.

– Женщины и так уже голосят, – с непривычной горечью бросила она.

– Голосуют. Я имел в виду, они тоже имеют право голоса.

Я похлопал ее по руке.

– В любом случае, – добавил я, – с демократии начинать не приходится. Приходится сперва повозиться с такими штуками, как тирания и монархия. Зато люди потом так рады от них избавиться, что готовы уже держаться и за демократию.

– Раньше люди делали то, что им приказывал король, – сказала она, аккуратно отмеряя по мелким плошкам молоко и хлеб. – Верховный король. Все делали, что велит верховный король. Даже меньшие короли.

Я уже слыхал про этого их верховного короля. Под его рукою, ясное дело, земля так полнилась молоком и медом, что людям приходилось в болотных сапогах скакать. Меня на такую ерунду не купишь. Я человек практичный. Обычно, когда говорят о великом прошлом, просто пытаются оправдать свое весьма посредственное настоящее.

– Да, такие люди многое могут изменить, – сказал я. – Но потом они умирают, и история показывает…

Точнее, «история покажет», но ей я не мог так сказать.

– …показывает, что все становится даже хуже, чем было, когда они умирают. На том стоим.

– Это то, что ты называешь «фигурой речи», Мервин?

– Ага.

– Говорят, остался ребенок. Король его где-то спрятал до того часа, пока дитя не войдет в возраст, чтобы защитить себя.

– От злобных дядьев и другой родни?

– Ничего не знаю про дядьев. Но люди говорят, что многие короли ненавидели власть Утера Пендрагона.

Она выставила плошки на подоконник. Учтите, я вообще мало что знаю про пенициллин. Поэтому просто выращиваю плесень – и надеюсь.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она.

– Утер Пендрагон? Из Корнуолла?

– Ты знал его?

– Я… ну… хм-м… да. Слыхал о нем. У него был замок под названием Тинтагель. И он был отцом…

Она пораженно уставилась на меня. Пришлось попробовать иначе:

– Он был здесь королем?

– Да!

Я не знал, что ей сказать. Подошел к окну и выглянул наружу. Ничего особенного, только лес. И не чистенький лес, в котором живут эльфы Толкина, а глухой, промозглый лес, всюду мох и гнилая древесина. Он понемногу отвоевывал землю. Слишком много войн, слишком мало крестьян, чтобы пахать поля. А где-то – скрывается истинный король. Ждет своего часа, ждет…

Меня?

Король. Не какой придется старый король. Тот самый король. Артур. Артос Медведь. Король Былого и Грядущего. Круглый стол. Век рыцарства. Он ведь никогда не существовал на самом деле.

Но здесь… Может быть.

Может быть, здесь, в этом мире, в который можно попасть на сломанной машине времени, в мире, который не совсем воспоминание и не совсем история…

И только я знаю, о чем говорит эта легенда.

Я. Мервин.

Его власть и мой, гм-м, опыт… какая же из нас может получиться команда!..

Я посмотрел на ее лицо. Теперь уже чистое, как озерная гладь, но немного встревоженное. Похоже, вообразила, что старый Мервин сейчас снова разболеется.

Помню, я принялся барабанить пальцами по холодному подоконнику. В замке-то нет центрального отопления. И зима близко. Разоренной стране зимой придется нелегко.

И тогда я воскликнул:

– О-о-о-о-о!

Она чуть не подпрыгнула.

– Тренируюсь, – объяснил я и попробовал еще раз – О-о-о-о-о-о-о, внемлите, внемлите мне!

Неплохо, уже совсем неплохо.

– Внемлите, о мужи Альбиона, внемлите мне. Я, Мервин, через букву «В», взываю к вам. Да разнесется весть, что явлен Знак – до`лжно прекратить все войны и избрать по праву истинного короля Альбиона… О-о-о-о-кхе-кхм.

Она была уже близка к панике. В дверь заглядывала пара слуг. Я их отослал прочь.

– Ну как? – спросил я. – Впечатляюще, да? Или нужно еще поработать немного?

– А каков был тот Знак? – прошептала она.

– Традиционно, – ответил я, – меч в камне, который сможет вытащить только законный наследник.

– Но как же это возможно?

– Еще не уверен. Придется придумать способ.

Это было несколько месяцев назад.

Самое очевидное – это какой-то запорный механизм…

Нет, само собой, я не поверил, что где-то на окраинах бродит мистический истинный король. Я себе все время это повторял. Но с большой вероятностью мог найтись парень, который бы хорошо смотрелся на коне и которому хватило бы ума прислушиваться к советам некоего волшебника, совершенно случайно оказавшегося рядом. Я уже говорил: я – человек практичный.

Ладно… о чем бишь я? Ах да. Все механические запоры пришлось в итоге исключить. Оставалось электричество. Как ни странно, собрать кустарный электрогенератор куда проще, чем кустарный паровой двигатель. Самое главное – наладить соединения.

И медная жила.

Нимуэ придумала в итоге, как ее добыть.

– Я видела у дам красивые ожерелья из золотой и серебряной проволоки, – сказала она. – Ювелиры, что их изготовили, верно, сумеют сделать такую из меди.

Разумеется, она была права. Сам не знаю, чем я думал. Они просто протягивали тонкие полоски металла через дырочки в стальных пластинах, постепенно уменьшая толщину. Я отправился в Лондон и отыскал пару смекалистых ювелиров, а потом заказал у кузнеца побольше стальных пластин с дырочками, потому что мне нужна была проволока в промышленных, а не ювелирных масштабах. К тому моменту у меня уже сложилась соответствующая репутация, так что никому и в голову не пришло спросить, зачем мне все это понадобилось. Впрочем, я мог и ответить: «Ну, половина пойдет на генератор, а остальное – на электромагниты в камне». И что бы они поняли? Другой кузнец сделал мне пару сердечников из мягкого железа и соединения, и мы с Нимуэ потом часами наматывали катушки и покрывали шеллаком каждый слой.

С приводом вышло проще. В этой стране было пруд пруди мельниц. Я выбрал приливную, потому что они надежные, а эта вдобавок располагалась на живописном берегу моря. Я знаю, что по легенде все это нужно было устраивать в Лондоне или Винчестере, но пришлось двинуть туда, где была энергия, да и картина получилась зрелищная – на берегу, под мерный рокот волн о скалы, и все такое.

Камень – это самое легкое. Еще с римских времен сохранилась технология изготовления бетона. Сам себя похвалю: я облепил электромагниты очень даже симпатичным валуном. Мы все закончили за несколько дней до даты, на которую я назначил великое состязание. Мы его обтянули завесой из ткани, хотя, думаю, местные жители даже за все богатства мира не решились бы подойти к камню.

Нимуэ нажимала на переключатель, а я аккуратно вставлял и вынимал меч.

– Выходит, ты – король, – с ухмылкой заявила она.

– Нет, не я. Не выйдет из меня правителя.

– Почему? Что для этого нужно?

– Узнаем, когда увидим. Нам нужен мальчик с властительным видом. Такой парень, за которым пойдут люди, уставшие от войн.

– И ты уверен, что найдешь такого?

– Если не найду, значит, во вселенной что-то поломалось.

У нее появилась привычка так по-особому ухмыляться. Не то чтобы совсем насмешливо, но мне все время становилось немного не по себе.

– И он будет тебя слушать?

– Это в его же интересах! Я здесь волшебник. И ни единый муж во всей стране не сумеет меня перехитрить, девочка моя.

– Хотела бы я быть такой же умной, как ты, Мервин, – сказала она и снова ухмыльнулась.

Вот ведь дурочка…

Но вернемся к настоящему. Путешествие во времени! Сосредоточиться. Скалы, прибой, берег. И меч в камне.

Постой-ка… постой…

Кажется…

Да.

Вот этот подходит.

Худощавый юноша, вовсе не хвастливый, но к камню идет так, будто уверен в своей судьбе. Одежда потрепанная, но это не беда, не беда, с этим мы позже разберемся.

Люди ему дают дорогу. Поверить не могу! Просто вижу, как раскрывается Предназначение, точно шезлонг.

Под капюшоном лица толком не разглядеть. Широкий такой капюшон, какой носят крестьяне, но смотрит парень прямо на меня.

Неужто подозревает? И неужели он – настоящий?

Где же он прятался все эти годы?

Ладно, сейчас это не важно. Нужно ловить момент. Чуть-чуть переместить свой вес, чтобы нажать ногой на прикопанный переключатель и обесточить камень.

Господи боже, да он даже не пытается прикладывать усилия. И вот вверх взлетает меч – красота да и только.

И все ликуют и кричат, а он размахивает клинком в воздухе, и солнце выглянуло из-за облаков и так все осветило, что даже я сам не устроил бы лучше. Дзинь!

Вот и все. Теперь-то им придется прекратить свары. У них теперь есть король, и никто с этим не посмеет поспорить, потому что все видели чудо. Светлое будущее и все в том же духе.

И разумеется, ему потребуются советы какого-нибудь очень похожего на меня мудреца.

И вот он отбрасывает капюшон, и… ее светлые волосы рассыпаются по плечам, а толпа замолкает, будто вмиг заледенела.

Но это вам не кисейная барышня. Она улыбается, как тигрица, и выглядит так, будто может этим мечом кому-то серьезно испортить жизнь.

Думаю, «властная» – подходящее слово.

Она их провоцирует, мол, возражайте – и никто не решается.

Все видели чудо.

И не очень-то она похожа на человека, которому нужны советы. Слишком уж умна, как на мой вкус. И взгляд такой же, как тогда, когда я ее впервые увидел в замке Эктора, словно душу читает. Господи помилуй всех мелких королей, которые не будут ей беспрекословно послушны.

Я искоса гляжу на Нимуэ. Она невинно улыбается.

Не могу вспомнить. Она ведь сказала «ребенок», но, кажется, не говорила «сын»?

Я-то думал, что управляю мифом, а выходит, оказался просто одним из актеров.

Наклоняюсь к уху Нимуэ:

– Просто ради интереса… как ее зовут? Я в первый раз не расслышал.

– Урсула, – по-прежнему с улыбкой отвечает она.

Ага. Ursula – по-латыни «медведица». Мог бы и сам догадаться.

Ну и ладно. Ну и ничего. Лучше подумать, где бы добыть добрую выдержанную древесину на Круглый Стол. Хоть режь меня, не знаю, кто же будет за ним сидеть. Но уж точно не тупоголовые рыцари в жестяных трусах.

Если бы я не вмешался, ей бы никогда не представился шанс, да и теперь – какие у нее шансы? Какие шансы?

Я посмотрел ей в глаза, встретил ее взгляд.

Я вижу будущее.

Интересно, как скоро мы откроем Америку?

Алексей Гедеонов

Сестрица Свиристель

– Темная вода, близкая беда, крапива-лебеда…

Снова я сбилась! Проклятая трава! Так и норовит спустить петлю – и жалить, жалить, жалить…

Ну крапива, ну змея – не зря женского рода! Как еще ей обратить на себя внимание? Только ядом. Зацепит, ужалит, хлестнет – может, хоть кто-то глянет… пусть и с омерзением.

Так смотрели на меня они – королевичи, сыновья, братья. Наследники королевы Оды и ее ярла. Ведь кто я? – ничтожная пустышка, и кто они? – шестеро сыновей, все перевертыши-лебеди, высокая кровь! Впервые сейд – великая волшба женщин – покорился мужчинам, пусть и юным. Как гордился отец, как счастлива была мать! – не наследницы, а наследники… неслыханная в наших краях вещь. Оборотни короны.

Экая честь…

Теперь – по порядку. Узелок за узелком, ряд за рядом, день за днем – все молча. Без тишины и старания сеть не сплести. Волшбу тем более. Каким бы ни было начало – в конце все будет по-моему. Я же дева. Старшая в роду. Значит, буду править. Как мама, как бабушка, как Фрейя-Праматерь. Так заведено. Ваны правят, асы подчиняются – ибо без жены нет ни младенца, ни мужа, ни старца.

Так пребудет до конца времен. И дальше.

Сказано: доброй хозяйке – крепкую опору. Мать моя, королева Ода, была доброй хозяйкой.

Сказано: жена да освободит ненадежную опору навеки, для моря и брани. Если сама не желает быть ни в море, ни на поле брани.

Ода бывала на этом поле не раз и не два. Там и нашла себе мужа, воина из-за моря – не иначе как из тех мест, куда улетают ласточки, слишком темны были его глаза. Говорят, воина этого едва не погубил некий колдун – уж очень сам хотел стать мужем королевы. Да только все кончилось для ворожбита печально: мать продырявила его стрелами. Чтобы другим было неповадно. Ибо ваны правят, асы подчиняются – и нет без жены ни мужа, ни младенца.

Потом родилась я.

К четвертому году моему все поняли – я не могу накидывать перья, не могу предвидеть, не могу повелевать ветрами, не могу говорить с морем… Разочарование. Пустоцвет. Сухое древо. Что делать с такою недокоролевной?

Правильно – укрыть от людского взора. Понадежнее. В саду у женщины, воспитавшей не одно поколение перевертышей. У Грид, известной также как Птичница. Но правильнее было бы назвать ее тюремщицей. Каргой. Колдуньей. Зловорожьей ведьмой – тем более что в ее жилах явно текла великанья кровь.

Не вольно было отцу и матери запирать меня здесь. Что за варварский обычай – держать наследницу в саду за стеною? Прятать. Обидно и нечестно.

А затем появились они – братья. Шестеро мальчиков. Тройня. Двойня. И последний, младший, самый красивый – с глазами, как лесное озеро, и золотыми волосами. К четвертому году жизни королевичи обучились накидывать перья, говорить с морем, приказывать ветру и видеть ясно – во все стороны трех миров. Им ставили алтари, про них слагали висы. И первым именем у всех было «Сван» – лебедь.

Потом не стало мамы. Оды. Королевы.

А дальше все как обычно – да любой скальд вам про такое споет. Младшая сестра моей матери заняла трон. И зачем-то взяла себе в ярлы нашего отца. Так и появилась у меня тетка-мачеха, она же королева. И это все неправильно – ведь править должна была я.

У Птичницы в саду, укрытая от всех, искала я веселья, мести и мудрости, а обрела умение, и не последнее – научилась гальдру, великой магии мужей. Стала окрашивать знаки – писать руны кровью, и сад перестал быть темницей, покорился. Все травы, кусты и деревья поклонились мне – все, кроме роз. Их напоила я своей печалью до смерти: горе гордых самое горькое.

Я решила явиться во дворец не мешкая, в полном облачении, подобно воительницам древности и Девам Валгаллы, показать отцу, чего стоит старшая дочь.

Я расписала знаками лицо и тело. Я облачилась в доспехи моря и леса. Я опоясалась древним ремнем из бронзовых бляшек, взяла копье. И сто раз об этом пожалела. Копье было тяжелым, и нести его было неудобно.

Отцовы черные псы, едва завидев меня, взвыли, но кто стал бы слушать глупых тварей! Я превратила их в кусты – в дерезу. Ласточки накинулись было на меня на мосту, но я превратила их в одуванчиковый пух – невесомый и неопасный.

Так я шла, поднималась и попала в тронный зал. Отец даже не глянул в мою сторону.

– Илзе, бедная девочка! – сказала мне самозванка с лицом матери. – Что ты сделала с собой? Эти царапины у тебя на щеках… и ореховая настойка… лицо теперь все черное. А что в волосах? Это смола? Зачем? А для чего ты голая и вымазана синим? Пойдем скорее в купальню, я вымою тебе голову.

И она, королева, – вот так просто сошла ко мне, отобрала копье, накинула на меня плащ, и мы отправились в мраморную, всю убранную гобеленами и занавесями купальню. Там королева велела мне войти в воду, взяла трех ясписовых жабок, поцеловала каждую и сказала:

– Эту я посажу тебе на лоб. Она заберет твои злые мысли, и ты избавишься от боли в голове. Эту я посажу тебе на сердце, – сказала королева про вторую. – Она возьмет на себя тяжести, что происходят от обид и злонравия. А эту, – прошептала королева, – я посажу тебе на лоно, и благословение Праматери пребудет с тобой в наши лунные дни. Отвадит боль.

Затем она опустила фигурки в прозрачную воду – одна жабка села мне на лоб, вторая на грудь, третья на лоно – и я закричала от страха. И вода тотчас позеленела, а жабки раскалились, словно уголья, затем потемнели и стали вопить тонкими голосами. Из воды высунулись бледные, словно могильные черви, цветы – распахнули свои зубастые пасти, проглотили жабок, после – зашарили по моему телу, точно слепые котята, ищущие сосцы матери…

Королева ахнула, опустилась на колени, подула на воду, затем провела по ней ладонью. Вода стала опять прозрачной, и по ней поплыли три красных мака.

– Сейчас я хорошенько вымою тебе голову, – сказала королева. – Если будешь пищать, отшлепаю мочалкой.

– Но ведь… – начала было я.

– А если будешь болтать – горький мыльный корень попадет в рот.

После она предложила мне теплое вино с пряностями и фрукты.

– Наверное, ты знаешь, Илзе, что ни одна из нас не способна по-настоящему навредить другой? Все мы дочери Праматери, все сестры под покровом ее, – сказала королева наставительно. – И впредь не мучь своими дикоцветами моих жабок. Оботрись получше, я уберу тебя сообразно чину, тебе пора домой, скоро вечер.

Я покорилась.

И что с того, что она сестра матери? Королева она незаконная, я даже вису об этом сложила. Невелико умение – надевать и сбрасывать перья, гаги на скалах справляются с этим безо всякой волшбы. И что проку вызывать ветер простым сопением, когда любая рыбачка умеет это не хуже королевы. Другим теткам, может, и морочит голову, но я-то вижу – она лишь подобие, тень. Кривляка и двурушница. Как и положено женщине, она правит, верховодит ярлами, шлет гонцов, пялится в свое зеркало или же в воду. Охраняет пасынков – а как же, такие большие, важные птицы. Мужи-оборотни. Диковина, тоже мне. Тоска.

В чертог свой я вернулась в крытом возке, утыканном бронзовыми листьями и птицами. Разодетая в золотую парчу, тонкий бархат и другие королевины обноски. Перед калиткой моею три раза трубили в горны, и я слышала, как там, в пустом и бескрайнем небе, откликнулись братья. Видимо, насмехались.

* * *

Зеркало, зеркало на стене – где побывать мне в моей стране?

Вышло так, что я решила навестить племянницу. Бедные жабки не шли из памяти. Пришла пора спросить совета или глянуть, как обстоят дела на самом деле, – а может, и то, и другое.

Грид – Птичница мудрая. Садик Грид у реки. В нем множество цветов и вечно копошатся перевертыши. Сейчас пусто – просто домик за оградой, просто цветы, просто гуси и перепелки.

Грид выглядит так, будто знает ответы на все вопросы, но с трудом подыскивает слова, и взгляд ее всегда опущен долу…

– Я, ваша великость, сейчас тебе что-то скажу, – заявила мне эта Грид. Она сидела на колодах, что сохли во дворе, и колола орехи.

– Если тебе есть что сказать, не молчи, – развеселилась я.

– Я бы и рада помалкивать, – скрипуче отозвалась Грид, – да вот невмоготу уже. Все к худу, не к добру.

– Ты о… – начала я.

– Да, ваша великость, – буркнула Грид – и вдруг подняла на меня глаза.

И я поклонилась. Так учили меня. Встретишь равную – будь сестрою, встретишь старшую – поклонись.

– Мне по-прежнему говорить тебе ты? – осторожно спросила я.

– Нынче слова так перепутались, – уклончиво сказала она, – ваша великость, тебе не время говорить. Слушай.

– Что же ты посоветуешь?

– Дай свершиться судьбе, – без обиняков ответила Грид. – Твоей сестрице, бывшей великости, маменьке ихней, грустно с той стороны… одной. Не успокоится до тех пор, пока всех не соберет. Под крыло. Весь выводок.

– И…

– И ее, – опять просто сказала Грид. – Особенно ее. Страшненькую, то есть старшенькую. С той стороны ее заждались, она для них вся. С самого рожденья. Тьма тьмой…

* * *

Темная вода…

Совет я нашла у пауков – они не летучие, они терпеливо ткут и добиваются своего. Все порхающие твари рано или поздно оказываются в их тенетах.

Помощь я обрела у крапивы – отменная из нее вышла сеть, хотя руки мои и стали схожи с руками Грид – огрубели и покраснели. Однако я была терпелива, усердна, работала молча, и в три светлых месяца завесила все стены, пол и потолок чертога плетеньем из кусачей травы – точь-в-точь паук.

Королева явилась в полдень, безо всякой охраны, покрутилась по двору, нашла меня в саду, около крапивы, и привела к чертогу. Она запросто уселась на моем пороге и усадила меня на скамеечку – у своих ног.

– У доброй хозяйки, – сказала она мне в спину, – в напоясном кошеле должно быть все и даже сверх того.

– А правда, что в кошеле Фрейи все судьбы и жизнь?

– Думаю, что там у нее множество чудес. Дай-ка я расчешу твои кудри, дитя, – проговорила самозванка. – Дивные золотые волосы – и в таком беспорядке. Это недосмотр.

Грид даже не повернулась в нашу сторону, только хмыкнула – будто камень треснул.

– Тут у меня был чудесный гребень. Вот! Как раз для твоих волос, – продолжила королева. И принялась причесывать меня.

– Я бы хотела, чтобы у меня была такая девочка, – говорила королева. – Я бы научила ее всему, что знаю. Я бы поделилась… Но пока есть только шесть непослушных мальчиков! Что поделаешь, с этими мужчинами нет никакой надежности. Посуди сама, Илзе, дорогая, – восемь из десятерых мужчин вырастают и бегут прочь – в море или на поле брани – словом, делают все, чтобы не работать дома, чтобы не быть опорой доброй жене. Слыхала ли ты про Винланд?

– Про дивную страну за морем? Слыхала. Туда все стремятся. Ни один не вернулся…

– Все бездельники! Я уже сказала и повторю – нет бы работать дома, быть опорой. Это им скучно. Зато плыть через бездонное море в далекий край, дабы гонять по полям таких же диких скреллингов – это им весело! Фрейя-Праматерь, как терпишь?

– Все мы должны быть терпеливы, – осторожно сказала я. – Таков удел мудрых дев и настоящих хозяек.

– Верно, Илзе, дорогая моя, – ответила королева. – Если бы женщина не была терпелива, спасибо Праматери, как бы иначе выдержала она младенцев, мужей и старцев?

Она наклонилась ко мне – и лицо, так похожее на маму, сказало чужим голосом:

– Иногда так хочется их прибить? Верно я поняла?

После этих слов я уснула.

…Крапива-лебеда.

– Твори что хочешь, коль ты сильна, – сказала мне как-то Птичница, – но никогда не делай приворот. Это погубило многих, погубит и тебя.

И конечно же, я поступила наоборот – или я не дева-воин, не старшая в роду, не королевна? Я взяла яблоки. Я дождалась регул и полной луны, я варила травы, я перегнала мед, я сотворила зелье и настояла его на вербене, крапиве и лебеде.

Я уколола палец, я три раза дала крови капнуть: на лавку, на золу и на порог. Я сотворила вместо себя Иных, Вечерних Илзе, и оставила их – одну за прялкой, вторую у печи, третью на пороге. Чтобы стерегли Птичницу, чтобы усыпили, чтобы не дали проснуться.

Я приукрасила обличье, взяла питье и ушла искать. Целый день бродила по полям, болотам, лесу. Я спрашивала пути у пауков, и они указали мне на север, я спросила помощи у кустов – и ежевика помогла мне найти путь, больно раня колючками, стоило мне свернуть не туда, а волчья ягода усыпала тропинку своими плодами, чтобы я хорошо видела дорогу.

Я вошла в убежище братьев, я прибралась в нем и стала стряпать – ибо всякая добрая дева – хоть и воин, но в будущем хозяйка. Я выставила угощение – и стала ждать.

И они спустились, вошли, предваряя ночь. Без перьев, без одежд – нагие, словно заморские дикари.

– Давайте убьем ее, – сказал Сван-Эдер, старший. – Предвижу в ней причину нашей гибели.

– Давайте просто выгоним ее, – сказал Сван-Каэр, прекраснокудрый, – за пределы королевства и дальше на семь ночей конного пути. Тогда она не навредит нам.

– Давайте возьмем ее, – сказали в один голос Сван-Олаф и Сван-Эгиль, – а убьем после, опустошенную.

– Давайте изведем ее, как мы извели ту, – сказал Сван-Локе. – Нет беспокойства от мертвых.

– Давайте оставим ее здесь, – сказал младший, Сван-Блар. – Навсегда. Пусть просто не выходит.

– Вам я разрешу сделать со мной все что угодно – ведь вы братья мои и я ваша старшая сестра. Но прошу прежде: разделите со мною питье. Верно, вам докучает жажда, ведь путь был долог и край солнца уже коснулся края моря, а значит, время мужам касаться чаши с медом, – ответила я. Ибо знала: ни один муж не откажется от угощения.

Так и случилось. Они выпили моего вина из чаши, они ели приготовленные мною яства, они были со мной, я была с ними – и познала их так же, как они познали меня.

Ночь была длинной, и рассвет покоя не принес – только ожидание. Солнце показалось ненадолго. Я возвращалась домой нагая – дикая, в ставшем диким лесу. И было слышно, как братья там, наверху, носятся над Утесом и озером, над Белыми Башнями и Мостом. И никто не видел их танца – злого и прекрасного, не видел, как вытягивают они свои гибкие шеи и хлопают крыльями, но все слышали, как выкликают они страшные песни, заставляющие день хмуриться, а море волноваться.

Вечер подкрался неумолимо, словно паук.

Я слышала, как трижды протрубили в рог там, в Белых Башнях у Моста, я видела стремительные тени в облаках, прекрасные птицы неслись к моему саду во весь опор – моя волшба жгла им сердца. Зелье, впитавшее тьму, влекло их, и не было силы, способной остановить их и меня. Как торопились братья, как спешили, как летели они сквозь закат навстречу погибели – и крылья их казались багряными, – ибо солнце садилось в тучи и ночь обещала быть ненастной.

Отныне и навсегда.

Я услыхала, как спускаются они ко мне. Как скидывают перья. В дверях завязалась драка. В обитель мою они ворвались яростные – распаленные зельем и похотью. Я отступила к пределу чертога, к самой стене, к самой сети – и в тесноте, в зеленоватом полумраке братья не очень походили на людей – словно зелье мое открыло иное их обличье. Это было страшно, и я уже не желала их ни духом, ни плотью. И я сделала знак и окрасила его. И на стенах моя сеть из крапивы ожила, напала и поразила: болью, ядом и отчаяньем – всем, что сокрыто в ней до поры до времени, как и в любой из нас. Они бились как воины, они умоляли как братья, они плакали как дети.

Сеть моя была прочнее – и я взяла у крапивы всю их силу, до последней капельки… Всю силу почти всех братьев.

Он всегда был громче всех, он сопротивлялся дольше, он начал петь свой сейд. Он почти накинул перья. Сван-Блар, младший.

Я успела первой, я же старшая. Я вцепилась в него подобно злым плодам репейника. Я повалила его на пол, на свежесрезанный тростник – навзничь и схватила за горло.

Слова клокотали в нем и просились наружу… он был сильный, верткий, горячий и скользкий от пота, он был мой брат. Сван-Блар. И глаза у него были… как стоялая вода. Я набросилась на него яростно и увидала, как он меняется, как стремится прочь. Он шептал, шипел, и сила его росла.

«Выпил меньше остальных, – подумала я. – Он младший, он седьмой сын, он сильнее. Нет! Нет! Я самая сильная! Я осина, я ольха, я омела, я осока – я старшая дочь…»

Я отпустила его шею, слишком тонкую и длинную для человечьей.

Провела руками по лицу – коснулась ненавидящих, уже почти птичьих глаз – горячих под моими пальцами, коснулась красивого рта. Погладила плечи… Ухватилась за крылья… да… да… его руки успели стать крыльями. И рванула изо всех сил, в разные стороны. Столько силы было во мне! Эти лебяжьи косточки, они же полые, почти пустые, легкие.

Жизнь покинула его нескоро. Хотя кровь, так и хлеставшая из ран, забрызгала весь чертог.

– Это хорошо, это славно, – шептала я и макала пальцы в красное. – Это все изменит…

Я собрала кровь последнего, я нанесла знаки на себя, и тело поддалось.

Я выла, клекотала и смеялась! Я упивалась переменой. Гордые королевичи, высокородные принцы, властители озер Востока и утеса Заката, наследники престола…

Кто вы теперь? Крапива! Кто теперь я? Наследница земель, озера и Утеса, всех лесов и пажитей, а также Белых Башен у Моста. Единственная дочь и законная королева.

Я осознала себя перевертышем – услыхала море, заговорила с ветром и открыла свое тайное имя – Свиристель. Тело мое стало легким, птичьим – я оторвалась от земли, пусть и невысоко, и покинула чертог…

Раздался удар, что-то тонкое и полое хрустнуло – боль охватила меня со всех сторон ярким светом, затем обуглилась, стала гаснуть, и все прекратилось.

* * *

Зеркало, зеркало… нынче померкло.

Некая тень легла с вечера над морем и лесом. Утро было слабым, и розовые его краски выглядели как бы воспалением в небесах – а где воспаление, там хворь и дурная кровь.

Фрейя-Праматерь, что врачует все, кроме смерти, завещала нам разить очаг болезни: словом, огнем или посеребренным железом. У мудрой девы всегда отыщется нужное слово, огонь в очаге доброй хозяйки не гаснет; касаемо стали и серебра – без них нам не справиться.

Я видела тень, я узнала знаки, я слышала вопли в облаках, я ощутила перемены. И стоило мне покинуть Белые Башни, как поняла я, что опоздала…

Дорога показалась мне длинной, а лес необычайно тихим, я поплутала по сырым мшистым полянам, обнаружила малоприятную пещеру. Прошла рядом с пепелищем. Цеплялась за кусты с необычайно длинными колючками.

Затем я умылась в ручье, три раза – и подле бегущей воды злая ворожба рассеялась. Я отыскала знакомую тропинку и вскоре была у калитки.

И увидала Грид. Она преграждала мне путь и тень отбрасывала густую и зловещую.

– Не ходи туда, ваша великость, – пробормотала Грид нехотя. – Все кончилось в этом саду. Когда начало гнилое – плод будет с ядом.

Я потрогала калитку. Доски были ледяными, хотя полдень так и сиял над нами.

– Бедная девочка… – только и сказала я – и вдруг расплакалась. Корзинка выпала из рук, и ее содержимое раскатилось по плитам дорожки.

– Слишком многого хотела твоя сестрица, да пирует она вовеки с Праматерью, – отозвалась на мои слезы Грид. – Не по чину ей были шашни с колдуном, и девочка… и дети. Это неправильные, ненастоящие дети, такое и жить не должно было. Ну, – вздохнула Грид. – Слова утомляют меня, ведь столько дел вокруг… Множество дев и хозяек ждут и просят моей помощи и совета. Может, и ты ждешь?

– Нет, – ответила я, – не стану спрашивать. К чему тревожить источник. Ведь знаю.

– Это тяжело, – согласилась Грид, – всякое знание весомо. Поделись со мною ношей.

– Этой ношей женщины не делятся, – отвела я руку Птичницы. – Дана каждой своя, Праматерь Фрейя знает эту тяжесть и благоволит к тем из нас, что не пусты.

– Ты, ваша великость, гордячка, однако получше своей сестрицы, – сказала Грид. – Но такая же хитрая… или мудрая, не разберу, приду смотреть много позже. Теперь, вижу, ты вынудила меня рассказать одну быличку. Ловко, ловко… Это совсем новая присказка. Про двух сестер-ворожеек, что любили одного парня из своих, из чародеев. Одна любила так, что принесла нечистую жертву, пролила человечью кровь – подарила колдуну личину воина из-за моря, воина, что пал от ее стрел. А все – чтобы обойти запрет Праматери: «Да не будет чадо от волшбы». И про то, что родившееся оказалось вовсе не людьми, но воплощенной тьмой и злыми птицами. Там еще про то, как горевали мать с отцом, как ворожили над старшей, как колдовали над остальными… И как Элле-сестра со временем заняла место на троне и в спальне…

Я долго молчала.

– Поставила мужа моего обычным воином и ношу в себе дитя человеческое, – твердо сказала я. – И когда придет пора, пойду на все. На все. Хотя бы и на старый закон. Жизнь за жизнь. Слово сказано.

Пришла очередь Грид молчать. Она вволю насладилась тишиною, потом придвинулась ко мне и положила ладонь на мой живот. Рука ее была горячей, словно нагретый солнцем камень.

– Пусть будет благополучна и прекрасна, – произнесла Грид. – Слово услышано.

– Прекрасна, – откликнулась я. – Черные волосы, синие глаза… умница.

– Румянец, не забудь про румянец, ваша великость, – подхватила Грид. – Здоровые дети – румяные.

– Да, красивый румянец на нежных щеках.

– Ваша великость, ты назовешь ее…

– Маргрет, – ответила я. – Она будет королевой.

– Великой королевой, – уточнила Грид. – Даже отсюда я вижу золотое платье… Многие мужи померкнут в его сиянии.

– Да будет так, – попросила я.

– Смотри, ваша великость, – сказала мне на это Грид. – Гляди, что кот принес! Это же свиристель, чумной дрозд! Недобрый знак, они являются аккурат перед мором, от них-то вся хворь и происходит. Я успела первой – прихлопнула нечисть. Теперь сожгу мерзкую птицу…

– Не забудь развеять пепел, – ответила я.

Павел Майка

Там трудись, рука моя, там свисти, мой бич[3]

(Перевод Сергея Легезы)

Май 1951 г., тридцать шестой год Предела, первый год Мира

Стшельбицкий кружил вокруг расчлененного трупа, фрагменты которого были разбросаны по всей спальне. При этом, кажется, издавал звуки, не слишком-то уместные в данной ситуации. Переходил он от задумчивого «ну-ну» через выражающее недоверие «о-ля-ля» к искренне удивленному «а чтоб меня!». По крайней мере столько удавалось понять по шевелившимся губам бывшего городского палача, нанятого после воскрешения краковской полицией в качестве специалиста в области необычных смертей.

Мастер Стшельбицкий – возможно, и не имевший соответствующего медицинского образования, зато обладавший немаловажной в таких случаях практикой, – говорил что-то еще, но остальным полицейским, собравшимся в спальне жертвы, не хватало знаний, чтоб по движению его губ прочесть фразы более сложные. А не слышали они его слов из-за воплей, которые этажом выше неутомимо извергала из себя перегнувшаяся через подоконник соседка убитого.

– Кара Господня с этими топтунами! – орала она в священном возмущении. – Да ты хотя б ноги вытри, тупарь ты державный! Кто знает, куда ты нынче ими влезал, сельдь ты гнилая!

Возмущение ее порой сменялось хвалой, возносимой к небесам, которые-де «смилостивились наконец-то, прибрав из мира сего крест в виде сукина сына Радзишевского», а после – неминуемо уступало место удивлению, «что не пала еще кара на прочих сукиных детей».

«Сукин сын Радзишевский» – в противоположность соседке – молчал. Он-то мог и помолчать: выражение ужаса на его искусанном лице говорило само за себя. Что бы ни произошло с убитым, случилось это с ним неожиданно, внезапно и страшно.

– Очень интересное дело! – заявил наконец Стшельбицкий, поднимаясь на ноги. Теперь-то, принимая во внимание потребности коллег, говорил он своим привычным гулким голосом человека не просто уверенного в себе, но и радующегося жизни во всех ее проявлениях. – Этот вот дурашка был загрызен стаей гномов или каких других малоросликов. И похоже, не только ими.

– И все это сделали гномы? – удивился подкомиссар Яцек Брумик, стоя над зрелищно приконченной жертвой и все еще не вполне контролируя цвет собственного лица.

А убийце на сей раз нельзя было отказать в том, что смерть он устроил предельно зрелищную. У Радзишевского не просто были искусаны лицо, руки и ноги – его перегрызли напополам. Торс покойного все еще лежал в драматической позе на постели, в то время как часть живота вместе с бедрами и ногами убийца оставил метром дальше, при случае откусив и одну из ног. А еще убитому отгрызли руки. Одна из них высовывалась теперь из-под кровати, а вторую занесли аж в прихожую.

– Не только гномы. Я бы сказал, что в развлечении принимал участие и некий великан.

– А не дракон? – бросил сержант Корицкий, склоняясь над одной из разбросанных конечностей.

– Может, и дракон, – вскинулся палач. – Но довольно странный, с человеческими зубами.

– То есть мы имеем дело с гномами-людоедами, людоедом-великаном и с драконом с человеческими зубами? – переспросил Корицкий. – А отчего бы тогда не с демонами?

– Потому что не ощущается запаха серы или какого другого адского смрада. Видишь ли, сержант, если бы явились сюда вампир, мара или другая какая тварь, что живет на темной стороне мира, то мы ощутили бы запах кровавого пота или серы. Уж поверь тому, кто больше сотни лет жарился в аду. А это устроил скорее ангел, а не дьявол.

То, что Стшельбицкий настаивал, будто помнит те адские мучения, которые претерпевал за грехи прошлой бренной жизни, было необычно, поскольку не нашелся ни один другой воскрешенец с похожими воспоминаниями. В мир возвращалось немало мертвых – прославленных архитекторов, призываемых городскими властями, знаменитейших инженеров и ученых, заполучаемых Галицийской Железной Дорогой, или, наконец, известных государственных мужей, отыскиваемых различными политическими партиями. Менее охотно принимали в Кракове людей, вернувшихся к жизни самозванно, – тех, память о ком пережила века. И полбеды еще, если оказывались они известными солдатами – такие в нынешние неспокойные времена приходились вполне ко двору. Хуже, когда в мир возвращались преступники достаточно известные и харизматические, чтобы сохраниться в человеческой памяти – в песнях или страшилках, какими матери пугали непослушных детишек.

Но никто из них не признавался, что помнит хоть что-то из своего пребывания в аду или на небесах. Поэтому к Стшельбицкому выстраивались целые очереди из теологов и ученых. Палач сперва принимал их охотно, но в конце концов настойчивость визитеров его достала. С тех пор он хлопал дверью перед носом любого, кто пытался в научных целях что-нибудь разузнать у него о жизни после смерти.

– У меня есть еще один вопрос, мастер, – не сдавался Корицкий. – Ладно, я понимаю – гномы. Но каким образом никто не заметил входившего сюда ночью великана? Я уж молчу о проклятущем драконе!

– Вероятном драконе, – буркнул Брумик.

– Вероятном, – согласился сержант. – Так что же?

– Вы можете пренебречь моим мнением, – вскинулся воскрешенец. – Но я вам скажу, что его что-то загрызло, а потом еще и перекусило напополам. Что-то, чьи зубы были как у человека, только – побольше и поменьше. А значит, это не одно создание. Следы на лице и руках – маленькие, на горле – крупнее. Так могла бы кусать собака с человеческими зубами. Стало быть, маленькие зубы его покусали, средние загрызли, а большие перекусили напополам, когда он еще умирал. И если вы найдете лучшее объяснение, чем гномы и великан, то я вам в пояс поклонюсь!

И заявив это, Стшельбицкий вышел.

– Что-то он раздражен, – заметил Брумик.

– Шеф запретил ему привлекать к работе какого-то демона, который, дескать, обладает немалым детективным талантом. – Корицкий прищурил свои чуть раскосые глаза с почти черными радужками. – Чтоб его, а ведь и правда выглядит как человеческие зубы, – вздохнул он. – Наш мастер палач при отсутствии подмастерьев не слишком-то и мастер, верно? И кажется, иной раз он по своим временам тоскует. Не хочу навязывать свое мнение, комиссар, но полагаю, мы должны приказать парням собрать то, что от жертвы осталось. Пусть Стшельбицкий поколдует над трупом в своем подвале. А мы пока поговорим с соседями. И прежде всего – с той орущей бабой.

– Ага, – чуть нервно кивнул Брумик и, чтобы сберечь видимость своей власти, зашагал первым.

Что с того, что обладал он высшим, чем Корицкий, званием, если тот превосходил его опытом? Впрочем, им-то сразу сказали, что пока Брумик не попривыкнет, сержант станет неформально руководить делами их отдела. Молодой полицейский согласился на это охотно и сначала даже радовался возможности обучаться у коллеги, хоть тот и не служил в полиции слишком уж давно, но ранее был военным жандармом. Однако после того, как они вместе произвели несколько мелких арестов и даже сумели совладать с одним исключительно мерзким демоном, Брумик начал подумывать, удастся ли ему хоть когда-либо выйти из тени Корицкого. Сержант пользовался уважением как подчиненных, так и коллег, а на Брумика продолжали смотреть, словно на неопытного юношу.

Даже усы, которые он, по примеру старших коллег, пытался отпустить, росли у него под носом неохотно, и вместо того, чтобы радоваться пышной гордости или суровой, ровно подстриженной лихости, каждое утро при бритье Брумику приходилось сражаться всего-то с реденькой порослью.

Оттого подкомиссар поднимался по ступеням, покрытым защитными символами, в несколько смятенном состоянии духа. Он был уверен, что, когда орущая баба распахнет дверь, именно Корицкий перехватит инициативу, даже если сперва и позволит действовать Брумику. Так оно с начала их сотрудничества и случалось.

Не слишком помогало и то, что вторым ближайшим сотрудником подкомиссара был бывший городской палач, господин Стшельбицкий, некогда, во время барской конфедерации[4], герой обороны Кракова. Лет сто пятьдесят назад приговоренный к смерти за то, что был главарем разбойничьей шайки, палач, как и многие, чья казнь некогда свершилась на Главном Рынке, вернулся в мир живых. Каким-то образом он раздобыл сильное тело и почти сразу заявился в полицию, похваляясь опытом и предлагая свои услуги. К несчастью Брумика, проблемного добровольца передали именно под его командование.

Подкомиссар понимал, что однажды ему придется командовать этими двумя по-настоящему, иначе карьеру в полиции он никогда не сделает. Уже и то было хорошо, что по крайней мере Корицкий искренне старался помочь младшему коллеге. Что до палача, то Брумик никогда не был уверен, не подсмеивается ли над ним воскрешенец.

«Я мог бы начать с сегодняшнего дня, – подумал он, стоя перед дверью, из-за которой доносились неуважительные вопли потенциальной свидетельницы. – Показать, что я тоже могу быть крутым. Может, на этот раз я справлюсь?»

Началось все хорошо. Он забарабанил в дверь. А когда открыл ее корпулентный, но изрядного роста мужчина в слишком коротком шерстяном свитере и в роговых очках, Брумик холодным официальным тоном заявил, что он представляет полицию и прибыл опросить свидетелей.

– Полагаю, речь о мадемуазель Крысе, – вздохнул мужчина. – Меня зовут Павловский, господин офицер. Роберт Павловский. И я ничего не видел и не слышал. Работаю в ночную смену на предприятии господина Хила. Я вернулся только на рассвете и надеялся поспать до ночи. Но, похоже, мне это не удастся.

* * *

Квартира, как и множество прочих в Кракове, была разделена между несколькими обитателями. Война, которая началась с несчастных выстрелов в Сараево, чтобы продлиться тридцать пять лет, наконец-то подошла к концу, но миру предстояло еще долго нести на себе ее шрамы. Города, как в возрожденной Польше, так и по всей Земле, представляли собой анклавы безопасности, истинные крепости, к которым шли беженцы из уничтоженных или захваченных демонами мест. Краков, как один из городов, которому удалось уцелеть в довольно сносном состоянии, притягивал беглецов со всей Польши – и даже чужеземцев из стран, лежавших неподалеку. И не всегда это были люди.

Их распихивали, куда только могли, делили квартиры на эдакие клетушки. За год возникли десятки строительных фирм, создатели которых надеялись заработать баснословные прибыли на создании простых, многосемейных домов для десятков, если не сотен тысяч старых и новых краковян, желающих обзавестись собственным углом. Хотя война с марсианами и завершилась, битвы с пробужденными ими силами все еще продолжались. Жилые многоквартирники следовало строить без спешки, а каждый кирпич – защищать от нечистых сил. Поэтому строительство шло не настолько быстро, чтобы достаточно скоро решить проблему расселения в городе.

Павловский провел полицейских в зал, из окна которого торчала «мадемуазель Крыся», а потом быстренько уселся в кресле с протертыми замшевыми подлокотниками и спрятался за широкими листами «Часу Краковськего».

Кроме него и крикуньи, тут находилось двое детей: мальчуган с красными от слез глазами и, пожалуй, старшая – поскольку была повыше – девочка, что гневно поджимала губы. Худая женщина с сухим лицом и серыми волосами, заколотыми в простую гульку, сидела между ними, приняв на себя роль демаркационной линии. Поглядывала то на одну, то на второго, а взгляд ее был суровым, хоть и ласковым. Брумик решил, что это их мать: а впрочем, она и была похожа на девочку.

Подкомиссар со значением откашлялся.

– Полиция, – объявил он, как надеялся, суровым и решительным голосом. – Я подкомиссар Брумик, а это сержант Корицкий. Мы хотели бы с вами поговорить.

– Супер! – обрадовался мальчишка. – Тогда заткните эту мерзкую ведьму!

Чтобы не было сомнений, о ком речь, он указал на девочку с узкими губами.

Та отреагировала моментально, вскочив с софы и бросившись на обидчика. Только стремительная реакция худой женщины позволила избежать линчевания.

– Хм, ну да, – Брумик попытался понимающе улыбнуться. – И какое же преступление совершила эта молодая дама?

– Эта свинья сожрала мою горбушку с повидлом! Я раз в неделю получаю повидло! А она его сожрала! Мое повидло!

– Ябеда! – не осталась в долгу девочка. – И вдобавок брехло! Сам сожрал свое повидло, а потом мою горбушку хотел получить!

– Я брехло? Воровка повидловая! Чтоб тебя жабы запрыгали! Огромные мерзкие жабы!

– Жабы? Да ты какашка тараканья! Я тебя сейчас…

– Дети! – крикнула худая женщина резким, немного писклявым голосом. – Хватит! А то повидла не будет уже никогда! Ни для кого! Кшись, марш в комнату! Постелешь кровать! Аня, на тебе посуда!

– На мне? Мама, это его очередь!

– А не нужно было его бить.

– Я ему только щелбан дала за то, что брешет! Старшая сестра должна заботиться о младшем брате, даже если он – брехливый крысиный катышек, так? Ну вот я и позаботилась. Получил свой щелбан, чтобы больше не брехал.

– Иди к посуде. Давай! И чтоб я больше не слышала, что ты так говоришь о брате!

Женщина тяжело вздохнула.

– Прошу прощения, господа, – произнесла она все еще подрагивающим голосом. – Дети, понимаете…

Когда она улыбнулась, Брумику показалось, что лицо ее посветлело. Мать скандальных пожирателей повидла перестала выглядеть как тень женщины, с самого утра измученной домашней работой. Он подумал, что могла б она быть красивой, если бы только кто-то дал ей повод. Может, оделил бы минуткой передышки, дал чуть помощи подле детей? Может, пригласил бы на обед, где они провели бы время только вдвоем?

– Дети, – повторил он и тоже улыбнулся. – Я так понимаю, что дело о пропавшей горбушке с повидлом – важно для них. Уверяю, мы охотно займемся им, если найдем для этого толику времени. Прошу прощения, но я не расслышал вашей фамилии.

– Йоанна Климовская, – представилась она. – Живу тут уже три месяца. Если желаете, покажу домовую карточку. Вернее, держит ее мадемуазель Крыся, но у меня есть копия.

– Кроме меня, никто тут ничего не станет показывать! – вмешалась «мадемуазель Крыся», решив, что в зале происходят вещи куда более интересные, чем за окном. – Я тут хозяйка, я за все отвечаю! Это была моя квартира, пока ко мне не подселили эту компанию!

Как мадемуазель Крыся поместилась в окне, оставалось для Брумика тайной. Телеса этой женщины, казалось, заполонили без малого половину зала. Размера ей добавляли и густые черные волосы, столь дико разрастающиеся во все стороны, что приходилось бороться с ними целыми частоколами шпилек и невидимок, понатыканными по всей голове. Еще у мадемуазель Крыси были огромные, словно фары военного грузовика, глаза. И губы, что могли бы успешно соревноваться с губами большинства великанов.

– Как вас зовут? – спросил Брумик, с трудом контролируя желание отступить на шаг.

– Я Кристина Цвимбал. Мадемуазель. Владелица квартиры. Вы хоть сапоги-то вытерли, прежде чем сюда влезть? Наверняка ж нет. У порога лежит огромная тряпка, но для полицейских слишком большое усилие – заметить это, верно? Понаехало сюда сельского элемента, и что мне, старой, потомственной краковянке, требовать? Сомневаюсь, что хотя бы читать вас обучили. А ведь там, на дверях, есть листок: «Вытирайте обувь!» Но чего бы мне требовать от…

– Сколько у вас жильцов? – оборвал ее Брумик. – И никакого листка на дверях нет! Читать я умею, а обувь – вытер.

– Наверняка снова украли! – она покивала большой головой. – Тут нынче много таких живет, кто полагает, будто всякое писаное слово – это заклинание, вот и крадут у меня листочки. И кого они мне посадили на шею, хотя я этого и не просила? Баба с ее спиногрызами – уже трое. Лодырь, который прячется за газетой, – четвертый. Плюс еще один, что пошел утром на работу, пьяница и ворюга, – пятый. Да, и семья еще – эти даже честные, но грязные и невоспитанные. Шестой и седьмая. Они тоже на работе. Муж на дневную смену отправился, к Хилу, а жена прибирается в домах – там, где с ней еще не знакомы.

– Мы попросим домовые карты всех ваших жильцов. Естественно, мы отдадим их после завершения расследования. Еще передайте тем, кто отсутствует, что мы хотим их видеть в комиссариате.

– Вы что, считаете, это они его убили? – она подозрительно глянула на Брумика. – Тогда вы еще тупее, чем я думала. Тут одни лодыри. Я вам скажу, кто убил! Тот пьяница с третьего этажа, профессоришка. Бес у него из глаз смотрит, дети его боятся. Не то чтобы я его обвиняла. Этот, который подох, Радзишевский, вот он и правда был сукин сын, тут не поспоришь. Жил один на целых семидесяти метрах, потому что у него были знакомства в магистрате. Каждую субботу к себе новых любовниц приводил, одни глупые девки, из сел приезжие. Ту лахудру мою тоже к себе брал, как будто я ее и не предупреждала. Не так оно было, пани Климовская?

– Постыдились бы вы, так-то обо мне при людях! – возмутилась худая женщина. – И неправда это! Он за мной ухлестывал, правда. Но я – ни-ни. Клянусь, не было ничего!

– А потому что предупреждала я! Потому что я о своих забочусь, даже если мне их в квартиру, где Цвимбалы поколениями обитали, насильно воткнули. Мы, Цвимбалы, город этот поднимали! И что нам за это?

– Вернемся к убитому, – напомнил Брумик, поглядывая при этом на Корицкого, который, как ни странно, молчал с того момента, как они сюда вошли.

Сержант посматривал на окна зала и даже выглянул из них наружу. Но особенно много внимания уделил он спрятавшемуся за газетой Павловскому, совершенно не интересуясь несчастной госпожой Климовской. На мадемуазель Крысю тоже лишь глянул, ухмыльнулся – и только-то.

– А мошенник он первостатейный! – хозяйка, как и просили, вернулась к убитому. – Игрок, шулер. Скольких людей в одних носках по миру пустил! Тут, господа, едва ли не очереди к нему выстраивались. Девки с животами да игроки с долгами. Вот такой он был, прошу прощенья, сукин сын. И видал он их всех в одном месте! И девиц тех высмеивал: мол, раньше бы им думать и о себе переживать – и был он прав, не скажу ведь, что не прав. И дурных тех игроков, которым тоже наказание надлежало. Мне никого не жаль. Но то, что совести у него не было, – вот это наверняка.

– Игрок, – записал в блокноте Брумик. – Бабник. Вы знаете кого-нибудь из тех, что к нему приходили?

– А откуда бы мне знать такой-то народец? – Мадемуазель Крыся возвела очи горе. – Господа, за кого вы меня принимаете? Может, у вас в деревне все обо всех и знают. Но в Кракове приличные люди с подобным элементом не знаются. Ну разве что власть такой элемент тебе в квартиру подселит. Но даже тогда я могу делать так, чтобы в моем доме некоторые вещи не случались!

– Но вы ведь смогли бы каждого из тех, приходивших, описать, верно? – впервые вмешался Корицкий. – Подоконники в комнате изрядно вытерты там, где вы привыкли опираться локтями. Да и глазок в ваших входных дверях побольше любого из тех, которые мне доводилось видеть. Любите присматривать за людьми, верно?

– Надо знать, с кем рядом живешь, – уперлась она руками в бедра. – Осторожной быть, когда тебе чужаков в дом пихают!

– Чудесно. Мы сюда пришлем нашего человека, а вы опишете ему подробно всех гостей убитого. А теперь прошу рассказать что-нибудь о происходившем ночью или ближе к утру. И вчера вечером. Но давайте не здесь и не при всех. Есть у вас какое-то тихое место? Своя, может, комната?

– Чужих мужчин я к себе в спальню не впущу! – крупное лицо ее зарумянилось.

– Тогда, может, кухня? Ванная? Мы не привередливы.

– Можно на кухне, – пробурчала она.

– Прекрасно! – обрадовался Корицкий. – Тогда пойдемте. Верно, господин комиссар?

Они пропустили мадемуазель Крысю вперед. А когда она вышла, сержант склонился над Павловским. Отвел в сторону газету, которой мужчина заслонялся, и заявил:

– Одному пареньку вы задолжали горбушку с повидлом. На вашем месте я бы купил этой семье целую банку – в качестве извинения. За тот скандал, который ваши действия вызвали.

– Это вы? – с недоверием воскликнула Климовская.

– Я голоден был, – пробормотал Павловский. – После целой-то ночи! Простите. Я, конечно, куплю повидла! Прошу вас, Крысе не говорите! Она мне не простит!

– Я все слышала, ворюга ты паршивый! – раздалось из коридора. – Чтобы у детей изо рта еду отбирать – совести совсем нужно лишиться!

– Не простит меня! – охнул пойманный на горячем повидлоед, сползая в кресле. – Мне конец!

* * *

Проведали они и «профессора», который оказался учителем биологии, что обитал в квартире с еще пятью семьями. Профессор понарассказывал им о чудесах мутирующих бактерий, но об убийстве не знал ничего. Единственная польза – он исключил бактерии и вирусы. Его поселенцы признались, что слышали странные звуки, словно сдавленные крики и сопение, а может, даже и чавканье, но не обратили внимания, поскольку в комнате убитого часто бывало шумно. Полицейские и в этой квартире встретили детей, однако те были молчаливые и хмурые. Брумик обратил на них внимание, поскольку они вели себя замкнуто – совсем не так, как яростно скандалящее семейство в комнатах мадемуазель Крыси.

То, что жертва была человеком тихим и спокойным, подтвердили почти все соседи, независимо от этажа, где они обитали. И только на последнем этаже они нашли «мадемуазель Басю», что одна занимала почти все помещение, – и та заявила им, что Радзишевский пал жертвой международного заговора вражеской банды.

– И откуда такое предположение? – навострил уши Брумик.

– Генерал Совинский мне сказал, – заявила она. – Он уже какое-то время присматривает за тем Радзишевским.

– Совинский? – Брумик заглянул в свои записи. – Он тут живет?

Корицкий тихо застонал.

– Естественно! – мадемуазель Бася склонилась, подняла одного из котов, десятки которых лежали на полу. – Вот он. Генерал, прошу поприветствовать наших гостей.

Бурый котяра неохотно глянул на онемевшего Брумика. Зашипел, зевнул и прикрыл глаза, притворяясь спящим.

– Итак, – подвел итог Корицкий, когда они оттуда удрали и направились к старой городской ратуше, в которой разместили их отдел. – У убитого имелись контакты среди игроков. К тому же он обидел немало женщин, у которых могли быть отцы, братья, а то и женихи. Мотивов у нас выше крыши. Если Стшельбицкий не найдет никаких следов, я смотрю на это дело с сомнением, поскольку свидетели не кажутся мне достойными доверия.

– Та мадемуазель Крыся неплохо за всем следит, – позволил себе толику оптимизма Брумик.

– Верно, дотошная баба, могла бы и пригодиться. Но фамилий всех гостей Радзишевского она уж точно не знает. А на одних описаниях мы далеко не уедем. Полбеды, если все дело в играх. Это ведь, как ни крути, какая-то среда, покопаемся, повыясняем, что там к чему, – кое-что и узнаем. А вот если месть за бабу… – Он покачал головой.

По дороге они зашли в полицейскую столовую, где кормили не только неплохо, но и дешево, если кто покажет полицейский значок. Да и проще тут было найти свободные места, поскольку половину столиков всегда держали в резерве для полиции. Хотя они угодили как раз в обеденное время, и поэтому единственный столик, который для них нашли, стоял в углу, у самого туалета.

Они не стали привередничать.

– А как вы того повидлового вора накрыли?

– Рука у него затряслась, когда о повидле говорить начали. А поскольку в руке он держал газету, то та и затрепыхалась, как парус на ветру. Вы этого не увидели, на женщину смотрели. А я тогда под окном стоял, лицо его мог рассмотреть, поскольку он от вас-то и заслонялся. Покраснел весь. Я к нему ближе присмотрелся. Бутерброд он ел в спешке, на свитере крошки остались. Эх, если бы все удавалось так же быстро решать!

– Ну есть же еще версия заговора, – подмигнул сержанту Брумик.

– Вы, господин комиссар, можете смеяться, но если мы убийцу не найдем, придется даже тот след поднять. Шеф этого нам с рук не спустит. Так что, при нынешних-то обстоятельствах, придется принимать во внимание и показания говорящих котов.

– Вы шутите?

– Увы, нет. Вы знаете, что это ерунда, я знаю, и даже шеф знает. Знает даже внутренний отдел. Но в бумагах должно значиться, что мы все проверили, поскольку кто-то может за это зацепиться.

– Разве что – мы поймаем преступника?

– Разве что. Буду откровенен, господин комиссар. Если это разгневанный отец, то мы можем никогда его не найти. А наверняка ведь кто-то такой тут замешан, поскольку гнева в способе убийства видится немало. В таком случае единственный наш шанс – вся эта магия. Она ведь какие-то следы должна оставлять.

– Вы постоянно говорите об убийстве, словно был это один человек. Вы не верите в гномов и великанов?

– Я всему поверю, пусть мне только доказательства предоставят. Даже в гномов-людоедов. Но великан? Предположим, как-то уж проник он в квартиру Радзишевского. Предположим, когда бегал там и рвал хозяина в клочья, ни один из соседей внимания не обратил, думая, что там очередные потрахушки. Но наша драгоценнейшая мадемуазель Крыся не говорила ни о каких великанах – только о людях. Никакой великан с Радзишевским в карты не играл, а поэтому наверняка ничего ему не должен, разве только они сиживали где-то в городе. А мадемуазель Крыся клялась ведь, что Радзишевский из дому и шагу не ступал.

– Кто-то мог нанять великана.

– Но зачем? Великан привлекает внимание. Нет, это было что-то другое.

Они занялись принесенным супом. Вокруг крутились кельнеры – женщин в столовой не нанимали, – ловко лавируя в тесных проходах между столиками: тех слишком много впихнули в небольшое помещение. Полицейские обеды частично финансировал город, но владелец столовой, сам бывший полицейский, однорукий Анджей Ванат, упирался, что он обанкротится, если не станет как следует зарабатывать на обычных клиентах. А потому поставил здесь столько столиков, сколько сумел, позаботившись лишь о том, чтоб между ними оставался минимум пространства.

Внимание Брумика привлекли двое мужчин под окном. Один был большим, с руками, словно созданными, чтобы сжиматься в кулаки. Казалось, он никогда не снимал кожаной куртки, на которой начертаны были десятки пентаграмм. Похоже, предпочитал он молчать. Заговаривал изредка, обходясь обычно междометиями. Но бывало и так, что порой оживлялся и тогда или ворчал что-то невнятно, или порыкивал от полноты чувств.

За двоих болтал его товарищ, тоже высокий, но худощавый. Этот всегда одевался элегантно, чаще всего в черное – может, потому, что был ксендзом: это выдавала рваная, но все же заметная колоратка[5].

– Эти двое тут вместе каждый раз, когда я прихожу… – обратил на них Брумик внимание Корицкого, пока они ожидали второго блюда.

– Куликовский и Гиполисюк? Они и правда отсюда не выходят. Это наши коллеги по профессии, так сказать.

– И ксендз?

– Ну, поп, ага. У кого-то когда-то появилась идея, что могут пригодиться. Нанимали их еще до нас, на расследования сложных дел. Первое, что они сделали, – это пришли сюда. Сели и напились – и больше уже отсюда не выходили. Пьют за счет города и вроде бы именно отсюда дела и расследуют.

– Вроде бы?

– Пишут о них рапорты. Самые длинные рапорты, которые приходилось мне в жизни читать. Длинные, словно романы – и написанные как романы. С диалогами, сложным действием. Высылают таких штук пять-шесть ежемесячно и берут плату, хотя все дела у них вымышленные.

– И город им за это платит?

– Должно быть, у них хорошие выходы на нужных людей. С другой стороны, у полиции благодаря им большое число раскрытых дел, статистика выглядит прекрасно, и все довольны. Может, кроме нас троих. Потому что нам приходится заниматься настоящими убийствами.

Они съели по порции гуляша, а когда выходили, Брумик снова оглянулся на двух лучших – если верить статистике – детективов Кракова. Те яростно о чем-то спорили – то есть Гиполисюк витийствовал, а Куликовский время от времени бурчал что-то невнятное. Почувствовав, что на них смотрят, ксендз приветственно вскинул стакан, а Куликовский осклабился Брумику и подмигнул.

* * *

– Не понравился мне тот профессор, – вспомнил Брумик, когда они заново листали свои заметки. – Дурной у него взгляд.

Они сидели в отведенном для них кабинетике. Сперва должны были занять всю ратушную башню, но потом, со временем, туда принялись впихивать все новые и новые отделы, пока все не закончилось тем, что у них остались только комнатушка без окон и большой подвал, в котором Стшельбицкий держал свои препараты и резал покойников.

– Ученый, – фыркнул Корицкий. – Все они глядят, словно безумцы, и используют непонятные слова. Хрен там в них пользы. Пойдем-ка к нашему мастеру четвертования. Уже бы ему пора что-нибудь узнать.

Стшельбицкий, обычно гордый, словно павлин, на этот раз выглядел сбитым с толку. Сидел, упершись локтями в столешницу, на которой разложил остатки Радзишевского, и молча на них таращился.

– Поймал ты меня, пан сержант, – пробормотал. – Поймал ты меня, потому как на этот раз ничего не вижу. Никакой серы, никаких чертовых испарений. Мурашечки мои, – указал на заколдованный муравейник, рабочие которого анализировали для него следы, – словно под кипятком шустрят, но и они тоже ничего не сумели найти. Есть слюна – и только. Сейчас они ее исследуют. Я сделал слепки следов от укусов и теперь просто дурею, потому что они все одинаковые.

– Одинаковые, ага – одни меньше, другие больше! – разозлился Брумик, который надеялся, что палач даст им хоть какой-то след.

– А вы надо мной не смейтесь, комиссар. Размер у них разный, зато форма – одна. Понимаете, господа, это словно одна и та же челюсть, только разных размеров.

– То есть это не гномы-людоеды и не великан? – обрадовался Корицкий.

– Нет, – проворчал палач. – Разве что все они близнецы. Гномы-близнецы купно со своим близнецом-великаном, а к тому же еще – все людоеды. Я многое повидал, но на такой теории настаивать не стану.

– И никакой кошачьей шерсти? – выстрелил вслепую Брумик.

– Кошачьей? Полагаете, коты его порешили? Нет, никакой шерсти. Ни собачьей, ни кошачьей, волчьей или хотя бы беличьей. Лишь человеческие волосы, одинаковой формы челюсти – только разной величины. Пока мурашики мои чего-нибудь не обнаружат, отправляйтесь искать другие следы.

* * *

И они пошли. Брумик искал по приютам и госпиталям следы женщин, брошенных убитым. В некоторых заведениях его знали неплохо, поскольку он уже с месяц искал свою первую неразделенную краковскую любовь – милую соседку, что пропала вскоре после того, как стала его информаторкой.

Корицкий же отправился на обход местных карточных притонов. Начал он, впрочем, с легального казино, что находилось на первом этаже дома на Славковской улице. Богачи со всего мира фланировали там в сопровождении красавиц, увешанных драгоценностями, которые стоили побольше годового жалованья простого сержанта полиции.

В таком месте он, в своем костюме, пообтрепавшемся во время прогулок по брусчатке краковских кварталов, в галстуке, который Корицкий никогда не мог правильно завязать, в ботинках, с их просто невероятной способностью притягивать к себе страшнейшую грязь, с немодными усами и выписанным на лице упорством, – со всем этим он был здесь чужаком. Глаза его не сверкали подобно глазам здешних завсегдатаев блеском – ни жадным, ни похотливым. Руки его были в царапинах, губы – сухие. Брился он, лишь когда вспоминал о бритье, – а случалось это не каждое утро.

Ничего странного, что двое горилл, затянутых во фраки, о каких Корицкий и мечтать не мог, увидав его, напрягли мышцы и скривили лица в гримасах, предназначенных для бродяг и бездомных собак. Корицкому они казались несколько жирноватыми, чтобы нормально выживать в кварталах похуже этого. Но здесь, с румянцем на всю щеку и с набриолиненными черными волосами, зачесанными вверх, с черточками усиков столь тонкими и ровными, что казались нарисованными – выглядели они серьезной силой. По крайней мере для непрофессионального глаза.

Сержант некоторое время прикидывал способы, с помощью которых сумел бы сделать так, что в несколько секунд два эти болвана скатились бы по красной дорожке, выстилавшей мраморную лестницу. А потом улыбнулся и махнул перед их носами бляхой.

– Это ничего не меняет, – сказали они одновременно, оба довольно глубоким баритоном – одновременно вежливо, но презрительно.

– Братья Кемпинские, да? Я о вас слышал. Вернее, о двух похожих на вас близнецах: говорят, скрывались от мобилизации из-за сифилиса, которым обзавелись, пытаясь сколотить состояние как альфонсы. Правда, и с этим были проблемы, поскольку собственные девки накидали им по ушам.

– Это было давно, – сказал один из них.

– Это ничего не меняет, – уперся второй.

– Слушайте, парни. Я могу войти туда по вашим стонущим телам – и тогда будет стыдно и вам, и вашим шефам, и их гостям. Естественно, хозяин этого благородного заведения пожалуется потом на меня, а шеф моего шефа станет лить дерьмо ведрами, и раньше или позже оно дотечет и до меня. Я не получу месячной премии или что-то в этом духе. Вот только будет ли проще от этого вам, поломанным и безработным?

– Ты такой вот самоуверенный, а?

– Здесь? Против вас? Видите ли, парни, когда ваши толстые, дрожащие жопы получали пинки от девок, я херачился с русскими, марсианами, Вечной Революцией и со всем, что выходило из адских глубин. Поэтому – да, я в себе уверен. Могу спустить вас с лестницы, но можем просто вежливо поговорить. Как предпочтете?

В любой другой день он наверняка вел бы себя по-другому. Во-первых, с ним был бы Брумик, а молодой подкомиссар обычно выказывал чрезмерное уважение к официальным полицейским процедурам. Во-вторых, существовал шанс, что и сам Корицкий, менее раздраженный совершенно неудачным пока расследованием, оказался бы Корицким более милым. Однако слишком многое нынче шло не по задумке сержанта, и он все чаще испытывал искушение отыграться на ком-нибудь из-за своего разочарования.

К счастью, шеф смены «Казино Мастеров» обладал интуицией, позволявшей решать проблемы раньше, чем становилось слишком поздно. Он материализовался позади охранников, скользнул меж ними и, запрокидывая голову, чтобы заглянуть полицейскому в глаза, спросил, чего уважаемый, собственно, желает – ведь не жетонов же для игры или возможности испортить настроения гостям.

– Стефан Радзишевский. Хочу о нем услышать. Что знаете?

– Довольно много, чтобы его сюда не впускать, – скривился шеф смены. – То есть если бы он сюда пришел. Но он из дома не выходил.

– Боялся кого-то?

– Ага. Города и улиц. А чего вы хотите? Страдал он… этой… как ее… агорафобией.

– А если без абракадабры?

– Боялся открытых пространств, господин ученый. Как видел что-то, не ограниченное стенами, так и обсыкался от страха. Поэтому играл только у себя.

– И всегда выигрывал, верно?

– Не всегда. Но часто. Если бы выигрывал всегда, то не находились бы фраера, которые бы с ним играли, верно?

– Ну, не знаю. К вам же приходят постоянно. А если он здесь не бывал, то откуда ты его знаешь?

– Работа такая. О некоторых людях знают. Теперь уже знают и о вас.

– Я аж трясусь весь. Кто-то из клиентов мог его знать?

– Из наших? Нет, не та лига. Ищите по притонам.

– А вы, братья? Знали его?

– Им играть нельзя, – ответил за охранников шеф. – И никому, кто здесь работает.

– Даже по старым временам? – не сдавался Корицкий.

– Знаем, как этот штемп выглядел. Чтобы его не впускать, – на этот раз говорили они по очереди: по фразе. – И все.

Поскольку все равно пришел он сюда лишь формальности для, чтобы никто не придирался к рапорту, Корицкий не стал дожимать. Ушел не прощаясь, раздумывая только вот над чем: имеет ли какое-то значение тот факт, что шеф смены был в курсе болезни жертвы.

Ни в одном из игровых притонов большего он не узнал. Все смотрели на него криво, играли мускулами, цедили угрозы, а потом выражали радость от смерти жертвы – и даже ставили соточку водки за здоровье убийцы. Признавались, что у Радзишевского были не все дома и что из дома-то он старался не выходить, поскольку как видел небо, так и начинал паниковать. Нет, он не соблазнил ничьей сестры или жены, уж они-то в курсе, как держать своих женщин подальше от таких. Соблазнял он чаще всего провинциалок, которые не знали ни жизни, ни города.

Ни одна из этих новостей Корицкого не радовала. Он вернулся к Ратушной башне на рассвете. Нашел заметки Брумика, писанные ровным, несколько детским старательным почерком. Подкомиссару понадобилось три страницы, чтобы проинформировать, что и он ничего не обнаружил.

Корицкий вздохнул. Глянул на часы, решил, что возвращаться домой смысла нет. Вытащил из шкафа толстую папку с надписью «Дела души». В ней пряталась бутылка коньяка. Сержант отпил прямо из горлышка, спрятал ее, затем вынул другую папку, наполненную настоящими документами. Когда улегся на столе, подложил ее себе под голову вместо подушки.

Заснул мгновенно. Когда Брумик двумя часами позже его разбудил, Корицкий потянулся, зевнул. Отпил глоток кофе, сделанного вежливым начальником.

– И ничего? – спросил.

– Совершенно ничего, сержант. Нехорошо, да?

– Ну, у нас была хорошая серия, господин подкомиссар. Двенадцать раскрытых дел. В конце концов, должно было попасться и такое, которое мы не раскусим.

Брумик печально кивнул:

– Я предпочел бы верить, что мы непобедимы.

– Непобедимых нет, господин подкомиссар. Но сходим-ка еще к палачу, может, его насекомые что нашли?

Но Стшельбицкий тоже ничего не добился.

Еще три дня они расспрашивали проституток, альфонсов и даже самогонщиков. Брумик уперся, что должен съездить в село, по следу одной из брошенных Радзишевским девушек. Волей-неволей, а Корицкий тоже выбрался с ним. Дороги за городом все еще оставались опасными. Выехали они втроем со Стшельбицким. Никто на них даже не напал, и палач принял это за окончательное подтверждение, что преследует их неудача. Уж слишком он рассчитывал на серьезную стычку.

След оказался тупиком. Девушка сбежала из города, а здесь удалось ей даже выйти замуж. Никто в селе ничего не знал о ее приключениях в Кракове. Потому они лишь посидели немного в одном из домов в окруженном частоколом селе, полном мрачных баб и мужиков, привыкших, что любой чужак – потенциальный враг. Если бы эти хотели убить Радзишевского, просто приехали бы толпою в город и зарубили его топорами.

Когда они вернулись, сдался даже Брумик.

– Завтра рапортуем шефу, что закрываем дело, – пробурчал он и вышел.

Корицкий и Стшельбицкий мрачно переглянулись, а потом палач вынул папку с «делами души».

– Я надеялся, что ты хотя бы о ней не в курсе, – возмутился сержант.

– Я в курсе обо всем. Ну, сержант, выпьешь со мной за первый проигрыш?

Корицкий снова не попал домой.

Утром разбудил его невероятно радостный Брумик, проинформировав, что загрызен тот самый профессор вирусов.

* * *

Картина казалась на удивление знакомой. Кровать и куски тела. Но так как ученый собственной квартиры не имел, кровать стояла на чердаке.

– Сукин сын, – ворчал Стшельбицкий, изучая тело. – Хорошо, что сдох. Надеюсь, что он страдал. А следы – такие же. Зубы. Маленькие и большие.

Брумик молчал. От его утренней радости не осталось и следа. Он не отводил взгляда от стула в углу. Со спинки все еще свисали обрывки веревок.

– Вы были правы, комиссар, что-то с ним было не так, – процедил сквозь зубы Корицкий. – Ничего удивительного, что те дети были такими мрачными.

– И что, неужели родители ничего не знали?

– Обычно родители ничего и не знают.

Перед самым рассветом дом поставил на уши отчаянный визг одной из девочек. Девятилетку нашли привязанной к стулу на чердаке, в тесной комнатенке за фальшивой стеной из фанеры. Глаза ее были безумны от ужаса, и она кричала не переставая. Докторам пришлось дать ей снотворное.

Брумика, как только тот думал, что надо бы ее допросить, начинала бить дрожь.

А ведь допросить требовалось не только ее. Возможно, «профессор» брал на чердак всех детей из квартиры, которую те с ним делили.

– Надо сжечь останки, – Стшельбицкий быстрее прочих пришел в себя. – Такие сволочи, как он, слишком сильно касаются той стороны. Он может и вернуться. Нужно сжечь тело, прах экзорцировать и пустить по ветру. Или зарыть в серебряной запечатанной шкатулке. Я не шучу.

– Сперва вы его осмотрите.

– Я не дам моим мурашикам эту падаль! И не хочу его на своем столе! А тому, кто его убил, поставлю выпивку. Вот так-то.

– Мы полиция, господин палач! – накинулся на него Брумик. – Ловим тех, кто убивает! Даже если они убивают такую падаль!

– Порой стоит прикрыть глаза. Что, я неправ, а, сержант?

– Это не первый труп в доме, мастер. А тот, кто уже убил дважды, станет это делать со все большей легкостью. Разумеется, профессоришку я бы и сам прикончил. Но кто станет следующим? Старуха с котами?

Палач лишь сплюнул и вышел.

– Везунчик он, – поглядел ему вслед Корицкий. – А нам, господин подкомиссар, придется допрашивать живых. И просто не будет.

И не было. Дети отвечали неохотно, но еще хуже было с родителями. Простые люди, прибывшие в Краков искать лучшей доли, работавшие с утра до ночи, они неохотно признавали, что могли что-то и не заметить. Начинали уже уговаривать себя, что не все дети могли пасть жертвой учителя-извращенца, что он наверняка лишь начал с дочки тех, Наборовских. Один из мужчин проворчал, что, может, это и вообще ее вина. И тогда Корицкому впервые пришлось вытаскивать разъяренного Брумика в коридор, чтобы тот не избил свидетеля.

Он взял шею господина подкомиссара в нельсон и прижал к стене.

– Пусти! – кричал Брумик. – Все, пусти меня, ладно!

– Пущу, когда вы охолонете. Это простые люди, господин подкомиссар. Они и думают по-простому. Порой по-глупому. Но они ничего не сделали.

– А стоило бы! Стоило им что-то сделать, дьявол их дери! Мы должны были что-то сделать!

Когда пришел вечер, они все еще пребывали в неизвестности.

– Всех этих детишек должен бы осмотреть доктор, – шепнул Брумик, совершенно не обращая внимания на то, что его – теоретически – подчиненные снова проигнорировали прямой приказ, отданный, как только Брумик стал начальником, и все еще держат на работе алкоголь. – Налейте-ка и мне, мастер.

Стшельбицкий приподнял мохнатую бровь, но от комментариев воздержался. Поставил на стол еще один стакан, наполнил.

– Он осмотрит, – уверил Корицкий. – Даже если мне придется его туда силой тащить. А родителей – с помощью ствола убеждать, чтобы помогли нам.

Выпили за это.

– Мы неверно на все смотрели, господа, – отозвался сержант после третьего круга. – Как обычные полицейские, мы искали обычные мотивы. Какие-то шулера, какие-то кокотки. На хрен все это.

– Какие-то гномы, – добавил палач.

– И гномов тоже на хрен. Хотя о том и речь, что именно гномов надо было держаться. То есть вещей необычных. Теперь-то мы уже в курсе, что ни шулера, ни обиженные отцы не трогали ни Радзишевского, ни профессоришку. И что у них общего?

– Что они преступники! – догадался палач.

– Вот только Радзишевский с точки зрения права был почти чист, – добавил Брумик сам себе. Понял, что был бестактен, и быстро наполнил стаканы по новой. – Если он и нарушал какой-то закон, то только моральный.

Стшельбицкий фыркнул презрительно:

– Нет полиции на моральный закон! Разве что попы!

– Полиции нет, – медленно повторил Корицкий. – Но все же… Всегда есть кто-то, кто полагает себя святым – и поучает других, верно? Доносит, следит…

– Вывешивает поучения! – догадался Брумик. – Боже милостивый, та бабища?

– Ничего другого мне в голову не приходит, – пожал плечами Корицкий. – Навестим ее утром. Втроем.

* * *

– Снова у вас украли объявление о том, что следует вытирать ноги, – проинформировал мадемуазель Крысю Брумик, когда недовольный господин Павловский впустил их в квартиру.

– Вот поймаю я их! – пообещала хозяйка. – Чтобы полиция тех воров нашла, я, небось, не дождусь! А вы чего сегодня втроем? Думаете, этот верзила кривомордый найдет что-то, чего вы не отыскали?

– Я тоже очень рад с вами познакомиться, – Стшельбицкий криво ухмыльнулся. – Припадаю к ножкам, целую ручки. И всякое такое, вы же в курсе, госпожа.

– Хам, – подвела она черту.

– Но вежливый! – подмигнул он ей. – Настоящий мужчина. Вам бы такой пригодился.

– В собственном доме меня оскорбляют! – воскликнула она, упершись в бедра кулаками. – К счастью, нет такого закона, который приказывал бы мне ту комедию выслушивать. Пошли отсюда все! Вон!

– Идем уже, идем, – успокаивающе поднял ладонь Корицкий. – Мы сюда не вас дразнить пришли – только хотели представить нового соседа.

– Соседа? – глянула она грозно. – Хотите мне этого вот хама сюда засунуть на постой? У меня теснота! Нет места!

– У вас-то – нет. Но этажом ниже стоит пустая квартира, а нашему работнику жить негде. И поэтому разместится он пока что там. А к вам мы заглянули, так скажем, по пути и по делу. Поскольку мы сегодня к пану Павловскому.

– Ко мне? – удивился Павловский, выглядывая из-за «Часу Краковськего», за которым он привычно прятался.

– Видите ли, надо нам закрыть одно дельце…

– Что, повидло? Господа, да я ведь целую баночку им купил! За собственные деньги! Даже мадемуазель Крыся мне уже простила!

– Увы, пришлось нам вписать то происшествие в рапорт, – развел руками Корицкий. – Ну и шеф нам приказал – для порядка – еще раз вас допросить, чтобы в бумагах все было путем.

– Да вы не переживайте, – утешил явно оторопевшего мужчину Брумик. – Это простая формальность. Зададим несколько вопросов, запишем показания, вы их подмахнете – и назад, домой.

– Простая формальность, – бормотал он, надевая ботинки. – Это лишь так говорится: «простая формальность». А человек-то потом исчезает.

Но не исчез. Живой и здоровый он вернулся в квартиру, где сразу же помчался на кухню, чтобы поговорить с мадемуазель Крысей.

– Не повесили вас? – кивнула та, явно разочарованная. – Да уж, времена! При покойнике-то императоре вы бы так легко не отделались!

– Да что вы такое говорите, мадемуазель Крыся! Ведь даже при Франце-Иосифе не вешали за ложку повидла!

– Может, не вешали, а может, и вешали. В армии бы вас расстреляли. Но раз уж вы живы, на мою беду, то прочь с моей кухни, не мешайте честной женщине работать. Не ваше нынче дежурство.

– Так я ведь к вам, собственно! С новостями!

Она встрепенулась. Если с новостями – другое дело. Даже придвинула ему стул, чтобы присел за стол.

– Они меня про то повидло расспрашивали, – начал Павловский. – Словно я кого убил, ей-богу! Но если правду говорить, то я от них побольше узнал, чем они от меня. Потому что они немного и между собой говорили, пока меня пугали. «Вот интересно, каково вам с новым соседом-то будет? – все тот небритый насмехался. – Да со мной рядом шулер тот ваш – ангел чистый!» Я, мадемуазель Крыся, удивился: как, мол, так? Он ведь, новый, – полиции человек. А они на то оба как рассмеются, у меня аж холод по спине пошел, Господом Богом клянусь! Не то предчувствие, не то прострелило меня там, потому что как заболело после в спине, я и подняться не сразу сумел!

– Вам бы только сидеть! Вы и месяц тому рассказывали, чтоб от уборки отговориться, что люмбаго у вас.

– А может, это снова люмбаго, – кивнул он. – Но и у вас люмбаго случилось бы, узнай вы то, что узнал я!

– Да говорите уже наконец, что там интересного, а не только о болестях своих!

– Он никакой не полицейский! Он даже не человек! Хуже того! Преступник он!

– Преступник? – охнула она.

– Он людей убивал! Палач он!

– Палач?

– Ну, приговоры исполнял!

– Но палач – персона государственная. Злодеев казнит. Что вы мне голову морочите? Таких-то нам в доме и надобно! Наверняка ведь трястись не станет, когда потребуется курице голову отрубить. Не то что некоторые!

– Ох, да у меня тогда мигрень была, мадемуазель Крыся! Поэтому я и отказался! Только поэтому! Клянусь! Но вы еще всего не знаете. Это ж не простой палач. Это Антоний Стшельбицкий, которому и самому голову больше ста лет тому отрубили. За грабежи, за атаманство над разбойниками. Судовым приговором его осудили! Пьяница он, баламут, злодей, убийца! Худший из худших! Из могилы вылез, а теперь с нами живет!

– Скандал! – прошептала побледневшая мадемуазель Крыся, опадая на стул. – Такое-то в доме нашем!

– Он сирот, стариков, вдов грабил! – Павловский перечислял преступления Стшельбицкого, о которых охотно трепались двое полицейских, порой используя то, что нашли в деле палача, а порой – на собственное воображение. – На церкви нападал! Один раз епископа ограбил да голым отпустил!

Они перекрестились. А когда мадемуазель Крыся пришла в себя, приказала Павловскому следить за бульоном, чтоб тот не выкипел, сама же отправилась навестить нового соседа.

Застучала в дверь, а когда открыл, протирая глаза, – заявила, что в курсе уже, что он за фрукт, и что лучше для него будет, если съедет из дому.

– А то что? – спросил он, широко улыбаясь. – Станете на меня доносы писать?

– Это приличный дом!

– Ага. Приличный. Шулер, пьяницы, извращенец и безумная баба с котами. Ступай, тетка, а то как дам!..

Он захлопнул дверь у нее перед носом.

– Совести у вас нет, что так вот мучите нас своим присутствием! – крикнула она.

Подождала какое-то время, не вернется ли жилец. А когда дошло до нее, что вряд ли дождется, заявила, что так просто этого не оставит, после чего развернулась и вышла.

Злость сорвала на Павловском, который зачитался газетой и не уследил за бульоном.

* * *

Три ночи кряду не происходило ничего. Брумик и Корицкий зря пробирались вечерами крышами, спускались по веревке и с трудом проникали в окно квартиры, занятой Стшельбицким. Брумик начал уж подозревать котов с генеральскими именами: мол, именно они шныряли по крышам и единственные могли быть свидетелями похождений полицейских.

К счастью, в четвертую ночь в замке двери заскрежетал подделанный ключ, а потом раздалось скрипение петель.

Стшельбицкий, который как раз стоял на страже, быстро разбудил коллег. Они притаились за кроватью, он же прилег и захрапел, несколько чрезмерно и театрально.

Они услышали шаги в прихожей. Тяжелые и неторопливые. Странные: словно кто-то двигался неуверенно, как едва научившийся ходить ребенок.

То, что имели они дело не с ребенком, убедились, когда дверь в спальню распахнулась и в проеме показалась мадемуазель Крыся во всей своей красе.

Выглядела она несколько странновато в светлой ночной рубахе, огромной, словно шатер. Густые волосы ее спутаны были сеткой, которую надевала она на ночь. Но волосы сдаваться не желали. Распираемый изнутри материал едва сдерживал их, вставал дыбом, пружинил и колыхался. В темноте выглядели они под сеткой как вторая, куда большая голова.

Мадемуазель Крыся принюхалась, словно идя по следу.

– Преступленье, – отозвалась глухо. – Вонь негодяйства. Ужас, ужас!

Склонилась над палачом, встряхнула его, он же притворился, что просыпается, и сел на постели.

– Признайся в грехах! – завыла она.

– Что вы тут… У нее глаза закрыты! – крикнул он спрятавшимся полицейским. – Лунатичка!

– Признайся в грехах! – потребовала она вновь.

– Да какие грехи? – возмутился он. – Ты, баба, ко мне домой проникла, в постель лезешь, а еще и цепляешься! Поговори ты нормально, я бы тебя не выставил, девка ты крепкая, ничего не скажу. Но при таком-то хамстве…

– Признайся в грехах! – оборвала она. – Покорись! Покажи, что раскаиваешься!

– Ничего я не раскаиваюсь! Мне голову отрубили, вина прощена!

– Нет в тебе раскаяния, – оценила она скорее печально, чем с гневом. – Совесть тебя не грызет?

– Нет!

– Гордыня! Ну, ежели у тебя совести нет, то и моей хватит.

Она начала открывать рот. А как начала, так и перестать уже не могла. Обнажила ровные крепкие зубы и накинулась на Стшельбицкого так быстро, что тот не успел уклониться. Вырвался от нее, оставляя в зубах мадемуазель Крыси немалый кусок мяса с предплечья. Заорал. И снова отскочил, поскольку вновь оказалась она рядом. Клацнула зубами, промахнулась. Тряхнула головой и распахнула челюсти еще шире, за пределы человеческих возможностей.

– Чего ждете? – крикнул он, отмеряя даме солидный хук справа, от которого та уселась на пол. – Пока сожрет меня?

Она же вставала. Головы у нее уже не было, одни исполинские челюсти, которые продолжали расти.

Она прыгнула к нему. Он заслонился стулом, а мощные зубы сомкнулись на одной из ножек. Та переломилась с треском. А челюсти мадемуазель Крыси снова выросли.

Корицкий и Брумик наконец пришли в себя. Выскочили из укрытия с пистолетами в руках, но замерли недвижимо.

– И как в это стрелять? – спросил подкомиссар удивленно.

Потому что перед ними был уже не человек, но огромные, словно драконья пасть, челюсти, колышущиеся на двух крепких ногах мадемуазель Крыси, чье тело почти полностью исчезло, превратясь в огромные зубища, все пытающиеся цапнуть палача. Тот уклонился в очередной раз, пробуя даже наносить удары, но даже когда те достигали цели, не производили, казалось, на измененную женщину ни малейшего впечатления.

Корицкий сорвал простынку с кровати и набросил ее на мадемуазель Крысю.

– Комиссар! Веревку! – крикнул.

Брумик наклонился за веревкой, которую они втягивали в квартиру после того, как спускались по ней с крыши. Вместе со Стшельбицким спутал яростно бьющееся под простынкой существо, не давая ему освободиться.

Сражаться с ним, прежде чем оно наконец сдалось, пришлось до утра. А с первыми лучами солнца снова превратилось оно в огромную женщину.

– Вот теперь ее можно и застрелить, – предложил Стшельбицкий из-под стены, которую он, усталый, подпирал.

– Лунатичка, – просопел Брумик. – Нельзя. Была не в себе. Нельзя.

– То есть что? Невиновна? Выпускаем ее?

– Ну это-то – нет. – Корицкому единственному хватило сил вползти на кровать. – Уж очень она опасна. Будут ее держать взаперти. Наверняка в госпитале в том селе под Краковом. Создали там подразделение для таких, как она, сверхъестественных безумцев.

– В Кобежине? – подсказал Брумик.

– Именно.

Двумя часами позже они наблюдали, как связанную, одуревшую от успокоительных женщину санитары грузят в огромную клетку и располагают на повозке.

Стояли они теперь не в одиночестве.

– И что с нами-то будет? – всхлипывал Павловский. – Кто нами займется?

– Сами собой займетесь, – осадил его Стшельбицкий. – Нет вам нужды в этой… народной совести!

– За себя говорите! Я о вас все знаю!

– Ступайте-ка вы домой, пока я добрый! – рявкнул на него палач, после чего развернулся и сам ушел.

Брумик и Корицкий двинулись следом.

– Никто не знает! – рычал Стшельбицкий. – Никто ничего не знает! Весь этот треп о совести…

– Он знает то, что мы наговорили. А нам-то пришлось преувеличить, верно, сержант?

– Эта ваша идейка о голом епископе и правда была милой, комиссар.

– О епископе? – палач глянул на одного, затем на второго. – О каком епископе? Что вы там мне приписали?

– Да историйку о том, как вы одного епископа пустили голышом через город, потому что тот грозил вам с амвона, а сам ходил по девкам. И надо ж такому случиться, чтобы понравилась вам одна и та же, – пояснил Брумик. – Знаете, мы это сказали, чтобы ту бабу спровоцировать. Были уверены, что Павловский ей все повторит, ну и… Мы ведь в курсе, что вы ничего такого не делали…

– А жаль, что не делал! – воскликнул палач. – Вот была бы история! А знаете, господа, ведь было у меня одно дело с попом – не с епископом, правда, но он действительно был до девок охоч… И кокотки-то все жаловались, что он им… – Стшельбицкий оборвал себя, поразмыслил. – Но от господина комиссара таких-то фантазий я не ожидал. В тихом омуте!..

Он захохотал.

– На сухую глотку я вам ту историю излагать не стану. Пойдемте, господа, на Псовой был кабак, который никогда не закрывается. Там я вам все и расскажу.

– Надо сперва рапорт составить, – пробурчал Брумик.

– И выкупаться, – Корицкий провел ладонью по слишком давно не мытой голове.

– Я ставлю! – искушал Стшельбицкий, потянув их следом.

А поскольку оба они уже были настоящими краковянами, финансовый аргумент сей обратился к их сердцам и усмирил служебное рвение. И нисколько рвение это не помешало им провести все утро за пивом, внимая историям о былых временах.

Наталья Осояну

Жемчужная гавань

Что в воду упало – то не пропало.

Всякий раз после очередной неудачи, очередного невпопад сказанного слова или не вовремя сделанного шага Глинну Тамро снилась Эльга-Заступница, и сны эти были так похожи друг на друга, словно он попадал внутрь хитроумной краффтеровской машины и превращался в механического голема, обреченного вечно повторять одни и те же движения. Сначала он шел по берегу; справа от него море длинными пальцами волн перебирало разноцветную гальку, слева вздымались синие горы, чьи вершины прятались в густом тумане. Он был один. Потом впереди обнаруживалась фигура в белом, и чем ближе он подходил, тем лучше мог разглядеть ее – стройную молодую женщину в длинном платье, с распущенными темно-русыми волосами. Она стояла лицом к морю и как будто пыталась что-то разглядеть посреди бескрайних владений Великого шторма. У нее было красивое, но грустное лицо с тонкими чертами – лицо, как две капли воды похожее на статую в портовой церкви родного города Глинна.

Он замирал, потрясенный осознанием того, что видит богиню.

Она вздыхала, небрежным жестом смахивала слезу – должно быть, от соленого морского ветра?..

Вместо возгласа «Подожди!» из его горла вырывался тихий хриплый шепот, а ноги отказывались подчиняться, словно он и впрямь был големом с шестеренками в голове и искрой звездного огня вместо сердца. Механическим тварям, как известно, к воде лучше не приближаться.

Эльга поворачивалась к нему спиной и уходила, исчезала среди острых скал, похожих на зубы чудовища. Так повторялось до тех пор, пока Глинн не уверился в том, что она его ненавидит.

– Тамро? Тамро? Опять спите, негодник вы этакий?

– Нет, профессор, я просто задумался.

– А-а, так вы умеете думать? Осмелюсь спросить – хотя мне заранее страшно услышать ответ, – какие мысли роятся в вашей голове? Связаны ли они с Договором Семерых, которому посвящена сегодняшняя лекция? Или вы просто предаетесь воспоминаниям о том времени, когда с вашим другом – как бишь его звали? – развлекались в тавернах Ниэмара, сорили чужими деньгами? Даже странно, что это вас так увлекло, ведь в вашем родном Лейстесе нечем было заниматься, кроме все тех же грабежей… то есть, я хотел сказать, кутежей.

– Ошибаетесь, профессор, я думал совсем о другом.

– Так просветите же меня, умник вы наш!

– Союзный договор – я предпочитаю называть его именно так, ведь вы же знаете, что в течение десяти лет после того, как он был подписан старейшинами семи кланов, еще три семейства объявили о желании к нему присоединиться, – так вот, Союзный договор был на самом деле не более чем ловушкой, которую клан Корвисс устроил для капитана-императора Аматейна. Они с самого начала знали, что его величество не устоит перед соблазном и нарушит тайный протокол о запрете на магию полужизни. Они все продумали. Это их следует благодарить за развал Империи, и тот факт, что обе битвы при Росмере…

– Стоп, стоп! Я, знаете ли, встречал немало завиральных теорий по поводу Договора и того, что ему предшествовало, но это уже переходит всякие границы! Тамро, откуда вы взяли этот бред? У Дарриона? У Саразина Ламарского?

– Н-нет. Я пришел к выводу, что…

– Тамро, вы оглохли? Я задал вполне конкретный вопрос – где вы прочитали то, о чем изволили нам поведать с таким воодушевлением, словно сами все написали? Только не надо вешать мне на уши морскую капусту, я никогда не поверю в мыслителя родом из Лейстеса. Зачем вы вообще выбрались из пиратского гнезда, а, Тамро? Сидели бы там, под боком у отца и старших братьев, они бы обязательно нашли вам какое-нибудь дело – ведь пираты своих не бросают, хе-хе. Ну так что?

– Мне нечего добавить к сказанному, профессор.

– Понятно. Вот вам задание, Тамро: завтра в это же время я жду от вас документальных подтверждений тому, что клан Корвисс и в самом деле знал о предстоящем нарушении Договора Семерых и осознанно использовал нарушение в своих целях. Достаточно будет одной строчки, одного слова, но я должен его увидеть завтра. Иначе я задействую правило Трех провалов – а это ведь будет третий провал, не так ли? – и вы вылетите из Университета быстрее, чем ядро вылетает из пушки. Все понятно? Отлично. Теперь продолжим. Итак, Союзный… гм… кракен вас побери, Тамро… итак, Договор Семерых является одним из примеров…

~ Подожди!~

Глинн вздрогнул и проснулся.

В библиотеке было очень тихо и темно, горела только одна краффтеровская лампа – на столе, посреди беспорядочного нагромождения книг, оказавшихся на этот раз совершенно ненужными. Сколько часов он проспал, уткнувшись лбом в раскрытый третий том «Истории морей и суши» Саразина Ламарского? Он подумал: «Чудо, что страницы не помялись…» – а потом криво улыбнулся и покачал головой. За подпорченную книгу угрожал штраф, но это уже не имело никакого значения, потому что невыполнимое задание профессора Эллекена гарантировало: в самом скором времени в Ниэмарском университете станет на одного студента меньше. Лучше бы он и впрямь снова испортил книгу – за это наказывали, но не исключали. Те времена, когда каждый рукописный фолиант ценился на вес звездного огня, давно прошли, хвала Краффтерам и их машинам, в особенности печатным.

Рукописи…

Он поднялся и украдкой огляделся, делая вид, будто разминает затекшие плечи и шею. В читальном зале – одном из тринадцати залов громаднейшей библиотеки Ниэмарского университета, самой большой библиотеки Десяти тысяч островов – по-прежнему было тихо, и даже со стороны коридора не доносилось ни звука; в какой-то момент он краем глаза заметил, как что-то шевельнулось на галерее, опоясывавшей зал на уровне второго этажа, и насторожился, но потом с облегчением понял – померещилось. Вероятно, он проснулся в тот момент, когда часы у входа в Библиотеку пробили полночь и из глубин искусственного моря выбрался первый механический Пожиратель, которому на протяжении часа предстояло тихонько подбираться к одному из шести безымянных Городов, чтобы у его стен сразиться с фрегатом-защитником и убраться восвояси, поджав израненные щупальца. Скоро какой-нибудь из ночных сторожей заглянет в читальный зал и выпроводит припозднившегося студента вон. Глинн понятия не имел, сколько времени на самом деле осталось в его распоряжении, но опасная идея, родившаяся в его голове, была слишком притягательна, чтобы просто так от нее отказаться. Чем он теперь рисковал? Исключить дважды его не сумеет даже Эллекен.

Подкрутив ручку краффтеровской лампы так, чтобы холодный белый огонек в ее хрустальном сердечнике почти погас, Глинн сунул руку в карман и нащупал вещь, которую предпочитал каждый день носить с собой, не желая, чтобы ее обнаружил в его вещах какой-нибудь не в меру любопытный сосед. Случись такое, из «пиратского сына» он превратится в «вора и пирата». Это было бы вдвойне несправедливо: предки Глинна Тамро вовсе не были первопоселенцами, они перебрались в Лейстес из разрушенного до основания Мариона, выбрав город, более-менее сохранившийся после нашествия пожирателей, – а сохранился он, стоило бы заметить, благодаря самоотверженной храбрости тех самых пиратов, над которыми так любил потешаться достопочтенный профессор Эллекен, – и, самое главное, эту штуковину Глинн получил уже в Ниэмаре. Она принадлежала его другу.

«Что же ты медлишь? – сказал бы этот друг. – Вперед, пиратский сын! Покажи покрытым пылью и плесенью сухопутным шебаршилам, на что ты способен!»

Не давая себе времени на раздумья, Глинн вышел из читального зала и оказался в широком коридоре, освещенном зеленоватыми краффтеровскими лампами, размещенными под самым потолком. Где-то далеко раздавалось ритмичное постукивание – Глинн насторожился, а потом перевел дух, сообразив, что это всего лишь ночной дождь барабанит в окно. Его цель располагалась близко, почти что в двух шагах: неприметная дверь на замке, с которым нетрудно справиться при помощи лежавшего у него в кармане складного ножа с узким лезвием и множеством секретов – ножа, который неспроста называли воровским.

Он время от времени навещал это странное место по ночам, каждый раз рискуя быть пойманным и изгнанным из Университета с позором, и все никак не мог понять, отчего столь ценные вещи держали именно здесь. В маленькой неохраняемой комнате, заставленной стеллажами, между которыми мог протиснуться лишь худощавый человек вроде самого Глинна, хранились не книги, а журналы, дневники, письма и прочие документы тех лет, когда Союзный договор готовился, подписывался первыми семью участниками и распространялся, вовлекая кланы в игру, затеянную хитроумными воронами из клана Корвисс. Глинну хотелось верить, что именно здесь он узнал такие подробности о договоре, о каких никогда не говорили в лекционных залах, – прочитал в какой-нибудь старой тетради, а потом забыл, – хотя существовало еще одно объяснение, о котором он предпочитал не думать. Впрочем, сейчас уже не имело значения, каким образом сведения просочились в его память. Если бы Эльга-Заступница подарила ему хотя бы неделю, чтобы во всем как следует разобраться, он бы смог выбраться из западни, он бы что-то нашел…

Но недели у него не было. И даже дня не было.

Полчаса и слепая удача – вот и все, на что он мог рассчитывать.

В хранилище царили зловещие сумерки – его освещала только одна вечная лампочка кроваво-красного цвета, – и если бы Глинну действительно выпала возможность провести здесь столько времени, сколько хотелось, он бы точно испортил зрение. Содержимое стеллажей не было рассортировано ни по годам, ни по авторам, однако в прошлый раз он случайно обнаружил дневники Айлантри-младшего из рода Корвисс – того самого Айлантри, последнего секретаря Рейнена Корвисса, Духа Закона. Дневники занимали целую полку, и наверняка хоть в одном из них должен был упоминаться Союзный договор, будь он проклят на суше, на море и в облаках.

~ Что же ты медлишь, пиратский сын?~

Он зажмурился и крепко сжал кулаки, пытаясь унять внезапную дрожь. Внутри него проснулся ребенок – мальчишка, единственный раз в жизни осмелившийся пойти против воли грозного отца. «Тебя не примут в Ниэмаре, – сказал три года назад Джельен Тамро своему младшему сыну. – Ты не такой, как они. Не думай, будто дело лишь в том, что Ниэмар мнит себя преемником Облачного города; просто есть пиратский Лейстес – и все остальные города. Наша семья поселилась здесь позже многих других, и у нас совсем иная история, но тебе все равно припишут чужие подвиги». Теперь-то Глинн понимал: отец позволил ему уехать, заранее зная, что все закончится разбитыми мечтами, испорченной репутацией, позорным возвращением домой. И как же глупо думать, будто в самый последний момент он обнаружит в этом скопище древних бумаг что-то полезное!

Он ринулся к шкафу с дневниками Айлантри и, на некоторое время позабыв об осторожности, принялся шумно и торопливо листать один ветхий журнал за другим. На пол сыпались отделившиеся от переплета листы и какие-то бумаги, вложенные между страниц; Глинн ничего не видел. Его взгляд скользил по строчкам – почерк у ворона был витиеватый, но читался легко, – а его разум лихорадочно сортировал новые сведения по невидимым полкам. Надежда что-то найти таяла с каждой секундой, и он как будто видел краем глаза пожирателя, воздевшего щупальца над крепостными стенами…

Что-то стукнуло и разбилось с громким звоном, а потом раздались торопливые шаги и приглушенные ругательства – приближался ночной сторож. Глинн затаил дыхание и зажмурился, а когда все звуки стихли, открыл глаза и осознал, что впервые учинил в хранилище заметный беспорядок. Первым его побуждением было прибраться, но потом он понял, что это лишь пустая трата времени.

Лист бумаги, сложенный вчетверо, лежал чуть в стороне от общей кучи. Глинн, повинуясь еще одному внезапному порыву, поднял его и сунул в карман. Мелкая кража, безобидная пакость – раз уж смотрители не позаботились о более достойном хранилище для документов, пусть пожинают плоды. А он уедет домой, увозя с собой частичку прошлого – документ, написанный рукой самого Айлантри-младшего или кого-то из тех, с кем знаменитый ворон был знаком.

В тумане показался берег, и вскоре нашим глазам открылось зрелище, подобного которому не доводилось видеть ни мне, ни кому-либо еще из команды «Гончей», ни даже самому капитану. Все мы год назад побывали в Гнезде Феникса и с трепетом наблюдали за ползущими по склонам Громовой горы реками живого огня, но теперь все было совсем по-другому: сквозь нагромождение гранитных утесов пробивались сверкающие реки льда и тянулись до самой воды. Мы любовались их великолепием битый час и лишь потом продолжили путь.

Дальнейшее путешествие обошлось без приключений – по крайней мере не случилось ничего такого, о чем стоило бы рассказывать тебе, моя дорогая Рильма, – и вот теперь мы в городе под названием Альтимей, отдыхаем после долгого пути, будучи в шаге от цели. «Гончая» в доке (я уже два года прожил внутри нее, но по-прежнему удивляюсь тому, насколько она, как и все прочие рыбокорабли, живая), команда разбрелась по местам, о которых мне ничего не известно, а сам я сижу в гостиничном номере и пишу это письмо. Гостиница называется «Золотая раковина», в Альтимее она считается самой приличной. Надо признаться, город этот выглядит странно: он не похож ни на шумный Ламар, ни на зловещий Росмер, ни на помпезный Ниэмар; он сам по себе. В считаных милях от него находятся руины так называемого Старого Альтимея, около тысячи лет назад разрушенного землетрясением – да-да, тем же самым землетрясением, что опустошило Жемчужную гавань, в которую мы так стремимся попасть! Только вот здесь оно принесло куда более существенный ущерб самому городу: каменистый берег, на котором стоял Старый Альтимей, пополз к морю, и от всех городских построек тех времен уцелел один лишь маяк – впрочем, местные жители почему-то перестали пользоваться им еще до Великого перемирия и даже сейчас избегают о нем говорить. После катастрофы люди покинули остров и вернулись не сразу, но все-таки построенный ими Новый Альтимей выглядит не новым, а таким, будто видел пришествие Основателей. Здесь все улицы неправильные – каждая делает, по меньшей мере, пять крутых поворотов, не считая остальных, плавных и незаметных, – а дома временами наползают друг на друга, так что ступени, ведущие к порогу одного жилища, располагаются на крыше другого. Повсюду растут грании; сейчас весна, и их кроны полыхают от несметного множества ярко-красных цветов с одуряющим ароматом. Одно такое дерево стучит веткой в окно, и мне все время кажется, что это ты стучишь, зовешь меня. Я так скучаю, Рильма, я так скучаю! Но все будет хорошо, вот увидишь: мы вернемся из Жемчужной гавани богатыми и знаменитыми людьми, и я найму фрегат, чтобы мы с тобой на нем объездили весь свет и увидели все чудеса, какие только…

Глинн сидел на ступеньках узкой каменной лестницы, что спускалась к самому Университетскому каналу, и смотрел на безмятежную зеленовато-голубую поверхность воды. Он часто приходил сюда, чтобы поразмыслить о чем-нибудь в одиночестве: этим причалом давно не пользовались, лодки здесь проходили редко, и чаще всего единственным чужим взглядом, который мог отвлечь его от раздумий, был взгляд покрытой мхом статуи на противоположном берегу. Иногда он погружался в странное полудремотное состояние и слышал, как вода что-то шепчет на незнакомом языке; ему было тревожно, и все-таки он возвращался сюда снова и снова, как любопытный ребенок возвращается к клетке, в которой заперт опасный зверь.

Дом по левую руку от него принадлежал профессору Барзи. Эллекен и Барзи были заклятыми врагами – уже никто не помнил, что стало причиной их вражды, но каждый студент знал, насколько опасно в присутствии одного из них ссылаться на труды другого или хотя бы упоминать ненавистное имя. Барзи обратил внимание на Глинна после одной неприятной сцены в лекционном зале и стал покровительствовать «пиратскому сыну», то и дело вытаскивая его из разнообразных неприятностей, наслаждаясь бешенством Эллекена. Еще Глинна иногда приглашали на семейные ужины, благодаря которым он познакомился с женой Барзи и его дочерью, темноволосой красавицей Марией – она должна была пройти вступительные испытания только через год, но по знаниям и сообразительности заметно опережала большинство студентов, с которыми учился Глинн, да и его самого. Рядом с этой девушкой он чувствовал себя неуютно и особенно переживал, когда приходилось обращаться к ней за советом.

Но сейчас ни Мария, ни ее отец не могли ему помочь.

– Ты почему не зашел к нам? Отец, знаешь ли, беспокоится.

Глинн сложил украденное письмо вчетверо, сунул за пазуху и только после этого обернулся. Мария спускалась по древним осыпающимся ступенькам, опасливо держась за каменные перила; лицо у нее было бледное, под глазами лежали тени, а из тяжелого узла волос выбилось несколько длинных прядей.

– Ты не ложилась спать этой ночью, – заметил Глинн и запоздало прикусил язык – говорить о таком с юной девушкой было неприлично, пусть даже он знал наверняка, что темное время суток она провела за книгами.

Мария Барзи не осталась в долгу.

– Ты тоже, – сказала она, улыбаясь, и села рядом с Глинном, на пару ступенек выше. Он вздохнул и потер ладонями усталое лицо. – Нашел что-нибудь подходящее, чтобы предъявить этому злыдню Эллекену? Правило Трех провалов – серьезная вещь, с ним не шутят.

Будто он об этом не знал!..

Письмо без начала и конца – то самое, что лежало у Глинна под рубашкой и жгло кожу, словно пропитанное звездным огнем, – было поразительной находкой, но рассказывать о ней Марии или ее отцу не следовало по двум причинам.

«…тем же самым землетрясением, что опустошило Жемчужную гавань, в которую мы так стремимся попасть».

Жемчужная гавань.

Глинн забрал этот листочек из хранилища, будучи уверенным в том, что истинная его ценность невелика – в конце концов, разве мало в Библиотеке бумаг, чей единственный смысл в том, что к ним когда-то прикасалась знаменитая рука? Но на самом деле он впервые в жизни совершил кражу.

Саваррен – такое имя носил этот город давным-давно, в ту эпоху, когда мир еще не был разделен на две части, принадлежащие магусам и меррам соответственно; теперь его называли только «Жемчужной гаванью», и на то имелись причины. Глинн знал две главные версии того, что случилось в Саваррене примерно тысячу двести лет назад: почтенные авторы научных трудов считали, что во время сильного землетрясения сквозь трещины в земле вырвался некий ядовитый газ, за считаные минуты отправивший почти всех жителей в Заоблачные сады Эльги-Заступницы или на Крабьи луга Великого шторма; в народе же рассказывали другое – будто бы один из уроженцев Саваррена имел неосторожность обмануть влюбленную в него русалку, и Меррская мать отомстила за дочь, как умела, – наслала на горожан жуткую жемчужную болезнь. Легенда была популярнее правды; впрочем, никто не знал, что там произошло на самом деле, потому что немногие выжившие быстро затерялись в бескрайнем океане, потому что вскоре после гибели Саваррена началась двухсотлетняя война с меррами, потому что Великому Шторму угодно было стереть все сведения о месте расположения этого города из памяти фрегатов и навигаторов… К тому моменту, когда о нем вспомнили, никто уже не мог со всей уверенностью сказать, где именно следует искать опустевшую Жемчужную гавань, и стали рождаться легенды, одна причудливее другой. Саваррен был богат, а Жемчужная гавань хранила несметные сокровища; Саваррен был большим, а Жемчужная гавань занимала целый остров; в Саваррене имелось много домов высотой в пять-шесть этажей, а Жемчужная гавань славилась перламутровыми башнями, упиравшимися в облака, и об этих башнях многие готовы были рассказывать часами, хотя никогда их не видели и даже не надеялись увидеть.

«…мы вернемся из Жемчужной гавани богатыми и знаменитыми людьми, и я найму фрегат, чтобы мы с тобой на нем объездили весь свет».

На обороте письма была нарисована карта.

На карте был отмечен остров к северо-востоку от Альтимея.

– Я нашел кое-что, – медленно проговорил Глинн, не глядя на Марию. – Сомневаюсь, что из этого выйдет толк, но попробовать-то стоит. У меня все равно нет другого выхода.

– Верно, – сказала она. – Попробовать стоит.

Глинн машинально сунул руку в карман, где лежал воровской нож, а потом повернулся к своей собеседнице. Дочь профессора Барзи смотрела на него со странным выражением лица. Она его жалела? Она ждала, что он расскажет подробнее о своей находке?

– Я помню те события, которыми тебя попрекает Эллекен, – сказала Мария, внимательно глядя ему прямо в глаза. – Честно говоря, ты был тогда совсем другим человеком. Потом ушел твой друг Кайт, и все изменилось, однако иногда мне кажется, что Кайт забрал с собой часть тебя… какую-то важную часть. – На мгновение ее взгляд переместился с его лица на руку – ту самую, что сжимала нож в кармане. – Но я, скорее всего, ошибаюсь.

~ Что же ты сидишь, словно каменный болван у входа в Росмерскую гавань? Решайся, пиратский сын!~

Он с трудом улыбнулся и кивнул.

– Вот и славно! – Мария встала, отряхнула пыль с юбки, поправила шаль на плечах. От воды тянуло сыростью, и Глинн тоже начал дрожать, но не от холода, а от внезапного понимания того, что именно ему надо было сделать, причем как можно быстрее. – Мы ждем тебя к обеду. Расскажешь отцу, что нашел в Библиотеке, – думаю, у него найдется для тебя парочка важных советов. Я приду на вечернюю лекцию.

«Чтобы посмотреть на мой позор?» – подумал Глинн, а вслух сказал:

– Я обязательно пообедаю с вами сегодня.

По сравнению с кражей ложь была совсем нестрашным грехом.

– Куда вы направляетесь?

– В Ламар. А тебе чего надо, малый? Пассажиров не берем.

– Вам деньги не нужны? Я, может, и выгляжу как бедный студент…

– Ты и есть бедный студент. Я тебя видел недели три назад в конторе Фабиарни – ты переписывал для них какие-то испорченные плесенью бумаги. У меня память ого-го, Шторму на зависть. Иди отсюда, не мешай. Ну-ка, шебаршилы, чего рты раскрыли? Ждете, когда у бочек вырастут ноги?

Все имущество, что Глинн скопил за три года студенчества, поместилось в небольшую дорожную сумку. Сменная рубашка, одеяло, две тетради с заметками, краффтеровская зажигалка и нож. В Университете кормили хоть и скромно, да бесплатно, однако почти все, что ему удавалось заработать, выполняя обязанности счетовода или писца в какой-нибудь лавке, уходило на оплату комнаты в гостинице.

Еще имелась небольшая сумма, оставленная на хранение в Краффтеровском королевском банке в первый же день в Ниэмаре. Это была страховка, которой он не хотел пользоваться. «Если вдруг придется возвращаться раньше, чем ты рассчитываешь», – сказала его мать в тот день, когда они прощались, а Глинн услышал: «Когда придется возвращаться раньше, чем ты рассчитываешь». Лара Тамро, как и ее супруг, не верила в ниэмарское будущее сына, но готова была помочь ему с обратной дорогой.

Она вряд ли догадывалась, на что он потратит эти деньги.

– День добрый! Мне сказали, что «Вертихвостка» сегодня ночью уходит в Облачный город, и я хотел узнать…

– Пассажиров не берем.

– Но я заплачу!

– Пассажиров не берем.

– Почему?!

– Слушай, друг, шел бы ты своей дорогой, пока тут не появился наш очень злой капитан. Он уже почувствовал, что рядом водогляд, просто слишком занят, чтобы прогонять тебя лично. И, поверь мне, даже если бы ты был не тем, кто ты есть, – место на борту «Вертихвостки» студенту не по карману.

Глинн впервые услышал словечко «водогляд», когда ему было восемь лет. Все четыре старших сына Джельена и Лары Тамро в силу удивительного стечения обстоятельств оказались навигаторами и в довольно раннем возрасте обрели свои корабли, причем самому старшему, Ройсу, досталась «Хохотунья», ранее принадлежавшая Риггеру Малене, покойному главе соперничавшей с «Домом Тамро» торговой компании. Эта неслыханная удача позволила Джельену Тамро за несколько лет подмять под себя всю торговлю в окрестностях Лейстеса, а также запустить хваткие щупальца в воды отдаленной Лазурной гавани, где клиенты ходили косяками в любое время года. От Глинна – не то в шутку, не то всерьез – ожидали того же дара, которым были наделены его братья. Но месяцы и годы сменяли друг друга, он рос обычным ребенком, и лишь когда шутки о пятом навигаторе уже всем наскучили, случилось странное.

Лара взяла младшего сына с собой, отправившись на пристань, чтобы встретить фрегат Ройса, и там мальчик от скуки принялся бросать в воду собранные по дороге камешки. «Хохотунью» удалось подвести к причалу только с третьей попытки, потому что она вдруг начала дергать всеми парусами, обрывая снасти, и тем самым привлекла к себе всеобщее внимание. Взбешенный Ройс слетел по трапу, будто сам Великий шторм, и, к величайшему удивлению вольных и невольных зрителей, обрушился на младшего брата с обвинениями в том, что именно из-за него живой фрегат вел себя столь непривычным образом.

«Что ты сделал? – кричал он. – Дрянной маленький водогляд, как ты это сделал?!»

Глинн, конечно, разревелся. Он понятия не имел, что произошло, но одно понял сразу: брат его ненавидит и боится. На следующий день грозный Джельен Тамро позвал сына к себе в кабинет и завел с ним разговор о море и моряках.

«Есть такие люди, – сказал Джельен, – которые не могут ни управлять фрегатами при помощи единения душ, ни читать в их рыбьих сердцах мысли и чувства, но все-таки они гораздо теснее всех прочих связаны с Океаном… нет, не с ним. С водой. Их так и называют – водогляды. Они встречаются чрезвычайно редко, я вот за всю свою жизнь ни одного не видел, и мой отец тоже. Но если верить тому, что рассказывал дед, водогляды способны видеть и слышать то, что происходит очень-очень далеко, и еще их иногда посещают видения о прошлом». «Значит, они помогают людям?» – спросил Глинн. Отец, против всех его ожиданий, помрачнел и ответил: «Ты еще слишком мал, чтобы понять одну простую и страшную вещь: Океан и Великий шторм – не одно и то же. Океан нам не враг, он просто нас не замечает, как шаркат не замечает мальков размером с полмизинца, которые бесстрашно снуют возле самой его морды. А вот Великий шторм – совсем другое дело. Когда он на тебя глядит из грозовых туч, из бушующих волн, ты сразу вспоминаешь о своем месте в этом мире, о том, что в любой момент твоя жизнь может закончиться, а что будет дальше – Сады Эльги или Крабьи луга? – только самому Шторму известно. Водогляд – он как Шторм, только маленький. Он денно и нощно, одним лишь своим присутствием, напоминает о том, чего помнить не нужно, если не хочешь сойти с ума». Тут осекся, вспомнив, с кем говорит и почему, но было уже поздно – маленький Глинн все усвоил и решил, что проклят от рождения.

– Эй, подождите!

– Чего тебе? Мы уходим из Ниэмара, нет времени болтать.

– В Облачный город?

– Да.

– А меня возьмете с собой? Я заплачу!

Низкорослый лысоватый моряк оценивающе уставился на Глинна, хмыкнул и приподнял бровь, но ничего не сказал. Глинн затаил дыхание. За последние три часа он исходил Ниэмарский порт вдоль и поперек, напугал полтора десятка фрегатов, узнал немало нового, но малоприятного о самом себе. «Роза ветров» – готовая к отплытию торговая «бочка» у близлежащего причала, к которой и направлялся этот коротышка, – была его последним шансом покинуть Ниэмар раньше, чем до Эллекена дойдет, что студент Тамро не собирается ничего объяснять.

– Зачем тебе в Облачный город? Хочешь попроситься на службу к Белой ведьме?

– Нет-нет. Мне вообще-то нужно в… Альтимей. – Глинн чуть помедлил, называя свою истинную – или почти истинную – цель. А если этот незнакомец спросит, что ему понадобилось в Эльгой забытом месте, расположенном в стороне от торговых путей? Ведь среди людей моря, как он помнил с детства, многие чувствовали ложь… – Из Ниэмара туда не попасть, вот я и решил направиться сначала в Облачный город.

– Разумно, – сказал моряк, и его лицо вдруг приобрело отрешенное, слегка пугающее выражение. Глинн знал, что это значит, но уже успел забыть, каким тяжелым становится взгляд члена команды, когда его глазами смотрит сам фрегат. – А койка в кубрике тебя устроит? Мы пассажиров не возим, знаешь ли, кают свободных нету. Я и сам вместе с матросами ночую, хоть зовусь помощником шкипера.

Глинн от радости потерял дар речи и закивал, чувствуя, как на губах рождается широкая улыбка, которой позавидовал бы шаркат. Получилось! У него получилось! И даже если путешествие на «Розе ветров» будет стоить ему большей части тех денег, что удалось собрать, он станет ближе к Жемчужной гавани, чем кто бы то ни было!

– Двадцать пять лемаров, – сказал помощник шкипера «Розы ветров», и эта цена была в два раза меньше той, которую втайне опасался услышать Глинн. – Давай-ка за мной, пока капитан не передумал. Нам еще не приходилось брать на борт водоглядов, но, клянусь свистком Великого шторма, все когда-то происходит впервые!

– Водогляд. В огромном городе, где тысячи нищих, о которых никто не будет плакать, и сотни молодых и здоровых бездельников-студентов, только и мечтающих о приключениях, ты выбрал именно водогляда, Катри. Это как, забери меня Шторм, называется?

– Успокойся, шкипер. Прежде всего, не я его выбрал, а он остановил меня сам, на причале, за четверть часа до того, как мы собирались уходить из Ниэмара пустыми. И, раз уж на то пошло, не стоило бы тебе забывать о том, что слухи расходятся быстро. Уже ни для кого не тайна, что на границе Симмера и Изумрудных островов опять полыхает пожар, и туда по доброй воле сунется только ненормальный. На меня смотрели косо, когда я говорил, что мы идем в Облачный город через Симмер… Пора заняться чем-то другим, дружище Карион. Ты ведь меня понимаешь?

– Ну да, понимаю. Жаль… это было очень прибыльное дело.

– И мы неплохо на нем заработали, хвала Шторму.

– Ты прав.

– Я всегда прав. Главное теперь, чтобы наш юный друг не догадался, что к чему, пока мы не прибудем в Диннат. Ты уж позаботься, чтобы «Роза» не выдала себя и нас, а то может случиться беда – если она почует водогляда на борту, когда мы будем посреди открытого моря, придется пойти на крайние меры.

– Об этом можешь не беспокоиться. Мне еще ни разу не приходилось выбрасывать за борт товар… особенно тот, который можно продать втридорога.

Шкипер «Розы ветров» и его помощник были похожи друг на друга почти как братья – оба низенькие, лысеющие, с широкими плечами и сильными ручищами. Еще они оказались немногословны – и, как Глинн вскоре убедился, вся команда состояла из угрюмых молчунов. Его это не удивило, он помнил с юных лет, по рассказам отца и братьев, что навигатор всегда подбирает людей, с которыми у него много общего, и потому команды рыбокораблей, как правило, очень дружны и работают слаженно, словно краффтеровские механизмы. Он как-то задумался о том, что будет, если навигатором фрегата станет по-настоящему плохой человек, но история с Ройсом и «Хохотуньей» приключилась раньше, чем нашелся повод с кем-то об этом поговорить.

Он обрадовался, когда Катри, безмолвно посовещавшись со своим капитаном, позволил ему взойти на борт «Розы ветров», но в глубине души все еще не верил в удачу – ведь водогляды вызывали неприязнь, в первую очередь, у самих кораблей, а не у их экипажей, состоявших из людей или магусов. Все сомнения оказались напрасными: «Роза ветров» не обратила на гостя никакого внимания, как будто его не существовало. Он поднялся по трапу, и ничего не случилось; он поздоровался с капитаном, удостоился хмурого кивка, и опять ничего не случилось; молодой рыжий матрос со сломанным носом провел его в кубрик и указал на одну из коек… и снова ничего особенного не произошло. Когда он плыл в Ниэмар, все было совсем иначе, и каждый день на борту мог оказаться последним днем его жизни, потому что фрегат никак не желал смириться с его присутствием.

Рыжий матрос ушел, а Глинн, оставшись в одиночестве, без сил рухнул прямо на палубу и схватился руками за голову.

В недрах рыбокорабля что-то дрогнуло. «Роза ветров» отчаливала. Она покидала Ниэмар, и он уходил вместе с ней – бросался в погоню за новой мечтой, на этот раз еще более безумной, чем учеба в самом знаменитом университете Десяти тысяч островов. Только теперь ему и впрямь не на кого рассчитывать, кроме самого себя. В далеком Альтимее он будет чужаком, без знакомых, друзей и, по всей вероятности, без денег; чтобы нанять даже самую маленькую лодку для путешествия к одному из островов, расположенных по соседству, ему придется долго работать, откладывая каждый грош. В его душе боролись страх и восторг, но страх постепенно проигрывал. Одуряющий воздух свободы кружил ему голову, и он это понимал, но даже не пытался сопротивляться.

Потянулись длинные дни, которые нечем было заполнить. Хотя «Роза ветров» перевозила не пассажиров, а грузы – он видел в трюме загадочные и, похоже, довольно тяжелые ящики, но понятия не имел, что в них, – матросы вели себя с ним уважительно и отстраненно. Глинн был здесь чужим, как и в Ниэмаре, среди отпрысков богатых и знаменитых семейств, но это не очень-то его задевало, потому что в Облачном городе, дней этак через двадцать, им с «Розой ветров» предстояло расстаться навсегда.

Первое время он бездельничал: много спал – Эльга-Заступница ни разу ему не приснилась, и это было хорошо, – предавался размышлениям о Жемчужной гавани, Старом и Новом Альтимее и землетрясении, изменившем столь многое, о безымянном авторе письма, его подруге или, быть может, жене по имени Рильма, о фрегатах, навигаторах и водоглядах. Время тянулось густой смолой, постепенно его стало слишком много, и тогда Глинн начал думать о том, что хотел бы утопить на самом дне своей памяти, – о тех, кто остался в Ниэмаре, о Марии, ее отце и даже об Эллекене, о Лейстесе и семье, с которой, возможно, ему уже не суждено встретиться. От этих мыслей ему делалось тревожно, и он вновь начинал дрожать всем телом – как тогда, возле дома Барзи, где ему в голову впервые пришла мысль о том, что письмо незнакомца могло бы изменить всю его жизнь.

Потом пришел черед неприятных вопросов, которые он задавал самому себе и никак не мог ответить. Что он будет делать, если в Облачном городе не найдется подходящего фрегата, идущего в сторону Альтимея, и придется ждать? Как он расплатится с капитаном, если закончатся деньги? Какие опасности поджидают его в Альтимее, не говоря уже о самой Жемчужной гавани? И почему «Роза ветров» совершенно не испытывает недовольства от того, что у нее на борту водогляд?..

В конце концов, он отважился на то, о чем и помыслить не смел в первый день, – заговорил с помощником шкипера, когда утром повстречался с ним на палубе.

– Скажите, господин Катри…

– Ну какой я «господин»? – перебил моряк с усмешкой. – Для своих я «папаша Катри», а для тебя – просто Катри.

Глинн чуть-чуть помедлил.

– Скажите, Катри, а почему «Роза ветров» не пытается избавиться от меня? Вы же знаете, кто я такой на самом деле, вы сами сказали об этом тогда, на причале. Почему ваш фрегат относится ко мне не так, как большинство остальных?

Помощник шкипера посмотрел на Глинна, как тому почудилось, с легкой жалостью. Должно быть, настоящему моряку такой вопрос показался глупым. Глинн смутился еще сильнее и уже хотел было, извинившись, убраться куда-нибудь подальше, но Катри взял его за руку и подвел к борту «Розы ветров».

– Что ты видишь вокруг, парень?

Глинн честно огляделся, прежде чем ответить. Солнце только начало свой путь по безоблачному небу; «Роза ветров» шла под всеми парусами на северо-восток и была одна-одинешенька посреди Океана, казавшегося по-настоящему бескрайним. Когда он плыл в Ниэмар, погода стояла пасмурная, грозовые тучи предвещали недоброе, а теперь попутный ветер подталкивал его в спину.

– Я вижу пустоту, – сказал он и прибавил, краснея – Я читал… в одной старой книжке… это ведь был вопрос из «Семи качеств настоящего морехода», верно? Впрочем, я не мореход, я просто…

– Водогляд, – снова перебил Катри, и на этот раз Глинну показалось, что моряк слегка занервничал. Наверное, ему не стоило хвастаться своей ученостью перед человеком, который в последний раз держал в руках книгу лет этак в десять, в эльгинитской бесплатной школе. – Ты просто водогляд, только вот в чем закавыка – не обучен ничему. Родные не знали, что с тобой делать, и потому-то ты здесь, на борту потрепанной грузовой «бочки», которая таскается по не самым оживленным морским дорогам и берет на борт пассажиров, чтобы хоть на жалованье матросам хватило… Эй, ты чего такой сердитый стал? Мы, настоящие мореходы, народ простой и говорим то, что думаем, а если хочешь вилять – будь добр, сойди на берег.

– Я не сержусь, – сказал Глинн, окончательно сбитый с толку. – И… да, все верно, меня ничему не учили. Я просил… я умолял! За братьями бегал хвостом, они ведь навигаторы – все четверо, – и им столько всего известно о море, о фрегатах, о самом Великом шторме. Но меня лишь ругали да отправляли прочь. Пока я не ушел совсем.

– Четыре брата-навигатора, подумать только. – Катри обхватил рукой небритый подбородок и покачал головой. – И отец – тоже из наших? Да-а, нелегко тебе пришлось, парень. Навигаторы ведь недолюбливают водоглядов не из-за пустых суеверий. Фрегаты в вашем присутствии перестают выполнять приказы, начинают чудить, а то и чего похуже. Водогляд на борту – значит, капитана ждут бессонные ночи и тревожные дни. Мой друг Карион оказал тебе большую услугу, когда согласился отвезти в Облачный город. У него сильная воля, у Кариона. Но скажи-ка мне вот что: неужели ты ни разу не попытался применить свой дар на суше?

– Отчего же, пытался, – ответил Глинн, криво ухмыльнувшись. – Не вышло.

Катри уставился на него с сомнением во взгляде.

– Отец как-то взял меня на встречу с одним человеком, – начал объяснять Глинн, и воспоминания вдруг захлестнули его, так что к горлу подкатила тошнота. – Много рассказывал о том, до чего же это важная персона, и просил быть внимательным, очень внимательным… Я все никак не мог взять в толк, зачем нас знакомить, если от меня в конторе меньше пользы, чем от какого-нибудь посыльного. Но когда мы с этим торговцем пожали друг другу руки, я испытал такое чувство, будто… будто поменялся с ним местами.

– Этого твой отец и добивался, – понимающе проговорил Катри. – Это полезно для дела!

– Возможно. Только ничего не получилось – спустя всего мгновение я упал и начал биться в конвульсиях, так что встречу пришлось отложить. – Вторая и третья попытки окончились столь же бесславным образом, что и первая, но рассказывать об этом чужаку все же не стоило. – А потом… потом я уехал, чтобы поступить в Ниэмарский университет. Отец сопротивлялся, но если бы он и впрямь хотел, чтобы я остался, то не ограничился бы словесными угрозами. Что ж, без меня им всем спокойнее.

– Эх, бедолага… – Помощник шкипера сочувственно похлопал Глинна по плечу. – Похоже, твой папаша знал о водоглядах немногим больше тебя. А ведь когда-то их было много! «Когда-то» – это тысячи и тысячи лет назад, до пришествия Основателей и некоторое время после. Они были уважаемыми людьми, и не зря: в мире, где почти везде вода, тот, кто может видеть в ней недоступное остальным, способен многого добиться. Хоть и говорят, что кровь не вода, но на самом деле в человеке – да и в магусе – воды хватает, и чтобы в этом убедиться, достаточно проверить, сколько дней ты сможешь прожить, не выпив ни глотка. Вода у нас под ногами, вода окружает «Розу ветров», и если вдруг пойдет дождь, то с неба тоже польется вода. Можно спрятаться под крышей или забраться высоко в горы, можно построить плотину и даже изменить очертания берега, но если вода найдет где-нибудь хоть одну маленькую дырочку… Словом, одной силы не хватит, чтобы совладать с нею, – нужны еще ум и хитрость! Ну ничего, ничего. Не все еще потеряно. Ты правильно сделал, что сбежал из этого вашего у-нир-вер-сер… искусай меня медуза… из Ниэмара. Тебе там не место. Ты должен учиться читать воду, и я знаю хороших людей, которые тебе в этом помогут.

– Кто эти люди? – тотчас спросил Глинн, но Катри в ответ лишь покачал головой – дескать, всему свое время, – и отвлекся, чтобы отчитать матроса, не слишком усердно драившего палубу. А потом Глинн понял, что время интересных разговоров подошло к концу, и решил набраться терпения.

Спустя сутки они прибыли в город под названием Диннат. Это был уже третий порт, куда «Роза ветров» заходила за последние десять дней, но если предыдущие два не вызвали у Глинна интереса, то Диннат сразу же показался ему привлекательным. Здесь начинались владения одного из двоих Королей-Орлов, и хоть в орлиных краях не было собственных умельцев вроде краффтеровских мастеров-механиков или алхимиков из клана Корвисс, внушительная казна позволяла здешним магусам покупать то, что они считали необходимым.

Властитель Динната, определенно, купил услуги архитекторов и инженеров из все того же семейства Краффтер: почти все дома в городе были высокими, в пять-шесть этажей или и того больше. Даже в Ниэмаре, хоть он и славился своими десятью башнями, дома выше трех этажей были редкостью, но Диннат выглядел настоящим лесом из камня! Сами дома и мостовые, сделанные из почти одинаковых желтых блоков, происходивших из местных каменоломен, знаменитых на много миль и лиг вокруг, сначала показались Глинну однообразными, но когда солнце перевалило через зенит, что-то изменилось: сквозь поверхность каменных плит, шершавых и отполированных множеством ног за множество столетий, проступили узоры, похожие не то на ветвящиеся молнии, не то на лишенные листьев ветви. Они слабо светились и даже как будто пульсировали; желтые диннатские улицы и дома теперь казались погруженными в мед. Город преобразился, и Глинн бродил по нему, словно заколдованный, пока часы в порту не пробили пять.

Он вернулся к причалу, запыхавшись от спешки.

И увидел пустоту.

– А ты уверен, что тебя обманули? Может, все вышло случайно? Может, ты сам забыл, в котором часу надо было вернуться в порт, и они ушли, потому что не могли больше ждать?

– Я совершенно уверен, что «Роза ветров» должна была отсюда уйти в шесть часов вечера, так что я нарочно решил вернуться в пять, чтобы не опоздать… Но их уже не было – они вообще ушли сразу же после того, как я отправился бродить по Диннату, будь он неладен…

– Хватит ныть. Что поделать, иногда мы ведем себя как полоумные крабы! Но Диннат и впрямь хороший, здесь добрые люди живут, и тебя не оставят в беде. Говоришь, вещи твои уплыли вместе с «Розой»? Но деньги-то с тобой?

– Есть кое-что. Деньги. И нож.

– Ну вот, это уже неплохо! За это надо выпить! Давай, не стесняйся – я плачу!

– Не стоит, что вы…

– Не вздумай меня обидеть отказом, парень! Я ведь, можно сказать, твой первый и пока что единственный друг в Диннате. Сейчас мы еще немного посидим, выпьем, а потом я о тебе позабочусь. Нельзя бросать хороших людей, когда приходит Шторм. Давай, давай, выпей еще.

– Спасибо… Ух! Что это за зелье такое?

– Горлодер. Нигде такого не найдешь.

– Х-ха… ну и название, не в бровь, а в глаз… а как вас зовут, добрый человек? Я что-то забыл…

– Арли меня зовут. Это ничего, от горлодера даже собственное имя можно забыть, хе-хе. Его-то ты помнишь?

– П-п-помню. Меня зовут Глинн… Глинн Тамро. Да…

– Славненько. Будем знакомы, Глинн Тамро. Пожмем друг другу руки?

– …

– А теперь вашу руку, капитан. Вот так, отлично. Все готово, забирайте его и побыстрее тащите на борт «Стервы». Он водогляд, а это значит, что моя петля продержится примерно четверть часа. Если опоздаете хоть на одно мгновение, фрегат все почувствует и… словом, лучше не опаздывать.

– Не учи меня, Арли, это не первая моя рыба.

– Прошу прощения, капитан. Мой длинный язык…

– В следующий раз я его обязательно подкорочу. Да, чуть не забыл! Нож этого бедолаги можешь оставить себе, а кошелек давай сюда. Тебе и Кариону и так достаточно заплатили. Ты хотел что-то еще сказать? Нет? Вот и молодец. Эй, парни, у нас новый груз! Тащите-ка его побыстрее на борт, пока не протух.

Он просыпается в темноте и, шевельнувшись, скользит в сторону и вниз, с плеском падает в яму с водой. Вода чуть теплая, а яма совсем неглубокая – захлебнуться в ней можно, только если потеряешь сознание, – однако все равно он вздрагивает всем телом и пытается вскочить, но ноги не слушаются, и он снова падает. У воды металлический привкус, а дно ямы на ощупь кажется мягким и как будто… живым.

Стоит об этом подумать, как темнота вокруг начинает рассеиваться. Всего лишь через несколько мгновений он понимает, что находится в очень маленьком и тесном помещении – раскинув руки, можно коснуться кончиками пальцев противоположных стен, покрытых губчатой материей, чей вид вызывает болезненные спазмы в желудке. Пол губчатый на две трети, и та его часть, что выглядит гладкой и твердой, похожей на камень, слегка приподнята; видимо, как раз оттуда он и свалился, когда пришел в себя.

Что это за место? Как он сюда попал?..

Тело отказывается повиноваться. Голова тяжелая, глаза с трудом удается держать открытыми; даже для того, чтобы дышать, приходится прилагать немалые усилия. Сердце бьется неровно, устало. Он прячет лицо в ладонях и пытается вспомнить, что случилось перед тем, как наступила тьма.

В памяти дыра величиной с весь мир.

Он кусает себя за руку и чувствует боль; нет, это не сон. Его мысли несутся одна за другой, но все они – лишь о текущем моменте, лишь о том, что происходит сейчас. Как его зовут? Кто он такой? Что с ним происходит?!

Он слышит чей-то сдавленный стон и понимает чей.

– Ты очнулся, – произносит чужой голос. – Что ж, это хорошо.

Он поднимает голову – мгновение длится целую вечность – и видит, что комната стала больше, хотя и не изменилась во всех остальных отношениях. У дальней стены стоит кто-то. Мужчина. Коренастый, с шапкой седых волос, с тяжелым лицом, будто вырубленным из серого камня. Он в высоких сапогах, его одежда сделана из какой-то темной и плотной на вид ткани; на поясе слева висит абордажная сабля, а справа – миниатюрный стреломет. Новые слова выскальзывают из ниоткуда, точно верткие рыбки, и паника отступает, как море во время отлива. Сердцебиение ускоряется – он слышит, слышит каждый удар, и почему-то этот ритмичный звук его успокаивает. Мгновения по-прежнему летят одно за другим, но теперь он видит, как они приближаются и как исчезают, он чувствует их – и свою собственную – протяженность.

– Меня предупреждали, что с тобой будет сложно, – говорит незнакомец, – но я не думал, что… Впрочем, неважно. Ты очнулся. Теперь можно действовать.

Действовать?..

– Ты будешь читать воду для меня, – продолжает незнакомец, как будто не замечая его растерянность. – Я знаю, что ты не обучен и не пользовался до сих пор своим даром, но мне известно, как с этим справиться и превратить тебя в оружие. Ты поможешь мне… ты поможешь моему королю выиграть эту войну.

– Войну? – Звук собственного голоса вынуждает его опять вздрогнуть всем телом. Он повторяет – Войну?

– Да. – Незнакомец улыбается. – Ты появился очень вовремя, Глинн Тамро.

Имя обрушивается на него, рассыпаясь на звуки – каждый подобен каменной глыбе, которая дробится и множится, падает, падает, падает. Он кричит. Пол уходит из-под ног, и открывается бездна; он замирает на самом краю, ощущая сквозь боль и беспамятство чьи-то руки, чью-то спасительную крепкую хватку. Он слышит знакомый голос и почему-то знает, что обладатель этого голоса мертв, но не помнит ни имени, ни лица. Он закрывает глаза. Он отсекает все запахи и звуки, все ощущения и позволяет себе просто перестать быть.

Но лишь на время. Потому что у мгновений по-прежнему есть протяженность, и он знает, что однажды все вспомнит, а еще в его голове вертится бессмысленная, но очень важная фраза: «Мы вернемся из Жемчужной гавани богатыми и знаменитыми людьми, и я найму фрегат, чтобы мы с тобой на нем объездили весь свет…»

~ Черный фрегат летит над волнами.~

В какой-то момент он понимает, что комната со стенами из живой материи – это каюта на борту рыбокорабля, и даже находит в себе силы удивиться тому, что ни один из кораблей, с которыми ему доводилось встречаться, не демонстрировал столь откровенным образом свою истинную суть, предпочитая маскировать лжеплоть под дерево, металл или другие, более привычные людям поверхности.

Когда в голове у Глинна возникают образы, приходит Капитан и открывает его память, словно запертый на замок сундук, а потом забирает все, что кажется ему интересным.

Глинн позволяет ему это делать, потому что силы воли в нем осталось столько же, сколько в неглубокой луже.

~ Черный фрегат летит над волнами.~

~ Три рыбокорабля выходят из пролива между двумя островами; у одного из них паруса ярко-красного цвета, а другой заваливается на правый борт, потому что в левом глубокая рана, наспех зашитая матросами и кое-как залепленная пестрыми рыбами-заплатками.~

Капитан, посмеиваясь, говорит: «Вот вы где прячетесь!»

~ Маленькая рыбачья лодка подходит к причалу; в трюме лодки лежит ящик, о котором ее навигатор старается даже не думать, потому что в ящике спрятано что-то обжигающее, опасное.~

Капитан хмурится, забирает и этот образ тоже.

~ Трехмачтовый фрегат летит над волнами, раскрыв все паруса. Вокруг него бескрайний океан, над ним безоблачное небо. Где это? Что это за рыба? Глинн не знает. Фрегат черный – паруса, корпус, снасти, – как будто его окунули в чернила. Человек, который управляет им, тоже одет в черное.~

«Где он? Где он, покажи мне хоть что-то, чтобы я мог его найти!»

Океан и небо.

Океан и…

«Жемчужная гавань, в которую мы так стремимся попасть».

Глинн открыл глаза.

Он сидел, привалившись к губчатой стене, из которой сочилась жидкость с резким неприятным запахом. Тюремная каюта на борту «Стервы» – имя рыбокорабля без труда всплыло из глубин памяти, а имя Капитана где-то затерялось – была все той же, но вот сам узник изменился. Он как будто проснулся, опять стал самим собой… хоть на какое-то время. И почти все вспомнил.

В Диннате случайный прохожий, увидев его отчаяние, завел разговор, пригласил в таверну, угостил выпивкой, в которую что-то подмешали. Воспоминание, снулая рыбина: однажды Ройс произнес слова «петля корабела» и как-то вдруг помрачнел. Видимо, это была ловушка, в которую он, сухопутный шебаршила, нырнул головой вперед.

И вот теперь он до конца своих дней прикован к фрегату, который воюет… с кем-то. Вновь поплыли рыбы-воспоминания, мутные, бессвязные, чужие, и он прогнал их. Вспомнилось другое: «Они были уважаемыми людьми, и не зря: в мире, где почти везде вода, тот, кто может видеть в ней недоступное остальным, способен многого добиться». Вот зачем он был нужен Капитану – чтобы видеть в воде тех, с кем нужно было сражаться, предугадывать их действия и побеждать.

Глинн с трудом поднялся и оглядел себя. Одежда, в которой он был в Диннате, висела на его исхудавшем теле, словно на вешалке. Он чувствовал себя грязным и мокрым, словно только что выбрался из лужи. Весь этот кошмар длился, должно быть, не меньше месяца. Даже хорошо, что он до такой степени потерял себя и почти ничего не помнил о случившемся.

Он вдруг зашатался от внезапной слабости и уперся рукой в стену, чтобы не упасть. Это было ошибкой – «Стерва», до сих пор старательно избегавшая прикасаться к своему пленнику, окружившая его непроницаемым коконом тишины, как это уже делала до нее «Роза ветров», обрушилась на него потоком ослепительного света, оглушительных звуков и ощущений, о существовании которых он даже не догадывался. Вслед за ней появился и Капитан – точнее, его эфемерный двойник, который уже не раз являлся к Глинну за образами, увиденными в воде. Капитан был мрачен, словно туча, и Глинн не удивился, когда услышал: «Покажи мне ее». Не нужно было уточнять, о ком шла речь. Черный фрегат. Стоило Глинну подумать об этом рыбокорабле, как он сразу же увидел черные паруса над волнами, и на этот раз на горизонте виднелись очертания какого-то острова. Капитан ворвался в его разум, точно шторм, но каким-то чудом Глинн сумел остановить его, не позволил забрать видение.

В каюте сделалось темно, стены сдвинулись, как будто он попал в желудок огромной твари. Вода стала прибывать и поднялась до колен быстрее, чем он понял, что всерьез разозлил Капитана.

А потом он осознал, что для злости и впрямь был повод.

Черный корабль был в его памяти, в его голове, от которой у Капитана еще совсем недавно был ключ, но теперь он проснулся и все изменилось – ключ сделался бесполезен. Глинн был теперь не лужей, не озером и даже не морем, он был рекой и мог унести то, что хотел спрятать, очень далеко от того, кто…

Кто владел им и мог причинить ему боль.

«Ты не знаешь, на что я способен, глупый мальчишка».

Стены сдвинулись еще сильнее и продолжили сдвигаться.

Но черный корабль был уже совсем…

– Это еще что такое, Бага?

– Э-э, капитан, как ни странно, но это человек… или, может быть, магус, я не знаю. Мы вытащили его из трюма «Стервы» перед тем, как вы расправились с Шамоли и отпустили ее в свободное плавание. Пепел решил, что раз уж бедолага так сильно разозлил изумрудных орлов, что они сделали с ним… такое, он может оказаться нашим другом. Пепел ошибся? Вы только прикажите, капитан, и я обо всем позабочусь.

– Нет, он не ошибся… просто кое-что упустил, как и ты, а я был слишком занят в тот момент. Ладно, несите его вниз. Передай Пеплу – раз уж он решил быть добрым, пусть теперь позаботится о том, чтобы наш гость побыстрее пришел в себя.

– Воля ваша, капитан. Пепел, дружище, иди-ка сюда!..

Сначала он шел по берегу; справа от него море длинными пальцами волн перебирало разноцветную гальку, слева вздымались синие горы, чьи вершины прятались в густом тумане. Он был один. Потом впереди показалась фигура в белом, и чем ближе он подходил, тем лучше мог рассмотреть ее – стройную молодую женщину в длинном платье, с распущенными темно-русыми волосами. Она стояла лицом к морю и как будто пыталась что-то разглядеть посреди бескрайних владений Великого шторма. У нее было красивое, но грустное лицо с тонкими чертами…

«Сейчас она отвернется от меня и уйдет».

Эльга-Заступница вздохнула, небрежным жестом смахнула слезы, выступившие на глазах от соленого морского ветра, а потом посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. Он успел увидеть, как ее губы шевельнулись, но не расслышал, что она сказала. Он проснулся.

Через миг после пробуждения нахлынула боль. Болело все, как будто его сначала избили так, что в теле не осталось ни одной целой кости, а потом протащили через подводные заросли хмарь-травы, от которой на коже неудачливых пловцов оставались подолгу незаживающие язвы. Он попытался открыть глаза – и не смог.

– Тише, тише, не дергайся! Я не за тем возился с повязками, чтобы ты их сейчас срывал!

– Я ничего не вижу… – прохрипел Глинн. – Я ничего…

Он почувствовал прикосновение к лицу.

– Подожди, я вытру мазь, – сказал тот же голос. – Вот так, хорошо.

Глинн разомкнул веки и поначалу увидел пляшущие разноцветные пятна с размытыми краями. Он моргнул несколько раз, зажмурился, глубоко вздохнул и попробовал опять, медленнее и осторожнее. Когда мельтешение пятен угомонилось, он увидел просторный кубрик, погруженный в уютный полумрак, который разгоняли несколько краффтеровских ламп. Одна из них стояла неподалеку от койки, на которой лежал Глинн, и превращала склонившегося над ним человека в черную фигуру без лица.

– Кто вы? – спросил Глинн.

– Это хороший вопрос, – сказал незнакомец. – Но первым на него ответишь ты.

Глинн чуть помедлил, облизнул пересохшие губы.

– Меня зовут Глинн Тамро. Я был сыном торговца из Лейстеса. Я был студентом в Ниэмаре. Я был… кажется, я был водочтецом на фрегате под названием «Стерва». Кто я теперь… – Он закрыл глаза и вздохнул. – Наверное, вы это знаете лучше меня.

Незнакомец тихонько рассмеялся.

– Сейчас ты гость. – Его голос звучал спокойно, однако Глинн явственно расслышал интонации, которыми обладали только люди, умевшие командовать. – Этот фрегат называется «Черная звезда», он принадлежит капитану Коршуну. Мы обнаружили тебя в трюме «Стервы» пять дней назад и думали, что ты не выживешь. Но страшное позади, теперь твоей жизни ничего не угрожает. С капитаном ты познакомишься позже… а меня здесь все называют Пеплом.

Глинн попробовал приподняться на локтях и взвыл от боли; Пепел даже не шелохнулся, чтобы помочь, но наблюдал за каждым его движением очень внимательно – Глинн кожей чувствовал его пристальный взгляд. Со второй попытки удалось сесть, и голова тотчас же пошла кругом. Он вспомнил: камера с живыми стенами, черный корабль, голос Капитана. «Ты не знаешь, на что я способен». Кажется, его хлестали выросшие из стен плети, его швыряли из стороны в сторону, его душили и топили… а потом все прекратилось.

– Капитан «Стервы»…

– Его звали Шамоли, – подсказал Пепел. Звали. Глинн ощутил внезапный прилив сил.

– Капитан Шамоли пытался выследить некий совершенно черный фрегат, и я… помешал ему это сделать. Сам не знаю почему. Как, вы сказали, называется этот корабль?

– «Черная звезда». – Пепел наклонился, подобрал с пола лампу и поднял ее так, что свет упал ему на лицо – худое, очень загорелое, изборожденное морщинами и шрамами, с повязкой через левый глаз. Он был просто одет, он выглядел старым и в то же время опасным, словно нож с потертой рукоятью, чье лезвие потускнело от времени, но не утратило остроты. – Шамоли давно за нами охотился, но иногда случается так, что рыбка ловит рыбака на крючок. Можешь забыть о нем и о «Стерве».

– Он говорил, что идет война, – сказал Глинн. – Вы – другая сторона?

Пепел оскалился:

– Третья сторона. Точнее, сами себе сторона. Мы пираты, юный Глинн, если ты еще не…

– Он догадался, – раздалось позади. Глинн попытался обернуться, и ребра тотчас же отозвались жуткой болью, от которой потемнело в глазах. Когда он вновь обрел способность видеть, рядом с Пеплом стоял еще один моряк – моложе, стройнее, с ног до головы одетый в черное. У него были светло-русые волосы, выгоревшие почти добела, и что-то в лице с тонкими, красивыми чертами выдавало в нем магуса. – Он чуткий, как и положено настоящему чтецу воды.

– Я уже понял, что эта чуткость в большой цене у моряков, – проговорил Глинн, и какая-то его часть удивилась смелости произнесенных слов. Пепел скосил единственный глаз на капитана и ничего не сказал; Коршун слегка нахмурился, но тоже промолчал. – Вы собираетесь засунуть меня куда-нибудь в темное место прямо сейчас или подождете, пока я поправлюсь?

– Такого места на «Черной звезде» нет, – сказал Коршун. – Но, должен признать, ты правильно оцениваешь то, насколько важен водочтец на корабле, особенно… – он не договорил, но Глинн и так все понял. Особенно на пиратском корабле. Особенно во время войны. – Я разберусь с тобой потом. А пока что отдыхай, набирайся сил.

Это был очень своевременный совет: Глинн лишь теперь начал понимать, что еще не очень далеко ушел от Последнего берега, где поджидает Великий шторм. Он закрыл глаза. Спать. Сейчас ему хотелось только спать. А что будет потом – пусть решает Эльга-Заступница.

Одна из воюющих стран называлась Симмер, другая – Каттарион, однако чаще о ней говорили как об Изумрудных островах. Управляли этими странами братья, Короли-Орлы, и о том, насколько непримиримой была вражда между этими братьями, уже начали сочинять легенды, хотя в первый раз они повздорили всего-то лет пятнадцать назад.

– Уже никто точно не может сказать, с чего все началось, – сообщил Глинну второй помощник капитана Коршуна, словоохотливый Бага. – Как я слышал, они были оба приглашены на пир к леди Марлин Краффтер, и там хорохорились, демонстрируя свою особую силу, которой завидуют даже прочие магусы. Кто-то из них предложил устроить показательный бой с одним из механических големов, ну, ты ведь знаешь лучше меня про все эти краффтеровские штучки, раз прожил три года в Ниэмаре.

– Я ни разу не видел големов.

– Да? Ну, неважно. В общем, голем уделал братьев, обоих разом. Опозорились они славно, перед всей небесной братией, и начали валить вину за случившееся друг на друга. А поскольку нрав у орлов крутой, словами дело не ограничилось, и в конце концов получилось то, что получилось… впрочем, не могу сказать, что меня это расстраивает.

Никого на «Черной звезде» случившееся не расстраивало – если капитан Коршун и пребывал в мрачном настроении бо`льшую часть времени, то у него могли найтись особые причины, – и многие, как Бага, успели обеспечить себе безбедную жизнь по меньшей мере на год. «Черная звезда» сновала из Симмера в Каттарион, грозная и неуловимая, и хотя Короли-Орлы, действуя чаще врозь, чем сообща, бросили все силы на то, чтобы расправиться с облюбовавшим их воды хищником, схватить пиратский фрегат было так же трудно, как отыскать рыбу-иглу в зарослях хмарь-травы. Капитан Шамоли подобрался к Коршуну ближе прочих, но… с водочтецом ему, в конечном итоге, не повезло. Глинн боялся, что пираты будут относиться к нему, как к врагу, однако опасения оказались напрасными – моряки с «Черной звезды» вели себя так, будто он был одним из них. Его опекали, как могли, помогали передвигаться, пока раны на ногах и на спине не зажили до конца, и охотно беседовали, делясь собственными и чужими историями.

А «Черная звезда» наблюдала, держась все время за его левым плечом. Он чувствовал ее почти что кожей и с трудом сдерживался, чтобы не оборачиваться – ведь позади никого не было. Этот фрегат вел себя совсем не так, как все те, с которыми ему доводилось встречаться раньше, и хотя привыкнуть к ее молчаливой вездесущности было совсем непросто, в какой-то момент он все-таки понял, что привык.

– Я обязан жизнью вашему капитану, Бага.

– Нет, не ему. Пеплу. Это Пепел вытащил тебя оттуда, если бы не он – был бы ты сейчас у Шторма в гостях.

– Как мне его отблагодарить?

– Тут я тебе не советчик, парень. Придумай что-нибудь сам, только учти – угодить старине Пеплу совсем не просто, он у нас… со странностями.

И действительно, Пепел неуловимо отличался от остальных моряков. Он ничего о себе не рассказывал, и, как заметил Глинн, никто его об этом не просил даже в шутку. С капитаном Коршуном Пепел вел себя не как помощник или друг, а скорее как старший брат или отец. У Глинна было четверо старших братьев, и он даже с завязанными глазами безошибочно чуял эту непринужденную готовность в любой момент вытащить незадачливого малыша из любой ямы, в которую того угораздит свалиться… только вот Коршун не был малышом. Он был магусом, причем, как теперь начал догадываться Глинн, довольно-таки старым. Клан не имел особого значения – может, он вообще был из бескрылых, – потому что лет этак в сто пятьдесят все небесные дети превращались в шаркатов, пугавших рыбок-людей одним своим видом.

И, что бы там ни твердил Бага, благодарить за спасение своей шкуры Глинну следовало не только загадочного Пепла, но и жуткого капитана Коршуна…

Он размышлял над этим несколько дней, ковыляя по кубрику от койки до койки, заново овладевая собственным телом. Оказалось, что в трюме «Стервы» он провел не месяц, а всего лишь две недели; вероятно, еще через две недели капитан Шамоли отправил бы его к Великому шторму. «Раны заживут, шрамы со временем разгладятся, – задумчиво сказал как-то раз Пепел, наблюдая за его передвижениями. – Но ты уже никогда не станешь прежним». И ушел. Глинн в тот момент впервые понял, что изменился: дело было вовсе не в том, что его кожа была теперь исполосована шрамами – даже на правой щеке и на лбу остались отметины, – а в том, что он стал тем, кем боялся стать всю свою жизнь.

«…в мире, где почти везде вода, тот, кто может видеть в ней недоступное остальным, способен многого добиться…»

В тот день, когда он наконец-то решил, что готов поговорить с Коршуном и Пеплом, «Черная звезда» повстречала торговый фрегат. После схватки с Шамоли прошло двенадцать дней, и пираты успели заскучать. Когда «Черная звезда» догнала бедолагу-торговца и вцепилась ему в борт абордажными крючьями, они яростно бросились в атаку, и вскоре палубы обоих кораблей оказались залиты кровью. Когда Глинн выбрался из трюма, все уже закончилось… Правда, на захваченном фрегате оказался пассажир, привлекший внимание Коршуна. Глинн впервые увидел капитана «Черной звезды» таким взволнованным. Куда только подевалось его ледяное спокойствие? Коршун, выглядевший лишь самую малость растрепанным, словно не ему только что пришлось как следует помахать саблей, ходил вокруг пленника, не сводя с него яростного взгляда. А тот стоял, горделиво расправив плечи, и улыбался, презирая опасность; он был магусом, как и Коршун, и их явно что-то связывало. Но Глинн даже не успел как следует приглядеться, потому что Коршун, остановившись напротив незнакомца, что-то ему сказал – и тот вдруг побледнел, схватился за горло и рухнул на палубу, как подкошенный.

Глинн побрел обратно в кубрик, разом утратив былую решимость. Он хотел побыть в одиночестве, но увидел Пепла, который лежал на его койке, закинув руки за голову, и задумчиво глядел куда-то вверх.

– Мне показалось, или ты хотел о чем-то поговорить? – будничным тоном поинтересовался моряк, продолжая лежать.

Глинн пожал плечами и присел на соседнюю койку.

– Вчера вечером мы с капитаном, Багой и еще кое-кем обсудили твою судьбу, – сказал Пепел, не дождавшись ответа. – Он хотел тебя оставить. Не в качестве трюмного раба, нет… Коршун умеет влиять на людей по-другому, он отдает приказы, которым нельзя не подчиниться.

– И что же? – хрипло спросил Глинн.

– Его отговорили. Бага сказал, что мы отлично справлялись и без водочтеца – незачем, дескать, держать на борту того, чьими глазами смотрит Великий шторм. – Пепел ухмыльнулся. – Как видишь, даже пираты становятся поэтами, когда вспоминают о смерти. В общем, мы приняли другое решение. Твоему отцу и братьям принадлежит торговая компания, верно?

От этих слов Глинн похолодел. Он и не подумал, что может вернуться домой столь позорным образом, да и может ли? Узнав о его бегстве из Ниэмара и о том, что последовало, Джельен Тамро и его сыновья наверняка предпочтут забыть о кровном родстве навсегда. Пиратам это не понравится.

– Раз уж водогляд… – тихонько сказал он, не поднимая глаз. – Водочтец… для людей вроде вас так ценен, я мог бы…

Он не смог договорить.

Пепел рассмеялся.

– Ты считаешь, что мог бы отработать свою свободу? – с горечью спросил он. – Мог бы и впрямь стать одним из нас, помочь нам выследить какой-нибудь лакомый кусочек, а потом отправиться обратно в Ниэмар или куда-то еще? Видишь ли, мальчик, если уж ты становишься пиратом, то, как правило, не на время, а навсегда. И скажи-ка мне, положа руку на сердце, ты и впрямь считаешь, что сможешь это сделать?

На этот вопрос Глинн мог ответить. Он ощутил ответ, когда увидел, как Коршун убивает словом; в тот же миг его новообретенные чувства, сделавшиеся такими привычными, что он перестал их замечать, отказали все разом. Он ослеп и оглох, замер в пустоте, будто висельник над водой, и окружавшие его моряки превратились в чудовищ, странным образом похожих на людей. С чего он взял, что понимает их? Как он мог их не бояться? Почему вообще он не умер от страха, когда понял, куда попал?..

– Так я и думал, – сказал Пепел, вставая. – Капитан ждет тебя в своей каюте после ужина. Я там тоже буду. Приходи… расскажешь нам о компании твоего отца, чтобы Коршун смог понять, сколько стоит твоя голова.

Он ушел, и Глинн наконец-то остался в одиночестве.

А когда настало время поговорить с капитаном, он рассказал совсем не то, что пираты ожидали услышать.

– Жемчужная гавань? Забери меня Шторм, ты поверил? Ты, Пепел? Я знаю тебя десять лет…

– Больше.

– Какая разница?! Я и не думал, что ты веришь в бредни про несметные сокровища Саваррена. О нем чего только не рассказывали за все это время… Подумать только, целый потерявшийся город! Остров, который стерли из памяти всех навигаторов! И кто его стер? Да сам Великий шторм! Нам, простым смертным, не стоило бы туда соваться.

– О, что я слышу? Неужели ты хоть на миг поверил, что он все-таки существовал?

– Глупости! Я лишь пытаюсь рассуждать…

– Увиливаешь.

– Пепел, хватит! Ты пытаешься втянуть меня в какое-то странное приключение, от которого точно не будет пользы. Хоть Альтимей от нас не так уж далеко, если пойти напрямую через… нет! Я даже слышать об этом не хочу! И хватит ржать!..

Чтобы попасть в Жемчужную гавань, «Черной звезде» понадобилась неделя. Глинн забросил попытки нарисовать в уме карту островов, мимо которых они проплывали, и запомнил лишь одно: если не идти проторенными дорогами, путешествие может стать весьма недолгим.

Еще, конечно, им повезло с ветром.

«Так часто бывает, – сказал Пепел, усмехаясь, – стоит замыслить какую-нибудь глупость, и тебя как будто кто-то подталкивает в спину. У Шторма, знаешь ли, тоже есть чувство юмора – и он не прочь посмеяться, когда кто-то ведет себя как полный краб». И тем не менее они с Коршуном оба повели себя как обезумевшие крабы, согласившись проверить ту историю, которую Глинн им рассказал. Они не видели письма, они никогда не бывали в Библиотеке и не трепетали при мысли о том, что можно протянуть руку и коснуться слов, написанных столетия назад. Вряд ли это вообще могло их тронуть. Жемчужная гавань была для них потерянной сокровищницей, только и всего.

Глинн испытывал двойственные чувства. Он хотел и не хотел увидеть древний город именно там, где тому полагалось быть. Это была его мечта, это была его находка, и грязные пиратские лапы не должны были к ней прикасаться… Но, желая сберечь иллюзию, он мог причинить боль живым людям.

И вот однажды утром Глинн проснулся, ощутив приближение земли, пока еще скрытой в тумане. Он быстро оделся и выбрался на палубу как раз в тот момент, когда фрегат тихонько загудел, сообщая всем о том, что чтецу воды уже было известно. Он не мог найти себе места, пока «Черная звезда» неторопливо подходила к острову с юго-запада, и почти не слышал Пепла, который отпускал одну за другой шуточки о мечтательных студентах, которые открывают не те двери и читают не те книги.

Потом шутки стихли.

Саваррен, Жемчужная гавань, был волшебным видением в розоватом сиянии рассвета, он был настоящим – из камня и дерева, – но выглядел так, словно вырос из недр затерянного в Океане острова, на который полторы тысячи лет не ступала нога человека. Он ждал их, достаточно удачливых, чтобы обнаружить подсказку, достаточно безумных, чтобы отправиться в путь, достаточно смелых, чтобы не повернуть обратно при виде цели. Его башни, конечно, не пронзали облака, но все-таки поднимались высоко над кронами древних деревьев, словно иглы из молочно-белого стекла. Эти башни свидетельствовали, что открывшийся их взглядам город был старше, чем считалось, – ведь построить такое могли только Основатели, пришельцы из другого мира.

Уже в самой гавани они стряхнули наваждение и вспомнили, что когда-то здесь произошла катастрофа. Теперь ее следы были хорошо заметны – значительная часть домов оказалась разрушена, набережная вздыбилась, будто ее приподняло подземное чудовище, а зелень отвоевала себе изрядную часть кварталов, где раньше обитали люди и магусы. Но даже изувеченный и ослабевший, Саваррен производил такое сильное впечатление, что и хладнокровный Коршун не сразу пришел в себя.

– Дно покрыто осколками окрестных скал, отколовшимися во время землетрясения, – слишком мелко, «Звезде» не пройти, – проговорил он севшим голосом. – Доберемся до берега на лодках.

Пепел посмотрел на Глинна и кивком приказал идти следом.

Лишь ступив на берег, он по-настоящему осознал, что произошло. Это и впрямь была Жемчужная гавань, Саваррен. Это было, наверное, самое удивительное открытие за последние сто лет. И где же удалось найти ожившую легенду? Чуть ли не под носом у альтимейцев, которые за время, минувшее после загадочного исчезновения Саваррена, успели дважды отстроить свой город, прославиться во всех окрестных морях и вновь соскользнуть в пучину забвения. И никто, никто ничего не заметил…

Глинн зашагал вперед, не проверяя, идет ли кто-то следом за ним. Так уже бывало раньше – его очаровывали улицы Ниэмара, его заколдовали дома в Диннате, – хотя на этот раз сила воздействия была несоизмерима с той, которую ему уже доводилось испытывать. Он шел, все глубже погружаясь в море древней магии, словно пил вино тысячелетней выдержки, пьянея еще до того, как вожделенная жидкость попадала на язык. Он был каждой каплей тумана, который еще не успел полностью рассеяться, и чувствовал все: каждый покрытый пылью сундук с драгоценным содержимым, каждую золотую монету, закатившуюся в щель между каменными плитами.

~ В этом мире все устроено просто, да, Глинн?~

~ Богатые хитрецы управляют умными бедняками вроде нас с тобой.~

~ Впрочем, ты особый случай – ты был богатым, но явился в Ниэмар, чтобы получать знания; выходит, ты умный и одновременно дурак. Но ничего, мы это исправим. Все дело в том, что я-то хитрый, Глинн. Видишь вот это? Всегда есть способ открыть дверь, даже если у тебя нет ключа.~

Он остановился, ощутив, как сердце забилось чаще обычного. Почему именно сейчас? Почему воспоминание о Кайте вернулось к нему именно в этот миг, в этом городе, посреди этого растрескавшегося, заросшего плющом и покрытого пылью великолепия?

~ А ты подумай, Глинн. Ты знаешь все ответы.~

~ Просто подумай.~

~ И вспомни.~

~ Вспомни меня таким, каким я был.~

Они познакомились почти сразу же после вступительных испытаний и решили, что снимать одну комнату на двоих будет дешевле. Им обоим было по семнадцать лет, и хотя Глинн происходил из богатой семьи, что-то неуловимое выдавало в нем изгоя, и поэтому Кайт, сын матроса, пробивавшийся сквозь все препятствия с тем же упрямством, с каким его отец драил палубу, безоговорочно принял Глинна за своего. Они вместе ходили на лекции и в Библиотеку, а потом вместе выпивали в каком-нибудь из трактиров поблизости от Университета и шутили с красивыми студентками, надеясь, что им повезет. И им везло не только в этом. Глинн притворялся, что не замечает той легкости, с которой Кайт проникает сквозь запертые двери, и тех денег, что иной раз появляются у него, словно из пустоты.

~ Хорошее было время.~

А потом Кайт исчез.

Молва твердила, будто он сбежал, устав от трудностей учебы; еще говорили, что в прошлом у него обнаружилось некое темное пятно, вызвавшее недовольство самого ректора, ревностно следившего за строгим соблюдением Устава.

Вскоре про Кайта забыли, как должны были забыть и про самого Глинна, – студенты, словно вода, текли мимо каменных университетских берегов, чтобы слиться с бескрайним морем жизни, до которой самому Университету не было никакого дела. Забывали иной раз даже лучших, а чем они двое заслужили, чтобы их помнили?

~ Но ты-то не забыл.~

Нет, он не забыл…

Тем вечером Кайт с горящими глазами сообщил ему, что не пройдет и дня, как вся их жизнь круто изменится. Я знаю нужную дверь, то кричал, то шептал он, я смогу ее открыть! И после этого можно будет забыть о лекционных залах, об испытаниях и угрозе Трех провалов; можно будет читать книги лишь для собственного удовольствия, можно будет купить себе столько книг, сколько захочется. Ты веришь мне, Глинн? Веришь, друг? Ты просто поверь!

У Глинна болела голова; он махнул рукой и велел Кайту убираться.

Больше они не виделись.

~ Это ведь так грустно, да? Понимать, что случилась беда, которую ты мог бы предотвратить. Про такое говорят – «камень на сердце», но на самом деле там не камень, а песчинка. Песчинка, которую сердце – или, может, душа? – слой за слоем обволакивает перламутром, чтобы избавиться от тупой саднящей боли. Получается жемчужина. Небольшая. Возможно, всего одна. Но время – забавная штука, и скоро их оказывается много…~

Глинн долго искал своего друга, расспрашивал всех, кто мог знать, что с ним произошло, и однажды обнаружил его воровской нож у себя под дверью. Это было послание от людей, с которыми связался Кайт, это был намек: прекрати. И он подчинился, опустил руки, перестал думать о чем-то, кроме учебы, – это принесло плоды довольно быстро, хотя Эллекен все равно не поверил, что он исправился.

~ …и вот ты – раковина, уродливая колючая штуковина, в которой спрятана красота. Кто-то возьмет в одну руку тебя, а в другую – острый нож, и в самом скором времени твоя душевная боль станет ожерельем на чьей-то тонкой шее, а сам ты станешь пищей – крабов, рыб, людей или магусов, да какая разница? Это твоя судьба, потому что ты превратился в раковину, хотя мог бы остаться человеком.~

Глинн замер посреди улицы, по обеим сторонам которой возвышались полуразрушенные дома, оставленные жителями… полторы тысячи лет назад? Не знай он историю Саваррена, решил бы, что город пустует полвека, не больше. Туман, который давно должен был исчезнуть, сгустился и стер развалины, закрасил белым; теперь Глинн стоял посреди пустоты. Он вдруг понял, что это конец всех дорог, что дальше уже идти не надо – здесь его место, наедине с призрачным голосом человека, который погиб из-за несказанных слов. Он закрыл глаза и сквозь туман, который был водой, ощутил Коршуна, Пепла, Багу и всех остальных пиратов – они разбрелись по городу, разделились и пали жертвами той же силы, что сейчас одолевала его. Была ли это их собственная память, бескрайней и безжалостней Океана, или некая сущность, поселившаяся в Саваррене много веков или тысячелетий назад, – какая разница?..

Он закрыл глаза, не желая видеть, что произойдет дальше; в темноте его чувство воды усилилось, и он стал городом, спрятавшимся под покровом тумана, а потом – островом, который со всех сторон окружало море, и в этом море были другие острова – и Альтимей с его двуликим старым-новым городом, и безымянные клочки земли, необитаемые или ставшие приютом для скромных рыбаков, и далекие темные громадины, поросшие лесом, открытые всем ветрам, устремившие к небу острые пики скал, – такие разные и такие похожие, готовые сражаться с Великим штормом вместе и по отдельности. Он увидел громадный Ниэмар с его десятью кружевными башнями и статуями в вуалях из мрамора; он увидел шумный Лейстес, пристанище торговцев и пиратов; он увидел Облачный город, все еще озаренный огнями былой славы, не убоявшийся явных и скрытых врагов.

Он увидел…

Осыпающаяся каменная лестница, у подножия которой плещутся волны; на ступеньках сидит девушка – зябко кутается в шаль, длинная прядь волос, выбившись из узла на затылке, падает ей на лицо, но она ничего не замечает, лишь с печалью смотрит на воду, как будто надеясь там что-то прочитать.

Дом с плоской крышей, огражденной перилами; немолодая женщина стоит, устремив взгляд на взволнованное море, не замечая дождя, который уже успел намочить ей волосы и платье. Мужчина – еще не старый, но с суровым, обветренным лицом моряка – обнимает ее за плечи и уводит прочь; она все время оборачивается, как будто ждет, что посреди бушующих волн появится парус.

Берег, усеянный острыми осколками скал; волны шелестят по песку, где-то далеко слышны громовые раскаты. Стройная молодая женщина в длинном платье, с распущенными темно-русыми волосами, стоит лицом к морю и как будто… нет, она не пытается что-то разглядеть посреди бескрайних владений Великого шторма. Она просто смотрит на море, а море смотрит на нее. У нее красивое, но грустное лицо. Она улыбается, глядя Глинну прямо в глаза…

~ Я жду.~

Он чувствует в пальцах правой руки знакомую рукоять воровского ножа, что был украден у него, а в левой – колючую поверхность крупной раковины. Жемчужница? Нож? До чего примитивно. Той воды, что была в начале всего, когда звезды еще не зажглись над бескрайним океаном Вечной ночи, ему хватит.

Хватит, чтобы все исправить без помощи острого лезвия.

– Хоть я и не понимаю, как именно ты сделал то, что сделал, должен признать – ты спас мне жизнь. Мне и моим людям, а также моему кораблю.

– Да. Но спаслись не все.

– Опять ты за свое. У меня нет и не было помощника по имени Пепел, и матроса такого на «Черной звезде» тоже никогда не было. Не заставляй меня думать, что ты…

– Я не сошел с ума, капитан. Впрочем, думайте что хотите. Все равно я сначала завел вас всех туда и уже потом спас.

– Не имеет значения. Ты… ты ведь не знал, что поджидает нас в Саваррене. Ты мог сам погибнуть. Прошлое следует оставить в прошлом, не так ли?

– Вы изменились, капитан Коршун…

– Ты тоже изменился, водоплет Глинн Тамро.

Он находит ее именно там, где хочет найти, – дремлющей на ступеньках каменной лестницы, у тихого канала, под грустным взглядом древней статуи на противоположном берегу, – тихонько наклоняется и поправляет шаль, сползающую с плеча; в этот момент она просыпается, растерянно смотрит на него – не веря, что это не сон, и отчасти не узнавая, потому что он выглядит совсем не так, как раньше, – бросается ему на шею и, всхлипывая, начинает быстро-быстро шептать о том, какой же он мерзавец, потому что только мерзавец мог исчезнуть, не оставив даже короткого письма, хотя ему стоило всего лишь проявить смелость и явиться на вечернюю лекцию, чтобы увидеть, как один профессор вызывает другого на ученую дуэль, как они на глазах у пяти сотен зрителей истязают друг друга хитроумными вопросами, как что-то меняется – что-то необъяснимое, но понятное всем присутствующим, – и вчерашние непримиримые враги вдруг улыбаются друг другу, забывая все обиды; конечно, это не навсегда, но весь смысл жизни в переменах, разве нет?

Он надевает ей на шею ожерелье из крупных разноцветных жемчужин и просит позвать отца. Она убегает.

У подножия лестницы стоит высокий худощавый мужчина в простой матросской одежде. Его черные волосы припорошены не то пеплом, не то снегом, левый глаз закрыт повязкой, а правый смотрит выжидательно.

«Ты носил чужое имя и чужое лицо, – мог бы сказать ему Глинн. – Ты стер память о себе, как делал, наверное, уже не раз, но я-то ничего не забыл. Теперь я понимаю, что ты все это устроил – ты наблюдал за мной еще до того, как я попал в Ниэмар, ты тот, о ком все знают, но с кем никто не хочет встречаться. Выходит, ты не так уж страшен, как принято считать?»

Но говорит он совсем другое:

– Она ждет на пустынном берегу, там, где ничего нет, кроме воды, песка и камней. Иди же к ней скорее, не трать на меня время – я все понял.

Тот, кто называл себя Пеплом, кивает ему и исчезает.

Глинн садится на изгрызенную временем ступеньку. Впереди него – пустота, а позади – те, рядом с кем не страшно глядеть в эту пустоту, и так теперь будет всегда.

Он улыбается и закрывает глаза.

Майя Лидия Коссаковская

Гринго

(Перевод Сергея Легезы)

Огоньки свечей нервно подрагивали, блеклый свет проливался золотистой лужицей. Воск ронял красные и черные слезы, мел скрипел по доскам, а рука, чертящая магические знаки, дрожала так сильно, что нарисованная пентаграмма больше походила на растоптанную морскую звезду.

На белую меловую линию упала капелька пота. Мигель откинул со лба мокрые волосы. Пальцы его одеревенели, лишились чуткости, словно были выструганы из дерева. В висках колотился пульс – словно водопад ревел. Сердце не пойми как пролезло меж ребрами и теперь пыталось протолкнуться к желудку. По хребту то и дело пробегала дрожь.

Мигель Диас никогда в жизни так не боялся. Но и дело было серьезным. Очень серьезным. Ведь речь шла не о призыве кого-то из лоа[6] или древнего бога. Ползая по полу, юноша корябал по выглаженным доскам вовсе не затем, чтобы привлечь к себе внимание малой магической сущности. Он хотел вызвать дьявола.

Лично, персонально, прямо из глубин ада.

Ясное дело, что для этого у него были причины. Вели его отчаяние и глубокое чувство обиды.

– Эль Сеньор, – прошептал он побелевшими губами, когда кривая пентаграмма была завершена. – Молю, приди! С радостью отдам тебе душу, если пожелаешь меня выслушать. Ты, нераздельно правящий Землей, прибудь на покорный призыв своего верного – с этого момента – слуги! Господь пусть правит на небесах, но ты, Князь Мира, будь добр сойти… э-э… то есть выйти из-под земли…

Он оборвал себя, испугавшись, что подумал дурно. Естественно, Эль Сеньор ниоткуда не сойдет, поскольку ад ведь находится внизу, в Бездне. Это все старые привычки. И зачем он вспомнил о Небе? Дева Мария Гваделупская, лишь бы дьявол не обиделся!

Он стоял на коленях, согнувшись над таинственными знаками, чьи резкие грани казались ощеренными клыками. Потянулся к старой, потрепанной книжке в кожаном переплете и внимательно присмотрелся к рисункам. Все совпадало. На пожелтевших, хрупких страницах был запечатлен древний ритуал призыва Нечистого. Он старательно скопировал с гравюры символы и заклинания на неизвестном языке. Оставалось только ждать.

Он чувствовал бы себя куда лучше, если бы понимал, что именно написал. Трясся от страха при одной мысли, что это могут оказаться упреки или насмешки над истинным владыкой мира. В конце концов, он ведь эту книгу, как и священный мел, украл из кабинета отца Хризостома. Священник всегда красочно рассказывал о дьяволе, добавляя к рассказам многочисленные страшные и совершенно правдивые истории о несчастных, которые поддавались нашептываниям Нечистого, – а священник наверняка знал об этом много, куда больше обычных людей, – но можно ли думать, что священник станет держать на полках библиотеки книгу, говорящую об Эль Сеньоре с надлежащим уважением?

Мигель то и дело нервно поглядывал на пентаграмму.

«Пора бы ему уже и появиться, – подумал он с отчаянием. – Может, он не прибудет, потому что я нарисовал что-то неправильно? Каррамба, а может, нужно было произнести заклинание вслух? Теперь-то уже поздно, да я бы и не сумел в них разобраться…»

Он сел, скрестив ноги, подпер подбородок кулаком. Ждал. Но издевательский голосок в голове настаивал, что все напрасно. Что Эль Сеньор не явится, пусть бы Мигель сидел до самого Рождества. Он что-то напутал, в чем-то ошибся – или он просто настолько незначительная персона, что дьявол не желает морочить себе голову с простым пареньком, да к тому же – полукровкой-горцем.

Он тяжело вздохнул.

А все, казалось, так хорошо складывается. Наконец-то его жизнь вошла в нормальную колею. И вдруг все обрушилось. Словно судьба разозлилась на него, специально выставив против его планов силы, сражаться с которыми Мигель не имел ни средств, ни возможностей. Не мог ничего сделать – мог лишь смотреть, как все, чего он с таким трудом достиг, разбивается вдребезги. Эту катастрофу, которая взорвалась как вулкан, он не сумел бы предвидеть.

И вот он, будучи в отчаянии, обратился к тому, чьих темных мерзостей опасался всю жизнь. Но и эта сила его подвела.

Свечи потрескивали, время текло, а Эль Сеньор не приходил. У измученного ожиданием Мигеля начали слипаться глаза. Сонливость в конце концов одолела горечь поражения, и молодой метис заснул на полу рядом с кривой пентаграммой.

* * *

Бледная предрассветная заря провела по глубокой сини ночи светлую серую полосу. Изрядно уже выпивший, Форфакс высосал из стакана остатки текилы. На рассвете он всегда погружался в меланхолию. Ночные заведения, девочки, развлечения и гектолитры алкоголя заглушали тоску ненадолго. Теперь, одинокому в своих отельных апартаментах, ему пришлось взглянуть правде в глаза. Охотней всего он бросил бы все и вернулся домой.

«Что я тут делаю?» – думал он, постукивая краешком стакана о зубы.

Вопрос был чисто риторическим, поскольку, даже напиваясь, он прекрасно помнил, что на родину-то он вернуться не может.

Твердой рукой он потянулся за бутылкой и налил себе больше половины стакана. Не боялся потерять сознание или проснуться уже днем с ужасным похмельем. Эти проблемы его просто не касались. А вот текила пока что помогала. И только это имело значение.

В глубине души он прекрасно понимал, что едва минует серый час – исчезнет и ностальгия. В конце концов, ему всегда удавалось отогнать это чувство, так что оно, к счастью, не представляло такой уж большой проблемы. Все дело было в том, что Форфакс ужасно скучал. Просто умирал от скуки.

Бывало, что он едва ли не молился о каком-то происшествии. Взрыв вулкана, цунами, война – хоть что-то, что прервало бы невыносимую монотонность. Но каждое утро случалось лишь одно большое пустое ничто.

Вероятно, когда бы не состояние непрерывного вздернутого ожидания хоть чего-то, Форфакс не почувствовал бы слабенького пульсирования пентаграммы. Но в то тихое одинокое утро легкое подергивание не растворилось среди многочисленных раздражителей, производимых мегаполисом, и достигло цели. Не заглушили его ни бесконечные сонные кошмары, ни мрачные думы, ни дурные мысли или неискренние молитвы. Древний ритуал сохранил силу, хотя проводил его невежда и не священнослужитель.

Форфакс вздрогнул, прикрыл глаза, чтобы лучше почувствовать сигнал. На губах его медленно расцветала радостная улыбка.

Нет, он не ошибся! Где-то недалеко кто-то неумело пытался вызвать дьявола.

Он потянулся к карману пиджака, вытащил небольшое круглое зеркальце. Дохнул на серебряную поверхность, и та мгновенно затуманилась, просияла жемчужным блеском. Под слоем бледного тумана медленно проявилась картинка.

Да, чтоб его! Супер! Он поймал мерзавца. Призывающий – молодой метис – сидел рядом с уродливо-кривой пентаграммой, внутри круга, означенного красными и черными огарками. Голова его клонилась на грудь, похоже, он засыпал. Наверняка провел ритуал в полночь, но тогда Форфакс ничего не почувствовал, поскольку как раз обедал в обществе прекрасных дам.

А значит, нужно поспешить. Скоро свечи догорят и переход закроется.

Он отставил стакан на стол. Уже не было причин искать утешения в алкоголе. Близилось новое приключение. Неистовое развлечение, которого он так долго ждал. С треском появиться внутри криво начертанной, плоской медузы, запугать несчастного до смерти – а потом увидеть, как еще удастся сыграть. В любом случае, его ждет неплохая забава. Ритуал, правда, проведен с ошибками, а магические знаки нарисованы не слишком старательно, поэтому выход из пентаграммы может оказаться не слишком приятным, но да ладно! Надо иногда и чем-то пожертвовать.

Он встал, расправил плечи.

– Сила! – возопил радостно.

* * *

В последние годы Форфаксу[7] не везло. Хоть и был он неглупым приличным демоном, но постоянно ввязывался в какие-то дурацкие аферы. То перешел дорогу Мефистофелю, то – сам того не желая – перечеркнул планы Велиала. И все из-за одной несчастливой черты характера. Форфакс никогда не умел вовремя остановиться. Не чувствовал, когда нужно сказать себе: «Стоп». Как правило, сперва дела у него шли прекрасно, а потом он пересекал некую невидимую черту – и тогда все предприятие неизбежно заканчивалось катастрофой.

Но никогда еще не было так плохо, как сейчас. Пара услуг, которые он охотно оказал одному симпатичному адскому обитателю по имени Азус, обрушили на голову несчастного Форфакса настоящую катастрофу. Но откуда ж было ему знать, что, сам того не желая, он принял участие в заговоре против Люцифера и Асмодея? Сделал лишь то, о чем его вежливо – и за достойную, кстати, плату – попросили. Продал пару несущественных, на первый взгляд, сведений, обеспечил кое-какие контакты, спрятал несколько старательно упакованных предметов. А уже через месяц сидел в камере на самом дне Пандемониума, обвиненный в государственной измене.

И задавал себе исполненный горечи вопрос. Как это, сука, вообще могло произойти?

Потом шло исключительно неприятное следствие, многочасовые допросы и очные ставки, которые Форфакса сильно обогатили с точки зрения опыта – ценного, но нерадостного. В конце пришлось пережить ужасный разговор с Асмодеем, во время которого Гнилой Парень несколько раз назвал его кретином, позором Бездны и демоном с разумом меньшим, чем у дождевого червя. А потом вышвырнул прочь, лишив всего имущества и права пребывать в любом из кругов Ада и на всей территории Лимбо. А еще растолковал, что именно будет ожидать изгнанника, не прислушавшегося к вежливой просьбе.

Раздавленному Форфаксу не оставалось ничего другого, как позорно сбежать на Землю. Несколько лет он бродил меж людьми, одинокий и в депрессии. Местом изгнания он выбрал Латинскую Америку, поскольку здесь еще процветала глубокая, пусть и несколько наивная вера в чары и дьяволов, в сверхъестественные силы, духов и старых богов. Земля тут, казалось, излучала магию, помогая демону поддерживать хорошее состояние духа и тайные умения. Благодаря этому жил он на приемлемом уровне, не жалуясь на недостаток средств.

Но как ни посмотри, это все же была не Бездна.

Хотя Форфакс все равно благодарил судьбу, что хотя бы не расстался из-за собственной глупости с жизнью. И по-прежнему тихо надеялся на возвращение домой. Однажды Гнилой Парень его простит. Не может же он бесконечно обижаться на столь малозначительного, пусть и виноватого демона, который, как ни крути, не наделал таких уж дурных дел.

Сам Форфакс не был злопамятным. Характером обладал скорее миролюбивым и с исключительной легкостью завязывал знакомства.

Падая в фейерверке красных искр с потолка прямиком в центр пентаграммы Мигеля, он прикидывал, насколько забавным окажется молодой метис и надолго ли затянется это приключение.

* * *

Если бы Мигель сам не видел пришествия, никогда бы не поверил, что стоит перед ним Эль Сеньор, дьявол собственной персоной.

Он очнулся, когда потолок с чудовищным грохотом разошелся и комнату залило призрачным красным светом. На миг подумал даже, что продолжает спать, но сразу же, испуганный, пал на колени и машинально перекрестился, прежде чем понял всю неуместность такого поведения. И тогда сверху пролился водопад искр, резко засмердело гарью. В дыре, разверзшейся на потолке, замаячила некая фигура.

Эль Сеньор близился!

Диас пискнул от ужаса, скорчился на полу. Захлебнулся вздохом, в висках застучали молоточки, сердце пустилось стремительным галопом. Окаменев от страха, он глядел, как на центр пентаграммы с грохотом приземляется дьявол.

* * *

Форфакс тяжело грохнулся о доски пола. Мерзко выругался, скривившись от боли. Переход и правду прошел неприятно. Тошнило, в голове словно карусель крутилась. Он с трудом сглотнул тягучую слюну, борясь с приступом тошноты. Было бы совсем некстати, если б его вывернуло прямо перед призывавшим.

Он глубоко вздохнул и почувствовал себя чуть лучше. Небрежным движением руки закрыл разверстый потолок. В конце концов, он же не прибыл сюда разрушить халупу этого несчастного метиса. В развлечении всегда нужно знать меру.

Он отряхнул измятые штаны, одернул полы пиджака. Заметил на кармане мерзкое пятно от мартини, но решил его проигнорировать. Скорчил высокомерное лицо, раздвинул губы в улыбке и взглянул прямо в лицо метису.

Парень с раскрытым ртом преклонял колени. Темные глаза удивленно расширились. Казалось, он ошеломлен.

– Ну, чего уставился? – весело спросил Форфакс. – Ты меня призвал – и вот он я. Удивлен? Сразу видно, что не мыслишь позитивно. А хорошее настроение – уже половина успеха.

Диас не шевелился. Замер в глубоком изумлении. Он прекрасно знал, как должен выглядеть дьявол. У Эль Сеньора рога, красная кожа, эспаньолка, хвост и раздвоенные копыта. А перед ним стоял воняющий текилой – причем явно вчерашней – светловолосый гринго.

Когда бы не черные следы, выжженные на досках пола, и не свежий шрам на потолке, он решил бы, что стал жертвой галлюцинации и что странный чужак заявился к нему домой обычным образом, через дверь – пока Мигель спал.

Он не мог отвести взгляд от необычного гостя. Пришелец был довольно высоким, широкоплечим, в белом платяном костюме и замшевых туфлях. Выглядел вполне симпатично. На недурном, продолговатом лице лучились неестественно зеленые, фосфоресцирующие глаза. Нос, пожалуй, когда-то был сломан, щеки покрывала щетина.

Гипотетический дьявол сделал пару шагов, совершенно не обращая внимания на нарисованные священным мелом линии, и протянул руку.

– Меня зовут Форфакс. Демон Третьего Круга Бездны. Можешь звать меня Генри. Ну, понимаешь, на земной манер. Я привык. Не переживай, что это странно. В конце концов, и Мефистофеля Фауст называл Мефом. Тот однажды признался во время попойки в одном приличном кабаке в лимбо. А ты кто? Есть у тебя имя?

Мигель таращился на протянутую руку, словно загипнотизированный. Не мог выдавить ни слова.

«Пресвятая Богородица! – повторял мысленно. – Эль Сеньор – гринго!»

Форфакс, несколько смешавшись, опустил руку.

– Ладно, – буркнул. – Похоже, ты неразговорчив. Дай-ка я сам догадаюсь.

Он прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.

– Диас! – заявил с триумфом. – Мигель Диас, верно?

Метис медленно кивнул.

– Да, – выдавил он хрипло.

Улыбка демона сделалась шире.

– Ну, значит, говорить ты умеешь. Уже дело, Диас. А теперь скажи, чего ты от меня хочешь? Жену друга? Денег? Славы? Не мнись, говори. Ты ведь для чего-то меня вызвал, верно? Ну, чего желаешь?

Мигель распрямил спину, глянул прямо в ошеломляюще зеленые глаза дьявола.

– Справедливости, – произнес твердо.

Гринго вздрогнул, пойманный врасплох.

– Эй, парень, – тряхнул он головой. – Я не уверен, ко мне ли с этим. Но ладно, рассказывай. Поглядим, что можно сделать.

И вдруг, словно рухнула плотина, с уст Мигеля неудержимо полились слова. Горькая, печальная, обычная история жизни простого парня, которому не повезло родиться горцем-полукровкой.

* * *

С детства Мигель запомнил лишь нужду. У отца его, когда тот пришел в город, не было ничего, и сам он тоже ничего не умел, даже написать свою – такую короткую – фамилию. В родной деревне он был рыбаком, а что ловить в столице? Разве что трупы, плывущие по реке. Мать происходила с гор, из племени, название которого было даже не выговорить. Кожа ее была красной, словно терракота, на голове она постоянно носила кретинский котелок. По жизни шла равнодушно, постоянно погруженная в мягкий полусон под добрым крылом извечной богини Мамы Коки. Порой Мигель не был уверен, понимает ли мать, что вокруг происходит. Судьба одарила бы парня невероятным числом братьев, когда бы большинство из них не умерли еще в детстве. И все равно осталось их четверо, а еще одна сестра – Мария-Люсия, умственно отсталая.

Мигель не помнил, когда родилась в нем глубокая уверенность, что он вырвется из-под власти безнадеги, бедности и милости Мамы Коки. Наверняка раньше, чем он начал что-то понимать. И так же быстро он понял, что единственный путь к бегству ведет через школу для бедняков, которой управлял сморщенный, словно чернослив, отец Бенедикт. Уже через несколько месяцев этот добрый старичок, всей душой радеющий за людей, понял, что в шлифовку ему попал по-настоящему драгоценный камень. Мигель буквально впитывал новые знания. Он учился настолько яростно, что порой боялся, как бы не лопнула голова. За короткое время он ушел в отрыв от остальных учеников настолько далеко, что учителю пришлось приготовить для него персональный курс обучения.

Мигель сбегал из дому и часами просиживал в церкви, вслушиваясь в проповеди вовсе не из-за религиозности, но чтобы научиться говорить настолько же красиво и учено, как священники.

В мечтах он видел себя офицером, чиновником или даже священником. Честно сказать, ему было все равно. Только бы немного подняться.

Понимал, что ему не хватит смелости, чтобы решиться на карьеру в наркомафии, в торговле живым товаром, в порнографии или среди простых гангстеров. Не слишком-то реальным казалось ему и место шефа преступной организации. Слишком много проблем. Хотел он чего-то более спокойного, уверенного. Не мечтал также, подобно ровесникам, стать тореадором, сутенером или шулером. И вовсе не потому, что чувствовал какие-то моральные преграды. Просто это были небезопасные занятия. В общем, оставался лишь путь церкви или науки. И этому-то он отдал себя без остатка.

Поскольку он не работал и не помогал отцу, дома поглядывали на него косо. Как дармоед, он часто оставался голодным, иногда мать, разозлившись, выставляла его вечером на улицу, чтобы спал под голым небом. Ее терракотовое лицо тогда морщилось от гнева, напоминая растрескавшийся кувшин.

А Мигель продолжал учиться, словно одержимый. И наконец дождался награды за свои усилия. Расчувствовавшийся от успехов любимчика, старый отец Бенедикт пристроил его в школу-интернат, взывая к милости Божьей и ко всем своим старым знакомствам. Выклянчил для воспитанника освобождение от оплаты и все время учебы содержал его со своих скромных доходов.

Среди более богатых приятелей молодой метис чувствовал себя скованно. Стыдился своего индейского происхождения, бедности, отсутствия манер и простецкого акцента. За несколько лет, проведенных в школе, он ни с кем не подружился. Зато научился многим важным вещам. Например, как быть гибким, чтобы гнуться, но не ломаться. К школьным коллегам он оставался совершенно равнодушен. Был одиночкой. Помогал кому-то, лишь когда знал, что это может принести хоть немного пользы. Для учителей он всегда приберегал улыбчивое, вежливое, внимательное и прислужливое лицо. Все еще добивался высоких результатов, потому что прекрасно понимал: это его единственный пропуск в лучший мир. Хотя и этого могло не хватить.

Быстро заметил, что в общении с большинством начальников вместо искренности лучше работают ханжество, льстивость и униженность. Поэтому добивался места под солнцем, изображая умного, лояльного, покорного – ступив на стезю, которая могла превратить его в настоящую сволочь. Немного удивлялся, что никто не побуждает его надеть сутану, – но это-то было ему на руку. В конце концов, священником он думал стать только в крайнем случае. Занятие это сулило не много вариантов достойного будущего.

Школу он закончил с отличием и, к своей радости, получил выход на неплохую должность. Говорили, что директор школы, отец Хризостом, рекомендовал его на сотрудника секретариата в городской управе.

Мигель расплакался от счастья, впервые за долгие годы позволив себе выказать настоящее чувство. Ощущал себя так, словно ухватил за бороду не просто Господа Бога, а всю Пресвятую Троицу.

И именно в момент, когда все начало так неплохо складываться, в стране вспыхнула революция.

Просто так, из ничего. Словно болотная тварь, из джунглей вылез харизматичный лидер, уже тогда называемый сторонниками «Эль Президенте», и повел отряды взбунтовавшейся бедноты против правящей хунты. Волшебным образом армия и полиция сразу перешли на сторону революционеров, правительство быстро свергли, в том числе и консервативного, богобоязненно настроенного диктатора вместе с высшими чинами. Полетели головы, пролилось чуток крови, но неожиданно быстро все успокоилось. В атмосфере всеобщего праздника Эль Президенте получил власть. Люди танцевали на улицах, осыпали цветами победивших, напивались до потери сознания и праздновали дни напролет. Страну охватила настоящая эйфория.

Кто бы ни взглянул на суровое, смуглое, красивое, словно у статуи, лицо нового вождя, сразу соглашался, что вот он, новый спаситель, муж суровый, который теперь установит рай на земле. Любовь к Эль Президенте переродилась во всеобщий фанатизм. Женщины плакали, завидев его, молились, словно самому Христу, некоторые от избытка чувств теряли сознание. Мужчины с безумием в глазах выкрикивали патриотические и социальные лозунги, повторяя их вслед за прекрасным победителем, собирались под президентским дворцом, готовые в любой миг отправиться, куда бы он ни приказал.

А Мигель сидел в старой хибаре, которую отписал ему в завещании старый учитель, отец Бенедикт, и трясся от страха.

Потому что злая судьба пожелала, чтобы Эль Президенте оказался жестким коммунистом и сразу, с ходу, взялся за уничтожение религии. Любой. Начиная с католических миссий и школ и заканчивая обрядами вуду. Досталось и народным культам доколумбовых богов – и даже обычным предрассудкам. Все, что обладало хоть сколько-нибудь духовным измерением, новый диктатор хотел окончательно уничтожить. И делал это с большой тщательностью.

А очищающая волна президентской коммунистической ненависти могла смыть и несчастного карьериста Диаса, с самого детства связанного с церковными институциями.

Бог же, похоже, не намеревался никак помогать в решении этой проблемы.

Так что в отчаянии, вместо Господа, беззаботно царствующего на Небесах, коему, видимо, и дела не было до Эль Президенте со всеми его святотатственными замыслами, Диас обратился к дьяволу, истинному властелину мира и людей, искусителю, любителю душ, знатоку дел человеческих и грешных чаяний своих подданных. Ведь, в конце-то концов, возможно ли, чтобы столько усилий и жертв пошло прахом?

– Это несправедливо! – истово шептал несчастный Мигель, глядя прямо в лицо демонического гринго. – Это просто-напросто несправедливо! Так не годится. Я воззвал к тебе, сеньор, чтобы ты что-нибудь с этим сделал.

Черные его глаза полны были отчаянием, но и глубоким, страшным упорством горца.

Форфакс почесал щеку. Он вроде что-то слышал о революции, но не обратил на это внимания. Во время ее он развлекался на Карибах, а вернулся, когда все уже утряслось. Насчет снижения уровня силы он не опасался: земля здесь слишком глубоко пропитана магией и древними ритуалами, чтобы какой-то диктатор сумел разрушить этот потенциал. А наивную веру и предрассудки из человеческих умов выбить еще тяжелее. Если же не о чем переживать, то к чему об этом думать? Вдобавок после скандала с заговором против Люцифера он горячо обещал себе, что никогда не влезет в политику.

– Ну и что мне для тебя сделать? – спросил он, разводя руками. – Свалить президента? Сорри, у меня нет ни времени, ни возможностей. Ты меня переоцениваешь, парень.

Мигель сжал кулаки.

– Да какое мне дело до президента! – взорвался он. – Я хочу наконец-то чего-то достичь, занять высокое положение! Я работал над этим всю свою проклятущую жизнь! Не могу сейчас стать изгоем, преследуемым беглецом или – в лучшем случае – снова превратиться в бедняка из горного села! Мне нужны деньги и положение! Все равно от кого, пусть бы и от самого дьявола – без обид, сеньор!

Форфакс обрадовался.

– Ах, теперь понимаю. Почему ж ты сразу не сказал? Тут я смогу тебе помочь. Бабло и позиция, да? Нормально, поработаем над этим. Есть у тебя кусок газеты?

Сбитый с толку Мигель лишь кивнул.

Демон потер руки.

Что-то подсказывало, что из этого знакомства может выйти неплохое развлечение на много недель. Сама мысль, что у него появится какое-то занятие, цель, пусть и банальная – но чтобы была причина утром вставать с постели, – улучшила ему настроение. Отчего бы не сыграть в нового Мефисто и не протащить этого индейского карьериста поближе к коммунистическому диктатору? Что за притягательная, извращенная игра. Пигмалион и Макиавелли в одном флаконе. Все это начинало казаться ему достаточно симпатичным.

Диас стоял рядом, нервно сминая газету, с которой визионерским оком взирал Эль Президенте.

Форфакс оскалился в ухмылке.

– Порви бумагу на кусочки и смотри, – приказал.

Метис послушно измельчил газету.

Улыбка на губах демона стала шире, зеленые глаза засияли. Он любил эту работу.

– Внимание! – описал он руками полукруг, прищелкнул пальцами.

Мигель охнул от неожиданности и удивления. В руках у него были настоящие банкноты. Стодолларовые. Целая пачка. Никогда в жизни он не видел столько денег.

Адский житель засмеялся и похлопал парня по плечу. Он очень гордился фокусом с чертовыми банкнотами. Это было классно: напечатать совершенную фальшивку одним щелчком пальцев.

– Ты хотел денег – вот тебе деньги. Купи одежку получше. И не забудь о туфлях, – глянул он на изношенные тапочки Мигеля. – Ну, не пялься так. Это для начала. Потом позаботимся о большем.

– Благодарю, Эль Сеньор, – прошептал парень голосом, ломким от переполнявших его чувств. – Но разве… разве я не должен подписать договор?

Форфакс с трудом сдержал смех.

«Откуда у людей взялась эта дурацкая убежденность, что жители Ада бросаются на душу, словно эскимос на тюленя? – подумал он весело. – На хрена нам эти проблемы?»

Однако он не хотел расстраивать простодушного метиса, который внимательно глядел на своего дьявольского спасителя.

– Сейчас, сейчас. – Форфакс выгреб из кармана бумажку, на которой вчера вечером симпатичная мулатка нацарапала губной помадой номер телефона. – Давай, подпишись здесь.

Мигель немного побледнел при виде красных цифр, но решительно потянулся к поясу за перочинным ножиком, готовый надрезать кожу и кровью запечатлеть пакт с нечистой силой. Но Форфакс удержал его за запястье.

– Да ладно тебе, парень, – буркнул. – У тебя что, карандаша нет? Мы ведь не варвары какие.

После недолгих нервных поисков Диас отыскал наконец ручку и поставил подпись. Демон старательно сложил бумажку.

– Вот и славно, – улыбнулся он. – Ну, Мигелито! Ты и оглянуться не успеешь, как окажешься среди сливок общества. Вот увидишь. Держись меня, и все станет прекрасно. А пока – прощаюсь. Полечу поспать, а то валюсь с ног. Загляну завтра.

Небрежным жестом он разорвал потолок, впуская в комнату поток золотистого раннего света.

– Сила! – сказал весомо и исчез, оставляя нового утратившего душу человека со стопкой поюзанных долларов и с расширенными от страха глазами.

* * *

Следующие недели для Мигеля были словно безумный, но прекрасный сон. Эль Сеньор взялся за дело всерьез. Тягал своего подопечного по всевозможным кабаре, ночным клубам и борделям. Ошеломленный от избытка впечатлений, Диас глядел на хороводы стриптизерш, ведрами пил разноцветные дринки, обнимал взводы девиц, танцевал до упаду и ночи напролет резался в карты. Когда заканчивались деньги, Форфакс проделывал фокус с деньгами из газеты или шел играть в казино.

– Тут нельзя перебарщивать, – говорил подопечному, забирая выигрыш. – Нельзя за один раз брать слишком большую сумму, нельзя выигрывать слишком часто. Иначе тебя запомнят как шулера или мошенника – и начнутся проблемы. Ладно, а теперь – время собачьих боев.

И Мигель покорно шел в сарай старого Пако или на склады у порта смотреть, как ошалевшие, лютые звери рвут друг друга на глазах возбужденных зрителей. Иногда становилось ему нехорошо, и он мечтал лишь о том, чтобы сбежать из этого пахнущего кровью и по`том цирка, но демон тогда клал ему на затылок тяжелую лапу.

– Сядь, Мигелито, – шипел в ухо. – Я тоже не люблю этого варварства. Но будь добр, немного жертвенности ради дела. Сюда приходят самые влиятельные люди. Если хочешь оказаться на самом верху – ты должен с ними познакомиться.

Он и знакомился. Десятки людей, встреченных в борделях, игорных домах, хазах да порноклубах, множество мерзких типов, которым Форфакс то и дело радостно улыбался. Раздавались произносимые шепотом профессии и фамилии.

Альфредо – наркопосредник, верный, но в пределах разумного. Голову в петлю ни из-за кого совать не станет. Сантос – гангстер, держит в кармане половину города, изображает из себя доброго дядюшку, но – жестокий тип. Сципион – отмывает грязные деньги. Опасный чувак, вроде бы замешанный в нелегальные интересы какой-то шишки с самого верха. Индио – умелый поножовщик, наемный убийца. Честный, если можно так сказать. Алехандро – секретная служба, мерзавец, каких мало. В безопасности давным-давно, разбирается во всем как мало кто. Следи за ним, парень, потому что он хуже змеи. Запомни эту морду…

И так каждую ночь. Пока Форфакс не решил, что молодого метиса в полусвете теперь знают и что запомнили его как своего. Теперь можно подняться на ступеньку выше, к настоящей элите.

Тогда пришло время элегантных клубов и ресторанов, где рекой лился фирменный импортный алкоголь, а девушки были столь прекрасны, что наверняка были родом из Европы или из аристократических семей – а то прямиком с неба. Курили тоненькие пахучие сигареты, говорили о Париже, Мадриде и о литературе, а смех их звучал как стук жемчужин по столешницам красного дерева.

У всех девушек была ошеломительно-светлая кожа, глаза святых грешниц, и каждая звала Мигеля «сладеньким».

Форфакс чувствовал себя там, словно у себя в аду, но метис оставался зажатым и неуверенным в себе. Таращился на все вокруг глазами испуганной коровы, садился на самый краешек кресла и был не в силах выдавить из себя ни слова в присутствии женщин.

– Да расслабься, старик, – повторял демон, постукивая кубиками льда в стакане с дринком. – Ты ведь именно сюда и хотел попасть, верно? Погляди на того типа, у столика на углу. Сидит с тремя телочками, видишь? Это министр финансов. Первостатейный мерзавец. Не глазей, словно лама на кактус. Спокойней.

Изысканно одетый седеющий джентльмен перехватил, видимо, взгляд Мигеля, потому что вопросительно поднял бровь. Форфакс поздоровался с ним кивком и широкой улыбкой аллигатора. Министр в ответ тоже оскалился и вернулся к поглаживанию бедра ближайшей девушки.

Демон затянулся сигарой.

– Может, оно и к лучшему, – пробормотал. – Он тебя увидел и теперь будет считать завсегдатаем. Сюда кто попало не приходит, Мигель. Но тебе стоит слегка укрепить уверенность в себе, парень. Сидишь, как фигурка в святочном вертепе. Расслабься. Ну, или хотя бы попытайся.

– Я пытаюсь, сеньор, – пробормотал Диас.

Атмосфера клуба его угнетала. Все это красное дерево, хрусталь, красивые женщины. Он не был уверен, нужна ли ему такая карьера.

Форфакс с неудовольствием скривился.

– Не называй меня постоянно «сеньором». Тут я Генри. Понимаешь? Просто Генри.

– Да, сеньор, – выдавил из себя Мигель.

Демон раздраженно махнул рукой.

– Я, Диас, стараюсь стать твоим другом. Не каким-то гребаным учителем. Может, тебе стоит это оценить, а? Когда ты выскакиваешь с тем «сеньором», я чувствую себя старше Земли. Ладно, мне и правда пару тысяч лет, но внешне мы выглядим почти ровесниками. А ты превращаешь меня в старика. Ну ладно. Как-то да будет. Слушай, у меня есть идея. Молодежные организации, Мигелито. Это – как раз для тебя. Ты уже немного пообтерся, повидал пятое-десятое, и я, наверное, скоро познакомлю тебя с Пепе и Худым. Парни твоего возраста, может, установишь контакт. Хорошо бы вам подружиться. – Он задумчиво подпер подбородок ладонью. – Да. Молодежные организации – прекрасная мысль. Так-то ты прямиком доберешься до цели. Только постарайся, лады?

– Да, сеньор Генри, – пробормотал Мигель.

Форфакс вздохнул. Он полюбил паренька, но и думать не думал, что будет настолько тяжело.

* * *

Идея демона оказалась гениальной. Пепе и Худой были обычными парнями, как и Диас, происходящими из бедноты и желающими любой ценой обеспечить себе хорошую жизнь. Диас впервые в жизни повстречал братские души. Молодежные деятели знали и уважали Форфакса и поэтому охотно приняли в свои ряды его протеже. Пепе был ловким, разговорчивым и веселым. Худой немного походил на мулата и выказывал темперамент, скорее, флегматичный. Кроме этих двоих, был еще Хосе, стопроцентный горец. Кожа его была цвета меди, волосы жесткие и черные, словно конская грива, а в венах не текло и капли испанской крови. Но его совершенно не мучили комплексы – напротив, казалось, он горд своим происхождением.

– Я – с гор, – говорил он, пожимая плечами, если Пепе и Худой начинали слишком много болтать об испанском наследии и общественной выгоде.

Когда парни решили, что Мигель – свой парень, они перестали секретничать. Быстро стало ясно, что и Хосе, и Худому глубоко наплевать на идеалы народной революции, социальной справедливости и неравного распределения благ. Оба юноши не скрывали перед новым своим коллегой, что, как и он, рассчитывают на приличное место и на кучу денег. Только Пепе казался по-настоящему увлеченным – или, по крайней мере, таким притворялся.

– У богатых есть все, а у бедных – ничего, – горячился он. – Нужно силой отобрать средства у капиталистов, мучителей нашей прекрасной земли, и раздать все людям.

– Ясное дело, Пепито, – хихикал Худой – Я охотно выступлю от имени народа, когда будут что-нибудь раздавать.

– Я тоже! – смеялся Мигелито.

Пепе раздраженно отмахивался.

– Вы социально несознательные личности, – бурчал гневно, но через миг и сам начинал хихикать.

Диас полюбил своих товарищей из молодежки. Вместе они составляли тексты выступлений, читали Маркса и Ленина, печатали листовки и брали из кассы организации столько, сколько удавалось оттуда выдавить.

Пока все шло как по маслу.

Форфакс часто наведывался к ним, помогал шлифовать тексты посложнее, порой даже забавы ради стоял за печатным станком. Всегда приносил хороший виски и кубинские сигары. Однажды Мигель из чистого интереса спросил, отчего они терпят рядом с собой этого гринго из мерзкой капиталистической Америки и не мешают ли контакты с чужеземцем в глазах партии, но Пепе только постучал себя пальцем по голове.

– Брат, что ты плетешь? Какой такой гринго? Это же наш человек, крупный делец и крутой пацан из самой Франции! Родины социальной революции!

Худой глянул на Диаса каким-то размытым, масляным взглядом.

– Может, из Франции он и приехал, но он – испанский боевик, настоящий коммунист, сражался с режимом Франко. Не обижай его этим «гринго», Мигелито. Что тебе вообще в башку ударило?

Мигель хотел спросить, каким таким образом Генри Форфакс, который выглядел на тридцать пять, мог участвовать в антифранкистском подполье, но предпочел прикусить язык. Как видно, здесь в ход пошли дьявольские фокусы, а он своего благодетеля выдавать не собирался.

Прошло немного времени, и Диас стал членом партии. Тогда он напился вместе с новыми друзьями до потери сознания. Вместе с ними праздновал и Форфакс, который в бане пел «Марсельезу» и цитировал Мильтона[8]. Демон, сколько бы он ни выпил, до положения риз не напивался, чего, увы, нельзя было сказать о молодых членах коммунистической партии.

На следующий день в страшном похмелье Мигель узнал, что ему придется ехать в провинцию, говорить речи перед народом. В панике он мигом протрезвел и до вечера ходил, словно отравленный.

В апартаменты демона он приволокся ближе к полуночи, несчастный и обессиленный.

– Я не смогу! – стонал, разбитый, в отчаянье разводя руками. – Я не хочу никаких речей! Я из себя и слова не выдавлю, когда на меня глядят! Это катастрофа, сеньор Генри!

– Спокуха. – Форфакс сидел в глубоком кресле, уперев ноги в столешницу. – Не дергайся так. Я поеду с тобой.

– И что? Даже если бы вы влезли со мной за трибуну и держали за руку, словно ребенка, я бы все равно не справился, сеньор!

Демон затянулся сигарой.

– Расслабься, парень. Сколько раз тебе повторять? Не пори горячку. Я всем займусь. Выйдешь туда, откроешь рот и – фью… слова сами польются. Ты ведь, думаю, слышал об одержимых, да? Я просто безболезненно проникну в твой мозг и все решу. Вот увидишь, заговоришь, как апостолы в Пятидесятницу, Мигелито. Как истинный коммунистический пророк. Я очень даже недурной оратор, поверь.

Диас с сомнением глянул в прищуренные зеленые глаза гринго. До этого времени демон ни разу не подводил его, но как знать? В конце концов, это ведь дьявол. Да и идея с одержанием не слишком-то ему нравилась.

– Ну, что за лицо, а? – засмеялся Форфакс. – Не бойся, я уйду, как только все закончится. Поверь мне, братишка. Захоти я тебя одержать всерьез, сделал бы это уже тысячи раз. Да и зачем мне это? Твоя физиономия мне не к лицу. Нынче я выгляжу ровно так же, как и тысячи лет назад, – и меняться не собираюсь.

Мигель закусил губу. Гринго говорил правду. И он уже столько для Мигеля сделал. Зачем бы ему утруждать себя, не будь он настоящим другом? Диас никак не сумел бы заставить его выполнить обещание, запечатленное в договоре.

И этот несчастный язык. Без помощи Форфакса его выступления точно завершатся катастрофой.

– Ладно, – согласился он со вздохом. – Будешь за меня говорить.

Демон подмигнул с пониманием, поднимая вверх большой палец.

– Прекрасное решение, так держать. Ты не пожалеешь, Диас. Клянусь.

* * *

Сердце Мигеля, когда он подходил к трибуне, трепетало, словно ночной мотылек у свечи. Ему казалось, что лестница ведет на эшафот. На горле чувствовал удавку, в голове пустоту. Глянул на гринго, который небрежно опирался о ствол дерева.

«Помоги мне, Дева Мария», – молился он про себя. Лишь бы демон понимал, что делает!

На главной площади городка перед трибуной собралась горстка любопытных. Несколько женщин в цветных платках, с неизбежными котелками на головах и с подарками Мамы Коки за щеками, а также – старый индеец, группка грязных детишек да подвыпивший гаучо. Малышня хихикала, толкала друг друга локтями в ожидании развлечения. Почти голый паренек от нечего делать шаркал ногами, поднимая клубы пыли с утоптанного майдана. В жаре жужжали мухи.

Диас видел все необычайно отчетливо, замечая любую мелочь. Нужно было уже начинать, открывать рот – а он не мог. Молча сглатывал густую липкую слюну.

Наконец, увидав метиску, которая, оторвавшись от группки женщин, пожала плечами и, ворча себе под нос, пошлепала домой, собрал в кулак всю свою отвагу.

– Товарищи! – начал он тоненьким, хриплым от дрожи голосом.

А потом случилось чудо. Неудержимым потоком потекли мудрые, истовые, глубокие слова о притеснении, несправедливости и о праве всякого человека, пусть бы сколь угодно бедного, на достоинство и счастье. Мигель говорил вдохновенно, искренне, от сердца. Люди слушали, словно загипнотизированные, каждое слово падало прямиком в их души, потрясло их суть. Это были простые, пронзительные, хорошо понятные истины, сказанные без надрыва, искусственности или фальши.

Слушателей прибывало. Подтягивались из домов, с улиц, магазинчиков и базаров, привлеченные небывалой силой слов. Скоро они заполонили всю площадь и окрестные закоулки. Толкались на стенах, окружавших рынок, некоторые даже залезали на деревья и крыши. На всех лицах читались удивление, воодушевление и искренняя любовь. И лишь один-единственный гринго, опершись о ствол хлебного дерева, выглядел так, словно дремал стоя.

Когда Диас закончил говорить, ошалевшая, вдохновленная толпа, крича, стянула его с трибуны и на плечах понесла в таверну. Мигелито сделался народным героем.

А Форфакс поднял веки и улыбнулся триумфально. Он даже не надеялся, что развлечение с одержимостью принесет ему столько забавы.

– Это точно стоит повторить, – пробормотал он, потянувшись за сигарами.

И повторил. Да так результативно, что за полгода Мигель Диас стал любимцем народа. В газетах и на плакатах появились снимки симпатичного метиса, его блестящие реплики, точный анализ, вдохновляющие, простые речи разошлись на цитаты. Диас клеймил бездушную бюрократию, возмущался всевластием чиновников, громил расовые проблемы, рассказывал об обязательном образовании и о социальных инициативах, рыдал над бедностью, безнадежностью, затравленностью рабочих и простых людей, трудящихся в поте лица своего, на каждом шагу подчеркивая, что сам он по происхождению – горец из бедной простой семьи, и не хватает ему как образования, так и положения. За все это его любили, уважали и ценили.

Не пойми когда, рядом с гранитным, несгибаемым, словно статуя, Эль Президенте возник глубоко человечный, заботливо склоняющийся над всякой несправедливостью и бедностью новый коммунистический святой.

* * *

Большой плазменный телевизор тихонько шумел, громкость была прикручена почти до ноля. На экране Мигель Диас с вдохновенным, искривленным отчаянием лицом страдал над социальной несправедливостью, бия себя в грудь и признаваясь, что даже в лоне партии случаются перекосы и что много еще необходимо сделать, хотя путь, по которому все они идут, верный и светлый. Эль Президенте делает все, что в его силах, чтобы исправить ситуацию в стране, но ведь родился он всего лишь человеком. Мигель знает, что ситуация грозит страшными потрясениями, что она невыносима, что необходимо сейчас же перейти к действиям, но он просит о терпении. Он молит о недолгом терпении, товарищи и братья по нужде, с отчаянием в сердце, ибо понимает, как им непросто. Но знает он и то, что должен их об этом молить. Эль Президенте трудится днями и ночами, не спит, едва жив от усилий, чтобы навести порядок, помочь всякому страждущему бедняку в стране. Нужны ему помощь, лояльность, благодарность и любовь народа, чтобы мог он исполнить превышающее его силы задание. Да, любовь и доверие тут наиважнейшие!

Тонкий смуглый палец нажал на кнопку пульта, и Мигель замолчал. Жестикулировал теперь на экране, открывая и закрывая рот, словно вынутая из воды рыба, сделавшись вдруг смешным, как персонаж из фильма.

Эль Президенте поднял голову и взглянул прямо в серые неподвижные глаза Переза, шефа безопасности.

– И что ты об этом думаешь? – спросил, указав подбородком на телевизор.

Перез чуть снизал плечами.

– Маленький негодник изо всех сил пытается выбиться наверх. Это парень из низов, которому внезапно повезло. Он, кажется, и сам напуган своим неожиданным вознесением. У него нет дурных намерений, но он и вправду слишком популярен. Предлагаю подрезать ему крылышки, господин президент.

Диктатор в молчании барабанил пальцами по ручкам кожаного кресла.

– А кто этот белый, вон, рядом с Диасом? Он всегда крутится неподалеку?

Перез прищурился, чтобы лучше рассмотреть размытое, скрытое в толпе лицо Форфакса.

– Это обычный гринго, сеньор президент, – сказал он презрительно. – Никаких агентурных связей ни с одной из разведок или с большим бизнесом. Просто пена, жертва жизненного кораблекрушения.

Темные глаза диктатора опасно сузились.

– Да, – прошипел он. – Наверняка жертва. Принесенная к нам издалека.

* * *

Когда с грохотом вылетели двери, друзья вскочили из-за стола, решив, что началось землетрясение. И правда, доски пола сотрясались – но под сапогами ворвавшихся в комнату солдат. Они разбежались по углам, словно тараканы. Черные, грохочущие снаряжением, похожие друг на друга из-за шлемов на головах – они напоминали роботов. Миг – и юношей схватили. Никто и шевельнуться не успел. На парней и Форфакса уставились мертвые, одноглазые рыла автоматов.

Они ждали чего угодно, но не этого. Не группы захвата.

Мир словно перекувыркнулся и повис вверх ногами. Или Эль Президенте сошел с ума. Другого объяснения и быть не могло.

Мигель и Хосе распахнули от удивления рты, не в силах выдавить из себя ни слова. Только Пепе успокаивающе протянул руки, бормоча что-то о товарищах, верности и ужасном недоразумении.

И тогда в помещение вошел высокий статный офицер. Выдвинув подбородок, встал посреди комнаты, глядя на арестантов глазами голодной кобры.

Форфаксу эта сцена с армейскими вдруг показалась до неприятного знакомой. На короткий миг демон почувствовал исключительно скверное, раздражающее дежавю, но быстро понял, что происходит на самом деле. Замер со стаканом виски в руках, а по хребту его пробежала мелкая холодная дрожь. Он мгновенно оценил ситуацию. Сомнений быть не могло. Это случилось снова. Он опять не отступил вовремя.

«Почему? – подумал он с отчаянием. – Я ведь так, сука, осторожничал!»

Теперь анализировать было слишком поздно. Нужно заниматься спасением задницы. Выбрать момент и смыться. Жаль. Не удалось и на этот раз.

Он старался не бросаться в глаза и – в идеале – не двигаться, словно арест совершенно его не касался.

Пока что он молча смотрел на происходящее, ожидая возможности сбежать.

Зато парни наконец-то вышли из ступора и хором принялись выкрикивать офицеру уверения в своей невиновности. Один из солдат как раз усмирил Пепе, ударив его прикладом в солнечное сплетение, и тогда Форфакс осмелился сунуть руку в карман. Нащупал там маленький катышек.

«Мне жаль, Мигелито, – подумал, мимолетно глянув на искривленное недоверием, бледное, словно мелом обсыпанное лицо метиса. – Ничем не могу тебе помочь. Прощай, старик».

Почти незаметным движением пальцев он бросил бумажку на пол, наступил на нее.

– Сила! – прошептал почти немо.

Но ничего не случилось. Микроскопическая пентаграмма, накарябанная на бумажке, не открыла перехода. У Форфакса на висках выступил ледяной пот. Он не понимал, что происходит. Ничего вообще не понимал, чтоб его!

– Забрать оборотней! – услышал он резкий, словно щелканье пистолетного курка, приказ офицера.

Форфакса захлестнула высокая волна паники. Он сильнее придавил бумажку ногой.

– Сила! – повторил громче.

Ничего не случилось. Хосе помог подняться давящемуся стонами Пепе, Худой трясся, словно в лихорадке, а Мигель напряженно всматривался в зеленые глаза своего опекуна. Но Форфакс о нем даже и не думал. Он отчаянно прикидывал, что теперь делать.

«Платок!» – понял с облегчением.

Осторожно потянулся к другому карману пиджака. Пальцы у него дрожали, когда вытаскивал украшенный монограммой кусок материи. В основу его были вплетены нити из ковра-самолета. Маловато, чтобы эвакуироваться на безопасное расстояние – но, по крайней мере, он покинет эту чертову комнату.

Форфакс сжал тряпочку.

– Сила! – прошептал.

И охнул от отчаянья, поскольку и на этот раз ничего не случилось.

«Мне конец», – понял он вдруг.

Потому что этот образчик офицера безопасности перевел на него холодные, словно тюремный душ, глаза.

– Следите за гринго, – рявкнул. – Это шпион!

Форфакс затрясся от страха. Он все еще не отошел от шока, вызванного бессилием его магии.

– Отнюдь! – крикнул. – Я гражданин Бездны! То есть Евросоюза! Или Соединенных Штатов! Будет международный скандал! НАТО обо мне вспомнит! И Люцифер! Вот увидите! Вы не можете меня арестовать!

– Можем, – мерзко улыбнулся офицер. – Забрать его! Это приказ Эль Президенте!

Но Форфакс не слушал. Отступал перед солдатами, складывая пальцы в магические заклинания и чувствуя все большую панику.

– Я наложу на вас проклятие! Вас порвут адские псы! Кровь у вас сгниет в венах, и лопнут глаза! Женщины станут смеяться над вашими жалкими, маленькими, вялыми морковками! Я дьявол, вы слышите?! Агла! Агла! Агла! Эрзла! Эрзла! Эрзла! Сука, почему ничего не действует?

Вот этого он понять не мог. Случилось что-то ужасное. Некая мрачная сила высосала все магические способности Форфакса. Был он сейчас перепуганным безоружным гринго.

Как раз накладывал проклятие семи адских узлов, когда увидел приклад автомата. В голове демона вдруг взорвалась комета, а потом настала глубокая, беззвездная ночь.

* * *

Очнулся он, когда килограмм битого стекла в черепе принялся опасно пересыпаться ото лба к затылку. Ему было нехорошо, в висках чувствовал невыносимое давление, во рту – металлический привкус крови. Неохотно приоткрыл глаза.

На миг показалось, что он снова сидит в подвалах под Пандемониумом. Но призрачный оранжевый проблеск, врывающийся сквозь маленькое зарешеченное окошко, исходил не от поверхности озера Пламени. Был это всего лишь фонарь.

Он лежал на бетонном полу под обшарпанной стеной камеры. Когда попытался подняться, остатки кометы снова затанцевали в голове так, что он аж застонал от боли.

– Похоже, он приходит в себя, – раздался тихий голос Пепе. – Слава Богородице. Я уж думал, что его прикончили.

– Не переживай, – проворчал Хосе. – Нас всех прикончат. Вот увидишь.

– Не накаркай! – рявкнул Пепе, придвигаясь к Форфаксу. – Эй, гринго? Ты меня слышишь?

Демон сумел слегка приподняться на локтях.

– Есть вода? – прохрипел.

Голос его напоминал звук столетнего мотора.

Скорченный в углу Хосе пожал плечами.

– Откуда. Гостеприимство нашего Эль Президенте не настолько велико.

Форфакс застонал снова, прикрыв глаза. Давно не чувствовал себя так скверно.

«Отчего Асмодей меня не убил? – подумал с печалью. – Надо смотреть правде в глаза. Я слишком глуп, чтобы жить. Снова все уплыло у меня из рук».

Когда он опять расклеил веки, увидел над собой гневное лицо Мигеля.

– Почему ты ничего не сделал? – спросил тот обвиняюще. – Ты ведь Эль Сеньор! Властелин мира! Почему ты их не поубивал?

– Потому что я пацифист, – рявкнул демон в ответ.

Злость придала ему сил. Он презрительно фыркнул, поскольку на лице Мигеля застыло выражение недоверия.

– Правда? – буркнул неудавшийся карьерист.

Форфакс приподнялся на локтях.

– Да что ты себе думаешь? Что я просто стоял там, таращась, словно индеец на коку? Я все время пытался спасать наши задницы. Не удалось! Ничего не сумел сделать! Не знаю, что случилось. Магия не действует. Не спрашивай отчего. Наверное, кто-то меня проклял. А теперь – заткнись. Я должен подумать.

Диас поджал губы.

– Раньше нужно было думать! Это все из-за тебя и из-за тех сраных проповедей! Что, просил тебя кто-то, чтобы я стал национальным героем? А?!

Демон даже уселся. Зеленые глаза его горели яростью.

– Да! Ты! Ты сам! Что, не помнишь?! Ты подписал договор, негодяй! Хотел денег и положения в обществе! А я тебе все это дал! Ты жил рядом со мной, как король! Тебе никогда раньше не было так хорошо. Я заботился о тебе, словно ты какой проклятущий Вениамин[9]! Ходил вокруг тебя, как вокруг гнилого яйца. Претензии не по адресу, засранец!

Мигель опустил глаза.

– Прошу прощения, – пробормотал. – Ты прав. Меня понесло. Я просто боюсь. Не знаю, как теперь быть. Это какой-то проклятущий кошмар.

– А то, – прохрипел Форфакс.

Худой, Пепе и Хосе слушали их с раскрытыми ртами.

– Рехнулись, – решил Худой, крутя головой. – Что вы там мелете? Какая такая магия, каррамба! Не время для суеверий.

– Заткнись! – одновременно рявкнули демон и Мигель.

Пепе открыл рот, чтобы что-то добавить, но в эту минуту щелкнул замок двери. Узники замерли. Боялись даже пошевелиться. В полосе света, падающего из коридора, фигура стражника казалась неестественно огромной и страшной.

– Ты, гринго! На выход!

Слова обрушились на больную голову демона, словно лавина. Миг он не понимал, что это означает. Ошеломленный, таращился на солдата.

Мигель и Пепе сразу же отодвинулись в противоположный угол, показывая, что не имеют со шпионом ничего общего.

– Вставай! – стражник шагнул в камеру, которая сразу сделалась очень маленькой, душной и пугающей. – Быстрее, сукин сын. А не то я начну нервничать.

Форфакс так сильно не хотел, чтобы солдат нервничал, что, несмотря на слабость и головокружение, мигом вскочил на ноги. Даже не заметил, когда его вытолкнули в коридор и поволокли в неизвестное, зловещее будущее.

* * *

Путь свой он помнил, словно страшный сон. Его толкали, сажали в машину, везли пустыми широкими улицами. Авто останавливали, они проезжали какие-то посты, всюду полно было солдат, собаки скалили белые слюнявые клыки.

«Это не по-настоящему», – повторял он себе.

Но хотя изо всех сил старался проснуться, пугающий бред не хотел развеиваться, даже в медленно наливающемся рассвете.

* * *

– Можешь выйти, Перес, – сказал диктатор.

Шеф безопасности заколебался, с рукой на дверной ручке.

– Сеньор президент, а это хорошая идея?

Темноволосый мужчина смерил его холодным взглядом.

– Это приказ, Перес. Ты понял? Если я узнаю, что ты оставил возле камер или на прослушке хоть одного человека, будешь осужден за измену. Никто не имеет права знать, о чем я стану разговаривать с этим гринго. Ясно?

– Да, сеньор, – Перес хорошо знал это яростное выражение лица командира.

И был бы сумасшедшим, чтобы сказать хотя бы слово против. Он старательно закрыл дверь, а потом рефлекторно ослабил воротник рубахи. Иногда Эль Президенте удивлял даже его.

Диктатор, устроившись в большом кожаном кресле за столом красного дерева размером с аэродром, глядел на Форфакса с издевательской ухмылкой на губах. При одном виде его гримасы в венах у демона стыла кровь. Все это выглядело нехорошо.

А если честно – дерьмово оно выглядело.

Уже в тот миг, когда дверь в кабинет президента отворилась, Форфакса захлестнула мощная магическая волна. Она исходила от фигуры диктатора, тяжелая и мрачная, словно мощный одеколон. Вот только речь тут не шла о чем-то приземленном, вроде чар. Сила Эль Президенте буквально придавливала бедного демона.

Наверняка такого уровня силу не мог бы вырабатывать простой человек. Да и никто из людей – и поняв это, Форфакс чуть не потерял сознание от страха.

У него снова проблемы. Но на этот раз шансов вывернуться было слишком мало.

Красивое, загорелое лицо диктатора оставалось неподвижным, как статуя. Только по губам скользила вредная улыбочка, мерзкая, словно извивающийся червяк.

– Садись, приятель, – жестом ладони он указал демону на кресло. – Полагаю, ты не гражданин моей прекрасной и динамически развивающейся страны, верно? Хочешь представиться и назвать свою национальность?

Голос его был вежливым – и гладким, словно ледяная поверхность. Но Форфакс чувствовал, что под ним скрыт слой кипящей лавы. Он с трудом сглотнул. Во рту пересохло, в голове осталась лишь огромная ровная пустошь, без следа хотя бы малейшей мысли. Он понятия не имел, что сказать – или как соврать, чтобы сохранить жизнь. Утратил всю свою магию и очарование. Где-то под черепом у него билось лишь: пожалуй, не стоит представляться гражданином США, поскольку президент-коммунист наверняка не любит родину капиталистов и свободного рынка.

Он глядел на скульптурной лепки лицо диктатора. Внезапно оно показалось ему до странного лишенным жизни, словно лицо манекена. Магическая сила била от него, словно жар от термального источника. Пронзительные глаза глядели умно и безжалостно.

«Да что же ты за негодяй?» – лихорадочно пытался угадать Форфакс, но на пустой степи его разума лишь отчаянно выл ветер.

– Я… э-э… гражданин Евросоюза, – выдавил он наконец.

Эль Президенте сплел пальцы.

– Ах, Евросоюза, – повторил он ласково, чуть приподнимая черные брови. – Ну ладно. Кто бы мог подумать. А какой же страны конкретно, уважаемый мой гость?

– Ну, Германии, – бросил наугад демон, который благодаря фокусам с газетой обеспечил себя не только наличностью, но и немалым количеством паспортов.

Немцы казались ему довольно безобидным вариантом – достаточно солидными, но достаточно при том левацкими и не слишком-то любящими Северную Америку. Он знал почти все языки мира, поскольку, как и прочие обитатели Ада, обладал хорошими лингвистическими способностями. Владел языком Гете так, словно родился в Берлине.

– Германия? – повторило снова смуглолицее чудовище и вдруг расхохоталось. – Ты из страны доктора Фауста? Вот это да! А я мог бы поклясться, что в определенном смысле мы с тобой – соседи.

Форфакс побледнел. Подсознательно чувствовал, что что-то здесь не совпадает, что он летит в сторону абсолютной катастрофы, но решил и дальше разыгрывать простачка.

– Это что же, – пробормотал, – вы, стало быть, француз, сеньор президент?

– Стало быть нет, – рявкнул диктатор. – И ты прекрасно знаешь, кто я такой. Кто мы оба такие, гнида ты из адских канав.

Демон затрясся.

Тем временем высокий темноволосый красавец встал с кресла, мигом наполнив кабинет мощной магической вибрацией. Он казался огромным, словно колосс, возвышался над несчастным Форфаксом, над страной, над всей Южной Америкой, и – как знать – может, и над всем миром, причем с каждой секундой казался все выше. Его густая, глубокая тень, казалось, накрывала всю планету.

Крылатая тень.

Демон крикнул, заслонил лицо руками. Эль Президенте стоял над ним во всей силе своей истинной сущности. От смуглого, словно расплавленное золото, лица исходило невыносимое сияние. Глаза, лишенные радужек и белков, горели красным, напоминая два оправленных в благородный металл рубина. Волосы черной волной стекали со лба – и каждый волос дрожал в вибрирующем от магии воздухе, словно живой. Три пары крыльев непрестанно шевелились, таращась на испуганного демона бесчисленными рядами гневных пламенных очей.

Протянулась золотистая мощная длань, длинный палец, заканчивающийся багряным когтем, застыл, направленный прямиком в грудь Форфакса.

Демон затрясся от ужаса. Стократно предпочел бы, чтоб оказалось это простое, честное дуло автомата.

«Сука, сука, сука! Это херувим! – гудело в его голове, ровно в ритме постукивающих от страха зубов. – Троном Люцифера клянусь! Херувим!»

– И что? – загудел голос, напоминавший верхние ноты урагана. – Ты узнаешь меня, червяк из Бездны?

Форфакс трясся под взглядом кровавых глаз ангела.

– Дддда… – выдавил, – херувим!

Преобразившийся в огненную статую диктатор склонился над ним.

– Точно – херувим. Рикбиил, Владыка Огненного Предела, Вихрь Божий, Опора Престола! Нынче президент этой паршивой, грязной страны. Но скоро – реальный владыка мира. Ты понял?

– Конечно, – простонал Форфакс. – Владыка мира. Да. Решительно понимаю.

Рикбиил снова покачал головой, так что зазвенели струнами арфы волнующиеся вокруг его головы живые волосы.

– Конечно, не понимаешь. Позволь я тебе объясню. Не потому, что ты для меня хоть что-то значишь, гнида из Бездны. Просто желаю похвастаться своей гениальностью. И прокричать правду о мерзком предательстве того негодяя, мерзавца, гада Гавриила! Ты знаешь, что его сделали номинальным херувимом? Как и второго из банды, Рафаила. Смешно, верно? Ублюдок с нечистой кровью. Маленький, грязный, отвратительный архангелочек. А теперь гляньте только: херувим, Регент Царствия! Ну да ладно! – махнул он рукой. – Знаешь, почему я здесь? Зачем решил именно отсюда начать свой, скажем так, светский крестовый поход?

Красные глаза горели, черты его лица искажал гнев, стиснутые кулаки казались кузнечными молотами.

Демон лишь покачал головой.

Он не сомневался, что Рикбиил безумен, словно канализационная крыса. Чистый, стопроцентный псих.

– Отвечай, когда спрашиваю! – провыл ураган.

Форфакс чуть не опрокинулся, ударенный в грудь потоком силы.

– Потому что здесь земля вибрирует от магии, а люди верят глубоко, наивно и искренне, – прокричал он быстро, прижимая ладони к заболевшему солнечному сплетению.

– Вера! – лицо Рикбиила запылало живым жаром, ярость превратила его в пугающую маску. – Я посвятил ей тысячи лет своей жизни! Бесконечные ночи и дни, наполненные лишь обязанностями, лояльностью и жертвенностью! Не вспоминай при мне о вере, не то я разорву тебя в клочья, червяк Бездны! Это пыль на ветру! Фальшивое золото! Смееррть!

Гнев херувима наполнил кабинет, словно ударная волна. Форфакс мигом ослеп. Рефлекторно прижал ладони к ушам, потому что рык вибрирующей силы рвал его перепонки. Сердце встало, кровь замерла, кости сделались хрупкими.

– Хвааатит! – кричал он Рикбиилу, не замечая этого.

Когда ангел наконец замолчал, оглушенный, полуослепший Форфакс опал на мягкий ковер. Его били корчи, в висках стучало, каждый мускул болел.

Херувим закусил губу, рубиновые глаза смотрели в пространство, наблюдая за далекими, широкими пейзажами безумия.

– Вера, говоришь, – протянул он, словно ничего и не произошло. – Если уж что и недостойно одного даже удара пульса, то именно она. Наркотик для глупцов. Жвачка для тупых умов. Я верно служил с того мига, как в единой, огромной вспышке возник космос. Века и века веков, демон. А какую я получил награду? Горсточку пустого пепла!

Форфакс снова закрыл уши, поскольку ангел неосознанно повысил голос.

– Он ушел, понимаешь? – Херувим с недоверием покачал головой. – Оставил Белый Престол, оставил Царствие и ушел, бросив легионы преданных слуг, отряды, что Его боготворили и не подвели ни разу. Почему? Почему поступил Он так подло, так жестоко? Как Он мог? Оставил меня! Опору Престола! Херувима чистой крови! Сперва отдал под командование той скверной банде архангелов, а потом – бросил! Презрел мою – и моих товарищей – преданность! Унизил нас! Существ, рожденных у самого рассвета мира, бывших едва ли не ровней Ему! Просто исчез!

Он прищелкнул пальцами.

– А те ангельские гниды весь скандал держат в тайне! Когда бы не случайность, я никогда не напал бы на след правды. Иначе служил бы и дальше, обманутый, не ведающий правды, униженный! Что за позор!

Свернувшийся на полу демон глянул на гордую фигуру ангела. Херувим, похоже, бредил. К тому же он выглядел больным, с дико искривленным лицом, пылающими глазами и волосами, дыбом вставшими вокруг головы. Безумный, охваченный манией величия, вконец рехнувшийся полудурок.

Сплошные проблемы.

– Погоди, – осмелился осторожно спросить Форфакс. – Ты говоришь, что Господь ушел?

– Да! Покинул Белый Престол! Дух Его уже не парит в Царствии. Все замерло. А архангелы пытаются утаить этот страшный факт от остальных Крылатых. Но и для них наступит ужасный конец! Я отомщу. Им и Тому, Кого уже нет, поскольку Он подло дезертировал! Я выстрою новое Царствие! Здесь, на Земле! Страну Тела, Крови и Пота! Прекрасный, материалистический, пронизанный глубоким гуманизмом коммунистический мир всеобщего равенства, социальной справедливости и просвещения! Без одурманивающего дыхания религии, без духовных бредней. Без вздорной болтовни о душе, индивидуальности и личных качествах. Царство Материи, где всякий станет думать одинаково, признавать одно и то же и одно и то же говорить. Мир идеально идентичных социальных классов, собранных в единое целое, тождественных друг другу сознательных элементов единой системы. Долой души! Да здравствуют идеи! Все, совершенно все получат единый запас благ, знания и талантов. Будут равными, словно зернышки песка. Свободными от предрассудков, от так называемой личности, светлыми, сознательными, монолитными. Конец несправедливости во всех ее проявлениях и на всех уровнях. Ни одно человеческое существо не будет лучше или хуже любого другого человека! Наступит тотальное равенство! Прекрасный, насквозь логичный, совершенный рай на Земле! Царствие человека! Для начала я выбрал эту преисполненную тьмой, полную духовности землю, потому что если сумею выбить веру из сознаний и сердец здешних людей, то сумею вырвать ее отовсюду!

«Он безумец, – подумал Форфакс испуганно. – Да, он точно чокнутый».

– Что за ужас, милость Господня! – простонал он искренне, не успев вовремя прикусить себе язык.

Рикбиил обратил на него пылающие яростью глазища.

– Не поминай этого имени! – провыл.

Махнул рукой, и Форфакс, подхваченный непонятной силой, взлетел и грохнулся спиной в стену.

– Дурак! – зарычал херувим. – Ты заплатишь за наглость!

Демон хотел пояснить, что ничего дурного он не имел в виду, что просто вырвалось у него, – но не сумел. Полетел вперед, столкнувшись с письменным столом президента. Угол стола воткнулся ему в желудок, выжимая дыхание из легких. Правая рука, ведомая магической силой, сама всунулась в ящик стола.

– Нет! – завыл демон, но ничего не мог сделать, поскольку совершенно утратил контроль над телом.

И тогда ящик захлопнулся. Форфакс завопил так, что едва не раскололись у него зубы.

– Сила моя безгранична! – рявкнул Рикбиил. – Я сразу тебя увидел. Заблокировал твои малые способности, чтобы ты не сбежал. А теперь пора закончить фарс. Завтра ты с твоими товарищами будешь расстрелян. В борьбе с предрассудками. Прощай, демон. Ты уже покойник.

Форфакс, скорчившись на ковре, тихо стонал, прижимая к груди руку.

* * *

– Сучий херувим мне пальцы сломал, – стонал он бог весть какой раз. – Чтоб его чума скрутила, ублюдка трёхнутого.

В камере царило тяжелое, полное напряжения молчание. Парни глядели на Форфакса с беспокойством. Если Эль Президенте так бесцеремонно обошелся с гражданином Евросоюза, то что ждет их? А если гринго и правда шпион?

При одной мысли об этом у молодежных функционеров бежал холодок по спине.

Демон тоже не был склонен к беседам. Не сообщил остальным о печальной новости. Все равно обделаются от страха, так к чему их преждевременно пугать.

«Интересно, можно ли убить обитателя Бездны из обычного человеческого оружия?» – пришло ему в голову. Может, пули не подействуют на него?

Но сразу же оставил эту пустую надежду. Эль Президенте наверняка позаботится, чтобы единственный свидетель его безумия остался мертвым.

Он тяжело вздохнул. В такой фатальной ситуации он не оказывался со времен, когда сидел в подземельях Пандемониума. «Тогда тоже было непросто, но я как-то вывернулся, – подумал. – Может, и на этот раз случится чудо?»

Мигелито нервно шевельнулся.

– Слышите? – прошипел. – Снаружи. Какие-то шумы и шаги.

– Наверняка солдаты на плацу, – Хосе пожал плечами. Лишь он и сохранял спокойное равнодушие, свойственное горцам.

– Нет, там что-то другое, – успел сказать Диас, когда вдруг на решетке окна сжались руки в черных перчатках.

Заключенные вскрикнули от страха и удивления.

А решетка затряслась, выгнулась и вылетела из стены вместе с немалым куском бетона. Внутрь посыпались осколки и ржавая пыль. Сквозь дыру в камеру ворвался желтый свет фонаря. В этом свете коммандос, что продолжал сжимать вырванную из стены решетку, казался огромным, словно памятник. Потом он одним движением смял железо и отбросил клубок прутьев на плац. Ударил кулаком в стену. Снова полетели кирпичи, дыра сделалась размером с человека.

Арестанты издали еще один хоровой вскрик. Тварь, голыми руками сокрушающая стены, – это было чересчур для их нервов.

– Святой Иисусе и Ты, Дева Мария Гваделупская! – простонал Хосе. – Вы видели?!

А они таращились с раззявленными ртами на новые и новые темные фигуры, что, казалось, выныривали из самого нутра ночи. На плац выскочили и солдаты диктатора, привлеченные шумом. Застрекотали автоматы. А потом все молниеносно завертелось. Раздались крики боли, кто-то упал на землю. Но, казалось, на странных коммандос оружие не производит особого эффекта. Они напирали, словно враги стреляли в них горохом. Один как раз промчался мимо разрушенной камеры, длинным прыжком добрался до отчаянно стреляющего тюремного охранника, ухватил его за шею и свернул ее, словно убивал цыпленка. Хребет хрупнул, тело бессильно повисло. Коммандос бросил мертвого противника на землю, развернулся и открыл огонь по группке приближавшихся солдат.

Совершенно не прятался. Напротив, шагал прямо на летящие в него пули.

И не падал.

– Я сплю, – пробормотал Пепито. – Скажите мне, что я не сбрендил.

– Это амфетамин, – заявил Худой. – Наверняка они нажрались амфи.

– И из-за этого – пуленепробиваемые? – трезво, как обычно, проворчал Хосе.

Только Форфакс молчал. Этот спецотряд казался ему до странного знакомым. Где-то он уже видел эти морды, эти шлемы. И наверняка не у американцев.

– Матерь Божья! – простонал Мигель, когда черный солдат схватил очередного стражника и просто разорвал напополам. Брызнула кровь, внутренности вывалились на камни. Крики умирающего потонули в звуках стрельбы.

Солдат одним движением отбросил тело метров на пять, спокойно осмотрелся в поисках следующей цели. Он не казался охваченным каким-то боевым безумием. Просто-напросто уничтожал. Неважно, голыми ли руками или с помощью огнестрельного оружия.

И он совершенно ничего не боялся. Словно это были лишь гребаные учения.

Форфакс затрясся. Он уже начал догадываться, кем могут оказаться избавители, но не хотел принимать этого. Поскольку радоваться было совершенно нечему.

Лужи крови ржаво лоснились в свете фонарей, а весь ужасный спектакль казался нереальным, словно выступления призрачных гладиаторов из глубины времен.

Узники, собравшись у дыры в стене, прекрасно видели все происходящее – резня шла в полном молчании. Все вместе это напоминало дурную компьютерную игру. Из казарм выливался поток людей диктатора, а десяток черных героев рвало их в клочья. Буквально. Неожиданные спасители казались бессмертными. Совершенно не напоминали людей. Скорее, львов, рвущих древних христиан. Двигались они с такой же грацией диких хищников. И убивали с таким же равнодушием.

Скоро солдаты режима закончились, из дверей казарм никто уже не выбегал.

Черные герои встали посреди плаца, ожидая – и словно разочарованные. На земле лежали лишь тела их противников. Ни один черный коммандос не погиб.

И тогда один из них молниеносным движением развернулся, подскочил к ближайшему трупу и ударом кулака превратил его голову в треснувшую дыню.

– Хватит! – раздался резкий приказ. – Расслабься, Кола!

«Кола, – пронеслось в голове у Форфакса. – Что-то это мне напоминает. Погоди, а на каком языке он заговорил?»

Глянул на высокого солдата, который как раз стягивал шлем, и затрясся. У коммандоса, прекрасно видимого в свете фонаря, были синие волосы и глаза цвета чистого кобальта. На худощавом, красивом лице, перечеркнутом поперечным шрамом, застыло выражение полного безумия. К тому же солдат смеялся. Жутковато хихикал, не в силах, как видно, сдержаться. На километры тянуло от него магией.

С размаху он пнул труп так, что сапог вошел вовнутрь.

– Мяско, парни! Мяско! Не хотите подвигаться? А то мне, например, скучно.

– Кола, я же просил! – рявкнул стоящий чуть в стороне плечистый солдат – видимо, командир.

И тогда Форфакс узнал лицо и мундир безумца.

«Колазонта! – понял он вдруг во внезапном просветлении. – Во имя всех адских девок, это же Ангелы Безумия. Кажется, из канавы я свалился в выгребную яму. Это даже не интервенция. Они прислали бы оперативников. Коммандос Шеола[10]! Это гребаные Ангелы Безумия собственными йохнутыми персонами. Их используют в самых тайных, самых трудных операциях, это самый жестокий отряд специальных сил Царствия. Когда пройдут – тут не останется даже руин. Огненным Озером клянусь! Я труп!»

– Что у них за язык? – простонал побледневший, напуганный Мигель.

– Енохианский, – машинально прошептал демон. – Язык Небесных Сфер.

Тем временем призрачные, залитые кровью солдаты приблизились к разломанной стене. Они казались скульптурами, одетыми в жидкую медь. Большинство поснимало шлемы. Запылали красные, оранжевые, вишневые волосы, заплетенные в косицы, зачесанные в высокие чубы, странно постриженные. Они напоминали сейчас отряд безумных панков. Черные одежды были без каких-либо знаков различия. Лишь на правом плече поблескивала небольшая эмблема в виде косы, скрещенной с горном. Печать Апокалипсиса.

– Кто ранен? – спросил командир.

Он тоже снял шлем. Блеснули рубиновые, словно у альбиноса, глаза. Форфакс втянул сквозь зубы воздух. Был перед ним сам Ксопгиил, шеф всех Ангелов Гнева. Если он принимал участие в операции лично, дело, похоже, дурно пахло.

– Все, – хихикнул молодой крылатый со шрамом на лбу и маленькими зрачками наркоши. – Как обычно, шеф.

Мордашка его была продырявлена, словно дуршлаг. Как и одежда коллег. Из дыр медленно вытекала густая, очень темная кровь, похожая на смолу.

Ксопгиил вздохнул.

– Паршивая работа. Дома вас подлатают. Гляньте, вроде просто люди – а кусаются. Сучьи дети, еще недавно не решились бы калечить крылатого. Ладно, делайте свое дело.

Движением подбородка он указал на пораженных, трясущихся арестантов.

«Убьют нас! – подумал Форфакс. – Ну распрекрасно, так и растак. Уж лучше бы расстрел».

Тем временем командир Безумцев тяжелым взглядом окинул испуганных людей.

– Вылезайте, – велел на довольно неплохом испанском. – Началась народная революция. Правительство и президент свергнуты. Можете идти домой. Господин Мигель Диас останется с нами.

– Зачем? – пропищал Мигель.

– Люди хотят вас видеть. Вы – герой. А это многого стоит, – сурово сказал Ксопгиил.

Форфакс старался отступить в тень, прилепиться к стене. Если бы мог, стал бы невидимым. Может, они не заметят, кто он такой, и позволят уйти. Надежда была слабенькой, словно пламя огарка, но все же. Решил не лезть на глаза.

– Как я, сука, ненавижу революции, – прошептал, отступая еще на шаг.

И снова подействовало с детства преследующее его проклятие. Слишком увлекся.

– А этот чего прячется в углу? – спросил по-енохиански крылатый с вишневыми волосами. – Покажись-ка, мужик, что там с тобой?

Потянулся в темноту и липкой, перемазанной в кровь рукой выволок демона на плац.

На миг воцарилась тишина. Ангелы переглядывались, явно пойманные врасплох.

Первым отреагировал кобальтовый Колазонта. Схватил Форфакса за грудки, вытащил на свет. И присвистнул удивленно.

– Ни хрена себе, – хихикнул, скаля зубы в безумной ухмылке, от которой Форфаксу поплохело. – Демон! Настоящий! Мы спасли жопу гребаного паренька из Бездны! Вот так неожиданность, господа! У нас тут шпик. Маленький негодник из Ада решил поиграть в человека. Трансвестит или что? Любишь переодеваться в чужую одежку, а?

Взгляд его глаз с крохотными, словно маковые зернышки, зрачками то и дело соскальзывал в сторону, словно прогнившие доски в магазинчике старого Пако. От Колазонта так несло травкой Фатимы, что у Форфакса закружилась голова.

– Ну! – Ксопгиил по-волчьи ухмыльнулся. – Что за номер, господа! Демон! Мы спасли, сука, демона!

У Форфакса тряслись колени. Из всего разговора он уловил лишь одно слово, в которое отчаянно уцепился. «Мы спасли». Пожалуй, так не говорят тому, кого вот-вот прикончат.

– Ладно, – Ксопгиил потер ладони. – Забирайте Мигелито, остальных засранцев отпустите, а с этим сопляком из Ада я сам поболтаю. За дело, парни. Это не школьная экскурсия. У кого там слишком сильное кровотечение – испейте воды из Лурда[11]. У Гарбона есть фляжка. Пойдем-ка, приятель. Пора кое-что прояснить.

Испуганный Форфакс послушно поволокся за командиром Ангелов Безумия. В конце концов, а что он мог сделать? По крайней мере будет подальше от этого чокнутого с синими волосами.

* * *

Когда он уже в шестой раз рассказал все, что мог рассказать, Ксопгиил вздохнул.

– Получается что? – проворчал. – Вылезает такой вот из Ада или из-под какого другого камня, устраивает бардак, что хоть стой, хоть падай, а потом дядюшка Гавриил должен спасать его задницу?

– Нет, – выдавил Форфакс. – Вернее – да. Я… спасибо. И простите. Это не повторится, клянусь.

Красные глаза шефа Ангелов Безумия смотрели холодно.

– Да уж, конечно! Потому что полетишь отсюда на всех парах, дружок. И никогда больше не войдешь даже в латиносский кабак. Уже не для тебя сальса, тортилья и прочие фанданго. Понял? А на карнавал лучше езжай в Венецию. Там сумеешь напереодеваться сколько влезет. Ясно?

Демон судорожно кивал.

Губы Ксопгиила скривились в ухмылке.

– И перестань трястись, сынок. Дядюшка Габи и прочие шишки Царствия совсем не гневаются на тебя. По сути, ты нам даже пригодился. Мы не знали, что эта жопа Рикбиил такое вытворяет на Земле. Искали мы его, скорее, в Сферах Безвременья. Но тут, на Земле, творится такой бардак, что любой гад найдет уголок для себя. Даже ухераченный вусмерть херувим. Когда он на тебя вызверился, уровень силы вырос настолько, что мы его зафиксировали. И – бах! Жалкий конец господина президента. Боюсь, парень, что с точки зрения дидактики тебе придется увидеть, как кончают те, кто предает Царствие. И кто не умеет держать язык за зубами. Пойдем. Понаблюдаем за торжеством справедливости.

Он хлопнул демона по спине, чуть не бросив его на колени.

* * *

В камере воняло потом и кровью. Форфаксу сразу сделалось дурно. Он не хотел смотреть на лежавшего на полу херувима. Несостоявшийся господин мира тихо стонал. Окружали его молчаливые, равнодушные Ангелы Безумия. Колазонта мерно пережевывал листья коки.

«И откуда он их вытащил?» – удивился Форфакс, готовый интересоваться всем, что хоть немного отвлечет его мыслями от того, что должно случиться.

– Херувим Рикбиил, – произнес сухо Ксопгиил. – За предательство Царствия ты приговорен к смерти. Исполнить.

Мерно заклокотали короткие автоматы типа «Чума-21», которые обычно называли Стрелами Гнева. Тело херувима подскочило, затанцевало под мрачную музыку выстрелов. Густая темная кровь забрызгала лица и одежды коммандос.

Эль Президенте уже не двигался, но автоматы все трещали.

Скоро Рикбиил напоминал тушу освежеванного мяса. Разобранного в клочья. Потом Ангелы Гнева перестали стрелять.

Колазонта подошел, тронул труп носком сапога.

– Ну вот. Справедливый гнев народа обернулся против тирана. Как это вдохновляет. Революция, дружище! Вот он, квадратный круг прогресса! Ура и все такое. Думаете, трупак уже и правда мертв? Я знал одного херувима, у которого не было ни одного крыла, кишки наружу, – а все равно забил одного парня из Шеола, когда тот подошел слишком близко. С этими гадами нужно держать ухо востро. Может, лучше разбить ему голову, а? Как-то я не убежден.

Форфакс не выдержал, упал на колени и сблевал. Он был сыт по горло политикой, справедливостью и Царствием в целом.

Когда он немного пришел в себя, увидел склонившегося над ним Ксопгиила.

– Двигай, парень. Самое время сматываться. И так нехорошо получилось, что ты влез во все это говно.

Он провел демона в соседнее помещение, где на полу светилась фиолетовым светом начертанная пентаграмма.

– Помни, что ты здесь видел. Так закончит любой, кто встанет против Царствия. А теперь – уноси задницу. Я не хочу тебя видеть в этом районе мира даже и через четыреста лет, ясно?

Демон кивнул.

– А Диас? – осмелился спросить он. – Что с ним?

– Да не переживай, – рявкнул ангел. – Он в хороших руках. Теперь мы займемся его карьерой. Результативно. Он спляшет, как мы заиграем. Был спасен из рук злого духа – и благодарен нам до скончания века. Ну, вали уже.

Повернулся спиной и вышел без слова прощания.

– Спасибо, – прошептал Форфакс. – Я уже валю.

Шагнул в светящуюся пентаграмму. Ксопгиил даже не стал оглядываться.

* * *

Холмы на фоне темной зелени казались цепочкой цветных бутиков. Море было умиротворяющего бирюзового цвета, на небе сияло солнце.

Маленькая косоглазая официантка крутилась между столиками с подносом, полным разноцветных напитков.

Симпатичный блондин потянулся к стакану на столе. Рука чуть подрагивала, ногти были синими.

«Таиланд, – подумал он. – Тоже неплохо. Тут крутится немало демонов».

Отпил глоток крепкого виски. Не чувствовал себя так уж хорошо. Мучили его недобрые воспоминания и неопределенное беспокойство. Он еще не пришел в себя после того, как утренние новости выбили его из колеи. В новостях видел, как Мигель Диас, новый и едва ли не единогласно избранный президент, в пламенной речи уверяет, что вернет свою страну к традиционным ценностям и неустанно будет вести ее по дороге реформ и демократии.

Будто бы и ничего особенного, а сердечко – поклевывало.

«Политика, – подумалось ему, – это одна большая куча дерьма».

Найдет он себе что-нибудь более приятное и спокойное. Наркотики отпадают, порноклубы и торговля живым товаром – тоже. Скверная, опасная работа, к тому же Форфакс вовсе не поддерживал такого варварства. Может, казино? Люди любят играть, азарт у них в крови. Спорят на все подряд. Даже на то, какой час случится после третьего. Сам Асмодей занимается казино. Что опасного может случиться с сообразительным, умным демоном в таком милом, почти легальном бизнесе? Карты, рулетка, пусть бы даже и бинго. Лишь бы крутилось.

Тот худой симпатичный таец, которого он повстречал вчера в баре, казался интересным материалом. Не говорил ли о каком-то там клубе, на который положил глаз, но для которого у него маловато наличности? Ведь и правда – что-то такое он говорил.

Да-а, возможно, ему стоит заинтересоваться казино. Развлечься и немного заработать.

Но – конечно же – больше никакой политики.

Просто чтобы не сидеть на заднице ровно и не терять жизнь впустую.

– Верно? – спросил он у бирюзовых волн и синего ленивого неба.

Поднял стакан, свет засверкал в нем, словно маленькая лампочка в янтарном напитке. А милое, летнее, тайское солнце подмигивало ему понимающе.

Ольга Онойко

Степь

– Доволен? – кричала Мри. На угреватых ее щеках тряслись мутные слезы, вобравшие самодельную мазь. – Радуйся теперь, ты же об этом мечтал!

– Я никогда не любил постапокалиптику, – вяло отбрыкивался Дим. – И вообще, при чем тут я? Разве это я все устроил?

* * *

Старик, который создал Зверя, выжил из ума. Выйдя пить с гостями, он бессвязно лопотал и пускал слюни; время от времени пытался напоказ вразумлять плечистого молчаливого сына, но забывал слова. Имя свое он тоже забывал.

Фамилию, однако же, старик помнил и с гордостью поставил клеймо на глянцевый бок новорожденного Зверя. Младенец ткнулся мордой в грудь нового хозяина, потерся об него и улегся на свое законное место в объятиях Дима. Горячая тяжесть оттянула руки.

– Малыш, – прошептал Дим. В сердце бродила нежность.

– Малыш, – согласился внук мастера.

За Зверя пришлось отдать пять дойных коров, двух кобыл, причем требовали непременно смирных, золотую цепочку Мри, ее же серьги с крохотными бриллиантиками, десять мешков картошки и книгу. Новый Завет в ламинированной обложке цвета хаки. Последнее было довольно странно, учитывая, что Дрон, внук, три дня отчитывал над Зверем заклятия и принес в жертву каким-то тайным богам кузнецов рыжую курицу.

Но главным заклятием оставалась фамилия старика, впечатанная в живой металл. Это она смиряла неуемную силу Зверя, низводила его с полей саламандр и громовиков, проволокой прихлестывала к слабой хозяйской плоти. Боги ходили в чине подручных: от ржави, от сыри, от промаха, осечки и дурного глаза.

Когда стариковский хутор скрылся с глаз – весь, с дозорными башнями и тонкой спицей антенны, – Дим зажмурился и лег навзничь на дно телеги. Сквозь веки ударил свет. Там, за небесным сводом, к чьему беловатому оттенку он никак не мог привыкнуть, – там золотые ручьи, огнистые медвяные поля, где бродила вольная душа Зверя…

Новорожденный завозился под боком, стуча прикладом по щелястому тележному днищу. Дим накрыл его рукой, изнанкой предплечья ощутил еще горячие рубцы клейма.

Поговаривали, что этой фамилией кто-то сумел заклясть дикого Зверя. Но то была сказка. Диких Зверей не бывает. Зверь не рождается сам. Только в руки мастера приходит он – или в руки наследников мастера, а без хозяина рядом быстро возвращается обратно в поля саламандр, оставляя на земле угловатый стальной трупик.

– Обалде-еть, – прогудел откуда-то издалека Крил. – Не, ты глянь: обжимаются. Как есть! Сейчас лизаться начнут.

– Заткнись, – бросила раздраженная Мри. Голос ее всегда казался близким, будто зудение комара в спальне. – Смотри на дорогу.

Крил хохотнул:

– А чего на нее смотреть? Пока кто покажется… Не в лексусе, мать.

– Заткни-ись! – взвыла Мри. Витающий в облаках Дим слегка растерялся, не понимая, что с ней. – Мало мне… этого…

– Кого?

– Всего! – выкрикнула Мри и разрыдалась. Крил стал невнятно басить что-то утешительное, потом утробно мурлыкать, как лев в брачную пору, и Дим снова остро ощутил неуместность своего существования здесь и сейчас. Когда-то это чувство называлось емким словом «облом».

Зверь притих.

Вслушивался.

Медведеподобный Крил возник рядом с их полуразвалившейся дачей, когда Дим возился в кишках сдохшей «Лады». Что ни проверь, все оказывалось исправным, всего хватало, однако заводиться машина отказывалась. Тогда еще Диму не могло прийти в голову, что «Лада» вполне по-настоящему, а не фигурально издохла.

На грунтовке, надвое рассекавшей дачный поселок, стоял большой, необыкновенно волосатый мужичина: любовался мучениями незадачливого автовладельца.

– Чего? – с ненавистью выдохнул Дим.

Мри как раз вышла из дома – ополоснуть руки в дождевой бочке. Она уставилась на пришлеца, тот – на нее.

– Да я погляжу, тут живые есть, – благодушно высказался мужичина и подмигнул Мри.

– Есть, – сварливо ответила Мри. Раньше она не была такой раздражительной, озлобилась от голода и отсутствия телевизора. – Только жрать нечего.

– Ну давайте я вас покормлю, – отечески предложил мужик.

С этого и началось.

…Собственно, началось не с этого. А с того, что однажды жертвоприношение Земле-Матери, учиненное маленькой неоязыческой сектой, дало ясный и однозначный отклик.

Сектанты перепугались. Психически здоровые люди, они просто играли в игру и жертвовали всего-то курицу. Вины их тут не было, это подтвердил бы любой адекватный шаман. Но до появления хороших шаманов оставалось в самом лучшем случае еще года два… Лидер секты повесился. Он был мошенник и лжец, но он не вытерпел ужаса – не выдержал мысли, что именно он стал причиной катаклизма.

В действительности же Солнечная система на своем пути сквозь Вселенную пересекла линию терминатора, метагалактический день сменился ночью, и боги проснулись.

* * *

Зверь стоил своей цены. Семья старика просто не могла брать меньше: им надо было покупать живой металл, который умели плавить только в двух местах, за шестьсот километров к югу или восемьсот – к востоку. Сталеварам приходилось платить за руду. Спускаться же в колодцы шахт, населенные несговорчивыми духами, находилось мало охотников, и гибли охотники часто.

Литейщики пытались как-то сделать Зверя сами – и не смогли. Живая сталь позволила им плавить и обтачивать себя, собрать тушку Зверя, – но свести с неба громовую душу мог только носящий фамилию старика – не менее громовую.

…Иногда в побелевшем небе появлялись Птицы. Птица, славная и некапризная, была на хуторе мастера, выменянная на двадцать восемь Зверей. Битый час Крил в тоске простоял под ее серым крылом, оглаживая птицыно шасси.

Крил хотел летать.

Птица бы его покатала, он ей нравился, но Дрон обидно захохотал и предложил с сарая вниз головой. Крил примерился ему врезать, но забыл, что стоит на чужой земле. Земля загорелась у него под ногами. Щуплый мастер нагло скалился, глядя, как здоровяк Крил скачет на охваченной огнем тропинке. Дрон был шаман.

Претерпев такие муки, Крил просто жил надеждой получить Зверя. Живое оружие не мог купить один человек, только хутор, поселок или город, и Зверь имел право выбирать хозяина по крайней мере из двух мужчин. Поэтому Мри и велела Диму ехать довеском. Таким малохольным типом Зверь уж точно бы пренебрег, выбрав Крила, старшего и любимого мужа.

Строго говоря, старшим мужем был Дим. Это он женился на Мри еще студентом, еще до перемены мира, и его фамилия была вписана в ее паспорт. Мри была тогда тихой мышкой, любила недлинные книги о больших чувствах и отечественные девчачьи группы. Кажется, Дима она тоже любила, из благодарности за обращенное на нее внимание… День изменения никого не убил, но сотни тысяч унес в поля странного, назад на одно деление минутной стрелки. Сотни тысяч числились пропавшими без вести, среди них были мать и сестра Дима, и еще множество женщин. Их стало вдесятеро меньше, чем мужчин.

Принятый в семью кормильцем, Крил развил бурную деятельность. Он пер в дом все, что, по его мнению, могло пригодиться. Наведался в ближайший колхоз, озадачив Мри и трех остальных мужей овцами и коровами. Крил, по натуре вождь, мистическим образом собирал вокруг себя племя. Позже, уже заговорив с духами, Дим понял, что так оно и было. С других дачных поселков, из деревень, даже из города приходили люди, все – мужчины. Первое, что они делали, поев и отмывшись, – клеились к Мри и получали по сопатке от Крила. Кто-то соглашался на роль батрака. Чаще, выяснив, что к чему, гости уходили дальше – в поисках общества приятней или женщины привлекательней. Однако Дим очень быстро слетел по рангам вниз, из первого мужа став шестым.

Крил с самого начала стоял за то, чтобы выгнать его из хутора, но Мри была чувствительна и склонна к ностальгии. Вид Дима навевал ей воспоминания о былом, о днях покоя, когда все было хорошо, телевизор работал и горячая вода текла из крана. Дима это отнюдь не радовало. Мечтания Мри всегда заканчивались истерикой. Во всем виноватым почему-то назначался лично Дим и некогда любимые им книжки фэнтези. Время шло… Чем дальше, тем больше жена склонялась к мысли – не без содействия Крила – низвести Дима в батраки.

Но Дим начал слышать духов.

Они с Илом, пятым мужем, ходили в город, надеясь забрать из своих квартир еще не разворованное – либо, что уж стыдиться, пограбить самим. Но в городе хозяйничал Юрий, сильнейший шаман во всей южной России. У придорожной стелы с названием города Ила смело с ног, а Дим услышал веселое и злое: «Мародеров давим, кромсаем…» Не дожидаясь, когда их начнут кромсать, ходоки спаслись бегством.

И на пути к хутору, когда стемнело, Дим различил зов лешего, понял, о чем поет в облаках гигантская Птица, и ощутил Землю-Мать.

С этого вечера судьба Дима переменилась: Мри решила, что важно иметь среди мужей шамана.

На шамана, даже плохонького, Дим не тянул, но и такого затрапезного духовидца не было другого на двести километров окрест. А на хуторе жили люди, много уже людей, они пахали землю и валили лес, они рожали других, и им нужно было стеречься. Дим мог указать о жертве и поднять тревогу; поэтому тарелка супа и одинокая постель выделялись ему по праву. Мри даже запретила Крилу его бить, хоть и не по доброте душевной, а из чисто логических соображений: Крил мог его просто вколотить в гроб.

Но по хутору бегали дочери Крила и сын Лера, второго мужа; на следующий год Мри собиралась рожать от мужа третьего и никогда не собиралась рожать от Дима. Он почти смирился с этим, как почти смирился с местом тихого мямли, и он согласился ехать к старику, чтобы могучий Зверь предпочел могучего Крила, – желания Дима, в сущности, и не спрашивали…

Теперь Дим валялся на дне телеги, впервые с изменения мира радостный и безмятежный. Зверь лежал у него на животе и потихоньку засыпал.

Зверь выбрал его.

– Устроил!.. – зашлась воплем жена. – Ты, полудурок… – она осеклась и икнула, сглотнув матерное слово.

Это Зверь, оставленный в телеге на дворе, затосковал без хозяина и швырнул тоской в небеса.

Рокот очереди оглушил, будто прогремел совсем рядом. Сладко екнуло сердце. Дим нелепо заулыбался. Счастье охватило его и окружило золотой стеной. Ненависть Мри металась рядом, царапала по деревянным стенам лапой красного петуха – но молчала. Она стала бессильной.

Дим заторопился к Зверю.

Будь у страшного хвост, нахлестал бы он хвостом бока до рубцов. А так Зверь только шумел как мог, прыгал на досках всем узким негнущимся телом, изъявляя безудержную звериную радость. Дим взял его на руки. От тела Зверя шел жар. Дыхание громовика было в нем и кровь саламандры. Воздух рядом со Зверем высыхал, Дим болезненно сощурился – в глаза будто песка насыпали. Но живой металл не обжигал ему кожу. Дим был – Зверя, как Зверь был – его.

Дитя Верхнего Мира с размаху пихнуло хозяина под дых магазином. Дим закашлялся и засмеялся. Подумалось, что в прежней, обыкновенной жизни, он подобного и вообразить бы не смог… Дим критически заметил себе, что жизнь так и осталась обыкновенной, и Зверь, будто возмутившись, въехал ему в живот еще раз. В нутре у него защелкало. Дим в каком-то озарении почесал выплавленное на боку клеймо. Зверь замер, нежась, упрашивая продлить ласку. Потом снова закрякал и зашелестел. Щелкающее сочленение у него в брюшке предназначалось для боя, но умного Зверя можно было научить азбуке Морзе. Дим размечтался о будущем и стоял посреди двора как столб, уставившись в никуда, гладя неуемного малыша. Хуторяне косились на него и обходили стороной.

Мри, повстречав его в доме со Зверем, гневно открыла рот. Она хотела прогнать страшного на улицу, но сообразила последствия и промолчала.

Вечером Мри плакала. Ей было жалко сережек. «Теперь дырки зарастут», – всхлипывала она, и зарастание дырок в ушах казалось самым горьким из всех изменений мира. Недоумевая, Крил обещал ей другие сережки, хоть десять пар, хоть золотые и такие же, но в ответ услыхал только тихий скулеж: «Ма-а-мины-ы…» – и умолк. Наконец он переглянулся со вторым и третьим мужьями и увел плачущую Мри в спальню. Целый час вместо скрипа старой кровати оттуда доносился невнятный его бас.

– Душераздирающее зрелище.

Красивый и неприятный голос Лера разбудил Дима. Тот рывком поднял голову с подушки и осовело заморгал.

– Ч…чего?

– Душераздирающее зрелище, – повторил Лер, глядя Диму под живот с явным отвращением и хорошо скрытым страхом.

Дим перевел взгляд.

Он так и спал в обнимку с родичем саламандр.

– Ну? – уже проснувшись, бросил Дим.

Зверь выполз из-под его руки и смотрел на Лера нехорошо. Взгляд у Зверя был только один: прицел.

– Мри зовет, – торопливо сказал Лер. Под бездонным звериным взором он сразу облез, как старая шапка. – В конюшне она. Пошустрей, ладно?..

На последнем слове в его голосе прорезалось что-то заискивающее.

…столько лет этой сказке, что сама древность приходится ей правнучкой: богатырский конь, в темноте подземелья рвущийся с золотых цепей. Семь тяжких дверей отгораживают его от солнца, и семь засовов на каждой, но за семь дней он разбивает их копытами, и рабы владыки Кощея ставят новые двери…

Это действительно было подземелье. И в нем царил мрак.

Невдалеке от хутора можно было найти хороший лес, но чем лучше был лес, тем злее стерегли его лешие. Хуторяне выкручивались как могли – разбирали брошенные постройки, стаскивали отовсюду мусор, какой мог пойти в дело. Дим когда-то выяснил, что лешие согласны отдавать лес на жилье, в котором будут расти дети. За это его много благодарили, но давно перестали.

Верхние ярусы подземной конюшни сложили из фанерных ящиков, тщательно забитых специальным замесом. Четвертый муж Мри был из строителей и дело свое знал. Даже гнили и прели он находил применение. Из таких ящиков он строил хлева, пока ящики не закончились.

…и новым дверям приходит черед упасть; все повторяется. Будет так, пока не придет храбрец. Конь взглянет на него и узнает, узнав же, позволит взять повод и возложить седло, чтобы нести отважного навстречу злому владыке…

Волчка хуторяне ловили и запирали без всякого на то желания. Никто не знал, что с ним делать. На нем нельзя было пахать и возить. О том, чтобы сесть на него верхом, нечего было и думать. Надеялись обменять его на что-нибудь ценное. Хотели обменять на Зверя, но за Зверя попросили кобыл…

Когда-то Крил пригнал из брошенного колхоза овец и коров, но лошадей не нашел. Колхозная конюшня совсем сгнила. Крил решил, что лошадей там давно уже и не было. Он ошибся. Выяснилось это через полгода, зимой. Ген, третий муж, ставил в лесу силки на зайцев. Он забрел дальше, чем обычно, вышел на бывшее колхозное поле и увидел табунок одичавших кобыл. Кобыл долго подманивали, построили загон с кормушками, угощали солью и кое-как приручили.

Вскоре за женами пришел Волчок. Он долго звал их. Потом каким-то образом понял, что они заперты, и начал ломать ограды и двери. Хилые доски под ударами Волчковых копыт разлетались в труху. На людей Волчок кидался. Его прогоняли вилами и факелами, но он возвращался снова и снова, огромный, злобный, неукротимый. Он был выше двух метров в холке, а на суставах ног у него росли роговые шипы.

Сам Крил тогда растерялся, опешил и впервые за все время созвал совет. Мрачные мужики переглянулись, и Ген коротко сказал:

– Копать.

Подземную темницу-ловушку выкопали за полтора дня. Еще полдня Ген, рискуя жизнью, подманивал Волчка на его любимую кобылу. Наконец их заперли там вдвоем. Сутки спустя, отчаявшись вырваться, кобылу ту Волчок забил насмерть.

– Черт на копытах, – буркнул Крил. – Раньше бы его застрелили, а теперь… С вилами не подойти. Петлю не накинуть. Мне самому мерзко, но если нет человеческого способа – заморить жаждой. Или сжечь.

Мужья снова переглянулись. Ген сказал:

– Дим.

Даже Лер, который не выносил духовидца, кивнул.

Громадный жеребец, рогатый и шипастый как динозавр, был отродьем измененного мира. Неведомо, родился ли он таким или уже после духи взяли его в свои табуны. Но он принадлежал духам. Это было очевидно любому. Убивать его было опасно, убивать мучительно – вдесятеро опаснее.

Дим пришел, нарисовал перед воротами шаманский круг, разложил камни. Убрал камни, рассыпал клок сена. Он никогда ничему из этого не учился. Кое-что узнал от путников и бродяг, остальное просто услышал. Это было в воздухе, как некогда – гудение проводов.

Дим убрал сено, стер круг и сказал, что Волчок принадлежит духу-полевику, но даже такому хозяину не подчиняется. Дух родом со вспаханных полей и считает, что все должны работать – и люди, и лошади. Если кто-то придумает, как приставить Волчка к делу, дух одобрит и поможет с урожаем. Еще можно принести Волчка в жертву духу, но как это сделать правильно – Дим не знает.

Так все и повисло в неопределенности. Сверху в ведрах чудищу спускали воды и сена. Как убирать навоз, не придумали. Труп кобылы остался внизу, но мертвечиной так и не завоняло – Волчок обглодал его до костей. Коня опасно было выпускать на свободу, невозможно укротить, а убить – нельзя…

Но прошло всего несколько недель.

Крил и Мри были, конечно, не в конюшне, а рядом с ней, у ворот. Но Крил уже разматывал цепь на воротах. В зловонной тьме за ними обезумевший жеребец рычал и метался, бил копытами в стены и выпрыгивал вверх, точно леопард. «Теперь меня принесут ему в жертву», – мелькнуло в голове у Дима. Он стоял ни жив, ни мертв.

Крил смотал цепь, пошарил в кармане и вытащил ключ от замка. Ключ тронула ржавчина, на первом повороте он застрял. Крил лениво выругался.

– Дим, – мягко сказала Мри. Пронзительная фальшь в ее голосе заставила Дима отвести глаза. – Мы тут подумали…

Мри, жена…

– Ну ты же помнишь, как мы ездили к тете в Алупку, лет семь назад?

Крил оставил попытки провернуть ключ. Теперь он что-то жевал, сев на ближайший ящик. Густая борода шевелилась. Металлические ворота дрожали и лязгали. Волчок в яме за ними стоял на задних ногах и бил в ворота передними.

– Ну вот мы и подумали… – губы Мри виновато дернулись, она покосилась на первого мужа, – я подумала, что надо бы посмотреть, как там тетя, может, жива, ведь у нее никого больше нет… а у нее такой сад… и Южный берег, это же место такое…

– Там шаман, – бесцветно сообщил Дим, – большой шаман в Симферополе.

– Дим, съезди в Крым.

Волчок гневно взревел. Загремели ворота. У Дима упало сердце.

Он, слабый полудурок в глазах мужей и Мри, получил в руки страшную власть, он был дебил с атомной бомбой, и от него надо было избавиться любой ценой. Зверь не позволил бы придушить его сонного или уморить побоями. Зверь, смышленый и верный Зверь взъярился бы и сгрыз хуторян прежде, чем вернуться в громовые поля.

Поэтому Дима убивали по закону богов.

– Волчка возьмешь, он ведь и убить может… – Крил выдержал издевательскую паузу и рассудительно объяснил – Если урка какой полезет. В степи их водится, случается.

Дим закусил губу.

Он не был батраком, и его не увольняли с работы. Он не был преступником, и его не изгоняли из семьи. Он был сытым, здоровым молодым мужчиной, и ему давали поручение, отправляли его в путь, дав оружие и коня. Закон соблюдался строго. Дим знал, что, если каким-то чудом Волчок не убьет его, ему выделят и походной снеди, и теплую одежду… Но даже не будь Волчка, это в любом случае была дорога в один конец.

Безнадежно. Крым и все северное побережье Черного моря держал безымянный шаман, немногим слабей легендарного Юрия. Путь вел в смерть: дикой степью, выжженными холмами, старым горным серпантином, съеденным землетрясениями. Мимо владыки, севшего в Симферополе. Мимо вольных банд и диких пастухов, не менее опасных, чем бандиты. Мимо волчьих стай, принадлежащих богам. Мимо духов, чьи желания неведомы, а силы непостижимы…

Но Мри, госпожа семьи, приказывала, и муж обязан был подчиниться.

Дим развернулся и бегом бросился в дом.

Позади бухал ножищами и отрывисто матерился Крил. Тот явно решил, что задохлик пытается сбежать, повредившись рассудком со страху. Ушей Дима достиг утробный рык: «Держи!» – и сразу – захлебывающееся щелканье Зверя. Тревожась за хозяина, саламандренок успел слезть с постели и доползти до дверей. Дим вцепился в него так, что страшный мгновенно изготовился к бою и долго не верил духовидцу, который силился его успокоить. Страх, злоба и любовь Зверя, равно неистовые, обжигали Диму руки.

Лицо Крила, увидавшего их вдвоем, стало до того тупым, что Дим усмехнулся. Подоспевшие батраки опасливо скрылись, не дожидаясь звериного взора, и вождь пялился в спину духовидцу один.

…Одной рукой удерживая на груди Зверя, Дим провернул в замке ржавый ключ. Волчок вдруг замолчал. Ворота со скрежетом распахнулись. Дохнуло вонью.

Дим внес Зверя в конюшню.

Двое страшных встретились.

Волчок молча встал на дыбы, утратив вдруг всякое сходство с лошадью: рогатый дракон. Глаза его, налитые алым, почти светились, и раздувались поросшие железной шерстью бока. Дракон разразился ревом, от которого Дим оглох и едва не выронил малыша. Тот бестрепетно дожидался, пока Волчок накрасуется собой вдосталь. Человеку передавалось спокойствие дитяти Верхнемирья, и Дим, почти равнодушный, ждал звериного слова.

Зверь пощелкал, пошелестел; извернувшись в руках хозяина, ударил очередью в стену. Волчок отпрянул, не по-лошадиному жалобно вскрикнул. Родич грома ответил почти беззвучно… Дим не думал, что Волчок умеет так тихо и тонко ржать, почти скулить.

Жеребец покорился.

Мри за спиной Дима хихикнула как умалишенная.

– Ну ты же помнишь, как мы ездили, – серебристо повторила она. В темных, выкаченных глазах почти не было разума; земля под ее ногами стала мокрой. – Посмотришь, как дела у тетки, может, привезешь весточку… Там сейчас замечательно, море, солнце…

Мри, жена, приказывала.

– Да, – сказал муж.

* * *

Покачиваясь в седле, Дим бездумно оглядывал степь. Бесконечная ее плоскость всеми сторонами уходила в непрозрачную дымку. Она выпивала мысли. Из головы исчезал хутор, Мри, старшие мужья, голопузые дети, овцы…

Зверь спал. Иногда казалось, что он дышит. Тогда Дим гладил теплую живую сталь и пальцы его вздрагивали от крохотных электрических разрядов.

Раньше здесь пролегала железная дорога. Она и сейчас здесь пролегала: одинокая ржавеющая ветка, похожая на хребет динозавра. Дим перевел дух, подъехав к ней. Он прекрасно знал, что, если ехать по степи от хутора строго на восток, просто не сможешь миновать бесконечные, как сама степь, рельсы, но все равно безумно боялся заблудиться.

Теперь предстоял путь на юг вдоль дороги.

Начинало смеркаться, когда Дим завидел вдали платформу полустанка и несколько разрушенных домов при ней. От платформы уходила неплохо сохранившаяся грунтовка. Она вела к селам, возможно, городкам, но все они наверняка давно опустели… Волчок шумно фыркал, вынюхивая следы волков или диких собак. Зверь на груди Дима напружинился – он, в свой черед и на свой лад, искал в округе людей. Поэтому сам Дим не беспокоился. Он присматривался к домам и к стеклянному павильону на платформе. Заночевать все же хотелось под крышей.

Дома прогнили насквозь, половина стекол осыпалась наземь. В маленьком кирпичном здании кассы обвалились потолки. Но Дим нашел хороший колодец с почти целым ведром при нем, а чуть в стороне – заросший огородик. Он напился воды, помылся как смог, обиходил Волчка и стреножил его. Потом нарвал себе зеленого лука и ревеня и так, с зеленью в зубах, вышел на грунтовку – искать место под мандалу.

Уже темнело. С каждым шагом придорожная земля становилась суше. Вскоре Дим сошел с дороги. Аккуратно положив Зверя рядом, он достал каменный нож и начал чертить на твердой как кирпич земле простую мандалу. Вообще-то никакая не мандала, а обыкновенный шаманский круг; эта немудрящая ворожба вызывала жгучую зависть Крила, который для духов был чем-то вроде пня. Дим беззлобно радовался всякий раз, думая об этом, и оттого круг удавался ему еще лучше.

Но не сейчас; сосредоточившегося Дима наполнила чистая, кристаллизованная тишина. Степь была пуста, пуста абсолютно, в ней не бродили даже духи.

Неудача обнадежила его, посулив безмятежный сон и скучный, но безопасный день пути. Он достал из вьюка одеяла и устроился возле мандалы, крепко обняв Зверя, который только что не сопел, видя сны о полях саламандр.

Сон человека был пуст, как степь. Диму показалось, что открыл глаза он в тот же миг, как закрыл, но солнце уже висело над другой стороной горизонта. Мандала за ночь впиталась в почву, и на ее месте проклюнулся росток лопуха, ласковый отклик Земли-Матери. Дим сглотнул и улыбнулся; грудь переполнилась пронзительным сыновним чувством к богине. Ему никогда не удавался благодарственный узел, это, собственно, и отличало его от самого слабого шамана, но сейчас, обожженный мыслью, что хоть кому-то в одичавшем мире дорог маленький человек Дим, он готов был связать узел даже впустую. Богиня ведь все равно увидит. Ей, наверное, будет приятно.

Волчок стоял рядом. Дим думал, что конь будет пастись и спать в огородике, но нет – он пришел туда, где были хозяин и Зверь. Дим поглядел на него и улыбнулся. Волчок негромко заржал, вскинув драконью рогатую морду. Ржание вышло почти дружелюбным.

Дим прищелкнул языком и вытянул из вьюка плетеный кожаный шнур. Мри просто таяла, когда он приходил просить очередную шаманскую приблуду, и затыкала прочих мужей, повторявших, что все эти хитрые вещички Диму как коту бензин. Что до Дима, то ему они – костяные и каменные ножи, живая проволока, шнуры всех священных плетений, узорные диски – придавали значимости, а на большее он и не рассчитывал.

Дим воткнул в сухую землю каменный нож и начал вывязывать узел.

В его руках не было большой власти. Быть может, именно поэтому он слушал больше, чем делал. А послушать было кого. Изменившийся мир изобиловал ужасами и чудесами, но тайн в нем оказалось не так уж много – для того, кто имел терпение слушать… Диму ничего другого не оставалось. И он слушал. Он знал, как творить мандалы, узлы и заклинания, кого спрашивать и кому отвечать; знал, где найти истоки старой и новой силы, и когда к которой из сил обратиться; знал, о чем тревожатся духи, чем и за что они готовы платить, и как заслужить их благодарность. В иерархии небес и звездных престолах он разбирался еще лучше. Самую каплю власти – и он стал бы отличным шаманом… Могучий от природы Дрон, гонявший духов хворостиной, ленился вникать в сложности их взаимоотношений и заставлял, не понимая. Дим втихую благословлял Дронову лень, поскольку видел, каковы на самом деле его возможности. От таких человеку можно и повредиться в уме. Злонравный Дрон еще бы, пожалуй, сцепился со старым Юрием, наполнив войной оба мира…

Дим завершил узел, омочил шнур водой из фляжки и прикрыл глаза. Взывать было бесполезно, но ради порядка он произнес имя богини.

Налетел ветер.

Ледяной ливень рухнул на темя Дима.

Волчок снова заржал, с оглушительным смеющимся торжеством почти разумного существа.

Потрясенный Дим очнулся среди поляны упругого благоуханного разнотравья, метров пяти в поперечнике. Укусил себя за руку; выдрал из земли – жирного, чуть не масляного чернозема – горсть травы, растер в пальцах. Шепнул: «Мать…», не понимая, сквернословит или благодарит.

Жеребец, с иронией поглядев на хозяина, принялся деловито щипать новорожденную траву.

– Богиня, – тихо сказал Дим. – Если это только на один раз, то это нечестно…

Он погрузил пальцы в землю – ногти чуть отслоились от резкого тычка, под ними засела боль. Тихо повыл сквозь зубы.

Встал и потянул из сумы шнур бога дождей.

Мокрый до глубины души и насквозь счастливый, ехал по степи шаман.

Плясал под ним страшный жеребец, рожденный после изменения мира, плясал в объятиях его страшный Зверь, радостный хозяйской радостью, дочери дождя плясали перед ним, смешливо перешептываясь меж собой. Он видел их нежную наготу за покрывалами струй. Видел колесницу бога Солнца, летящую над облаками, видел, как вздымается плодоносная грудь земли и мечется ветер, хмельной ароматом волшебных трав.

И небо вновь стало синим, лучились в нем звездные престолы, дворцы богов одаряли светом бесконечный прекрасный мир.

Ехал по степи шаман; серебряные ковыли были пред ним ковром, и стихший дождь умыл для него лик воздуха и лик света. Он, владыка, пел в мыслях своих, и говорил со Зверем, и говорил с конем; духи слетали к нему, чествовали и ждали велений. Он испытывал счастье: гремел над землей золотой гром, достигая обители саламандр, внимали грому владыки полей земных и приветствовали собрата.

Потом шаман встретил людей.

Дим привстал в седле.

Их было десятеро, и еще двоих он увидел за горизонтом во временном лагере, где стояли шатры и кухня. Ухоженные, но не кровные кобылы под встречными не могли сравнится с Волчком, и Зверями здесь не пахло, но – их было десятеро.

Чужаки мрачно оглядывали Дима. Среди них не было шамана, чтобы узнать и отступить. Но Дим читал по лицу старшего: тот не видел при путнике лука и стрел, не видел даже хорошего длинного ножа. Припрятанный малый ножик, конечно, не был оружием против десятерых, а без оружия нынче в путь не пускались.

Это были неглупые люди: они поняли, что под грязным плащом путника таится Зверь. И они испугались – ровно настолько, насколько следовало пугаться. Восемь стрел нацелились в лицо и грудь Дима. Воины защищали свою землю.

Зверь подпрыгивал в объятиях Дима. Его трясла дрожь. Зверь боялся – он чуял, что не убережет хозяина. Дим придерживал его ладонью. Тихо, малыш, мы не станем драться…

– Вы чьи будете, добрые люди? – негромко спросил Дим. Мысли тревожной стаей метнулись прочь от сумрачных стражей: «добрые люди» самому Диму напомнили почему-то Иешуа Га-Ноцри… Дим подавил нервный зевок. Дим был шаман.

Чужаки о Булгакове не вспомнили.

– Крымские, – сказал старший, чудовищно бородатый мужик без левой кисти, и неопределенно добавил – Ходим…

– Кого ищете? – поинтересовался Дим.

– Смотрим…

– Кого смотрите?

Однорукий пожевал губами; не ответил.

– А ты, эт-та… погляжу-ка я – озверелый, – скаламбурил какой-то плюгавый, подав немного вперед свою маленькую задорную кобылку. Волчок принюхался, но промолчал.

– Есть немного, – холодно согласился Дим, втайне любуясь собой.

Бородач скептически оглядел тощую фигуру Дима.

Учуяв недоверие, Зверь самовольно высунулся из-под плаща, и Дим ласково-медлительно затолкал его обратно. Взамен под свод ладони влилось гладкое и неживое: черен каменного ножа, чей гранит возлагали когда-то надгробием героя… Дим моргнул и под веками встретил ободряющий взгляд бога войны. Он сжал и вновь отпустил рукоятку, пробуждая нож.

«Не надо, – попросил его голос, нежнейший под звездами. – Не надо, могучий. Они пропустят».

Сладострастный трепет охватил Дима. «…могучий», – эхом отозвалось в его мыслях; и трижды чарующим был услышан голос женщины. Никогда, никогда, ни с Мри, ни с одной другой Дим не испытывал подобного счастья.

Льга Симферопольская пропускала его сквозь свои владения.

Смиренно.

Обещание пело в ее словах, и пел зов; отныне Дим знал, что желанен гостем в Золотом Симферополе, в Чертоге Вечного Лета, и знал, что однажды придет туда. Но не теперь. Позже. Позже. Вначале он должен был исполнить последнее, что обещал жене. Только тогда Земля-Мать дозволит ему отречься от прошлого и отпустить семью, ставшую чужой. Богиня избрала его, щедро даровала ему власть и счастье и обещала любовь. Он не мог ее подвести – и знал, что не подведет. Он слышал и понял ее. Не случай и не удача, но вся его прежняя жизнь была залогом для новой жизни.

«Да», – подумал Дим. Зверь пошевелился в его руках и уютно ткнулся дулом в сгиб локтя.

– Тебя как звать-то? – спросил плюгавый. Он морщился, слушая Льгу, отдававшую мысленный приказ, и в речи его внезапно прорвался сильный московский акцент.

– Дим.

– Дмитрий, что ли? Не понял, – пробурчал старший.

– Владимир, – равнодушно ответил Дим. – Так я еду дальше?

– Езжай, – ответил однорукий. – Храни тебя Неизвестный Солдат.

Владимир Серебряков

…В кромешный океан

– Не плавай в темноту, – проговорила русалка, оскалившись в пустой улыбке. Рифовый свет играл на острых прозрачных зубах. – Не ищи высоких. Табу.

Патту машинально потерла челюсть. Два моляра выпали меньше мегасекунды назад, новые им на смену росли до сих пор и ныли страшно. Как обходился Гест, капитан старалась не думать – у пришельца зубы стирались гораздо быстрее, чем у жителей ДаниЭдер, а росли медленнее, отчего савант постоянно шамкал.

– Что она говорит? – обернулся забежавший вперед Гест.

Русалка беззвучно ушла на глубину – только серые ласты вильнули под зеркалом воды.

– Ничего, – буркнула Патту, ускоряя шаг. – Не слушай русалов.

– Говорят, что русалки знают волю морского царя, – с насмешкой промолвил савант. – Общаются с Создателем в своих подводных городах.

– Враки, – проворчала Патту. – Нет у них городов. Они живут в островном крошеве. Да и Создателя никакого нет.

– А кого же мы тогда ищем? – спросил савант, глядя на капитана глазами круглыми и седыми, как у курсовой птицы.

– Это… другое.

– Хм. – Савант остановился, потирая бедро.

– Судороги? – Патту пошарила в сумке. – Держи яйцо.

Гест сморщился, захрустев скорлупой и костями черепашьего балута. Ему постоянно не хватало кальция. Коренные жители могли позволить себе питаться сырой рыбой и морским волосом, у пришельцев на подножном корму развивались чудные и мучительные расстройства обмена. Кормить саванта высокой едой было накладно, но Патту старалась как могла, убеждая себя, что вкладывается в будущее «Арематы».

– Перетерпи, – посоветовала капитан.

Пришелец качнул головой:

– Некогда. Идем.

Патту глянула в море, отворачиваясь от слепящего света. Даже здесь, на берегу, тени от божилампы были непривычно резки. Склоны горы под ее основанием полыхали холодным огнем, пересеченным черными лентами почвы, сползающей с крутых опор и контрфорсов. Огненные дорожки разбегались в море, и небо теряло цвет, наливаясь синюшной белизной. Силуэты кестеров-рыбоедов в нем расплывались, таяли.

Вдоль берега шла на верхнем ходу океанская пирога туниит. Звенели едва слышно натянутые аперштаги, резали волну выносные кили, и с палубы доносилось далекое «Эй-на!» – верхний парус, огромный, небесно-лиловый воздушный змей с черным и белым узором, понемногу спускали в виду рифов. Патту подивилась было, как занесло пирогу так далеко от обычных мест кочевки туниит – их плоты следовали за подветренным краем небесной земли Та-хи-толла, за десятки донных складок и многие мегасекунды плавания от здешних рифов, – но тут же поняла, что их привела сюда та же нужда, что и ее саму. Значит, следовало торопиться: совсем дальние гости бывают на Тоа-ри-маи-маи редко, встречать туниит соберется мало не весь город, и когда двое морских бродяг с «Арематы» получат прием у таула – никто не знает. Может, после того, как та даст ответы гостям на все их вопросы. А может, и никогда. Пророки капризны, и не всегда их можно улестить платой.

Но объяснять все это Гесту было бы слишком сложно. Даже проведя на борту «Арематы» столько миллионов секунд, что дитя стало бы юношей, – а сколько времени занял у него путь с небес, Патту боялась и спрашивать, вспоминая собственные блуждания среди островов и облаков, – пришелец оставался слеп ко многим мелочам жизни в океане.

– Не стоит слишком долго бродить в толпе с… ну, ты понимаешь. – Савант взглядом указал Патту под ребра.

Капитан провела как бы невзначай ладонью по широкому поясу, за которым пряталась от чужих взглядов и пальцев резная душница.

– Нас не будут грабить по дороге к таула, – ответила она. – То, что скажет нам сивилла, ценней полной горсти душ.

– Тогда кто следит за нами? – Гест шагнул в тень. Бриллиантовые узелки, прорезавшие изнутри кожу на его висках и скулах, померкли. – Я оглянулся, когда мы остановились. Их трое, и они идут вслед от самого причала. Катраны?

– Покажи. – Патту полуобернулась, будто завороженная верхним парусом туниитской пироги. – Нет. Не катраны: слишком тускло одеты для портового отребья. – Моряки. Пытаются не привлекать внимания.

– Разворачиваемся?

– Нет.

Капитан прибавила шагу. Гест волочился позади, припадая на левую ногу. Молчаливый Каихау, декмастер на «Аремате», держался в стороне.

– Мои парни в городе, – бросила Патту через плечо. – Если что, я подам сигнал.

Пальцы ее нашарили среди резных подвесок, навязанных по нижней кромке жилета, ряд вспышек-хлопушек. Каихау выгадает для нее время ими воспользоваться, если дойдет до драки.

Преследователи не отставали всю дорогу до квартала предсказателей, наросшего за последние поколения вокруг сивиллиного дома извращением естества, как раковина вокруг жемчужины. Патту они успели примелькаться: выцветшие в море лава-лава и жилеты, моряцкие метки, своеобразные лица выходцев из чистолинейных кланов, непохожие на смесков-полукровок, составлявших бо`льшую часть рифового отребья. Матросы с какого-то из кораблей, стоявших в гавани Тоа-ри-маи-маи рядом с «Арематой». Неважно, с какого именно – все три принадлежали «морским охотникам». Патту старалась не думать о себе как об одной из них. В конце концов, она никогда не поднималась до пиратства. Но если кто-то решил наложить лапы на ее детище, на затею, ради которой она потратила все накопленное за сотни миллионов секунд странствий…

Чтобы сбить преследователей – не со следу, а с толку, – они задержались ненадолго на одной из площадей, где взыскивали долги. Основная часть церемонии уже прошла. Соседи глядели сочувственно, как законнник тонкой ложечкой вынимал из отрубленной головы должника душу. Меняла-хакаваи терпеливо ждал с раковиной и весами наизготовку; тангата, людям великого моря, было табу брать в залог души живых, на нелюдские клейды этот обычай не распространялся. Родственники заранее делили сдачу.

Торговцы резным деревом и точеным алмазом, кокосами и рыбой, драгоценным металлом и кашей-пои, углеволоконной холстиной и орудейными раковинами предлагали свой товар с тележек и помостов. Русалки предлагали свои тела из мозаичных бассейнов, достаточно мелких, чтобы не утопить любовника в судорогах экстаза. Уличные мальчишки разыгрывали в кости единственную монетку; выигравший под смех русалок плюхнулся в бассейн, поднимая фонтаны зависающих в воздухе брызг, товарищи его хлопали в ладоши, задавая ритм соитию.

Квартал гадателей прятался в тени утеса, где дорогу отмечали лишь алмазные гвозди, вбитые в землю до самых костей рифа, и сиявшие бьющим из глубины светом. Тени расчерчивали город, как полосы на шкуре морского тигра. Соглядатаи отстали, но Патту знала, что они не собьются с пути. Предсказателей и гадалок на рифе десятки, но сивилла только одна, и тот, кому нужна истина – и кто готов платить за нее, – пойдет именно к ней, по вколоченным в мостовую огням. Гест называл их «звездами», но капитан только посмеялась. Всякий знает, что звезды – это шары горячего газа во внешней пустоте, наподобие божиламп, а вовсе не колючие огни в непроглядной тьме.

Перед сивиллиным домом стояло два высоких тики из рифового дерева, какие не были в обычае на Тоа-ри-маи-маи. И порог в доме был не по-здешнему высокий, обложенный не плоскими раковинами пау, как по всему портовому городу, а тонкими пластинками монолитного алмаза, вырезанными из самых корней рифа. Темную прихожую словно бы отделяла от улицы огненная черта. Каихау остался за нею, замерев третьим тики под расписной стеной. Патту отодвинула занавесь, и костяные колокольцы на притолоке застучали вразнобой.

– Хай, хай, апаета! – донесся из глубины дома невнятный голос, и сквозь занавесь из бус просочилась, едва колыхнув ею, древняя растрепанная старуха в простом белом лаплапе.

Патту толкнула зазевавшегося Геста и нагнула голову в уважительном поклоне.

– Мир тебе и твоей госпоже, почтенная. Я – Паттукеттара Аккукейкаи, капитан вольного корабля «Аремата». Мы пришли припасть к стопам таула, нуждаясь в ее мудрости.

Старуха пожевала губами. Под рассеянным взглядом ее мутных глаз капитану становилось неуютно, и мысли о том, на сколько карат потянет душа зажившейся бабки, испуганно отступали.

– В знак своего уважения мы принесли к стопам таула сообразный дар, – продолжила Патту, теряя уверенность с каждым словом.

Из-под жилета и пояса она извлекла душницу, мимолетным заученным движением отперла тайный замок. На алмазной пензе, в старательно выточенных ямках, лежали шесть отборных душ. Каждый стеклянистый шарик переливался голографической радугой мириада атомарных слоев, каплями спектрального концентрата.

– Сообразный или нет – решать таула, – прошамкала старуха благочестиво, принимая дар.

Патту стиснула зубы – даже если сивилла откажет просителям в приеме, души теперь не вернуть. Оракул не берет платы за пророчество. Оракулу приносят подарки.

Гест молчал, разглядывая единственное украшение прихожей – развешанные по стенам маски.

– Ктлитлет, – пробормотал он внезапно, потянувшись к одной из масок, и замер, едва не дотронувшись кончиками пальцев до отполированного золотого дерева. Выпученные глаза без зрачков глядели на него с высоты, жвалы из черного перламутра были угрожающе распахнуты.

– Что? – переспросила Патту привычно, забыв, что вблизи от высших лучше держать язык за зубами.

– Ктлитлет, – повторил савант. – Племя возвышенных насекомых, новородков. У них есть колония на поверхности, в порту Полярном.

Капитан слышала о насекомых: что-то вроде сухопутных креветок. Говорили даже, что они водятся на летучих островах верхних слоев, но так близко к поверхности Патту никогда не забиралась.

Взгляд старухи просветлел, заострился вмиг.

– Ты бывал наверху, мальчик? – спросила она, сделав шаг в сторону Геста и протянув руку так же, как тот миг назад тянулся к маске.

– Я пришел извне мира, почтенная, – просто ответил савант.

– Подождите, – властно бросила профета. – Таула примет вас. Поверьте старой Чикчарни – примет.

Она просочилась сквозь занавес, не потревожив ни бусины, и в прихожей стало совсем тихо.

– А… – Патту прочистила горло. – Остальные маски?

Теперь, когда Гест указал на сходство, оно стало явным: вот стилизованное, но вполне различимое лицо туниит, вот шаман-вождь народа итупу – маска, изображающая зверскую маску, вот татуировки маката и поу. В углу висела маска птицелюда-хакаваи. Но нечеловеческие лица, которые Патту вначале посчитала духами-тупук’а, – неужели и они принадлежат кому-то живому, разумному?

– Вот мерана. Древний, почтенный клейд пустожителей. Держат промышленную зону в присолнечных областях системы ДаниЭдер, – ответил Гест рассеянно. – Вот панфо, возвышенные шимпанзе. Их я тоже встречал наверху и видел прежде – они, как люди, живут везде. Возможно, где-то среди островов найдутся их поселения. Вот…

Бамбуковые палочки брякнули тревожно.

– Идемте, – махнула рукой старуха. – Таула ждет.

Патту не пришло в голову, что в доме есть подвал, но старуха повела гостей вниз по лестнице, по крутым ступеням. Стены вырублены были в толще алмазной пензы, и только развешанные повсюду бамбуковые занавеси спасали зрение от бьющего из глубин света. Видно было, что подвалу многие поколения: углы поросли рифовой губкой, под занавесями бугрились наросты диамантоида.

В святилище занавесей не было. Всюду – на стенах, полу, потолке – светоносную пену камня прикрывали полупрозрачные плиты фотонных компьютеров. Профильтрованный сквозь них, тысячу раз переработанный в вычислениях свет, янтарный и лиственно-зеленый, обретал плотность, он резал стоячий воздух плотными лучами, сложенными в математическую головоломку.

Пророчица сидела, поджав под себя скрещенные ноги, на высоком помосте посреди святилища. Лучи обходили ее стороной, и присмотреться не удавалось – болели глаза, но Патту мнилось, что кожа ее горит темным золотом. В смоляных волосах искрились алмазами заколки доступа. Глаза сивиллы были закрыты.

Старуха Чикчарни молча шагнула к помосту, проскальзывая между бритвенно-острых лучей. Вынула из душницы первый шарик и бережно уложила в зеркальную чашу.

В подвале было душно и тепло, но капитана пробрала дрожь при мысли, что она стоит не перед пророчицей, как ей подумалось вначале. А внутри нее.

Лучи шевельнулись.

Как щупальца хрустального осьминога, жадно и цепко впились они в чашу, ощупывая радужную сферу, пульсируя, подрагивая, проникая внутрь. Радуги стайкой разбежались по стенам, утопая в счислительном янтаре. Пророчица пила душу, пила и не проливала ни капли – а старуха профета выкладывала подношения в следующие чаши, и лучи плясали в ее стеклянно-седых кудрях.

Патту глянула на другую сторону помоста. Там чаши были заполнены давно. Души не потеряли ни цвета, ни радужных переливов – капитан вообще не знала силы, которая могла бы повредить созревшей душе, – но лучи обходили их. Должно быть, они пророчице наскучили. Скоро старуха Чикчарни отнесет их в меняльный ряд.

Так проворачивалось колесо душ. По меркам открытого моря поселение на Тоа-ри-маи-маи было многолюдным – почти десять тысяч жителей, – но этого не хватило бы, чтобы избавить высокую пророчицу от скуки. Рифы яркости неизбежно привлекали мореплавателей и летчиков, и притяжение торговли втягивало в круговорот новые души, с которыми приходили просители на порог сивиллы. Покуда не прекращался этот поток, высокая, скорей всего, не оставит своим присутствием риф, а значит, будет кому и зачем разыскивать в море порт Тоа-ри-маи-маи.

На самом деле никто не знал, зачем сингам простые люди. Говорили, что не всем из них нужно и приятно общество низших – людей-тангата или им подобных. Ходили по матросским пивным байки об отшельниках-высоких, что скрывались от мира в морских пустынях, и порою давали ответы на незаданные вопросы тем, кто осмеливался нарушить их уединение – или карали нечестивцев страшно. Но сказки оставались сказками, а Патту за свою долгую жизнь не встречала еще высоких за пределами городов или торговых поселений. Для чего-то нужно им было странным аттрактором клубить вокруг себя чужие судьбы. Через сколько рук прошли эти души, прежде чем лечь в считывающий луч фотонного компьютера? Кем были их владельцы? Только сама таула могла бы ответить на эти вопросы.

– Таула довольна, – прошелестела старуха Чикчарни за плечом капитана: Патту не знала, как та очутилась позади просителей, не пересекая лучи мыслящего света. – Спрашивай, и получишь ответ.

– Спросит мой савант, – с трудом выговорила Патту. Во рту было сухо, как в долгом полете.

Гест шагнул вперед, поднимая руки. Широкие рукава соскользнули к локтям, обнажая ряды бриллиантовых узелков вдоль лучевого нерва. Савант с усилием, будто в густую кашу-пои, втолкнул кулаки в сплетение лучей, и те зашевелились, будто укладываясь поудобнее. Заработали, замерцали точки передачи, соединяя забитую данными внедренную память Геста с бурлящим информационным пространством, в котором, точно русалка в тесном бассейне, плавал невыразимо могущественный разум оракула.

– Ответь мне, сивилла, – спросил он, проговаривая каждое слово медленно и четко, – где в отношении карты глубин морского дна, включающей риф Тоа-ри-маи-маи, находится общая сингулярная точка представленных тебе массивов данных?

Глаза золотой девы на пьедестале оставались закрыты, но стены уплотненного света разошлись, открывая ее лицо просителям. Гест застонал, едва не опустив рук. По лицу его стекали капли пота, огибая лихорадочно искрящиеся бриллиантовые родинки. Патту ощутила, что он и не может отстраниться. Что-то огромное, медлительное в своей мощи проникало в надстройку над его разумом, указывая слабому человеческому рассудку дорогу к цели, выжигая тайную карту в памяти.

– Иди, капитан Паттукеттара Аккукейкаи, – прозвучал голос. Губы сивиллы остались неподвижны. – Ты получила ответ. Но не ищи там, куда ведет тебя карта, ни сокровищ, ни достижения цели. Довольна будь тем, что есть.

– Благодарю, высокая, – Патту склонилась до самой земли.

Гест опустил руки, болезненно повел затекшими плечами. Огни в толще стен начали угасать, и только считывающие лучи продолжали ласкать новые души в глубинах зеркальных чаш.

Старуха Чикчарни подтолкнула обоих просителей к лестнице. Они поднимались в молчании, и только когда Патту на прощание глубоко поклонилась профете, та придержала ее за локоть.

– Послушай старую мудрую женщину, малышка, – с улыбкой прошептала старуха. – Оберегись. Не плавай в темноту.

Сердце капитана ухнуло в пятки.

– Не ищи высоких, – закончила профета. – Табу.

В черных глазах старухи плясали искорки. Забредший по световоду лучик коснулся волос, похожих на стеклянные нити – или, поняла Патту, на оптоволокно.

– Благодарю, высокая, – капитан поклонилась снова. – Но мой курс проложен.

Она повернулась и перешагнула через высокий порог.

Замерла. Все было так же, как прежде, – тень утеса, заслоняющего риф яркости, искры гвоздей под ногами, плеск воды в бассейнах и гомон кестеров в высоте, угрожающие фигуры тики у входа…

Два тики.

Не три.

Каихау не было.

Патту толкнула неуклюжего Геста в сторону, на землю, выхватывая из ножен зуб танифа, ударила вбок не глядя, на шорох перьев, и отскочила. Шибануло аммиачной вонью, клекот смешался с яростным вскриком. Патту припала к земле и мощным толчком бросила тело вверх, в небо, чтобы одним прыжком оказаться над крышей и оттуда, пока ничтожное тяготение не вернет ее к земле, метнуть нож, выдернуть из-за пояса следующий…

Не успела.

Боль кольнула в скулу.

Патту взмахнула рукой – пальцы наткнулись на стрелку, пробившую кожу ниже глаза. Яд впитывался в кровь, размыкая синапсы, но капитан успела, прежде чем тьма залила ей глаза, поднять руку чуть выше, дотащить пальцы до виска. Раздавить хрупкую резную подвеску.

Когда она впервые встретила саванта, все казалось гораздо проще.

– Разве может существовать мир без бога? – спрашивал пьяный Гест, едва не переваливаясь через релинг, а Патту ловила его за полу камзола, чтобы пришелец не вымахнул за край летающего острова, вместе с водами сточной альфа-реки отправившись в долгое падение. Помои испарятся из-за трения о воздух, а вот тело несколько часов спустя врежется в океан, расклеванное горними кестерами. – Разве может такое величие, такая цветущая сложность явиться в мир без направляющей воли высоких?

Патту молча кивала, запоминая слово за словом. Почти каждый из иномирян, спускаясь в глубины многослойной атмосферы ДаниЭдер, к волнам кромешного океана, искал неведомых, невиданных сокровищ. Гест искал сокровищ известных и ведомых, вот только, по всеобщему разумению, недоступных. Мир-пленка рождал в себе оракулов, руководствуясь собственным разумением. Никому еще не удалось стать таула по собственной воле, и никому не удалось подняться выше высоких, достигнув трансцендентных ступеней самосовершенствования.

Гест искал семена возвышения. Он прошел десятки миров Террансферы в своем безнадежном паломничестве от оракулов звезд к пророкам бездны, внимая киберменевтам и софиофагам, пока путь не привел его на ДаниЭдер. Ничего подобного миру-пленке не существовало в пределах Террансферы – а возможно, и за ними. Но бог-создатель покинул свое творение или заснул в ее недоступном ядре, и казалось, что обратиться к нему невозможно.

Савант считал иначе.

Тогда их встреча не закончилась ничем, кроме похмелья. Но юная Паттукеттара Аккукейкаи, недавно поднявшаяся в имперские эшелоны Подбурья, за которыми – только кипящая штормами полоса теплообмена, где сталкиваются и пересекаются конвекционные ячейки высотой в тысячу километров, – будущий капитан Патту запомнила слова пришлеца. И когда судьба донесла до нее слухи, что савант еще жив, она бросила «Аремату», вернулась в высоты, притащила его с собой в море. И с той поры ее корабль бороздил безграничный океан в поисках бога.

– Ты очнулась.

Это был не вопрос.

Патту открыла глаза. Над ней простиралось океанское небо – темно-синее и голубое, полное далеких божиламп, багряных сквозь толщу ветра. Небо пересекали черные снасти, в вышине звенел на распорках змей-парус, поднятый до курсового эшелона. Далеко-далеко в вышине плыл летающий остров.

Чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки, усадили, связанную, прислонив к чему-то. Отсюда Патту видела океан. У горизонтали небо пестрилось разводами всех оттенков синего, понемногу переходя в белое и черное полотно бурного моря. Белокалильная нить рифа едва виднелась в горизонтальном мареве за кормой. Пахло свежестью, кормовой плесенью, смолой и нашатырем.

Нашатырем пахла кровь хакаваи. Огромный, в рост человека, птицелюд смотрел на Патту с пристальным вниманием. На бинтах, небрежно наложенных поверх перьев, расползались иссиня-зеленые пятна.

Сами хакаваи утверждали, что родом не с прадревней Терры, как почти все живое на ДаниЭдер, что их вылепила эволюция из материала чуждой биосферы, и только воля Создателя переместила гнезда их расы, разбросав по летающим островам эшелона бурь. Бо`льшая часть жителей ДаниЭдер – той их части, что вообще интересовалась сравнительной софонтологией и киберменевтикой, – считала, что племя птицелюдей создал с нуля неведомый скучающий бог. Слишком много было совпадений: даже то, что хакаваи могли питаться терранской пищей, пускай и нуждались в пищевых добавках, говорило не в пользу их аристократического чужинства.

На взгляд Геста, с которым Патту не раз обсуждала обычаи и повадки немногих хакаваи, селившихся в нижних эшелонах, первейшим доводом в пользу искусственного происхождения птицелюдей была лютая ненависть, которую те испытывали к высшим и всем плодам их трудов. Отчасти это мешало воинственным и хорошо приспособленным к жизни в полете хакаваи не то что создавать империи, но хотя бы представлять опасность для соседей: всякий раз, как рядом оказывалась резиденция оракула, планы пернатых завоевателей терпели крах.

Из-за спины доносились голоса матросов – людей, тангата. Скорей всего, хакаваи из абордажной команды, птицелюди хорошо перекрывали небо в бою. Возможно, даже декмастер: на полетных ремнях висели два коротких палаша из темной бронзы вместо обычных деревянных лопаток, усаженных русалочьим зубом.

– Мы отплыли сотню килосекунд назад, – проговорил тот же голос. – Судя по тому, что мои дозорные не засекли «Арематы», твоего корабля мы больше не увидим.

Патту повернула голову.

Напротив хакаваи сидел на корточках худой невысокий мужчина в новеньком пестром лава-лава, будто на рифовой ярмарке купленном, с цветком гибиска-пурау за ухом. Патту его не знала. В этом ничего удивительного не было – даже оракулы не имели и отдаленного представления, сколько разумных существ населяет просторы ДаниЭдер, со всеми не перезнакомишься. Но вот он, казалось, был знаком с капитаном «Арематы».

– Ты кто такой? – выдавила Патту пересохшим горлом.

– Меня зовут Датук Лебор анак Биданунг, – ответил незнакомец легкомысленно. – Я капитан этой… посудины.

Патту поморщилась. Мысль о том, что капитаном корабля может быть мужчина, вызывала у нее глухое неприятие. Конечно, у разных народов – разные обычаи, но доверить мужчине что-то серьезнее рыбачьей пироги?

И тут она вспомнила. Не лицо – сколько лиц перевидала она за четыре поколения своей жизни? – а имя, переходившее из уст в уста, плавучей галькой обкатанное волнами слухов.

– Лебор, – повторила она, прокашливаясь. Надо было сказать «Лебор-Падальщик», или «Лебор-ростовщик душ», или добавить еще какое-нибудь из нелестных прозвищ пирата, но бронзовые палаши за поясом хакаваи внушали вежливость. – И чем же моя скромная особа может помочь прославленному капитану «Алики»?

Лебор пожал плечами. Патту заметила, что пират старше, чем хочет казаться: в черных волосах его проглядывала ржа. Говорили, что Падальщик тщеславен…

– Все, что мне нужно было, я уже получил, – ответил он.

Патту вывернула шею, пытаясь глянуть в сторону. Гест, тоже связанный по рукам и ногам, сидел рядом. На скуле у него засыхали царапины, словно кто-то пытался выковырять ножом алмазные узелки.

Значит, карта уже у Лебора. Компьютерное оборудование, способное подключаться к вживленной сети и перехватывать управление ею, стоило дорого – его приходилось вымаливать у божественных кузнецов или импортировать из верхних слоев атмосферы, куда постепенно просачивались произведенные за пределами ДаниЭдер нануфактуры. Значит, пират готовился к такому повороту событий заранее.

– Тогда зачем ты оставил меня в живых? – спросила она.

– Ради единой души заполучить себе в кровники всю команду «Арематы»? – Лебор картинно поднял брови. – Не стоит риска. Поживите пока. Ну а если «Аремата» вдруг каким-то чудом нагонит нас – думаю, приставленный к твоему горлу зуб отвадит их, капитан Патту. Ну а чужинца убивать и вовсе глупо. Говорят, они приносят удачу. Во дворце алики-моаликаи, верховного вождя маката, их держат в клетках, как певчих птиц.

Патту смерила его взглядом. Да, Падальщик не любил рисковать. А команда «Арематы» держалась обычаев вольного моря. Однажды они уже прервали поиски, чтобы отомстить за убийство простого матроса. Гест тогда дулся долго – дольше, чем искали среди портов и гаваней корабль убийцы, а на это ушло столько времени, что можно было выносить ребенка. Но месть того стоила. Печень мерзавца разделили между всей командой, пускай каждому достался кусочек не больше пальца. Савант тоже причастился, хотя и назвал обычай варварским.

А еще Падальщик перерезал бы глотки обоим даже не ради душ, а ради мяса и костей, если бы увидел в этом хоть карат выгоды.

– Каихау? – забросила она крючок.

Лабор выразительно пожал плечами.

– Твой декмастер отделался легко. Две стрелки, и он не успел даже дотянуться до моего парня.

Значит, он не просто следил за капитаном и ее савантом. Он изучил команду «Арематы» – по крайней мере, знал декмастера по имени. Следил… а как давно?

– Ты ведь следишь за нами не первую мегасекунду, так? – Патту гневно уставилась на Падальщика. – Ты узнал, что мы ищем… и решил, что самому включаться в поиски не так выгодно, как выхватить добычу прямо у меня из-под носа!

Лебор снова повел плечами. Получалось у него это так красиво, словно капитан не сидел на корточках перед связанной пленницей, а выступал ведущим в военной пляске.

– За тобой? Ты немного преувеличиваешь мою одержимость, Паттукеттара Аккукейкаи. Или ты думаешь, что единственная рыщешь по морям в поисках сокровища, которому равных нет? Глупцы тратят миллионы и миллиарды ударов сердца, чтобы разыскать фонтан вечной молодости или морские цветы из чистой меди. Те, кто поумнее, ищут единственную ценность: власть. А самые умные, – он стеснительно усмехнулся, – находят. Ты просто подошла к сокровищу ближе остальных, и я перехватил тебя первой.

Патту вспомнила, сколько времени потратила на сбор данных для непонятных диаграмм Геста, сколько сил и душ ушло на проверку очевидных, но неверных предположений, сколько раз у нее опускались руки, сколько раз ее команда останавливалась на самой грани мятежа, – и едва удержалась, чтобы как есть, связанной, не метнуться к лениво перекатывающему в ладони шар гасила Лебору и не вцепиться ему в шею зубами.

Хакаваи шевельнул крыльями. Лязгнули палаши, и ярость угасла, залитая холодной, бессильной злобой.

– Или, верней сказать, ты первая, кого я перехватил, – уточнил Лебор после полстасекундной паузы. – Многие искали семена в темных морях, но еще никто не возвратился оттуда с добычей. Твой савант искал в архивах кохау-мото карты глубин и течений, записи из торговых книг, а мои люди в это время собирали легенды о капитанах, проникавших в Великую Тьму вслед легенде. Тайный остров Пожирателя душ, охраняемый танифа! Что за нелепица. Только самые отчаянные, наивные глупцы готовы поверить в матросскую сказку. Но кое-кто отправлялся на его поиски… и погибал.

– Или находил, – просипел Гест: первые слова, которые услышала от него Патту с той секунды, как очнулась.

Лебор в очередной раз пожал плечами. Кажется, это был его любимый жест.

– Так или иначе, больше о них никто ничего не слышал. Поэтому я позволил тебе выполнить всю подготовительную работу… а сам готовился к походу. Так что тебе предстоит долгое путешествие, – заключил пират. – Не в самом, быть может, приятном обществе… ну, за исключением моего, конечно. И, боюсь, держать вас придется связанными. Меня в дрожь бросает при мысли о том, сколько неприятностей может причинить моей старой, но все еще любимой «Алики» одна упорная и отчаянная душа.

– Загадай желание, – посоветовала Патту и, прежде чем собеседник опомнился, указала взглядом в небо. – Падалец.

– Хай-хай! – заорал Лебор, отворачиваясь. – По седлам, катраны! Кайу, Авариматта – падалец!

«Алики» не могла сменить курс, не опуская верхнего паруса, – гигантский воздушный змей тащил ее за собой на углеволоконных канатах, – но не прошло и ста секунд после капитанского приказа, как с палубы взмыли два вертокрыла, а в волны за кормой полетел плавучий якорь. Они прошли над местом падения тела раз, другой, потом с обоих прыгнули в воду ногастые и большерукие матросы из какого-то получеловеческого племени. Педальщикам пришлось потрудиться, чтобы доволочь захваченное концами тело до корабля. Матросы-ныряльщики вернулись сами, забравшись через борт по сброшенным канатам. С гладкой серой кожи вода скатывалась как масло.

– Похоже, ты и правда приносишь удачу, чужинец, – рассмеялся Лебор, глядя на хмурого Геста. – Правда, не своей команде… хотя кто знает.

Падалец был уже мертв, когда ударился о воду: тело его было жестким в трупном окоченении, кожа иссохла в долгом полете и потемнела так, что не определить даже, из какого клейда мертвец. Матросы накинулись на него, будто рачки-гнилоеды на дохлую рыбу. Мясо шло коку в котел, кости – на выварку, волосы – плетельщикам, зубы – на ожерелья. На море все шло в дело. Патту наблюдала за их возней спокойно, Геста мутило.

Душу Лебор сам вынул из черепа одним ловким движением, сполоснул наскоро водой и отправил в душницу, не особо таясь: видно, доверял своей команде головорезов.

– Еще одна, – пробормотал он. – Лишней не будет. Никогда не знаешь, чего и сколько запросит с тебя таула.

Он бросил взгляд на сидящую у борта Патту.

– Вы с чужинцем, в конце концов, тоже лишь две запасные души. Помни об этом.

– А ты уверен, что у меня есть душа? – спросил Гест с насмешкой, глядя на капитана снизу вверх.

– Душа есть у каждого, – ответил Лебор. – Даже у чужинцев, когда они приходят на ДаниЭдер, появляется. Я проверял.

Патту про себя порадовалась, что савант не стал спрашивать – как. И только молча попыталась поднять взгляд к сломанной подвеске у виска. Не получилось.

– Теорема о волосатом шаре. – Язык чужинца пьяновато заплетался после третьей чашки авы, но круглые серые глаза смотрели ясно, а речь оставалась внятна. – На сфере не может не быть выделенных точек.

Паттукеттара Аккукейкаи нашла Геста в портовом накмале на одном из островов Верхнего Файронга, где матросы с воздушных кораблей маката и файронги наливались дешевой авой до глубокого сна. Хотя прошло почти два поколения со времени первой их встречи – это значило, что первые внуки Патту могли появиться на свет, если бы у капитана были хотя бы дети, – она узнала чужинца с первого взгляда. Слишком он отличался на вид от всех знакомых ей племен и клейдов. Никакая мешанина патч-плазмид не могла породить такое сочетание черт. Сам Гест уверял, что его-то вид и есть истинно людской, что его генотип лишен обновлений, но Патту в этом сомневалась. На небесах много племен, претендующих на чистоту своих генов, на непрерывное происхождение от человека земного, изначального.

Куда удивительней было, что и савант узнал ее.

– Выделенные точки, – повторил Гест. – Ты… понимаешь, насколько велик ДаниЭдер?

Патту понимала. Песни-мелеори слагались о капитанах, посвятивших свою жизнь кругосветному плаванию. Мало кто брался за безнадежную эту затею, не сулившую ничего, кроме славы, и еще меньше было тех, кто доводил ее до конца. Подчас только дети, если не внуки первоначальной команды, возвращались к родным рифам.

– Четыре с половиной сотни тысяч километров в диаметре, – с хмельной точностью провозгласил савант. Патту машинально коснулась сердца при упоминании священной меры. – Пузырь размером с небольшую звезду… надутый водородом пузырь. Крошечное ядро в центре. Оболочка, живая, постоянно обновляемая. И все это покрывает океан. Слой воздуха. Ничтожное тяготение. Вторая, внешняя оболочка. Все в тонком слое. Мир-пузырек.

Он отхлебнул еще авы. Патту следовало бы его задержать – даже привычных питухов напиток рано или поздно ввергает в сон.

– Если бог-хранитель, бог-создатель жив и бодрствует, у него должны быть точки доступа. У всего живого есть точки доступа. У тебя… – Он махнул рукой. – Глаза, уши, нервные окончания. Где нервы у бога? Надо их только найти. Я найду. Я найду и спрошу… спрошу…

Савант уронил голову на стол и захрапел.

Время утекало, как вода из горсти. «Алики» мчалась вперед, сверяя курс с причудливыми отсветами на экране сонара. Узоры теплообменников на морском дне были затейливы и неповторимы, как отпечатки ДНК, но порой корабль все же терялся в их переплетении и петлял по волнам, пока титанические складки вспененного алмаза под сотнями локтей воды не собирались в нужную картину.

Гест наблюдал за этими эволюциями с плохо скрываемым неодобрением. Саванта раздражала всякая неточность, а точности в море не найдешь. В мире без дня, и ночи, и звезд, среди плавающих и летающих островов, невозможно было найти универсальных мер, а самая величина ДаниЭдер предупреждала всякую возможность определить такие меры договором. Древние, священные эталоны просачивались порою вниз с верхних эшелонов поднебесья, куда их привозили внешники из космических портов, порождая метрические ренессансы, но рано или поздно терялись. В быту основою всяких мер оставался человек, бесконечность же океана оставалась неизмеримой.

Навигация в открытом море требовала отличного знания тригонометрии – не сферической, потому что на масштабах ДаниЭдер дно мира и его крышу можно было считать совершенно плоскими, – навыков быстрого счета, большого опыта и при всем этом – немалой удачи. Летчики-смотровые уменьшали опасность возможной ошибки, но всякой зоркости есть предел. Рассеяние в атмосфере не позволяло разглядеть даже самые крупные острова больше, чем за три-четыре сотни тысяч шагов. Воздушные и морские течения могли спутать сетку ориентиров за считаные миллионы ударов сердца. Неизменной оставалась только карта глубин, но острова и комья крошева, плавучие мангры и гигантские плоты кочевников – все на поверхности моря и над нею, кроме выступающих со дна рифов яркости, – плыло и смещалось по отношению к линиям теплообменных хребтов.

Патту казалось, что никакой карты не нужно было вовсе. «Алики» стремилась в кромешную глубину.

На сфере всегда есть выделенные точки. В случайном распределении божиламп, парящих в воздушной толще, всегда найдется где-то колодец темноты, пробитый между поясом бурь и поверхностью океана. Столб холодного воздуха порождает воздушные течения, а те преграждают путь божилампам в их вольном дрейфе. Так рождается ужас мореплавателей – темное море, где ночь – это понятие географическое.

Божилампы над головой светили все тусклей, их становилось все меньше. Небо поначалу наливалось грозной синевой, потом темнело. Ночесветки горели в пене морской, мир словно перевернулся – под черным небом зеленело, лазоревело, бирюзилось светлое море. Все трудней было находить эшелоны с попутным ветром: холодное пятно выталкивало из себя воздух. Налетали внезапные шквалы, катился с неба крупный дождь, и время от времени просверкивали в вышине молнии. Потом погода смирилась и наступил такой штиль, что «Алики» пришлось идти на машинном ходу. Небо стало прозрачным, высоким, непроглядным, таким темным, что Патту не могла понять – синее оно или уже черное. И только тогда, после нескольких сотен килосекунд в поисках и блужданиях в мертвой зыби, впереди показался остров.

Он был велик – пять-шесть тысяч шагов в поперечнике, как могла прикинуть Патту, хотя в полумраке трудно было правильно оценить размеры. Было в его очертаниях что-то неправильное, пугающее. Берега поросли пуной, гибиском и зерумбетом, но вялая зелень не доходила до воды – склон круто обрывался в море с высоты нескольких шагов, обнажая желтый и бурый камень.

– Я ожидал большего, – проронил Лебор, глянув на берег. – Хай, катраны, – якорь на берег!

Якоря пришлось сбрасывать с вертокрыла. Никакие кранцы не спасли бы борта от ударов о камень, поэтому «Алики» швартовалась в отдалении от берега. Матросов пришлось перетаскивать на остров вертокрылами по одному. Хавакаи-декмастер перелетел своим ходом, снисходительно поглядывая на бескрылых. На ясном свету Патту рискнула бы махнуть с борта на берег одним прыжком, но в обманчивой полумгле желающих не нашлось. Промахнешься, рухнешь в воду, затянет под остров – и только осьминогам на корм.

Или лускам – те любят селиться под островами с плоским днищем, в темноте и прохладе, выжидая в засаде, пока добыча не появится на границе воды и суши. Патту вздрогнула. С гигантскими спрутами у нее были связаны дурные воспоминания – должно быть, в ее душе они отложились насквозь черным слоем.

Дорогу сквозь невысокие, но густые заросли матросы прорубали абордажными лопатками. Патту показалось странным, что такая плотная стена зелени может появиться там, где уже миллиарды секунд не видели света, но если остров и впрямь служит местом обитания кого-то из высоких, то чудесам можно не удивляться. Они сами – чудеса, больше духи-тупук’а, нежели люди, которыми были когда-то. А в царстве духов удивляться следует скорее отсутствию жестоких чудес.

Из-под хрупкой, сыпучей земли прорывались ровными рядами янтарные пирамидки, как на причудливом кладбище некоего давно забытого народа. Или народца, потому что пирамидки были небольшие, человека под такую не уложишь. Но кое-кто из матросов уже начинал искать взглядами в темноте привидений-кайту, и только окрик пиратского капитана привел их в чувство.

Гест спотыкался на каждом шагу, кривясь от боли в сведенных судорогами бедрах. Его поднимали, ставили на ноги, подталкивали в спину. Лебор не был бессмысленно жесток, но кормить чужинца подходящей пищей всю дорогу не собирался.

Пленников вели связанными – только по рукам, без зверства, но старательно. Приходилось идти, опустив голову, чтобы не получить веткой в глаза, но по прикидкам Патту они приближались к центру острова. Кустарник становился все реже и приземистей, пирамидки – все выше и острей. Внезапно их ряды прервались. Впереди лежала широкая площадь, совершенно голая. Землю с нее смыло дождями, и обнажились кости земли: широкие шестиугольные пластины из того же янтарно-желтого камня, расчерченные сложным самоподобным узором.

Математически точным узором.

Какая из древних цивилизаций океана создала эти плиты? Сколько лет дрейфует остров в ночном море? И знает ли ответы на этот вопрос кто-то, кроме того, за чьей милостью явился сюда Лебор-Падальщик?

Матросы толпились на краю площади, не осмеливаясь далеко заходить по желтым камням, тревожно перешептывались. Узоры вспыхивали тусклым огнем под ногами.

– Высокий хозяин этой суши! – выкликнул пират, выходя на середину площадки. – Яви себя скромным искателям твоей милости!

Ничего не происходило так долго, что Патту уже решила, что остров безлюден, что все поиски и блуждания были напрасны. Но когда терпение ее уже подходило к пределу, между рядов янтарных пирамид по другую сторону площади показался нагой мужчина.

Никаких украшений не было на нем, даже самых простых ожерелий или серег. И он был поразительно красив. При одном взгляде на него у Патту начинало тянуть внизу живота, и в голове слышался тихий звон бьющихся мыслей. И виной тому была не мощная фигура, не ровная кожа цвета темного золота, не бездонные колодцы глаз, – каких только мужчин не навидалась капитан за свою жизнь. Было в облике незнакомца что-то неуловимо притягательное, действующее помимо сознания. Невозможно было остаться равнодушным, глядя в лицо, вылепленное из податливой плоти мастеровитым сверхразумом, поставившим себе целью очаровать и ошеломить простецов.

Лебор отвесил сингу земной поклон.

– Мир тебе, о высокий хозяин этого острова, – промолвил он церемонно.

– Зови меня… Ясконтий.

Голос высокого звучал несообразно внешности: шершавый, сухой, похожий на перестук бамбуковых штор.

– Мы пришли к тебе за помощью и поддержкой. Прими наш скромный дар, – Лебор махнул рукой, и двое матросов вынесли вперед резной ларец. Крышка распахнулась, и Патту зажмурилась на мгновение, пораженная радужным сверканием.

Сколько душ загубил, сколько миллионов секунд потратил Падальщик, чтобы собрать это сокровище? Десятки, нет – сотни стеклянистых шариков разного размера и цвета перекатывались в ларце. Население небольшого порта.

Синг – Ясконтий – молча протянул руку, поднял на ладони радужный шарик. Знаки и узоры под его ногами разгорались. Вся площадь, поняла капитан, являла собой точку доступа гигантского фотонного компьютера, подобно святилищу оракула. Золотые лучи пробегали между застывшими в изумлении матросами – те, верно, никогда в жизни не надеялись оказаться перед ликом высокого.

Щупальца света извивались, нарушая все законы оптики, чтобы сплестись на ладони синга в слепящий узел.

Душа начала темнеть.

Патту заметила это не сразу, потому что не сразу поверила глазам. Во всем мире ДаниЭдер не было ничего более вечного, нежели материал, из которого в ямке между полушариями мозга откладывалась, подобно волшебной жемчужине, бессмертная душа. Но сейчас стеклянистый шарик чернел и медленно, медленно осыпался легким пеплом. Патту с трудом оторвала взгляд от этого невозможного зрелища и содрогнулась. На лице Ясконтия отражался богохульный экстаз.

Только тогда она вспомнила, как называл Лебор цель своего плавания.

Остров Пожирателя душ.

Синг уронил руку, и пригоршня стеклянного праха осыпалась наземь.

– Отрадно знать, – промолвил он совсем другим голосом: высоким, женским, – что сети, расставленные мною, по-прежнему приносят улов.

– Рад слышать, – Лебор снова отвесил угодливый поклон, – что наш дар пришелся по вкусу высокому.

– По вкусу, – повторил золотой красавец и дико расхохотался.

Улыбка на лице пирата дрогнула. Он, как и Патту, уже понял: что-то не так.

Нечто огромное ухнуло впереди, в темноте – то ли одиночный вал ударил о край острова, то ли ссыпалась в океан земля.

У хакаваи-декмастера не выдержали нервы, а может, ненависть к высоким захлестнула разум. Абордажник рванулся к сингу гигантским прыжком, выхватывая бронзовые палаши.

Ясконтий вскинул руку. По первому его жесту металл полыхнул кузнечным жаром, опаляя когтистые лапы птицелюда. По второму – удар едва видимого бича вспорол грудь хакаваи, выплеснув темно-зеленую кровь. Абордажник был еще жив, когда пальцы синга раздавили ему череп, выдергивая из скользкой каши жемчужный шарик души, тут же пошедший черной гнилью.

– Прости, высокий! – Лебор рухнул на колени, не обращая внимания, что в лицо ему сыплется пыль. – Мой матрос оскорбил тебя…

– Меня нельзя оскорбить, – не повышая голоса, Ясконтий заглушил его с полуслова.

Плиты под ногами светились все ярче, будто втягивая в себя сияние из темнеющих пирамидок. Слепили глаза, заставляя шарахаться от подступающего осязаемого мрака. Матросы толпились на стыке тени и света. Один кинулся прочь, в сторону оставшейся в ночи «Алики», и пропал. Только вскрик донесся из темноты.

– От меня нельзя спастись. – Голос синга плыл, меняя интонации и тембры, будто перекатываясь с волны на волну. – Пади ниц пред моим грядущим величием.

Лебор осторожно опустился на колени, поглядывая на островного хозяина исподлобья.

– Если наш дар недостаточно ценен, о высокий, мы отсыплем тебе столько и трижды по столько отборных душ, – произнес он, пытаясь сохранять достоинство, – за твое снисхождение и помощь.

– Это соблазнительное предложение, – отозвался синг безразлично. – Но ведь тогда мне придется отпустить вас. А этого я сделать никак не могу.

Ясконтий поднял босую ногу и со всей силы топнул о сияющий золотом камень.

Земля качнулась под ногами, как палуба.

Донесся глухой удар грома, вибрация прокатилась по каменной толще. На глазах у Патту над головами издевательски-медленно пролетела бизань-мачта «Алики» вместе с обломком кормы. Облако брызг накрыло остров горизонтальным дождем. Взмыли с пронзительным клекотом из зарослей и закружились в небе кестеры-рыбоеды, бледные, как духи мертвецов.

– Ты никуда не уйдешь отсюда, человек, – проговорило златокожее чудовище. – Еще никто не возвращался с моего острова.

Синг обвел взглядом толпу матросов.

– Какая жалость, что пришлось потерять души вахтенных. Это все ваша вина. Как же вы меня раздражаете, люди. Вы ищете меня, находите меня, нарушаете мои раздумья. Идете в пищу моим мыслям. Я становлюсь больше и могу думать крупнее. А когда я съем вас достаточно, – голос чудовища стал почти живым, – я стану взрослым. Настоящим.

О боже морской, подумала Патту. Оно жрет души, пытаясь достигнуть возвышения. Плиты под ногами… весь этот остров – одно огромное киберпространство, поддерживающее несоразмерно раздутую личность синга. Тот впитывает память мертвецов с помощью разрушительного сканирования, пытаясь увеличить объем собственного сознания, пока количество не перейдет в качество.

Она не знала прежде, что высокие тоже сходят с ума. Потому что достигнуть возвышения таким способом невозможно.

– Пожалуй, я начну с вас, живых, – деловито закончил Ясконтий. – Те, что в ларце, уже никуда не денутся и не будут меня раздражать.

Возможно, Лебор-Падальщик был самым выдающимся негодяем из всех морских бродяг ДаниЭдер. Но в отваге ему отказать было нельзя.

Не вставая с колен, он ударил синга абордажной лопаткой по ногам.

Хотел ударить.

Потому что высокого уже не было там, где разрезали воздух алмазные русалочьи зубы. Прыжок отправил его туда, где сошлись сотни золотых лучей, брошенных в небо вспыхнувшими изнутри пирамидками.

Оставив внизу тело Датука Лебора анак Биданунг с оторванной головой.

Матросы бросились на него разом, без команды, пытаясь завалить живым мясом, утащить вниз и забить дубинками, ногами, голыми руками. Патту отвела взгляд, зная, чем закончится бой.

Человек может победить высокого, особенно в физическом противостоянии – но только если синг захвачен врасплох и находится в чужой, враждебной среде. Ясконтий парил над средоточием своей силы, над вместилищем личности, и у него были за плечами миллионы, миллиарды секунд терпеливого ожидания, покуда очередной корабль, преследуя страшную легенду, не пристанет к его берегам.

Золотые лучи потемнели от кровавых брызг.

Ясконтий опустился на площадь легко, как опускается на воду лист. Вокруг него лопались и дымились оторванные головы, исходя пеплом сгорающих душ.

– Кто-то еще жив? – удивился он.

Шагнул к Патту.

Капитан поняла, что сейчас умрет. Не просто лишится жизни, а исчезнет совсем, лишившись бессмертной души. Память, накопленная за миллиарды секунд, отойдет безумному оракулу, осколки расколотой личности смогут разве что натирать ему разум, как стирает зубы алмазная пыль. Не в том ли секрет его безумия? Отчего-то эта мысль пугала Патту даже сильней, чем просто гибель.

Гест заступил ему дорогу.

Контактные узлы на лбу и скулах саванта светились жгучей синевой, резко выделяясь в кровавой и золотой мгле.

– Ты преступил табу, – проговорил Гест, и сердце Патту ушло в пятки. Это не был знакомый ей голос. Конечно, высокие могут перехватывать управление вживленной сетью, а с ней – и телом…

Ясконтий отшатнулся.

– Вы все же нашли меня, – прошелестел он яростно. – Я скрывался во тьме тысячу лет. И все же вы пришли отнять мои голоса в голове. Мой хор!

– Табу, – повторил Гест, стоя со связанными руками перед чудовищем, только что убившим четыре десятка головорезов.

Табу, говорила профета. Табу, предупреждали русалки. Не плавай в темноту. Не ищи высоких.

Не пытайся взять то, что тебе не принадлежит по праву.

Узелки доступа искрились лазурью. Синие лучики врезались в лицо чудовищу. Тело синга сделало шаг вперед и упало замертво, но Патту успела заметить, что разум и жизнь покинули его глаза раньше.

Янтарные плиты вычислителей полыхали слепящим огнем, золотые лучи били в бездонное небо, сплетаясь, словно щупальца загарпуненного спрута.

От очередного содрогания земли Гест повалился на колени. Патту ощутила укол раздражения – за столько мегасекунд чужинец так и не привык крепко стоять на ногах! – прежде чем поняла, что савант сделал это нарочно. Скорчившись над мертвым телом, он зубами вытянул из обмякшей руки лопатку, обсаженную акульим зубом, подбросил, перехватил стянутыми за спиной руками, пока та медленно кувыркалась в воздухе.

– Подставляй руки!

Перерезать веревки из углеволокна удалось только с третьей попытки. Патту не видела ничего вокруг, кроме неподатливых серых шнуров, и только когда веревка лопнула – капитан ощутила, что в лицо ей ударяются крупные капли солоноватой морской воды.

Остров уже не пошатывало – его качало размашисто и мерно, будто пирогу, попавшую в зыбь. Ветер бил в лицо с одной стороны.

Патту машинально перехватила ножом веревки, которыми был связан савант. Под ногами растекалась вода. Волны били о пирамидки совсем близко, в нескольких шагах за краем рунной площадки.

– Он лишился аватара и думает уйти, – проговорил савант чужим голосом. Алмазные узелки на его лице искрились светляками в ночи. – Затаиться на дне. Скрыться. Возможно, найти себе другое логово для засады.

Взгляд его лихорадочно обшаривал поле бойни. Патту дотронулась до раздавленной подвески, запутавшейся в волосах.

– Надо бежать, – прошептал савант. – Надо… бежать…

Он шагнул к трупу хакавая. Грудная клетка птицечеловека была разорвана, ребра торчали переломанной решеткой, внутри оплывала пестрая масса органов.

– Крылья. – Гест рванулся к бронзовым палашам – ими чужинцу удобнее было орудовать, чем ножами из зубов.

Патту упала на колени рядом с трупом с другой стороны, вспарывая почти черное мясо алмазной пилой.

– Ну же, – бормотал Гест, приматывая скользкие от зеленой щелочной крови кости к собственным предплечьям, – ну же… неужели не выйдет… здесь же всего две сотых «же», сколько нужно, чтобы оторваться…

– Крепче, – скомандовала Патту. Ее пальцы нашарили мокрую веревку, навязали привычный узел. – Вот так.

– Держись за шею, – бросил Гест. – Я…

И в этот миг впереди, под сокрушающий волю и разум рев, в фонтане сверкающих ночесветками брызг из моря поднялась голова заратана.

Вода скатывалась с панциря, унося клочья дерна и комья зелени. Словно в дурном сне, Патту во всех подробностях могла разглядеть голову размером с океанский корабль: костяные плиты загривка, и складки морщинистой кожи, и бельма глаз, и змеиная шея, и крючья беззубых челюстей. Заратан не то хрипел, не то ревел, набирая воздух в легкие и выпуская сквозь огромные склизкие дыхала на темени, все чаще и глубже. Капитан знала, что последует за этим, но, парализованная, не могла сдвинуться с места.

– Держись! – заорал савант едва слышно за грохотом волн, подхватывая Патту на загривок.

Чужие крылья ударили о воздух раз, другой, третий. Савант оттолкнулся от голого панциря исполинской черепахи и вместе со своей ношей взмыл в воздух за миг до того, как место, где они стояли, захлестнула волна.

Чудовище скрывалось под волнами. Всхлипывая от натуги и задыхаясь, Гест взмахивал крыльями, с трудом набирая высоту, и с этой высоты Патту видела, как гигантский ящер уходит в глубину – сначала голова, потом передние ласты, потом горб панциря, усеянный рядами янтарных шипов. Скрывались под водой исчерченные пламенными гематрическими символами плиты фотонных компьютеров на спине зверя-аспидохелона. Вот уже все тело заратана ушло из виду, и только золотое свечение пробивало кипящую пену.

– Тебе не уйти, – прохрипел Гест голосом старухи Чикчарни.

Из глубины поднимались танифа.

Разумом Патту понимала, что мелкие – не больше восьмисот шагов в глубину – океаны ДаниЭдер не могли вместить в себя по-настоящему огромных чудовищ. Но рассудок отступал перед ужасом, и страх заставлял поверить, что танифа были именно такими. Их невозможно было поймать взглядом, как заратана: только серые тени проплывали под волнами, только резали воду острые плавники выше самых высоких мачт, только немигающий черный глаз посмотрел ввысь. Хранители табу кружили рядом с черепахой-островом, стягивая кольцо.

Движения златопламенного панциря под волнами становились все суетливей, все лихорадочней. Заратан метался, не в силах уйти от врага, не в силах разорвать кольцо. Вот показалась на миг над водой жуткая черепашья башка и тут же ушла из виду. Мелькнула серая тень, и темная вода стала еще темней. Тени проскальзывали все ближе, все стремительней.

Потом золотое сияние погасло, и только чернела бурная вода, в которой даже ночесветки гасли, отравленные божественной кровью. Кричали в отчаянии кестеры.

Гест пристанывал на каждом вздохе, на каждом взмахе чужих крыльев. Патту понимала, что долго они не продержатся в воздухе – может быть, достаточно, чтобы вода успокоилась, чтобы опуститься на волны и, может быть, найти обломки, за которые можно зацепиться. И что дальше? Как выбраться из ночного моря?

Они умрут от голода раньше, чем выплывут в обитаемые места.

И все ж лучше так, чем пойти на корм пожирателю душ.

– Хай-и! – вскрикнул Гест, раскинув крылья в последнем судорожном взмахе, и Патту увидала парус.

По ночному морю, оставляя за собой белокипящий след ночесветок, неслась, влекомая змеем-парусом по невидимому следу феромонов из раздавленной подвески, «Аремата».

Они сидели на палубе под бумажным фонарем, полным светлячков. Булькал на спиртовке котелок, полный рыбного супа. Довольно курлыкали курсовые птицы, воссоединившись с источником феромонов, который вел корабль через бурные моря, подобно мифическому амулету-компасу. Команда вернулась к своим обязанностям и будничным делам, но над «Арематой» висела странная тишь, как после бури.

– Что теперь? – спросила Патту, не выдержав.

Гест отхлебнул из пиалы.

– Теперь вы вернетесь в ближайший порт. Я распрощаюсь с вами всеми и начну ловить способ подняться к поверхности и заработать на билет в другую систему. Здесь мне искать больше нечего.

Патту думала, будто готова к любому ответу. Она ошибалась. Перед ней сидел человек, посвятивший свою жизнь поискам семян возвышения. Представить себе, что он оставит выбранный путь, было так же невероятно, как вообразить сухую воду.

– Но почему?

– Потому что я глупец, – ответил Гест тихо. – Следовало догадаться уже давно… но панэнтеизм залил мне глаза. Мы знаем, что высокие нуждаются в людях – или равных людям, в разумных существах. Даже те, кто проводит свое бытие вне нашего общества, тем или иным образом с ним взаимодействуют. Как танифа. А те, кто пытаются обойтись без нас, рано или поздно сходят с ума.

Он помолчал. Вспоминать остров-черепаху не хотелось.

– Над высокими стоят высшие, – продолжил савант в конце концов. – Герои. Титаны. А над ними – следующий этап возвышения, дальше – больше, пока над миром не встают великие боги, чьи тела превосходят размерами планеты, а могущество – не поддается описанию. Возможно, создатель ДаниЭдер не из высших богов – но он все равно бог. Его разум, вероятно, вмещается в процессорное ядро в центре мира. А вот где та теокология, которая его поддерживает?

– Высокие нуждаются в людях. Высшие нуждаются в высоких. Полубоги существуют в обществе высших. Мы видим только таула, сивилл. Где обитают следующие этажи?

Он опустил взгляд.

– Под нами шестьсот метров воды, – Патту дотронулась до сердца. – А дальше – морское дно. Толща диамантоида, которая отделяет нас от внутренней полости.

Алмазная оболочка жила своей, не всегда понятной обитателям моря и воздуха жизнью. Она сглаживала перепады давления, передавала наружу тепло разогретой массы водорода – или, по необходимости, изолировала от термальных потоков отдельные участки океана, создавая в нем градиенты плотности. Она рождала комья пензы, из которых слагались плавающие и летающие острова. Очевидно было, что программные духи-хранители следят за ходом всех процессов в природе – иначе хрупкое равновесие в обитаемой зоне ДаниЭдер было бы нарушено в считаные триллионы секунд.

Но Патту никогда не приходило в голову задуматься, насколько могущественны эти духи. Ее мир и так кишел сверхъестественными существами.

– Я только не понимал, как они общаются с миром людей. Высокие связаны с массивом процессорного субстрата через рифы яркости. Но люди не поклоняются духам природы и не приносят им даров.

Савант поднял голову к темному небу, в котором показалась далеко впереди по курсу первая божилампа.

– Скажи, куда попадают души в конечном итоге?

И тогда Патту поняла.

– На этой сфере ты не найдешь выделенных точек.

– Поэтому я отправляюсь в горние. Здесь я возвышения не достигну. Я… – Он запнулся. – Я живу очень долго. И всю свою жизнь стремился стать чем-то большим, чем я. Не знаю, чем мне еще заняться.

– Он… Ясконтий тоже хотел возвыситься. За чужой счет. – Капитан поднялась на ноги, глядя в тихое темное море. – Но, знаешь, савант – возьми меня с собой.

Гест изумленно уставился на нее.

– Ты всю жизнь ищешь преображения. А я всю жизнь хожу по морям. Кем только я не была! Я служила на боевых галерах маката и в воздушном флоте купцов файронги. Я проплыла и пролетела столько, что хватило бы обогнуть ДаниЭдер по большому кругу. Тебе тесно внутри себя. А мне становится тесно в здешнем море. Я не могу больше ползать по тонкой пленке мира. Я хочу воли. Возьми меня с собой в космос, савант, и Галактика узнает имя Паттукеттары Аккукейкаи, капитана «Арематы».

Савант промедлил несколько мгновений и решительно кивнул:

– По рукам.

– Отдыхай, савант. Завтра начнем планировать, как перестроить «Аремату» в летучий корабль. Водородные мешки на аутригерах…

– Но знай: прежде чем подняться на борт звездного корабля, я найду хирурга, – проговорил Гест уверенно. – Я заплачу ему любые деньги. Извлеку душу и брошу ее в море.

– Понимаю зачем, – кивнула Патту. – Но я… я – не стану.

На том месте, где мертвое тело заратана легло на дно морское, из перевернутого ларца высыпались жемчужины душ. Одна за одной уходили они в тонкий слой ила, пока не касались пеноалмазной корки. И там, где стеклянистые шарики касались просвечивающего насквозь диамантоида, медленно-медленно начинал нарастать бриллиантовый коралл. Души погружались в камень так медленно, что жизни человеческой не хватило бы, чтобы заметить этот процесс. Но рано или поздно каждую из них окружал оптронный кокон для передачи данных, включая все новые души в неизмеримо огромный мир-разум, превосходивший емкостью конструкцию ДаниЭдер на столько порядков, на сколько тот был просторней естественной планеты. Рано или поздно каждая душа, неразрушимая и загадочная, оказывалась на океанском дне, в рундуках морского царя, на лоне Создателя. А тот дремлет в сердце мира, вдыхая память умерших, и в мыслях своих, воплощенных в алмазном вычислительном субстрате, приводит их к водам тихим.

Когда-нибудь, когда звезды угаснут и загорятся вновь, когда старые боги возвысятся так, что сама Галактика станет тесна и постыла для них, когда запасы резервной материи в ядре ДаниЭдер истощатся и поддерживать равновесие обитаемых сфер его оболочки станет невозможно – тогда спящий проснется. Он выйдет, разломив скорлупу своего космического яйца, на звездный простор, и что случится затем с иерархией теней, что поддерживают его существование до той поры, – не знает никто, кроме него.

Но до той поры тех, чьи души укроет ил на дне морском, ждет маленькая, почти настоящая вечность.

Анджей Сапковский

Дорога без возврата

(Перевод Сергея Легезы)

Предисловие автора

«Дорога без возврата» – второй из написанных мной рассказов – появился в год 1988-й, в августовском номере журнала «Fantastyka», – а значит, через год и девять месяцев после моего дебюта, «Ведьмака», опубликованного в той же «Фантастике» в декабре 1986.

А нужно же Товариществу – то есть уважаемому г-ну Читателю – знать, что в ту пору несколько лет подряд я пытался породить роман фэнтези, что трудолюбиво складывал я разнообразные фрагменты оного, конструировал ситуации, героев, сцены и т. п. И так случилось, что совпали тогда два важных обстоятельства.

Во-первых, читателями и фэнами оказался неожиданно хорошо принят «Ведьмак».

Во-вторых, я понял, что, может, и удастся опубликовать рассказы в «Фантастике», но дебютный роман польского автора в этом жанре не примет ни один издатель. А посему следует думать трезво и реалистично. И когда «Фантастика» оказала на молодого и многообещающего дебютанта легкий нажим, усиленно прося молодого и многообещающего о втором рассказе, молодой и многообещающий подумал трезво и реалистично, после чего, долго не размышляя, без тени сожаления перекроил фрагменты приготовляемого романа до размеров рассказа. Так и возникла «Дорога…».

Рассказ сначала не был – и быть не намеревался – ни в коей мере связан с циклом о ведьмаке Геральте: по той простой причине, что тогда я еще совершенно не планировал такой цикл. Даже в самых смелых мечтах! Позже, когда цикл начал возникать, я не избежал ономастических и топонимических совпадений, намекающих, что это тот же самый Never Never Land. Но я по-прежнему избегал связей совершенно однозначных – лучшее тому доказательство, что боболаки и враны, гуманоиды, которые появляются в «Дороге…», в ведьмачьем цикле не действуют вообще, нет о них – без малого – даже упоминаний.

К идее же, что друидесса Висенна из «Дороги…» – это мать ведьмака Геральта, я пришел довольно поздно. Это должна была оказаться деталь, «закольцовывающая» сюжет и действие рассказа «Нечто большее», заканчивающего fixup «Меча предназначения» – и сводящего воедино уже существующие двенадцать рассказов, ведьмаку посвященных. Сюжет требовал этого факта, объясняющего определенные подробности в биографии ведьмака, мне же – признаюсь в том искренне и без самоуничижения – было жалко красивого имени Висенна. Имя это, скажу правду, я раскопал, как и множество других, в «Старопольской энциклопедии» Жигмунта Глогера. Поэтому Висенна вернулась в цикл, сделавшись мамой Геральта, мамой несколько непутевой, но симпатичной, появляющейся в жизни ведьмака как раз тогда, когда нужно. И дарующей ему – в прямом и переносном смысле – жизнь во второй раз.

Второй протагонист «Дороги…», Корин, счастья возвращения не имел. Имя у него оказалось довольно обычное – которое, клянусь, придумал я сам, вовсе не имея в виду К. Л. Льюиса; о Корине из цикла «Нарния» («Конь и его мальчик») я вспомнил уже постфактум, «Нарния» для меня, признаюсь, была слишком детской, чтобы возвращаться к ней часто, и я не слишком-то помнил ее героев. А для сюжета, который настойчиво требовал матери ведьмака, отец был, как гласит пословица, пятым колесом в телеге. Генеалогия ведьмака по мечу ничего не давала и никуда не вела. Поэтому к идее, что именно Корин из «Дороги…» был отцом ведьмака, пришел не я, а Мацей Паровский из «Фантастики», которому эта идея прекрасно подходила для открытия многотомной серии комиксов о ведьмаке. Мацей Паровский, автор концепции и сценария тех комиксов, «Дорогу…» любил, говорил об этом много раз и даже ввел рассказ в антологию «Тем больше мухи» в году 1992-м. Так-то Корин, герой «Дороги…», оказался в комиксе отцом ведьмака. Сценарист Мацей Паровский, впрочем, не позволил Корину радоваться потомству. Несколько превосходя в коварстве адаптируемого автора, Паровский прикончил Корина на следующий день после упоительной и страстной ночи любви с Висенной. Впрочем, кому интересно, что, кто, почему и как там в комиксе было, пусть посмотрит сам, взяв архивные уже тома у кого-нибудь из коллекционеров.

Тем же, кто и правда так сделает, я должен пояснить еще одну вещь. Идею насчет вранов, гуманоидов с большими красными глазами, подала мне обложка, увиденная в берлинском книжном магазине фантастики, на каковой обложке такой вот больше- и красноглазый инопланетянин фигурировал. Названия книги я не помню, но почти наверняка была она издана «Heyne Verlag», которое славилось артистизмом и элегантностью графики своей известной фантастической серии. В комиксе же художник, Богуслав Польх, к моим красным глазам добавил вранам рептилоидную фигуру, физиономию и даже зеленую чешую. Однако это его собственная художественная licentia poetica.

В конце – еще одно: когда «Дорога…» выходила в «Фантастике», многократно уже упомянутый здесь Мацей Паровский позволил себе определенную редакторскую корректуру, не став консультироваться с автором – да кто бы, в конце концов, стал цацкаться с дебютантом. Жертвой редакторских ножниц прежде всего пали все обороты, которых в фэнтези нельзя употреблять, потому что «тогда так не говорили». Оттого в опубликованном в «Фантастике» рассказе я с некоторым недоумением увидел, что «гордыня» заменила «наглость», что «интеллект» стал «мудростью» и т. п. Поскольку же я твердо отстаиваю теорию, что фэнтези не происходит ни в каком таком «тогда» и что совершенно бессмысленна тут как архаизация языка, так и любые языковые стилизации, в версии, которую вы ниже прочтете, правки Паровского я убрал, вернувшись к своей девственной машинописи. Поэтому вы имеете дело с версией, которую англосаксы называют unabridged. И я оставляю на ваше усмотрение: выиграл ли от этого текст или проиграл.

Дорога без возврата

I

Птица с пестрыми перышками, сидевшая у Висенны на плече, защебетала, забила крылышками, с шумом взлетела и понеслась меж зарослями. Висенна придержала коня, прислушалась на миг-другой, потом осторожно двинулась вдоль лесной тропинки.

Казалось, мужчина спит. Сидел он, опираясь о столп посреди перекрестка. Вблизи Висенна увидела, что глаза его открыты. То, что он ранен, заметила раньше. Небрежная повязка на левом плече и бицепсе была пропитана кровью, еще не успевшей почернеть.

– Привет, парень, – отозвался раненый, выплевывая длинный стебель травы. – Куда направляешься, если можно спросить?

Висенне не понравилось это «парень». Она откинула с головы капюшон.

– Спросить можно, – ответила. – Но интерес стоило бы обосновать.

– Простите, госпожа, – сказал мужчина, щурясь. – На вас мужская одежда. А что до интереса, то он обоснован, ага. Это необычный перекресток. Был тут со мной прелюбопытный случай…

– Вижу, – сказала Висенна, глядя на неподвижную, неестественно скорченную фигуру, наполовину скрытую в подлеске не далее как в десяти шагах от столпа.

Мужчина проследил за ее взглядом. Потом глаза их встретились. Висенна, сделав вид, что отводит со лба волосы, притронулась к диадеме, укрытой под повязкой змеиной кожи.

– Верно, – сказал раненый. – Там лежит мертвец. Быстрый у вас глаз. Наверное, считаете меня разбойником? Я прав?

– Не прав, – сказала Висенна, не убирая руки от диадемы.

– А… – запнулся мужчина. – Ага. Ну…

– Твоя рана кровоточит.

– У большинства ран есть такая странная особенность, – улыбнулся раненый. Зубы у него были красивые.

– Под повязкой, сделанной одной рукой, она будет кровоточить долго.

– Неужто вы желаете оказать мне честь своей помощью?

Висенна соскочила с коня, воткнувшись каблуками в мягкую землю.

– Мое имя Висенна, – сказала она. – И я не привыкла никому оказывать честь. А еще я не люблю, когда ко мне обращаются во множественном числе. Я займусь твоей раной. Можешь встать?

– Могу. А нужно?

– Нет.

– Висенна, – сказал мужчина, слегка приподнявшись, чтобы ей было легче снять повязку. – Симпатичное имя. Тебе уже кто-нибудь говорил, Висенна, что у тебя красивые волосы? Этот цвет ведь зовется медным, верно?

– Нет. Рыжим.

– Ага. Когда закончишь, я подарю тебе букет люпина, вон того, что растет в канаве. А во время операции расскажу – просто так, чтобы время убить, – что со мной было. Пришел я, представь, той же дорогой, что и ты. Вижу, стоит на перекрестке столп. К столпу доска прибита. Это больно.

– У большинства ран есть такая странная особенность. – Висенна оторвала последний слой полотна, не пытаясь оставаться деликатной.

– И верно, чуть не забыл. О чем я… Ах да. Подхожу, гляжу – на доске надпись. Страшно кривая, знавал я некогда лучника, что сумел бы буквы красивее на снегу выссать. Читаю… А что это такое, милая моя девушка? Этот вот камень? О, чтоб его. Такого я не ожидал.

Висенна медленно провела гематитом вдоль раны. Кровотечение мгновенно прекратилось. Закрыв глаза, она обеими руками ухватилась за плечо мужчины, крепко сжимая края раны. Убрала руки – ткань срослась, оставив утолщение и багровую полосу.

Мужчина молчал, внимательно на нее поглядывая. Наконец он осторожно поднял руку, разогнул ее, потер шрам, покачал головой. Натянул окровавленные остатки рубахи и кубрак[12], встал, поднял с земли пояс с мечом, кошелем и флягой – пояс застегивался пряжкой в виде драконьей головы.

– Ага, вот это называется: повезло, – сказал, не сводя с Висенны глаз. – Посреди чащи, в междуречье Ины и Яруги, где обычно проще с вовкулаком или, что хуже, пьяным лесорубом встретиться, наткнулся я на целительницу. И какова будет плата за лечение? У меня сейчас нет денег. Хватит букета люпина?

Висенна проигнорировала вопрос. Подошла поближе к столпу, запрокинула голову – доска была прибита на уровне глаз мужчины.

– «Ты, пришедший с запада, – прочитала она вслух. – Налево пойдешь – вернешься. Направо пойдешь – вернешься. Прямо пойдешь – не вернешься». Чушь.

– Я именно так и подумал, – согласился мужчина, отряхивая штанины от хвои. – Я знаю эти окрестности. Прямо, то есть на восток, это к перевалу Кламат, на купеческий тракт. И с чего бы оттуда не вернуться? Настолько уж милые там девицы, жаждущие выйти замуж? Дешевая водка? Вакантное место бургомистра?

– Отклоняешься от темы, Корин.

Мужчина, до крайности удивленный, открыл рот.

– Откуда ты знаешь, что меня зовут Корин?

– Ты сам недавно мне об этом сказал. Рассказывай дальше.

– Да? – мужчина глянул на нее с подозрением. – Правда? Ну, может… На чем это я? Ага. И вот я читаю и удивляюсь: что за баран придумал такую надпись. И вдруг слышу, кто-то у меня за спиной бормочет и шамкает. Оглядываюсь: бабулечка, седенькая, согбенная и с палочкой, а как же. Спрашиваю у нее вежливо: что, мол, стряслось. А она бормочет: «Голодная я, доблестный рыцарек, с часу рассветного на зуб ничего мне не попадало». Ну, думаю, выходит, один-то зубок у бабулечки точно остался. Растрогался я, как не пойми кто, беру, значит, из сумы шмат хлеба и половину вяленого леща, которого дали мне рыбаки с Яруги, и вручаю старушке. Та садится, мусолит, кряхтит, косточки сплевывает. А я себе рассматриваю этот странный указатель. И тут бабка: «Добренький ты, рыцарек, – говорит, – спас меня, не минует тебя награда». Хотел я ей сказать, куда она награду свою может сунуть, а бабка мне: «Подойди-ка, надобно кой-чего тебе на ушко молвить, тайну важную открыть, как многость доброго народу от несчастья избавить, славу стяжать и богатство».

Висенна вздохнула, села рядом с раненым. Он ей нравился – высокий, светловолосый, с продолговатым лицом и крепким подбородком. Не вонял, как обычно бывало со встречавшимися ей мужчинами. Она отогнала навязчивую мысль, что слишком долго уж скитается в одиночестве по лесам и гостинцам. Корин продолжал рассказывать:

– Ха, подумал я себе, классический случай. Если у бабки склероза нет и в голове все шарики с роликами на месте, то, может, и будет с того польза для бедного вояки. Наклоняюсь, прикладываю ухо, как дурак какой. Ну, если б не рефлексы, получил бы прямо в кадык. Отскочил я, кровь у меня из плеча хлещет, как из дворцового фонтана, а бабка идет с ножом, воет, фыркает, плюется. Но я-то все еще не думал, что дело серьезное. Рванул ближе, чтобы лишить ее преимущества, и чувствую – никакая это не старушка. Груди твердые, словно кремень…

Корин глянул в сторону Висенны, чтобы проверить, не покраснела ли та. Висенна слушала с вежливым заинтересованным выражением на лице.

– О чем это я… Ага. Думал: свалю ее с ног и разоружу, да где там. Сильная, как рысь. Чувствую: сейчас выдернет у меня свою руку с ножом. Что было делать? Оттолкнул я ее, хвать за меч… Она сама наделась.

Висенна сидела молча, с рукой у лба, словно в задумчивости поправив змеиную повязку.

– Висенна? Говорю, как было. Знаю, что женщина, и чувствую себя последним дураком, но – чтоб я сдох, если она была обычной женщиной. Сразу, как упала – изменилась. Омолодилась.

– Иллюзия, – задумчиво проговорила Висенна.

– Чего?

– Ничего. – Висенна встала, подошла к трупу, лежавшему в папоротнике.

– Только посмотри, – Корин встал рядом. – Баба, что статуя в дворцовом фонтане. А была сгорбленной и сморщенной, как зад столетней коровы. Чтоб меня…

– Корин, – оборвала его Висенна. – Нервы у тебя крепкие?

– Чего? А к чему тут мои нервы? Впрочем, если тебе интересно, то не жалуюсь.

Висенна сняла повязку со лба. Драгоценность в диадеме вспыхнула молочным сиянием. Она же встала над трупом, вытянула руки, прикрыла глаза. Корин глядел на нее, приоткрыв рот. Висенна склонила голову, шептала что-то, чего он не понимал.

– Grealghane! – крикнула она вдруг.

Папоротник резко зашумел. Корин отскочил, выхватывая меч, замерев в защитной стойке. Труп затрепетал.

– Grealghane! Говори!

– Аааааа! – раздался из папоротника нарастающий хриплый вопль. Труп выгнулся дугой, чуть ли не левитируя, касаясь земли плечами и макушкой. Вопль стих, порвался, перетек в горловое бормотание, обрывистые стоны и крики, постепенно становясь тише, но оставаясь совершенно непонятным. Корин почувствовал, как по спине его стекает струйка холодного пота, отвратительная, словно ползущая гусеница. Стискивая кулаки, чтобы сдержать мурашки, побежавшие по предплечьям, он что есть сил сражался с непреодолимым желанием убежать подальше в лес.

– Огггг… нннн… ннгамммм, – пробормотал труп, царапая землю ногтями, на губах его лопались кровавые пузырьки. – Нам… ееегггг…

– Говори!

С протянутой ладони Висенны сочился мутный поток света, в котором кружилась и клубилась пыль. Из папоротников взлетели сухие листки и травинки. Труп захлебнулся, плямкнул и вдруг заговорил. Совершенно отчетливо.

– …перекрестка шесть миль от Ключа самое большее к югу. Поо… посылал. Кругу. Парня. Де… ллл… Оооворил. Говорил.

– Кто? – крикнула Висенна. – Кто говорил? Отвечай!

– Фффф… ггг… генал. Все письма, записи, амулеты. Коль… льца.

– Говори!

– …еревала. Кощей. Ге… нал. Забрать письма. Пер… гаменты. Придет с мааааа! Эээээ! Неееее!

Невнятный голос завибрировал, растворился в страшном вопле. Корин не выдержал, бросил меч, закрыл глаза и зажал руками уши. Стоял так, пока не почувствовал на плече прикосновение. Сильно, всем телом, вздрогнул, словно кто схватил его за гениталии.

– Все уже, – сказала Висенна, вытирая со лба пот. – Я ведь спрашивала, как у тебя с нервами.

– Что за день, – простонал Корин. Поднял меч, спрятал в ножны, стараясь не смотреть в сторону неподвижного уже тела.

– Висенна?

– Да?

– Пойдем отсюда. Подальше от этого места.

II

Ехали они вдвоем на коне Висенны просекой, заросшей и ухабистой. Она впереди в седле, Корин без седла, сзади, обнимая ее за талию. Висенна уже давно привыкла без смущения наслаждаться малыми радостями, которые время от времени дарила ей судьба, поэтому с удовольствием опиралась спиной о грудь мужчины. Оба молчали.

– Висенна, – Корин решился первым, примерно через час.

– Да?

– Ты ведь не только целительница. Ты из Круга?

– Да.

– И судя по тому… представлению – ты мастер?

– Да.

Корин отпустил ее талию и ухватился за луку седла. Висенна прищурилась гневно. Понятное дело, он этого не увидел.

– Висенна?

– Что?

– Ты что-нибудь поняла из того, что эта… что это… говорило?

– Немного.

Они снова молчали. Пестрая птаха, пролетая над ними в листве, громко застрекотала.

– Висенна?

– Корин, будь добр.

– Чего?

– Перестань болтать. Я хочу подумать.

Просека вела их прямо вниз, в овраг, в русло мелкого ручья, что лениво звенел меж камнями и черными стволами, в сильный запах мяты и крапивы. Конь оскальзывался на камнях, покрытых глиняными и илистыми осадками. Корин, чтобы не упасть, снова ухватил Висенну за талию. Отогнал навязчивую мысль, что слишком долго он в одиночестве волочится по лесам и шляхам.

III

Поселение было типичным, в одну улочку, жалось к склону горы, ложилось вдоль тракта: соломенное, деревянное и грязное, примостившееся меж кривыми плетнями. Когда они приблизились, собаки подняли брех. Конь Висенны спокойно чапал серединой дороги, не обращая внимания на ярых дворняг, которые тянулись заляпанными пеной мордами к его бабкам.

Сперва они не увидели никого. Потом из-за плетней, от ведущих на гумно дорожек появились местные – подходили медленно, босые и мрачные. Несли вилы, жерди, цепа. Кто-то наклонился, поднял камень.

Висенна остановила коня, вскинула руку. Корин заметил, что в руке она держит маленький золотой ножик в форме серпа.

– Я целительница, – произнесла звучно и отчетливо, хотя совсем не громко.

Селяне опустили оружие, забормотали, переглядываясь. Становилось их все больше. Несколько тех, что стояли ближе, стянули шапки.

– Как зовется это село?

– Ключ, – раздалось из толпы после минутной тишины.

– Кто старший над вами?

– Топин, вельможная госпожа. Вон тот дом.

Прежде чем они отправились, сквозь ряды крестьян протиснулась женщина с младенцем на руках.

– Госпожа… – выдохнула, несмело коснувшись колена Висенны. – Дочка… Аж пылает из-за лихорадки…

Висенна соскочила с седла, прикоснулась к головке ребенка, прикрыла глаза.

– Завтра будет здоровой. Не укутывай ее так тепло.

– Спасибо, вельможная… Стократ…

Топин, старший селения, был уже на подворье и как раз раздумывал, что делать с вилами, которые держал наготове. Наконец сковырнул ими со ступеней куриное говно.

– Уж извините, – сказал, отставляя вилы под стену дома. – Госпожа. И вы, вельможный. Время нынче неверное… Пожалуйте в хату. Чем богаты.

Они вошли.

Топинова баба, волоча следом за собой двух вцепившихся в юбку светловолосых девочек, подала яичницу, хлеб и кислое молоко, после чего нырнула в кладовую. Висенна, в отличие от Корина, ела мало, сидела насупленная и тихая. Топин поводил глазами, почесывался там и тут и говорил.

– Время неверное. Неверное. Беда нам, вельможные. Мы овец на шерсть разводим, на продажу эта шерсть, а купцов нынче нема, вот и вырезаем стада, рунных овечек режем, чтоб на стол было что поставить. Ранее купцы по яспис ходили, по камень зеленый ходили в Амелль, за перевал, там-он копи лежат. Там-он яспис добывают. А как купцы шли, то и шерсть брали, платили, щедро добром оделяли. Нема нынче купцов. Даже соли нема, что забиваем, за три дня съедать приходится.

– Караваны мимо вас идут? Почему? – Висенна в задумчивости то и дело трогала повязку на лбу.

– А и мимо, да, – буркнул Топин. – Закрыта дорога на Амелль, на перевале проклятый кощей засел, живой души не пропустит. И как там-то купцам идти? На смерть?

Корин замер с ложкой в воздухе.

– Кощей? Что за кощей?

– А я знаю? Кощей, говорят, людоед. На перевале вроде сидит.

– И караваны не пропускает?

Топин оглядел избу.

– Иные – пускает. Свои, говорят. Свои пускает.

Висенна наморщила лоб.

– Как это… «свои»?

– Ага, свои, – проворчал Топин и побледнел. – Людишкам из Амелля еще горше, чем нам. Нам хотя б с леса как-никак можно кормиться. А те на голой скале сидят – и то лишь имеют, что кощеевы им за яспис продают. Жестоко, по-разбойничьи за любое добро платить наказывают, но что тамошним, из Амелля-то, делать? Не есть же им яспис.

– Какие такие «кощеевы»? Люди?

– Люди и враны, и прочие. Горлорезы они, госпожа. Они в Амелль то возят, что у нас отбирают, и там меняют на яспис и камень зеленый. А у нас силой берут. По селам, бывает, грабят, насильничают девок, а если против кто – убивают и с дымом людей пускают. Горлорезы. Кощеевы.

– Сколько их? – отозвался Корин.

– Да кто бы их там, вельможный господин, считал. Обороняются села, купно держатся. Да что с того, если в ночи налетят, подожгут. Лучше уж иногда отдать, чего хотят. Потому как говорят…

Топин побледнел еще сильнее, весь затрясся.

– Что говорят, Топин?

– Говорят, что кощей, ежели разозлить его, вылезет с перевала и к нам, в долины пойдет.

Висенна вдруг встала, лицо ее изменилось. Корина прошила дрожь.

– Топин, – сказала чародейка. – Где тут кузница ближайшая? Конь мой подкову на тракте потерял.

– За селом дальше, под лесом. Там-то и кузня стоит, и конюшня.

– Хорошо. А теперь ступай, порасспрашивай, где кто больной или раненый.

– Спасибочки вам, чародейка вельможная.

– Висенна, – отозвался Корин, едва за Топином затворилась дверь. Друидка повернулась и глянула на него. – У твоего коня все подковы на месте.

Висенна молчала.

– Яспис – это, очевидно, яшма, а зеленый камень – жадеит, которым славятся копи в Амелле, – продолжал Корин. – А в Амелль можно попасть только по Кламату, по перевалу. Дорога без возврата. Что говорила покойница на перекрестке? Почему хотела меня убить?

Висенна не отвечала.

– Молчишь? Ну и ладно. И так все начинает проясняться. Бабулечка с перекрестка ждала кого-то, кто остановится перед глупой надписью, запрещающей идти дальше на восток. Это было первое испытание: умеет ли пришелец читать. Потом бабка убеждается еще: кто же, как не добрый самаритянин из Круга Друидов, поможет по нынешним временам голодной старушке? Любой другой, голову дам на отсечение, еще бы и клюку у нее отобрал. Хитрая бабка исследует дальше, начинает болтать о бедных людишках в несчастье, которым не помешала бы подмога. Путник вместо того, чтобы одарить ее пинком и мерзким словом, как сделал бы любой здешний простолюдин, слушает напряженно. Ну, думает бабка, он! Друид, который едет расправиться с бандой, что здесь бесчинствует. А поскольку она и сама, ясное дело, этой бандой послана – хватается за нож. Ха! Висенна! Ну что, как тебе мой интеллект?

Висенна не отвечала. Стояла, отвернувшись к окну. Видела – полупрозрачные пленки из рыбьих пузырей не мешали ее взгляду – пеструю птаху на вишневом дереве.

– Висенна?

– Говори.

– Что такое «кощей»?

– Корин, – сказала Висенна резко, поворачиваясь к нему. – Зачем ты лезешь не в свои дела?

– Послушай. – Корина ее тон ничуть не задел. – Я уже влез в твои, как ты говоришь, дела. Так уж вышло, что хотели меня зарезать вместо тебя.

– Случайно.

– Я думал, что чародеи верят не в случайности, а лишь в магические притяжения, сплетения событий и всякое такое. Заметь, мы едем на одном коне. И это одновременно факт и метафора. Короче… Я предлагаю помощь в миссии, о цели которой догадываюсь. Отказ восприму как проявление неуважения. Мне говорили, что вы, из Круга, с тем еще легкомыслием относитесь к простым смертным.

– Это ложь.

– Вот и славно. – Корин оскалился. – Тогда не будем терять время. Едем к кузнице.

IV

Микула крепче ухватил прут клещами и провернул в углях.

– Дуй, Чоп! – приказал.

Помощник повис на рычаге мехов. Его толстощекое лицо блестело от пота. Несмотря на широко распахнутые двери, в кузнице было невыносимо жарко. Микула перебросил прут на наковальню, несколькими сильными ударами молота расплющил кончик.

Колесник Радим, сидевший на неошкуренном березовом пеньке, тоже потел. Развязал сукман и вытащил рубаху из штанов.

– Хорошо вам говорить, Микула, – сказал. – Вам драка не в новость. Каждый знает, что не всю вы жизнь в кузнице ковали. Говорят, раньше вы головы били, а не железо.

– Вот и радуйтесь, что есть такой человек в общине, – ответил кузнец. – Второй раз говорю вам, что не буду больше этим в пояс кланяться – и работать на них не стану. Не пойдете со мной, начну сам или вместе с теми, у кого кровь, а не брага в жилах течет. В лес уйдем, будем их по одному дубасить, как только кого надыбаем. Сколько их? Тридцать? Может, и того меньше. А сёл на этой стороне перевала сколько? Мужиков сильных? Дуй, Чоп!

– Так дую!

– Резче!

Молот звенел по наковальне ритмично, почти мелодично. Чоп раздувал мех. Радим высморкался в пальцы, вытер ладонь о голенище.

– Хорошо вам говорить, – повторил. – И сколько ж из Ключа пойдет?

Кузнец опустил молот, молчал.

– Вот и я так думал, – сказал колесник. – Никто не пойдет.

– Ключ – малое сельцо. Стоило бы вам поузнавать в Пороге да в Качане.

– Так узнавал. Говорил же вам, как дела обстоят. Без воинов из Майены люди и шагу не сделают. Некоторые так говорят: что нам эти все, враны, боболаки[13], их мы на вилы в три счета возьмем, но что делать, когда на нас кощей пойдет? В лес бежать. А дома, добро? На спину не закинем. А с кощеем мы не справимся, это вы знаете.

– Откуда мне знать?! Видел его кто?! – крикнул кузнец. – Может, и нет вообще никакого кощея? А просто запугать вас, кметов, до усрачки хотят? Видел его кто?

– Не болтайте, Микула, почем зря, – Радим склонил голову. – Сами знаете: с купцами в охране не абы какие забияки ходили, железом обвешанные, истинные душегубы. А хоть кто-то вернулся с перевала? Ни один. Нет, Микула. Ждать надо, говорю ж вам. Даст комес из Майены помощи, тогда и дело по-другому обернется.

Микула отложил молот, снова сунул прут в угли.

– Не придет войско из Майены, – сказал он мрачно. – Бьются там господа один с другим. Майена с Разваном.

– За что?

– Да поди пойми, за что и для чего вельможные бьются?! Как по мне, так от скуки, дурни они распоследние! – крикнул кузнец. – Видали, каков он, комес-то! За что только ему, гаду, мы дань платим?

Он вырвал прут из углей, аж искры посыпались, крутанул им в воздухе. Чоп отскочил. Микула схватил молот, ударил раз, другой, третий.

– Как комес парня моего погнал, я его в Круг тамошний послал, подмоги просить. К друидам.

– К колдунам? – спросил колесник с недоверием. – Микула?

– К ним. Но парень еще не вернулся.

Радим покачал головой, встал, подтянул штаны.

– Не знаю, Микула, не знаю. Не для моей то головы. Но все равно то же выходит. Ждать надо. Кончите работу, сразу в путь, надобно мне…

Перед кузней, во дворе, заржал конь.

Кузнец замер с молотом, вскинутым над наковальней. Колесник застучал зубами, побледнел. Микула заметил, как трясутся его руки, машинально вытер их об кожаный фартук. Не помогло. Он сглотнул и двинулся к выходу, где отчетливо видны были фигуры всадников. Радим и Чоп пошли за ним, шаг в шаг, сзади. Выходя, кузнец прислонил прут к столпу у дверей.

Он видел шестерых, все верхом, в стеганках, обшитых железными пластинами, в кольчугах, кожаных шлемах со стальными наносниками, что входили прямой железной полосой прямо между огромными, рубиново-красными глазами, занимавшими половину лица. Сидели они на лошадях неподвижно, словно небрежно. Микула, перебегая взглядом от одного к другому, видел их оружие – короткие сулицы с широким острием. Мечи со странно кованной гардой. Бердыши. Крючковатые гвизармы.

Прямо у входа в кузницу стояли двое. Высокий вран на сивке под зеленой попоной, со знаком солнца на шлеме. И второй…

– Мамочки… – прошептал Чоп за спиной у кузнеца. И всхлипнул.

Второй всадник был человеком. Был на нем вранский темно-зеленый плащ, но из-под клювастого шлема смотрели на них бледные, голубые – не красные – глаза. И в глазах тех скрывалось столько холодной, равнодушной жестокости, что Микулу прошил ужасный страх, ввинчивающийся холодом в кишки, обморочный, стекающий мурашками к ягодицам. Все еще было тихо. Кузнец слышал жужжание мух, которые роились над кучей навоза под тыном.

Человек в клювастом шлеме заговорил первым.

– Кто из вас – кузнец?

Вопрос был бессмысленным: кожаный фартук и фигура Микулы выдавали его с первого взгляда. Кузнец молчал. Заметил короткий жест, который холодноглазый послал одному из вранов. Вран склонился в седле и наотмашь махнул гвизармой, которую держал за середину древка. Микула сжался, непроизвольно втянув голову в плечи. Но удар не был предназначен ему. Оружие ударило Чопа в шею и рубануло наискось, глубоко, через щеку и хребет. Парень грохнулся спиной о стену кузницы, зацепился о столп около дверей и свалился на землю у самого входа.

– Я спросил, – напомнил человек в клювастом шлеме, не сводя с Микулы глаз. Рука в рукавице касалась топора, свисавшего с седла. Двое вранов, стоя поодаль, высекали огонь, зажигали смолистые лучины, раздавали прочим. Спокойно, неспешно, шагом окружали кузницу, прикладывали огонь к стрехе.

Радим не выдержал. Закрыл лицо ладонями, зарыдал и бросился вперед, между двумя лошадьми. Когда поравнялся с высоким враном, тот с размаху воткнул ему сулицу в живот. Колесник завыл, упал, дважды поджал и выпрямил ноги. Замер.

– Ну и что, Микула или как там тебя, – сказал бледноглазый. – Остался ты один. И зачем тебе все это было нужно? Людей бунтовать, за помощью куда-то там посылать? Думал, мы не узнаем? Ты дурак. Есть по селам и такие, что донесут, только бы нам понравиться.

Стреха на кузнице трещала, стонала, взрывалась грязным желтоватым дымом, наконец грохнула, рыкнула огнем, сыпанула искрами, икнула мощным дыханием жара.

– Твоего помощника мы поймали, он напел нам все о том, куда ты его посылал. Того, который из Майены должен прийти, мы тоже ждем, – продолжал человек с клювом. – Да, Микула. Сунул ты свой паршивый нос, куда совать его не следовало. Поэтому сейчас случится с тобой серьезная неприятность. Думаю, стоило бы тебя на кол посадить. Найдется у тебя в хозяйстве какой-нибудь приличный кол? Или еще лучше: подвесим тебя за ноги на дверях сарая и спустим с тебя кожу, как с угря.

– Ладно, хватит этой болтовни, – сказал высокий вран с солнцем на шлеме, бросая свой факел в открытые двери кузницы. – Сейчас сюда все село сбежится. Покончим с ним по-быстрому, заберем лошадей из конюшни – и уезжаем. Откуда это берется в вас, людях, – любовь к пыткам, к тому, чтобы причинять муки? Вдобавок – ненужные? Давай, кончай с ним.

Бледноглазый и не глянул на врана. Склонился в седле, наехал конем на кузнеца.

– Влезай, – сказал. В его бледных глазах тлела радость убийцы. – Внутрь. У меня нет времени, чтобы помучить тебя как следует. Но, по крайней мере, могу я тебя поджарить.

Микула сделал шаг назад. Спиной он чувствовал жар пылающей кузницы, гудящей обваливающимися стропилами. Еще шаг. Споткнулся о тело Чопа и о прут, который парень сбил, падая.

Прут.

Кузнец молниеносно наклонился, ухватил тяжелое железо и не выпрямляясь, снизу, изо всех сил, которые высвободила в нем ненависть, метнул прут прямо в грудь бледноглазого. Долотообразное острие пробило кольчугу. Микула не стал ждать, пока человек свалится с коня. Бросился вперед, наискось через подворье. За спиной крики и топот. Он добежал до дровяного сарая, вцепился в окованную дубину, прислоненную к стене, и сразу, с полуоборота, вслепую – ударил. Удар пришелся по морде сивки в зеленой попоне. Конь встал на дыбы, роняя в пыль двора врана с солнцем на шлеме. Микула увернулся, короткое копье ударило в стену сарая, задрожало. Второй вран, вынимая меч, натянул узду, уходя от свистнувшего удара дубины. Еще трое неслись вскачь, вопя и размахивая оружием. Микула застонал, окружив себя вращением жуткой дубины. Во что-то попал – снова в коня, тот заржал, затанцевал на задних ногах. Вран удержался в седле.

Над плетнем, со стороны леса, пролетел конь, вытянувшись в прыжке, столкнувшись с сивкой в зеленой попоне. Сивка испугался, дернул поводья, опрокидывая высокого врана, что пытался влезть в седло. Микула, не веря собственным глазам, заметил, как новый всадник раздваивается – на карлика в капюшоне, склоненного над конской шеей, и на светловолосого мужчину с мечом, что сидел позади.

Длинный узкий клинок меча описал два полукруга, две молнии. Двоих вранов смело с седел, они рухнули на землю в облаках пыли. Третий, загнанный под самый сарай, развернулся к странной парочке и получил укол под подбородок, над самым стальным нагрудником. Острие меча лоснилось, на миг высунувшись у основания черепа. Светловолосый соскользнул с коня и побежал через подворье, отрезая высокого врана от его лошади. Вран достал меч.

Пятый вран кружил посредине двора, пытаясь успокоить танцующего под ним коня, а тот боком отступал от пылающей кузницы. Вран, вскинув бердыш, осматривался, колеблясь. Наконец крикнул, ударил коня шпорами и ринулся на карлика, вцепившегося в конскую гриву. Микула, увидев, как малец отбрасывает капюшон и срывает со лба повязку, понял, как сильно он ошибался. Девушка тряхнула рыжей гривой волос, крикнула невнятно, вытянув руку в сторону несущегося на нее врана. Из пальцев ее ударил тонкий поток света, сверкающего, словно ртуть. Вран вылетел из седла, описал в воздухе дугу и свалился на песок. Одежда его дымилась. Конь, ударяя в землю всеми четырьмя копытами, ржал, тряс головой.

Высокий вран с солнцем на шлеме медленно отступал от светловолосого к горящей кузнице, сгорбившись, обе руки – в правой меч – выставив перед собой. Светловолосый подскочил, они схлестнулись раз, другой. Меч врана полетел в сторону, а сам он, головой вперед, повис на пробившем его клинке. Светловолосый отступил, дернул, вырвал меч. Вран упал на колени, склонился, зарылся лицом в песок.

Всадник, выбитый из седла молнией рыжеволосой, поднялся на четвереньки, шарил вокруг в поисках оружия. Микула отряхнулся от удивления, сделал два шага, поднял дубину и опустил ее на затылок выбитого из седла. Хрупнула кость.

– Не нужно было, – услышал он позади.

Девушка в мужской одежде была веснушчатой и зеленоглазой. На лбу ее поблескивала странная драгоценность.

– Не нужно было, – повторила.

– Вельможная госпожа, – выдавил из себя кузнец, держа свою дубину, как гвардеец – алебарду. – Кузница… Сожгли. Парня убили, зарубили. И Радима. Засекли, разбойники. Госпожа…

Светловолосый перевернул ногой тело высокого врана, присмотрелся к нему, потом подошел, пряча меч.

– Ну, Висенна, – сказал, – теперь я уже влез по полной. Единственное, что меня беспокоит: тех ли, кого надо, я порубил.

– Ты – кузнец Микула? – спросила Висенна, задирая голову.

– Я. А вы из Друидского Круга, уважаемые? Из Майены?

Висенна не ответила. Смотрела на край леса, на приближавшуюся бегом группку людей.

– Это свои, – сказал кузнец. – Из Ключа.

V

– Я трех достал! – гремел чернобородый предводитель группы из Порога, потрясая косой, насаженной торчком. – Трех, Микула! За девками они в поля приехали, там-то мы их и… Только один сумел убежать, до коня добрался, сукин сын!

Его люди, собравшиеся на поляне внутри круга костров, что засеивали черноту ночного неба светляками искр, кричали, шумели, размахивали оружием. Микула поднял руки, утихомиривая их и желая услышать следующие сообщения.

– К нам вчера вечером четверо прискакали, – сказал старый, худой, словно тычка, солтыс из Качана. – За мной. Наверное, донес кто-то, что мы с вами сговаривались, кузнец. Я успел на чердак в сарае, лестницу втянул, вилы в кулак, идите, кричу, сучьи дети, ну – кто, кричу. Взялись они сараишко жечь, уже б и покончили со мной, да люд не удержали, пошли на них наши кучей. Те на коней, пробились. Наших пара легло, но одного я с седла снял.

– Живой он? – спросил Микула. – Я ж просил вас, чтоб кого-то живым взять.

– Ээээ, – вскинулся худой. – Не сумел я. Бабы с кипятком первыми подлетели…

– Вот всегда я говорил, что в Качане бабы горячие, – проворчал кузнец, почесывая затылок. – А того, кто донес?

– Нашел я его, – коротко сказал худой, не вдаваясь в подробности.

– Хорошо. А теперь, народ, слушайте. Где тамошние сидят, мы уже ведаем. На подгорье, рядом с пастушескими куренями, есть там ямы в скале. Туда-то разбойники залезли, и там мы их достанем. Сена, хвороста на возы возьмем, выкурим их, как барсуков. Дорогу засеками завалим, не уйдут. Так вот мы с рыцарем этим, что Корином зовется, решили. Мне-то тоже, как вы знаете, воевать не в первой. С воеводой Грозимом на вранов я во время войны-то хаживал, прежде чем в Ключе осел.

Из толпы снова раздались воинственные крики, но быстро стихли, усмиренные словами, сперва произнесенными тихо и неуверенно, а потом – все громче. Наконец настала тишина.

Висенна вышла из-за спины Микулы, встала с кузнецом рядом. Не доставала ему даже до плеча. Толпа зашумела. Микула снова воздел обе руки.

– Такой момент настал, – крикнул он, – что нечего дольше в тайне держать: я послал к друидам в Круг за помощью, когда комес Майены нам в помощи-то отказал. И знаю я, что многие из вас на то криво поглядывают.

Толпа потихоньку стихла, но продолжала волноваться, бормотать.

– Это вот – госпожа Висенна, – сказал Микула веско. – Из майенского Круга. На помощь нам поспешила по первому зову. Те, что из Ключа, знают ее уже, людей там она лечила, исцеляла силой своей. Да, мужики. Госпожа она махонькая, но сила ее большая. Вне разумения нашего сила эта и пугает нас, но к помощи нашей послужит!

Висенна ни словом не отозвалась, молчала и ни единого жеста в сторону собравшихся не сделала. Но скрытая сила этой крохотной веснушчатой чародейки была невероятной. Корин с удивлением почувствовал, как охватывает его странный энтузиазм и боязнь того, что прячется на перевале, боязнь перед неизвестностью – исчезает, рассеивается, отступает, делается неважным – пока сверкает драгоценность во лбу Висенны.

– Ну вот, видите, – продолжал Микула, – что и на того кощея управа найдется. Не сами мы идем, не безоружными. Но сперва-то тех разбойников перебить нам надобно.

– Прав Микула! – крикнул бородач из Порога. – Что нам – чары там, не чары! На перевал, мужики! На погибель кощеевым душегубам!

Толпа рыкнула единым голосом, огонь костров блеснул на воздетых остриях кос, пик, топоров и вил.

Корин протиснулся сквозь толпу под лес, нашел котелок, подвешенный над костром, миску и ложку. Выскреб со дна котелка остатки пригорелой каши со шкварками. Уселся, поставил миску на колени, неторопливо ел, выплевывая шелуху ячменя. И скоро почувствовал чье-то присутствие.

– Садись, Висенна, – произнес он с набитым ртом.

Сам продолжал есть, поглядывая на ее профиль, наполовину заслоненный каскадом волос, в свете огня красных, будто кровь. Висенна молчала, глядя в пламя.

– Эй, Висенна, что мы сидим, словно два сыча? – Корин отставил миску. – Я так не могу, сразу становится мне печально и холодно. Где они спрятали тот самогон? Вот только что стоял тут кувшин, чтоб ему пусто. Темно, как в…

Друидка повернулась к нему. Глаза ее горели странным зеленоватым пламенем. Корин замолчал.

– Да. Верно, – сказал он, помедлив, и откашлялся. – Я преступник. Наемник. Грабитель. Вмешался во все это, потому что люблю драки и мне все равно, с кем биться. Я знаю, какова цена яшмы, жадеита и прочих камней, которые еще попадаются в копях Амелля. И я хочу нажиться. Мне без разницы, сколько этих людей завтра погибнет. Что ты еще хочешь знать? Я сам скажу, не нужно использовать твою безделушку, спрятанную под змеиной кожей. Я не собираюсь ничего скрывать. Ты права, я не подхожу ни тебе, ни твоей благородной миссии. На этом все. Спокойной ночи. Я пошел спать.

Вопреки своим словам он не встал. Только схватил палку и несколько раз ткнул ею в пылающие угли.

– Корин, – сказала Висенна тихо.

– Что?

– Не уходи.

Корин опустил голову. Из коричневого полена в костре стреляли синие гейзеры огня. Он взглянул на нее, но вида неистово блестящих глаз вынести не сумел. Отвернулся к огню.

– Не требуй от себя слишком многого, – сказала Висенна, кутаясь в плащ. – Так уж повелось, что неестественное пробуждает в людях страх. И отвращение.

– Висенна…

– Не прерывай меня. Да, Корин, людям требуется наша помощь, они за нее благодарны, часто даже искренне, но они нас презирают, боятся, не смотрят нам в глаза, плюют за спиной. Те, кто помудрее, вроде тебя, менее искренни. Ты не исключение, Корин. Я уже от многих слышала, что они недостойны сидеть со мной у одного костра. Но бывает так, что это нам нужна помощь тех… нормальных. Или хотя бы – их общество.

Корин молчал.

– Знаю, – продолжала Висенна, – что тебе было бы легче, если б у меня были седая борода в пояс и крючковатый нос. Тогда отвращение к моей персоне не вызывало бы в твоей голове такого замешательства. Да, Корин, отвращение. Эта безделушка, которую я ношу на лбу, – халцедон… Именно ему я в основном обязана своими магическими способностями. Ты прав, при помощи халцедона мне удается четче читать мысли. Твои же – даже слишком четкие. Не требуй, чтобы мне это было приятно. Я колдунья, ведьма, но я еще и женщина. Я пришла сюда, потому что хотела с тобой переспать.

– Висенна…

– Нет. Уже не хочу.

Они сидели в молчании. Пестрая птаха в глубине леса, в темноте, на ветке дерева, чувствовала страх. В лесу были совы.

– Насчет отвращения, – сказал наконец Корин, – ты слегка переборщила. Но я готов признать, что ты пробуждаешь во мне что-то вроде… беспокойства. Не надо было допускать, чтобы я видел тогда все то, на перекрестке. Тот труп, понимаешь?

– Корин, – сказала чародейка спокойно. – Когда ты под кузницей воткнул врану меч в горло, я чуть не сблевала на гриву коня. Только чудом удержалась в седле. Но оставим нюансы нашей работы в покое. Закончим разговор, который ведет в никуда.

– Закончим, Висенна.

Чародейка плотнее запахнула плащ. Корин подбросил в костер пару щепок.

– Корин?

– Да?

– Хочу, чтобы тебе было не все равно, сколько людей завтра погибнет. Людей и… И других. Я рассчитываю на твою помощь.

– Я тебе помогу.

– Это не все. Остается проблема перевала. Я должна открыть дорогу через Кламат.

Корин указал тлеющим кончиком прута на другие костры и лежащих рядом с ними людей: спящих либо погруженных в тихие беседы.

– С нашей превосходной армией, – сказал, – с этим проблем быть не должно.

– Наша армия разбежится по домам в тот момент, когда я перестану отуманивать их чарами, – печально улыбнулась Висенна. – А я не буду их отуманивать. Не хочу, чтобы кто-то из них погиб в битве не за свое дело. А кощей – это не их дело, только – Круга. Я должна пойти на перевал сама.

– Нет. Сама не пойдешь, – сказал Корин. – Пойдем вместе. Я, Висенна, с детства знал, когда надо убегать, а когда рановато. И знание это я совершенствовал долгими годами практики, поэтому часто схожу за отважного. Не собираюсь нарушать своих привычек. Тебе не надо отуманивать меня чарами. Сначала посмотрим, как этот кощей выглядит. Кстати сказать, а что оно, по-твоему, такое – кощей?

Висенна склонила голову.

– Боюсь, – прошептала, – что это – смерть.

VI

Враги не дали поймать себя врасплох в пещерах. Ждали в седлах, неподвижные, прямые, всматривались в выходящие из леса ряды вооруженных селян. Ветер, рвущий их плащи, делал их похожими на худых хищных птиц с растрепанным оперением, грозных, пробуждающих уважение и страх.

– Восемнадцать, – сосчитал Корин, привстав в стременах. – Все верхом. Шесть заводных. Один воз. Микула!

Кузнец быстро перестроил свой отряд. Вооруженные пиками и копьями присели на краю зарослей, воткнули пятку оружия в землю. Лучники выбрали позиции между деревьями. Остальные отступили в чащу.

Один из всадников двинулся в их сторону, подъехал ближе. Сдержал коня, поднял руку над головой, что-то выкрикнул.

– Хитрость, – проворчал Микула. – Уж я-то их знаю, сучьих детей.

– Убедимся, – сказал Корин, соскакивая с седла. – Идем.

Они вдвоем медленно подошли к всаднику. Потом Корин заметил, что Висенна идет следом.

Всадник оказался боболаком.

– Буду говорить коротко, – крикнул он, не спешиваясь. Его маленькие глазки блестели, наполовину скрытые в мехе, которым поросло лицо. – Я – нынешний командир группы, которую вы там видите. Девять боболаков, пятеро людей, трое вранов, один эльф. Остальные мертвы. Случилось между нами недопонимание. Бывший наш командир, чьи стремления привели нас сюда, – вон там, в пещере, связанный. Сделаете с ним, что пожелаете. Мы хотим уехать.

– И правда, речь была короткой, – фыркнул Микула. – Вы хотите уехать. А мы хотим выпустить вам кишки. Что скажешь?

Боболак блеснул острыми зубами, выпрямившись в седле во весь свой росточек.

– Думаешь, я договариваюсь из страха перед вами, перед вашей бандой засранцев в соломенных лаптях? Да пожалуйста, если хочешь, мы проедем по вашим животам. Это наше ремесло, селюк. Знаю, чем мы рискуем. Даже если часть из нас погибнет, остальные – вырвутся. Такова жизнь.

– Воз не проедет, – процедил Корин. – Такова жизнь.

– Мы в курсе.

– Что на возу?

Боболак сплюнул через правое плечо.

– Одна двадцатая того, что осталось в пещере. И чтобы все было ясно: прикажете оставить воз – никакого договора. Если мы должны выйти из этой забавы без профита, то предпочитаем – с пониманием, что хоть не без драки. Ну как? Если все-таки биться, я бы предпочел сейчас, пораньше, пока солнышко не припекло.

– А ты смелый, – сказал Микула.

– У меня в семье все такие.

– Мы вас пропустим, если сложите оружие.

Боболак сплюнул снова, для разнообразия – через левое плечо.

– Не выйдет, – прорычал коротко.

– Проняло, да? – засмеялся Корин. – Без оружия вы – мусор.

– А ты без оружия кто? – спросил карлик без эмоций. – Принц? Я ведь вижу, кто ты такой. Думаешь, я слепой?

– С оружием вы и завтра можете вернуться, – неторопливо промолвил Микула. – Например, за остатком того, что, как говоришь, в пещере осталось. За еще большим профитом.

Боболак оскалился.

– Была такая идейка. Но после короткой дискуссии мы от нее отказались.

– И очень правильно, – сказала вдруг Висенна, выступая вперед Корина и встав перед всадником. – Очень правильно, что отказались, Кель.

Корину показалось, что ветер вдруг усилился, завыл меж скалами и над травами, ударил холодом. Висенна продолжала говорить: не своим, металлическим голосом:

– Любой из вас, кто попытается вернуться, умрет. Я это вижу и предсказываю. Поэтому уезжайте отсюда немедленно. Немедленно. Сейчас. Любой, кто попытается вернуться, – умрет.

Боболак наклонился, глянул на чародейку по-над конской шеей. Он был молод – мех его был уже почти пепельным, простреленным белыми прядками.

– Это ты? Так я и думал. Я рад, что… Ладно, не важно. Я сказал, что не собираюсь сюда возвращаться. Мы присоединились к Фрегеналу, чтобы заработать. Этому конец. Теперь у нас на хвосте повиснут Круг и все окрестные села, а Фрегенал начал бредить о власти над миром. Мы по горло сыты и этим бредом, и страшилищем с перевала.

Он дернул поводьями, развернул коня.

– К чему я все это? Мы уезжаем. Бывайте здоровы.

Никто ему не ответил. Боболак помедлил, посмотрел на край леса, потом оглянулся на неподвижную шеренгу своих всадников. Снова склонился в седле и заглянул Висенне в глаза.

– Я был против покушения на тебя, – сказал. – Теперь вижу, что не зря. Если скажу тебе, что кощей – это смерть, ты ведь все равно пойдешь на перевал, верно?

– Верно.

Кель выпрямился в седле, прикрикнул на коня, порысил к своим. Скоро всадники, сформировав колонну и окружив повозку, направились к дороге. Микула был уже подле своих, втолковывал что-то, успокаивал бородача из Порога и остальных, жаждавших крови и мести. Корин и Висенна молча смотрели на проезжавший мимо них отряд. Всадники ехали неторопливо, глядя перед собой, демонстрируя спокойствие и холодное презрение. Только Кель, минуя их, приподнял руку в прощальном жесте, со странным выражением на лице вглядываясь в Висенну. Потом вдруг подогнал коня, помчался в голову колонны, исчез среди деревьев.

VII

Первый труп лежал у самого входа в пещеры, смятый, втиснутый между мешками с овсом и кучей хвороста. Коридор раздваивался, сразу за разветвлением лежали еще два – один почти лишенный головы ударом палицы или обуха, второй покрытый засохшей кровью из многочисленных ран. Все они были людьми.

Висенна сняла повязку со лба. Сияние, исходившее от диадемы, было ярче света факелов и освещало мрак. Коридор привел их в пещеру попросторнее. Корин тихонько присвистнул сквозь зубы. Под стенами стояли сундуки, мешки и бочки, громоздились кипы конской упряжи, тюки шерсти, оружие, инструменты. Несколько сундуков были разбиты и опустошены. Другие были полны. Проходя, Корин видел матово-зеленые груды яшмы, темные куски жадеита, агаты, опалы, хризопразы и другие камни, которых и не знал. На скальном полу, кое-где искрящемся блестками брошенных золотых, серебряных и медных монет, лежали, небрежно сваленные, кучи мехов – бобров, рысей, лис, росомах.

Висенна, не задерживаясь ни на миг, направилась к дальней каверне, значительно меньше и темнее. Корин направился за ней.

– Я здесь, – отозвался темный, неприметный силуэт, лежавший на кипе тряпок и покрывающих землю шкур.

Они подошли. Связанный человек был низким, лысым, толстым. Огромный синяк расползался на пол-лица.

Висенна притронулась к диадеме, халцедон на миг вспыхнул ярким светом.

– Не нужно, – сказал связанный. – Я тебя знаю. Забыл, как тебя называли. Знаю, что у тебя во лбу. Не нужно, говорю же. Напали, когда я спал, отобрали мой перстень, уничтожили жезл. Я бессильный.

– Фрегенал, – сказала Висенна. – Ты изменился.

– Висенна, – буркнул толстяк. – Я вспомнил. Думал, это будет мужчина, потому послал Маниссу. С мужчиной моя Манисса справилась бы.

– Не справилась, – похвастался Корин, осматриваясь. – Хотя нужно отдать должное покойнице. Старалась изо всех сил.

– Жаль.

Висенна оглядела пещеру, уверенным шагом направилась в угол, носком сапога вывернула камень, из ямки под ним достала глиняный горшок, замотанный пропитанной жиром кожей. Разрезала ремешок своим золотым серпом, вынула свиток пергамента. Фрегенал со злостью наблюдал за ней.

– Ну и ну, – сказал дрожащим от злости голосом. – Что за талант, поздравляю. Умеем отыскивать спрятанные вещи. Что мы еще умеем? Ворожить на бараньих кишках? Лечить вздутия у телух?

Висенна листала страницу за страницей, не обращая на него внимания.

– Интересно, – сказала минуту спустя. – Одиннадцать лет назад, когда тебя изгнали из Круга, исчезли некоторые страницы из Запретных Книг. Хорошо, что они нашлись, да еще и с комментариями. Ты даже решился использовать Крест Альзура, вот так-так. Не думаю, что ты забыл, как кончил Альзур. Говорят, несколько его тварей все еще кружат по миру, в том числе и та последняя: вий, который убил его самого и разрушил половину Марибора, прежде чем удрать в леса Заречья. – Она сложила несколько пергаментов вчетверо, спрятала в карман на округлом рукаве кафтана. Развернула следующие.

– Ага, – сказала, морща лоб. – Формула Древокорня, слегка измененная. А тут Треугольник-в-Треугольнике, чтобы вызвать серию мутаций и огромный прирост массы тела. И что же послужило тебе исходным существом, а, Фрегенал? Что это было? Выглядит как обычный телифон[14]. Фрегенал, тут кое-чего не хватает. Надеюсь, ты знаешь, о чем я?

– Рад, что ты заметила, – скривился чародей. – Обычный телифон, говоришь? Когда этот обычный телифон сойдет с перевала, мир онемеет от ужаса. На миг. А потом завопит.

– Ладно-ладно. Где заклинания, которых тут нет?

– Нигде. Я не хотел, чтобы они попали не в те руки. Особенно в ваши. Знаю, весь Круг мечтает о власти, которую можно благодаря им получить, но – нет. Никогда не удастся вам создать нечто хотя бы вполовину настолько ужасное, как мой кощей.

– Кажется, тебя крепко приложили головой, Фрегенал, – спокойно сказала Висенна. – И это, среди прочего – причина, по которой ты до сих пор не можешь связно мыслить. Кто тут говорит о создании? Твою тварь необходимо уничтожить, убить. Простым методом, реверсируя связывающее заклинание, то есть – Эффектом Зеркала. Понятное дело, связывающее заклинание было подстроено под твой жезл, поэтому нужно будет перестроить его под мой халцедон.

– Слишком много этих «нужно будет», – огрызнулся толстяк. – Ты можешь сидеть здесь и «нужнобудить» хоть до судного дня, моя ты премудрая девица. Откуда смешная мысль, что я выдам связывающее заклинание? Ты не вытянешь из меня ничего, ни из живого, ни из мертвого. У меня стоит блокада. Не таращись на меня так, а то камешек тебе лоб прожжет. Давай, развяжите меня, а то все у меня затекло.

– Хочешь – пну тебя пару раз. – Корин улыбнулся. – Это возобновит кровоток. Кажется, ты не понимаешь, в каком положении оказался, лысая балда. Вот-вот здесь окажутся селяне, которых ты крепко достал, и с помощью четверки коней разорвут тебя на куски. Видел когда-нибудь, как это бывает? Сначала отрываются руки.

Фрегенал напряг шею, выпучил глаза и попытался плюнуть Корину на сапоги, но из положения, в котором находился, было это непросто – только заплевал себе бороду.

– Вот, – фыркнул, – вот какое мне дело до ваших угроз! Вы ничего мне не сделаете! Что ты вообразил, бродяга? Ты влез в дела, о которых и представления не имеешь. Спроси ее, зачем она здесь? Висенна! Объясни ему, кажется, он считает тебя благородной спасительницей страждущих, воительницей, которая сражается за бедняков! А тут речь о деньгах, кретин! О серьезных деньгах!

Висенна молчала. Фрегенал напрягся, скрипя веревками, с усилием перевалился на бок, сгибая ноги в коленях.

– Или это ложь, – крикнул, – что Круг прислал тебя сюда, чтобы ты снова открыла золотой краник, из которого перестало течь?! Ведь Круг получает доход с добычи яшмы и жадеита, берет дань с купцов и караванов в обмен на охранные амулеты, которые, как оказалось, на моего кощея не действуют!

Висенна молчала. Не смотрела на связанного. Смотрела на Корина.

– Ага! – крикнул чародей. – Даже не возражаешь. Значит, уже все в курсе. Раньше об этом знали только старшие, соплячек вроде тебя держали в убеждении, что Круг создан лишь для битвы со злом. Меня это не удивляет. Мир меняется, люди начинают понимать, что без колдовства и чародеев можно обойтись. Вы и оглянуться не успеете, как останетесь безработными, которым приходится жить с того, что успели украсть раньше. Ничего вас не волнует, только прибыль. Поэтому вы меня немедленно развяжете. Не убьете меня и не выдадите на смерть, потому что это привело бы к дальнейшим убыткам Круга. А такого Круг вам, ясное дело, не простит.

– Не ясное, – холодно произнесла Висенна, сложив руки на груди. – Видишь ли, Фрегенал, соплячки вроде меня не обращают внимания на преходящие блага. Какое мне дело, потеряет ли Круг, получит ли – или вообще перестанет существовать. Я всегда смогу содержать себя тем, что буду лечить вздутия у телух. Или импотенцию у таких стариканов, как ты. Но не это важно. Важно то, что ты хочешь жить, Фрегенал, и именно поэтому чешешь языком. Каждый хочет жить. Поэтому сейчас, здесь же, на этом самом месте, ты выдашь мне заклинание. Потом поможешь найти кощея и уничтожить его. А если нет… Что ж, я пойду, прогуляюсь по лесу. Потом скажу Кругу, что не уберегла тебя от разъяренных селян.

– Ты всегда была циничной, – чародей заскрежетал зубами. – Даже тогда, в Майене. Особенно в контактах с мужчинами. Было тебе четырнадцать, а уже вовсю говорили о твоих…

– Хватит, Фрегенал! – оборвала его друидка. – То, что ты говоришь, не производит на меня ни малейшего впечатления. И на него – тоже. Он не мой любовник. Скажи, что согласен. И покончим с этой игрой. Потому что – ты ведь согласен!

Фрегенал сверкнул белками глаз, отвернулся.

– Ну да, – прохрипел. – Ты что, идиотом меня считаешь? Каждый хочет жить.

VIII

Фрегенал остановился, тыльной стороной ладони отер потный лоб.

– Там, за той скалой, начинается ущелье. На старых картах оно обозначено как Дур-тан-Орит, Мышиный яр. Это врата Кламата. Тут мы должны оставить лошадей. Верхом у нас ни малейшего шанса подобраться к нему незаметно.

– Микула, – сказала Висенна, спешиваясь. – Жди здесь до вечера, не дольше. Если я не вернусь, ни в коем случае не иди на перевал. Возвращайся домой. Ты понял, Микула?

Кузнец кивнул. Было с ним лишь четверо селян. Самых отважных. Остальная часть отряда растаяла по дороге, словно снег в мае.

– Я понял, госпожа, – проворчал он, поглядывая на Фрегенала. – И все же странно мне, что этому колдуну вы доверяете. Думаю, мужики правы были. Надо было голову ему оторвать. Гляньте только, госпожа, в эти свинячьи глазки, на морду эту предательскую.

Висенна не ответила. Приставив к глазам ладонь, смотрела на горы, на вход в ущелье.

– Веди, Фрегенал, – скомандовал Корин, подтягивая пояс.

Они двинулись.

Через полчаса марша увидели первую телегу, перевернутую и разбитую. За ней – вторую, со сломанным колесом. Скелеты лошадей. Скелет человека. Второй. Третий. Четвертый. Кучу. Кучу сломанных, битых костей.

– Ты сукин сын, – сказал Корин тихо, глядя на череп, сквозь глазницу которого пробивалась крапива. – Это купцы, верно? Не знаю, что меня сдерживает от того, чтобы…

– Мы договорились… – прервал его Фрегенал поспешно. – Договорились. Я сказал вам все, Висенна. Я вам помогаю. Веду вас. Мы договорились!

Корин сплюнул. Висенна глянула на него, бледная, потом повернулась к колдуну.

– Договорились, – подтвердила. – Ты поможешь мне его найти и уничтожить, а потом пойдешь своей дорогой. Твоя смерть не вернет к жизни тех, кто здесь лежит.

– Уничтожить, уничтожить… Висенна, я предупреждаю тебя еще раз и повторяю: введи его в летаргию, парализуй, ты знаешь заклинания. Но не уничтожай. Он стоит целого состояния. Ты всегда можешь…

– Перестань, Фрегенал. Мы уже об этом говорили. Веди.

Они пошли дальше, осторожно обходя скелеты.

– Висенна, – засопел Фрегенал снова. – Ты понимаешь, какой это риск? Это не игрушки. Знаешь же, с Эффектом Зеркала по-всякому случается. Если инверсия не подействует, нам конец. Я видел, на что он способен.

Висенна остановилась.

– Не юли, – сказала. – За кого ты меня принимаешь? Инверсия подействует, если…

– Если ты нас не обманул, – вмешался Корин голосом глухим от ярости. – А если обманул… Говоришь, видел, на что способна твоя тварь. А знаешь, на что способен я? Знаю такой удар, после которого у того, кого рубишь, остается одно ухо, одна щека и половина челюсти. После этого можно выжить, но потом уже не получится, например, играть на флейте.

– Висенна, успокой этого убийцу, – пробормотал побледневший Фрегенал. – Объясни, что я не мог тебя обмануть, что ты почувствовала бы…

– Не болтай так много, Фрегенал. Веди.

Дальше они увидели еще повозки. И еще скелеты. Перемешанные, спутанные, белеющие в траве клетки ребер, торчащие из трещин хребты, жутко ухмыляющиеся черепа. Корин молчал, стискивая рукоять меча.

– Внимание, – просипел Фрегенал. – Мы уже близко. Идите тихо.

– С какого расстояния он реагирует? Фрегенал, я тебя спрашиваю.

– Я дам тебе знак.

Они пошли дальше, поглядывая на стены ущелья: крутые, поросшие кривыми обрубками кустов, размеченные полосами желобов и осыпей.

– Висенна? Ты его уже чувствуешь?

– Да. Но нечетко. Какое расстояние, Фрегенал?

– Я дам тебе знак. Жаль, что не могу тебе помочь. Без жезла и перстня я не могу ничего сделать. Я бессилен. Разве что…

– Разве что – что?

– Вот это!

С прыткостью, которой от него сложно было ожидать, толстяк подхватил с земли угловатый обломок и ударил Висенну в затылок. Друидка упала без звука, лицом вниз. Корин замахнулся выхваченным мечом, но колдун был неимоверно ловок. Упал на четвереньки, избегая клинка, кувыркнулся под ногами Корина и камнем, который не выпускал из рук, ударил его в колено. Корин завыл, свалился, боль на миг лишила его дыхания, а потом волной тошноты ринулась из кишок в горло. Фрегенал вскочил, словно кот, примеряясь для повторного удара.

Пестрая птица стрелой упала сверху, коснулась лица колдуна. Фрегенал отскочил, махая руками, упустил камень. Корин, опираясь на локоть, ударил мечом, промазав мимо лодыжки толстяка, а тот развернулся и снова помчался к Мышиному яру, крича и хохоча. Корин попытался подняться и догнать его, но попытка встать с земли затянула ему глаза темнотой. Он упал снова, извергая вдогонку волшебнику поток мерзких ругательств.

Фрегенал с безопасного расстояния оглянулся, остановился.

– Ты, бездарная ведьма! – рычал. – Паскуда рыжая! Хотела Фрегенала перехитрить? Милостиво даровать мне жизнь? Думала, я стану спокойно смотреть, как ты его убьешь?

Корин, не переставая ругаться, массировал колено, успокаивая пульсирующую боль. Висенна лежала неподвижно.

– Идет! – крикнул Фрегенал. – Смотрите! Наслаждайтесь пейзажем, потому что через минуту мой кощей выдавит вам глаза из черепов. Он уже идет!

Корин оглянулся. Из-за скальных завалов, шагах в ста, показались узловатые суставы согнутых паучьих ног. Миг спустя через кучу камней с грохотом переползло тело метров шести в длину, плоское, словно тарелка, землисто-ржавое, шершавое, покрытое острыми отростками. Четыре пары ног равномерно двигались, волоча по насыпи тело в форме плоской миски. Пятая пара – та, что у головы, – была непропорционально длинной, вооруженной мощными рачьими клешнями, ощетинившимися рядами острых шипов и рогов.

«Это сон, – пронеслось в голове Корина. – Это кошмар. Проснуться. Закричать и проснуться. Закричать. Закричать. Закричать».

Забыв о раненом колене, он подскочил к Висенне, дернул ее за бессильную руку. Волосы друидки пропитались кровью, которая уже текла по затылку.

– Висенна… – выдавил он из парализованного страхом горла. – Висенна…

Фрегенал разразился безумным хохотом, который эхом отразился от стен ущелья. Смех заглушил шаги Микулы, подбегавшего, крадучись, с топором в руках. Фрегенал заметил его, когда было уже поздно. Топор ударил в крестец, чуть повыше бедер, и воткнулся по самый обух. Колдун, рыча от боли, упал на землю, вырывая топорище из рук кузнеца. Микула наступил на него, вырвал бердыш, махнул снова. Голова Фрегенала скатилась по склону, остановилась, упершись лбом в один из черепов, что лежали под колесами разбитой повозки.

Корин хромал, спотыкаясь на камнях, волок Висенну, обмякшую и вялую. Микула подскочил к ним, схватил девушку, без усилия забросил себе на плечо и побежал. Корин, хотя и освобожденный от тяжести, не мог за ним поспеть. Оглянулся через плечо. Кощей двигался к нему, скрипя суставами, вытянутые клешни прочесывали редкую травку, скрипели о камни.

– Микула! – крикнул в отчаянии Корин.

Кузнец оглянулся, положил Висенну на землю, подбежал к Корину, поддержал его, они побежали вместе. Кощей пошел быстрее, вскинув шипастые лапы.

– Не справимся, – просипел Микула, оглядываясь. – Не уйдем…

Они добрались до лежавшей навзничь Висенны.

– Она истечет кровью, – простонал Микула.

Корин вспомнил. Сорвал с пояса Висенны кошель, высыпал содержимое, не обращая внимания на прочие предметы, схватил ржавый, покрытый руническими знаками минерал, развел рыжие, смоченные кровью волосы, прижал гематит к ране. Кровь моментально унялась.

– Корин! – крикнул Микула.

Кощей был близко. Широко раскинул лапы, зубастые клешни раскрылись. Микула видел поворачивающиеся на стебельках глаза чудовища и скрежещущие под ними полукруглые клешни. Кощей, когда полз, ритмично шипел: «Тшш, тшш, тшш…»

– Корин!

Корин не реагировал, шептал что-то, не отводя гематита от раны. Микула подпрыгнул к нему, дернул за руку, оторвал от Висенны, вскинул друидку на руки. Они побежали. Кощей, ни на миг не переставая шипеть, поднял лапы, заскрежетал о скалу хитиновым брюхом и быстро понесся им вслед. Микула понял, что у них нет ни шанса.

Со стороны Мышиного яра в безумном галопе скакал всадник в кожаном кубраке, в мисюрке из железных колец, с занесенным над головой широким мечом. На косматом лице горели маленькие глазки, блестели острые зубы.

С боевым криком Кель кинулся на кощея. Но прежде, чем успел добраться до чудовища, страшные лапы сомкнулись, хватая коня щипастыми клешнями. Боболак вылетел из седла, покатился по земле.

Кощей без видимого усилия поднял коня в клешнях и наколол его на острый шип, что торчал у него спереди туловища. Серповидные челюсти клацнули, кровь животного брызнула на камни, из распоротого живота на землю вывалились дымящиеся внутренности.

Микула подскочил, поднял боболака с земли, но тот оттолкнул его, подхватил меч, заорал так, что заглушил предсмертный визг коня, и прыгнул на кощея. С обезьяньей ловкостью проскользнул под костистым локтем чудовища и изо всей силы рубанул по стебельчатому глазу. Кощей зашипел, пустил коня, раскинул лапы в стороны, цепляя Келя острыми шипами, подхватил его с земли, отшвырнув в сторону, на осыпь. Кель свалился на скалы, выпустив меч. Кощей исполнил полуоборот, потянулся клешнями и цапнул его. Маленькая фигурка боболака повисла в воздухе.

Микула яростно зарычал, в два прыжка добрался до чудовища, замахнулся и рубанул бердышом по хитиновому карапаксу. Корин, отпустив Висенну, не раздумывая подскочил с другой стороны, меч, который он держал обеими руками, воткнул в щель между панцирем и лапой. Напирая грудью на рукоять, воткнул клинок до гарды. Микула застонал и ударил еще раз, панцирь треснул, брызнула зеленая вонючая жижа. Кощей зашипел, отпустил боболака, поднял клешни. Корин уперся в землю, дернул за рукоять меча – впустую.

– Микула! – крикнул он. – Назад!

Оба кинулись наутек, быстро, в разные стороны. Кощей заколебался, заскрежетал брюхом по камню и быстро двинулся вперед, прямо на Висенну, которая с головой, свешенной на грудь, пыталась подняться на четвереньки. Над ней повисла в воздухе пестрая птица, била крыльями, кричала, кричала, кричала… Кощей был близко.

Оба, Микула и Корин, прыгнули и одновременно загородили чудовищу дорогу.

– Висенна!

– Госпожа!

Кощей не остановился, раскинул лапы.

– В сторону! – крикнула Висенна на коленях, поднимая руки. – Корин! В сторону!

Отскочили оба, прижимаясь к стенам ущелья.

– Henenaa fireaoth kerelanth! – страшно крикнула чародейка, выбрасывая резким жестом руки в сторону кощея.

Микула заметил, как что-то невидимое движется от нее к чудовищу. Трава стлалась по земле, а мелкие камешки катились в стороны, словно их давила тяжесть огромного шара, что двигался все быстрее. Из ладони Висенны выстрелила ослепительно светлая, зигзагообразная полоса, ударила в кощея, обняв панцирь сеткой огненных язычков. Воздух раскололся в оглушительном громе. Кощей взорвался, брызнул зеленым фонтаном крови, ошметками хитина, ног, внутренностей, все это взлетело вверх, градом посыпалось вокруг, застучало в скалы, зашелестело в зарослях. Микула присел, двумя ладонями прикрывая голову.

Было тихо. В том месте, где еще миг тому стояло чудовище, чернела и дымилась круглая воронка, забрызганная зеленой жидкостью, усланная отвратительными, почти неразличимыми мелкими фрагментами.

Корин, вытирая лицо от зеленых пятен, помог Висенне подняться. Висенна дрожала.

Микула склонился над Келем. Глаза боболака были открыты. Толстый кубрак из конской кожи оказался порван в клочья, под которыми было видно то, что осталось от его плеча и руки. Кузнец хотел что-то сказать, но не сумел. Подошел Корин, поддерживая Висенну. Боболак повернул к ним голову. Корин посмотрел на его плечо и с трудом сглотнул.

– Это ты, принц, – сказал Кель тихо, но спокойно и отчетливо. – Ты был прав… Без оружия я – мусор. А без руки? Небось говно, да?

Спокойствие боболака потрясло Корина сильнее, чем вид сломанных костей, выпиравших из отвратительных ран. То, что карлик оставался жив, было невероятным.

– Висенна, – прошептал Корин, умоляюще глядя на чародейку.

– Я не справлюсь, Корин, – сказала Висенна ломающимся голосом. – Метаболизм полностью отличается от человеческого… Микула… Не трогай его…

– Ты вернулся, боболак, – прошептал Микула. – Почему?

– Потому что мой метаболизм отличается… от человеческого, – произнес Кель с гордостью в голосе, хотя уже с явным трудом. Струйка крови вытекла у него изо рта, пятная пепельный мех. Он повернул голову, заглянул в глаза Висенны.

– Ну, рыжая ведьма! Предсказала ты точно, но исполнить предсказанное тебе придется самой.

– Нет! – простонала Висенна.

– Да, – сказал Кель. – Так нужно. Помоги мне! Пора.

– Висенна, – выдохнул Корин с выражением ужаса на лице. – Ты ведь не…

– Отойдите! – крикнула друидка, сдерживая рыдания. – Отойдите оба!

Микула, глядя в сторону, потянул Корина за руку. Корин уступил. Увидел еще, как Висенна становится над боболаком на колени, ласково гладит его по лбу, прикасается к виску. Кель вздрогнул, затрясся, выгнулся и застыл неподвижно.

Висенна плакала.

IX

Пестрая Птица, сидящая на плече Висенны, склонила набок плоскую головку, уставилась на чародейку круглым, неподвижным глазом. Конь чапал неровным гостинцем, небо было синим и чистым.

– Тююит тюиит трк, – сказала Пестрая Птица.

– Возможно, – согласилась чародейка. – Но речь не об этом. Ты меня не понял. У меня нет претензий. Мне жаль, что обо всем деле я узнала только от Фрегенала, а не от тебя, это правда. Но тебя-то я знаю уже много лет, знаю, что ты не разговорчив. Полагаю, что, если бы я спросила прямо, ты бы ответил.

– Трк, тюююит?

– Понятно. Уже давно. Но ты ведь сам знаешь, как у нас бывает. Большая тайна, все секретно. Впрочем, это лишь вопрос шкалы. Я тоже не отказываюсь от того, чтобы принимать оплату за лечение, если кто-то мне ее впихивает, а я знаю, что ему это не в тягость. Знаю, что за определенного рода услуги Круг требует немалой оплаты. И это справедливо, все дорожает, а жить нужно. Не о том речь.

– Тввииит, – Птица переступила с ножки на ножку. – Коррииин.

– Ты догадливый, – кисло улыбнулась Висенна, склоняя к Птице голову, позволяя, чтобы та легонько коснулась клювом ее щеки. – И именно это меня достает. Я видела, как он на меня смотрел. «Мало того что ведьма, – думал, наверное, – так еще и лицемерная комбинаторша, жадная и расчетливая».

– Тювиит трк трк трк тююииит?

Висенна отвернулась.

– Ну, все не настолько плохо, – проворчала, щурясь. – Я не девочка, как ты знаешь, я не теряю голову настолько легко. Хотя нужно признать… Слишком долго я брожу одна по… Но это не твое дело. Следи за своим клювом.

Птица молчала, топорща перышки. Лес становился все ближе, видна была дорога, исчезающая в чаще под аркой толстых веток.

– Слушай, – отозвалась миг спустя Висенна. – Как оно, по-твоему, может выглядеть в будущем? Возможно ли, чтоб люди перестали в нас нуждаться? Пусть и по простейшим поводам, для лечения? Некоторый прогресс уже заметен, возьмем, для примера, травников, но можно ли себе представить, что когда-нибудь они справятся, например, с крупом? С родильной горячкой? Со столбняком?

– Твиик твиит.

– Тоже мне ответ. Теоретически возможно и то, что конь наш сейчас вмешается в разговор. И скажет нечто умное. А что ты скажешь о раке? Справятся ли они с раком? Без магии?

– Тррк!

– Я тоже так думаю.

Они въехали в лес, пахнущий холодом и влагой. Перешли через неглубокий ручеек. Висенна въехала на холм, потом спустилась вниз, в вереск, достигавший стремян. Снова отыскала дорогу, песчаную, заросшую. Знала эту дорогу, ехала уже по ней всего-то три дня назад. Вот только в противоположном направлении.

– Кажется мне, – отозвалась она снова, – что нам не помешало бы немного изменений. Мы костенеем, слишком сильно и слишком некритично вцепились мы в традиции. Когда я вернусь…

– Твиит, – прервала ее Пестрая Птица.

– Что?

– Твиит.

– Что ты хочешь сказать? Почему нет?

– Тррррк.

– Какая надпись? На каком опять столпе?

Птица, взмахивая крылышками, сорвалась с ее плеча, отлетела, исчезла в листве.

Корин сидел, опершись спиной о столп на перекрестке, глядел на нее с нагловатой улыбкой. Висенна соскочила с коня, подошла ближе. Чувствовала, что тоже улыбается, против воли, более того – подозревала, что улыбка ее выглядит не слишком умной.

– Висенна, – крикнул Корин. – Признайся, не отуманиваешь ли ты меня случайно чарами? Поскольку я чувствую немалую радость от нашей встречи, почти неестественную радость. Тьфу-тьфу, на пса, не на меня. Чары, точно говорю.

– Ты меня ждал.

– Ты невыносимо проницательна. Видишь ли, утречком я проснулся и понял, что ты уехала. «Как мило с ее стороны, – подумал я себе, – что не будит она меня ради таких глупостей, как излишнее прощание, без которого, несомненно, можно обойтись. В конце концов, кто в нынешние времена прощается или здоровается, это же просто предрассудки и чудачества. Верно?» Поэтому я повернулся на другой бок и снова заснул. И только после завтрака я вспомнил, что должен сказать тебе кое-что неимоверно важное. Так что я уселся на трофейного коня и поехал напрямик.

– И что такого хотел ты мне сказать? – спросила Висенна, подходя ближе и запрокидывая голову, чтобы взглянуть в синие глаза, которые прошлой ночью видела она во сне.

Корин оскалился в широкой улыбке.

– Дело довольно деликатное, – сказал. – Не получится в двух словах. Это потребует длительных разъяснений. Не знаю, успею ли до заката.

– Ну хотя бы начни.

– В этом, собственно, и проблема. Не знаю как.

– Господину Корину не хватает слов, – покачала головой Висенна, все еще улыбаясь. – Абсолютно неслыханное дело. Тогда, например, начни сначала.

– Неплохая идея, – Корин сделал вид, что становится серьезней. – Видишь ли, Висенна, прошло уже немало времени, как я брожу в одиночестве…

– По лесам и гостинцам, – закончила чародейка, закидывая руки ему за шею.

Пестрая Птица, высоко на ветке, махнула крылышками, раскинула их, запрокинула головку.

– Трррк твиит твииит, – сказала.

Висенна оторвалась от губ Корина, посмотрела на птицу, подмигнула ей.

– Ты был прав, – сказала. – Это и правда дорога без возврата. Лети, скажи им…

Она заколебалась, махнула рукой.

– Ничего им не говори.

Святослав Логинов

Дарид

«В некотором царстве, в некотором государстве жили-были…»

Люди существа стайные, стройно жить не могут и потому сбиваются в шайки, банды, коллективы, а пуще того, в царства и государства. Оттого у них случаются беды и неурядицы, о которых в сказках говорится. Сказок Дарид помнил множество, хотя частенько не понимал, зачем они и о чем в них толкуется. Но раз сказки помнятся, то пусть их. Есть не просят.

Сам Дарид поначалу тоже жил-был вдвоем с папенькой. Дарид был мал, папенька заботился о нем, кормил и оберегал. Потом Дарид вырос, а папенька состарился и начал прихварывать. Теперь уже Дарид заботился о нем, но заботы не помогали, папенька хворал все чаще, а потом его вовсе не стало. С тех пор Дарид, как и полагается, жил-был один.

Хотя Дарид был людского рода, но жил не стайно, а стройно. Из людского бытия помнились сказки, кой-какие рабочие ухватки и кое-что по мелочам. Но главное, конечно, речь, Дарид умел говорить и сильно подозревал, что это умение досталось ему от человечества.

Курум, например, говорить не умел. Хрумкал, грымкал, но членораздельных звуков не издавал. Собой был невысок, но коренаст. Бегал когда на двух ногах, а то и на четвереньках, и весь был покрыт соловым, на шерсть похожим волосом. Одежды не носил, то есть ничего человеческого в нем не наблюдалось. Дома у него тоже не было, во всяком случае, Дарид о таком не знал.

Курум обитал на лугу, что между рекой и Даридовой рощей. Кроме Курума на лугу имелась стая баранов. Но бараны просто животные, их никто в расчет не принимает. Дарид не был даже уверен, бараны это или овечки. В сказках овечки тоже встречаются. Когда сталкиваешься с настоящим жителем, сразу понятно: это Курум, это Мухляк, а это – Чурнан. А тут – ходят какие-то существа по лугу, а зачем и почему – непонятно. Луг – Курумова вотчина, пусть он с баранами разбирается. И Курум разбирался, да еще как! Иногда просто смотрел, как они пасутся, иногда пугал, и тогда бараны шарахались в разные стороны, тряся хвостами. А порой Курум выбирал одного барана и ел его, а остальные, сбившись в кучу, таращились выпученными глазами, и в их взглядах не отражалось ничего.

Главное правило стройной жизни – не лезть, куда не зовут, но Дарид недаром был людского рода, главное правило им частенько нарушалось. Но, нарушая букву неписаного закона, Дарид свято блюл его дух. Изредка он подходил к Куруму, что уже было нарушением, и спрашивал:

– Я возьму барана. Можно?

Курум недовольно ворчал, и Дарид понимал, что можно. Было бы нельзя, так и недовольство было бы иным. Когда в позату зиму из Зачащобья набежала стая волков и принялась, не разбирая, резать баранов, ворчание раздалось такое, что и в Зачащобье слышали. Казалось бы, что волки, что бараны, все животные: серые и лохматые, сбиваются в стаи, а разница огромная. Курум драл набежников так, что шерсть летела клочьями, но и волки в долгу не оставались. Дарид наблюдал за сражением и не мог понять, кто кого заест. Вмешиваться нельзя, это не его битва. Потом Дарид с огорчением вспомнил, что хотел попросить у Курума не одного, а двух баранов, потому что ему очень нужны шкуры, но после нынешнего разорения Курум, конечно же, не даст ничего. И еще Дарид подумал, что волчья шкура вполне заменит баранью, а охота это совсем иное дело, нежели участие в сражении, даже если охота происходит на Курумовой земле во время битвы. Это и вовсе не вмешательство, и стройность жизни не портит.

Умные размышления заняли совсем немного времени, после чего Дарид тонким колышком насмерть приколотил волка, что полохматей, а следом второго и третьего. Он бы и четвертого прибил, но волки, утащив несколько бараньих туш, утекли к себе, а гнаться за волками в Зачащобье небезопасно даже для Дарида.

– Волчьи шкуры возьму, – объявил Дарид.

Что ворчал израненный Курум, было не понять, но и без того ясно: шкуры Куруму не нужны, у него своя не хуже.

Ходить по чужой земле в случае нужды обычай не возбранял. Дарид пользовался этим правом вовсю, исходивши весь край. Сильно хотелось знать, кто из обитателей относится к людскому роду, а кто сам по себе. Решил так: кто говорить способен – тот человек, а нет – то просто житель. Тут тоже бабушка-береза надвое скрипела: а ну как говорить житель умеет, но не хочет – что тогда? Вон, Чурнан, недальний сосед, что в чащобе за Даридовой рощей живет: две руки, две ноги, одна голова – ни дать, ни взять – человек, только скукоженный, горбатый, Дариду едва по пояс. Но не скажет ни полсловечка, знай лишь хохочет, как оглашенный, и все старается Дарида с дороги сбить, чтобы тот заблудился и пошел кругами. Тут поневоле усомнишься: в разуме Чурнан или сам где заплутал. Дарид хоть и людского рода, но деревьям сродни и в лесу потеряться не может. Это Чурнан должен бы сообразить, даже если он не человек. А что до смеха, то неясыть тоже хохочет, хотя человечества в ней ни на полпера.

Чем живет Чурнан, над чем смеется, Дарид не знал, да и не интересовался знать. Ему из чащобы ничего не надо, в роще то же самое есть, еще и получше. Скажем, орехов у Чурнана нет, а у Дарида – сколько угодно. Дальний конец рощи зарос густющим орешником, в урожайные годы на созревшую лещину сбегались белки даже из Зачащобья. Зверьков Дарид не гнал: жалко, что ли? Себе орехов тоже набирал, а потом ходил да пощелкивал.

На дальнем конце чащоба истончалась и превращалась в дубраву. Там обитал Жам. Он точно не был человеком, а больше напоминал Курума. Дарид в свое время даже думал, что Жам и Курум – братья. В сказках братья встречаются часто, но их всегда трое: два умных, а третий – дурачок, и к тому же они непременно соперники, а Жаму и Куруму делить нечего, оба они умницы, вотчины свои ухичивают на славу, так что Дарид неверную мысль отбросил. Бывают ли у Жама и Курума малыши, есть ли смена поколений, Дарид не знал. На глаза ему дети, ежели таковые нарождаются, не показывались, а соваться в такие дела – негоже, стройность жизни не велит.

В роще у Дарида росли в основном березы, а у Жама в дубраве липы и дубы. На желудях кормились белки и кабаны, летом, когда начинали цвести липы, дубрава наполнялась пчелиным гулом. Пчела зверек стайный, а живет стройно. И мед дает, что уже вовсе чудо чудное. Мед Дарид любил страстно, сам не свой делался от текучей сладости. Когда пчелки начинали сбиваться в шайки или ватаги – кто скажет, как это у них называется? – Дарид ловил их и сажал в колоду. Тогда шайка – или банда? – успокаивалась, становилась царством и начинала таскать мед. Колоды Дарид выламывал в чащобе и приволакивал поближе к липам. В самой дубраве колоду выламывать нельзя, тут деревья счетные, вроде как березы в роще, а правила чужой жизни, если хочешь быть добрым соседом, надо исполнять. Вот чащоба на то и чащоба, там самоуправство простительно, сам Чурнан не знает, сколько у него деревьев и каких. Половину колод обычно разорял Жам, который тоже был охотником до меда, но с этим приходилось мириться: дубрава – Жамовы владения, это Дарид сюда без спроса вперся.

За дубравой начинались увалы, и там никто не жил. Даже странно, места красивые, зверья всякого полно, а хозяина нет. Хотя, возможно, и есть, просто Дарид его не заметил, он тоже не всевидущий.

Увалы постепенно перерастали в горы. Там Дарид встретил самого дальнего из жителей. Дарид хотел на вершину подняться, узнать, что оттуда увидеть можно. Шел по крутому склону, когда вдруг понял, что здесь живет Зурайко. Понять – понял, а увидать ничего не мог. Решил, что Зурайко куда-то убрел по своим Зурайковым делам. Самого Дарида тоже дома сейчас нет, так чем Зурайко хуже? И только он так подумал, как понял: то, что он за кучу камней принимал, и есть Зурайко, а никаких камней нет, потому что это не камни, а чешуя, вроде как у василиска.

Какого рода может быть этакий страхолюд? Чем здесь живет и какая тому причина? Хотя ответа ждать не приходилось, Дарид спросил:

– Ты тут всегда живешь?

И неожиданно ответ получил. Открылись агатовые глаза, и вместо бесформенной кучи обломков обозначилась сидящая фигура: покатые плечи, рука, подпирающая тяжелую голову. Голос, напоминающий скрежет трущихся камней, произнес:

– Где я только не жил-был. И в тридевятом царстве, и в тридесятом государстве. Но и здесь покоя нет. Ты зачем пришел?

– Хочу подняться на вершину.

– Там ничего нет. Зато во время подъема со склона может сойти камнепад и сломать твои красивые ноги. Уходи.

– Спасибо, – сказал Дарид и ушел. Если хозяин говорит: «Уходи» – надо уходить. Тут ничего не попишешь, тем более что грамоты Дарид не разумел и писать не мог.

Чащоба отделялась от Зачащобья топким болотом. Там сидел Хвай. Что за удовольствие сидеть в трясине? – однако Хвай там сидел, это Дарид знал совершенно точно. Интересовало другое: каков Хвай из себя, чем питается, как продолжает свой род? А может, он вообще бессмертный… на бессмертного поглядеть тоже было охота. Дарид уселся на корягу и принялся ждать. Дарид был не только людского рода, но и березового, поэтому ждать умел неустанно. В охотку мог неделю просидеть не двигаясь. Но на этот раз трех дней не прошло, как ряска в болоте разошлась и показалась облепленная тиной башка.

– Что застрял, словно кость в горле? – взбулькнул Хвай. – Давай или туда, или сюда.

Пришлось уходить. Но главное Дарид выяснил: Хвай – рода людского и владеет словом, хотя с кем ему в болотине беседовать – непонятно. Куда как стройней было бы, сиди в трясине кто-то наподобие Мухляка, ему там было бы самое место. Но, когда имеешь дело с людским родом, все выходит нестройно. Это Дарид собственным примером доказывает.

В Зачащобье Дарид не хаживал, край это нехороший, жизнь там нестройная, и ходить туда опасно. Нет хозяина, нет и порядка. Волки плодятся там сверх меры и порой вторгаются в соседние земли, хотя чаще дело ограничивается заунывным воем зимними вечерами. В любом случае общаться с волками Дариду совершенно не хотелось.

Мухляк, о котором Дарид вспоминал, столкнувшись с Хваем, проживал неподалеку от рощи в поганой яме. То есть яма была как яма, поганой ее нарек Дарид, слишком уж неприятен был Мухляк. Разума в нем было не больше, чем в лишайнике, что свисал с еловых веток в чащобе. Бессловесные Жам и Курум все же занимались чем-то понятным, ухичивали свои владения, и с ними можно было жить в добром соседстве, имея какие-никакие дела. А Мухляк только жрал все, что попадало к нему в яму. А если в яму долго ничего не попадало, Мухляк мог вылезти наружу в поисках пропитания. Однажды он вломился в рощу и принялся грызть молодую березку.

– Уходи! – закричал Дарид, и Мухляк послушно уполз. Значит, и для него какие-то правила существуют.

С тех пор Дарид старался делать так, чтобы Мухляк больше на свет не показывался. Чего только не перекидал в яму Мухляку на пожрание. Серых утиц на ужин спроворит, перья и внутренности – Мухляку. Серого заиньку тонким колышком прибьет, шкурку и мясо – себе, кишочки – Мухляку. Когда серых волков на Курумовом лугу добыл, себе только шкуры взял, а туши целиком в поганую яму свалил. То-то Мухляку раздолье было, попировал всласть! Получается, что и от Мухляка с его поганой ямой польза бывает.

Воняло из ямы гадостно, и без дела Дарид старался в том конце не бывать. Хорошо, что яма невелика, а то как размахнулась бы величиной с Курумов луг или Даридову рощу, так в округе и жить было бы нельзя.

Волчьи шкуры понужнобились Дариду не просто так, а для брачной постели. Брачная постель делается раз в жизни, и, чтобы создать ее, нужно много времени и сил. Прежде всего, следует спросить благословение. В сердце рощи на взгорке растет бабушка-береза. Все остальные березы, даже самые старые, бабушке по пояс, ствол ее неохватен и давно потерял белый цвет. Перед началом всякого нового или долгого дела надо прийти к бабушке, прижаться лицом к жесткой морщинистой коре и не надо даже говорить, бабушка сама поймет. И хотя она ничего не скажет и знака никакого не подаст, но делается дело с удачей и легким сердцем.

Получив благословение, можно приниматься за брачную постель. Волчьи шкуры, грязные и мокрые, вонючие и полные паразитов, Дарид расстелил на снегу и принялся оглаживать ладонями. Постепенно исчез смрад, пропали вши и блохи, шерсть обрела шелковистость. Из таких шкур можно изготовить тулуп или теплые, мехом наружу, штаны, но Дарид продолжал гладить и ласкать свою поделку.

Удивительная вещь – человеческая рука! Может быть, еще чудеснее, чем способность говорить. Вот она: ладонь, четыре перста и большой палец наособицу – ничего в них нет необычного, а подопрет нужда, и вытаскивает рука из-за пояса железный топор, который хозяин туда не засовывал, в помощь усталым ногам добывает дорожный посох, а в иной час достает резную деревянную ложку, без которой тоже не людское получается житье, но зверское.

На то у человека руки, чтобы зверское делать людским.

Путешествия в дальние края остались в прежней холостой жизни. У слова «холостой» значений несколько, но все сводятся к одному. Холостой выстрел – пустой, ничего в нем нет, кроме грохота. Дариду ружья видеть не приходилось, но он это знает. И жизнь холостая грозит на пустой шум изойти, если не придет ей на смену жизнь семейная.

Двумя руками без отдыха и срока разглаживал Дарид шкуры, превращая зверское в людское. Под чуткой ладонью пропала волчья шерсть, бывшая шкура закудрявилась легкой куделью, спрялись нитки и словно само соткалось тончайшее полотно, какое только и годно на брачную постель. Марья Искусница, должно быть, так же мастерила в сказке вышитую рубаху. Только ей довольно было одной ночи, а Дарид старался чуть не полгода.

А суженая уж давно присмотрена: самая красивая, самая стройная, самая белоствольная.

В изначальный весенний день, когда еще ни одного листочка нет на деревьях, но весь мир пронизан ожиданием готовой прорваться зелени, когда по всем стволам гудит проснувшаяся жизнь, Дарид пришел на решительное свидание к своей избраннице. Опустился на колени, обнял ствол, прося прощения за любовь и боль, неразрывно с любовью связанную. А потом вскинул руку, только что пустую, и острейшим лезвием вспорол белую кору от нижних веток до самых корней. В потоках влаги, переполнявшей ствол, шагнула ему навстречу древесная красавица, дрожащая, плачущая, напуганная солнцем, ветром, прикосновением ладоней, всем, от чего прежде сберегала ее рассеченная березовая кожа. И если бы Дарид не подхватил девушку на руки, она упала бы, как подрубленная, сраженная тем небывалым, что случилось с ней.

День, а затем единственная в жизни ночь, какой никогда не повторится. У истинных людей, если верить в сказки, все иначе. Они живут-поживают вдвоем полный век и умирают в один день. Каждая ночь для них настоящая, и весь день они вместе, если не вмешается какой-нибудь кощей.

Наутро Дарид отнес измученную красавицу туда, где росла она прежде, раздвинул истекающие соком пласты коры, чтобы березка могла вернуться к своим корням и ветвям. Смазал разрез целебной сосновой смолой, туго перепеленал брачными простынями, которые больше не нужны.

С той поры Дарид не уходил надолго от привитого деревца, тревожился, шептал ласковые слова и ждал.

Целый год береза болела. Порой казалось, что она не выдержит и засохнет. Дарид не отходил от нее, хотя ничем не мог помочь. Береза, это не какая-нибудь груша, ее не польешь, земельку у корней не разрыхлишь. Береза растет сама по себе и на боль не жалуется.

Следующей весной березка выправилась, крона зазеленела, бурно пошла в рост. Конечно, ствол потерял стройность и белизну, дерево искривилось, но Дарид умел смотреть влюбленными глазами и видел, сколь прекрасны происходящие перемены.

Пройдет не так много времени, и в самой густотени ветви сплетутся в колыбельку, и там объявится березовый сынок. Мать будет выпаивать его сладким соком, а Дарид кормить тягучим медом, растертыми в кашицу орехами, грибами и мясом пойманных зверей. Будет водить его сначала за руку по роще, а когда сынок подрастет, вновь начнутся путешествия: в чащобу, где царит смешливый Чурнан, и в дубраву к мохнатому Жаму. А уж на луг сынок начнет бегать сам, гонять глупых баранов, и Курум будет ворчать на него вовсе не злобно. В горы или Зачащобье сын, если захочет, отправится один, когда вырастет. И только к реке он не пойдет, хотя вот она, отлично видна с холма, на котором растет бабушка-береза.

Все потребное для жизни и многое иное сын будет знать и уметь изначально, но Дарид станет разговаривать с ним вслух, словами. Ведь мы люди, а люди должны говорить. И пусть кто-нибудь попробует сказать, будто такая жизнь не стройная, а стайная. На такого умника колышка не потребуется, его Дарид приколотит кулаком по мудрому лбу.

Тоже чудо чудное, диво дивное: рука одна, но в ладони ласка, а в кулаке – таска.

А береза-мать, как и положено матерям, ждет, когда сын и муж вдоволь набегаются и вспомнят про нее. Придут, посидят под шатром ветвей, обнимут корявый ствол. Прививка людской сути и трудные роды не пройдут для дерева даром, береза-мать невысока и коренаста, ни малейшей белизны нет в ее стволе. Если бы не листья, так и не понять было бы, береза это или какой-то развесистый вяз. В обмен на утерянную легкую красу даруется матери долгий век, впятеро против обычных деревьев. Только бабушка-береза знает, сколько живут матери, но этого она не скажет никому. Лепечут по весне листья, равно у бабушки и у самой юной березоньки, но не разобрать, о чем этот лепет. И так, не разболтав ни одной тайны, осенью листва устилает землю желтым ковром.

Память предков сохранила Дариду историю отступника, предавшего любовь. Имени его не сохранилось, хотя всех в роду звали Даридами. Но этого память из Даридов разжаловала, так он и остался отступником.

Непостижимо, как такое могло войти в голову, но отступник решил по примеру сказочных героев жить-поживать и, вместо того чтобы вернуть березу родным корням, оставил ее у себя для любовных утех. Но уже вторая ночь была ничуть не похожа на ту волшебную, что должна была стать единственной. А на третью ночь… он даже не понял, какую жестокую правду ляпанул:

– Да что ты, словно деревянная!..

Березка не плакала, деревья не умеют плакать от горя, их слезы – слезы боли либо радости. Но и эти слезы высохли на вторую ночь. К утру последнего дня отступник увидал, что девушки нет, есть ошкуренный и засохший березовый ствол. Схватив в охапку бывшую возлюбленную, он потащил ее туда, где она росла когда-то, но там не было ничего, кроме пня, залитого соком, который успел забродить и заплесневеть.

Ему бы ужаснуться содеянному, но отступник пришел в ярость. Он ринулся к ближайшей березе и только зря сгубил ее; день, когда с неудержимой силой прибывает сок, уже прошел, а в иное время березовая дева не может ожить.

Год за годом отступник ждал весеннего часа и каждый раз убивал лучшую березу. Праздник любви превратился в праздник разврата. К бабушке-березе и старым матерям отступник не подходил, понимая, что на такие дела благословения не будет.

Но хотя на развратнике не было и проклятия – не умеют березы проклинать! – очень скоро, по древесным, конечно, меркам, отступник начал скудаться здоровьем, прихварывать, хиреть. В будущем замаячил призрак бесприютной старости. Был бы сынок, он бы отца ублажил, а одинокий – хуже бездомного. И пока не совсем хизнули силы, отступник завел-таки сына.

Мальчонка уродился на славу, хотя папаша не особо утруждал себя заботами о наследнике и его воспитанием. Какие заботы, себя бы обустроить как следует, а что до воспитания, то оно и к лучшему, что папаша оставил свои гниловатые принципы при себе. Молодой Дарид сам превзошел жизненную науку и вскоре не только ходил на луга и в дубраву, но и в Зачащобье заглядывал, хотя времени для путешествий было немного, немощный отец требовал заботы. А папаня чем дальше, тем сильнее капризничал. И подберезовики в меду недостаточно лакомы, небось старых набрал да червивых, и утиный пух на постели не мягкий.

– Что ты мне баранину даешь, жесткую, что не прожевать? На промысел сходить лениво? А добудь-ка мне в чащобе рысь. У нее мясо белое, я бы покушал в охотку.

Привередничалось отступнику легко и приятно, лишь об одном он не подумал, что сын памяти не лишен и знает, что рожден не для любви, а для ублажения запаршивевшего родителя. Повеление добыть рысь превысило меру терпения. Сын кивнул согласно и тонким колышком прибил папаньку к подстилке из утиного пуха. А потом пошел и добыл рысь, но есть не стал.

Многие поколения обитателей рощи умерших закапывали на холме неподалеку от бабушки-березы. Могил не обустраивали, бабушка и без того всех помнит, а самим это не нужно, незачем устраивать посмертную стайность. Но отступника сын хоронить не стал, а прямо на пуховой подстилке сволок в поганую яму. Пусть Мухляк в охотку покушает.

Сколько поколений назад случилась эта история, Дарид сказать не мог, но в память она врезалась прочно, наравне с правилами стройной жизни.

Навечно в памяти детей и правнуков оставались лишь события необычные, выпадающие из плавного течения жизни. В молодости Дарид был бы не против, чтобы в мире случилось нечто столь значимое, чтобы и внуки внуков помнили, но теперь больше хотелось спокойствия, ведь в ветвях лучшей из берез скоро должна была появиться колыбель. И как обычно бывает, события начались, когда они вовсе не нужны.

Незнакомцев Дарид учуял, едва они приблизились к границам рощи. Иначе и быть не могло, хозяин обязан знать, что творится в его владениях. Никакого знания, кто именно пришел в рощу, Дарид не получил, значит, это не обитатель мира, а скорей всего – звери, тем более что был он не один, а целая стая – шесть особей. Но, когда Дарид увидал незваных гостей, то понял, что это не звери. Они были схожи друг с другом, как схожи деревья одной рощи. И также точно они походили на Дарида. Две руки, две ноги, лица совершенно человеческие… у троих, правда, волосы кучерявились не только на макушке, но и на щеках. «Борода», – вспомнил Дарид слово, которое прежде произносить не доводилось. И главное, все шестеро были в одежде, а одежда – такой же признак людского рода, как и речь. Значит – люди. Не обитатели людского рода, а изначальные люди, те, что в сказках, из тридевятого царства.

– Здравствуй, добрый человек! – произнес один из пришлецов, самою речью подтвердив свою принадлежность к людскому роду.

– Здравствуйте и вы, – вежливо ответил Дарид. Он был в растерянности, не зная, что говорить, как поступать. Перед ним не животные, с которыми можно вытворять что заблагорассудится, но и правила стройной жизни тоже не про них. Явились вшестером, а это уже стая или, пуще того, шайка.

– Говорил я, есть тут народец! – воскликнул один, такой кудлатый, что и лица не вдруг разберешь. – А то что выходит: барашки по лугу бродят, а хозяина не видать?

– Бараны не мои, – строго сказал Дарид. – Бараны Курумовы.

– Курумовы так Курумовы, – согласился кудлатый. – А ты у него в работниках?

– Я у него в соседях.

– Тоже дело. Людям в одиночку жить не годится.

– Ничо, – произнес самый высокий из пришлецов, такой, что был почти вровень с Даридом. – Теперь тут много народу поселится. Погляньте, места кругом расчудесные, земля не паханая. Я, как на этот берег ступил, так разом к здешнему приволью сердцем прикипел. Лажу своих сюда перевести, землю занимать, пока свободная.

– Дорогу-то найдешь? – спросил старший из людей.

– Где единожды прошел, там второй раз что не пройти…

– Как вы вообще сюда попали? – задал вопрос Дарид. – Дорога в наши края заповедана. По реке граница проведена.

– Про реку ты верно сказал, – подал голос старший. – Наше село на берегу озера стоит, и никакой реки в округе нет. Рассказывают, будто прежде была, а потом пропала. Но и сейчас иной раз появится, поблазнит взгляд и исчезнет. И на другом берегу, на этом то бишь, никто не бывал, и что здесь за страна – неведомо. А сегодня с утра мы ватагой на двух лодках сижка добывать отправились. Отгребли недалеко и всё видели. На берегу бабы с девками кучились, белье колотили. Женский пол такой, сам небось знаешь, – по одной не могут, им все гурьбой надо делать, даже мужнины подштанники стирать. Шум, гам, все как обычно. И вдруг – визг, словно медведя встретили. Мы обернулись, а там из воды такая страхолюдина лезет, что и во сне не привидится. Оно Глашку Петрову с мостков сдернуло и наутек пошло. А мы вдогон. Вшестером нам бояться нечего, опять же, багры с собой и топоры, колья рубить. Лодки у нас четырехвесельные, ходкие. За островок заплыли, там островок есть камышовый, а за ним река открылась. Прежде мы там плавали, никакой реки не видали, о ней только старики баяли, а тут – раз! – и вот она. Теперь-то знаем, как заворачивать надыть, дорога проторена. Чудище поняло, что ему от нас не уйти, и в глыбь нырнуло. Глашку тож утопило.

– Небось водяной был, – сказал кудлатый.

– Нет, – поправил Дарид. – Водяные только в сказках. А это, должно быть, Сомпан. Есть в реке такой… – помолчал и добавил – Лучше бы его не было.

– На сома, какой он пан ни есть, управу найдем, – пообещал высокий рыбак. – Кованый крюк, бечева просмоленная и жареная курица, лежалая, чтобы протухла малость. Мимо такой приманки ни один сом пройти не может. Как он крюк заглотит, надо его выводить аккуратненько на мелкое место и там уже брать. А который сом людоед, дите или девку в пучину утопил, то его на мелководье бьют дубинами до самой смерти. Есть его нельзя, его убивают и закапывают в стервозную яму.

– Правильно, – согласился Дарид.

– А ты, добрый человек, – спросил старший, – отшельничаешь или село поблизости есть?

– Села нету, но я не отшельник, у меня семья. Скоро сын должен родиться.

– Это точно! – подхватил рыбак, отличный от других рыжей шевелюрой и бородой. – Такой парень, сразу видно – девичья погибель, – зря пропадать не будет. Если уж отшельничать, так вдвоем с милашкой. Кралю-то свою где прячешь? Ты не бойся, мы не насильники, а насельники, сами люди семейные. Как мы твой бережок увидали, сразу поняли: надо сюда перебираться. У нас теснота, земли не хватает, угодьями скудаемся, а тут приволье. У твоего соседа бараны по некошеному лугу гуляют. Хорошо еще, что барашки траву выщипывают, а то и вовсе лужок забурьянел бы. А роща какова, ты погляди, ей краю не видать. И ни у одного дерева береста не снята. Погоди, года не пройдет, все переменится. Мой дед – мастер по бересте работать: туеса, короба, набирки и всякую мелочь: солоницы, шкатулки… Опять же, лапти берестяные. То-то деду раздолье будет – бересту драть! А дров сколько, березовых, самолучших. Вон на холме какая громада стоит, за три версты видать, представляешь, сколько с нее дров выйдет?

– Громаду не тронь, – раздумчиво сказал старший. – Когда лес рубишь, самое большое дерево оставляй, ежели не трухлявое. А вот корявины толстые промеж березок – их на дрова.

Дарид судорожно сглотнул, отчаянно пытаясь понять, что происходит. Не укладывалось в голове, что можно буднично, между делом обсуждать, как станут вырубать на дрова матерей.

– Хутор будем ставить на холме, но не на юру, а на южном склоне, – как о чем-то решенном говорил вожак ватаги. – Там северный ветер не так тепло из домов выдувать станет. И вроде как ручей оттуда течет. Кипень там есть, родники бьют?

– Есть кипень, – замороженно ответил Дарид. Вопрос казался бессмысленным, но раз спрашивают, надо отвечать, а о чем ты в эту минуту думаешь, никого не касается.

– Вот и славно, девкам недалеко по воду ходить будет. Сам-то, небось, тоже живешь на теплой стороне?

– Да, там.

– Кличут тебя как?

Никто Дарида никогда не кликал, но ведь спрашивают, человеческими словами, и надо отвечать…

– Дарид.

– Давыд, что ли? Всем ты парень ладный, а голос скрипучий, что у старого дерева, не сразу разберешь. Да ты человек семейный, тебе песен с девками не петь. Я так понимаю, что раз ты тут первый поселился, то и хутор назовем Давыдово. Место для жилья удобное. Березняк со склона сведем, разобьем огороды. У реки покосы, берег в порядок приведем, чтобы не камыши были, а заливные луга. Вон тама пашню подымем, урожаи по целине должны быть хорошие, а как назема навозим, то и вовсе золотой землица станет, стократ отблагодарит. От рощи тоже малость оставим, чтобы девкам было куда за грибами ходить, а старикам веники резать…

Трудно сказать, как еще хотел обустроить старшой Даридову землю на свой стайный манер, но в эту минуту мучительное непонимание сменилось ясным осознанием, что надо делать. Случаются в ноябре тихие дни, когда последний лист упал с ветки, воздух промыт вчерашними дождями, а весь мир виден насквозь, и нет в нем никакой тайны. Такая же сквозная ясность осияла Дарида. Неважно, что пришельцы добрые люди, добро и зло только кажутся поверхностному взгляду. Тут речь об ином. Стройная жизнь против стайной, у каждой своя правда, свое добро и зло. О чем еще вопрошать, какой выбор вершить?

Тонкие колышки у Дарида всегда наготове. Первым Дарид прибил вожака, вторым длинного.

– Брось лук! – крикнул рыжий и упал, просаженный колышком насквозь.

Кто-то кинулся бежать, а кудлатый вырвал из-за кушака топор и бросился на Дарида, но и его Дарид прибил насмерть, как прибивал когда-то волков на Курумовой земле.

Остановился, убрал колышки и стрелялку, отер пот со лба. Шестеро лежали бездыханными. Слабо в них душа держится, зверь и то сильней за жизнь цепляется.

Теперь никто не захочет сводить рощу, рубить на дрова материнские березы, нарушать правила стройной жизни. На том берегу не осталось никого знающего, как можно сюда проплыть, и угрозы миру больше нет.

Мертвецов Дарид свалил в поганую яму на пожрание Мухляку. А куда еще? – тут не ихняя земля, даже права на могилу убитые не имеют. Царства да государства остались на том берегу, а здесь свой мир.

Оставалось дело, о котором Дарид старался не думать. За свою не такую короткую жизнь Дарид ни разу не был на берегу реки, хотя ходу туда меньше получаса. Порой с холма Дарид любовался синеющими далями противоположного берега, но к воде не ходил никогда. Не то чтобы нельзя было выбираться к урезу воды, но Дарид брезговал, потому что там жил Сомпан. Почему так случилось, он и сам не мог сказать, просто некогда маленький Дарид, расспрашивая папеньку о мироустройстве, спросил и о реке. Папенька разъяснил, что река вовсе не река, а граница, на том берегу волшебная страна, где обитают стайные люди. Соваться на тот берег – значит искать себе смерти, а миру гибели. А на берегу и в самой реке владычествует Сомпан, крайний из здешних обитателей. Папенька не сказал бы о нем, если бы любопытный Дарид не спросил, кому принадлежит река. И раз вопрос задан, то папеньке пришлось отвечать. Но помянул папенька речного соседа неохотно, и губы покривил так, что навсегда отбил у Дарида охоту иметь дело с Сомпаном.

Однако теперь пришлось идти, искать Сомпана.

Сомпан лежал на мелководье, уронив башку на длинные трехпалые руки. Мокрая кожа была пестра, словно щучье брюхо. Ног у Сомпана не было, они срослись в широкий ласт, помогающий хозяину плавать.

«Не человек, а дюгонь», – неприязненно подумал Дарид, хотя дюгоня ни разу не видел и не знал даже, что это такое. Людская память порой выкидывала с ним подобные фокусы.

– Ты зачем на тот берег плавал? – строго спросил Дарид.

Он не ждал ответа, полагая, что Сомпан не людского, а лягушачьего рода, но неожиданно Сомпан проговорил:

– Не твое дело. Захотел и поплыл. Запрета плавать нет.

– Ты людям с того берега к нам дорогу указал.

– Не твое дело, а в чужие дела не мешайся.

– Нельзя туда плавать! Тем более на людей нападать.

– Это кто же мне запретит? – полюбопытствовал Сомпан. – Хочу и буду. А ты убирайся, тут я живу, а не ты.

Когда хозяин гонит, надо уходить. Это одно из главных правил стройной жизни.

– Сейчас уйду, – сказал Дарид и прибил Сомпана к речному песку.

– Ты чо?! – забулькал Сомпан, пытаясь выдрать колышек. – Совсем сдурел?

– Хочу и буду! – мстительно проговорил Дарид, один за другим вгоняя колышки в дряблую Сомпанову плоть. – А ты плавать не будешь.

Обитатель края – это не зверь лесной, его так просто не прибьешь. Отступнику, хоть и хвор был, тоже дюжина кольев потребовалась. Наконец Сомпан прекратил трепыхаться. Дарид ухватил его за ласту и поволок в поганую яму. Мухляк даже всхрюкнул от неожиданного подарка. Ему и прежних не переесть, а тут настоящий житель привалил.

Дарид вернулся на берег, где больше не было хозяина и никто Дарида не гнал. Нашел лодки, на которых приплыли люди, нагрузил их камнями и затопил неподалеку от берега. Отыскал девку, утопленную Сомпаном. Жалко ее, чем-то она была похожа на березовую красавицу. Потому, наверно, Сомпан и пытался ее украсть. Но делать нечего, пришлось и ее в одну яму к братьям. То-то Мухляку пожива, на много лет вперед!

Все устроил, как следует быть. Стройная жизнь тем и отличается от всякой иной, что все в ней устроено.

Все вроде бы так, а что-то не так.

Принюхался – от рук тянет вонью, словно измазался у Мухляка в его поганой яме. Странно, когда сваливал туда ободранные волчьи туши, ничего подобного не случилось. Тогда пришел к ручью, отмыл руки от звериной крови – и все. На этот раз ручей не помог. Стойкий смрад пропитал, казалось, самое тело. Дарид тер ладони дресвой и жесткими стеблями хвоща, намазывал мылким илом и размятой кашицей мяуна, потом смывал водой, и сквозь запах мяты пробивалась стервозная вонь. Впервые подумалось: «А у сына отступника, пристрелившего отца, так же несло от рук?» Память ничего не говорила об этом.

Из заречных царств-государств медленно волочилась иссиня-черная облачина. Там громыхало и посверкивало, хотя порывы ветра пока не достигали рощи, в воздухе висело молчаливое ожидание. Вот так же за рекой сгущалась беда, которую Дарид сумел остановить малой кровью, хотя кто скажет, где кончается малая кровь и начинается великая? Шестеро рыбаков, которых сейчас, давясь от жадности, жрет Мухляк, были хорошими людьми и никому не желали зла. Они хотели всего лишь устроить правильную жизнь. Правильную по своим представлениям. Жизнь, в которой не было бы места Дариду с его живой рощей, ворчуну Куруму, чащобе с ее смешливым хозяином – и до нее добрался бы крестьянский топор. Жама, приняв за медведя, подняли бы на рогатину, а поганую яму завалили бы горящим углем, просто так, чтобы ее не было. Так что правильно поступил Дарид, защитил свой край от чужого и накрепко затворил речные ворота. А кто там плохой, кто хороший – не суть важно. Есть только свои и чужие. Своих надо защищать, даже если это мерзейший Мухляк, а чужих бить, хотя сам принадлежишь к людскому роду. В этом не может быть никаких сомнений. Вот только почему от рук воняет убийством?

Первый порыв ветра заставил березы всплеснуть ветвями. Тяжелые капли забарабанили по земле. Дарид не шевельнулся. Ясно же, никакой дождь не смоет скверну.

Слепя глаза, полыхнула молния, следом вторая, и сразу, не дав секундной передышки, грохнул гром. Значит, молнии бьют совсем рядом.

А затем Дарид, вскинувший голову, увидел, как окуталась голубым сиянием вершина бабушки-березы. Тяжелый удар опрокинул Дарида, и он не видел, что было дальше.

С трудом поднялся, вскинул взгляд. Стоит бабушка, стоит! И пожара нет, какой пожар под таким дождем… Но ведь была, прямо на его глазах, молния, которую бабушка приняла на себя.

Дарид, спотыкаясь, кинулся к древнему дереву и остановился, не веря самому себе. Земля на много шагов вокруг была завалена тяжелыми пластами вершковой коры. Небесная стрела, пройдя по стволу, взорвала кору, раздев тысячелетнюю великаншу. Лето давно перевалило через макушку, но по обнаженному стволу струились потоки сока, смешанного с дождевой водой.

Дарид упал на колени, насколько достало рук, обхватил ствол. Он ничего не говорил, бабушка слышит и так.

– Зачем ты это сделала? Лучше бы молнией убило меня. Все равно я больше никому не нужен. Как я замаранный приду к любимой и к нерожденному сыну? А без меня сынок не пропадет, матери-березы выкормят его, память предков обучит.

Бабушка молчала, и Дарид знал, что она умирает. И еще он чувствовал, как истекающие из ствола жизненные соки смывают скверну, в которую ему пришлось окунуться. Зачем? Не проще ли было умереть?

Гроза давно ушла. Солнце выглянуло и упало за окоём, затем вновь проснулось для нового дня. Дарид сидел, подперев кулаком неподъемную голову, и не знал, что ему делать? Что вообще можно делать сейчас?

Вот так же у своих горных ворот сидит, уперев голову в кулак, окаменевший Зурайко. О чем может размышлять он?

Рядом объявился Курум. Прежде он в рощу не забегал, но сейчас, видно, удивился, что сосед давно не приходит просить барана, и вот – пришел. Посидел немного, сочувственно ворча, потом убежал. Курум не способен долго сидеть на одном месте, он должен бегать.

Дарид сидел, пытаясь понять то, что понять невозможно. Через месяц или чуть больше младенческий крик вернет его к жизни, заставит очнуться. А пока медленно ворочаются мысли в неподъемно тяжелой голове, и ничего из них не следует. Больно в груди, словно усатый жук-древоточец прополз внутрь и грызет сердце.

В сказках человек, когда подвалит беда, идет путем-дорогою и горько плачет. Березы по весне тоже плачут сладкими слезами.

Значит, и ты можешь. Плачь, Дарид, плачь. Полегчает.

Нет слез у Дарида.

Борис Штерн

Чья планета?

Земной разведывательный звездолет с бортовым номером Щ-2047 возвращался домой и забрел в скопление звездной пыли. Место было мрачное, неизученное, а земляне искали здесь и везде кислородные миры – дышать уже было нечем. Поэтому, когда звездолет подошел к кислородной планетке, робот Стабилизатор заорал нечеловеческим голосом: «Земля!», и лейтенант Бел Амор проснулся.

Тут же у них произошел чисто технический разговор, разбавленный юмором для большего интереса, – разговор, который обязаны произносить многострадальные герои фантастического жанра в порядке информации читателя – о заселении планет, о разведке в космосе, о трудностях своей работы.

Закончив этот нудный разговор, они облегченно вздохнули и взялись за дело: нужно было ставить бакен.

Что такое бакен.

Это полый контейнер с передатчиком. По существу – обычный передатчик. Он сбрасывается на орбиту и беспрерывно сигналит: «Владения Земли, владения Земли, владения Земли…» На этот сигнал устремляются могучие военные звездолеты с переселенцами.

Все дела.

Несколько слов о Бел Аморе и Стабилизаторе. Лейтенант Бел Амор – человек средних лет с сонными глазами, в разведке не бреется, предпочитает быть от начальства подальше, потому и застрял в лейтенантах. Не дурак, но умен в меру. Анкетная биография не представляет интереса – родился, учился, женился. О Стабилизаторе и того меньше: трехметровый корабельный робот. Недурен собой, но дурак отменный. Когда Бел Амор спит, Стабилизатор стоит на собачьей вахте: держится за штурвал, разглядывает компа`с и приборы.

Их придется на время покинуть, потому что события принимают неожиданный оборот. С другого конца пылевого скопления к планетке подкрадывается нежелательная персона – звездолет неземной цивилизации. Это новенький крейсер – настоящий суперкварк, только что спущенный со стапелей. Он патрулирует галактические окрестности и при случае не прочь застолбить подходящую планетку. Его жабообразной цивилизации как воздух нужна нефть… что-то они с ней делают. В капитанской рубке расположился капитан Квазирикс – толстая жаба с эполетами. Команда суперкварка троекратно прыгает до потолка: открыта планета с нефтью, трехмесячный отпуск обеспечен.

Суперкварк и земной разведчик приближаются к планетке и замечают друг друга. Возникает юридический казус: чья планета?

– У них орудия противозвездной артиллерии… – шепчет Стабилизатор.

– Сам вижу, – отвечает Бел Амор.

В местной системе галактик мир с недавних пор. Навоевались здорово, созвездия в развалинах, что ни день, кто-нибудь залетает в минные поля. Такая была конфронтация. А сейчас мир; худой, правда. Любой инцидент чреват, тем более есть любители инцидентов. Вот, к примеру: рядом с контр-адмиралом Квазириксом сидит его адъютант-лейтенант Квазиквакс.

– Квак, плевать на соглашение, – квакает адъютант-лейтенант. – Оно все равно временное. Один выстрел, и никто ничего никогда не узнает. А узнают – принесем дипломатические извинения: ошиблись, квак, не разобрали в темноте, кто есть кто. Много их расплодилось, двуногих. Суперкварк ни во что не ставят.

Есть и такие.

– Будьте благоразумны, – отвечает ему контр-адмирал. – В последнюю войну вы еще головастиком были, а я уже командовал 1-м Квакзанским ракетным дивизионом. Вы что-нибудь слышали о судьбе нейтральной цивилизации Журавров из одноименного скопления? Нет? Посмотрите в телескоп – клубы пепла до сих пор не рассеялись. Так что если хотите воевать, то женитесь на эмансипированной лягушке и ходите за нее в атаки, квак. А инструкция гласит: с любым пришельцем по спорным вопросам завязывать мирные переговоры.

У лейтенанта Бел Амора инструкция того же содержания.

Гигантский суперкварк и двухместный кораблик сближаются.

– Вас тут не было, когда мы подошли, квак!

– Мы подошли, когда вас не было, блин!

Бел Амор предлагает пришельцам отчалить подобру-поздорову. (Это он хамит для поднятия авторитета.)

– Послушайте, как вас там… Щ-2047, – вежливо отвечает контр-адмирал Квазирикс. – На службе я тоже агрессивен, хотя по натуре пацифист, квак. Такое мое внутреннее противоречие. Мой адъютант советует решить наш спор одним выстрелом, но если после этого начнется новая галактическая война, я не выдержу груза моральной ответственности. Давайте решать мирно.

Лейтенант Бел Амор соглашается решать мирно, но предварительно высказывает особое мнение о том, что с противозвездными орудиями и он не прочь вести мирные переговоры.

Тут же вырабатывается статус переговоров.

– Мы должны исходить из принципа равноправия сторон, блин, – разглагольствует Бел Амор. – Хоть у вас и суперкварк, а у меня почтовая колымага, но внешние атрибуты не должны влиять на результаты переговоров.

Со своей стороны с суперкварка вносят предложение «о регламенте переговорного процесса». Контр-адмирал настаивает: не ограничивать переговоры во времени и вести их до упаду, пока не будет выработано решение, удовлетворяющее обе стороны. Судьба планеты должна быть решена.

Вот выдержки из стенограммы переговоров. Ее вели на суперкварке и любезно предоставили третью копию в распоряжение землян.

* * *

7 августа

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ МИРНЫХ ПЕРЕГОВОРОВ

КОНТР-АДМИРАЛ КВАЗИРИКС. Квак, решено: не надо глупостей. Будем решать мирно.

ЛЕЙТЕНАНТ БЕЛ АМОР. Может быть, рассмотрим вопрос о передаче нашего спора в межцивилизационный арбитраж?

КВАЗИРИКС. Ох уж мне эти цивильные… По судам затаскают.

БЕЛ АМОР. Ну, если вы так считаете…

КВАЗИРИКС. Предлагаю не обсуждать вопрос о разделе планеты. Она должна полностью принадлежать одной из договаривающихся сторон.

БЕЛ АМОР. Заметано.

КВАЗИРИКС. Будут ли еще предложения?

БЕЛ АМОР. Ничего в голову не лезет.

КВАЗИРИКС. Тогда предлагаю сделать перерыв до утра. По поручению команды приглашаю вас на скромный ужин.

8 августа

ВТОРОЙ ДЕНЬ

БЕЛ АМОР. Наша делегация благодарит за оказанный прием. В свою очередь приглашаем вас отобедать.

КВАЗИРИКС. Приглашение принимаем. А теперь к делу. Предлагаем опечатать корабельные хронометры. Они должны были зафиксировать точное время обнаружения планеты. Таким образом можно установить приоритет одной из сторон.

БЕЛ АМОР. Где, блин, гарантия, что показания вашего хронометра не подделаны?

КВАЗИРИКС (обиженно). За вас тоже никто не поручится.

БЕЛ АМОР. Решено: показания хронометров не проверять. Кстати, обедаем мы рано и не хотели бы нарушать режим.

КВАЗИРИКС. В таком случае пора закругляться.

БЕЛ АМОР. Еще одно… Возьмите с собой вашего адъютант-лейтенанта Квазиквакса. Мы с ним вчера не закончили беседу.

12 августа

ШЕСТОЙ ДЕНЬ

НЕИЗВЕСТНОЕ ЛИЦО С СУПЕРКВАРКА (боцманским голосом). Квак! Эй, на шлюпке, как самочувствие?

РОБОТ СТАБИЛИЗАТОР. Лейтенант Бел Амор не в форме, блин.

НЕИЗВЕСТНОЕ ЛИЦО (с удивлением). Лейтенант уходил от нас в собственной военно-морской форме. Где он ее потерял? Мы, конечно, можем выдать ему бушлат, тельняшку и галифе, но они будут ему малы.

СТАБИЛИЗАТОР (терпеливо объясняет). У лейтенанта Бел Амора с похмелья болит голова и горят трубы. Говорит, что сейчас он не в состоянии продолжать переговоры. Говорит: ну и крепкая у них эта мастика! Он предлагает отложить переговоры еще на день.

НЕИЗВЕСТНОЕ ЛИЦО. Контр-адмирал Квазирикс и адъютант-лейтенант Квазиквакс тоже нездоровы после вчерашнего ужина. Контр-адмирал приглашает вас на завтрак.

26 августа

ДВАДЦАТЫЙ ДЕНЬ

КВАЗИРИКС. Ну и…

БЕЛ АМОР. А она ему говорит…

КВАЗИРИКС. Не так быстро, лейтенант… Я не успеваю записывать. В предыдущей фразе: что именно она ему дала?

16 сентября

СОРОК ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

БЕЛ АМОР. Адмирал, переговоры зашли в тупик, а припасов у меня осталось всего на два дня… Все съели и выпили. Надеюсь, вы не воспользуетесь моим критическим положением.

КВАЗИРИКС. Лейтенант Квазиквакс! Немедленно поставьте лейтенанта Бел Амора и робота Стабилизатора на полное крейсерское довольствие!

ЛЕЙТЕНАНТ КВАЗИКВАКС (радостно). Квак! Слушаюсь, мой адмирал!

3 октября

ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ

Во время завтрака контр-адмирал Квазирикс вручил лейтенанту Бел Амору орден Зеленой Кувшинки и провозгласил тост в честь дружбы землян и прыгушатников. Лейтенант Бел Амор выступил с ответной речью. Завтрак прошел в сердечной обстановке. На следующий день лейтенант Бел Амор наградил контр-адмирала Квазирикса похвальной грамотой СОС (Службы Охраны Среды) и выдал удостоверение ГОП (Галактической Охраны Природы).

11 декабря

СТО ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ДЕНЬ

БЕЛ АМОР. Мы торчим здесь уже четыре месяца! Давайте наконец решать, блин!

КВАЗИРИКС. Команда предлагает стравить наших роботов, пусть дерутся. Чей робот победит, тому и достанется планета.

БЕЛ АМОР. В принципе я согласен. Спрошу Стабилизатора.

СТАБИЛИЗАТОР (мрачно). …

(В стенограмме неразборчиво.)

12 декабря

СТО ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ ДЕНЬ

Утром в космическое пространство вышли корабельные роботы Стабилизатор (Солнечная Система) и Жбан (Содружество Прыгушатников). По условиям поединка роботы должны драться на кулаках без ограничения времени с перерывами на подзарядку. Лейтенант Бел Амор и контр-адмирал Квазирикс заняли лучшие места в капитанской рубке, команда выглядывала в иллюминаторы. Жбан и Стабилизатор, сблизившись, подали друг другу клешни и заявили, что они, мирные роботы, отказываются устраивать между собой бойню; ну а если хозяевам охота драться – то они, мирные роботы, не против и с удовольствием поглядят.

По приказу контр-адмирала Жбан получил десять суток гауптвахты за недисциплинированность. Лейтенант Бел Амор сказал Стабилизатору: «Я т-те покажу! Ты у меня попляшешь, блин!», однако дисциплинарного взыскания не наложил, ничего такого не показал и плясать не заставил.

1 февраля

СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ

КВАЗИРИКС (угрюмо). Мне уже все надоело. Меня в болоте жена ждет.

БЕЛ АМОР. А я что, по-вашему, не женат?

КВАЗИРИКС. Я бы давно ушел, если бы не вы.

БЕЛ АМОР. Давайте вместе уйдем.

КВАЗИРИКС. Так я вам и поверил. Я уйду, а вы вернетесь.

СТАБИЛИЗАТОР (что-то бормочет).

БЕЛ АМОР. Адмирал, у меня, кажется, появилась неплохая мысль. Давайте вместе отойдем в сторону от планеты и устроим гонки. Кто первый подойдет к цели, тот и поставит бакен.

КВАЗИРИКС (с сомнением). Но я не знаю предельной скорости вашей шлюпки.

БЕЛ АМОР. А я – скорости вашего крейсера. Риск обоюдный.

(Далее в стенограмме следует уточнение деталей, и на этом она обрывается.)

* * *

В десяти световых годах от планетки они нашли какой-то замшелый астероид и решили стартовать с него.

Гонки проходили с переменным успехом. Сначала Бел Амор вырвался вперед, а суперкварк все никак не мог оторваться от астероида. Контр-адмирал квакал, буйствовал и обещал то всех разжаловать, то присвоить внеочередное звание тому прыгушатнику, который поднимет в космос эту свежеспущенную со стапелей рухлядь. Адъютант-лейтенант Квазиквакс стал капитаном 3-го ранга: он спустился в машинное отделение и, применив особо изощренные выражения, помог кочегарам набрать вторую космическую скорость.

К половине дистанции суперкварк настиг Бел Амора, и оба звездолета ноздря в ноздрю плелись в пылевом скоплении со скоростью 2 св. год/час; плелись до тех пор, пока у Бел Амора не оторвался вспомогательный маршевой двигатель.

– Щ-2047! У вас двигатель оторвался! – предупредительно радировали с суперкварка.

– Спасайся кто может! – запаниковал Стабилизатор и выбросился в космическое пространство.

Бел Амор сбавил скорость и осмотрелся. Положение было паршивое. Еще немного – и того… блин.

На последних миллиардах километров суперкварк вырвался далеко вперед и первым подошел к планетке. Тем гонки и закончились. Для Бел Амора наступило время тяжелых переживаний, но переживать неудачу ему мешал Стабилизатор – тот плавал где-то в пылевом скоплении и просился на борт.

– Пешком дойдешь! – отрезал Бел Амор. – Как в драку, так принципы не позволили?

– Надо было не кулаками, а умом брать, – уныло отвечал Стабилизатор.

Бел Амор вздохнул и… навострил уши. Там, у планетки, с кем-то неистово ссорился контр-адмирал Квазирикс.

– Вас тут не было, когда мы были! – орал контр-адмирал. – У меня есть свидетель! Он сейчас подойдет, квак, и подтвердит!

Незнакомый грубый голос возражал:

– Отвали, кол! Тут никого не было, когда я подошел. Ты мешаешь мне ставить бакен!

– У меня есть свидетель! Свидетель! Свидетель! – как заведенный, повторял контр-адмирал.

– Знаю я этих свидетелей, кол! Я открыл эту каменноугольную планетку для своей цивилизации и буду защищать ее всеми доступными средствами до победного конца! Не знаю я твоих свидетелей и знать не хочу!

Бел Амор приблизился и обнаружил на орбите такой огромный дредноут, что даже суперкварк рядом с ним не смотрелся, – на взгляд стороннего наблюдателя, дредноут аж загибался на орбите от релитивистского эффекта.

– В самом деле, свидетель… – удивился Грубый Голос с дредноута, заприметив звездолет Бел Амора. – Щ-2047. Нумерованный. В таком случае предлагаю обратиться в межцивилизационный арбитраж.

Контр-адмирал Квазирикс застонал, а у Бел Амора появилась надежда поправить свои дела.

– Адмирал, – сказал он. – Эти переговоры никогда не закончатся, – вы сами видите, что происходит. Давайте разделим планету на три части и разойдемся по домам, а потом наши цивильные дипломаты без нас разберутся.

– Почему на три части? – послышался новый голос. – А меня вы не принимаете во внимание?

– Это кто еще?!

К планете подкрадывалась какая-то допотопина… паровая машина, а не звездолет. Там захлебывались от восторга:

– Иду, понимаете, мимо, слышу, ругаются, принюхался, пахнет жареным, чувствую, есть чем поживиться, дай, думаю, сверну, все равно спешить некуда, вижу, планетка с запасами аш-два-о, да у нас за такие планетки памятники ставят!

– Вас тут не было, блин, квак, кол! – вскричали хором Бел Амор, контр-адмирал и Грубый Голос с дредноута.

– По мне не имеет значения, были, не были… – резонно отвечала Паровая Машина. – Дело такое: прилетели, увидели – ставьте бакен. Бакена нет – я поставлю.

– Только попробуйте!

– А что будет?

– Плохо будет!

– Ну, если вы так агрессивно настроены… – разочарованно ответила Паровая Машина. – Давайте тогда поставим четыре бакена… О, глядите, глядите, еще один!

Увы, Паровая Машина не ошиблась: появился пятый. Совсем крохотный. Он огибал планетку по низкой орбите над самой атмосферой.

– Что?! Кто?! Блин! – возмутились Все Высокие Договаривающиеся Стороны. – Пока мы тут болтаем, он ставит бакен! Кол! Квак! Каков негодяй! Вас тут не было…

– Нет, это не звездолет… – пробормотал контр-адмирал Квазирикс, разглядывая в подзорную трубу новоприбывшую персону. – Это какой-то примитивный бакен! Кто посмел поставить бакен?! Я пацифист, но я сейчас начну стрелять!

Это был бакен. Он сигналил каким-то странным, незарегистрированным кодом.

Все притихли, прислушались, пригляделись.

Низко-низко плыл бакен над кислородной, нефтяной, каменноугольной, водной планетой, и планета уже не принадлежала никому из них.

У Бел Амора повлажнели глаза, Грубый Голос прокашлялся, сентиментально всхлипнула Паровая Машина.

– Первый раз в жизни… – прошептал контр-адмирал Квазирикс и полез в карман за носовым платком. – Первый раз присутствую при рождении… прямо из колыбельки, квак.

– Потрясающе! По такому случаю не грех… – намекнула Паровая Машина.

– Идемте, идемте… – заторопился Грубый Голос с дредноута. – Нам, кол, закостенелым мужланам и солдафонам, больше нельзя здесь оставаться.

Бел Амор молчал и не отрываясь смотрел на бакен.

Бакен сигналил и скрывался за горизонтом.

Это был не бакен.

Это был первый искусственный спутник этой планетки.

Томаш Колодзейчак

Я вернусь к тебе, палач

(Перевод Сергея Легезы)

Сейчас

Она неторопливо поднималась на эшафот. Шла, гордо выпрямившись, чуть улыбаясь, лицо ее обрамляли зеленые, некогда длинные, а теперь обрезанные по линии шеи волосы. Он видел ее светлую фигурку на фоне черных стен, окружавших Площадь Судий, и молился о чуде. О чуде, которое не могло случиться. Помощники подвели женщину к плахе. Краем глаза он заметил передвигавшиеся камеры, вокруг слышал ропот толпы, возбужденной казнью. Ловким, отработанным движением потянулся к висевшему за спиной мечу. Вот-вот он должен был обезглавить женщину, которую любил.

Четырьмя годами ранее

Он был свободным человеком среди свободных людей. Любил это: жить среди них и для них, чувствовать их уважение – толику страха, интереса, очарования. Когда шел по улицам – а в соответствии с орденскими законами он почти всегда путешествовал пешим, – люди украдкой следили за ним. Он выглядел достойно и солидно: высокий молодой мужчина в черной куртке и штанах, в перчатках и тяжелых подкованных ботинках. Так и должен был выглядеть, поскольку исполнял Закон.

Он знал, что некоторые его ненавидят, испытывают к нему отвращение, презирают. Не обращал на это внимания. Шагая в яркой и пестрой толпе людей, одежды и тела которых украшены были согласно тысячам мод, клановых обычаев и религиозных требований, он знал, что именно он для них символ единственной объединяющей всех силы – Закона. Меч он носил на спине. Серебряное навершие рукояти и пряжка ремня, пересекавшего грудь, были единственным украшением темных одежд. Согласно правилам Ордена, к мечу не имел права прикасаться никто, кроме него самого, Дамьена ван Дорна, палача города Альгахара.

Эшафот – угловатая конструкция из черного лоснящегося пластика – стоял на Площади Судий. На помост метровой высоты вели ступени: достаточно широкие и удобные, чтобы идущий со связанными руками узник не потерял равновесия. Посреди помоста стоял черный валок, до сих пор называемый «плахой». Альгахарский эшафот не имел люка – голову и тело казненного в санитарную машину относили. Палача же домой отвозила специальная капсула.

Площадь Судий окружали высокие стены из больших темных блоков, сюда можно было попасть через любые из восьми ворот, которые автоматически закрывались, когда толпа насчитывала уже пятнадцать тысяч. Кроме того, ворота контролировали внешность людей и их состояние. На площадь не мог войти ни один Чужой. Обладателям видеокожи приходилось ее приглушать. Задерживали и любого, кто выглядел алкашом или виртманом.

Естественно, никогда не удавалось выловить всех, но если кто-то на площади начинал вести себя неадекватно, вмешивались службы порядка. За нарушение торжеств грозило суровое наказание. Конечно, случались инциденты. Наколотые парни, которых не зафиксировали ворота и которые пришли на площадь немного пошуметь. Аболиционисты, пытающиеся сорвать казнь или хотя бы вести себя настолько провокационно, чтобы после их показали по всем видеосервисам. Извращенцы, маньяки или религиозные фанатики, желающие по случаю казни реализовать свои планы, желания, мечты. Сдерживать удавалось не всех. Родрик Гервольф, палач города Барго, погиб тремя месяцами ранее от рук фанатика-аболициониста во время казни. Ван Дорн понимал, что однажды такая же судьба может постигнуть и его. Случай Родрика не был единственным в истории планеты. Во время первого десятка казней ван Дорн часто всматривался в толпу, словно искал своего убийцу среди людей, собравшихся на Площади Судий. Потом перестал – полностью концентрируясь на том, что следует сделать.

Теперь он ждал.

В черном капюшоне стоял перед плахой, держа меч за рукоять и клинок. Зеленое солнце – звезда, которая на Земле зовется Мулетой, – стояло в зените: казнь всегда планировали на полдень. Черный «болид», в котором привезли осужденного, как раз остановился у эшафота. Двери транспорта раскрылись, два стражника вытащили узника. Тот выпрямился, щуря глаза. «Интересно, – подумал ван Дорн, – кроме нас двоих, есть ли на этой площади кто-то еще, кто щурится от солнца…» Люди без глазных имплантов встречались необычайно редко, но правила Ордена Палачей запрещали любую киборгизацию.

Согласно этим правилам, ван Дорн размышлял теперь о преступлениях Абиша – человека, который убил четверых, прежде чем его поймали. Ван Дорн должен был сконцентрироваться на преступлении, пытаясь в короткой медитации постичь истинные его суть и последствия, ощутить страх жертв. А еще – почтить свободу выбора, сделанного убийцей, выбора, за который он сегодня ответит. Палач Альгахары был не только экзекутором. Был он еще и жрецом Закона.

Он думал об этом, пока помощники вели приговоренного на эшафот, пока один из них читал приговор, а второй прижимал голову Абиша к плахе. Ван Дорн стоял рядом, взвешивая меч в руках.

– Я экзекутор Закона, – произнес он ритуальную формулу.

Толпа замолчала, поскольку так велел обычай. Тех, кто его не придерживался, больше не впускали на Площадь Судий.

– Я вернусь сюда, – прошептал Абиш и рассмеялся. – Вернусь к тебе, палач.

Солнце блеснуло на серебряном клинке, когда меч поднимался и опускался. Тело Абиша соскользнуло на помост, миг-другой вздрагивало, выбрасывая из перерубленной шеи потоки крови. Голова провернулась лицом кверху, словно открытые мертвые глаза искали что-то в сапфировом небе. Согласно повериям палачей с Тараската, это означало близкое несчастье.

* * *

Шестью часами позже ван Дорн стоял, опершись о каменную колонну, и держал в руке стакан с виски. Из-под полуприкрытых век он следил за дочкой хозяина вечеринки, губернатора Альгахары, Симеона Ромера. У Сары Ромер была самая красивая видеокожа из тех, какие видел ван Дорн: симуляция ночного неба, наблюдаемого из точки в центральном диске галактики. Девушка двигалась плавно и мягко, тело ее не деформировали импланты или симбиотические усилители. Она была почти нагой – прикрыла лишь лоно и ягодицы. Все остальное ее тело покрывала чернота звездного неба, освещаемого тысячами разноцветных точек, пятен и полос – звезд, туманностей, скоплений, проплывающих по животу и спине Сары, искрящихся у нее на грудях, оплетающих бедра, стопы и лодыжки, подмигивающих с лица и бритой головы. Светлые глаза, фарфорово-белые зубы, розовый язык – единственные цвета человеческого тела, которые она себе оставила. Ван Дорн восхищался красотой губернаторской дочери, наслаждаясь гибкостью движений и совершенством форм молодой женщины.

– Недурная попка, соучастник, – прокомментировал Маккелли, шеф спецотдела полиции города Альгахара.

Маккелли был приличным человеком, никогда не стремившимся оказаться в так называемом высшем обществе. Свое место он занимал благодаря невероятной работоспособности, усиленной немалой порцией удачи. На людей, собравшихся на прием, он поглядывал с легкой улыбкой, а в голосе его звучала снисходительность. К ван Дорну он обращался не иначе как «соучастник» – собственно, именно он ловил преступников, которым Дамьен потом рубил головы. Когда-то палача это раздражало, потом он привык, а теперь – даже полюбил. В Маккелли Дамьен видел человека, с которым они могли бы стать настоящими друзьями, если бы представился случай.

– А то, – проворчал Дамьен, помолчав. – Говорят, и сама она далеко не дура.

– Редкость, – с пониманием прищелкнул языком Маккелли и сменил тему. – Ты знаешь, что такое «дуб»?

– Кажется, какая-то морская зверюга…

– Нет, это дерево, еще со старой Земли. Знаешь ли, что у нас посадили дубовый лес – специально, чтобы делать бочки?

– На хрена кому-то дубовые бочки?

– Ну, чтобы виски могло отстояться. «Сиграмс Виски». Только представь себе, соучастник, у нас есть сельхозтехнологии, в которых можно вырастить любую еду, какую только эти гребаные генетики сумеют вообразить. А они здесь, – он ткнул пальцем в мужчин, беседовавших на другом конце зала, – высаживают на полях деревья, чтобы потом можно было за дурные деньги продавать оригинальный «Сиграмс Виски» или «Мумм Кордон Руж».

– А ты в этом знаешь толк.

– Знаю. Это, соучастник, мое благопристойное хобби. Никакой наркоты, фальшивых миров, синтетиков. Чистый здоровый алкоголь. Выпиваешь водочку – и вот ты на небесах. Хм-м-м… гляди, плывет к нам.

Сара и правда направилась в их сторону. На животе ее разгоралось красно-желтое зарево, гармония светил колыхалась вместе с крепкой грудью. Девушку сопровождал невысокий мужчина в служебной форме солярных программистов. Контакты нейроприставок торчали у него из-за головы, а щеки поросли колонией очищающих грибков.

– Приветствую вас. – Карта неба распахнулась, показав белоснежные зубы.

«Интересно, ее язык и правда настолько розовый или это просто на контрасте с черным лицом?» – подумал ван Дорн.

– Это наш новый гость, – продолжила она. – Программист из Центра Трезубца, Ольгерд REM[15].

– Мы уже имели удовольствие, – Маккелли протянул руку.

– Господин ван Дорн? – информатик кивнул Дамьену.

– Привет. – Ван Дорн подумал, что здороваться в ситуации, когда одни персоны друг друга знают, а другие нет, – одна из самых сложных светских церемоний.

– Вам наверняка задавали этот вопрос сотни раз. – Сара приблизилась к палачу. – Что вы чувствуете сейчас, вечером, всего через шесть часов после… – Она замолчала, словно подыскивая нужное слово. На ее упругой коже по-прежнему разыгрывалась ускоренная в миллионы раз драма вселенной: теперь можно было наблюдать за столкновением двух галактик.

– После казни, – подсказал Дамьен. – А что чувствуете вы после хорошо выполненной работы?

– Ну… – Она сделала паузу. – Усталость и удовлетворение, но ведь это… вроде бы… не одно и то же…

– Совершенно одно и то же. Мук совести, если вы о них, я не испытываю. Размышления о смерти тех людей и моего в ней участия закончились для меня давным-давно, еще лет десять тому.

– Да-да… – Она кивнула, не до конца, пожалуй, понимая, о чем он.

– Мой соучастник забыл добавить, что он не обычный человек, – вмешался Маккелли. – Но он и не бесчувственный чурбан, – добавил он быстро, заметив ее удивление. – Мы все проходим тесты в детстве, верно? У нас особые предрасположенности к исполнению разных профессий, в том числе и палача. Чувство долга, внутренняя гармония, самоконтроль, усиленное чувство справедливости… Только таким ходячим идеалам поручают подобную работу. В скобках добавлю, что желая стать полицейским высокого уровня, необходимо проявить как минимум трижды большую дозу чувства долга и справедливости, не говоря уже о внутренней гармонии. – Маккелли оскалился в ухмылке.

Сара сосредоточенно изображала заинтересованность его монологом. Когда закончил, она решила, что свободна от обязательств продолжать беседу. Улыбнулась снова, прошептала: «Мы еще об этом поговорим», – и шагом волнительным и плавным отплыла к более веселой части собравшихся. Чуть повыше ее ягодиц ласково пульсировал квазар с раскинутыми во тьму стеклярусами джетов.

– Недурная попка, да?

Для нового человека в компании, программист начал разговор довольно бесцеремонно. Ван Дорн решил не смотреть на симбиотические грибы, что росли у него на щеках и во рту. Цеховая татуировка на лысом черепе REMа пульсировала приглушенным светом. Мотки заканчивающихся штекерами кабелей торчали, согласно последней моде, на макушке программиста, словно странный кок.

– Но наверняка ведь в Сети плавают и получше? – В голосе Маккелли ван Дорн почувствовал неприязнь к программисту, который без приглашения влез в разговор об алкоголе и женщинах.

– Плавают, – кивнул REM. – Но я не различаю живчиков и киберей. Честно сказать, для меня нет никакой разницы, где я – тут или там, – он стукнул пальцем по нейронному импланту. – Что не мешает мне наслаждаться обществом симпатичных женщин.

– Тут и там. – Маккелли прикоснулся пальцем ко лбу.

– Верно, – REM улыбнулся, но вдруг сделался серьезен. – Это хорошо, что вы оба здесь, господа. На самом деле я пришел на прием, чтобы встретиться именно с вами.

– Ну да, потому что зачем вообще двигаться, если любую вечеринку можно устроить себе там, – снова перебил его Маккелли.

– Несомненно. – REM оказался одним из самых терпеливых программистов, которых только встречал ван Дорн. – Не могли бы вы достать свой кодер?

Маккелли глянул на него с удивлением, однако сунул руку в карман мундира и вынул кончик компа.

– С экраном, – добавил REM. Отвел от головы кок, всунул его кончик в слот полицейского. Прищурился. Химерные пятна на его черепе сделались ярко-красными – знак, что нейрокомпьютер, совмещенный с мозгом REMа, заработал.

Маккелли внимательно всматривался в пленку экрана, покрывавшую его правое запястье. Через минуту лицо полицейского изменилось, выражение усталости и раздражения исчезло, появились удивление и интерес. И пожалуй, беспокойство.

– Все норм, – сказал он спустя минуту и обернулся к ван Дорну. – Этот человек, соучастник, – не просто работник Института Трезубца, он еще и представитель администрации Доминиона на Ковчеге. Это не секретная информация, но разглашать ее не обязательно.

– В чем дело? – спросил Дамьен, отставляя на столик стакан с виски.

– Человек, которого ты сегодня казнил на площади, – медленно произнес REM, – Вдовец. Вскрыли его завещание, и там об этом было сказано. Его записи уже передали на Тофорию.

– Вдовец?

– Да, ван Дорн.

– А почему мы, – Маккелли помрачнел, – ничего не знали об этом раньше?! А почему не знал суд? Чей это недосмотр?

– Ничей. – REM улыбнулся. – Абиш был гражданином Доминиона. Люди не обязаны ни при каких обстоятельствах сообщать о своем вероисповедании. А культ Вдовцов имеет статус религии.

– Он сказал: «Я вернусь к тебе», – пробормотал ван Дорн.

– Я, господа, сообщил вам эту информацию неофициально, – сказал REM. – Именно по той причине, что Абиш – психопат. Вашей планетой правят жесткие законы. Штаб решил, что правовой конфликт между Абишем как гражданином Доминиона и вашей юрисдикцией может привести к серьезным последствиям.

– Абиш – психопат? – охнул Маккелли.

– О том и речь. Мы не знаем, вернется ли он сюда, но эту возможность нужно учитывать. Может, он снова начнет убивать. Правила Вдовцов жестоки, вендетта – их важная составляющая. Ты, палач, один из тех, за кем он будет охотиться в первую очередь…

– «Я вернусь к тебе» – так он сказал, – повторил ван Дорн.

– Это все, о чем я хотел вам сообщить как представитель администрации Доминиона, господа. Мне, полагаю, нет нужды повторять, что я прошу хранить все в тайне… – Он взглянул на ван Дорна, который собирался что-то сказать, и быстро добавил – Нет-нет, никаких обязательств, Маккелли подробнее объяснит правовой аспект дела. Да, чуть не забыл: официальный рапорт о ситуации я также отправил на Тофорию. Может, сам Великий Отец решит заблокировать дальнейшее развитие Абиша, они заботятся о репутации клана.

– Спасибо, – пробормотал Маккелли. – Ты отплываешь сюда или туда?

– Сюда, – улыбнулся REM. – Тут хватает недурных попок, правда?

* * *

Женщина, лежавшая рядом с ван Дорном, не была красавицей. Искусственно увеличенные глаза, измененная по последней моде челюсть – и грудь, покрытая живой татуировкой. Картинка неторопливо переливалась на ее коже феерией красок и форм. Ван Дорн решил провести с ней ночь, потому что не хотел возвращаться домой один. Они подарили друг другу достаточно нежности и ласки, чтобы он об этом не пожалел. Теперь девушка спала, а он лежал в постели, прокручивая в голове все, что сегодня услышал, прочел и увидел.

Сразу после разговора с Ольгердом REMом они вместе с Маккелли покинули вечеринку, прихватив с собой две бутылки виски «Краун Рояль». Каждая наверняка стоила больше, чем годовой доход простого человека. Конечно же, Маккелли сразу поразил Дамьена информацией, что процедуру изготовления этого виски разработали специально для некоего короля еще на старой Земле. Два часа они провели в кабинете полицейского, собирая и упорядочивая данные о Вдовцах, Абише и соответствующих параграфах имперских законов.

После первого часа – и первой бутылки – ван Дорн решил, что, возможно, ему удастся извлечь пользу из всей этой ситуации: он наконец-то нашел повод для того, чтобы подружиться с Маккелли.

После двух часов и стольких же бутылок «Краун Рояль» у них уже было полное досье Абиша – по крайней мере все, что удалось официально вытянуть из полицейских компов и что программист Маккелли выгреб из тайных данных по Вдовцам. Его прошлое оставалось неизвестным – то, что было связано с проживанием и его позицией в клане Вдовцов, – но это-то им было нужно меньше всего. А потом они решили вернуться на губернаторскую вечеринку. Съели отрезвляющие пастилки и поехали в особняк Ромера. Там Маккелли принялся усиленно и безрезультатно подбивать клинья к Саре Ромер, а ван Дорн без особых проблем позволил соблазнить себя Исиде Ашлаах, дочке владельца средних размеров биохимической корпорации. Теперь она спала, а ван Дорн снова мысленно вернулся к Абишу.

Вдовцы были старой, насчитывающей уже лет двести сектой, корни которой одновременно уходили в земную веру в реинкарнацию и в религию однополых обитателей Тофории. Тофориане размножались способом, который стал доступен для людей исключительно благодаря технике, – клонированием. Их религиозные представления очень напоминали земной культ предков. На Тофории возникли Дома не только людей, но и парксов, и кайагоони. Клан людей состоял из нескольких религиозных групп, различающихся то ли правилами, то ли ритуалами, то ли интерпретацией канонов – переводы оригинальных тофорийских священных книг оставались спорными. Большинство сект принимало лишь мужчин, три были совместного обучения, одна – женской.

Абиш принадлежал к крупному религиозному ответвлению совместного обучения – к тому, что делало упор на реинкарнации и неразрывности существования человеческой души во многих телах. Каждый из членов секты обладал имплантированным в мозг биоэлектронным регистратором, который записывал картинки, звуки и важнейшие эмоции, ощущаемые мозгом Вдовца. Время от времени содержимое чипа перекачивалось в центральную память, находящуюся в храме Дома на Тофории. В момент смерти Вдовца запускалась реконструктивная программа. Оживляли его клетку, оставленную в этом же Доме. Три года выращивали человеческий организм в искусственной матке, ускоряя его развитие. И все это время в мозг вновь созданного человека перекачивали запись переживаний всех его предыдущих воплощений. Его копия в биологическом возрасте примерно двадцати лет покидала матку и после короткого пребывания в реабилитационной ячейке начинала самостоятельную жизнь. С правовой точки зрения Солярного Доминиона это был все тот же человек. Вдовцы получили эту привилегию благодаря услугам, которые охотно предоставляли остальному человеческому сообществу, – часто выполняли необычно опасные задания, в которых требовалось участие человека. Просто не боялись погибнуть. Естественно, существовали сообщества клонов, которые не признавали традиции тофорийских Домов, но они не были так уж известны и не обладали статусом Вдовцов. Проблема, с которой предстояло столкнуться ван Дорну и Маккелли, состояла именно в противоречии между иерархией законов сообщества Вдовцов и юрисдикцией Солярного Доминиона.

Абиш был осужден на казнь. Приговор приведен в исполнение. Как любой другой обвиняемый, после этого он становился нормальным членом общества. Нельзя было взять его под стражу, запретить прилететь на планету, снова осудить. Маккелли утверждал, что не было никаких оснований для какой-либо изоляции Абиша.

Он совершил преступление, был осужден и казнен. Точка. Абзац. Аминь.

Можно только ждать его хода. И не сейчас – через три года.

Три года… «Как странно, – думал ван Дорн. – Я лежу здесь, чувствую, смотрю, а человек, которому я отрубил голову, уже сейчас – зародыш, висит себе в органическом питательном бульоне и фаршируется воспоминаниями людей, которые жили сотню лет назад, но в то же время – именно им и являются».

Головоломность всей ситуации удивляла даже ван Дорна, хотя уж он-то в своей жизни сталкивался со многими странными людьми и ситуациями. В очередной раз осознавал он смысл жестокого кодекса, который установили на Ковчеге первые поселенцы, раздражающих ограничений генетической свободы граждан, длинных списков запретных виртуальных реальностей и психотропов, огромного преимущества судов над другими органами власти. Ковчег был единственной, кроме Гладиуса, человеческой, полностью заселенной планетой (на Пограничье могло случиться всякое), на которой из смертного приговора и осуществления его сделали почти культовую церемонию. Престиж Государства зиждился здесь на престиже Закона.

И Закон сей гласил, что Абиш может безо всяких препятствий прилететь на планету и бесконтрольно по ней перемещаться. А он ведь сказал: «Я вернусь к тебе…»

Пугал или просто шутил? Позволит ли Великий Отец реинкарнацию, несмотря на сигналы солярных властей? Прилетит ли сюда Абиш – и для того ли, чтобы убивать? Вопросы не давали ему покоя.

Три года – немалый срок для молодого человека. Десятки женщин, с которыми можно заняться любовью, сотни ВР, которые можно исследовать, тысячи часов, за которые тебя может настигнуть смерть. Наконец, учитывая среднюю скорость исполнения казни, это примерно девяносто встреч на Площади Судий.

Ван Дорн постепенно успокаивался.

О да, он был мастером спокойствия, рекордсменом внутреннего покоя, чемпионом гармонии души. Так утверждали результаты психологических и неврологических тестов, которые должен пройти каждый кандидат в палачи.

Согласно теории ковчегового права, он воплощал в себе функцию без малого мистическую – одновременно слуги и властителя общества, которое этим правом руководствовалось.

«Хватит!» Сознание ван Дорна запротестовало против лавины важных дел, с которыми ему пришлось разобраться этой ночью. Дамьен придвинулся к спине Исиды. Погладил ее затылок, провел пальцем вдоль хребта, прикоснулся к груди. Бережно перевернул девушку – так, чтобы она не проснулась. Не прерывая ласк, сдвинулся ниже. Медленно раздвинул ягодицы девушки и вошел в нее, прижимая бедра к холодной, гладкой коже.

Она промурлыкала что-то сквозь сон.

Он ждал, пока женщина проснется, но в то же время не желал этого пробуждения. И когда она содрогнулась, резко хватая его руку, через секунду застонав от наслаждения, он понял, что ближайшие три года станут для него таким вот ожиданием – которое должно тянуться как можно дольше и выдержать которое, кажется, нереально.

Тремя днями ранее

Воспоминание о той ночи, случившейся неполных четыре года назад, пришло внезапно. Он лежал на белом песке, глядя на купавшуюся в море женщину. На Сансану… Ее гибкое, ловкое тело, не подверженное никаким модным трансформациям, то и дело исчезало под водой. Девушка громко вопила в накатывающиеся волны, разбрызгивая во все стороны хрустальные брызги.

Призывный стрекот вырвал ван Дорна из состояния благостной удовлетворенности самим фактом существования. Дамьен надел комп-очки.

– Он прилетел, – сразу сообщил Маккелли. Одновременно перед глазами ван Дорна мелькнула последовательность снимков, представлявших высокого мужчину, что высаживался из орбитального парома. Ван Дорн сразу узнал эти лицо и фигуру – он ведь столько раз за последние три года вглядывался в снимки Абиша. Вот только мужчина из космолета был куда моложе того, которому ван Дорн отрубил голову.

– Что теперь? – спросил Дамьен, хотя они обсуждали ситуацию много раз.

– Думаю, теперь ты охотно вернешься в Альгахару, соучастник.

– Вот не мог он обождать еще неделю, сукин сын, – проворчал ван Дорн, глядя, как девушка выходит из моря и медленно шагает к нему, стряхивая воду с длинных зеленых волос.

– Включи подсмотр, – попросил Маккелли, а когда ван Дорн прикоснулся к соответствующему сенсору в оправе комп-очков, полицейский присвистнул. – Недурно, соучастник, очень недурно. Я тут вкалываю в поте лица, стараясь обеспечить тебе безопасность, а ты хватаешь жизнь, скажем так, за мягкое место. Огорчу тебя, соучастник: уровень моих угрызений совести стоит на нуле. Приезжай немедленно.

– Ладно, только не бурчи.

– Да, не знаю, обратил ли ты внимание на темный поясок, вытатуированный на щеке Абиша.

– Скажу честно…

– Умные люди говорят, что Вдовец так подает знак, что у него есть миссия.

– Ну-у…

– И миссия эта, соучастник, – исполнение вендетты. Приезжай побыстрее, ван Дорн.

– Лопнешь от горя, мрачный человече. Сансану я с собой не беру.

* * *

– Экран, – потребовал Маккелли, и в тот же миг стекла в его кабинете потемнели, включились вентиляторы, а консоль компьютера замигала феерией огоньков и чирикнула сигналом готовности.

За квадратным черным столом сидели четверо. Кроме Маккелли и ван Дорна, на совещание прибыл Рон эль Харам, шеф безопасности планеты, и Оео Эеон, генеральный прокурор. Харам некогда управлял тем же отделом, что Маккелли сейчас. Эеон был палачом в Ривелайе.

– Я не буду напоминать факты, – начал комиссар. – Жизнь ван Дорна, а может, и остальных обитателей Ковчега в опасности. Мы должны обезвредить Абиша прежде, чем он доберется до задницы Дамьена.

– Доказательства? – спросил эль Харам. Он не привык произносить больше трех слов за раз. Зато его мохнатые брови придавали лицу выражение необычайной экспрессии.

– Три убийства и угрозы, – ответил Маккелли, явно удивленный тоном шефа.

– Приговор приведен в исполнение, – заметил Эеон.

– Вот именно, – кивнул Маккелли. – За старые грешки я его не посажу. А та угроза… это смешно.

– Полковник прав, – вмешался Дамьен. – Любой суд это признает.

– Мы можем что-нибудь схимичить… – не сдавался Маккелли.

– Нет. – Ван Дорн решительно покачал головой. – Никаких провокаций, никаких злоупотреблений. Я буду его ждать.

– Сообщник, этот тип хочет тебя живьем съесть…

– Я ведь – Закон, Рей, ты не забыл?

– Дамьен прав, – кивнул Эеон. – Вы прекрасно это знаете. Пока что Абиш перемещается инкогнито, но писаки быстро все разнюхают и возьмут его на прицел. И просто порвут нас, если мы налажаем. Тогда аболиционисты получат на руки мощный козырь против нас.

– Эти дураки? – вскинулся Маккелли. – Это же бандит, убийца, маньяк. Он прилетел сюда на охоту. Он будет охотиться на людей!

– А ты их не знаешь, Рей? Этих ловкачей-святош, которые собирают политические дивиденты, жонглируя красивыми лозунгами? – Эеон, похоже, накручивал себя. – А публика это заглатывает: нет разницы между убийством человека и казнью его убийцы; преступников нельзя карать, а нужно перевоспитывать – и целый ворох такой ерунды. Сколько они мне крови попортили… А мы, господа, тут для того, чтобы хватать гребаных психопатов и никогда более не допускать их к людям. Но с Абишем – дело другое…

– Так нельзя! – Маккелли вскочил со стула. – Ведь Абиш убьет Дамьена…

– Сядь, Рей, – голос ван Дорна был спокоен. – Проясним два вопроса. Я служу людям, Рей. Я раб выбора. Для большинства обитателей этой планеты именно мы, палачи, – а не суды, не полиция, не администрация – именно мы, экзекуторы, воплощаем покой и порядок, стабильность и безопасность. Вспомни, что было после скандала с Коллидиком. А он ведь просто не платил налоги. А ты, Рей, хочешь, чтобы мы с тобой пошли по кривой дорожке. Хрен там что толкового из этого выйдет.

– Ладно, допустим, с этим мы разобрались, – после короткого молчания продолжил дискуссию Эеон. – Остается еще одна проблема. Как гарантировать тебе безопасность.

– Нет такого способа, – сухо доложил Маккелли. – Разве что мы упакуем Дамьена в силовой схрон. Но кто знает, с чем прибыл Абиш? Может, он уже распылил феромоны, заточенные только под твой организм, которые лет через пять примутся жрать тебе мозг. Я читал о таком. Хотя и подозреваю, что он предпочтет что-нибудь позрелищнее.

– А значит?.. – спросил Эеон.

– Дайте мне что можете и что не усложнит мне жизнь, – сказал ван Дорн. – Я возвращаюсь на остров, там вам будет проще за мной следить.

* * *

Ван Дорн познакомился с Сансаной полугодом раньше, и с того времени они оставались неразлучной парой. Сперва ему просто нравилась компания, а сейчас он любил быть рядом с этой высокой девушкой, обладавшей гибкой фигурой, полной грудью и красивым, тонким лицом. Она была биологом, специализировалась на восстановлении биоценозов. Могла часами рассказывать о влиянии присутствия зародышей пилолота на состояние экосферы станции Спектр. Или о роли пожаров в циклах развития грейстокских джунглей. Или о последовательности волн растительноядных, которые должны выедать степи Муминии, чтобы там могли существовать подземные колонии хлебачей.

Дамьен мог слушать ее лекции и неделю подряд. Потом ему требовалась пара часов передышки. А потом с наслаждением он возвращался к роли слушателя. Знал, что это опасно: влюбиться в женщину без недостатков. Потом-то они появляются, внезапно и сразу, в сиянии прожекторов, когда оркестр грянет туш. Ван Дорн однажды уже испытал на себе действие этого правила, поэтому решил побыстрее выяснить все слабые стороны Сансаны. Слишком аподиктичная, чрезмерно критичная ко всему, что не совпадало с ее мнением и вкусами, ну и требующая слишком много от мужчины, во что бы то ни стало, на отдыхе. Но в то же время исходила от нее мудрость, которую Дамьен называл «женской», что означало бесконечные запасы снисходительности, терпеливости и чувственности. Когда ван Дорн пробился сквозь защитные слои нарочитой гордыни, то добрался он до сладкой мякоти – неповторимо вкусной и бесконечно щедрой.

Поэтому он поддался своим чувствам без особого сопротивления, просто придя к выводу, что жизнь с этой женщиной будет куда лучше, чем без нее. Не знал, насколько это затянется, но пока что было ему хорошо.

Он не забыл об Абише, но сознательно направил свои эмоции в другую сторону, а дело Вдовца отодвинул на задний план. Но оно не отпускало – ворвалось в жизнь Дамьена во время жаркого отдыха и настолько же жаркой любви.

* * *

– А когда он тебя найдет – что сделает? – Сансана смотрела на него круглыми от страха глазами. Разумеется, после возвращения из Альгахары он рассказал ей об этом деле, хотя еще в самолете обещал себе держать все в тайне.

– Я не собираюсь убегать.

– Но ведь так было бы лучше.

– Родная, тут речь не о «лучше». – Ван Дорн привычно посерьезнел. – Я – палач. Для большинства людей – фигура слегка нереальная, понимаешь?

– Понимаю, – улыбнулась она. – Но почему ты не можешь сбежать?

Он гневно засопел.

– Закон. Я – это он. Люди прибывают сюда, потому что наслышаны о свободе и законе, что царят на Ковчеге. Колонию организовали согласно четко соблюдаемым правилам, немногочисленным, но сурово исполняемым. В последние годы их пытаются сломать, прибыло сюда достаточно новых поселенцев, растут акции аболиционистов. Куча народу хочет сорвать политический куш на обстряпывании таких вот дел. Когда оказалось, что Абиш – Вдовец, шум поднялся до небес. Теперь, думаю, он захочет это использовать. Присутствие камер и регистраторов усложняют полиции попытки нелегально его обезвредить. В конце концов, этого не поддержат и наверху, что бы там Маккелли ни выдумывал. Выборы на носу, никому не нужен скандал, который добавит голосов аболиционистам. Регент этому не обрадуется. Ну и незаконные поступки ослабили бы авторитет институции, которую я представляю. Это во-первых. Во-вторых, я и сам не желаю убегать, понимаешь, Сансана?

– Да, Дамьен, понимаю. – Она легонько коснулась его груди. – И знаю, чего ты хочешь от меня.

– Да? – удивился он, хотя мог этого и ожидать.

– Ты хочешь, чтобы я на какое-то время уехала, правда? – Она не ждала ответа, а лишь внимательно взглянула ему в глаза. – Даже не надейся. Я останусь с тобой.

* * *

– Ну как там, соучастник? – спросил Маккелли, скалясь в ухмылке. – Так же кайфуешь?

– Ага, – пробормотал Дамьен. – И тебе бы не помешало.

– Перемена. – Маккелли выговаривал каждый звук медленно, наслаждаясь их звучанием. – Движение, прилив… Человече, это и есть жизнь. Даже глупая лягушка видит и хватает только то, что движется.

– Как дело? – ван Дорн безжалостно оборвал его разглагольствования.

– Он все время у меня под контролем. Этот его личный чип, вопреки глушилкам, дает очень характерный сигнал. На основании эха мы локализируем Абиша, а кибера из технического утверждают, что можем даже прикидывать, что пациент делает.

– И что же он делает? – заинтересовался Дамьен.

– Прогулялся по городу, заглянул в несколько ресторанов, немного поиграл на симуляторе. Теперь тоже во что-то режется, с семи часов сидит у себя в квартире, сражается в какой-то виртуалке.

– То есть у меня еще небольшая передышка…

– Все лучше, чем я думал. Может, во время копирования памяти у него стерлись фрагменты, связанные с твоим участием в его декапитации, а, соучастник? Ну а если он двинется в твою сторону, будет у нас под контролем. Спи спокойно, соучастник. Если есть у тебя время на сон.

* * *

– Спи спокойно, малышка, – прошептал он на ухо Сансане, вставая с постели.

Пошел в кухню. Девушка была уставшей от очередного нервного дня. Он же напротив – эмоции, связанные с прилетом Вдовца, кажется, улеглись, а экзотический и дикий пейзаж за окном бунгало будоражил его воображение. Ван Дорн решил сделать себе дринк и посидеть на веранде. Подумать.

Тут, на острове Шляпы, все казалось спокойным и безопасным. Весь архипелаг был во власти природы Ковчега.

Когда здесь появился человек, биосфера планеты находилась примерно на уровне развития пермского периода на Земле.

В океанах и пресных водоемах кипела жизнь, на континентах, покрытых пышной растительностью, еще не появились крупные животные, первые представители рептилий изучали побережья рек и озер. Остров Шляпы, который назывался так из-за своей формы, напоминавшей элегантный котелок, лежал в теплой умеренной зоне. Вся эта часть южного полушария была гигантской резервацией родной ковчеговой фауны и флоры. Располагались здесь и немногочисленные человеческие поселения – необычайно дорогие курорты и исследовательские станции биологов – с жестко ограниченным числом обитателей. Маккелли решил, что в таком месте проще всего будет контролировать Абиша – на Шляпу ежедневно прилетало лишь три самолета, а к берегам его причаливали не более двух кораблей в неделю.

Ван Дорн сидел на веранде и слушал гудение крупных насекомых, которых здесь называли «скрипачами».

Дамьен ван Дорн, палач города Альгахара, раздумывал над своей жизнью.

Было ему тридцать девять лет, и девять из них он был палачом. За это время он привел в исполнение шестьдесят два приговора. Законы Ковчега были одними из самых строгих в Доминионе, так что смертельная казнь предусматривалась за многие из преступлений, которые в других местах влекли за собой, в худшем случае, многолетнее заключение в виртуальной реальности. На эшафот посылали за преднамеренное убийство – но и за попытку такого убийства тоже, даже если жертва выжила. Смертью карали за терроризм и разбой. Люди клали голову на плаху, даже когда были причиной смерти другого человека по неосторожности, пребывая в наркотическом состоянии или в киберпространстве. Шесть палачей Ковчега исполняли примерно две сотни приговоров ежегодно. На Площади Судий, что находились в трех наибольших городах планеты, стекались тысячи людей.

У Ван Дорна было призвание. В Орден он вступил, едва ему исполнилось девятнадцать. Прошел вступительные психологические тесты, и его направили на дальнейшее наблюдение. Его поступки во время учебы контролировали и анализировали. Когда умер Фордран Атлаланн, палач Альгахары, электоров вызвали для второй серии тестов. И он прошел их успешно – хоть и не мог рассказать об их сути, поскольку тестировали его в симуляционке, после того, как отсекли ему память. Потом пришлось пройти специальное обучение – для него создали ускоренный курс права, цикл медитативных сессий, представили гигантское собрание произведений искусства – и не только человеческих, – посвященных смерти и закону.

Ван Дорна, как и его братьев по Ордену, не учили ни на мучителя, ни на примитивного мясника, психопатического исполнителя чужих приговоров. Нет – он должен был стать представителем общества, тем, кто действует в его интересах; братом жертвы, сочувствующим ей и от ее имени возносящим карающую длань. Воплощал он то, что представляет собой основу любого правопорядка, что делает возможным существование общества, состоящего из отдельных единиц, – неизменность, справедливость и наказание.

С преступниками на планетах, относящихся к Солярному Доминиону, в вассальных колониях или независимых мирах поступали по-разному. Сажали людей в традиционные тюрьмы или запирали в тюремных виртуалах, стирали им фрагменты личности или лечили фармакологически. Направляли в исправительные лагеря или пересаживали препарированный мозг киборгам. Разница проявлялась везде, где солярный кодекс это позволял.

С законодательством Чужих ван Дорн знакомился при обучении, но понимал не все. Например, во многих кайагооннийских сообществах действовал закон, заставлявший убийцу съедать мозг своей жертвы. Преступник, который на это соглашался, должен был исполнить еще некоторое число ритуальных обрядов, а после его выпускали на свободу.

Но спустя определенное время у преступника наблюдались нарушения психики, наступало раздвоение личности – проявлялась сущность убитого и постепенно перехватывала контроль над телом. Ван Дорн мало что понимал из биологических пояснений – речь там шла о генетической и энзиматической памяти – именно так это называлось…

– Попался! – Он почувствовал, как мягкие теплые ладони закрывают ему глаза. Даже не заметил, когда Сансана оказалась у него за спиной.

– Ты не спишь, малышка? – бессмысленно – поскольку уже стояла позади – спросил он.

– Был у меня странный сон… – Она сделала паузу. – Ты хотел бы заниматься любовью с кем-то, кого потом обезглавишь?

– Что за ерунда… – прервал он ее, поднимаясь с кресла.

– А с кем-то, кто казнил бы тебя, Дамьен? Это так возбуждает.

– Ну ладно, – сказал он спокойно. – Я готов. Рассказывай, что тебе снилось. Кстати, обращаю внимание, что такой разговор стоило бы отложить до вечера, чтобы лечь спать пораньше и, успокоив твои сексуальные фантазии, спокойно уснуть – для того, чтобы на следующий день рассказать…

– Если не хочешь, я вообще могу молчать. Будешь тогда ходить за мной и просить, – подчеркнула она последнее слово, – чтоб я тебе что-нибудь рассказала.

– Я согласен на «что-нибудь», – он вскинул руки в защитном жесте. – Но ни слова о моей работе. Это сложная и ответственная профессия…

– Ты шутишь над этим, – оборвала она удивленно. – Убиваешь людей – и шутишь над этим.

– Вовсе нет, – Дамьену не хотелось в очередной раз повторять уже сказанное. – Я тебе объяснял. У меня нет ни сердца, ни совести. Их изъяли из меня во время учебы. Казни людей и занятия в столярном кружке будоражат мою душу одинаково. Я хуже даже тех убийц, которым рублю головы, поскольку они, по крайней мере, больны психически, у них было трудное детство, они не приспособились к индустриальной цивилизации, а поражения наших войск под Бетельгейзе дополнительно потрясли их тонкую душевную конституцию. А я… что ж, я просто холодно: вжих, вжих…

– Снова. – Она была явно раздражена. – Ты снова это делаешь. Я на тебя не нападала. А ты защищаешься, отвечаешь на то, в чем я тебя не упрекала.

– Ладно, ладно, – сдался он. («Снова поддаешься, старый баран, – мысленно ругал он себя. – Живьем тебя сожрет эта баба, а когда станет проглатывать последний кусок, ты еще и крикнешь из ее желудка: „Приятного аппетита!“».) – Знаешь, пойдем-ка лучше на прогулку. На море. Туч нет, мы наверняка увидим триаду.

– Триаду? Здесь? – обрадовалась она, тут же позабыв о споре. За это он тоже ее любил.

– На севере она появляется чаще, но не так эффектно. Только представь: перламутровое море. Мулета уже медленно спускается к горизонту, кладет на волны золотистую полосу, а обе луны почти одновременно восходят над горизонтом. Сперва сапфировый Темпль[16], а через секунд десять следом за ним идет Крестоносец – поменьше, кроваво-красный. А потом ты заметишь – потому что на архипелаге это видно лучше всего, – как в тот миг, когда Мулета ныряет за край мира, луны начинают расходиться…

– Обожаю, когда ты рассказываешь. – Она крепко обняла его, прижалась.

«Обожаю, когда ты слушаешь», – подумал он и сказал:

– Иди, надень что-нибудь потеплее, после заката будет холодать.

Он проводил ее взглядом.

И как раз тогда услышал шум винтов. Подошел к двери. Шум нарастал, и вскоре из-за деревьев вынырнул стройный силуэт скользуна. Дамьен узнал эмблему одной из наемных контор в порту Барамбо. Скользун чуть притормозил, повернул и мягко осел на землю.

И только теперь Дамьен ван Дорн заметил, что у человека, который ловко перескочил через борт и встал рядом с воздушником, лицо закрыто маской.

* * *

Рэй Маккелли удобно сидел в мягком кресле, размахивая руками. Капюшон виртуала закрывал его лицо, а громкое сопение подсказывало, что полицейский совершает в искусственной реальности действие, которое требует немалых усилий. И правда – капитан Маккелли, человек – сейчас Ооууоооу, синий кит, – атаковал третий подряд корабль адмирала Колумба (что, естественно, противоречило всем китовым обычаям, истории и здравому смыслу. «Человеческому здравому смыслу и китовому здравому смыслу, – возразил бы Маккелли, – но совсем не китовочеловеческому»). Естественно, он то и дело выскакивал над поверхностью, пролетая добрых метров пятьдесят и выбрасывая фонтаны мокрого тумана. («Я кит не для того, чтобы не мог поплеваться водой», – как-то объяснил он Дамьену.) Теперь он уже был достаточно близко к кораблю, чтобы заметить бестолково бегающие по палубе человеческие фигурки. Они даже пытались стрелять по нему из орудий. Он гневно фыркнул и поплыл еще быстрее.

Именно в этот момент синее небо рассеялось, а из черной дыры вынырнула головка ангелочка с толстыми щечками и кудрявыми, золотистыми волосиками. Херувим раскрыл рот и громким, совершенно не подходящим к своей внешности голосом крикнул:

– Шеф! Шеф! У нас проблемы!

Картинка замерла в неподвижности, а потом молниеносно начала исчезать, осыпаясь, словно фреска со стены старого дома, и являя экран коммуникатора. На нем нарисовалось лицо Альгохора, заместителя Маккелли.

Что там? – подумал Маккелли. – Абиш?

Нет, – сразу же успокоил его Альгохор. – Но что-то странное происходит на Шляпе. У них проблемы с Сетью. Какие-то обрывы, блоки, подвисания.

Гроза? Иногда такое случается. В последнее время что-то подобное было и у нас.

Ну да. Но гроза все равно не охватывает весь остров. Ее как будто специально направили на ту оконечность, на которой стоит пансион ван Дорна.

Что у Абиша?

Все еще играет. Из комнаты не выходил. По Сети тоже ни с кем не связывался. Наши постоянно сидят на подслушке.

Когда появилась гроза?

Где-то с четверть часа назад. Пауки обещают наладить все за час.

Может, послать к ним кого-то из наших? Это правительственные пауки?

Нет, частная контора. Не впустят нас без приказа. Дело чести.

Ладно, проверь еще раз Абиша, я уже к вам еду.

Отключаюсь, шеф. – Лицо Альгохора исчезло, на его месте появился узор из трех сношающихся кайагооннов. – Однажды я вам за такие шуточки ноги из жоп повырываю, – проворчал Маккелли, стягивая шлем. Присоски электродов отлепились от висков с тихим чавканьем.

* * *

Это было не псевдолицо, столь популярное у молодежи, – просто обычная, хоть и очень хорошо имитирующая человеческую кожу маска. Могла она обмануть с расстояния десятка шагов, но вблизи распознать ее было несложно. Ван Дорн знал это лицо. Видел его ежедневно – в зеркале.

– Я не слышал, чтобы вы практиковали такой обычай, – медленно произнес Дамьен. – А знаю я о вас немало.

– Это тебе так кажется, человек. – В голосе пришельца ван Дорн слышал презрение и ненависть.

– Зачем ты ее надел, ведь любой поймет, что это – лишь маска? – Дамьен медленно анализировал ситуацию. Сбежать он не сумеет, если у этого есть оружие. А что есть – почти наверняка. Как люди Маккелли могли его упустить? Как он скрылся от них, если они все время следили за его процессором?

«Нужно тянуть время. Может, Сансана заметит, что происходит, и вызовет помощь. Значит – нужно говорить».

– Маски часто скрывают не то, что, с точки зрения остальных, они должны скрывать. Что прячет твоя черная маска, когда ты стоишь на помосте, напротив безоружного, среди неистовствующей толпы? Что таится в тот миг в твоих мыслях, палач города Альгахара?

«Я знаю, что ты пытаешься сделать, – думал ван Дорн. – Я хорошо это знаю. Мы ведем беседу, а ты стараешься, чтобы мы обменивались аргументами, пользуясь твоим языком. Ничего не получится».

– Когда я стою на Площади Судий, чтобы отмерять справедливость преступнику от имени города и в присутствии его граждан, я не думаю ни о чем, чего не способен представить себе простой человек в такую минуту. Я вспоминаю жертвы и вспоминаю отчаяние их родных, думаю о людях, которые могут стать новыми жертвами, если я не остановлю убийцу.

– Как увлекательно, – в голосе пришельца послышалась насмешка. – Волнительно…

«Он дал себя втянуть, – пронеслось в голове ван Дорна. – Может, люди Маккелли уже летят сюда. Сан, прошу, сделай что-нибудь, Сан…» Внезапно за своей спиной он услышал скрип.

«О Боже, нет!» Тихие шаги босых ног по деревянному полу.

«Не подходи к двери, Сан!»

Голос:

– Дамьен, Дамьен, происходит что-то странное…

Маска дрогнула, пришелец сделал шаг вперед. Сунул руку в карман комбинезона.

«Сан, стой!»

– Дамьен, я включила видеофон, а он не работает…

«Как это – не работает, Сан?» – подумал он, но не произнес ни слова.

– Ни спутник, ни каналы, нич… – Голос ее замер на полуслове. – Кто это?..

– Самюэль Абиш, милая госпожа, Вдовец, – сказал пришелец, одним движением стягивая маску.

* * *

– Ну и как там? – Маккелли вошел в кабинет. – Гроза прошла?

– Нет, шеф, – Альгохор подсунул ему распечатки. – Но Абиш все еще у себя.

– Что говорят пауки со Шляпы?

– Что авария. Ну а если бы это оказался саботаж, то кому-то пришлось бы работать с Сетью на острове.

– Сообщник Абиша?

– Не думаю, хотя мы не уверены. Говорили, что, может, человек не понадобился бы – хватило бы инфильтрационной программы. Но это не меняет сути проблемы. Кто-то же должен был выпустить ее в Сеть уже на острове.

– Ладно, что делают наши?

– Сидят в порту. Ждут приказов. Во время грозы автопилот отключается, им пришлось бы тащиться на Шляпу воздушником.

– Пусть будут готовы, – произнес медленно Маккелли. Застыл в неподвижности. Сжал зубы. – Вот сука!

– Что, шеф?

– Что ты там сказал об инфильтрационной программе?! Чтоб вас всех… Отдай приказ, пусть входят в комнату Абиша!

– Нет причин, будут проблемы…

– Немедленно! – заорал Маккелли. Взгляды всех подчиненных обратились в его сторону. – Пусть парни отправляются к Дамьену! Если я прав…

Альгохор уже соединялся с инфочипом, отдавал приказы. Через миг ожил большой настенный экран. Все видели картинку, передаваемую полицейскими, которые врывались в отель, подбегали к двери Абиша. Внутри никого не было. Только на консоли ВР-плеера стояла небольшая, соединенная с ним черным кабелем шкатулка. Рядом лежал листок. Один из полицейских поднял его, прочел вслух:

– «Вы нарушили закон, господа, вы будете осуждены».

– Дураки, проклятые дураки, – стонал Маккелли. – Эти гребаные Вдовцы обладают лучшими процессорами личности, как вы могли об этом забыть?! Не знаю, как он их получил, вроде бы это и у них под запретом… Все время мы щупали копию сознания этого гребаного мерзавца. Он на острове.

– Вот только, – Альгохор сдвинул чип с головы, – зачем ему внедряться в Сеть острова? Если бы не это, мы бы вообще не поняли, что его нет на месте…

* * *

– Дело не в том, чтобы прятать свое лицо, – Абиш говорил спокойно, словно не опасаясь, что помощь в пути. – Маска закрывает мой мозг. Там слишком много чипов, их слишком легко обнаружить и зарегистрировать.

– Чего ты хочешь? – резко оборвала его Сансана.

– А как ты думаешь, самка? – Мягкость в его голосе исчезла, ван Дорн понял, что для Вдовца женщина является низшим существом. Однако Абиш взял себя в руки. – Я обещал, что мы встретимся. Мне хотелось развлечься. К тому же…

– Отомстить?

– Сколько же презрения в твоем голосе, самка. Но чем я хуже его? Мой закон говорит о мести – так же, как и его. Я хочу получить жизнь за жизнь, как и он. Вот только он рубит головы незнакомцам, а я хочу его голову, поскольку он обидел лично меня. И кто лучше?..

– Ты расплатился за убийство невинных!

– Виновные, невинные – что значат эти слова? Они провинились, поскольку встали у меня на пути. Как и я провинился, когда заступил его дорогу жизни. Вот и вся правда о преступлении…

Они услышали шум. Все ближе. Ван Дорн сделал шаг к спуску с веранды.

– Ни шагу! – крикнул Абиш. – Не смей двигаться. Я еще не закончил.

Сансана тихонько застонала.

– Вы наверняка удивляетесь, почему я так долго с вами разговариваю. Все просто… – продолжал Абиш. Он снова держал руку в кармане. Скользун вывалился из-за деревьев. – Если что-то со мной случится, то… – сказал Абиш с угрозой, но полицейские не были дураками. Остановили скользун метрах в двухстах. Соскочили на землю.

– Самюэль Абиш! – крикнул один из них. – Ты арестован, не сопротивляйся!

– Не имеете права, господа, – спокойно сказал Вдовец. – Я ничего не сделал.

Он повернулся к ван Дорну:

– Видишь, палач, они, как я и полагал, ворвались в мою комнату, а теперь хотят меня загрести. Без причины. Разве это не один из сюжетов нашего разговора о законе, палач?

– Ты нам угрожал…

– Я? Нисколько. Впрочем, скажу тебе, палач, кое-что важное: я отказался от мести… Это жертва, которую я принес в храме в благодарность за благословение нового рождения. Я прощаю тебя, палач.

– Зачем… зачем все это… – прошептал ван Дорн. Полицейские тоже остановились. Похоже, консультировались с центром.

– Для развлечения, палач. И чтобы поговорить… – Абиш улыбнулся, а потом принялся надевать маску. – Может, мы когда-нибудь вернемся к этому разговору…

– Нет! – Голос Сансаны был резок и решителен. Звучал грозно. Ван Дорн повернулся к ней. Девушка стояла ровно, а на лице ее была гримаса гнева, страха и уверенности. В руке Сансана держала вытянутый овальный предмет.

– Остановите ее! – Спокойствие мигом покинуло Абиша. – Молю!

Ван Дорн прыгнул к девушке. Не успел.

Грохнул выстрел, тело Вдовца дернулось, пятно крови появилось на его груди. Он стоял мгновение, держа в одной руке маску, а второй все еще пытаясь заслонить лицо.

– Зачем, самка? – прохрипел. – Зачем ты меня стерла?..

– Мы тебе не доверяем, Самуэль Абиш, – сказала она спокойно, хотя в голосе ее еще пульсировала замирающая эмоция. – А кроме того, это возбуждает.

Сейчас

А потом все происходило молниеносно. Сансана использовала специальное оружие – она не только застрелила Абиша, она стерла и его процессор личности. Для Вдовца это означало смерть. Она убила безоружного человека – приговор мог быть лишь один. Она не хотела видеться с ван Дорном, не отвечала на письма.

Дело об убийстве, в котором оказался замешан палач, вызвало немалый шум. Чтобы решить его окончательно, совет Ордена назначил на казнь Дамьена ван Дорна. Он не стал уклоняться, хоть и мог.

Не понимал поступка Сансаны, его задевало ее молчание, пугала перспектива смерти – он ведь ее любил. И желал дать ей лучшее, что мог предложить. Смерть.

* * *

Женщина, которую он любил, стояла на коленях, приложив щеку к черной плахе. Глаза ее были открыты, она улыбалась.

Когда он поднял меч, когда ощутил движение идеально сбалансированного клинка, в голове его загудели вопросы, которые она когда-то задавала: «Что чувствует твоя жертва, Дамьен?», «Обезглавить кого-то близкого – разве это не возбуждает?», «А казнить того, кто хотел тебя, Дамьен?». Дамьен… Дамьен. Дамьен!

– Я люблю тебя, палач. Вернусь к тебе, – быстро сказала девушка, а он задрожал.

Меч опустился – голова Сансаны покатилась по помосту. И Дамьен ван Дорн понял вдруг, что сегодня вечером к нему подойдет правительственный программист Ольгерд REM. И тайно сообщит, что на Ковчег скоро прибудут представители одного из тофорийских Домов, чтобы забрать тело своей сестры…

Сколько всего он не знал – убила ли она, чтобы его защитить; являлась ли посланницей Дома и должна была контролировать действия Абиша; или просто искала сильных впечатлений? В одном он был уверен – начинаются три года самого долгого ожидания в его жизни.

Голова Сансаны замерла, глаза ее были закрыты, что согласно палачам из Тараската означало грядущее счастье.

От автора

Когда я писал этот рассказ, я и понятия не имел, во что дальше превратится «Солярный Доминион». Мне нравилась эта живая картинка: палач, вышагивающий с мечом и отсекающий головы негодяям, – в суперсовременном, технологическом будущем. На этой идее я выстроил текст, который сценографически отсылал к предыдущему рассказу «Lotniarz». Я запланировал обширную вселенную в стиле космооперы, с ракетами и подпространством, чужими разумными видами и колонизацией планет, разнообразными культурами и религиями, но обогащенный элементами киберпанка, биотехнологиями и генетическими манипуляциями, – то есть всем тем, что сегодня модно называют «постгуманизмом». Рассказ «Я вернусь к тебе, палач» вышел в свет в журнале «Феникс» в 1994 году, был номинирован на премию имени Януша Зайделя, а потом дал название моему сольному сборнику рассказов. Самый важный текст всего цикла, «Цвета штандартов», я начал писать как раз тогда – сначала как повесть, но текст неожиданно разросся, расцвеченный сценографическим и политическим фоном. Конспект и фрагмент текста я показал Мирославу Ковальскому, шефу «SuperNowa», важнейшему в тот момент книжному издательству, которое выпускало польскую фантастику. Мирек заказал целый роман, за что я до сих пор ему многим обязан. Книга вышла в 1996 году и получила премию Зайделя – а ее продолжение, «Пойманный в свете», в 1999 году было на эту премию номинировано. После нескольких лет дилогию переиздала «Fabryka Sl/о`w», добавив третий том, «Gl/owobо`jcy», в который вошли все рассказы из серии и книга-игра «Резчики перстней»…

Федор Чешко

Четыре Уха и блестящий Дурак

Верхоглядство: поверхностное, неглубокое ознакомление с чем-нибудь.

С. И. Ожегов. Словарь русского языка

Жара стояла немилосердная. Солнце взобралось уже почти в самый-пресамый зенит и рушилось оттуда на ссохшийся мир водопадами свирепого зноя.

Солнце… Язык попросту не поворачивался назвать иначе мутно-желтый клубок, беснующийся там, в безоблачном пыльном небе. Язык не поворачивался и в прямом смысле (официальное названьице у здешнего светила не из удобопроизносимых), и в переносном: очень уж тут все казалось каким-то своим. Недобрым тут все казалось, неуютным, диким, но вот – своим. Домашним. Земным. Мало, что ли, даже по сию пору сохранилось на препарированной технологическими революциями Земле по-первобытному диких и неуютных закоулков? Да полней полного!

А если все же вымучивать язык, именуя местное светило Дзеттой Катафрактария, то как тогда назвать эту вот истрескавшуюся от жары глину, встопорщенную колкой выгоревшей травой? Почвенное покрытие планеты Терра-бис? Маразм собачий! Нетушки, солнце и земля – они и есть всего-навсего земля и солнце. И плевать, что астрономические объекты с этими именами бредут сейчас по своим тропам-орбитам где-то в миллиардах миллиардов километров от этого истязаемого засухой мира. Плевать. Слюной. С высокой высоты. Хотя бы с вот этой плосковатой вершины каменистого полухолма-полуутеса – уж больно место удобное подвернулось.

Упомянутая вершина действительно была очень удобна – естественно, не как позиция для плевкометания, а как наблюдательный пункт. Этакая плешь, окруженная нечесаным венчиком полузасохших кустов – достаточно прозрачных, чтобы не застить обзор биноскопу, и достаточно густых, чтобы надежно укрывать наблюдателя от жителей Стойбища. Единственное неудобство заключалось в том, что кусты были низковаты, поэтому Матвей не мог себе позволить приподняться даже на четвереньки. Конечно, везде написано, будто уродцы не отличаются особой дальнозоркостью; и холм, похоже, совершенно не интересует их (их, похоже, вообще ничто не интересует, кроме жратвы, драк и заботы о продолжении ихнего уродского рода) … Но береженого, говорят, сам Бог бережет.

Интересно, кто первым додумался назвать Стойбище Стойбищем? Ни в одном из читанных Матвеем уродцеведческих произведений не было сказано кто, но во всех утверждалось, что неведомый называтель – дурак. На языке сочинителей заумных статеек дурак называется дилетантом. Несмотря на свое успешное разбирательство с пресловутыми «всадниками» Байсана, Матвей считал себя тоже дилетантом в этнографии (он, Матвей, вообще слыл исключительно скромным и честным жуликом). Но даже ему было известно, что стойбище – это всякие там разборно-переносные яранги, чумы и прочие вигвамы, хозяева которых терпеть не могут подолгу задерживаться на одном месте.

Самые приятные и симпатичные из первобытных – кочевники. К сожалению, грязные ублюдочные уродцы таковыми не являются. Впрочем, кабы не их вздорная усидчивость, изолинит Терры-бис был бы общедоступен. А Матвея такой расклад категорически не устраивал. Его устраивал расклад, при котором вожделенная руда была бы доступна исключительно для Матвея Молчанова, и больше ни для кого. Что ж, как сказано в писании, толците и отверзется. А толцить можно по-разному. Например, дни напролет вжимаясь брюхом в вершину холма, а потной разгоряченной рожей – в наличник биноскопа.

Стойбище не было стойбищем. Стойбище было свайным поселком: путаница хлипких мостков меж безобразных груд обомшелого хвороста, сам факт существования которых служил несмываемым оскорблением для благородного слова «трущобы». Весь этот архитектурный комплекс казался тем более нелепым, что обширное, но мелкое озеро, на котором его воздвигли, напрочь пересохло из-за небывалой для здешних краев жары.

Речку, впадающую в озеро, тоже замордовала сушь, но каждый изгиб пересохшего русла различался вполне явственно – обстоятельство исключительно важное и весьма счастливое.

Попытки заполучить данные о границе хальт-дистрикта обошлись Молчанову дороже, чем даже пропуск на планету-заказник. Тем не менее удалось вызнать всего лишь один-единственный достоверный ориентир – характерную излучину вот этой самой речушки – и, несмотря на засуху, оный остался распознаваемым.

Вот попробуй только перетащить туда, через излучину-то, самый крошечный предмет, хоть на микрон высунувшийся за пределы технологии раннего каменного века или содержащий хоть крупицу материала, чуждого био-, лито- и прочим сферам Терры-бис…

И всё.

Хана.

А хана в данном случае – это бесшумный и невидимый дезинтеграционный разряд с охранного спутника класса «люстра». По предмету. И по хозяину предмета. Мгновенно и без следа – вот что такое хальт-дистрикт, учрежденный ООР для охраны уникального поселения уникальной расы постземноводных неандерталоидов.

Пока Матвей на высокооплаченную излучину почти не смотрел. Вопреки желанию он то и дело наводил биноскоп на сверкающие рудные выходы, длинными полосами расчертившие береговую отмель и обнаженное озерное дно.

Изолинит.

Богатейшее месторождение, одно из трех, разведанных в освоенной части галактики, и имеющее великолепные шансы заделаться вообще единственным. Лунные копи выскоблены почти до дна, а Темучинская Залежь… Покамест она не многим доступнее здешней: Темучин находится в самом эпицентре активного мордобоя между Новославией и Конфедерацией Истинных Демократий. Сии прогрессивные государства грызутся без перерыва вот уже более двух десятилетий (угадай с трех раз: из-за чего бы?). Правда, пару лет назад ООР ввела в зону боевых действий миротворческую эскадру – в результате число воюющих сторон возросло до трех, причем каждая из них отбросила всякую оглядку на межрасовые конвенции о неприменении сверхразрушительных вооружений. Того и гляди вошедшие в раж вояки да миротворцы совместными усилиями разнесут злополучный Темучин в пыль, раз и навсегда избавив себя от причины конфликта, а Объединенные Расы – от половины разведанных запасов супердрагоценного минерала. Господь-вседержитель, услышь мольбу раба твоего Матвея Молчанова, сделай, чтоб так и вышло! Тогда раб твой Матвей сможет наложить лапу практически на весь изолинит галактики.

* * *

Изображение подернулось мутью, расплылось. Матвей было испугался, что забарахлил-таки не рассчитанный на подобную жару биноскоп, но испуг оказался напрасным. Влагопоглощающая оправа наличника просто-напросто очередной раз напоглощалась влаги сверх предела возможности, и визирный экранчик залило по`том.

Такое повторялось каждый час, и каждый же час Молчанов до сердечных колик пугался за работоспособность своего наблюдательного устройства. Слишком уж важная роль отводилась этому самому наблюдательному устройству в Матвеевом замысле. Можно сказать, ключевая роль ему отводилась.

Следовало бы взять с собой биноскоп тропической модификации, но кто ж знал, что проклятой Дзетте именно теперь вздумается поактивничать?! То есть кто-то об этом, конечно, знал, но информация стоит денег, а их и так уже потрачено – ой-ёй-ёй!

Хорошо хоть, хваленая «мокрая кожа» комбинезона от жары защищала не хуже, чем от холода. Впрочем, и тут не все слава Богу: в свое время Матвей поскаредничал тратиться на капюшон. И теперь за это никчемное крохоборство (подумайте, какой молодец – целую сотню выгадал!) тяжко расплачивалась Матвеева голова. Ну, и биноскоп тоже.

Почти механически Молчанов проделал ежечасовой обряд: лежа на боку, платком протереть экранчик; установить биноскоп на земле наличником кверху – для просушки; а платок (предварительно утерев им рожу и запястья – все то, что героически обеспечивает среднюю норму потовыделения на квадратный сантиметр тела) выкрутить и разложить на солнцепеке.

Несколько утешало лишь то, что и уродцам приходилось очень несладко. Рыболовствовать им сделалось негде; приозерная живность либо передохла, либо подалась на поиски более влажных мест. Голод нет-нет да и выгонял постземноводных неандерталоидов в многодневные охотничьи экспедиции – похоже, охота считалась у аборигенов занятием тяжким и опасным, поскольку уродцы, к крайней Матвеевой досаде, упорно избегали ходить за пропитанием в одиночку.

Добываемое в течение полудесятка дней сжиралось за считаные минуты. Потом добытчики сутки-другие набирались храбрости для нового похода, коротая время за хозяйственными делами и корректировкой внутриплеменной иерархии. Великолепно препарированные последствия таких корректировок десятками таращились на окружающий мир с каждой стойбищной кровли. Одно время Матвей искренне удивлялся, как при подобном образе жизни обитатели Стойбища умудрились по сию пору не извести себя под корень. Правда, он довольно быстро сообразил, что местные виды развлечений ограничиваются жратвой да сексом, а производство резинотехнических изделий цивилизация Терры-бис еще не освоила.

Молчанов привык гордиться крепостью своих нервов, но все же старался пореже цепляться взглядом за неандерталоидские архитектурные украшения. И тем не менее показалось ему, будто бы кой-какие из этих тупо ухмыляющихся высушенных голов принадлежат отнюдь не аборигенам. А на врытом близ подхода к мосткам сучковатом столбе ворочался под вздохами раскаленного суховея клювастый череп флерианина – уж его-то ни с чем не спутаешь. Что ж, все яйцеголовые (в том числе и клювастые) авторы заумных статеек сходятся на том, что уродцы – весьма лихие парнишки, а их уродцевые боги, божки да боженята покладисты и к приносимым жертвам относятся без расовых предрассудков. Пожалуй, постземноводные даже и без ООРовской опеки сумели бы за себя постоять – по крайней мере до учреждения хальт-дистрикта неандерталоиды «на раз» управлялись со старателями-одиночками.

…Матвей уже тянулся за просохшим биноскопом, когда позади, где-то у подножия холма, послышалось… нет, скорей ощутилось неким шестым чувством человека, привыкшего постоянно блюсти безопасность своей спины… В общем, плевать – послышалось оно или почувствовалось, это шорохоподобное черт-те что, украдливо приближавшееся к Молчанову по выгорелому травяному склону.

Матвей почему-то готов был клясться: подкрадывается к нему не животное. А кто? Уродец? Да нет, в этом случае первым слышимым звуком был бы хруст собственного горла под кремневым ножом… Тогда кто же?

У Матвея не было ни времени, ни желания предаваться раздумьям. Просто он привык в любой ситуации готовиться к наихудшему. А еще он привык считать своим наиуязвимейшим местом не горло, а банковский счет.

И теперь, после секундной оторопи, Молчанов с его самого удивившим спокойствием понял: конкурент. Понял и выговорил на глобаллингве:

– Не вздумай шуметь или вставать: заметят.

Одновременно с этим вполне миролюбивым предупреждением он запустил руку в правый набедренный карман и чуть присогнул колено.

Подкрадывавшийся вылез на холм именно в том месте, куда Матвей навел спрятанную в кармане лучевку. Полуголый детина, обросший грудами лоснящихся мышц, на четвереньках пробрался сквозь реденькие кусты и, отфыркивая пот, сказал вполголоса:

– Хай, Мат.

Украшенная зарослями недельной щетины физиономия тарзаноподобного визитера так и лучилась дружелюбием, вот только взгляд его намертво прилепился к молчановскому карману.

Матвей вздохнул и выволок правую кисть на свет божий. Еще и нарочито потряс растопыренной пустой пятерней: расслабься, дескать, все путем.

Стрелять он раздумал по трем причинам. В-третьих, не очень-то приятно давить гашетку, если ствол почти упирается в брюхо давнему хорошему другу. Во-вторых, выстрел из кармана непоправимо испортит штанину и, наверное, весьма чувствительно обожжет бедро – от одной мысли об ожоге при этакой сумасшедшей жаре делалось дурно. И наконец, во-первых: на Терре-бис без крайней нужды лучше не нарываться. Разряд лучевки может засечь какая-нибудь орбитальная дрянь – дистрикт дистриктом, но над планетой-заказником вертится множество всякой аппаратуры и помимо чертовой «люстры».

– Здравствуй, Дикки, – с некоторым запозданием Матвей все-таки удосужился ответить на приветствие. – Христом Богом прошу: ляг!

– Ляжем рядком, поговорим лотком… – с невообразимым акцентом полупропел тарзаноподобный.

Несколько мгновений Матвей, кривясь, наблюдал, как это скопище волосатых мышц вминается боком и прочими неодетыми частями в рыжую щетинку травы, по ряду характеристик превосходящей Горпигорскую противопехотную колючку.

Скопище волосатых мышц под названием Дикки Крэнг было, как и Матвей, почти целиком одето в мокрую кожу, с той лишь разницей, что Матвеево одеяние было искусственным, а Диково – нет. Тем не менее защитные свойства обеих кож казались почти одинаковыми. Странно… За более чем двадцать лет знакомства Матвей как-то не замечал за Диком йоговской привычки спать на гвоздях…

Кроме кожи, мускулов и волос на Крэнге просматривались лишь какие-то невообразимые обувеобразные (верней, обувеБЕЗобразные) обмотки и еще более невообразимая набедренная повязка. Из-за повязочного пояска торчал основательных размеров нож с иззубренным матово-серым лезвием (уж не кремневый ли?!). А еще на пояске этом болтался увесистый кошель, вероятнее всего набитый каменными шариками. Отчего Матвей подумал про шарики? Да оттого, что сам поясок слишком уж смахивал на пращу (Молчанов недурно-таки подначитался, ладючись на данное дело).

Отлично, с пращой разобрались. Теперь бы еще выяснить пару-тройку сущих безделиц: что это за идиотский маскарад, откуда Дикки Крэнг взялся на Терре-бис и, черти его растерзай, ЗАЧЕМ он тут взялся?!

– А я тебя еще вечером заметил, – добродушно гудел Крэнг. – Устроился ты – смерть мракобесию! Мимикрокупол, теплобатареи, сигналок по кустам нарастопыривал… – Обычную смесь глобала с англосом Дикки щедро сдабривал русскими словечками, перекрученными сообразно когдатошнему Матвееву разумению. – А ты не изменился, Мат. Комфорт прежде всего…

– Да уж, – буркнул Молчанов, – уж зато ты… Всего три годика без надзора – и на` тебе, вконец одичал…

Всего три года… Три года – тьфу, ерунда, мизер безвзяточный. Былое-прежнее должно бы его, мизер этот, перевесить с победным лязгом…

Ведь с детства самого вместе, с дворовых дурилок и трущобных форточных краж… А потом… Где только не блистал своими талантами великолепный тандем, две трети мозгов коего принадлежали Матвею, а две трети бицепсов и прочего – Крэнгу…

И вот, будьте благолюбезны… Вздорнейшая случайность на Альбе, всего-навсего сутки в следственном изоляторе, но вошли в изолятор двое, а вышел один Матвей. И несмотря ни на какие ухищрения, судьба Дика так и не прояснилась. Дьявол дери эти недоразвитые тоталитарные режимы! Полицейский истинной демократии рассказал бы… да что там – на любую заданную тему вдохновенную арию спел бы под шорох отсчитываемых купюр. А с жандармами Альбы от такого шороха делались обмороки.

– Слушай, Мат… – Дик ладонью стер добродушие со своей дикаризированной рожи. – Если честно, я очень благодарен тебе за то, что ты все-таки вынул руку из кармана. Понимаешь, в память о прошлом мне было бы очень неприятно сворачивать тебе шею.

Молчанов криво ухмыльнулся. Неприятно… Вот они, три года. Какие-то жалкие три года, за которые силач Крэнг изрядно подзабыл способности своего друга. Кабы не «во-первых», «во-вторых» и отчасти не «в-третьих», Дикки мало что до шеи Матвеевой дотянуться – дернуться б не успел…

А Крэнг тем временем продолжал:

– Давай заглянем правде в моргала, Мат. Нам ведь сейчас больше всего на свете хочется узнать, какая чува…

– Чума, – машинально поправил Молчанов. Он, как и прежде, успевал додумывать Диковы мысли раньше самого Дика.

– Ту хэлл, пускай чума… В общем, что сюда занесло каждого из нас.

Матвей кивнул:

– Ты прав. Ну а поскольку о себе я и так все знаю, может, расскажешь, откуда здесь взялся ты?

– Кончай считать меня безмозглым ломакой, – нахмурился Дикки. – Нынче тебе не встарь.

– А ломака – не тот, кто ломает, а тот, кто ломается. Без меня ты основательно подзабыл русский.

Молчанов приподнялся на локте и опять сунул руку в карман. Великолепные мышцы Крэнга вздулись еще рельефней, чем прежде, но тут же и подобмякли: в вынырнувших на волю Матвеевых пальцах желтел маленький безобидный кружок.

– Давай кинем монетку, – предложил Матвей. – «Профиль» – первым начинаешь откровенничать ты; «девиз» – я.

Он заметил саркастические огоньки в глазах собеседника и обидчиво дернул плечом:

– Если не доверяешь, можешь бросить сам…

Дик кивнул и потянулся к монетке.

Бог знает, где провел последние годы Крэнг, а вот Матвей Молчанов коротал их на Гюрзе. Отличная захолустная планетка, бездна возможностей для человека свободной профессии. Правда, гюрзиане недолюбливают инопланетных гостей; зато они безумно обожают своего императора. Одна из страшнейших провинностей на этой планете – допустить, чтоб императорский портрет упал хоть в грязь, хоть в пыль, хоть даже на сверкающий зеркальный паркет – одним словом, на что-нибудь такое, по чему обычные смертные ходят ногами. Поэтому гюрзиане с помощью какой-то там загадочной технологии (несомненно, достойной гораздо лучшего применения) сумели заставить свои атавистические дензнаки при падении переворачиваться кверху и только кверху гордыми профилями Луминела Шестого и всех последующих.

Так что бросай, Дикки-бой, бросай на здоровье.

– Уговор есть уговор, – Крэнг досадливо хмурился на профиль Луминела Гюрзианского шесть-плюс-энного. – Ладно, слушай…

Тягостный вздох, мучительная гримаса и опять вздох…

– Вообще-то я приседал… то есть как там… при-ся-гал не разглашать…

И еще один вздох, и покряхтывание, и сопение… Наконец сквозь все это прорезалось первое толковое слово:

– Изолинит.

– Да ну?! – не сдержался Матвей. – А я-то вообразил, будто ты просто ради смены обстановки хочешь вступить в племя уродцев!

Дик снова вздохнул, еще тяжче прежнего:

– Ага. Только не просто. И решил я не сам. Меня завербовали на Альбе.

– Кто? Уродцы?!

– Да нет, – Крэнг наконец улыбнулся. – Альбийская жандармерия. Они сказали, что наши художества по их законам караются световой камерой и предложили выпирать…

– Выбирать, – поправил Матвей.

Эх, Дикки-бой, Дикки-бой! Первый раз в жизни остался без присмотра и сразу купился на такую туфту!

А Дикки-бой продолжал:

– Знаешь Свенсена? Нет? Вэлл… Он влип у них за полгода до нас и, чтоб выкрутиться, придумал, как пробраться в хальт-дистрикт. Проще отварной репы: нужно стать дикарем. Ничего лишнего. Никакой электроники, даже антибион не нужен – нам привили иммунитет от всех местных болезней…

– Нам? – переспросил Молчанов.

– Ну да! Я иду восьмым. Страшновато, конечно, в первый-то раз, но до сих пор все возвращались благополучно…

– Ты сам видел вернувшихся?

– Н-нет, – Дик слегка замялся, – но с чего бы это мне стали врать?

Так. Семеро долболомов, каждый из которых шутя приволок бы тридцать-сорок кило руды. Для собственных нужд Альба с ее технологией не прожует и тысячной доли этого. Замаячь же на рынке хоть тень такого количества изолинита – в галактике бы поднялся хай даже посильнее, чем если бы на Ханаане официальной политикой провозгласили антисемитизм. Ох и наивный же ты мужик, Дикки!

Вслух Матвей ничего этого не сказал. Вслух он спросил:

– А уродцы?

– Ту хэлл уродцев! – ухмыльнулся наивный Дикки. – Я бы и раньше хоть сотню таких передушил, а уж после трехлетнего тренинга…

– Понятно.

Матвей взялся было за свой наблюдательный прибор, но Крэнг перехватил его руку:

– Вэйт. Я не знаю, что ты задумал, но у тебя ничего не выйдет. Ты не проберешься в дистрикт со своей машинерией. И знаешь… – он рассеянно отобрал у Молчанова биноскоп, – мне ведь ничего не стоит прихватить лишних триста-четыреста грамм для тебя. В память о старой дружбе. Подумай, есть ли смысл пороть на верную смерть?

– Не пороть, а переть, – сказал Матвей. – Я подумаю.

И подумал: «Дурак ты, Дикки. И напрочь-то ты позабыл, кто я и что я. На триста грамм изолинита можно спокойно прожить остаток дней, а потом и еще жизнь-другую… Но неужто же ты и впрямь удосужился вообразить, будто меня устроит твоя подачка, если вон там, под вонючими сваями, переливается веселенькой радугой Куш даже не с большой, а прямо-таки с гигантской буквы?!» Куда там хакерским гонорарам, байсанским вынутым алмазам и остальным прежним добычам, перемноженным друг на друга!

А дурень Дикки, этот волосатый Тарзан по найму, преспокойненько рассматривал Стойбище. Рассматривал и ворчал:

– Вот грязь развели, черти жаброухие! И паразитов на них, не бойся…

– Небось, – сказал Матвей. – «Не бойся» – это донт траббл.

Его рука сама собою (вот честное-распречестное слово: именно собою сама!) двинулась в неспешный украдливый путь к правому набедренному карману.

Ты хороший парень, Дик. Хороший, но глупый. Глупый конкурент – это дар богов, а вот глупый свидетель… Ничего, Дикки-бой, больно не будет. Во всяком случае сейчас. Вот денька через два, когда очухаешься, придется потерпеть… Ничего, вытерпишь. А пока молись, чтобы взмокший от зноя палец твоего друга Мата сумел вслепую сдвинуть переключатель многофункционалки на нужную позицию. Иначе больно тебе не будет уже никогда…

А Дикки вдруг оборвал брезгливое свое бормотанье и растерянно вымямлил:

– Ой, Свенсен!

– Где? – своевольная молчановская рука, позабыв о лучевке, дернулась к биноскопу.

Дик без сопротивления отдал прибор:

– Самую большую хижину видишь? Колья вокруг видишь? На третьем слева.

Да уж, это впечатляло. Все-таки кое в чем цивилизация Терры-бис достигла высочайших высот. Например, в таксидермии. И в чувстве юмора – правда, несколько своеобразном. Вряд ли дегенеративно-восторженная улыбка, которою так и сияла насаженная на кол медноволосая голова, была свойственна неведомому Свенсену при жизни. Хотя кто знает…

Что ж, юмор там или неприукрашенная правда жизни, а долго любоваться подобным зрелищем Матвею как-то не захотелось. Да и наблюдение уже давно пора было возобновить. А Крэнг… Ничего страшного, пускай еще пообретается в сознании… пока.

Матвей повел объективом биноскопа по окрестностям Стойбища и вдруг закляк, окаменел, словно бы сам угодил под разряд стопера.

Дик тронул бывшего друга за локоть, спросил испуганно:

– Что там?

Молчанов только фыркнул в ответ.

«Что…»

Одинокий абориген, идет прочь от Стойбища. Очень быстро идет, то и дело помогая ходьбе левой рукой. Помогал бы и правой, да она занята: придерживает лежащий на плече каменный топор. Ничего, этот уродец и так движется крайне прытко – ежели не сбавит шагу, часа через пол окажется за пределами дистрикта.

Вот так: за пределами. И он один. Наконец-то!

Всё, бедненький наивненький Дикки-бой.

Всё, бедненькие наивненькие жандармы с недоразвитой Альбы.

Всё.

Матвей Молчанов дождался.

Вот в чем разница между умными и дураками: головы дураков уродцы насаживают на колья, а умному те же самые уродцы с сегодняшнего дня начнут таскать изолинит. Сами. По доброй воле. Килограммами. Центнерами. За пределы хальт-дистрикта. Понял, Крэнг?

А ты… Уж ладно, обойдемся без многодневных обмороков. Какая же радость Профессионалу от его Профессионализма, если рядом нет восхищенной публики?!

* * *

Эта жизнь выдалась еще хуже прежней.

Прежняя была хуже пред-прежней, а пред-прежняя была хуже пред-пред-прежней, а дольше, чем до четырех, считать скучно. И трудно. И глупо, потому что так велось всегда, от самого Истока Жизней: следующая хуже, чем прежняя.

Наверное, у других все иначе.

У других всегда все иначе. И лучше. Даже если хуже – все равно получается лучше. Почему?

У других перепонки между пальцами на ногах почти не заметны. У всех почти не заметны. У всех плохие перепонки, все плавают хуже. Задние уши (те, которые дышат водой) у всех маленькие, плохие. У Четыре Уха – большие, хорошие. Почти такие же хорошие, как и передние, которые слышат. Четыре Уха плавает быстрее всех, ныряет глубже и дольше. Но все смеются. Смеются над перепонками (большие), над задними ушами (широкие и пушистые). Смеются над Четыре Уха.

Даже Клопосос смеется.

Клопосос глупее самого глупого Дурака. Даже в Смертных Виденьях никто не отважится оскорбить свой рот предвкушением печени Клопососа. И он – такой! – вместе со всеми смеется над Четыре Уха. Он, который боится сосать кровь из вражьих жил и потому сосет ее из клопов, – смеется. А когда Четыре Уха хотел убить его обгрызенной костью, все засмеялись еще веселее. «Старый Четыре Уха вконец ослаб, – закричали все, – разучился убивать воинов, соблазнился головой Клопососа!»

Тогда Четыре Уха пошел в свою хижину, взял топор, вернулся и нарочно убил трех молодых сильных воинов. Убил, хотя те трое были сытые, а Четыре Уха очень голодный. И он убил их не молча и не в спину, как сделал бы каждый. Нет, Четыре Уха долго рычал на молодых и ударял себя кулаком в живот. А когда трое молодых наконец испугались и взяли оружие, он стал биться с ними, пока у всех троих не поломались сначала топоры, потом – ноги и только потом – шеи.

Те трое молодых и сильных уже совсем перестали смеяться. И все остальные пока перестали смеяться, потому что заопасались. А Клопосос смеяться не перестал, потому что не заопасался. Он, вонючий ползун… Нет. Он – помет вонючего ползуна. Он понял: если Четыре Уха его убьет, над Четыре Уха за это будут смеяться. И еще он понял: Четыре Уха боится, когда смеются. И теперь приходится думать: как бы так изловчиться да и сломать загривок вонючему помету вонючего помета вонючего ползуна, чтобы не углядел этого кто-нибудь из всех, или кто-нибудь из богов, или хоть даже из Дураков кто-нибудь.

Все это было в прошлой жизни. И Смертные Виденья после этого тоже были какими-то помётными. Но всего помётней выдалась следующая жизнь. Нынешняя.

В нынешней жизни Четыре Уха обиделся на бога. На того желтого, ослепительного и горячего, который рождается и умирает вместе с Народом Озера. На того бога, который от каждого рожденья до каждой смерти успевает пересечь небо. На бога Огненная Катышка.

Причина, по которой Четыре Уха обиделся именно на этого бога, прорастала из самого Истока Жизней.

От самого Истока все над Четыре Уха смеялись. Смеялись даже больше, чем теперь, потому что в те давние свои жизни он еще не носил набедренную повязку, и каждый из всех мог видеть, какой у него хвост. Поэтому чуть ли не от самого Истока редкая жизнь проживалась Четыре Уха без драки.

Он быстро понял: если в драке побили, становится больно, а смеявшиеся смеются еще сильнее. Когда же побиваешь ты, некоторые из тех, кто раньше смеялся, начинают плакать. А еще он понял, что если не начинать плакать первым, а все драться, и драться, и драться, то в конце концов начнет плакать враг.

Четыре Уха понял это давно, когда был чмокалкой – одним из тех, кому плавать легче, чем ходить по земле, кто сосет молоко и дерется пустыми руками. Позже, через много жизней, оказалось, что понятое для пусторучных драк годится и в драках с оружием. Единственная разница: побитые оружием не плачут. И не смеются. И потом не оживают опять.

Так и вышло: все приучили Четыре Уха каждую жизнь драться, а сам он приучил себя никогда не бывать побитым. Поэтому никто из всех не мог драться лучше его. И поэтому никому из всех еще не удавалось прожить столько жизней, сколько их прожил Четыре Уха.

Это очень плохо.

Никто из всех не знает, что, если прожить много-много жизней, зубы начинают слабо держаться во рту. Зубы тех, чей Исток был рядом с Истоком Четыре Уха, держатся во ртах крепко только из-за того, что эти рты вместе с головами крепко держатся на кровельных кольях. Даже сам Четыре Уха не знал бы плохого про свои зубы, если бы не помётный бог Огненная Катышка.

Это он, бог, которого называют еще и Небесным Ходоком, от жизни к жизни вздумал делаться все злее и злее; это он убил мокрых богов речной и озерной вод и даже бога воды, падающей с мохнатого неба. А смерть мокрых богов убила бога вкусной рыбы. И саму вкусную мягкую рыбу убила тоже.

В прежние мокрые времена Народ Озера редко охотился на бегучее мясо. Рыба вкуснее и мягче мяса, ее легче ловить. И еще: где много бегучего мяса, там всегда много грызунов. Они – грызуны – сильные, свирепые и проворные. И глупые, потому что путают Народ Озера с мясом, на которое можно охотиться.

А в теперешние жизни из-за глупой свирепости Небесной Катышки приходится есть мясо – ведь Озерный Народ не умеет совсем ничего не есть.

Но мясо – не рыба. Мясо жесткое. Именно мясо впервые сказало, что Четыре Уха ослаб зубами. Однажды, вместо того чтоб откуситься, мясо выдернуло из его рта кусательный клык. Это случилось столько жизней назад, сколько пальцев на одной руке или сколько ушей у Четыре Уха. Значит, он не ел уже руку жизней. Нет, две руки жизней он не ел: тогда, когда мясо отняло зуб, он так и не проглотил ни куска. Потому, что стал бояться откусывать. Если мясо отнимет все зубы, нечем станет есть. И нечем станет щелкать и скалиться на тех, кто смеется. А уж как все станут смеяться над Четыре Уха, когда узнают, что у него вдобавок к перепонкам и задним ушам еще и зубы вынимаются изо рта…

Четыре Уха все думал и думал, как теперь быть. Из-за этих раздумий он прожил на одну жизнь меньше, чем все, – так задумался, что позабыл умереть и просидел живым всю темноту.

А недавно (тени с тех пор успели вырасти лишь на две ладони), когда Камнелоб, хихикая, попросил его пошевелить ушами – пусть-де подует сильный ветер и всем станет прохладно, – занятый раздумьями Четыре Уха даже не стал драться. Он всего лишь оторвал Камнелобу тот хвост, который сзади, и пообещал оторвать тот, который спереди. Все уже стали звать Камнелоба Бесхвостым, но зубы у Четыре Уха от этого, наверное, не окрепли.

А потом наконец он придумал. Он понял, что во всем виноват Огненная Катышка, очень обиделся и придумал этого бога убить. Совсем убить, чтоб больше не оживал.

Четыре Уха придумал все очень умно. Все-таки Огненная Катышка – бог, он сильный и убить его трудно. Значит, нужно дождаться, когда он устанет и отправится умирать, нужно пойти следом, подкрасться к логову, где бог смотрит в темноте Смертные Виденья (раз у людей есть хижины, то должен же и бог иметь хоть плохонькую какую-нибудь лежку!)… Подкрасться да и ударить помётного Катышку топором.

Только нужно идти в одиночку. Помощь от любого из всех плохая, а главное – никто из всех никогда еще не убивал бога. Если все узнают, что Четыре Уха сделал то, чего не делал никто, все станут смеяться. Ведь смеялись же все, когда Четыре Уха нырял туда, куда никто из всех донырнуть не мог!

А еще Четыре Уха придумал идти сразу, пока не ослаб от голода и пока не успел испугаться грызунов. Четыре Уха умный…

Вот только от ума пользы выходит мало.

Четыре Уха идет, идет, идет… Быстро идет. Очень-очень долго идет. Помётный Катышка уже совсем низко опустился, он потемнел, выкраснел, как остывающий уголь… И он вроде бы сделался больше – значит, стал ближе. Но только он, Огненный-то Небесный Ходок, сделался больше уж очень ненамного. На самую малозаметную чуточку. Значит, до его логова еще идти, и идти, и идти… Не богу – Четыре Уха.

Значит, Четыре Уха успел пройти совсем немного. Это, наверное, оттого, что он две руки жизней не ел. И ослаб. Колени дрожат, болит плечо, натертое топором; кожа так вспотела, что все клопы повылазили из-под чешуи и забрались на набедренную повязку – там суше; в пустом животе урчит гулко и беспрерывно… Подкрадываться с таким урчанием в животе глупо – даже мертвый бог услышит, оживет и не позволит себя убить насовсем… Да Четыре Уха и не успеет в нынешней жизни дойти до логова помётного бога. Он, Четыре Уха, уже теперь не смог бы ответить (это если бы кого-нибудь глупого укусило спросить), чего ему, Четыре Уха, больше хочется: есть, отдохнуть или умереть до нового света? Наверное, все-таки есть. И отдохнуть. И умереть.

Но помётный Катышка пускай не надеется. Четыре Уха в нынешней жизни обязательно убьет какое-нибудь мясо, съест это мясо… Ну, еще несколько зубов потеряет – не страшно, никого из всех рядом нет, а Четыре Уха потом сумеет придумать хороший рассказ, почему потерялись зубы. Вон Рыбогуба задел по лицу хвостом рогатый хрипун – у Рыбогуба теперь всего два клыка осталось, и почти никто из всех над Рыбогубом за это не смеется…

Так вот, Четыре Уха в нынешней жизни поест, отдохнет мертвым, а уж в жизни будущей, сытый да отдохнувший, обязательно дойдет до логова помётного бога. Обязательно дойдет… вот только бы прежде не встретиться с грызуном. Хотя… Четыре Уха так устал… Не только от ходьбы устал; устал от всей вереницы своих никак не желающих закончиться жизней. От каждожизненных драк – вон голов на кровле столько уже, что хижина вот-вот провалится внутрь себя… От смеха устал (ведь надо всем смеются – даже над тем, что столько голов на кровле нет больше ни у кого)… До того устал, что с радостью бы отдохнул в брюхе у грызуна. Так бы даже лучше. Тогда никто из всех не сможет украсить кровлю головою Четыре Уха, не сможет сказать: «Я навсегда убил Четыре Уха, которого до меня еще не убивал никто из всех-всех»…

Он думал и думал про все про это, а сам шел и шел. Несколько раз ему казалось, будто бы сзади кто-то подкрадывается – тогда он перехватывал топор обеими руками и оборачивался, но за спиной не оказывалось никого, кроме его же собственной длиннющей тени. И Четыре Уха вновь клал оружие на плечо и отправлялся дальше.

Еще ему казалось, будто кто-то все время следит за ним. Наверняка это следил Огненная Катышка. Следил да подсмеивался: «Не доберешься до меня, не успеешь в этой-то жизни. А следующая у тебя вряд ли будет…»

Именно из-за этих насмешек Четыре Уха все шел и шел. Думал про охоту, про отдых, но упрямо шел вдогонку Катышке: злоба на помётного бога никак не хотела угомониться. А еще – из-за жажды. Она (жажда) вконец освирепела, она сделалась злее усталости, голода и собственной Четыре-Уховой злобы… Но ямы с водой, оставшиеся от Озера после смерти мокрых богов, были далеко-далеко позади, а Водопой был впереди и очень близко.

Небесный Ходок Катышка уже поранился о край земли. Четыре Уха тоже поранился – острой травиной проколол перепонку на левой ступне. Теперь какой-нибудь грызун непременно учует кровавый след Четыре Уха и пойдет по этому следу. Обидно. Из бога вылилось очень-очень много крови – полнеба запачкано, а из Четыре Уха только по маленькой капельке выдавливается на каждом шагу, но грызуна привлекут именно эти капельки, а помётный Катышка и тут выскользнет, как ползун из мокрой ладони… обидно.

Четыре Уха шел.

Под ноги стелилась Земная Шкура – желто-коричневая, ощетиненная хрусткой травою, истрескавшаяся, как пятки Четыре Уха, как пересохшая чешуя на его спине.

Потом началась кудлатая Земная Грива. Тут было темней, чем на Шкуре, и тут было гораздо громче. Тут шуршало, похрустывало, потрескивало. Все время. Иногда – громче. Иногда – тише. Но совсем тихо тут не бывало.

Какое-то мелкое мясо выскочило из-под самых ног. Четыре Уха от неожиданности едва не выронил топор и подавился невесть откуда взявшейся во рту слюной. Но он не погнался за мясом. Он пошел дальше, громко объясняя грызунам, почему старый Четыре Уха хочет в грызуний живот. Может, грызуны – как все и как боги? Может, им тоже хочется делать совсем не то, о чем просят?

Потом Грива тоже закончилась. Четыре Уха увидел Водопой.

Здесь когда-то было озерцо, а теперь осталась только большая яма засохшей грязи, посреди которой была небольшая яма мокрой грязи, посреди которой была совсем маленькая лужа, из середины которой бил мутный родник.

А рядом с лужей в мокрой грязи лежал огромный мохнатый грызун. Лежал и грыз какое-то длинноногое мясо.

Если бы Четыре Уха тише хрустел сухими ветвями и разговаривал с грызунами не во всю глотку, а шепотом, он бы издали расслышал, как вот этот грызун грызет. А так он не расслышал. Зато грызун издали расслышал Четыре Уха. Расслышал, поднял от мяса перемазанную кровью зубастую морду (у него-то клыки наверняка не остаются в кусаемом), зажег красный огонь в глазах…

Четыре Уха сразу понял: этот грызун не как боги. Этот сделает именно то, что просил Четыре Уха. И Мешок На Горле, который очень ждет съесть Четыре-Ухову печень, может больше не ждать: печень достанется не ему.

Четыре Уха стало обидно. Не за Мешок На Горле – тот пусть обижается за себя сам. Четыре Уха сперва даже не мог понять, отчего ему стало обидно. Может быть, в оскале и рычании грызуна ему померещился смех? Да, точно – смех. Помётный грызун смеялся над Четыре Уха. Даже он, который вообще не должен уметь смеяться – даже он!!!

Четыре Уха ни о чем больше не думал. Он просто сделал, как делал всегда, когда над ним начинали смеяться: свирепо завыл, обеими руками высоко поднял топор и бросился на грызуна.

А грызун…

Очень большой, очень зубастый грызун хныкнул, как ушибленный чмокалка, повернулся и убежал. Как вонючий ползун. Как вонючий помет вонючего ползуна.

Четыре Уха опустил топор и остановился. Потом сел. Потом перестал выть. И задумался – старательно шевеля губами, чтоб помочь мыслям.

Сначала он, думая, сидел. Потом, все так же думая, напился, сходил в Гриву за хворостом, достал из-за набедренной повязки огниво, развел костер и принялся жарить недогрызенное грызуном ногастое мясо.

«Хорошо, что рядом не было никого из всех, – думал Четыре Уха. – Ни от кого из всех еще никогда не убегал ни один грызун. Все бы очень громко смеялись». А еще Четыре Уха думал, что эта жизнь выдалась очень-очень плохой, гораздо хуже всех прежних. И во всем виноват помётный бог Небесный Катышка.

* * *

Все-таки следить за уродцами издали было гораздо приятней. Конструкторы биноскопа добились поистине волшебного качества изображения и звука, но – к счастью! – напрочь упустили из виду запах. Господи всеблагий, как же несусветно воняет все Стойбище, если даже один-единственный неандерталоид источает такую… такое… Черт знает, как и назвать-то – подходящих слов не подыскивается ни в глобаллингве, ни в англосе, ни даже в родимом великом и могучем.

На двадцати метрах от эпицентра першит в горле и режет глаза – каково же оказаться рядом? А ведь это вскорости предстоит – рядом-то… Что ж, сцепим зубы и вытерпим, игра того стоит…

…Матвей Молчанов висел метрах в двадцати над аборигеном, погруженным в приготовление своего малоаппетитного ужина.

Вот вам еще одно отличие умного человека от дурака: тот же Крэнг для слежки за путешествующим уродцем наверняка воспользовался бы мимикрокуполом – то-то натворило бы шуму да треску это громоздкое сооружение давеча в лесу! Никакая мимикрия бы не спасла…

А умный Матвей Молчанов воспользовался ранцевой бесшумной летучкой.

Умный Матвей Молчанов зазубрил все, написанное про Терру-бис и про ее аборигенов. Это ведь просто: нашел в Интерсети соответствующий каталог, ввел ключевое слово – и будь любезен получить полную подборку на интересующую тебя тему. Так что умный Матвей Молчанов теперь знает все, что ему нужно знать. Например, он знает, что местные «птицы» по причинам мелкоты да костлявости не пробуждают в уродцах ни опаски, ни гастрономического интереса. Потому умный Матвей Молчанов уверен: даже заподозрив слежку, неандерталоид черта с два додумается искать соглядатая в небе. Единственная причина, которая могла бы привлечь к Матвею неандерталоидское внимание, это тень. Могла именно бы, поскольку «мокрая кожа», как известно, никаких теней не отбрасывает.

Так что пока все складывается исключительно удачно… Нет. Все складывается почти удачно. Дело изрядно подгадила своим поведением тигроподобная тварь, на которую уродец наткнулся близ источника. Матвей уже возблагодарил было судьбу за непрошеный подарок, уже и лучевку выхватил… Но чудище, казавшееся сверху бесформенной путаницей полос, когтей и саблевидных клыков, ни с того ни с сего кинулось наутек. Не может быть, чтобы полосатая кошмарина испугалась жалкого аборигена с его никчемным оружием. Единственно, что есть в уродце действительно страшного, так это его сногсшибательный запах.

Самого уродца, кстати сказать, поведение клыкастой твари тоже весьма озадачило. Выглядит он теперь каким-то пришибленным и знай себе шевелит губами… Беспрерывно шевелит, истово. Молится? Благодарствует за чудесное избавление? Несомненно. И это просто прекрасно, это очень на руку некоему Эм. Молчанову.

Интересно, станет ли путешествующий абориген отчебучивать ежевечерний уродцевский обряд? Вода здесь есть, и грязи предостаточно… И солнце уже на четверть за горизонтом – самое время… в смысле, обычно именно в эту пору они…

Так, началось.

Не донеся к огню очередную хворостину, уродец выронил ее и изо всех сил шлепнул себя ладонью по макушке. Потом он шлепнул себя по макушке второй ладонью. Потом…

В общем, все шло в точнейшем соответствии и с научными описаниями, и с результатами собственных молчановских наблюдений. Шлепки учащались, в них прорезалось некое подобие упорядоченности: макушка – затылок – спина, макушка – затылок – спина… Конечно, уродец то и дело сбивался, но ведь глупо ожидать безукоризненного чувства ритма от столь неразвитого существа!

Грязно-серая чешуя, покрывающая затылок и спину уродца, трещала под частыми яростными ударами; сквозь этот треск пробивались стенания и взвизги – примитивные зачатки ритуального пения, расшифровке которых доктор Ганс Зейдесман посвятил несколько лет жизни и несколько десятков мегабайт в Межрасовом этнографическом вестнике. Что ж, отдельные ругательные словечки оказались по зубам даже портативному и, в общем-то, маломощному Матвееву транслейтору. А чтобы связать брань, сопровождаемую самоистязанием, именно с предметом этого самого истязания, вряд ли нужно быть доктором этнографии.

Еще одно яйцеголовое светило – столп неоанахоретской теософии Анжело Вайда – усматривает в данном обряде (особенно в его кульминационном действе) общие корни с посыпанием главы пеплом, а также инстинктивную тягу уродцев к усмирению плоти, внеосмысленное понимание ими никчемности телесного перед духовным. По мнению сего высокоученого мужа, для восприятия истинной веры уродцы созрели в гораздо большей степени, чем даже цивилизованнейшие из внеземных рас. Илюстрисимус Вайда сетует, что миссионерская работа в Стойбище невозможна из-за охранных мер ООР, и, кстати, вскользь намекает, будто бы меры эти продиктованы отнюдь не заботой об аборигенах: ООР-де опасается возникновения очага конфликта, подобного Темучинскому, а потому под благовидным предлогом закрыло доступ к изолиниту Терры-бис. Среди ученых, как ни странно, тоже иногда попадаются довольно умные люди.

Вот только касательно готовности приобщиться к истинной вере… Интересно, случалось ли высокоученому сеньору Анжело воочию наблюдать ту самую кульминацию уродцевого обряда, по поводу которой он напустил в Интерсеть столько слюней да соплей? Видел ли досточтимый илюстрисимус, как опоздавшие аборигены иногда усмиряют плоть своих более расторопных собратьев путем вышибания из них мозгов, сворачивания им шей и тэ пэ – единственно в целях отвоевания себе места близ объекта благочестивого поклонения, сиречь у ямы с грязью? Доказывает ли подобный образ действий высокую степень готовности к восприятию истинной…

Матвей вдруг сообразил, что тягучие, как Гюрзианский студень, размышления о научных трудах разных яйцеголовых недотыкомок затеяны им, Матвеем Молчановым, ради единственной простенькой цели: потянуть время. Нет-нет, он ни на йоту не усомнился в себе; он отнюдь не оробел начать то главное, ради которого залез в изнасилованное жарой первобытье планеты-заказника. Но…

Но.

Ведь идея-то родилась еще черт-те когда, еще на Байсане, но там было слишком много посторонних и слишком мало времени. И там неоткуда было столько узнать о тамошних дикарях, о «всадниках» – не писали о них яйцеголовые; разве только о том писали, как «всадники» умеют расправляться с инопланетными сапиенсами. И там пришлось довольствоваться всего-то навсего несколькими камушками. И вот теперь, здесь… Теперь и здесь наконец та давняя, так мучительно и долго вынашивавшаяся идея близка к…

Ведь это же как вино, как веселая кровь старушки-Земли, века` протомившаяся в пузатой дубовой темнице и выцеженная наконец на волю – поиграть рубиновыми бликами в резной хрустальной оправе.

Такое нельзя просто взять да и отпить. Сперва нужно вдоволь надышаться волшебством, натешить глаз шалостями света в багряно-прозрачной глыби; сперва нужно вообразить себе предстоящий вкус так реально, чтобы воображаемое явственно ощутилось во рту… Только после этого можно позволить изождавшимся губам прикосновение к игривой обещающей алости. Разрешить им подобие первого настороженного поцелуя – и тут же отнять бокал, наслаждаясь упоительной никчемностью предвкушавшегося по сравненью с вкушенным…

Да, вино…

Драгоценное хмельное вино назревающего триумфа, от которого глупыш Крэнг предлагал отказаться ради трехсот грамм…

А что, это мысль! Триумфатору к лицу быть великодушным, а альбийских лопоухих жандармишек обуть – это нам как два пальца обсосать. Решено, Дикки-бой: вместо стоп-разряда в спину ты получишь триста… нет, даже пятьсот грамм изолинита. А Матвей Молчанов получит возможность хоть одному-единственному человеку изредка говорить: «А помнишь?..» и упиваться неподдельным восхищением в ответном взгляде.

Ладно, все.

Хватит делить деньги неубитого клиента. Хватит предвкушать – пора и вкусить.

Одинокий уродец там, внизу, уже приступил к пресловутой обрядовой кульминации: жалобно… нет, униженно скуля, неандерталоид на четвереньках запрыгал к источнику.

Самое время приступить к кульминации и Матвею Молчанову.

Слышите вы, все, чьи головы прострелены конкурентами, обриты в ООРовских каталажках или сохнут на кровлях аборигенских хижин? Вы пытались, но не сумели – не сумели разглядеть единственно правильный способ, простой, как все гениальное.

«…и когда молитвы праведников воспряли к горним вершинам истового чистосердечия, снизошел с небеси в сиянии чудесного могущества своего…»

Не глядя нащупав сенсор регулятора, Матвей перевел летучку в режим плавного спуска.

* * *

Земля отрезала от бога Огненная Катышка… сколько? Ну вот если весь Катышка – рука, то земля отрезала от него один палец. И опять случилось то, что случалось перед концом каждой жизни.

Помётные клопы…

По свету они так себе, слегка только подъедают, а перед темнотой собираются наедаться. Каждую жизнь в одну и ту же пору, когда Четыре Уха начинает зевать, когда движения его делаются по- предсмертному вялыми и оттого тело почти совсем кончает потеть – каждую жизнь в эту самую пору клопы забиваются как можно глубже под чешую. Туда, где кожа тоньше, где ее – кожу – разъело по`том. Туда, где вкуснее. И, главное, туда, где мертвый Четыре Уха не сможет их раздавить, когда будет вертеться.

Так случается не только с Четыре Уха. Так случается с каждым из всех. Так всегда случалось с каждым из всех – даже до гибели мокрых богов так случалось. Только тогда, до гибели мокрых богов, клопы нападали из травяных гнезд, в которые Народ Озера ложится для смерти. А теперь помётные клопы даже во время света не слазят с каждого из всех, потому что всем сделалось негде плавать. Но когда светло, Четыре Уха всегда куда-то идет, или что-то делает, или кого-нибудь убивает – поэтому только самые храбрые клопы (или самые голодные, что одно и то же) решаются лезть туда, где потеет. Зато вот когда богу Огненная Катышка, Четыре Уха и остальным приходит пора умирать на темноту…

Теперешняя Четыре-Ухова жизнь складывалась гораздо хуже, чем прежняя, и закончиться она, эта помётная жизнь, решила уж совсем по-помётному.

Четыре Уха слишком задумался и напрочь позабыл о клопах. То есть он, как всегда, пытался отбиваться от них, хлопая себя везде, где на нем росла чешуя. Но всегда-то он (как и любой из Народа Озера) делал так из желания поскорей умереть и от надежды: а вдруг наконец-то удастся неудавшееся прежде – отбиться, не вставая и никуда не идя? Нынче же он, думая, как-то забыл следить, что такое вытворяют его оставшиеся без надзора руки. И о клопах забыл. А вспомнил лишь тогда, когда сделалось невтерпеж просто по-небывалому.

Грязь была рядом, и он поторопился вымазать ею макушку, затылок, спину… Только после этого Четыре Уха сообразил, что мог бы просто упасть спиною в Водопой и поерзать там. Это ведь когда в одну из оставшихся от Озера таких вот луж бросается сразу много заедаемых клопами, каждому вместо воды достается вязкая жижа. А здесь и сейчас Четыре Уха один. И умирать он собирается не в гнезде (слишком устал он, чтобы с гнездом возиться), а прямо на бесклопной земле, так что грязью можно было вообще не мазаться.

Когда умная мысль придумывается слишком поздно, это гораздо хуже, чем если бы она не придумывалась вообще. Потому что делается очень обидно.

Теперь-то уж, чем переделывать все по-правильному, быстрей было дождаться проку от набитой под чешую грязи. Быстрей, но не легче.

Грязь ведь не помогает сразу, сразу от нее только хуже: клопы, которые уже успели залезть глубоко под чешую, начинают кусаться пуще прежнего – наверное, уже не от голода, а от возмущения. Вскоре-то они умрут насовсем, но до этого «вскоре» нужно еще дотерпеть…

Так вот, когда Четыре Уха сделалось хуже всего – и из-за клопов, и из-за обиды на слишком поздно придумавшуюся умную мысль, – в довершение всяческих помётностей этой его самой помётной жизни с неба чуть ли не прямо ему на макушку упал большой блестящий Дурак.

Сперва Четыре Уха обрадовался. Когда очень-очень обидно и плохо, очень-очень бы хорошо кого-то убить, даже если этот кто-то всего-навсего глупый Дурак.

Но чуть погодя ему (Четыре Уха, а не Дураку) сделалось еще хуже, чем прежде. Потому, что очень-очень плохо хотеть кого-то убить, но не мочь. А он не мог. Встать, вернуться к костру, взять топор, вернуться к Дураку, размахнуться… На все это не было сил. Помётные клопы так кусались, что сил хватало лишь на бить себя по залепленной грязью чешуе. И выть. И ругаться. А помётный Дурак стоял рядом и таращился своими глазами, огромными, как у помётного вонючего ползуна.

Дураки все помётные, от них всегда одни неприятности.

Никто из Народа Озера уже не помнил, когда вблизи хижин появился первый Дурак. Помнили только, что давно-давно было время, когда Дураки не приходили. А потом вдруг начали приходить. Откуда? Э, да кто же может знать что-нибудь толковое о Дураках?!

Дураки бывали разные. Бывали большие и сильные, а бывали очень большие и очень сильные. Некоторые Дураки только выли, скулили да кашляли, а некоторые умели говорить, но говорили такое, что лучше бы не умели вовсе. Кое-кто из них бывал одет совсем как в обычае у Озерного Народа; иные приходили голыми, в одной своей дурацкой коже; а иные (правда, такие не являлись уже очень-очень давно) поверх одной своей кожи надевали две-три еще более дурацкие.

Впрочем, во всех Дураках всегда бывало одно и то же: глупость. Даже самые сильные из них совершенно не умели своей силой пользоваться. И еще все они бывали уродливы – по-разному, но непременно по-глупому. Если кому-то сломали нос, или откусили несколько пальцев, или если у кого-то на горле случайно вырос мешок – это уродства понятные. Но если вдруг откуда ни возьмись объявляется на Озерном берегу тварь двуногая и двурукая, но вовсе без чешуи, да еще с огромным плоским зубом вместо носа и рта… Ну кто, кроме Дурака, мог бы додуматься жить с таким лицом?!

И еще одно одинаковое было во всех Дураках: неприятности.

Например, тот Дурак с зубом вместо лица (он приходил много-много жизней назад, когда над хижинами Озерного Народа еще не появилась Звезда, Которая Не Как Остальные, Потому Что Висит) … Так вот, тот Зуболицый даже не додумался прятаться или красться; он нахально возник прямо из ниоткуда и не торопясь подошел к мосткам. Охранявшие вход на мостки сами поглупели от такой глупости; они позволили ему живым – даже не раненым! – подойти, усесться и разложить на мостках всякие глупые вещи. Там были какие-то блестящие катышки, и что-то плоское, тоже блестящее, по которому плыли облака и из которого ни с того ни с сего вдруг кто-нибудь выглядывал, и еще там были разные другие Дурацкие Вещи. Из хижин сразу прибежало много-много всех, и Зуболицый стал говорить. Кажется, он хотел, чтобы Народ Озера взял его Дурацкие Вещи, а взамен отдал бы что-то другое. Он, Зуболицый, был Дурак и поэтому не мог понять: никто не хочет его глупых вещей (кому захочется, чтобы на него выглядывали из плоского и блестящего?!), зато каждый хочет иметь такой зуболицый Дурацкий череп. Все тогда сразу поняли, что если такой череп надеть на палку, то он своим зубом станет показывать, куда дует ветер – смотреть на это будет интересно и весело.

Всем так хотелось череп Зуболицего Дурака, что самого Зуболицего Дурака сразу убили, а потом две или три жизни подряд Озерный Народ беспрерывно дрался за этот череп. Очень-очень многие тогда умерли навсегда. Столькие тогда умерли, что те, которые еще не успели друг друга поубивать, наконец решили: пускай этот помётный череп будет общий. Его надели на столб в том месте, где Зуболицый сидел, пока еще был жив, но смотреть, как этот самый череп крутит зубом вслед ветру, оказалось не так уж и весело.

Вот какие неприятности бывают от Дураков!

А еще однажды (задолго до гибели мокрых богов, но намного позже прихода Зуболицего) к хижинам подобрались аж два Дурака. Вот ведь как: то, бывало, целых четыре раза по четыре руки жизней и даже дольше не приходил ни один, а в ту жизнь вдруг объявились сразу двое. Они, тогдашние двое, правда, тоже были без чешуи, как и Зуболицый, но были они оба волосатыми; на их безобразных лицах имелись почти настоящие рты и носы; оба они носили набедренные повязки из настоящего (только по-ненормальному чистого) меха… А еще они оба крались к хижинам, почти как умные. Так хорошо крались, что Народ Озера их долго не замечал.

Может быть, Озерный Народ и совсем бы не заметил их, тех Дураков, если бы они сами не заметили один другого. А когда те двое Дураков один другого заметили, они сразу принялись драться. Дрались они так по-дурацки, что смотреть на их драку сбежались все. Те из всех, которые ловили рыбу с берега и с мостков, тоже стали смотреть на дурацкую драку, а о рыбе забыли – поэтому почти вся пойманная рыба убежала обратно в Озеро. Двое из всех тогда раздобыли для своих кровель по голове Дурака; и еще некоторые из Озерного Народа добыли себе головы тех, кто ловил и упустил рыбу; но всякий скажет, что добыть много вкусной рыбы было бы намного лучше, чем добыть несколько голов, две из которых к тому же Дурацкие.

И еще однажды (это уж совсем почти что недавно) пришел огромный рыжий Дурак, который все время скалился. Этот тоже был одет почти как умные (все Дураки, приходившие при Звезде, Которая Висит, бывали одеты почти как умные), и у него был хороший и умный каменный нож. Никто из Народа Озера никогда не делал и не имел ни одного такого умного ножа – такого гладкого и такого острого. Но Дурак, который пришел с этим ножом, был все-таки глупый Дурак.

Он то ли прокрался совсем незамеченным под мостки, то ли появился там вдруг и ниоткуда, как появился когда-то на берегу Зуболицый.

Того рыжего Дурака первыми заметили чмокалки. Они подняли такой крик, что все подумали, будто под хижинами прячется рогатый хрипун или очень страшный грызун. Все схватили оружие, какое подвернулось в руку, и кинулись под мостки. И почти все вай-вай-вай тоже кинулись под мостки, потому что каждая из них услыхала крики чмокалок, но ни одна не поняла, ее это чмокалки кричат или чужие.

Когда рыжий Дурак увидел вокруг себя весь Озерный Народ с оружием, он испугался. Он схватил одну вай-вай-вай, приставил ей к шее свой умный нож и закричал, что сразу отрежет ей голову, если ему не принесут полную корзину во-он тех разноцветных камушков. Конечно, все стали смеяться над этим самым глупым из всех Дураков. И конечно, все захотели увидеть, как Дурак будет по-дурацки отрезать голову. А он, тот рыжий Дурак, кричал да кричал свои глупости и растерянно вертел головой, словно бы не понимая, отчего Народ Озера смеется.

А потом Кистехвосту это надоело и он – Кистехвост – метнул в спину рыжему Дураку острогу. Рыжий Дурак почти совсем по-умному прятал свою спину за толстой опорой мостков, но Кистехвост все равно изловчился сразу убить рыжего Дурака.

И тут на Кистехвоста очень обиделся Торчащие Ребра. «Это мою вай-вай-вай схватил рыжий, – сказал Торчащие Ребра, – эта вай-вай-вай живет только для моего удовольствия; она несется только в моем гнезде; она высиживает и вскармливает только моих чмокалок. Ты, вонючий ползун, – сказал Торчащие Ребра Кистехвосту, – почему ты убил рыжего, когда я хотел посмотреть, как он по-дурацки отрежет голову моей собственной вай-вай-вай?!»

И они стали драться.

Наверное, глупость рыжего Дурака была такой же прилипчивой, как гнойная сыпь, и, наверное, эта прилипчивая глупость перекинулась на Торчащие Ребра и на Кистехвоста. Потому что Торчащие Ребра и Кистехвост очень по-глупому ухитрились друг друга убить.

Потом весь Озерный Народ до самого конца тогдашней жизни не делал ничего умного, а только думал.

С головой-то рыжего Дурака решилось просто: ее взял себе Мешок На Горле, потому что это его острогу Кистехвост метнул в Дуракову спину. А вот как было поступить с другими двумя головами? Раз Кистехвост убил Торчащие Ребра, то голова Торчащие Ребра принадлежит Кистехвосту; один только Кистехвост может украсить ею свою кровлю. Но Кистехвост умер. Как же быть? А раз Торчащие Ребра убил Кистехвоста, то голова Кистехвоста принадлежит Торчащие Ребра; один только Торчащие Ребра может украсить ею свою кровлю. Но Торчащие Ребра умер. Так как же быть?!

Никто из всех так ничего и не придумал, и Кистехвоста с Торчащие Ребра пришлось выбросить в Последний Овраг вместе с головами.

Вот какие неприятные неприятности случаются из-за Дураков.

Вдобавок ко всему их, Дураков, нельзя даже есть. Самого первого из них по незнанию съели, и все, кто его ел, сразу же умерли. Вот такие они, Дураки; всего толку от любого из них – голова на кровельном колу, и та безобразная…

Нет, все-таки про толк – это неправда.

От нынешнего Дурака, который свалился с неба и теперь торчал столбом рядом с Четыре Уха, блестя своей дурацкой белой и, похоже, мокрою кожей, – от этого Дурака получился немалый толк.

Развоспоминавшись, Четыре Уха снова перестал обращать внимание на клопов, и те успели докусаться и сдохнуть.

От облегчения Четыре Уха даже решил не убивать блестящего Дурака. А еще он решил вернуться к костру, съесть мясо и умереть, потому что никаких сил уже не оставалось держать открытыми слипающиеся глаза.

Впрочем, насчет «не убивать Дурака» он очень быстро засомневался. Потому что Дурак наконец принялся вести себя и, естественно, вести себя он принялся по-дурацки. Не успел Четыре Уха вновь примоститься на корточках у догорающего огня и обнюхать полуобуглившееся, но отнюдь не помягчевшее мясо, как там, где остался стоять Блестящий, зачавкало, загупало, зашуршало – все ближе, ближе….

Дурак – он и есть только Дурак. Ему оказалось мало постоять рядом с Четыре Уха и остаться живым. Он хочет еще раз попробовать постоять рядом. А Четыре Уха вовсе не хочет, чтобы рядом с ним топтался этот мокрый Блестящий.

Кстати, если в темноте к Водопою вернется за своим мясом грызун и если у него (грызуна) будет выбор между навсегда умершим Дураком и Четыре Уха, который может успеть ожить и засопротивляться…

Вот если бы сам Четыре Уха был не собою, а грызуном, не знающим, что Дураков есть опасно, то он наверняка выбрал бы умершего навсегда.

Эта мысль казалась хорошей, ее стоило подумать получше. А тем временем мясо, может, все-таки хоть немного размякнет…

* * *

Впервые за весь этот богатый событиями день (да и за десятки десятков дней, предшествовавших этому) в душе Матвея Молчанова шевельнулся махонький такой скользкий змееныш – ядовитенький зародыш сомнения.

Вонючий абориген повел себя вовсе не как праведник, к которому снизошел с неба адресат чистосердечных молитв. Неандерталоид посмотрел на чудесно возникшее божество, как на пустое место, и отправился к своей жалкой пародии на шашлык. Великолепный замысел Эм. Молчанова готовился дать трещину.

Самое противное, что Матвей именно теперь начинал подозревать себя в изначальной ошибке. Разрабатывая свой гениальный план, он, Матвей, слишком доверился яйцеголовым. Он забыл, что последний земной неандерталец издох за тысячи лет до того, как среди Homo Sapiens завелись первые этнографы. Любой из дикарей, с которыми когда-либо имела дело человеческая наука, – сущий профессор в сравнении с этим вот полуземноводным кретином. Ученым-то хорошо, они могут позволить себе с великолепным апломбом пороть заведомую белиберду под названием «мысленный эксперимент» или «умозрительная экстраполяция». А профессиональный жул… э… скажем, человек свободной профессии, себе такой роскоши позволить не может; он обязан доверять только лично им же перепроверенным строгим фактам. Но какая же тут может быть строгость, если мудрые светила строят свои уродцеведческие изыскания в основном на чужих (как правило, случайных) наблюдениях, сделанных еще до введения ООР планомерных охранных мероприятий?!

Да уж, яйцеголовым-то хорошо – у них отрицательный результат тоже считается результатом…

Ладно, как гласит древняя народная мудрость, неча пенять на монитор, коли софт кривой. К дьяволу ученых. Попробуем собственным разумением.

Матвей еще на пару шагов приблизился к вновь немо зашлепавшему губами неандерталоиду, переключил транслейтор на режим диалога и сказал, невольно выговаривая слова раздельно и внятно, как для глухого:

– Я хочу быть твоим другом.

Пятком секунд позже динамик транслейтора разразился надсадным визгливым тявканьем.

* * *

Успевший уже едва ли не в самый костер залезть Дурак вдруг зашелся взрыкивающим подвывающим кашлем.

Четыре Уха такое поведение Дурака очень не понравилось, потому что этот блестящий и вроде как бы мокрый Дурак своим кашлем спугнул какую-то очень важную Четыре-Ухову мысль. Четыре Уха раздраженно зашарил по траве и, нащупав искомую рукоять топора, уже совсем было примерился вскочить, как следует размахнуться…

Нет, он не вскочил и не размахнулся. Он вовремя вспомнил: спугнутая Дураком мысль как раз и была о том, что Дурака лучше не убивать (во всяком случае, пока). Для кого лучше, чем именно лучше – вот это-то все и спугнулось дурацким кашлем, но, конечно, умней было сперва вспомнить, а потом уже махать топором… или не махать топором – если мысль действительно окажется правильной.

Тем более что Дурак, наверное, заметил, как Четыре Уха ищет топор, испугался и кашель свой прекратил. А через мгновение заговорил дурацкими, но, в общем, понятными словами:

– Я хочу съесть твою печень, когда ты умрешь насовсем.

Четыре Уха досадливо растопырил задние уши. Этот Блестящий И Мокрый, наверное, считается очень глупым даже среди Дураков.

Как может Четыре Уха согласиться, чтобы кто-нибудь там хотел съесть его печень, если он, Четыре Уха, уже пообещал свою печень Мешок На Горле?! Но ведь не скажешь же Дураку: пойди к Мешок На Горле, попроси у него разрешения съесть мою печень, когда я умру насовсем, и если Мешок На Горле почему-то тебя не убьет – вот тогда…

Да, так Дураку ответить нельзя, потому что он Дурак. Он обязательно сделает, как ему скажут, и пойдет к Мешок На Горле просить, а Мешок На Горле его, конечно, убьет, и это будет плохо, потому что… потому…

Ага, вот оно, вспугнутое, вернулось-таки! Ото всех прежних Дураков бывали неприятности после того, как их – прежних – убивали. Может, если этого, нынешнего, Мокрого И Блестящего, не убить, то неприятностей от него не будет?

Да, это хорошо придумалось. Умно. И, главное, вовремя. Вот только бы теперь заставить руки не испортить такую умную выдумку. А то непослушные Четыре-Уховы руки аж зудят от желания схватить топор или хоть камень да и хряснуть блестящего Дурака по лбу.

Потому, что он никак не хочет уйти. Мало того, он даже умолкнуть не хочет.

Четыре Уха уже заметил, что Блестящий И Мокрый… Нет, наверное, правильней звать этого Дурака так: Блестящий, Как Будто Мокрый.

Так вот, у него, у этого Блестящего, Как Будто Мокрый, кашель и визг вылетали изо рта, а разборчивые слова – откуда-то из-за плеча. Ничего особенного в этом, конечно, не было. Если у Четыре Уха четыре уха, то почему бы кому-то другому (тем более Дураку) не иметь два рта?

Но ведь даже два рта – это еще совсем не причина, чтоб кашлять, взвизгивать и говорить без умолку! Четыре Уха терпел, терпел и, наконец, испугавшись все-таки не совладать со своими руками (те так вцепились в топор, что костяшки пальцев сделались белей брюха помётного ползуна), решился на глупость. Он решил попросить Дурака замолчать. Так попросить, как будто бы Дурак не Дурак, а умный.

* * *

Мысленно Матвей самыми страшными из ведомых ему слов проклял и всех до последнего обитателей Терры-бис, и все существующие в галактике достижения электроники, и, главным образом, себя самого – за грошовую скаредность, проявленную при покупке оборудования.

Ведь вот же до чего все пошло складываться не слава Богу!

Абориген, так настойчиво притворявшийся, будто бы не видит вблизи ничего занятнее своего тошнотворного шашлыка, вдруг все же решил приподнять тупой бельмастый взгляд на Молчанова. Мало того, уродец даже раззявил наконец несметно-зубастую пасть и зашелся гугнявым лаем, который у него и его сородичей служил заменителем членораздельной речи.

И чертов транслейтор не смог придумать ничего лучше, как забарахлить именно в этот момент! Вот когда и как аукнулся ломаный грош, выгаданный на покупке детской игрушки вместо серьезного прибора!

Проклятое лингвологическое устройство скрипело своими чахлыми электронными мозгами не менее двух минут, а потом принялось растерянно бубнить что-то про «бесконечный словарно-смысловой ряд, ключевыми элементами которого являются животное, передвигающееся ползком, его экскременты и…» На этом транслейтор приумолк было и вдруг задолдонил: «Испражнение экскремента… error on logical block… испражнение экскремента… error on logical block…» – и так без конца.

Матвей в отчаянии щелкнул по сенсору «on/off». Вроде бы помогло. А тем временем абориген, этот гадский экскремент испражнения, снова погрузился в молчаливое созерцание обугливающегося мяса.

Ч-черт…

Ладно, делать нечего, будем пытаться снова…

* * *

Получилось так, как не могло не получиться. Умных слов глупый Дурак не понял. Похоже, этого Блестящего, Как Будто Мокрый все-таки придется убить – по-другому его шумные рты никак не заткнуть…

И тут Четыре Уха придумал еще одну хорошую мысль. Он послюнил пальцы, выхватил из костра кусок мяса, показавшийся ему самым жестким, и протянул этот кусок Дураку. Может, Блестящий, Как Будто Мокрый все-таки не сможет говорить, жуя жесткое? Даже если он сунет мясо только в один свой рот, а не в оба сразу – все равно Дурацкого шуму сделается аж вдвое меньше…

* * *

Молчанов судорожно отер лоб пятерней. Кажется, дело-таки сдвинулось к лучшему. Конечно, обгорелое сухожилие крысы-переростка – это еще не изолинит, да и сам жест уродца покамест всего-навсего обычное проявление дружелюбия…

Что ж, лиха беда начало!

* * *

Четыре Уха издал нечто среднее между жалобным воем и свирепым рычанием.

Блестящий, Как Будто Мокрый повел себя хуже, чем самый вонючий помет самого вонючего помета самого-самого вонючего ползуна: мясо взял, но даже и не подумал совать его в рот. И закашлял, забормотал еще громче, чем прежде.

Кажется, он пытался объяснить, будто бы он бог. Ну и что? Четыре Уха давно подозревал, что все боги – Дураки. Боги часто ведут себя по-Дурацки, это все знают. Например, помётному богу Небесная Катышка все из Озерного Народа говорили умные слова: «Ты, вонючий ползун, – говорили ему все, – перестань светить так жарко, не убивай воду и рыбу!» Вот как ему говорили все-все. А Небесный Катышка не послушался умных слов. Как Дурак.

И еще. Каждый из богов очень сильный, и каждый из Дураков тоже был очень сильным – сильней любого из Народа Озера. Но Дураки не умеют правильно пользоваться своей силой. И боги – тоже.

Вот, например, помётный Катышка: вместо того чтоб просто светить, он жжет и убивает воду и рыбу. Или бог озера: когда-то он взбесился и сломал половину мостков. Разве это правильно?

Так что Блестящий, Как Будто Мокрый, наверное, не врет – он действительно бог.

Только бог он или просто Дурак, а убить его придется: все другое Четыре Уха уже пробовал, а помётный болтун-кашлюн так и не смолк.

Осталось убить. И пускай потом случаются неприятности – вряд ли они будут неприятнее, чем шум, поднимаемый блестящим помётным Дураком-богом.

Четыре Уха растопырил задние уши и приподнялся, взявшись за рукоять топора.

* * *

На лад, дело определенно пошло на лад! Ишь заволновался полуземноводный, привстал, опираясь на топор, захлопал своими кучерявыми жабрами…

Ч-черт, ни одна из этих яйцеголовых очкастых мокриц ни хрена не пишет про мимику и жесты уродцев. Ну вот что означают эти трепыхания жабрами да лупанья глазами? Что он – испугался? Или радуется? Или не верит? По логике должен бы не поверить… Так, гадать некогда, доверимся логике. Сейчас мы предъявим почтеннейшей публике веские доказательства…

Матвей выдернул из кармана лучевку, заозирался, высматривая в густеющих сумерках цель поэффектнее…

Под гулкий хлопок выстрела яркий фиолетовый разряд ударил в кучку хвороста, заготовленного аборигеном, и та занялась веселым шумливым пламенем.

Привставший с корточек уродец так и окоченел нелепой раскорякой, переводя напряженный взгляд с чудесным образом подожженного хвороста на Матвея, и вновь на хворост, и опять на Матвея… Губы неандерталоида сосредоточенно шевелились, и шевеление это, сперва немое, мало-помалу начало оформляться в разборчивые слова:

– Блестящий, – бормотал уродец, – как будто мокрый… Упал сверху, с неба… Мокрый… Метнул гремящий огонь, зажег… Ты, – не меняя позы, он вдруг уперся в молчановское лицо холодным, каким-то змеиным взглядом. – Ты – бог воды, падающей с мохнатого неба?

Матвей невольно расплылся в победоносной улыбке. Вот наконец-то и повезло. Бог падающей с неба воды… Да по нынешней засухе чертовы уродцы хоть весь свой изолинит выкопают единым духом, чтоб задобрить бога дождя!

– Да, – важно сказал Молчанов, борясь с желанием заулюлюкать от восторга. – Я – бог воды, падающей с мохнатого неба.

И не успел еще транслейтор догавкать то же самое по-аборигенски, как…

Действительно, как? Как чертов полуземноводный кретин сумел это сделать? Он не выпрямился, ни на йоту не изменил свою дурацкую неуклюжую позу, но его топор вдруг с жутким воем разодрал воздух возле самого носа все-таки успевшего отшатнуться Матвея.

Изумленный, однако отнюдь не растерявшийся Молчанов вскинул было лучевку, но ультрасовременное оружие, так и не успев защитить своего хозяина, разлетелось искрами мельчайших осколков под новым ударом каменного дикарского архаизма.

Слава богу, команда «экстренный взлет» могла подаваться не только сенсорно (поди, нащупай-ка нужный сенсор в такой пиковой ситуации!), но и просто голосом. И все равно озверелый абориген успел довольно чувствительно зацепить лодыжку «бога дождя», взмывающего в звездную россыпь окончательно поночневшего неба. А еще он (абориген) успел запустить вслед Молчанову камнем. Запустить и попасть – к счастью, камень был небольшим и ударил слабо, излетно.

Что Молчанов безоговорочно и уважительно ценил в себе, так это умение не распускать нюни при неудачах.

Ну, не вышло.

Абориген все-таки не поверил в божественную сущность Матвея Молчанова, счел гнусным самозванцем и обрушил на молчановскую нечестивую голову местную модификацию карающего меча.

Неудача?

Это еще как поглядеть!

А ежели бы некто Молчанов не успел отшатнуться? А ежели бы второй удар угадался по темечку? То-то!

И все это время на заросшей сорняками околице молчановского сознания вяло трепыхались мутные воспоминания о не столь уж давней поре, когда он, Молчанов, протирал штаны в училище Космотранса. Помнится, один из яйцеголовых сморчков-лекторов блеял тогда занятную муть об Интерсетевых каталогах – будто бы, изучая какой-то предмет, нельзя ограничивать себя узкоспециальной информацией, а нужно обязательно захватывать смежные области… якобы ограниченность всенепременно и повсеместно садится в лужу… Ну и что? Каким-таким боком этот бред лепится к нынешним невеселым делам? На изучение всего, связанного только с уродцами, трачена бездна времени, а уж если бы господин Молчанов занялся еще и «смежными областями», на подготовку пришлось бы угрохать несколько лет… Что ж было, заделываться настоящим профессором по уродцевым, околоуродцевым и вокругуродцевым делам?! Абсурд! Или… Или так и надо? А если не так, то и вообще никак?

Ладно, хватит. Хватит рассусоливать. Теперь главное – Крэнг. Только бы он еще не успел полезть в Стойбище!

Нужно втолковать Дикки-бою, что самое удобное время для «полезть» – когда уродцы отправляют свой закатный обряд. Кажется, они так увлекаются, что… Конечно, это не гарантия, но все-таки шанс. И еще: надо как-нибудь вскользь, ненавязчиво напомнить Дику его обещание. Сколько он там сулил? Четыреста грамм или триста? Ладно, не будем жадничать, вполне достаточно и двухсот.

Что же до куша, который сорвался… Увы, не надо было забывать одно хорошее правило. Если напрашивающееся решение до сих пор никто не осуществил, это вовсе не значит, что все вокруг дураки. А если все вокруг кажутся дураками, внимательнее посмотрись в зеркало.

* * *

Бог Огненная Катышка уже давно завалился в свое гнездо и глядел там Смертные Виденья; жадная темнота уже подлизала с неба последние капли Катышкиной крови; а старый Четыре Уха все плевал да швырялся камнями вслед улетевшему богу воды, которая падает с мохнатого неба.

Вонючий помётный бог! И все мокрые боги – помётные и вонючие!

Четыре-то Уха думал, что это Катышка – вонючий помет вонючего ползуна; думал, что Катышка поубивал мокрых богов! А оказалось, один из мертвых богов живой. Наверное, и все они живы. Наверное, они – жалкие помётные трусы – все вместе испугались одного-единственного Катышку и спрятались. Или они просто обленились и не хотят делать нужное?

Гхр-р-р-ры!!!

Хоть так, хоть иначе, но это вовсе не из-за бога Огненная Катышка, а из-за их, мокрых, лени или трусости сдохла вся рыба, и Четыре Уха приходится есть жесткое мясо, которое вынимает зубы.

Ничего, подождите еще, вонючие ползуны!

Четыре Уха в следующей жизни обязательно выследит и убьет помётного бога воды, падающей с мохнатого неба. Убьет, убьет. Но не сразу – сперва старый Четыре Уха заставит его рассказать, где прячутся остальные вонючие помётные ползуны, называемые мокрыми богами.

Кир Булычев

Снегурочка

Я только раз видел, как погибает корабль. Другие этого никогда не видели.

Это не страшно, потому что ты не успеваешь мысленно перенестись туда и ощутить все по отношению к себе. Мы смотрели с мостика, как они пытались опуститься на планетку. И казалось, что это им удается. Но скорость все-таки была слишком велика.

Корабль коснулся дна пологой впадины и, вместо того чтобы замереть, продолжал двигаться, словно хотел спрятаться внутрь камня. Но каменное ложе не пожелало поддаться металлу, и корабль начал расползаться, словно капля, упавшая на стекло. Движение его замедлялось, только мелкими брызгами, лениво и беззвучно, какие-то части его отделялись от основной массы корабля и черными точками взлетали над долиной, разыскивая удобные места для того, чтобы улечься и замереть. А потом это бесконечное движение, продолжавшееся около минуты, прекратилось. Корабль был мертв, и только тогда мое сознание с опозданием реконструировало грохот лопающихся переборок, стоны рвущегося металла, вой воздуха, кристалликами оседающего на стенах. Живые существа, которые там только что были, наверно, успели услышать лишь начало этих звуков.

На экране лежало многократно увеличенное лопнувшее черное яйцо, и потеки замерзшего белка причудливым бордюром окружали его.

– Все, – сказал кто-то.

Мы приняли сигнал бедствия и почти успели к ним на помощь. И увидели его гибель.

Вблизи, когда мы спустили катер и вышли к долине, зрелище приобрело должные масштабы и трагичность, происходящую оттого, что ты можешь примерить случившееся по себе. Черные точки превратились в лоскуты металла размером с волейбольную площадку, части двигателей, дюзы и куски тормозных колонн – поломанные игрушки гиганта. Казалось, что, когда корабль, растрескиваясь, вжимался в скалы, кто-то запустил лапу внутрь и выпотрошил его.

Метрах в пятидесяти от корабля мы нашли девушку. Она была в скафандре – они все, кроме капитана и вахтенных, успели надеть скафандры. Видно, девушка оказалась вблизи люка, вырванного при ударе. Ее выбросило из корабля, как пузырек воздуха вылетает из бокала с нарзаном. То, что она осталась жива, относится к фантастическим случайностям, которые беспрестанно повторяются с того момента, когда человек впервые поднялся в воздух. Люди вываливались из самолетов с высоты в пять километров и умудрялись упасть на крутой заснеженный склон или на вершины сосен, отделываясь царапинами и синяками.

Мы принесли ее на катер, она была в шоке, и доктор Стрешний не позволил мне снять с нее шлем, хотя каждый из нас понимал, что, если мы не окажем помощи, она может умереть. Доктор был прав. Мы не знали состава их атмосферы и не знали, какие смертоносные для нас, но безвредные для нее вирусы благоденствуют на ее белых, блестящих, коротко стриженных волосах.

Теперь следует сказать, как выглядела эта девушка и почему опасения доктора показались мне, да и не только мне, преувеличенными и даже несерьезными. Мы привыкли связывать опасность с существами, неприятными нашему глазу. Еще в двадцатом веке один психолог утверждал, что может предложить надежное испытание для космонавта, уходящего к дальним планетам. Надо только спросить его, что он будет делать, если встретится с шестиметровым пауком отвратительного вида. Первой, инстинктивной реакцией испытуемого было извлечь бластер и всадить в паука весь заряд. Паук же мог оказаться бродящим в одиночестве местным поэтом, исполняющим обязанности непременного секретаря добровольного общества защиты мелких птах и кузнечиков.

Ждать подвоха со стороны тоненькой девушки, длинные ресницы которой бросали тень на бледные нежные щеки, при взгляде на лицо которой любого из нас охватывало необоримое желание увидеть, какого же цвета у нее глаза, ждать от этой девушки подвоха, даже в виде вирусов, было как-то не по-мужски.

Этого никто не сказал, и я не сказал тоже, но у меня такое впечатление, что доктор Стрешний чувствовал себя мелким подлецом, чиновником, который ради буквы инструкций отказывает беспомощному посетителю.

Я не видел, как доктор дезинфицировал тончайшие щупы, чтобы ввести их сквозь ткань скафандра и набрать пробы воздуха. И не знал, каковы результаты его трудов, потому что мы снова ушли к кораблю, чтобы забраться внутрь и снова отыскать чудо – еще кого-то, оставшегося в живых. Это было бессмысленным занятием – из тех бессмысленных занятий, которые нельзя бросить, не доведя до конца.

– Плохо дело, – сказал доктор. Мы услышали его слова, когда пытались взобраться внутрь корабля. Это было нелегко, потому что его помятая стена нависала над нами, как футбольный мяч над мухами.

– Что с ней? – спросил я.

– Она еще жива, – сказал доктор. – Но мы ничем ей не сможем помочь. Она Снегурочка.

Наш доктор склонен к поэтическим сравнениям, но их прозрачность не всегда понятна непосвященному.

– Мы привыкли, – продолжал доктор, и хотя его голос звучал у меня в наушниках, словно он обращался ко мне, я знал, что говорит он в основном для тех, кто окружает его в каюте катера. – Мы привыкли, что основой жизни служит вода. У нее аммиак.

Значение его слов дошло до меня не сразу. До остальных тоже.

– При земном давлении, – сказал доктор, – аммиак кипит при минус 33, а замерзает при минус 78 градусах.

Тогда все стало ясно.

А так как в наушниках было тихо, я представил, как они смотрят на девушку, ставшую для них фантомом, который может превратиться в облако пара, стоит лишь ей снять шлем…

Штурман Бауэр рассуждал вслух, не вовремя демонстрируя эрудицию:

– Теоретически предсказуемо. Атомный вес молекулы аммиака 17, воды – 18. Теплоемкость у них почти одинаковая. Аммиак так же легко, как вода, теряет ион водорода. В общем, универсальный растворитель.

Я всегда завидовал людям, которым не надо лезть в справочник за сведениями, которые никогда не могут пригодиться. Почти никогда.

– Но при низких температурах аммиачные белки будут слишком стабильными, – возразил доктор, будто девушка была лишь теоретическим построением, моделью, рожденной фантазией Глеба Бауэра.

Никто ему не ответил.

Мы часа полтора пробирались по отсекам разбитого корабля, прежде чем нашли неповрежденные баллоны с аммиачной смесью. Это было куда меньшим чудом, чем то, что случилось раньше.

Я зашел в госпиталь, как всегда заходил, сразу после вахты. В госпитале воняло аммиаком. Вообще весь наш корабль провонял аммиаком. Бесполезно было бороться с его утечкой.

Доктор сухо покашливал. Он сидел перед длинным рядом колб, пробирок и баллонов. От некоторых из них шли шланги и трубы и скрывались в переборке.

Над иллюминатором чернел небольшой ячеистый круг динамика-транслятора.

– Она спит? – спросил я.

– Нет, уже спрашивала, где ты, – сказал доктор.

Голос был глухим и сварливым. Нижнюю часть его лица прикрывал фильтр. Доктору приходилось каждый день решать несколько неразрешимых проблем, связанных с кормлением, лечением и психотерапией его пациентки, и сварливость доктора усугублялась преисполнявшей его гордыней, так как мы летели уже третью неделю, а Снегурочка была здорова. Только отчаянно скучала.

Я почувствовал резь в глазах. Першило в горле. Можно было тоже придумать себе какой-нибудь фильтр, но мне казалось, что этим я проявил бы брезгливость. На месте Снегурочки мне было бы неприятно, если бы мои хозяева, приближаясь ко мне, надевали противогаз.

Лицо Снегурочки, как старинный портрет в овальной раме, обозначилось в иллюминаторе.

– Страствуй, – сказала она.

Потом щелкнула транслятором, потому что исчерпала почти весь свой словарный запас. Она знала, что мне иногда хочется услышать ее голос, ее настоящий голос. Поэтому, прежде чем включить транслятор, она говорила мне что-нибудь сама.

– Ты чем занимаешься? – спросил я. Звукоизоляция была несовершенна, и я услышал, как за перегородкой раздалось стрекотание. Ее губы шевельнулись, и транслятор ответил мне с опозданием на несколько секунд, в течение которых я мог любоваться ее лицом и движением ее зрачков, менявших цвет, как море в ветреный, облачный день.

– Я вспоминаю, чему меня учила мама, – сказала Снегурочка холодным, равнодушным голосом транслятора. – Я никогда не думала, что мне придется самой готовить себе пищу. Я думала, что мама чудачка. А теперь пригодилось.

Снегурочка засмеялась раньше, чем транслятор успел перевести ее слова.

– Еще я учусь читать, – сказала мне Снегурочка.

– Я знаю. Ты помнишь букву «ы»?

– Это очень смешная буква. Но еще смешнее буква «ф». Ты знаешь, я сломала одну книжку.

Доктор поднял голову, отворачивая лицо от струйки вонючего пара, ползущей из пробирки, и сказал:

– Ты мог бы и подумать, прежде чем давать ей книгу. Пластик страниц при минус пятидесяти становится хрупким.

– Так и случилось, – сказала Снегурочка.

Когда доктор ушел, мы со Снегурочкой просто стояли друг против друга.

Если коснуться пальцами стекла, то оно на ощупь холодное. Ей оно казалось почти горячим.

У нас было минут сорок, прежде чем придет Бауэр, притащит свой диктофон и начнет мучить Снегурочку бесконечными допросами. А как у вас это? А как у вас то? А как проходит в ваших условиях такая-то реакция?

Снегурочка смешно передразнивала Бауэра и жаловалась мне: «Я же не биолог. Я могу ему наврать, а потом будет неудобно».

Я приносил ей картинки и фотографии людей, городов и растений. Она смеялась, спрашивала меня о деталях, которые мне самому казались несущественными и даже ненужными.

А потом вдруг перестала спрашивать и смотрела куда-то мимо меня.

– Ты что?

– Мне скучно. И страшно.

– Мы тебя обязательно довезем до дому.

– Мне не поэтому страшно.

А в тот день она спросила меня:

– У тебя есть изображение девушки?

– Какой? – спросил я.

– Которая ждет тебя дома.

– Меня никто не ждет дома.

– Неправда, – сказала Снегурочка. Она могла быть страшно категорична.

Особенно если чему-нибудь не верила. Например, она не поверила в розы.

– Почему ты мне не веришь?

Снегурочка ничего не ответила.

…Облако, плывущее над морем, закрыло солнце, и волны изменили цвет – стали холодными и серыми, лишь у самого берега вода просвечивала зеленым.

Снегурочка не могла скрывать своих настроений и мыслей. Когда ей было хорошо, глаза ее были синими, даже фиолетовыми. Но сразу выцветали, серели, когда ей было грустно, и становились зелеными, если она злилась.

Не надо было мне видеть ее глаза. Когда она открыла их впервые на борту нашего корабля, ей было больно. Глаза были черными, бездонными, и мы ничем не могли ей помочь, пока не переоборудовали лабораторный отсек. Мы спешили так, словно корабль мог в любой момент взорваться. А она молчала. И лишь через три с лишним часа мы смогли перенести ее в лабораторию, и доктор, оставшийся там, помог ей снять шлем.

На следующее утро ее глаза светились прозрачным сиреневым любопытством и чуть потемнели, встретившись с моим взглядом…

Вошел Бауэр. Он появился раньше, чем обычно, и был этому очень рад.

Снегурочка улыбнулась ему и сказала:

– Аквариум к вашим услугам.

– Не понял, Снегурочка, – сказал Бауэр.

– А в аквариуме подопытный слизняк.

– Лучше скажем – золотая рыбка. – Бауэра не так легко смутить.

У Снегурочки все чаще было плохое настроение. Но что делать, если ты проводишь недели в камере два на три метра. И сравнение с аквариумом было справедливым.

– Я пошел, – сказал я, и Снегурочка не ответила, как обычно: «Приходи скорей».

Ее серые глаза с тоской смотрели на Глеба, точно он был зубным врачом.

Я пытался анализировать свое состояние и понимал его противоестественность. С таким же успехом я мог влюбиться в портрет Марии Стюарт или в статую Нефертити. А может, это была просто жалость к одинокому существу, ответственность за жизнь которого удивительным образом изменила и смягчила отношения на борту. Снегурочка принесла к нам что-то хорошее, заставлявшее всех непроизвольно прихорашиваться, быть благороднее и добрее, как перед первым свиданием. Открытая безнадежность моего увлечения рождала в окружающих чувство, среднее между жалостью и завистью, хотя эти чувства, как известно, несовместимы. Иногда мне хотелось, чтобы кто-нибудь подшутил надо мной, усмехнулся бы, чтобы я мог взорваться, нагрубить и вообще вести себя хуже других. Никто себе этого не позволял. В глазах моих товарищей я был блаженно болен, и это выделяло меня и отделяло от остальных.

Вечером доктор Стрешний вызвал меня по интеркому и сказал:

– Тебя Снегурочка зовет.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось. Не беспокойся.

Я прибежал в госпиталь, и Снегурочка ждала меня у иллюминатора.

– Извини, – сказала она. – Но я вдруг подумала, что если умру, то не увижу тебя больше.

– Чепуха какая-то, – проворчал доктор.

Я невольно провел взглядом по циферблатам приборов.

– Посиди со мной, – сказала Снегурочка.

Доктор вскоре ушел, выдумав какой-то предлог.

– Я хочу коснуться тебя, – сказала Снегурочка. – Это несправедливо, что нельзя дотронуться до тебя и не обжечься при этом.

– Мне легче, – сказал я глупо. – Я только обморожусь.

– Мы скоро прилетим? – спросила Снегурочка.

– Да, – сказал я. – Через четыре дня.

– Я не хочу прилетать домой, – сказала Снегурочка. – Потому что пока я здесь, то могу представить себе, что касаюсь тебя. А там тебя не будет. Положи ладонь на стекло.

Я послушался.

Снегурочка прижалась к стеклу лбом, и я вообразил, что мои пальцы проникают сквозь прозрачную массу стекла и ложатся на ее лоб.

– Ты не обморозился?

Снегурочка подняла голову и постаралась улыбнуться.

– Нам нужно найти нейтральную планету, – сказал я.

– Какую?

– Нейтральную. Посередине. Чтобы там всегда было минус сорок.

– Это слишком жарко.

– Минус сорок пять. Ты потерпишь?

– Конечно, – сказала Снегурочка. – Но разве мы сможем жить, если всегда придется только терпеть?

– Я пошутил.

– Я знаю, что ты пошутил.

– Я не смогу писать тебе писем. Для них нужна специальная бумага, чтобы она не испарялась. И потом, этот запах…

– А чем пахнет вода? Она для тебя ничем не пахнет? – спросила Снегурочка.

– Ничем.

– Ты удивительно невосприимчив.

– Ну вот ты и развеселилась.

– А я бы полюбила тебя, если бы мы были с тобой одной крови?

– Не знаю. Я сначала полюбил тебя, а потом узнал, что никогда не смогу быть с тобой вместе.

– Спасибо.

В последний день Снегурочка была возбуждена, и, хотя говорила мне, что не представляет себе, как расстанется с нами, со мной, мысли ее метались, не удерживались на одном, и уже потом, когда я запаковывал в лаборатории вещи, которые Снегурочка должна была взять с собой, она призналась, что больше всего боится не долететь до дома. Она была уже там и разрывалась между мной, который оставался здесь, и всем миром, который ждал ее.

Рядом с нами уже полчаса летел их патрульный корабль, и транслятор на капитанском мостике непрерывно трещал, с трудом управляясь с переводом.

Бауэр пришел в лабораторию и сказал, что мы спускаемся в космопорт. Он постарался прочесть записанное название. Снегурочка поправила его, словно мимоходом, и тут же спросила, хорошо ли он проверил ее скафандр.

– Сейчас проверю, – сказал Глеб. – Чего ты боишься? Тебе же пройти всего тридцать шагов.

– И я хочу их пройти, – сказала Снегурочка, не поняв, что обидела Глеба. – Проверь еще раз, – попросила она меня.

– Хорошо, – сказал я.

Глеб пожал плечами и вышел. Через три минуты вернулся и разложил скафандр на столе. Баллоны глухо стукнулись о пластик, и Снегурочка поморщилась, словно ее ударили. Потом постучала по дверце передней камеры.

– Передай мне скафандр. Я сама проверю.

Чувство отчуждения, возникшее между нами, физически сдавливало мне виски: я знал, что мы расстаемся, но мы должны были расстаться не так.

Мы сели мягко. Снегурочка была уже в скафандре. Я думал, что она выйдет в лабораторию раньше, но она не рискнула этого сделать до тех пор, пока не услышала по интеркому голос капитана:

– Наземной команде надеть скафандры. Температура за бортом минус пятьдесят три градуса.

Люк был открыт, и те, кто хотел еще раз попрощаться со Снегурочкой, стояли там.

Пока Снегурочка говорила с доктором, я обогнал ее и вышел на площадку, к трапу.

Над этим очень чужим миром ползли низкие облака. Метрах в тридцати остановилась приземистая желтая машина, и несколько человек стояли возле нее на каменных плитах. Они были без скафандров, разумеется, – кто дома надевает эту требуху? Маленькая группа встречавших затерялась на бесконечном поле космодрома.

Подъехала еще одна машина, и из нее тоже вылезли люди. Я услышал, что Снегурочка подошла ко мне. Я обернулся. Остальные отступили назад, оставили нас вдвоем.

Снегурочка не смотрела на меня. Она старалась угадать, кто встречает ее. И вдруг узнала.

Она подняла руку и замахала. И от группы встречающих отделилась женщина, которая побежала по плитам к трапу. И Снегурочка бросилась вниз, к этой женщине.

А я стоял, потому что я был единственным на корабле, кто не попрощался со Снегурочкой. Кроме того, в руке у меня был большой сверток со Снегурочкиным добром. Наконец, я был включен по судовой роли в наземную команду и должен был работать внизу и сопровождать Бауэра при переговорах с космодромными властями. Мы не могли здесь долго задерживаться и через час отлетали. Женщина сказала что-то Снегурочке, та засмеялась и откинула шлем. Шлем упал и покатился по плитам. Снегурочка провела рукой по волосам. Женщина прижалась щекой к ее щеке, а я подумал, что обеим тепло.

Я смотрел на них, и они были далеко. А Снегурочка сказала что-то женщине и вдруг побежала обратно, к кораблю. Она поднималась по трапу, глядя на меня и срывая перчатки.

– Прости, – сказала она. – Я не простилась с тобой.

Это был не ее голос – говорил транслятор над люком, предусмотрительно включенный кем-то из наших. Но я слышал и ее голос.

– Сними перчатку, – сказала она. – Здесь только минус пятьдесят.

Я отстегнул перчатку, и никто не остановил меня, хотя и капитан и доктор слышали и поняли ее слова.

Я не почувствовал холода. Ни сразу, ни потом, когда она взяла мою руку и на мгновение прижала к своему лицу. Я отдернул ладонь, но было поздно.

На обожженной щеке остался багровый след моей ладони.

– Ничего, – сказала Снегурочка, тряся руками, чтобы было не так больно. – Это пройдет. А если не пройдет, тем лучше.

– Ты сошла с ума, – сказал я.

– Надень перчатку, обморозишься, – сказала Снегурочка.

Снизу женщина кричала что-то Снегурочке.

Снегурочка смотрела на меня, и ее темно-синие, почти черные глаза были совсем сухими…

Когда они уже подошли к машине, Снегурочка остановилась и подняла руку, прощаясь со мной и со всеми нами.

– Зайди потом ко мне, – сказал доктор. – Я тебе руку смажу и перевяжу.

– Мне не больно, – сказал я.

– Потом будет больно, – сказал доктор.

Сергей Малицкий

Кегля и Циркуль

С северного угла деревню держал Кегля. В глаза его величали Иванычем, а если попадал под горячую руку – старым хреном, но внешне старик походил именно на кеглю или шахматного слона со сбитым шпилем на маковке. Дутую китайскую куртку, которую он таскал от лета до лета, стягивал на поясе деревянный солдатский ремень, отчего фигура деда напоминала вставшего на задние лапы муравья или все ту же кеглю. Едва зима кончалась, Кегля скидывал пуховик: но и всякую другую одежду – будь то хоть рубаха, хоть драный свитер, хоть серая майка – все одно приструнивал ремнем, потому как «всякая вещь свое место иметь должна».

Если у околицы появлялись черти, это значило, что Кегля запил. Черти толпились у калитки, распугивая детей и не пуская в деревню хлебовозку. Днем рогатые собирали и раскуривали бычки, по ночам сверкали красными глазами. Время от времени то один, то другой, перекрестившись, отправлялся в дом, чтобы вылететь с проклятиями Кегли из окна или через печную трубу. В такие дни Воробьиха, что держала деревню с южного угла, присылала к Кегле своего внука Димку Воробьева, за худобу и длинные ноги прозванного Циркулем. Внук мешал в ведре мочевину с керосином, затем брал веник и прогонял чертей за околицу. Пока поганые смывали с себя вонючую смесь в придорожной канаве, можно было окропить Кеглю холодной водой, заправить его стаканом рассола да заставить выхлебать миску горохового супа. Обычно этого хватало, чтобы черти истаяли без остатка, а то и полопались подобно пузырям на закипающем молоке. Медленно приходивший в себя Кегля скреб кривыми пальцами седую бороденку, ощупывал застарелый шрам на лбу, окидывал взглядом убогость собственной избы и начинал жаловаться Циркулю на здоровье, на усталость, на «опостылело все, что уже и сил нет», на общую бесполезность и неприкаянность самого Кегли, Циркуля, его тетки Воробьихи, деревни и всего мира, который никому никуда не уперся, а вот поди ж ты. Циркуль покорно выслушивал причитания старика, думал о своем и листал принесенный с собой скучный конспект до тех пор, пока Кегля не забывался тяжелым сном. На следующее утро Кегля как ни в чем не бывало выскакивал за калитку и снова бродил по деревне, донимая почтальона вопросами о пенсии, дразня деревенскую ребятню да выцыганивая у продавщицы в кооперативной лавке сигареты.

– Манька! – бросался он грязью в мутные стекла торговой точки. – Отпусти «Приму» в долг, а я тебе окна помою!

– Щас! – стервенела Манька, выскакивая на приступок лавки со шваброй в руках. – Ты и так мне уже за два блока должен! Окна он помоет! Не мажь – так и мыть не придется! Только подойди, паскуда, швабру о хребет переломлю, не пожалею инструмента!

Кегля подпрыгивал на месте, отбегал подальше и уже оттуда принимался славить Маньку на всю деревню:

– Сука ты, Манька, сука! «Приму» пожалела для старика, поганка! Ничего, еще прибежишь ко мне, сука! В ногах будешь валяться! Рыдать будешь, сука!

– Да ладно, – ковыляла к лавке Лизка, главная деревенская самогонщица. – Ты что, Мань? Это ж Кегля! Куда ж мы без него?

– А мне похрен! – громыхала Манька. – Вон, пусть Воробьиха отдувается. Надо же этакую пакость развести? А ты знаешь, что на той неделе ко мне рогатый от Кегли приходил с полусотенной? Всю святую воду на него извела! Это все ты, Лизка! Сколько он тебе уже задолжал, сколько?

– Да за ведро уж, считай, – прикидывала на пальцах Лизка.

– Вот! – окатила вымазанные грязью стекла из ведра Манька. – И ведь никакая зараза его не берет, подлюку!

– Побойся бога! – перешла на шепот Лизка. – А ну как загнется? Где мы другого держалу найдем? Одна Воробьиха не справится, старая уже. То колодец на ее стороне заилится, то заборы залиствятся, а у нас-то все чин-чинарем. Даже черти – и те как на подбор. Шерстка что твой велюр!

– Не торгую я велюром, – раздраженно хлопнула дверью Манька – и снова открыла ее лишь для того, чтобы выпалить в спину хромоножке Лизке – А держала сам находится. Сколько уже минуло перекатов с самого первого? Со счета сбились? Шестьдесят лет перекатываемся! Когда по разу в сезон, а когда и еженедельно. Еще при мамке моей начали! И всегда в каждой деревне по два держалы. И только в нашей с самого первого – Кегля и Воробьиха, никакой ротации, мать их.

– И что, так хорошо, что они меняются там, что ли? – обернулась Лизка.

– А мне то неведомо, – выудила из кармана засаленного фартука сигаретку Манька. – Я в нашей деревне живу. Тебе чего еще надо?

– Масла подсолнечного, – неуверенно пробормотал Циркуль, прижимая к груди гобеленовую сумку. – Бабка послала. Воробьиха которая. Только нерафинированного чтобы.

– Это еще зачем? – насторожилась Манька. – Переката ждать, что ли?

– Не знаю, – пожал плечами Циркуль, явно увеличивая собственное сходство с чертежным инструментом. – Говорит, прогоркло старое.

– Пить ей его, что ли? – проворчала Манька, выхватывая из рук Циркуля пузатую бутылку. – Отчего Кегля масло не покупает? Во всех деревнях, даже в Москве держалы с маслом перекаты встречают, а Кегля обходится. С чего бы?

– Так у него это… – почесал нос Циркуль, – аллергия вроде. Бабка говорит, он по молодому делу на маслобойне работал, ну и упал с яруса на бочку с маслом. Лбом приложился, до сих пор у него шрам на лбу. Ну и эта… аллергия.

– Упал на бочку? – обтерла грязной тряпицей заправленную бутыль Манька. – Ты у бабки своей спроси, на что он упал. Или отчего. Вот ведь…

– Теть Мань, – Циркуль сунул бутыль в сумку и шмыгнул носом. – А тебе сколько лет?

– Это еще зачем? – оторопела Манька и тут же принялась отплевываться: не той стороной сигаретку в рот сунула. – Какого черта интересуешься? Я ж вроде как дама!

– Да я не потому… – скорчил несчастную гримасу Циркуль. – Все говорят, моя бабка редкой красоты была. А фотки ни одной не осталось. Может, ты запомнила что?

– Запомнила? – выпрямилась Манька и опять сунула сигаретку в рот не той стороной, но словно и не почувствовала ничего, только стояла и смотрела на бурьян за покосившейся автобусной остановкой, словно сию секунду оттуда должна была выбраться чудом помолодевшая Воробьиха. – Конечно запомнила. Вот скажи мне, Димка, твоя мамка красивая?

– Самая красивая, – убежденно закивал Циркуль. – И была, и теперь самая красивая. Она это… мисс Мира. Или миссис Мира. Такие раньше были, до перекатов. Я смотрел старые журналы, но там никто с мамкой не сравнится. У нас в городе много журналов. Кегля говорит, она бы вне конкурса во всех этих… была бы.

– Кегля говорит… – сплюнула Манька. – Да, мамка у тебя красивая. Таких больше нет. Оттого и в городе у нее все в порядке, потому как в голове тоже кое-что имеется. А теперь умножь красоту своей мамки на сто и представь себе, какой была твоя бабка в молодости. А? Я ту ее красоту краешком зацепила. В детский сад пошла, когда ей уже за сороковник было. И все одно – как шла по улице, не то что трактора глохли, скворцы из скворечников выпадали. Проверка из области в контору совхозную приезжала, но даже портфелей своих не открывала. Челюсти бечевкой подвязывала. Елена Прекрасная была твоя бабка, точно тебе говорю.

– Ее ж Тамарой зовут, – недоуменно нахмурил брови Циркуль.

– Да ну тебя, – отмахнулась Манька. – Иди вон, Кеглю своего обихаживай. Упал на бочку. Хорошо, что головой, а то бы как Лизка хромал до сих пор. Аллергия, мать твою.

– Баба Тамара, – тем же днем допытывался Циркуль у Воробьихи, пытаясь разглядеть в оплывшем лице следы былой красоты. – А как так вышло, что Кегля лбом о бочку с маслом приложился?

– Так я его приложила, – проворчала Воробьиха, вытягивая из сумки масло. – Саданула пяткой в причинное место, он с сенника и свалился. Да на бочку. Или ты шрам не видел? Думала – убила. Испугалась, а он ничего. Оклемался… почти. Правда, был Иван Иванович, а стал Кеглей, ну да мне все едино.

– А зачем ты его пяткой? – прошептал Циркуль.

– А как еще? – не поняла Воробьиха. – Таких только пяткой. Или еще шваброй можно. Хотя какая в деревенской избе швабра… Лопатой!

– Каких таких? – все еще недоумевал Циркуль.

– Тех, которые отказа не знают, – отчеканила Воробьиха. – Всякий должен знать отказ! А если не знаешь, то… аномалия может случиться.

Сказала и заторопилась, тяжело поднялась с лавки, заспешила, зашаркала к выходу, переваливаясь с боку на бок, сгребая подолом пустые ведра с лавки да на ходу уже глотая масло из прихваченной с собой бутыли.

«Перекат!» – понял Циркуль, мигом бросился следом, подхватил загремевшие ведра, вылетел на крыльцо, поддержал бабку под руку, и уже за калиткой отнял бутыль, потому что бабка уже и не видела ничего, а только, расставив руки, кружилась пластилиновой оплывшей юлой посреди деревенского проселка, и масло клокотало у нее в горле, как полоскалка от глоточной болезни. Циркуль посмотрел на восток, откуда всегда начинались перекаты, и в самом деле различил темную полосу в небе.

«Воздухом, – подумал Циркуль. – Редко бывает воздухом. Но что уж, вот, бабка крутится, масло в глотке клокочет, значит, перетерпим. И Кегля на том конце деревни крутится. Это уж точно. А после переката он двинет к Лизке и без всяких сомнений выклянчит у нее бутыль табуретовки. Знает, на что надавить. И отказ теперь знает. И от бабки. Да и от той же Маньки».

Между тем тучи становились все ближе, и уже можно было различить отдельные их частицы в белых и черных пятнах, а вслед за этим и расслышать гул, издаваемый перекатом. На этот раз он был подобен длящейся букве «М».

В отдалении раздался топот, и мимо Воробьихи промчался ошалелый бык Борька с обрывком привязи на шее и кольцом в носу. Где-то на задах закудахтали куры, и Циркуль наконец разобрал отчетливое «Му-у-у-у!» и разглядел самое начало переката. Это были коровы.

Они летели сплошным фронтом, и хотя нижние едва-едва не задевали вымями огловок деревенской водокачки, верхние казались черно-белыми точками в вечернем небе. Ноги у коров были странно расставлены в стороны, и головы плавно разворачивались к копытам, окатывая мычанием то северную, то южную оконечность деревни. Вскоре огромное стадо перемахнуло через деревню, затемнило садящееся солнце и унеслось в направлении заречных луговин и болот.

– Вот оно, – сплюнула масло под ноги Воробьиха. – С околицы начали опорожняться. А могли бы и нам на головы. Кегля вроде тоже не сплоховал. Есть еще порох, есть. А ведь если б не аллергия на масло…

– В прошлом году коровы дважды были, – уставился на уходящий перекат Циркуль. – Но все ногами. По земле.

– Едва не затоптали, – кивнула Воробьиха. – И все лучше, чем крысы. А как-то, помню, был перекат из роялей. Вот тогда была польза. Так-то ничего нельзя брать из переката, ни мяса, ни птицы, толку не будет. Но роялей в нашем овраге много позастревало. Ну и как перекат кончился, их всех порубили. На дрова.

– Откуда они берутся? – спросил Циркуль.

– Говорено ж уже не раз, – раздраженно скривилась бабка. – Аномалия это.

– А то, что фотографий твоих нет, тоже аномалия? – обиделся Циркуль.

– Не хочу видеть то, чего не должна видеть, – прошипела в ответ бабка.

– А фотографии деда тоже не хочешь видеть? – не унимался Циркуль.

– Не было у тебя деда! – почти зарычала бабка.

– Ну как же… без деда? – не понял Циркуль.

– А вот так! – крикнула Воробьиха. – Не уследила. Аборт не успела сделать! Двадцать лет отслеживала – и не уследила! Оттого и красота моя стерлась, что жила от аборта до аборта, ясно?

– А дед как же? – растерянно прошептал Циркуль.

– А деда – не было, – развела руками Воробьиха. – Не хочешь – не верь. Хотя никто не верит.

На второй день после переката лопнула Лизка. Шла по улице, волокла за собой тачку с брюквой и мешок сахара, затем остановилась, завизжала, обхватила себя за плечи и лопнула, словно опохмельный черт. На визг высунула голову из лавки Манька, от увиденного сковырнулась с крыльца и едва не угодила в яму, что образовалась в пяти шагах, – потому и подхватила угасший было вместе с Лизкой визг. Так что Циркуль прискакал к лавке не по велению Воробьихи, а в ответ на акустический удар.

Манька уже хрипела, а яма у лавки ширилась. Циркуль осторожно подошел к краю и едва и сам не сковырнулся. Окаймленная черной каймой почвы и желтой полосой суглинка где-то внизу плыла другая деревня. Можно было различить путаницу улиц, красную крышу деревенской школы, пуговицу водокачки, овраг, речку, лавку Маньки и яму возле нее, в которую пялился кто-то крохотный. Циркуль вздрогнул, осторожно поднял голову и посмотрел наверх. Показалось или в белесом небе над головой точно блеснули его же глаза?

– Отойди! – заорала Манька. – Отойди от края, Циркуль, или как тебя там. А ну-ка беги к Кегле! Перекатывает нас, совсем перекатывает!

Яма между тем разбежалась в стороны от лавки уже шагов на пятьдесят. Циркуль вскочил на ноги, ринулся в обход, споткнулся о тачку Лизки, выскочил в придорожный бурьян и помчался к избе Кегли.

Тот лежал в сенях с деревянным ковшом в руке. Лицо его было перекошено, один глаз смотрел на Циркуля, а другой куда-то в сторону.

– Надо скорую вызвать! – закричал Циркуль. – Это же инсульт! Точно инсульт! Ты главное не двигайся, Ке… Иван Иваныч! Сейчас все…

– Стоять, – с трудом выговорил Кегля. – А то я не знаю, что инсульт. Или думаешь, нас в первый раз перекатывает?

– А как же Лизка? – развел руками Циркуль. – А яма, прореха у лавки? Там внизу, в прорехе, наша деревня! Точно-точно!

– Ремень возьми, – приказал Кегля половиной перекошенного лица. – Не понял, что ли? Ремень, говорю, возьми!

Циркуль растерянно опустился на колени, расстегнул ремень на впалом животе Кегли и вытянул его из-под отяжелевшего деда.

– А теперь застегни на себе, – приказал Кегля, задувая с помощью оттопыренной губы воздух себе на нос. – Застегнул? Туже, мать твою! Ну, пузат ты парень для своего возраста. Урезай рацион, урезай. А то вместо циркуля станешь пузырем на ходулях.

– Зачем это? – с недоумением прошептал Циркуль. – Даже если… ведь найдется другой держала? Мало ли отчего Лизка лопнула, вдруг она ненастоящая была?

– Тут все ненастоящие, – прошептал Кегля. – Почти все. Нет, настоящие, конечно, но не совсем. Сбой это, понимаешь? Понимаешь, мать твою?!

– Тебе нельзя кричать, – постарался успокоить деда Циркуль. – Сейчас я отнесу тебя в кровать…

– Отнеси, чего уж там, – скривил и вторую половину губы старик. – И чекушку мне налей. Вон, поллитровка у ножки стола.

– Тебе нельзя, – нахмурился Циркуль, сдерживая тошноту.

– Теперь мне все можно, – прохрипел Кегля. – Ты даже не представляешь себе, как мне теперь все можно. Да у меня этих инсультов… По молодости бабка твоя прибегала. А теперь вот… ты. Но теперь все будет не так.

– Только это не может быть сбоем, – прошептал Циркуль, опуская Кеглю на кровать и садясь рядом. – Это не игра. Есть доказательства, мы проходили в институте. Это все на самом деле. Это… аномалия. А никакой не разрыв… пространства.

– Вот, – тяжело поднял руку и ткнул в застарелый шрам Кегля. – Вот разрыв пространства. Развилка. Сдвоенность.

– Так там… – начал понимать Циркуль.

– Там все в порядке, – тяжело выдохнул Кегля. – Здесь не в порядке. Черти. Прорывы. Перекаты. И держалы, раздери их надвое. Да успокойся ты. И прорехи уже нет у лавки, и Лизка нарисовалась и катит свою тележку.

– Это еще почему? – не понял Циркуль.

– Потому что ты ремень на пузе затянул, – хмыкнул Кегля. – Да не боись, это не страшно. Это я лопнуть опасаюсь, потому как с головой не дружу, а тебе-то что? У тебя голова светлая. Почувствовал тошноту? Вот. А знаешь, сколько таких провалов было по всему шарику? А сколько Лизок или Дусек полопалось? То-то и оно. Побудь пока за меня. Ну хоть неделю. Ну, две. Ты можешь. Может, только ты и можешь.

– Ты чего? – вскочил на ноги и отступил на шаг Циркуль. – Ты чего, всю землю, что ли, держишь?

– Всю землю? – усмехнулся Кегля. – Бери выше. Ты можешь. Только ты и можешь.

– Ничего не понимаю, – замотал головой Циркуль. – Шестьдесят лет назад тебя саданула ногой моя бабка. Затем начались перекаты, всякая другая дребедень, появились держалы, все как-то успокоилось, но у тебя шрам на лбу, и бабка моя говорит, что «тебе отказу не было»? А теперь я в твоем ремне, и ты мне говоришь, что теперь все будет хорошо?

– Я тогда крепко приложился, – прошептал Кегля, ощупывая дрожащей рукой шрам. – Сознание потерял. На несколько дней. Вот все и раздвоилось. От удара. И я не тот стал, да и… Можно было склеить, и не такое склеивали, а что делать, если там Тамарка Воробьева обычная девка, а здесь красавица, что глаз не оторвать, да еще и беременная? А ведь при склейке чрезмерность во всякую пору в отсев идет. Ты хоть понимаешь, Димка, что это твоя мамка в отсев, ты сам – в отсев?

– Какой отсев? – закричал Циркуль. – Бабка говорит, что двадцать лет аборты делала! Ты же не двадцать лет без сознания лежал? И почему деда у меня нет?

– Можешь считать меня своим дедом, – хрипло цыкнул прорехой в зубах Кегля. – Хотя дело-то не кровное. Да и так ли это важно, если не сладилось у меня? Хотелось же по-людски, а вышло, как… по писанию. Двадцать лет абортов. Могла бы еще двадцать лет выскребаться. А колодец вычерпать она не пыталась?

– Ничего не понимаю, – опустил руки Циркуль.

– Она сама захотела, – прошептал Кегля, поманил пальцем Циркуля и выдохнул ему на ухо – Красавицей захотела стать. И чтоб никто не удивлялся. И чтоб… Я и сделал. Чего там делать-то было? Если человек изнутри красив, то и делать ничего не надо. Просто дать волю. И все. Я ж любил ее. А она… меня пяткой. Я же…

– Не слышу, – наклонился Циркуль.

– Бог я, – прошептал Кегля. – Был.

– Кто? – не понял Циркуль.

Старик дернулся еще раз и умер. И едва приметный шрам на его лбу тут же побагровел, налился кровью. Циркуль метнулся к комоду, схватил зеркальце и стал тыкать им в синюшные губы. Зеркальце блестело. Откуда-то накатили слезы, и Циркуль принялся тереть ладонями глаза, словно мог высушить влагу на подходе, и продолжал их тереть, пока не выбрался из темной избы под синее небо. Мимо калитки проехала хлебовозка. Циркуль вышел на дорогу и понял, что ямы возле лавки Маньки нет, и даже Лизка продолжает катить свою тачку.

– Аномалия, – успокоил себя Циркуль.

Кен Лю

Мор

(Перевод Ильи Суханова)

Мы с Мамой ловим в реке рыбу. Солнце почти село, и рыба как пьяная. Легкая добыча. Небо ярко-красное, и такой же оттенок у маминой кхожи: лучи закатного солнца разлиты по ней как кровь.

Внезапно с кочки, поросшей камышами, выронив длинную трубку со стеклянным концом, в воду падает крупный мужчина. Потом я понимаю, что он не полный – просто на нем толстая одежда, переходящая в стеклянную сферу вокруг головы.

Мама смотрит, как мужчина бьется в воде, словно рыба.

– Пойдем, Марни.

Но я не иду. Проходит минута, и человек уже почти не двигается. Он извивается, пытаясь достать до трубок на спине.

– Он не может дышать, – говорю я.

– Ты не можешь ему помочь, – отвечает Мама. – Воздух, вода – все здесь яд для таких, как он.

Я бросаюсь вперед, присаживаюсь рядом и смотрю на его лицо сквозь стекло. Лицо голое. У него нет кхожи. Он из Купола.

Его отвратительное лицо перекошено от страха.

Я протягиваю руки и распутываю трубки на его спине.

Жаль, что я потерял камеру. Танец отблесков костра на их блестящих телах не передать словами. Благородство пляшущих теней скрывает деформированные конечности, формы, вылизанные голодом, уродливые, изломанные фигуры. От этого зрелища у меня замирает сердце.

Спасшая меня девочка предлагает миску с едой. Кажется, это рыба. Я принимаю с благодарностью.

Достаю полевой набор для очистки и посыпаю еду наноботами. Они сконструированы так, что распадаются сразу же после того, как выполнят работу. Ничего общего с теми ужасными наноботами, которые вышли из-под контроля и превратили Землю в место, непригодное для жизни.

Боясь обидеть, поясняю:

– Специи.

Смотреть на нее – как глядеться в человекообразное зеркало. Вместо ее лица я вижу искаженное отражение своего. По неясным бугоркам и вмятинам этой сглаженной поверхности трудно прочитать эмоции, но, думаю, она озадачена.

– Мамошшк шкашшал, пищщ есст ядоффит, – произносит она, шипя и причмокивая. Я не виню ее за искаженные фонемы и охромевшую грамматику. Несчастным зараженным людям, вынужденным бороться за существование в этой глуши, явно не до стихов и не до философии. Она говорит: «Мама сказала, что эта пища – яд для тебя».

Я отвечаю:

– Со специями она безвредна.

Когда я выдавливаю очищенную еду в питательную трубку на боку шлема, лицо девочки, словно гладь пруда, покрывается рябью и мое отражение распадается на сотни цветных осколков.

Это улыбка.

Другие не доверяют человеку из Купола, так как он в своем костюме прятался около деревни.

Он говорит, что обитатели Купола боятся вас, потому что не понимают. Он хочет это изменить.

Мамин смех звучит как рокот воды, перекатывающейся по камням. Ее кхожа меняет текстуру, и отраженный свет разбивается на дрожащие изломанные лучи.

Он заворожен игрой, в которую я играю. Я провожу палочкой по животу, бедрам, груди, а кхожа колеблется и гонит волну вслед за ней. Он записывает все, что мы говорим. Спрашивает, знала ли я отца.

Должно быть, Купол – странное место.

Отвечаю:

– Нет. Во время сезонных праздников мужчины и женщины сплетаются вместе, а кхожа направляет семя туда, куда они хотят.

Он говорит, что ему жаль.

– Чего?

Мне трудно по-настоящему понять, о чем он думает. В отличие от кхожи, голое лицо молчит.

– Всего этого, – он обводит рукой вокруг.

Когда пятьдесят лет назад разразился мор, сошедшие с ума наноботы и биоусилители сожрали кожу, слизистые пищеводов, теплые, мягкие наружные оболочки всех полостей, скрывающихся за естественными отверстиями в человеческих телах.

Потом место потерянной плоти заняла пленка из крошечных роботов и колоний бактерий. Мор покрыл этих людей снаружи и изнутри, словно лишайник.

Те, у кого были деньги – мои предки, – завладели оружием, построили купола и оттуда наблюдали, как на поверхности Земли умирают остальные.

Но были и те, кто выжил. Живой паразит приспособился к среде, и его носители смогли есть мутировавшие фрукты, пить отравленную воду и дышать токсичным воздухом.

Под куполом о зараженных травили анекдоты, а кто был посмелее, даже торговали с ними. Но никто из нас больше не считал их людьми.

Некоторые заявляют, что зараженные довольны своей участью. Такие люди просто не видят дальше своего носа и пытаются снять с себя ответственность. Волею случая я родился в куполе, а она снаружи. Не ее вина, что она щиплет свою изуродованную кожу, а не размышляет на философские темы; что шипит и причмокивает, а не выстраивает свою речь сообразно законам риторики; что не ведает близких семейным отношений – только инстинктивную животную тягу к близости.

Мы, люди Купола, должны ее спасти.

– Ты хочешь снять мою кхожу? – спрашиваю его.

– Да, чтобы найти лекарство для тебя, твоей матери, всех остальных зараженных.

Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять: он вполне искренен. Для него не важно, что кхожа такая же часть меня, как уши. Он верит, что для меня лучше быть освежеванной, искалеченной, остаться голой.

– Наш долг – помочь вам!

Для него мое счастье – несчастье, моя задумчивость – депрессия, а мои желания – заблуждения. Забавно, как человек видит только то, что хочет видеть. Он хочет сделать из меня свою копию, потому что считает, будто он лучше меня.

Я быстро хватаю камень – так, что он не успевает среагировать, – и вдребезги разбиваю стеклянную сферу вокруг его головы. Он кричит, а я касаюсь его лица и наблюдаю, как кхожа, извиваясь, ползет по моим рукам и покрывает лицо.

Мама права. Он пришел сюда не учиться, но мне все-таки придется преподать ему урок.

Яцек Дукай

Ход Генерала

(Перевод Сергея Легезы)

Поезд остановился, и Генерал соскочил на землю. Сквозь клубы пара, текущие от локомотива, увидел коренастую фигуру гнома-машиниста, который уже орудовал возле колес, высотою превосходивших его вчетверо, – по лишь ему одному известным причинам гном яростно лупил в грязный металл молотом на очень длинной рукояти.

Генерал взмахнул тростью, удерживая адъютанта, подбегавшего к рельсам, и шагнул к гному.

– Надеюсь, все в порядке?

Тот взглянул, засопел, отложил молот. На черном от сажи лице поблескивали желтоватые белки. Дико спутанная борода гнома была сейчас цвета смолы, и из нее наверняка удалось бы вычесать с пол-лопаты угля. Машинист сунул руку куда-то под этот буйный куст волос, вынул сигарету и спички, закурил, затянулся.

– Все в порядке, Генерал, – сказал, успокоив уже нервы.

Генерал глянул на часы, которые вынул из левого кармана куртки.

– Без четверти два. На полторы клепсидры быстрее, чем вы обещали. Неплохо.

Гном фыркнул дымом; тлеющий красным кончик сигареты, воткнутой куда-то в середину темных зарослей, где были губы машиниста, на миг разгорелся еще сильнее.

– Не в том дело. На помощника мне насрать. Вы, Генерал, можете быть спокойны, «Демон» тянет что твоя зараза, мог бы даже и быстрее.

– Я бы скорее предпочел больше вагонов.

– Тоже справится.

– Ну. Чудесно. Я рад. – Он похлопал гнома по плечу левой рукой (сверкнули камни, блеснул металл), на что гном ощерил в ухмылке кривые зубы; но Генерал смотрел уже в сторону, точнее – на адъютанта, который все же к ним приближался. Генерал попрощался с машинистом и вошел под навес угольного бункера. Керосиновая лампа, которая качалась тут под крышей, отбрасывала вокруг бледные тени. Майор Закраца встал по стойке смирно и отдал честь по уставу: каблуки вместе, высокие голенища сверкают, левая ладонь на рукояти сабли, правая рука энергично вскинута вперед и вверх.

– Да ладно тебе, Закраца, мы не на параде.

– Так точно, Генерал.

После чего перешел в настолько же уставное «вольно».

Генерал с Закрацей попросту не мог ничего поделать; даже не пытался изменить привычки офицера, вероятно, тот не избавится от них до самой смерти. Однажды подростком Закраца – тогда еще кадетом Академии Войны – выбрался вместе со своей дружиной в поход в горы Заката. Был у них свободный месяц, хотели проверить истинность легенд, им это показалось хорошим развлечением для будущих армейских командиров. Из всей дружины выжил только Закраца: Железный Генерал, который как раз был неподалеку – наносил визит знакомому некроманту, – спас парня, буквально вырвал его из когтей дракона. Генерал и так был героем для любого из урвитских кадетов, в глазах же молодого Закрацы вырос как минимум до полубога. Закраца повзрослел, стукнул ему тридцатник – но в частной его теогонии до сих пор ничего не изменилось.

– Ну что там?

– Плохо. Иллюзионисты Ползача раскрыли над городом Жабье Поле. Люди смотрят. Птах лупит княжьих, как хочет.

– Варжад должен был издать декрет.

– Не издал.

– Громы и молнии. Что говорит?

– Его Королевское Величество не намерен опускаться до применения цензуры, – с каменным лицом процитировал Закраца. – Но вам, Генерал, стоило бы брать с собой зеркальце, вы были бы на связи в прямом эфире, в полтерах никогда нет полной уверенности.

– Дай угадаю, кто подсказал ему, как поступать: Бирзинни, верно?

– Премьер не покидает Замок вот уже два дня, – ответил Закраца.

Генерал мрачно ухмыльнулся.

– Есть у тебя кони?

– За складом.

– Тогда в Замок.

Пока он ехал – рассчитывал предположительное время прибытия отдельных отрядов на позиции. Теоретически данные, необходимые для проведения подобных расчетов, оставались не аппроксимированными переменными: например, некий Некс Плюцинский, главнокомандующий Армии Юг, при желании мог бы притормозить операцию на три-четыре дня. Железная дорога сама по себе ничего не решала, вся достигнутая благодаря ей временная выгода легко могла быть упущена из-за единственного неудачного разговора в Замке.

Они проскочили Вечерний Лесок и вырвались на Королевские Пустоши. Перед ними открылась панорама Чурмы, столицы Объединенной империи, с древнейших времен – двора королей в Хавре. Зарево от огней города гасило звезды, бо`льшую часть которых, впрочем, и так заслоняло Жабье Поле. Двухмиллионный мегаполис тянулся на десятки змей вдоль залива, выгибавшегося в форме слезы. В чистых водах океана отражалось кровавое поражение войск Княжества Покоя. Генерал глядел в нанебесную иллюзию, пытаясь, вопреки неудобному углу перспективы, детальней сориентироваться в ходе сражения. Оно транслировалось с точки зрения летящего над Жабьим Полем орла или сокола (а скорее всего – стервятника), но время от времени в передачу врезались и вставки – покороче или подлиннее – из средних планов, когда происходили особо ярый поединок, особо кровавая резня либо особо эффектная магическая схватка.

Когда пошла реклама Складов Ковальского, Генерал спросил Закрацу:

– Кто еще это спонсирует?

– Явно – постоянные клиенты Ползача: Сюмак, Фолшинский, братья Кве, Южная Компания, Holding STC. Но не знаю, кто вошел по политическим причинам; если вообще кто-то вошел, поскольку, может, необходимости и не было.

– Сколько людей Ползача это держит?

– Ого-го, пожалуй, что и все. Там рубятся уже добрых пару клепсидр, а идет все нон-стоп.

– Они даже с джиннами договорились.

– Хм?

– Взгляни: ни одна колесница не входит в картинку. Должны были поставить блокаду. Снова полгорода будет судиться. Ползач наверняка получил от кого-то втихую на лапу, он никак бы не отбил такое представление одной рекламой.

– Ну… не знаю. Взгляните на террасы, балконы, крыши, Генерал. Взгляните на улицы. Мало кто спит. Это не битва за захудалое сельцо, там Птах давит Княжество. Посещаемость – обзавидоваться. Ползач наверняка доит их всех, сколько влезет. К тому же сукиным детям повезло: обе луны как раз за горизонтом и качество картинки получилось – словно из зеркала.

Они ворвались в предместья. Тут уже приходилось задирать голову, чтобы не потерять из виду разворачивающуюся на ночном небе битву. По Жабьему Полю катил ад: драконы горели на лету, в земле раскрывались вулканы, брызгала лава, людей подбрасывало на сотни локтей вверх, разодранное пространство свертывало их в баранки и калачи, а потом выворачивало наизнанку и в ничто, метаморфные твари сталкивались над головами пехоты, снопы света из установленных на холмах вокруг Поля тартийских маяков скрещивались, соединялись, выгибались и расщеплялись, индивидуальные поединки урвитов превращались в безумные демонстрации магических фейерверков, урвиты в доли фитиля бросали в битву силу, умения и навыки, накапливаемые всю жизнь, вырастали под тучи и сжимались ниже стеблей травы, рыгали огнем, водой, газом, пустотой, напускали на врагов ураганы смертельных предметов, лавины смертельных энергий, одновременно защищаясь от аналогичных атак.

Беднота из трущоб, лежа прямо на земле или на расстеленных одеялах, громко комментировала ход поединков, награждала победителей и проигравших свистом, аплодисментами, проклятиями.

Они выехали на Верхнюю Вилловую, Генерал показал: вправо. Остановили лошадей у шестиэтажного постоялого двора Гонзалеса. Конюх забрал скакунов, они прошли на зады. Старик, заведующий наймом колесниц, стукнул чубуком трубки в ночной ценник. Генерал кивнул Закраце; майор заплатил.

Оказалось, что постоялый двор располагает только одной свободной колесницей, остальные еще не вернулись или не годились к использованию.

– Замок, – сказал Генерал джинну колесницы, как только они уселись и пристегнулись.

– А конкретней? – спросил джинн устами расположенного на груди барельефа, поднимая экипаж в воздух.

– Верхняя терраса Башни Хассана.

– Эта терраса закрыта для…

– Мы знаем.

– Как уважаемые пожелают.

Они взлетели над низкой застройкой предместий. Замок маячил на горизонте черным кулаком, воткнутым глубоко в небосклон. Возведенный на отвесной колонне скалы примерно на ползмеи, испеченный из единой глыбы камня-не-камня почти четыреста лет назад, он высился над Чурмой в неизменной и неизменяемой форме, служа очередным королям Соединенной Империи домом, крепостью, дворцом и административным центром. Генерал прекрасно помнил тот день, когда Шархваль активировал наконец годами составляемое заклинание, вырвав из недр планеты гигантский блок горячей лавы и формируя его под ливнем и грохотом молний, во все скрывших клубах пара – в явившийся из древних кошмаров Замок.

Они спикировали к Башне Хассана, большому пальцу черного здания, указующего в центр Жабьего Поля. Горизонтальные столпы света, бьющие из башни во все стороны сквозь меньшие и большие окна и прочие отверстия, превращали ее в опору некоей полуматериальной лестницы сияния. Колесница влетела в одну из ее самых высоких перекладин, притормозила и мягко осела на выдвинутую в пропасть челюсть террасы.

– Прибыли, – сказал джинн. – Мне ждать или могу возвращаться?

– Не жди, – сказал Закраца, засовывая руку в карман. – Сколько?

– Два восемьдесят.

Еще до того, как майор заплатил, Генерал был у входа в паркинговый зал. В последний раз глянул на небо. Пехота Птаха Захватчика, прикрытая сферическим изгибом пространства, как раз отрезала войскам Княжества Покоя последний путь к отступлению.

– Главнокомандующий Армии Ноль, генерал урвитов Объединенной Империи, пожизненный член Совета Короны, пожизненный сенатор Объединенной Империи, почетный член Элекционного Совета, королевский советник, двукратный регент, Страж Рода, Первый Урвит, ректор Академии Военных Искусств, Кавалер Орденов Черного Дракона и Чести, семикратный Касик Мечей, фордеман Замка, граф Кардле и Бладига, Раймунд Кесиль Мария Жарны из Варжадов!

Генерал вошел и посмотрел на герольда. Герольд заморгал. Генерал не опускал взгляда. Герольд пытался улыбнуться, но нижняя губа его принялась подрагивать. Генерал стоял и смотрел.

– Оставь бедолагу в покое, еще загнется от сердечного приступа, – проворчал первый министр Бирзинни, переворачивая завалившие стол бумаги.

– Тебя он тоже так вот объявлял?

– Я не Железный Генерал, мне не восемьсот лет, и титулов у меня немного меньше.

– Немного.

– Ты видел? – спросил король, утонувший в приставленном к отворенному окну кресле, указывая подбородком в небо над Чурмой.

– Видел, Ваше Величество, – кивнул Генерал, подходя к нему.

Богумил Варжад курил сигарету, стряхивая пепел в поставленную на колено пепельницу в форме раковины. На подоконнике у левого его локтя стояло одно из дистанционных зеркал, отражая картинку из Зала Совета во дворце Князя Покоя в Новой Плисе; голосовой рубин зеркала был отжат. В том Зале царил хаос не меньший, чем на Жабьем Поле.

– Сукин сын Птах фартовый, словно какой-то йоханый Гурлан. – Варжад раздавил сигарету, сразу же вынул из портсигара и прикурил следующую. – У гребаного Щуки треснула фаза, а Птах как раз в тот момент и ухреначил, полклепсидры урвиты драного князя шли без подмоги, половина подохла от кислородного голодания. Ни хера не понятно, почему тот сракоголовый Щука не отступил. Что они там, сука, золото прикопали под тем сраным Жабьим Полем, что ли?

Ни для кого не было секретом, что язык, которым ежедневно пользовался молодой король, довольно далеко отходил от стандартов, привычных в аристократических сферах; и все же заметное в нем уже некоторое время увеличение числа нецензурных выражений указывало на плохое – и все ухудшающееся – состояние нервов властелина.

– Я объяснял Вашему Величеству, – отозвался стоявший спиной к монарху над трехмерной проекцией поля битвы Некс Плюцинский. – Они не сумели бы вовремя открыть каналы на новом месте.

– Но ведь и урвиты Птаха тоже не сумели бы! – крикнул Варжад. – Так какая разница?

– У Птаха армия в четверть миллиона, – тихо сказал королю Железный Генерал. – Ему, собственно, ничего другого и не нужно, как вывести урвитов из схватки. Тогда он втопчет княжеских в землю просто массой брошенного в атаку войска.

– А почему у нас и Фердинанда нет армии в четверть миллиона?

– Потому что ее невыгодно содержать, – вздохнул Бирзинни, ставя оттиск печатки на каком-то документе.

– Йоханому Птаху, чтоб его нахер разнесло, похоже, выгодно.

– И Птаху – невыгодно. Поэтому он должен завоевывать.

– Я бы не был так уж уверен, – проворчал Генерал.

– Значит, сука, вы и сами не в курсе, а мне мозги пудрите! Да объявим, блин, полную мобилизацию, пусть сукин сын удивится! У него четверть миллиона? А я получу йоханый миллион! А что? В конце концов, это же Империя, не какое-то там северное зажопье! Густав, сколько было по последней переписи?

– Сто двенадцать миллионов четыреста семь тысяч двести пятьдесят семь совершеннолетних граждан, ваше величество, – сразу же ответил Густав Ламберо, Секретарь Совета, в голове у которого сидело пять демонов.

– А сколько у Птаха, мать его растак?

– Этого он и сам, наверное, не знает. Численность населения на подвластных ему землях оценивается от двухсот пятнадцати до двухсот восемнадцати миллионов.

– Аж столько?! – поразился Варжад. – И откуда взялись все эти тучи народу?

– На Севере царит бедность, Ваше Величество. Они размножаются с небывало высокой скоростью, – сообщил Ламберо, подразумевая очевидную связь этих двух фактов.

– Это естественное демографическое давление, – сказал Генерал, присев на подоконник перед королем и кладя трость поперек бедра, левую руку – на ее навершие. – Рано или поздно такой вот Птах должен был возникнуть. Его несет волна естественного прироста, он словно молния, аккумулирующая энергию грозы. Еще твой прадед издал декрет, закрывающий границы империи для иммигрантов. Богач остается богачом, лишь пока рядом для контраста есть бедняк. Именно поэтому наступление Птаха кажется настолько абсурдным, если посмотреть на карту: земли его рядом с землями Империи и союзников кажутся, и это без преувеличений, блохой рядом с драконом. Но это плохая точка зрения.

– А какова хорошая, а?

– Хорошая такова: неполных семьсот лет назад всей нынешней Империей были Чурма, залив, остров Маяка – тот, что ушел на дно во время Двенадцатилетней – и окрестные села. Да еще барон Анастазий Варжад, у которого хватило отваги поднять восстание во время Великого Поветрия. А царица Йикс взглянула на карту, увидала блоху возле дракона и отозвала высланные войска.

– Ну и что это за убогие аналогии? – рассердился Бирзинни, завершив некий короткий разговор по своему зеркалу. – Типа что? Типа мы – колосс на глиняных ногах? А Птах с его варварским сбродом – будущая Империя?

– В этом мы смогли бы убедиться единственным образом, – спокойно сказал Генерал. – Ожидая. Но ты и правда хотел бы позволить ему выстроить свою империю?

– У тебя просто-напросто смещенная перспектива, – Бирзинни замахал в сторону Генерала деактивированным зеркалом. – Это все из-за твоих чар: ты живешь, и живешь, и живешь, еще один век, еще один, история целых стран заключена между твоими молодостью и старостью; даже захоти ты – не изменишь этого масштаба.

– Для королей, – сказал Генерал, глядя Варжаду прямо в голубые глаза, – это самый верный масштаб, вернейшая из перспектив. Мы должны ударить сейчас, пока Птах увяз в Княжестве. Не примериваясь, не щупая, изо всех сил. Выйти на него через Верхний и Нижний Перевалы, войти с запада Оболонью и морским десантом в К’да, Озе и обеих Фуртваках; и воздушным, разбивая ему пути снабжения. Сейчас, нынче же.

Варжад отбросил сигарету, принялся обгрызать ноготь.

– Я должен на него напасть? Ни с того ни с сего, без причины?

– Причина у тебя есть. Лучшая из возможных.

– Какая?

– Сейчас Птаха можно победить.

– Войны хочешь?! – крикнул Бирзинни, вскидывая руки над головой и разбудив этим своим криком дремлющего возле камина министра финансов, Сашу Кверца. – Войны?! Агрессии на Лигу?! Ты сдурел, Жарный?!

Довольно давно к нему никто не обращался иначе, чем «Генерал», ну, может, «господин граф», даже очередные метрессы, и теперь Железный Генерал воткнул свой ледяной взгляд в возмущенного премьера.

Бирзинни отступил на шаг.

– Я тебе не герольд! Давай без этих фокусов! У меня есть демон, ты меня не сглазишь!

– А чтоб вас раскорячило! Ну-ка, тихо мне тут! – крикнул король Богумил Варжад – и действительно моментально наступила тишина.

– Ты, Генерал, – король ткнул в Генерала пальцем. – Я вот припоминаю: ты уже какое-то время пытаешься подговорить меня против Птаха. Еще чуть ли не в Оксфельде пытался выжать из меня согласие на продолжение той гномьей железной дороги под Перевалы. Ты давно уже это планируешь. Я говорю! – потряс он пальцем. – Не прерывать, сука, когда король говорит! Я не знаю, что ты там себе воображаешь! Лет сто у тебя не было нормальной войны, и потому ты размечтался о какой-нибудь кровавой зарубе, да? Я не собираюсь остаться в истории тем, кто развязал глупую, ненужную, бессмысленную и не спровоцированную ничем войну! Ты меня слышишь?

– Он ту ветку и так построил, – сказал Бирзинни.

– Что?

– Ту железную дорогу гномов.

– За мои собственные деньги, – проворчал Генерал. – Из государственного бюджета я ни гроша не взял.

– Боже милостивый, да что тут происходит? – вскинулся Варжад. – Это что, какой-то заговор обезумевших милитаристов?

– Не знаю, случится ли это завтра или через год – или через двадцать лет, – сказал Генерал, вставая с подоконника. – Но я знаю, я уверен, что Птах в конце концов ударит и по нам. А тогда – тогда это будут его решение, его выбор – и момент, удобный для него. Нам стоит защищаться, пока мы еще можем, пока ситуация выгоднее для нас.

– Ты хотел сказать: для тебя! – рявкнул Бирзинни.

Генерал твердо оперся на трость, заиграл желваками.

– Обвиняешь меня в предательстве?

Премьер расчетливо выказал смешение.

– Я ни в чем тебя не обвиняю, как бы я посмел…

Седоволосый министр финансов полностью пришел в себя.

– Вы что, совсем спятили? – заскрежетал он. – Бирзинни, ты с лестницы на голову не падал? Железного Генерала подозреваешь в предательстве? Железного Генерала?.. Да у него было больше шансов получить корону Империи, чем на этой короне – звезд! О предках твоих еще и во снах не слыхали, когда он вешал за непокорность и сговор против короля! Два раза был регентом; он хоть бы на день опоздал с передачей полноты власти? Дважды ему самому предлагали трон, но он отказывался! Из голов казненных им предателей можно сложить кучу повыше Башни Хассана! Ты столько раз, бреясь, не ранился, сколько его пытались убить – и как раз за верность короне! Он две семьи потерял в бунтах и восстаниях! Около тысячи лет стоит он на страже рода Варжадов! Тут вообще этого рода не было бы, когда бы не спасенные лично им твои предки, Богумил. Радуйся, что рядом с тобой есть такой человек, поскольку ни один другой владыка на Земле не может похвастаться таким верным подданным, в верности которого ты можешь быть настолько уверен. Я бы скорее в себе засомневался, чем в нем! – И сказав это, Кверц снова заснул.

Желая уйти от косых взглядов, которыми одарили его раздраженные столь непривычно искренней речью министра финансов, Генерал отступил в темный угол и уселся там в подставленном под барельеф грифона кресле, обтянутом черной кожей. Трость он положил поперек бедер, руки опустил симметрично на поручни, хотя, конечно, ни о какой симметричности здесь и речи быть не могло, поскольку взгляд смотрящих всегда перескакивал к левой руке Генерала. Это была прославленная Железная Рука, Магическая Ладонь.

Восемь веков непрерывно совершенствуясь в своих урвитских искусствах – до того, как вообще появилось это слово «урвит», до того, как Генерал стал генералом, до того, как запустил тайные механизмы своей долговечности, – уже тогда, в самом начале, он был знаменит этой своей инкрустированной драгоценностями и металлом конечностью. Легенда гласила, что, занимаясь темными искусствами (а порой были это искусства, считавшиеся весьма и весьма темными), Жарный вступил в сговор с настолько могущественными Незримыми, что не смог с ними совладать, – и когда во время очередной встречи с ними дошло до ссоры, существа его атаковали. Огромным усилием воли он одержал над ними победу и чудом выжил; но утратив в сражении власть над левой рукой, не смог ее вернуть. Поняв вскоре безрезультатность всех известных форм лечения, чтобы не остаться калекой до конца жизни (которая обещала стать чрезвычайно долгой), он решился прибегнуть к магии: и поэтому имплантировал себе в соответствующие места руки, ладони и пальцев психокинетические рубины. С той поры мертвой конечностью двигали и управляли не мышцы и нервы – происходило это без какого-либо их участия, исключительно одной силой мысли Жарного. Так он де-факто превратил часть своего тела в магический артефакт. Презирая полумеры и редко останавливаясь на полпути, Жарный и в этот раз не свернул с дороги, которая открылась перед ним после такой операции. Были следующие имплантации, новая магическая машинизация – трансформируя руку и ладонь в мощный и становящийся все мощнее, сложный и все усложняющийся многозадачный семиорганический магоконструкт. И процесс этот, по сути, не завершился; века шли за веками, а он все продолжался. Высовывающаяся из рукава куртки, ладонь Генерала сейчас выглядела как пульсирующее холодной, неорганической жизнью сплетение металла, стекла, дерева, драгоценных камней, нитей, твердейших, чем эти последние, – но при этом и тела. Согласно легенде, мановение пальца Генерала ровняло с землей несокрушимые крепости; согласно легенде, сжатие этого кулака останавливало сердца врагов, замораживало им кровь в венах. Но это была легенда – сам Генерал все отрицал.

Рука недвижно лежала на поручне кресла. Генерал молчал. Говорить ему уже было нечего; живя так долго, он умел распознавать минуты побед и мгновения поражений, четко рассчитывал шансы и не путал маловероятное с невозможным. Он сидел и смотрел. Король нервно курил очередную сигарету. Премьер Бирзинни, стоя у большого круглого стола, занимавшего центр комнаты, шепотом секретничал с двумя своими секретарями, непрерывно при этом постукивая ногтем в лежавшее рядом дистанционное зеркальце. Саша Кверц храпел. Огонь в камине трещал и гудел. Под противоположной стеной Некс Плюцинский и его штабные на основе рапортов разведчиков, переданных через косо подвешенную под потолком батарею зеркал (двенадцать на двенадцать), актуализировали боевую ситуацию, которая отображалась в трехмерной проекции пограничных земель Княжества и Лиги. Один из людей Орвида, ответственный за поддержку и необходимое изменение иллюзии, дремал на стуле за зеркалами; второй – тот, что выборочно, по приказанию включал и выключал фоны, – сейчас стоял под бюстом Анастазия Варжада и зевал. Шепоты премьера и секретарей, искусственно приглушенные голоса разведчиков, монотонные бормотания штабных, гудение огня, шум ночи – все это действовало усыпляюще, и не странно, что старик Кверц заснул. Но Генерал уже четыре дня обходился без сна и сейчас тоже не собирался отказываться от магических стимуляторов. Он глянул на часы. Почти три.

Вошел Орвид с Брудой, шефом дальнозорцев.

Бирзинни жестом утихомирил своих секретарей.

– Что там?

Орвид замахал рукой.

– Нет, это не имеет ничего общего с Птахом.

– А именно?

– Генерал хотел знать.

– Если уж ты потрудился лично…

Бруда бледно улыбнулся скрытому в тени Генералу:

– Мы ее нашли.

Король нахмурился.

– Кого?

– Планету Генерала, – пояснил Орвид, подходя. – Ваше Величество наверняка помнит. Это было сразу после восшествия на престол Вашего Величества. Он уперся и погнал моих людей обыскивать космос.

– Ах, верно… – Варжад задумчиво помассировал кончик изрядного носа. – Солнечное Проклятие. Холокост. Вторая Земля. Ну да. И что, вы правда на нее наткнулись?

– Так точно, – кивнул Бруда. – Честно говоря, мы уже сомневались. Генерал представил очень четкую аргументацию, статистика и миллиарды звезд, да и вообще: невозможно, чтобы не оказалось ни единой планеты с параметрами, достаточно приближенными к Земле… Но именно так все и выглядело. И только сегодня…

– Ну-ну-ну, – король скривился в сторону Генерала. – Снова, на хрен, ты оказался прав, чтоб тебя разорвало. И что нам теперь делать с открытием, а?

– Как что? – вскинулся Орвид. – Это как раз понятно, нужно туда полететь и принять ее во владение от имени Вашего Величества как часть Империи!

– Где она, собственно, находится? – спросил Генерал.

– Вторая планета номера 583 из Слепого Охотника. Из нашего полушария ее не видно. Около двенадцати тысяч шлогов.

– Ну, любезный Генерал, – оскалился премьер, – вот тебе повезло, ты ж войны хотел, движения, действий – вот и случай. Бери корабль и лети. Что за приключение! Генерал Первопроходец! Как ты ее назовешь? Подожди, сейчас я выдам тебе полномочия королевского наместника и губернатора присоединенных земель. – Он ухватился за зеркальце и пролаял в него соответствующие приказы.

Генерал перевел взгляд на короля.

– Не думаю, что сейчас удобное время для таких полетов, – сказал.

Орвид выскреб из кармана иллюзионную призму, положил на столе и пробормотал открывающий код. В воздухе развернулось трехмерное изображение планеты. Несколькими словами Орвид увеличил его и приподнял.

– Красивая, верно? – Он обошел планету, вглядываясь в нее с нескрываемым удовлетворением, словно на самом-то деле он ее и создал, запустив призму. – Этого не видно, иллюзионисты сняли ее в слишком близком масштабе, но у нее две луны, одна большая, раза в три-четыре больше массы нашей Шестерни, зато вторая – почти мусор. Вот этот континент, который рассекает экватор, идет потом еще и ко второму полюсу. А только взгляни на эти архипелаги. Посмотри на эти горы.

Это зачаровало даже короля, Варжад встал и с сигаретой на губе подошел к иллюзии. Генерал тоже приблизился; даже Плюцинский заинтересовался. Планета, наполовину бело-голубая, наполовину черная, висела над ними, словно выпученный из пятого измерения глаз робкого бога. Картинка в иллюзии была замороженной, призма помнила лишь это единственное отражение в зрачке – ураганы, остановленные во время вращения, тучи, пойманные в полете над четвертью океана, бури, схваченные в момент пароксизмов, стоп-кадры смены дня и ночи – но хватило и того.

– Боже мой, боже мой, – прошептал Варжад. – Я и сам бы хотел полететь.

Бирзинни ухмыльнулся в усы.

Генерал сжал правую руку на плече короля.

– Ваше Величество. Я вас умоляю…

– Не будет, сука, никакой войны! – заорал монарх, выплевывая окурок на документы и отскакивая от Жарного. – Что тебе не нравится? Ну что?! Говорю: полетишь – значит полетишь!

Генерал вздохнул поглубже:

– Ваше Величество, я прошу всего лишь о разговоре с глазу на глаз в Тихой Комнате.

– Что ты замышляешь? – рявкнул Бирзинни. – Что тебе нужно? Думаешь, тебе удастся запугать короля? С глазу на глаз с Железным Генералом, хорошенькое дело…

– Я королевский советник и Страж Рода, мне служит…

– Не позволю! – Премьер обратился к Варжаду – Ты не понимаешь, господин, на что он способен…

– Я отдал приказ или нет? – прошипел король. – Ну, отдал или нет?! Тогда, сука, исполнять без препирательств! Вперед! – Он взглянул на иллюзию, почесал щеку, оглядел зал и выдохнул – Я пошел спать. Всем спокойной ночи.

После чего вышел.

– Что случилось? – спросил министр финансов.

– Ничего, спи дальше, – махнул ему Бирзинни.

Генерал вернулся за тростью, поклонился премьеру и Плюцинскому и двинулся к выходу. Бирзинни подкрутил усы, Некс в задумчивости постукивал чубуком трубки по передним зубам… Они провожали взглядами спину Генерала до самых дверей. Орвид не смотрел, поигрывал выключенной призмой, Бруда отвел взгляд, чтобы не встретиться глазами с Жарным, когда тот проходил мимо; только потом посмотрел. Густав Ламберо, закрыв глаза, беседовал со своими демонами.

Привратник затворил двери.

– Господи боже, – просопел Саша Кверц, – что тут происходит?

– Ничего не происходит, спи, спи.

– Почему это?

– Королевский приказ. Лечу завтра утром, – сказал Генерал, садясь на лавку под фосфоресцирующей стеной безоконного кабинета Закрацы.

– Бирзинни, да? – мрачно проворчал майор. – Его работа, верно?

Генерал даже не стал отвечать.

Закраца поднялся из-за бюро, нервно маршируя туда-обратно, машинально проверил главные заклинания антиподслушивающего конструкта помещения, наконец взорвался:

– Он короля вокруг пальца обводит! И даже не скрывается! Не может же считать, что никто не замечает! На что он рассчитывает? Думает, удастся ему выйти сухим из воды? До меня как раз дошла весть, что ре Дуин перехватил контрольный пакет «Якса & Якса». Вы слышали, господин Генерал? Это же две трети Королевского Совета! Бирзинни держит нас за глотку!

– Ре Дуина можно было предвидеть, – пробормотал Генерал, поглядывая на противоположную стену, по картографической фреске которой пара невидимых джиннов передвигали символические стрелки, линии, треугольники и круги. – Он уже пробился?

– Птах? – Майор приостановился, оглянулся на стену. – Все то же. Но нужно, пожалуй, чудо, чтобы он их в конце концов не задавил. У меня тут инертное отражение из штаба Щуки, – он указал на одно из поставленных на столе зеркалец. – Они уже думают о сдаче Залесья и Правой Гурты.

– Фердинанд лежит, – сказал Генерал. – Лежит и просит себя дорезать. Отказ от гарантий Королевству был наибольшей ошибкой Бирзинни. Придется нам за это дорого заплатить. Можно было избежать моря крови.

– Вы ничего не могли поделать, Генерал. – Закраца вернулся за бюро, принялся переставлять одно из зеркалец. – Votum separatum дал, по крайней мере, кое-кому пищу для размышлений. Хотя Варжад все равно сделал бы то, что хотел Бирзинни, даже если бы вы переубедили Совет. А там, скажем честно, некого убеждать, вы и сами прекрасно знаете, сколько стоит голос, скажем, Споты или Хвальчинского. Но слово Железного Генерала имеет вес, да-да, люди вас поддерживают, не делайте вид, что удивлены, заплеванный селянин из самого глубокого зажопья прекрасно знает, что Железный Генерал никогда не нарушает данного слова и не запятнал своей чести предательством или нарушением клятвы, и правда в том, что они признают вашу правоту, господин Генерал, а не королевскую, король – щенок, Генерал – легенда; но люди все-таки знают, люди прекрасно знают, кто чего стоит. О, есть. Сколько вам нужно?

– Возьму «Ян IV» с тройкой кинетиков. На флагман доставь Гоульда. Полный урвитский экипаж, с тяжелым вооружением, десантным оборудованием и так далее. Побольше припасов, сколько сможешь… а, нет, они уже в стазисах. Да ты и сам в курсе: я хочу быть готовым к любым неожиданностям, если не знаю, чего там ожидать.

– Ты слышал, Кузо, – обратился Закраца к зеркалу. – Генерал летит завтра утром. Я сейчас бужу людей. Есть там у вас место?

– Старый Двор стоит почти пустым, сколько-то времени назад мы уже приготовили место для беглецов из Кратера, – отозвалось зеркало. – На десяток-другой клепсидр можем расквартировать там хоть полк. «Ян IV» в ангаре, мы не трогали его несколько лет, придется погонять джиннов. Вы погрузите людей сразу или сначала проведете какие-то учения, пробный полет? В припасах мы зависим от Земли, и дополнительная сотня ртов нынче…

– Максимум – один раз поесть, – пробормотал Генерал.

– Максимум – один раз поесть, – повторил Закраца. – А кстати, из Кратера были какие сигналы? Княжеские не движутся? Сколько у них кораблей?

– Четыре или пять, еще три на челночных маршрутах, но, полагаю, эти уничтожены, перехвачены или заблокированы, поскольку прошло уже тридцать клепсидр с тех пор, как ничего из Королевства не выходило за атмосферу. Вообще-то это проблема политическая, урвиты Птаха подкатывались тут к Суббермайеру, еще при старом Люции, там духи какие-то валандались по расщелинам, призраки являлись, похоже, незаглушенные манифестации биолокационных сопряжений четвертого-пятого уровня. Вы знаете, Генерал, о той проблеме с десантом на Ворону? Хотели зарыться на сотню локтей и поставить вырвидушу, не знаю, почему отказались, это бы дало им хоть какие-то пути к отступлению; хотя невозможно было скрыть, страшно оно дорого выходило, все на пузырях, главный конструкт на живых бриллиантах… Но Кратер не сдастся. А если бы княжьи эвакуировали гражданских безо всяких причин, просто от страха…

– Понимаю, понимаю. – Генерал шагнул за бюро, войдя в поле зрения зеркального Кузо. Кузо вскочил, поклонился; Генерал кивнул ему. – Чей это был приказ, со Старым Двором?

– Хм, сказать правду, мы сами договорились, тут, на месте, как только вышло то заявление о нейтралитете. Было ясно, что приказа возвращаться не будет, а как только Птах возьмет Новую Плису, Кратер останется последним свободным кусочком Княжества Покоя во вселенной. Там скоро разверзнется ад. Они уже готовятся к смерти.

– А в Плисе о гражданских никто не вспомнил? Забыли о них или что? Говоришь, осталась у них пара кораблей… Хм, давай прикинем: на правах убежища, у нас или на Островах…

– У них нет кинетиков. У них почти никого нет. Из урвитов осталось человека два, остальные – простые солдаты. В рамках этой большой мобилизации гексон назад они сняли всех вниз. Наверняка как раз гибнут где-то на Жабьем Поле.

– Тогда мы должны войти в Кратер, – твердо произнес Генерал, склоняясь над плечом майора к дистанционному зеркалу. – Сейчас лучший момент: до сдачи Плисы, но после поражения Княжества. Ты сумеешь? Нужно воткнуть там знамя Империи прежде, чем появится первый корабль Птаха.

Кузо скривился.

– Мне это не слишком нравится…

– Не дури, Кузо, – рявкнул Генерал. – А для чего еще ты готовил Старый Двор? Ты спасаешь людей и сохраняешь здания и оборудование, потому что после штурма урвитов от Кратера камня на камне не останется, сам знаешь. А Птах на базу Империи не нападет. Ни капли крови.

– Но они не сдадутся! Я же говорил!

– Птаху – нет; нам – да. Поверь, там как раз молятся о почетном выходе. На самом деле никто не хочет смерти, пусть бы и неслыханно героической. Я буду там завтра; ты же пока сделай только одно: передай им предложение от моего имени. Условия капитуляции настолько почетные, насколько они захотят. Приму я сам. Лично. Под мое слово. Понимаешь? Никакого унижения. Можешь даже представить все как вре´менную защиту.

– Вы серьезно, господин Генерал?

– Не задавай глупых вопросов, – рявкнул Закраца.

– В таком случае – попытаюсь.

Капитан Кузо отдал честь и сбросил, зеркало отразило лица Генерала и майора.

Генерал выпрямился, улыбнулся.

Закраца покачал головой.

– Я уже вижу физиономию Бирзинни. Как он обосрется, когда услышит. Теперь все зависит от того, нет ли у этой сволочи на Шестерне подсадных. Потому что потом он не отдаст Кратер Птаху, на такое даже Король не пойдет. А если у урвитов Птаха сдадут нервы, может, вы получите свою войну, Генерал…

Ни с того ни с сего Генерала охватил холодный гнев. Одной только мыслью он развернул Закрацу вместе с креслом к себе, а потом нацелил в майора выточенный из стекла и металла палец.

– Не обижай меня, Закраца, – процедил сквозь стиснутые зубы. – Король и Бирзинни не понимают, потому что понимать не желают, но неужели и ты думаешь, что мне эта война нужна для развлечения, для забавы, для дурного гонора?

– Прошу прощения, если вы так это восприняли…

Настолько же быстро гнев Генерала прошел.

– Неважно. – Жарный махнул тростью, развернулся и вышел.

Джинн посадил служебную колесницу Генерала на крышу его виллы в нескольких локтях от лежака со спящей Касминой. Она заснула, глядя на битву на Жабьем Поле, в бессильно опущенной руке еще сжимала бокал с капелькой вина на дне. Генерал подошел, встал над нею, взглянул. Была она в белом шелковом халате; его завязанный поясок развязался, шелк стек по еще более белому телу женщины. Генерал стоял и смотрел: голова опирается на руку, веки опущены, губы приоткрыты, чуть спутанные волосы закрывают половину лица, на другой его половине, на щеке, красноватый отпечаток, похоже, она лишь недавно повернула во сне голову. Смотрел, как она дышит. Грудь вверх и вниз. От ночного холода соски ее напряглись. Он поднял правую руку и придержал ладонь перед приоткрытыми губами Касмины. Горячее дыхание жгло ему кожу. Смотрел, как под ее веками подрагивают глазные яблоки. Она была на три четверти от крови эльфов, и не исключено, что видела его сквозь веки. Он наклонился и поцеловал ее. Первым же движением, еще сонная, не открывая глаз – она обняла его и потянула к себе.

– Старики вроде меня, – прошептал он, – уже верят лишь таким признаниям: неосознанным, невольным.

– Откуда знаешь, кого именно видела во сне?

– Меня.

– Тебя. Заглянул?

– Нет. Видел, как ты улыбаешься, знаю эту улыбку.

Он поднял бокал, выпрямился, выпил.

– Понравилось тебе? – спросил, указывая стеклом в небо.

Она помассировала ухо, потянулась, завязала халат.

– Дети вроде меня, – промурлыкала, – любят красочные зрелища. Пришло приглашение на пир у Озраба, пойдем?

– Нет.

– Ты даже не спросил, когда будет.

– Завтра или послезавтра.

– Что, опять уезжаешь?

– Политика, Кас, политика.

Она поднялась с такой резкостью, что опрокинулся лежак.

– Драла я политику, – буркнула.

Он засмеялся, обнял ее, прижал.

– Я тебя в таких-то извращениях и не подозревал. Лучше пойдем-ка, пойдем; перед рассветом всегда холоднее.

Они спустились на третий этаж. Полтергейсты приготовили Генералу горячую ванну – Касмина сделала вид, что обижается на него, и отказалась, пошла сплетничать по зеркальцу с подружками.

Для полного релакса Генералу хватило полклепсидры летаргии в обжигающей кожу воде. Очнувшись, он провел несколько разговоров с помощью отражения в потолочном зеркале, которое Генерал заклял на это время, избавив от осевшего на нем пара и подключив к сети городских дистанционных зеркал. Потом полтергейсты вытерли Генерала толстыми мягкими полотенцами и облачили в трехслойные одежды. Он перешел в кабинет. Жаль было терять время на еду, он взял энергию непосредственно из руки, проведя ею перед бушующим в камине огнем. Потом, усевшись в кресле, активировал дымник: обширнейшее из стандартных заклинаний, которые визуализировали магию. В дымнике имелся встроенный модуль дешифровки, чтобы пройти возможную блокаду чар, которая скрывала их от чужого взгляда; впрочем, тут достаточно было распознать пароль, поскольку все чары здесь были – от Жарного. Хотя есть чары и чары, пароли и пароли, разные уровни секретности и разные дымники.

Ярко-пестрые цветы конструктов выстрелили из стен, из артефактов, лежавших на столе и на полках стоек, и из самого бюро, а левая рука Генерала буквально взорвалась гигантским, многоцветным букетом, который заполонил едва ли не все помещение. Отрезав остальные визуализации, Генерал сосредоточился на этой. Перескакивал и разворачивал интересующие его ответвления, втягивая внутрь остальные символические манифестации заклинаний. Остались только три конструкта: один – черная, с пурпурными полосками контрзаклинаний, чуть подрагивающая трубка от указательного пальца к двери; второй стекал разноцветным плетением из-под запястья на колени Генерала и на ковер под его ногами; третий вырастал паучьей сетью жестких алгоритмов решений из предплечья к потолку и укладывался там одеялом густого дыма. Жарный рефлекторной фоновой мыслью вызвал квази-иллюзорные магические операторы в виде пары щипцов, ножа, иголок и шпульки серебряной ленты – единственного из цветов, которых не было ни в одной визуализации. Потом Генерал открыл сферу подвремени и приступил к работе. Язычки пламени в камине поползли в замедленном темпе, словно незастывшее стекло, стекающее из внутренностей безгравитационной печи.

На самом деле длилось это восемнадцать клепсидр, но когда он закрыл сферу, еще только светало. Он надел полевой мундир. Зеркало отражало вызовы, орнаментов десять, но он не ответил. Полтергейсты упаковали ему в сумку указанные документы, артефакты, одежду. Сумку отнесли в колесницу.

Прохаживаясь, он заглянул в спальню. Не стоило. Второй раз увидел Касмину спящей, безоружная красота, доверительная нагота, спокойное дыхание полураскрытых губ. Его совершенно очаровала белизна ее стопы. Он выругался; выругался снова; только тогда сумел сдвинуться с места.

Вышел на крышу. От Жабьего Поля не осталось уже и следа, это наверняка означало конец Фердинанда.

– Академия Военного Искусства, Баурабисс, – сказал Генерал джинну.

Сквозь распахнутую крышу ангара внутрь врывался холодный ветер. По серому прямоугольнику неба плыли мерзкие тучи. Утро выдалось не слишком красивым.

– Скольких? – спросил Генерал Закрацу.

– Семьдесят двух, – ответил майор, глядя через окно конторы на пару маготехников, которые в последний раз сканировали приготовленный к полету челнок.

– Мы управились двумя, «Синим» и «Черно-красным», – сказал Туул, гормистр Баурабисса. – По пятнадцать. Сейчас – последний.

– Гоульд?

– Уже на Шестерне.

– Капитан Валун рапортует о готовности, – сообщил демон оперативного кристалла, лежавшего на углу письменного стола Туула.

Генерал посмотрел на часы.

– Полклепсидры, – пробормотал. – Нужно собираться. Есть подтверждение от Кузо?

– Да.

– Бирзинни прислал бумаги?

– Еще ночью.

Генерал поднялся, потянулся, задержал взгляд на потолке и скривился.

– Закраца, – обронил, – летишь со мной.

Майор оглянулся на него с удивлением.

– Генерал, я здесь…

– Летишь со мной, – повторил Жарный, и Закраца пожал плечами, поскольку знал этот тон – и знал, что предназначение уже загустело.

– Место есть, – вздохнул Туул, визуализируя кристаллом на стене напротив большого окна схему «Черно-красного». – В последнем летит только тринадцать. И остальное оборудование.

Генерал подошел к кристаллу, приложил к нему ладонь, на миг заневиделся.

– Ладно, – пробормотал, убирая руку.

Гормистр с неудовольствием покачал головой.

– Не могли бы вы, господин Генерал, делать это как-то деликатней, демоны от таких вивисекций глупеют.

– Прошу прощения. Нет времени. – Он перегнулся над заваленным бумагами столом Туула и пожал руку гормистра. – Бог в помощь.

– Бог в помощь, – попрощался Туул и сразу начал разговаривать с чьим-то дальним отражением в одном из поставленных на столе зеркал.

Майор и Генерал спустились по железным ступенькам на уровень ангарного пола; дверь конторы автоматически захлопнул за ними джинн дома.

Закраца поискал сигарету, прикурил, затянулся.

– Почему? – спросил, рефлекторно прикрыв их быстрой антиподслушкой.

– Потому что это – значительнее, чем тебе кажется.

– Что именно?

– Полетишь.

– Полечу. Слушаюсь. Конечно, полечу. Но демон интуиции советует мне быть осторожным.

– Хорошие у тебя демоны, – улыбнулся Генерал. – Будь осторожным; будь всегда.

– Вы не скажете?

– Скажу.

– Да-а, – вздохнул Закраца и снял чары.

Они двинулись к «Черно-красному». Челнок возвышался над полом на двадцать локтей. Имел форму пузатой сигары, изготовленной из дубового дерева, гладко отполированного и пропитанного олифой; с обеих концов челнок заканчивался симметричными розетками больших хрустальных окон. Генерал сморгнул себе взглядом дымник, четко визуализируя оплетавшее машину четвертное герметизирующее заклинание Лобонского-Крафта; не увидел в нем никаких пробелов – и не ожидал увидеть, зная тщательность магтехов Туула, – да и все равно пришлось бы им довериться, невозможно за всем проследить самому, конструкты чар космических кораблей принадлежали к самым многоуровневым и усложненным. Но у него имелся негативный опыт заатмосферных полетов. Однажды он уже пережил внезапную разгерметизацию корабля на орбите; только мгновенная, бездумная, артефактная реакция руки уберегла его от смерти от холода и удушья. С того времени – а случилось это одиннадцать лет назад – он не покидал планету без многократной страховки, причем из собственных чар. Он их не скрывал, и сопровождавшие его урвиты имели случай насладиться этим шедевром магического искусства, редуцирувавшего Лобонского-Крафта до одной тысячной энергоемкости и токсичности первоначального заклинания. Все равно никто не сумел бы его скопировать. Такие случаи прекрасно демонстрировали точность используемой номенклатуры: не наука – искусство. А Железный Генерал был его бесспорным архимастером.

Возле обозначенной столбом зеленого газа левитационной вертикали «Черно-красного», которой один из джиннов корабля втягивал пассажиров внутрь, они встретили пилота.

– Это честь, Генерал, – сказал кинетик, проглотив последний кусок поспешно доедаемого бутерброда.

– Личный? – спросил Генерал, указывая глазами на кобуру, пристегнутую к поясу пилота: из кобуры торчала рукоять пистолета, под дымником расцвеченного золотым и черным.

– Гм, да, – ответил кинетик, проходя сквозь зелень. – В Баурабиссе ходят разные слухи. Кратер в семи змеях от Монаха, а ведь идет война. Сами знаете, господин Генерал. Впрочем, что я с такой пукалкой смогу; это только для психологического спокойствия, – добавил он, взлетая к темному брюху челнока, которое, послушное воле джинна, уже распахивалось шестилепестковым отверстием.

Майор и Генерал влетели вслед за пилотом. Внутри стены фосфоресцировали оранжевым, здесь было даже светлее, чем в ангаре. «Черно-красный», как и все челноки, на самом деле был лишь крепким ящиком для перевозки людей и грузов на орбиту и назад. Был он меньше, чем казался снаружи. Состоял из двух помещений: кабины пилота впереди и остальной части сигары, где к стенам были прикреплены кресла для пассажиров и крюки для грузов. Чтобы использовать пространство по максимуму, эту часть челнока оплели заклинанием, которое точечно деформировало гравитацию: «низ» всегда находился под ногами, если хотя бы часть стопы касалась фосфоресцирующего дерева машины. Диаметр сигары превышал двенадцать локтей, поэтому тут не цеплялись головами о головы сидевших на «потолке», если, конечно, не слишком приближались к смотровому окну-розетке, где стены «Черно-красного» сходились.

Тут уже спал, пристегнувшись к креслу, один из выделенных урвитов – в неполном боевом мундире, в коконе сильного защитного заклинания.

Пилот, влетев внутрь, сразу исчез в своей кабине. Закраца и Генерал уселись поближе к хрустальной розетке; сквозь ее окна они с высоты видели чуть искривленный ангар, чуть искривленное небо.

– Выхожу к Шестерне, – проинформировал Жарный майора и превратился в смолисто-черную статую.

Закраца только чуть приподнял брови. Вынул переносное зеркальце и погрузился в длинный разговор со штабными из Замка, которые как раз анализировали данные, доставленные уцелевшими шпионскими душами; блокада Птаха была плотнее, чем они предполагали, а информации – не так уж и много. Тем временем Птах шел на Плису. Главные силы перебрасывал по Тхатаракке, выпарив оба Жадеитовых озера, Большое и Малое. Паника среди населения Княжества достигла таких размеров, что никто уже не контролировал миграционные потоки. Богумил Варжад оказался перед дилеммой: впускать их или не впускать? Казалось, выхода у него нет; иммиграционные запреты, направленные против Лиги, мстили наплывом беженцев с другой стороны. На бирже Чурмы подскочила цена золота и бриллиантов, а еще – земли на Островах.

Вскоре прибыли оставшиеся одиннадцать урвитов. Закраца знал одного из них, сержанта Юргу, и вступил с ним в дискуссию о новых правилах рекрутирования в Академию, согласно которым к урвитскому обучению допускались первые женщины; Юрга был против, Закраца был против, они накручивали друг друга своим возмущением. Тем временем кинетик поднял челнок над городом; они начали подниматься сквозь облака к звездам. Днем видимые слабо, они по мере восхождения «Черно-красного» становились все ярче. Антиинерционные и очищающие заклинания делали вид этот зеркально-отчетливым.

Небосклон потемнел до глубокой тьмы холодного космоса, они вышли на орбиту Земли. Несколько незакрепленных предметов начали левитировать внутри челнока. Урвиты сразу же притянули их телекинезом к себе.

Выйдя на рассчитанный курс, «Черно-красный» полетел вдогонку за луной. Пассажиры не видели Шестерню, пока не начался посадочный маневр, а скорее – стыковочный, поскольку Шестерня, хоть и самый крупный из естественных спутников планеты, была всего лишь шарообразным куском скалы. Притяжение ее было почти незаметным, всем, кто пребывал на ее поверхности, следовало носить специальную обувь, с наложенным магами постоянным заклинанием, чтобы случайно не «улететь» в космос. Урвиты, понятное дело, свою обувь заклинали сами.

Едва челнок опустился в лунный ангар, Генерал вышел из безвременья. Капитан Кузо билокализировался в опускающийся корабль, над которым уже сомкнулась полусфера герметизирующего заклинания, и отрапортовал Генералу.

– Через клепсидру – встреча на полпути. Ре Кваз лично. Я согласился на передачу в Кратер, надеюсь, вы, Генерал, не против.

– Конечно, не против. Люди Птаха появились?

– Еще нет. Но пока что аж тесно от духов, лезут всюду, словно крысы, экзорцируем их пачками.

– Птаха?

– Чьи же еще? Разведка Лиги никогда не была особо осторожной.

– Где ты?

– Жду на месте, поэтому не мог лично… Вы, Генерал, летите сразу?

– Да. Бумаги у тебя?

– Согласно пожеланию майора Закрацы, как образец я использовал капитуляцию Шестьдесят Седьмой Аркадийской, демоны скопировали из архива.

– Фантомизируй мне это на минутку.

Кузо вытянул руку, и в ней появилась папка с документами. Генерал прикоснулся к ней левой рукой.

– Спасибо. Ознакомлюсь по дороге. Были какие-то приказы из Замка?

– Только подтверждение графика.

Капитан исчез.

Тем временем «Черно-красный» замер, и урвиты начали выскакивать из челнока. Генерал, Закраца и пилот покинули корабль последними.

Они спланировали прямиком к дверям ангара. Все пространство военной базы было охвачено герметизирующим заклинанием, тип «Крафт III», которое удерживало здесь земную атмосферу; температуру же стабилизировал конструкт на живых бриллиантах, разделенный в пятом измерении на два для абсорбирования тепла напрямую из Солнца.

Дежурный офицер приказал Генералу и Закраце занести себя в список прибывших и указал путь на площадку колесниц, в чем, впрочем, необходимости не было: как Генерал, так и майор ориентировались в расположении зданий Монаха не хуже самого дежурного. Название это – Монах – происходило от формы горы, возвышавшейся над базой: скала напоминала сгорбленную фигуру в капюшоне. В определенные часы шестереночного дня она накрывала своей тенью все пространство базы.

Генерал и Закраца к колесницам направились не сразу, сначала вошли в один из соседних ангаров, который полностью занимал «Ян IV». «Ян IV» ничем не напоминал челнок вроде «Черно-красного». Был он раз в десять крупнее. Что же до формы, то в его случае непросто было говорить о какой-то конкретной: скорее при взгляде на него приходила мысль о хаотическом слепке из десятка строений, каким-то колдовством вознесенных кверху, развернутых во все стороны, вопреки гравитации, вдобавок – сцепленных между собой в бессмысленную форму. Из этой деревянно-металлически-камено-платяно-стеклянной конструкции во все стороны торчали: большие мачты с парусами, выполненные из странного, зеркального материала, кривые башенки, стеклянные купола, хрустальные шары, даже нечто наподобие живых растений, маленьких безлистых деревьев с белой корой, растущих во все стороны, вниз, вверх и наискосок. «Ян IV» был выстроен по приказу Люция, отца Богумила Варжада, для исследования остальных планет системы и систем соседних. Его развернули на автономной живокристаллической сети, чтобы благодаря неограниченному притоку энергии в его конструкции можно было разворачивать максимально мощные заклинания. Он был самодостаточным хабитатом для более чем сотни людей; они могли жить в нем как угодно долго, могли путешествовать в нем куда угодно во вселенной, могли противостоять любому противнику. Сверхпрочный орешек жизни в океане холодной смерти. Штурвалец – маг, который сделал «Ян IV» – в пробном полете корабля, ради тестировки, а вернее, чтобы доказать устойчивость своего творения, прошил, запертый в нем, ядро Солнца: конструкт, удаляя тепло, прокачивал энергию через живые бриллианты в обратном направлении.

– Останься, – сказал Генерал Закраце. – Позаботься обо всем. Погрузи людей и оборудование. Проверь старый провиант. Как только вернусь – вылетаем. Блокируй связь с Замком. Вели людям соблюдать тишину. Приказ был открытым?

– Нет. Я проводил вербовку вслепую; это не имеет значения, люди идут на ваше имя, Генерал, вы же знаете. Легенда.

– Не кади, не кади. Цель и координаты – только Гоульду. Остальным я скажу сам, когда выйдем за зеркала.

– Так точно.

– Боже мой, да перестань ты наконец козырять!

– Слушаюсь.

– Старый, что малый.

Генерал, качая головой и что-то ворча себе под нос, направился к колесницам. По скале за ним плыли тени: от Земли – большой, зелено-ржавой на звездном небе Шестерни – и от бессчетных бледных огней, которые лениво перемещались под герметизирующей сферой базы.

Джинн колесницы был в добром расположении духа.

– Да ведь это сам Железный Генерал! Польщен, польщен.

– Заткнись и лети.

Они выскочили над сферой, и колесницу окружил автономный пузырь «Крафта ІІ». Сразу же ее охватило зеркальное маскирующее заклинание, скопированное с полусферы базы: шпионские духи были повсюду и не стоило облегчать им работу, добровольно снабжая информацией о пребывании на Шестерне определенных персон и об их действиях.

Впервые за долгое время Жарного охватила мягкая невесомость, и его артефактная рука впрыснула в организм несколько коротких физиологических заклинаний, чтобы нейтрализовать неприятные результаты гравитационной революции.

Колесница летела над самой поверхностью, неожиданными рывками то взмывая, то проваливаясь над неровностями. Тень от Земли бежала по скале, словно верный пес, короткая волна ночи. Большая планета, висевшая над головой Генерала – как воздушный шар, как раскрашенный лампион, – придавала всей сцене нереальные черты: сказочные, сновидческие пейзажи.

Колесница нырнула в очередное шестереночное квази-ущелье. Двойным отраженным светом взблеснул над ними зеркальный пузырь, на три четверти скрытый в тенях. Генерал сказал: Стоп, – и управляемая сообразительным джинном колесница снизилась к пузырю, без проблем проникая сквозь зеркальную полусферу, поскольку маскирующие заклинания – и стационарные, и экипажа – распознали шифрованные идентификационные сигнатуры «свой/чужой».

Внутри пузыря стояло с несколько десятков фигур, сосредоточенных вокруг двух групп колесниц. Джинн приземлился у группы капитана Кузо.

Генерал выскочил, капитан быстро подошел к нему.

– Я прочел, – сказал Жарный. – Мне понравилось. Есть пара небольших замечаний, но сейчас важнее всего скорость принятия решения, а не юридические детали, поэтому – принимаю как есть. Ре Кваз уже готов?

– Э-э… Да.

Они направились вдвоем к группе княжьих. Имперские урвиты поглядывали им вслед – когда Генерал приветственно поднял свою магическую руку, отсалютовали в ответ.

– Какие настроения? – телепатически спросил он капитана под ментальной блокадой, от которой Кузо слегка побледнел и сбился с шага.

– У княжьих? Мрачные. Они не в восторге. Да и никто бы не был. Настаивали на консультациях с Плисой.

– И что?

– Вы ведь понимаете, что для Птаха Новая Плиса – как из стекла, духи там ходят где хотят…

– И?

– Я приказал их заглушить, – признался Кузо, чуть замешкавшись и на всякий случай добавив собственную блокаду к генеральской.

– Очень хорошо, – похвалил Генерал, послав ему и мысленную улыбку, и жест/впечатление признания.

– Они думают, это Птах. Я дал им срок до вашего прилета; все еще удерживаю заглушку.

– Не снимай, пока не закончим. После эвакуации они все равно будут пользоваться нашими каналами.

– Это немного не fair[17], – мысленно скривился Кузо.

– И что мне тебе ответить? Думать больно; поднявшись выше определенного уровня в иерархии, уже нельзя просто исполнять приказы, майор Кузо.

– Хм, благодарю.

– Я искренне надеюсь, что вы настолько же плотно займетесь экзорцизмами, поскольку я не хотел бы оказаться в вашей шкуре, если сюда проникнет хотя бы один дух Птаха или, что хуже, Бирзинни.

Ре Кваз вышел им навстречу. Сопровождал его чернокожий адъютант с одним или обеими регенерированными глазами, что угадывалось по несовпадению цвета их радужек.

Генерал пожал ладонь ре Кваза; в этот самый момент он заметил сквозь дымник отходящий от левого глаза адъютанта боковой канал.

– Кто обеспечивает эту передачу? – спросил он телепатически у капитана (еще капитана) Кузо. – Мы или они?

– Они.

– Зараза.

– Жаль, что мы встречаемся в таких печальных обстоятельствах, – говорил ре Кваз. – История, что ж, история… – Он подкрутил усы, моргнул, заложил руки за спину. – Да-а. Итак, Генерал, вы готовы собственным словом гарантировать соблюдение условий договора? – Он не называл это капитуляцией, поскольку Княжество не находилось в состоянии войны с Империей; соглашение таким образом сохраняло видимость временного договора об условиях сотрудничества между соседними плацдармами союзных держав – и поэтому не было правовым актом sensu stricto[18], не изменяло территориального раздела поверхности Шестерни и не поднимало никаких политических проблем: оно представляло собой добровольную декларацию некоторого числа подданных князя Фердинанда о принятии ими частичного протектората Империи, распространяя это на переданное в их попечение движимое и недвижимое имущество. В действительности же – обладало всеми признаками измены, и княжьими казуистами наверняка могло быть таковой признано. Но все здесь присутствовавшие отдавали себе отчет, что подобные последствия принимаемого здесь решения крайне маловероятны: Княжества Покоя de facto – поскольку пока что не de iure – не существовало.

– Да, – решительно ответил Железный Генерал ре Квазу.

– Рад. – Ре Кваз вздохнул и кивнул адъютанту.

Адъютант подал ему папку с договором, Кузо же вынул свой экземпляр. Не было стойки. Генерал фантомизировал бюро красного дерева, разместив его столешницу на уровне зафиксированной коротким заклинанием телекинетической плоскости. Они разложили документы на несуществующей мебели, вытащили перья и в салатовом свете быстро вращающейся над ними планеты подписали договор. Разноглазый адъютант заглядывал им через плечо.

Протянув последнюю черту, Жарный выпрямился. Со стороны колесниц из Монаха раздались неуверенные аплодисменты. Ре Кваз послал имперским меланхолический взгляд.

– Хотел бы я заглянуть в изданный лет через сто учебник истории, – сказал он.

– Я никогда в них не заглядываю, – заявил Генерал, ломая на счастье свое перо.

Генерал начал кампанию по поиску в космосе второй Земли в ответ на созданное Иннистроунцем с Островов, эльфийским мастером магии, Заклинание Конца Света. Работая по поручению Южной Компании над промышленным использованием живых бриллиантов для безопасной и экономически выгодной передачи в мануфактуры полученной из Солнца энергии, Иннистроунц отработал схему такого применения этого магоконструкта, которая, будучи запущенной, неминуемо приводила к взрыву звезды, до глубин которой дотягивались через высшее измерение квази-билокализированные бриллианты. Правда, полное Заклинание Конца Света – называемого также Солнечным Проклятием – требовало двух пар живокристаллических схем и двух звезд (чтобы перекачать в реальном времени энергию из одной в другую), но все это были допустимые затраты по сравнению с ожидаемым результатом. Гибель Земли! Или, собственно, конец света. Иннистроунц ушел из Компании и обнародовал свое открытие; многие упрекали его в этом, но Генерал считал, что безосновательно: раньше или позже это сделал бы кто-то другой, возможности всегда неизбежно тяготеют к самореализации, все, что не существует – существовать жаждет, а что было промыслено – существует уже на девять десятых. Так вращаются жернова истории. Поэтому у него не было претензий к Иннистроунцу. Зато он сразу начал думать о щите, который бы соответствовал такому мечу. Так родилась идея поиска планет-близнецов Земли и их колонизации. Но у Генерала были серьезные проблемы с проталкиванием проекта через армейскую бюрократию, потому что дальнозорцы, подчиненные полковнику Орвиду, шефу секции операционного обслуживания Генерального Штаба (читай: военной разведки), были подвластны непосредственно Штабу, в обход командных структур урвитской Армии Ноль Жарного – а кроме графа, никто не верил, что когда-либо и вправду найдется некто настолько безумный, чтобы запустить – и к собственной погибели тоже – Заклинание Конца Света. Раздавались даже голоса, что именно обнаружение второй Земли может спровоцировать кого-нибудь к инициации Солнечного Проклятия, поскольку создаст возможность выжить, несмотря на взрыв Солнца; но Генерал заявил, что в таком случае именно Соединенная Империя должна оказаться той, кто отыщет эту Землю-бис, иначе неминуемо сама станет объектом шантажа. В конце концов Штаб как-то это проглотил.

Прежде чем «Ян ІV» вышел за пределы досягаемости коммуникативных заклинаний дистанционных зеркал и заклинаний искусственной телепатии, экипаж получил известия о генеральном штурме Птахом Новой Плисы и о бегстве Фердинанда в Замок в Чурме, куда телепортировали его собственные урвиты. Было это окончательное подтверждение того, что Княжество пало. Урвиты Лиги, похоже, проломили защиту и готовились наложить блокирующие заклинания, иначе Фердинанд не согласился бы на телепортацию, поскольку это все еще было рискованно: несмотря на многолетние старания магов, к месту предназначения добирался только каждый второй, остальные исчезали где-то в пространстве чужих мыслей. Князь Фердинанд добрался. Попросил об убежище. До момента, когда связь «Яна ІV» с Землей и Шестерней прервалась, Богумил еще не принял решения насчет этой проблемы. Его колебание вызвало на борту корабля серьезное удивление.

– Уж не испугался ли он? – спросил Генерала полковник Гоульд, когда тот зашел в купол кинетиков.

– Политика, Макс, политика, – проворчал Жарный, опускаясь в пустое кресло. – Побьюсь об заклад, что это опять Бирзинни чего-то добивается своими скользкими интрижками.

– С другой стороны, – вмешался еще один кинетик – невидимый, поскольку – погруженный в украшенное резными львиными головами кресло первого пилота, – если ему предоставят убежище, Птах может воспринять это как объявление войны Лиге.

– А ты помолчи, – сказал ему Гоульд, набивая трубку. – Лучше следи, чтобы мы не воткнулись в какую-нибудь звезду.

– Да сюда можно было хоть гнома сажать; вероятность ниже, чем то, что подожжешь себе бороду этой трубкой, – проворчал подчиненный.

Гоульд покачал головой, высек пирокинезом несколько искр, затянулся и выдохнул темный дым. Склонившись к Генералу, указал взглядом сквозь прозрачный купол.

– Это что, будет завоевание? – спросил он.

– Завоевание?

– Ждешь от местных сопротивления? Там, на планете?

Жарный пожал плечами:

– Я вообще не знаю, есть ли там какие-то «местные».

– Бруда не установил?

– Ты же видел, что именно сняли иллюзионисты со взгляда дальнозорцев. Все случилось слишком быстро, как будто им приспичило. Естественно, Бруда должен был сначала предоставить мне полную документацию по планете и окрестностям, по логике, сначала надо бы провести осторожную разведку… Но не было времени, Бирзинни подговорил короля, и я не успел оглянуться, как на руках у меня был приказ. А раз так, то я предпочту подстраховаться.

– Тоже политика? Не верю. Это какая-то хрень.

– Вопрос идеи фикс. Если Бирзинни домовой дорогу перебежит, для него это тоже окажется политической проблемой.

– Для домового? – засмеялся невидимый пилот.

Они оглянулись на него.

– А это, случайно, не подпадает под отсутствие уважения?

– Я ведь приказал ему заткнуться: нарушение субординации.

– Нарушил приказ. Казню и понижу в звании…

– Ага. Пусть знают.

– …и снова казню.

Генерал знал Гоульда даже дольше, чем Закрацу: они могли так вот перешучиваться – совершенно беспечно с точки зрения постороннего слушателя – вроде этого пилотирующего корабль кинетика; но между ними двумя, окруженными клубами дыма из трубки Гоульда, понемногу росло напряжение. Гоульд видел это в спокойствии темных глаз Генерала. Генерал, похоже, ожидал опасность – ощущал ее, догадывался о ней. Старый полковник пытался прозондировать бездонные глубины – аборигены? политика? – безрезультатно. Возможно, Жарный и сам не знал, чего именно боится. Гоульд в задумчивости посасывал чубук. После того как достигаешь определенного возраста, предчувствия равноценны дедукции – а возраст Железного Генерала давно превысил человеческий возраст.

Скоро они увидят планету собственными глазами, скоро дотянутся до нее разведывательные подзаклинания магоконструкта «Яна ІV». Они летели уже пять дней. Светоноздри корабля черпали из пустоты заблудившиеся лучи и разрисовывали ими поверхность прозрачных и непрозрачных стен. Поэтому они видели, как разъезжается во все стороны перед носом корабля созвездие Слепого Охотника; отдельные точки света разбегались по бокам вдоль оси «Яна ІV», направленного на солнце, обозначенное в Атласе Уттле номером 583, а поскольку разница в скорости их разбегания была огромной, созвездие быстро утратило для пассажиров корабля какое-либо сходство с фигурой, известной им по картам земного небосклона.

Купол кинетиков, как и все внутренности «Яна ІV», был украшен с воистину королевской роскошью: золочения, резьба, шелк, гобелены, ковры и панели, мрамор и мозаики, фрески, картины, бюсты. Лишь «нижняя» часть корабля, где находились арсенал, продовольственный склад, консерватория живых кристаллов и спальни, лишь она обладала какой-то видимостью функциональности, хоть Жарный все равно охотно вымел бы оттуда с сотню совершенно лишних безделушек. Но это ничего бы не дало; «Ян ІV» проектировали для старого Люция Варжада на манер прогулочной каракки монарха, и любые переделки наверняка оказались бы теперь более вредными для эстетики, чем стали бы полезными для эргономики.

Когда конструкт подал знак, что планета оказалась в досягаемости его подзаклятий, Гоульд и Генерал прошли в верхнюю кают-компанию. Зал этот был гравитационно ориентирован противоположно куполу кинетиков, и по дороге они попали в перегиб силы тяжести, у полковника просыпался табак из трубки, ему пришлось мыслью стягивать его назад крошка за крошкой, в столовую он вошел, ругаясь себе под нос.

Планета, размером с драконье яйцо, медленно вращалась посреди помещения. Рядом с ней стоял заспанный Закраца с кружкой горячей юрги в руке и что-то шептал троице урвитов с открытыми глазами и заведенными белками, урвиты сидели, выпрямившись, на отодвинутых от стола стульях. Еще двое работали с подвешенным над их головами операционным кристаллом; а четверка за боковым столиком заклинала группку духов с нечеловеческими аурами.

– Какая-то малая мобилизация, – вскинул брови Генерал.

Закраца хлебнул юрги, замахал рукой.

– Я как раз послал вам полтера.

– Наверное, где-то потерялся. Докладывай.

– Т’точно. Мы выдвинули низкоэнергетического «Фольтцманна», – майор ткнул кружкой в цветную иллюзию планеты. – Лейтенант Лута, вахтовый, скинул это на кристалл и привлек человека к анализу. Демоны хотели разобрать все интеракционно на многомерный скан, он дал бы им полную топографию под тучами и за терминатором. Но «Фольтцманн» разложился. Конструкт перешел в состояние тревоги и поднял активность до трех и восьми. Лута послал мне полтера и вызвал всю команду. Я приказал усыпить активные подзаклинания и все заклятия вмешательства. Теперь мы идем с максимально пассивным Даабре-Косинским, версия складочная, с четверной заглушкой. Это, – он снова указал на иллюзию, – петля архивизированных картин. Демоны сейчас сортируют собранные данные и пытаются, вопреки всему, составить из них карту, а этих троих закляли на дальнозоры, их поддерживают живые бриллианты.

– А эти духи?

– Хочу запустить их вслепую с одной десятой шлога.

– Чьи они?

– Без понятия. Чьи они? – спросил он у четверки заклинателей.

– Мы проходили систему с газовыми гигантами, – проворчал один из них. – Чтоб их чума взяла, этих тварей. Нужно через демонов прощупать, иначе ничего не разобрать. Не знаю, сумеем ли.

– Зараза.

– Идеи? – спросил Генерал.

– Это очевидно, – фыркнул Закраца. – «Фольтцманн» сел из-за контрзаклинания.

– То есть – все-таки аборигены, – кивнул Гоульд.

– Демоны составили профиль их магии?

– Не из чего, не хватает данных, «Фольтцманна» же сразу отсекло.

– Были попытки зондировать корабль?

– Ничего такого мы не зарегистрировали.

– А они? – Жарный указал взглядом на заневиденных урвитов. – Уже что-то нашли?

– Кого-то, – коротким хмыканьем поправил его Гоульд, всматриваясь в большую вращающуюся иллюзию планеты. – Кого-то.

Закраца скривился.

– Собственно, я не могу из них ничего вытянуть. Полная блокада.

– А что, они запараллелены иллюзионно через конструкт? – спросил Генерал.

– Должны, – согласился майор и кивнул урвитам, которые занимались кристаллом. – Дайте мне сюда эту троицу, – сказал, указывая влево от иллюзии планеты, в точку схождения потолка и стены.

– Слушаюсь.

Через миг под потолком заклубились три облака дыма.

– Вот сука.

Генерал быстро подошел к заневиденным урвитам и левой рукой прикоснулся к виску каждого. Они сползли в креслах, без сознания. Облака темноты исчезли.

– Надо было посадить здесь кого-нибудь, кто бы их мониторил, – сказал он. – Они вошли в спираль света. Накрылись бы, если бы я им не помог. Бриллианты могли вкачать в них половину галактики, это геометрическая прогрессия, резонанс превратил бы нас в плазму. Почему ты не подумал об этом, Закраца? Три четверти городов Империи обладает подобного рода ловушками против дальнозоров, Постановление о Приватности.

– Моя ошибка, – признался майор. – Но откуда бы мне знать? Последнее, что я мог там ожидать, это вторую Империю.

– Господин майор… – отозвался один из урвитов, работавших на кристалле.

– Хм?

– У нас есть полная карта.

– И что?

– Ничего. Глухомань, пустошь. Визуализировать?

– Никаких городов, никаких… существ?

– Ничего. Визуализировать?

Они переглянулись. Гоульд постучал чубуком о зубы.

– Чудесная работа, – подытожил. – Глобальная фальшивка. С такого расстояния и на всей планете… шедевр. Иллюзия, – он взглянул на фантом планеты, – такого качества, что куда там Ползачу. Ох, нелегкое это будет завоевание, Генерал, очень нелегкое.

С духами они успели в последний момент, и времени на полную разведку уже не было, Генерал только приказал им проверить несколько случайно выбранных мест; их быстро проверили: те оказались – каждое – совершенно совпадающими с картой, составленной на основании данных, которые собрали подзаклинания конструкта «Яна ІV». Что, впрочем, ни для кого не оказалось неожиданностью, они ждали не подмены и фальши в каждой детали – но всего лишь сокрытия малой лжи в половодье правд.

Корабль сошел на планетарную орбиту, подзаклинания сканировали луны. Тем временем демоны в кристалле соорудили масштабируемую карту системы: шесть планет; четыре отдаленных: холодные скалы; одна ближе к звезде: раскаленная скала.

Четверо урвитов, заклятых на подмогу пассивным телепатам, прислушивались к мыслям аборигенов; но четверка эта мониторилась людьми и демонами, и когда наткнулась на первые линии Мозгового Паука, ее тотчас отрезали. Паук был мощным, покрывал своей сетью все континенты. Реверсивные чары, пущенные по его линиям силы, зациклились на первых же узлах. Спланировано все это было почти гениально: Паук заплел свою сеть сферически и охранял сам источник заклинания, который находился где-то внутри, над поверхностью планеты или под ней. Взломать систему было невозможно.

Пришло время выбирать место для посадки. Генерал пригласил Гоульда, Закрацу и духа, заклятого на стопроцентную медиальность, почти чистое завихрение мысли – для введения элемента некромпирии. Они сыграли в трехмерную табану. Потом кристалл транспонировал игральную доску на карту поверхности планеты. Указало все это на полуостров наибольшего континента, неподалеку от экватора: что-то вроде тропиков, саванна, прореженная посадками квази-деревьев, пляж над мелким заливом. К этому месту как раз подбирался терминатор. «Ян IV» спикировал в ночь.

Активизировались противотормозные заклинания. Они спускались в атмосферу в толстом охранном пузыре развернутых конструктом корабля охранных заклинаний; живые бриллианты пульсировали высокой частотой всасывания энергии. Они не почувствовали вхождения в гравитационное поле планеты, поскольку заклинания, деформирующие силу тяжести, оставались активны. По той самой причине они не почувствовали противоинерционного торможения «Яна IV», выполненного всего в нескольких десятках локтей над грунтом, с ужасной перегрузкой. Корабль повис над морем красной травы.

Железный Генерал, который сопрягался с главным конструктом через операционный кристалл, теперь спустил с поводка сотню ранее нацеленных мыслей. Сквозь дымник все это выглядело как взрыв конструкта. Чары понеслись во все стороны. Всасывание силы подскочило до восьми единиц. «Ян IV» выстраивал вокруг себя магические фортификации.

Обрывком фитиля позже, по телепатическому знаку Генерала, урвиты активизировали темпоральные двигатели своей брони и в полосах ускоренного времени вырвались на поверхность планеты через открытые в высшем измерении люки в оболочке «Яна IV». Конструкты брони удерживали в неглубокой отсрочке свои редуцированные Лобонские-Крафты, готовые захлопнуться вокруг урвитов в любой момент, при каком-либо намеке на опасность.

И этот десант сквозь дымник тоже выглядел как взрыв. Поскольку вместе с десантниками брызнуло сотнями и тысячами зацепленных за них чар и заклинаний, окрестности запульсировали диким переплетением накладывающихся друг на друга, проникающих и перекрестно усиливающихся магеономий. Урвиты, по-прежнему на движителях, устремляемые к цели группами джиннов и собственными психокинетическими рубинами, неслись к предварительно определенным позициям; несколько – свечой ушли ввысь, чтобы закрыть охранный купол сверху.

Демоны кристалла тем временем проанализировали информацию, собранную непосредственно из окружающего пространства, и заявили, что не нашли никакого подлога в образах, которые были получены во время предыдущей магической разведки. Тогда Жарный велел снизить уровень боевой готовности и пустил духов по расширяющейся спирали на постоянную рекогносцировку. Потом и сам вышел наружу.

Закраца, в полном доспехе, стоял у основания левитационного колодца. Казался окаменевшим насекомым. Над головой его лениво вращался кодеструктор, ощерившись на невидимых врагов клыками смертельных заклинаний.

Выпущенные из люков «Яна IV» летальнаторы с автономным принятием решений кружили в быстро темнеющем небе, словно стервятники над будущим полем боя; сквозь дымник ярко пылали бриллиантовые сердца, от которых расходились сферические волны мортальных физиологических чар.

Генерал сплюнул в траву и встал на широко расставленных ногах. Топнул, словно пробуя землю на твердость; так проверяют устойчивость пола в старом доме.

– Стало быть – случилось.

Закраца, сосредоточенный на диалоге со своим демоном, через которого он наблюдал за действиями урвитов, ответил Жарному какой-то неясной мыслью.

Генерал глубоко вдохнул воздух; тот пах свежей краской и чадом погасшего костра. Он осмотрелся сквозь дымник. Заклинания закрывали горизонт; от шмыгающих в траве полтергейстов, которые расставляли в окрестностях артефакты для охраны и сражения, кружилась голова. Он ухватился левой рукой за пространство-время, дернул и прошел по гребню волны на две змеи вглубь полуострова, к самому заливу. Левитирующий здесь над краем клифа урвит при виде Жарного спланировал на землю.

– Генерал.

– Я просто хотел взглянуть на море.

Море было идентичным земному: те же волны, тот же шум, та же бесконечность и сила природы.

– Вы считаете, господин Генерал, что это – кто? – спросил урвит, растуманив забрало; он был молодым блондином с носом горбинкой и рыжими бровями.

– Кто?

– Они.

– Кем бы они ни были, пока что они – враги.

– Но как выглядят, что они за существа, чего они…

– Не знаю.

Он наведался еще на несколько постов, потом вернулся к «Яну IV».

Солнце уже зашло, все перешли на инфравидение. Урвиты, которые не несли службу на кордоне охраны, разошлись по окрестностям. В свете голубовато фосфоресцирующего брюха корабля поставили стол и с десяток-полтора стульев. Кто-то развел костер. Чуть поодаль фантомизировали из иллюзионной призмы последнее выступление Айярвианны. Полуголая эльфийка пела под чужими звездами непонятную песню на умирающем языке.

Генерал сел рядом с Гоульдом.

– Закраца разрешил такой пикник? – проворчал. – Откуда это все? Так расслабиться посреди военной операции. Это опасно.

– Не преувеличивай, – махнул трубкой кинетик. – Я же вижу: мы обложились такими заклинаниями, что и Птах со всей армией сюда не вошел бы.

– Птах бы вошел.

Гоульд глянул на графа с подозрением.

– Что тебя грызет? Чего ты такой мрачный? Вот тебе твоя планета! Знаешь уже, как ты ее назовешь?

– Еще не думал, – соврал Генерал.

Полтергейсты принесли с кухни корабля ужин. Гастрономический джинн учел настроение и сервировал дичь и охотничий бигос. Закраца посмотрел сквозь пальцы на пронесенный контрабандой бочонок пива.

Айярвианна закончила петь и расплакалась. Кто-то принялся аплодировать. Кто-то еще затянул «Жизнь урвита». Генерала все сильней это раздражало. Он непрестанно сжимал и разжимал магический кулак, в ритмичных судорогах лоснящейся машины чар.

– Да Боже мой, и это солдаты, ветераны многих битв! – рявкнул он. – Еще никто не объявил победы. Мы и неприятеля еще не обнаружили! Находимся на территории настолько чужой, что куда уж больше, в шлогах от дома – а что они? Устраивают ночные посиделки!

Гоульд глянул исподлобья.

– Вижу, Касмина нисколько тебе не помогла. Те восемьсот лет таки влияют на восприятие.

Жарный передал полковнику картинку седоволосого старикана, который с суровой миной и воздетым к небесам пальцем поучает ребенка.

Гоульд скривился.

– Лучше скажи, какой у тебя план.

– План простой, – сказал Генерал. – Найти источник всех этих ловушек и блокад. А потом – посмотрим.

– И правда простой. А как, собственно, ты собираешься его найти?

– Это только вопрос времени. Духи в конце концов где-то да срикошетят от стены – туда-то мы и ударим.

– Ты готов с сотней людей начать межзвездную войну?

Генерал ничего не ответил. Выпил пива, закусил ветчиной и ушел во тьму.

Он отключил дымник и заблокировал все лишние магические улучшатели чувств. Слышал теперь, как высокие стебли травы шепчут, отираясь о его ноги, словно верные псы. Он сорвал травинку. Та усохла в его ладони: за несколько фитилей почернела и сжалась в тугую спираль. Он ее отбросил. Шел дальше; а от земли – бесконечный шепот. Ш, ш, щ. Увидел над холмом плоскую тень в небе. Бросил себе на глаза Пожирателя Света. Это было дерево. То есть не дерево, но местный его аналог. Крона была безлистной, вся в розовой вате дышащей мякоти. Ничего в нем не двигалось от ветра; только эта пульсация густой розовости. Генерал подошел к растению ближе. Растение ли это? Магической рукой он прикоснулся к стволу. Почувствовал жизнь. Почувствовал мысли. Глубокий навес дышащей ваты опустился к Жарному еще ниже. Генерал выпустил демона. Демон ментально пожал плечами: дым сквозь пальцы. Квази-дерево дышало. Генерал отступил. Не моя жизнь, не моя смерть. Оно тоже отдернуло слои розовости. Хотело ли ты, как и я, только прикоснуться и исследовать неизвестное? Или же хотело меня убить, поглотить, уничтожить? Ты мой враг? А? Он улыбнулся; мякоть пульсировала. Генерал деактивировал Пожирателя Света, ночь вновь затмила его взгляд. Он присел на теплой земле, в острой траве, в нескольких локтях от толстого ствола. Ветер обмывал его лицо неприятным запахом. Сжатый кулак тени грозил небесам. Ненавидишь меня? Хм? Ненавидишь? Но чего стоит твоя ненависть, если ты – лишь дерево?

Это была резня. Так давят насекомых между пальцами. Целую четверть фитиля, пока не вмешался Железный Генерал. А потом резня продолжилась – но градиенты смерти развернулись в обратную сторону.

Однако до второй четверти фитиля атака казалась абсолютным поражением. Силы заклинаний, которые обрушились на магические блоки «Яна IV», были настолько чудовищны, что в корабле лопнули все четыре оперативных кристалла; неожиданно освобожденные демоны лишь увеличили хаос.

Пятнадцать из восемнадцати урвитов, которые как раз стояли на страже по периметру охранного пузыря, были сожжены до свободной плазмы, прежде чем вообще сообразили, что происходит. Боевые джинны врага вошли на клиньях многослойных реверсийных заклинаний при одновременной поддержке трех независимых систем живых бриллиантов, которые непрерывно высасывали из сердца звезды ее горячую кровь. А четвертая система живобриллиантов атакующих подвесила функционирование заклинаний термического обмена и точечно передала через интрузивные шпили чистый жар солнца. От такой атаки урвитов должны были уберечь алгоритмические реакции заклинаний их доспехов, которые автоматически входили в состояние максимального темпорального ускорения и полностью билокализировали владельцев пробабилистическим разбросом в искривление окружающих пространств, заранее распахнутых для мгновенного бегства. Должны были; не уберегли: вошедшие за джиннами инвазивные конструкты уже ударили шестимерными зародышами полей хаоса, силой, которую засасывали живые бриллианты, развертывая их в тесные энтропийные матрицы. Заклинания урвитов скисли. Некоторых, уже в виде плазмы, билокализировало куда-то за горизонт. Джинны на клиньях пылающих конструктов вошли в защиту корабля, словно в масло.

В этот момент реактивные защитные заклинания «Яна IV» работали уже на всех оборотах – то есть те, которые не требовали постоянного надзора операционных кристаллов. Пошел бой на чистой магии; инфернальные огни звезды, превращенные в холодную энергию, стекали на поле битвы ревущими потоками. Напряжение подскочило выше барьера Н’Зельма, и живые бриллианты вывихнулись из своих оправ. Резонанс их открыл над полуостровом сотню так называемых безумных заклинаний, возникающих из бессмысленных пермутаций элементов устоявшихся формул. Поэтому начали меняться цвета неба и земли, солнце и облака выворачивались негативами; перспектива уже на расстоянии вытянутой руки казалась нарушенной неким серьезным изъяном в толстом телескопном стекле; возникли ветры, вихри – ураганы! – рвущие из земли те розовые деревья вместе с корнями; сквозь воздух прокатывались волны разнообразнейших звуков различной частоты, которые менялись в пространствах пониженного давления – там, где распарывались швы между измерениями и гравитация крушила камни. Двое урвитов погибли именно таким образом, разорванные на части.

Реакция остальных защитников, естественно, была медленнее реакции конструкта «Яна IV» – даже несмотря на их максимальное темпоральное ускорение. Они мало что могли сделать. Боевые дымники являли их чувствам настолько всеохватный хаос, такое сплетение заклинаний врага, корабля, летальнаторов и массы «схлопнутых» заклинаний, ничьих маговариаций на тему уничтожения – что они просто не могли сами вступить в бой. Лишенные помощи демонов оперативных кристаллов, они могли довериться лишь собственным джиннам и распознающим заклинаниям – личным и артефактным – доспехов. Но энтропийные матрицы, развернутые инвазивными конструктами, уже вгрызлись в базовые структуры неимпрегнированных в них чар, и теперь эти разрушающиеся заклинания лишь увеличивали возникшее замешательство. Некоторые указывали урвитам в качестве врагов их товарищей; в мгновение ока вспыхивали и гасли братоубийственные схватки. Еще семь трупов. Начали разрушаться летальнаторы; поскольку до сих пор не показался ни один настоящий, материальный враг, все объекты, распознаваемые магоалгоритмами летальнаторов как живые, были телами имперских урвитов – и в них же они ударили. Еще двенадцать урвитов погибли из-за того, что внезапно вскипела кровь в их венах, был заморожен мозг, в плазме их крови растворилась токсичная порция гормонов, сгнили печень и сердце.

В тот момент, когда к битве присоединился Железный Генерал, в живых оставались лишь те урвиты, которые ночевали внутри «Яна IV». Но тогда шпили интрузивных конструктов уже доставали до последнего слоя чар корабля, и даже запертым внутри солдатам жить оставалось считаные волосинки фитиля; меч всегда сильнее щита.

Первой мыслью Генерал активировал все артефицированные части своего тела. Ибо рука представляла собою лишь один – видимый – элемент произведенных изменений организма. То, что видели люди, даже обученные урвиты, даже Закраца: граф Кардлэ и Бладыга в полевом мундире генерала Армии Ноль, – было не более чем выставленной над поверхностью моря головой дракона, мутным отражением чудовища в текущей воде. Порой что-то там мелькало под поверхностью, какие-то крупные, темные абрисы – но все их сразу забывали, вытесняли из памяти, поскольку это было ни на что не похоже, его невозможно было назвать, невозможно сравнить, оно ранило воображение; все придерживались легенды: бессмертный Железный Генерал, архетип урвита. А он существовал на самом деле.

Изогнул время и пространство. Вошел в хроносферу максимального ускорения. Здесь снова изогнул время и пространство и открыл вторую хроносферу. Повторил это еще четырежды. В конце концов, закрытый в темпоральной луковице, он настолько обогнал остальной мир, что от ударов единичных лучей света у него трескалась кожа. Поэтому возложил внешнее экранирование на алгоритмы тяжелых заклинаний руки и открыл им вход в свой живобриллиантовый тетрадон. Это был четверной бесконечный ряд живых бриллиантов, фазово совмещенных в каждом из более высоких измерений. Он кончался и начинался в «костях» пальцев левой руки Генерала; кроме большого пальца, у которого была иная роль. Неактивный тетрадон, как система закрытая, невозможно было обнаружить. Активный же приводил к имплозии квазаров, взрывам пульсаров.

Генерал сжал левый кулак. «Ян IV» свернулся в тор, закружился, уменьшился до размеров зернышка песка и исчез. Генерал раскрыл левую ладонь. Сдуло первый слой темпоральной луковицы и все прочие чары – охранительные и энтропийные. Он сжал кулак во второй раз. Местность, вплоть до самого горизонта, отразилась полусферой на теле Жарного и вывернулась наизнанку. Тысячи тонн земли, воздуха, воды, растений. Он сдавил их в руке. Дожал большим пальцем: их поглотила черная дыра ядра галактики.

Теперь он стоял на дне огромного кратера смерти, черной миски внутренностей планеты, брутально оскальпированной от своей биосферы. Еще осыпался гравий, падали скалы, тек песок, гремела лава. Лучи восходящего солнца с трудом пробивались сквозь пыль, висевшую в воздухе. Если бы не ураган, поднявшийся из-за внезапного перепада в давлении, неба бы он не увидел. Сквозь дымник отмечал холодное пламя пульсирующего божественной чистотой тетрадона, которое было ярче кривой молнии, ярче обнаженной звезды.

Прежде чем первая из скал достигла в своем падении дна кратера – так медленно, так медленно они падали, – Генерал распространился на всю планету, замыкая ее таким образом в зеркальной изнанке своей темпоральной луковицы. Был он теперь временем времени, клепсидрой клепсидр. В руке его с беспомощностью червя извивалась жизнь планеты. Он видел все. Гигадымник расчерчивал у него перед глазами линии силы. Генерал взглянул и сжал кулак. Планета взорвалась. Еще до того, как он облущил остатки своей темпоральной луковицы, черная дыра испарилась.

Генерал разжал кулак. «Яна IV» вышвырнуло наружу. Генерал свернул себя внутрь челнока.

Гоульд заорал при его виде:

– Арр!! Что за…?!

Генерал как можно быстрее вернул постоянную иллюзию своей внешности.

– А-а, это ты… – выдохнул полковник. – Боже милостивый, Жарный, что тут…

– Знаю. Сколько внутри?

– Мы в вакууме! – кричал кинетик из кресла первого пилота. – Автогерметизация! Пурпурный «Крафт»! Уходим под? Господин полковник…?! Мы уходим под?

– Подтверждаю. И «Корзина/Песок» до упора, – отдав приказы, Гоульд повернулся к Генералу. – Что тут, мать его…

Он билокализировал в купол кинетиков Закрацу.

– Вы живы, господин Генерал! – вздохнул адъютант. – Кристаллы треснули и…

– Одиннадцать, – сообщил Жарный.

– Что?

– Я посчитал. У нас одиннадцать урвитов на борту, с нами включительно. Столько уцелело.

– Господин полковник, эта планета взорвалась! – крикнул кто-то извне, возможно, используя фонические чары.

– Какая планета? – рефлекторно рявкнул на него сбитый с толку Гоульд, охлопывая карманы в поисках трубки.

– Измена, – сказал Железный Генерал.

– Ничего кроме. Подумайте. Они нас ждали.

– Кто? Вы ведь разрушили эту планету, Генерал.

– Ни живой души… – бурчал Гоульд. – Это правда, измена очевидна; но теперь все доказательства накрылись медным тазом, ничего не добьемся.

– Не живой, так мертвой, – сказал Генерал и раскинул руки для инвокации. Остальные тотчас закрыли сознание. Жарный растянул сеть своих мыслей, приманивая духов в ловушки. – Мы достаточно близко, – в то же время говорил он, – и не прошло еще столько времени, чтобы успели стереться черты личности.

– Но это опасно, – вмешался Закраца. – Потому что если это все-таки не были люди и если это не была измена…

Но между руками Жарного уже материализовался сержант Юрга.

– Не ты, – шепнул ему Генерал. – Уходи, забудь, уходи.

– Больно, больно, больнобольнобольно… – стонал Юрга.

Жарный хлопнул в ладони, и призрак исчез. Сам он снова раскинул руки и повторил призыв.

Ждали долго. Наконец вскипели тени и загустились в абрис человека. Лицо – его лицо не принадлежало ни одному из погибших урвитов Империи.

– Мой! – крикнул духу Генерал. – Служи!

У призрака аж вены выступили на лбу и шее, но он согнулся в поклоне.

– Кто ты? – спросил Генерал.

– Я… я… Хаасир Трвак, Голубой Отряд, Ассагон… Пустите…

– Ты был урвитом Птаха?

– Я являюсь… Я был, да.

– Птах вас сюда послал?

– Мы ждали… были приказы. Убить всех; чтобы следа не осталось и чтобы никто не сбежал. Мы выполнили… приказы… Чтоб вас Бог покарал… отпустите!

– Откуда вы знали, что мы прилетим? Кто передал информацию?

– Не знаю… Не знаю! Пришло прямо из канцелярии Диктатора. Мы обучались… потом нас телепортировали… тысяча сто погибло… мы должны были ждать и… Такие были приказы, а я ничего не знаю.

– Самоубийственная экспедиция, – пробормотал Закраца. – У Птаха нет межзвездных кораблей, ему пришлось положиться на лотерею телепортации. При возвращении их бы тоже неплохо просеяло. Впрочем, наверняка ведь в плане не было никакого возвращения; без свидетелей – значит, без свидетелей. Максимум телепортировали бы их в ядро звезды.

Жарный хлопнул; дух исчез.

– Итак?

– Измена.

– Измена.

– Кто?

– Бруда. Или Орвид, – сказал Закраца. – Это очевидно. Орвид говорил, они только что нашли планету. А у тех было время даже на тренировки.

– Все наперед просчитано, – согласился Гоульд.

– Это было покушение на вашу жизнь, Генерал, – с уверенностью произнес майор. – Другого объяснения я не вижу. Ни один из нас не важен настолько, чтобы привлекать для его уничтожения подобные средства. Зато убить Железного Генерала – ну, это вам не комариный чих. Они подстраховались всеми возможными способами. Лишенных поддержки Империи, лишенных даже нормальной связи, пойманные врасплох… практически у нас не было ни шанса. Эта ловушка не могла подвести.

– И все-таки, – сказал Гоульд, глядя поверх трубки на молчащего Генерала, – и все-таки – подвела. Кто ты такой, Раймунд?

– Я тот, кем приходится быть, чтобы выжить, – ответил граф. – Не меньше. И мне все сложнее казаться очередным наемным убийцам немощным старцем. В следующий раз, наверное, взорвут Солнце, чтобы меня убить.

– Каков план, Генерал? – быстро спросил Закраца, чтобы сменить неудобную для Генерала тему.

– А каким он может быть? Подлетаем на контактную при полной маскировке и подслушиваем. А потом поглядим.

Тем временем Гоульд, спокойно попыхивая трубкой, открыл телепатический канал к Генералу и, укрепив его серьезной ментальной блокадой, спросил:

– На что, собственно, поглядим? Ты же знаешь, это заговор. Птах в союзе с Замком. Побьешься об заклад, что Богумил уже мертв? Ты не должен был, не должен был позволять им спровадить тебя на это завоевание.

– Приказ.

– Знаю, что приказ. Но – по чьей инициативе? Дай угадаю: Бирзинни. Что? Может, ошибаюсь?

– Я должен быть уверен.

– Уверен? Это все настолько очевидно, что иногда мне не хочется верить в их глупость.

– Предполагаешь заговор в заговоре?

– Я ничего не предполагаю. Я просто знаю легенды о тебе; и они тоже их знают. Если Богумил мертв…

– То что?

– Кровь на их головы!

– Говори, Кузо.

– Где вы?

– Настолько близко, что можем разговаривать. Говори.

Майор Кузо на большом дистанционном зеркале кают-компании «Яна IV» вытер пот со лба. Он был в своем кабинете на Шестерне; угловатая скала Монаха, которую было видно в окне за его спиной, тянула к серым газонам кривые когти тени.

– Государственный переворот, Генерал. Бирзинни короновался. Его поддерживает Птах. А тот отдал Птаху Взгорье и все Хайтовле. И Магуру со всеми соседними островами. Птах – гарант новых границ. Они подписали мир. В Армиях требуют новую присягу: или приносишь, или пшел вон.

– Их уже заставили?

– Некоторых.

– Армию Ноль?

– Нет.

– Что с Богумилом?

– Бирзинни отрицает. Но короля никто не видел со времени перехода власти. Скорее всего, урвиты Птаха вытелепортировали его насмерть.

– Как у вас на Шестерне?

– Как раз вспомнили и о нас. У нас сроку – неполные семь клепсидр. Потом… Один Бог знает, что потом: наверное, сотрут в порошок.

Генерал повернулся к Гоульду:

– Как скоро сможем туда попасть? Если пойдем на максимуме?

– На максимуме? – улыбнулся полковник. – Этот корабль тестировали уже много раз, но предельная граница его скорости зависит исключительно от страха тестирующих.

– Бриллианты вывихнулись во время нападения на Измене, – заметил один из урвитов.

– Ну так ввихнутся.

– Держитесь, Кузо, – сказал в зеркало Железный Генерал.

– Ха, еще бы знать, за что, – проворчал майор, отводя мрачный взгляд.

– За меня, Кузо. За меня.

Пробились в последний момент. Едва за «Яном IV» закрылся «Крафт» Монаха, вокруг Шестерни захлопнулась мощная вырвидуша. Шпионские духи Кузо пошли назад по ее линиям силы и добрались до Двери, одного из главных городов Лиги. Это было добрым знаком, поскольку Шестерню не упоминали в мирном договоре, подписанном Бирзинни, а значит, узурпатору явно не хватало верных урвитов, если уж ему пришлось просить Птаха об услуге – и таким образом он становился Пташьим должником, выказывал свою слабость и лишался равноценной позиции.

Вырвидуша, как автоматический инвокатор ко всем живым душам в телах, делала так, что безопасно покинуть луну было невозможно, – но и напасть на нее тоже; пройти сквозь вырвидушу могли исключительно полтергейсты, демоны, джинны, низшие существа и, согласно с названием, высвобожденные из тела духи.

– Хотя… ее можно обойти, – заметил Железный Генерал во время созванного тотчас после его прибытия совещания, на котором, кроме него, Гоульда, Закрацы, Кузо и подчиненного ему мини-штаба местного имперского плацдарма Армии Ноль, принимали участие также двое представителей находящегося под защитой Монаха населения Кратера: ре Кваз и женщина из гражданских, Магдалена Любич-Анкх, якобы родственница самого Фердинанда. Представляли они двести восемьдесят бывших подданных Княжества Покоя, которые теперь находились в этой смертельной ловушке, и отчасти – по вине Железного Генерала.

– А если они начнут ее сжимать?.. – спросила Любич-Анкх, занятая, похоже, собственными мыслями.

– Наши бриллианты должны справиться, – пожал плечами Кузо.

– Может, они в состоянии заблокировать нам передачу энергии с Солнца?

– Слишком много переменных, – покачал головой майор. – Мы всегда можем обойти их блокаду, даже не будет заметного перерыва во всасывании.

– Генерал упоминал, что знает способ обойти вырвидушу, – вмешался Закраца.

– Правда? – приподнял брови ре Кваз.

– Ну, это ведь очевидно, – сказал Жарный. – Телепортация.

– Ух.

– Смертельная лотерея.

– Есть идеи получше?

– Всегда можно подождать.

– Мы, по крайней мере, живы; нас пока не уничтожают. Зачем по собственной воле отправляться на бойню?

Генерал набросил короткое акустическое заклинание.

– Я буду телепортировать, – сказал он, когда отзвучал колокол.

– Вы даете гарантии? – спросил ре Кваз.

– Да.

Это произвело впечатление.

Любич-Анкх даже склонилась над столом.

– Вы, Генерал, даете стопроцентную гарантию, что мы переживем телепортацию?

– Да.

Моментально настроение изменилось: от мрачного фатализма – к осторожному оптимизму.

– Что, это и есть план? – спросил Закраца. – Бегство?

– План чего? – фыркнул ре Кваз.

Не ответив ему, Закраца обратился непосредственно к Жарному.

– Неужели вы сдались, Генерал?

Железный Генерал улыбнулся, потому что Закраца отреагировал совершенно предсказуемо: только он никогда не терял веры в своего бога.

– Этот вопрос не для обсуждения в настолько широком кругу. Сколько у нас урвитов на Шестерне?

– Тридцать два, включая вас и княжеских, – ответил Кузо.

– Хватит.

Ре Кваз взорвался громким смехом.

– С тремя десятками будете отвоевывать Империю?!.

– Помни о всех тех урвитах там, внизу, которые не принесли присяги Бирзинни.

– Откуда вы знаете, может, они уже принесли, может, они уже мертвы; у нас нет связи, мы не знаем, что там происходит, заглушены все передачи, даже за духов взялись.

– Убедимся. Куда вас перебросить? На Острова?

– Наверное.

– Хорошо. В таком случае… увидимся в ангаре номер четыре через две клепсидры.

Ре Кваз и Любич-Анкх поклонились и вышли.

Кузо заблокировал дверь и активировал конструкт антиподслушки зала.

– Вы справитесь, Генерал? Столько человек, в одиночку?

– Я уже когда-то телепортировал целую армию, парень.

Они вспомнили легенды.

– Итак – каков план? – повторил Закраца.

– Я переброшу всех отсюда на Землю. Там сориентируемся по ситуации. В зависимости от положения Армии Ноль я бы порекомендовал мобилизацию в Баурабиссе и атаку с ходу. Сейчас – начальная стадия переворота, структуры еще не окрепли, все пока висит на десятке-полутора предателей. Еще перед атакой я планирую добраться до Бирзинни и остальных. Потом урвиты займут Замок и ключевые точки Чурмы. И не помешало бы, например, прижать Ползача насчет прямой передачи.

– Удивительно просто все это звучит.

– По сути, весь фокус в том, чтобы устранить Бирзинни и его союзников. Войска Птаха далеко от столицы. Людям придется кому-то довериться. С Замком будет проще всего, инерция бюрократии поможет нам так же, как раньше помогла Бирзинни. Что до черни, тут уверенным быть нельзя, но я не думаю, чтобы люди пылали какой-то особенной любовью к Бирзинни; Богумил еще не успел слишком достать общество, а Бирзинни наверняка во время переворота пришлось действовать решительно, так что мы даже можем надеяться на некоторое число свежих трупов. А даже если и нет – Ползач должен с этим помочь. Когда они увидят в небе Бирзинни как пленника, униженного… этого хватит.

– Это все еще звучит ужасно просто, – качал головой Кузо; но и он улыбался.

– Они ни разу не перегнули палку, – отозвался Гоульд. – Им нужно было взорвать звезду Измены; все равно это была бы низкая цена – за твою-то смерть.

Бирзинни как раз выходил из ванной на королевском этаже Замка, когда из стенного зеркала в золоченой раме напротив него выпрыгнул Железный Генерал.

«Фантом!» – подумал Бирзинни.

– Никакой не фантом, – проворчал Жарный, после чего схватил его левой рукой, бросил в рот и проглотил. Потом вернулся в зеркало.

Мерой позже он взорвался в своем кабинете в Баурабиссе. Закраца ждал тут почти со всем штабом Армии Ноль. Железный Генерал развернулся из точечного сияния, в громе расходящегося сферой воздуха.

Обменявшись с подчиненными поклонами, он проверил конструкты башни. Нерушимы. Тут он мог чувствовать себя в безопасности: вот уже несколько веков он ее непрерывно достраивал и улучшал.

– Дурные вести, Генерал, – отозвался полковник Очюба.

– Говори.

– Может, вы уже знаете. Бирзинни приказал убить Касмину фар Нагель, тело сжечь, прах развеять по соседним измерениям, а дух ее – заклясть на моментальную дезинтеграцию личности.

– Да.

– Впрочем, так же он поступил и с несколькими сотнями других персон.

– Да. Знаю. – Он сплюнул. – Вот вам Бирзинни. – Сплюнул. – А вот – Орвид. – Он сплевывал еще и еще. Они взрывались в трехмерные фигуры и падали без сознания. Урвиты блокировали им по очереди все чувства. – Держите их живыми, они еще могут пригодиться.

Урвиты кивнули в полупоклоне-полусалюте.

– Закраца предоставил вам план?

– Так точно.

– Без изменений; все согласно графику. Клепсидра ноль: тридцать семь с четвертью. Джинны и полтергейсты на сворках?

– Так точно.

– Где Ползач?

Один из урвитов отдал телепатический приказ.

– Будет через минуту.

– Хорошо.

– Господин граф, – отозвался Вига-Вигонь, самый старший по возрасту и званию после Жарного урвит, – вы ведь знаете о Богумиле. Вы знаете об Анне и маленькой Архиматии. Они тоже были в списке. У нас есть подтверждение от Высоких Незримых. Все мертвы; уничтожены.

– И?

– С Бирзинни покончено; хорошо. Но что после него, если он так тщательно уничтожил династию? Кто, кто после? Птах стоит у наших границ. Может, вспомнить о своем союзнике, особенно если трон Гавры будет пуст?

– И?

– В ваших венах, господин граф, – поспешил на подмогу Вига-Вигоню Закраца, – течет кровь Варжадов. Правда, родству этому несколько сотен лет – но тем более благородна эта кровь.

В моих венах, подумал невольно позабавленный Жарный. В моих венах. Они не вены, и там не кровь; и на самом деле – ничего от Варжадов.

– Майор прав, он убедил нас всех, – генерал Вига-Вигонь преломился в поясе, в поклоне, зарезервированном для монарха; остальные без колебания сделали то же. – В третий раз народ надевает тебе на голову корону, и теперь ты не можешь, не имеешь права ее отбросить.

– Закраца, Закраца, – вздохнул Жарный, – что же ты наделал? Надо было мне тебя коллапсировать вместе с Изменой.

– Можешь меня коллапсировать и без Измены, ничего страшного, – сказал Закраца. – Но сперва прими корону.

Железный Генерал махнул рукой.

– Не сейчас, не сейчас; рановато мы об этом. Не стоит нам делить сокровища живого дракона.

– Потом времени может не быть.

– Его и сейчас-то у нас немного. Конец собрания! По местам!

Урвиты вышли. Однако, выходя, улыбались украдкой друг другу: он не сказал «Нет».

Ползач разминулся в дверях кабинета с Бирзинни, которого выносили полтергейсты. Виду не подал. Однако войдя, встал чуть ли не по стойке «смирно»; стоял молча и неподвижно, пока Жарный не отозвался первым.

– У меня есть причины предполагать, что ты участвовал в заговоре.

Старый эльф только моргнул.

– Я не участвовал.

– Дам тебе возможность это доказать.

И снова только дрожание век.

– Спасибо.

– Наилучшее, на которое хватит тебя и твоих иллюзионистов.

– На всю Чурму?

– На все города Империи.

– Это невозможно.

– Это возможно.

– Да. Конечно. Когда?

– Сегодня ночью.

– Да. Конечно. Я могу идти?

– Мои демоны пойдут с тобой.

А ночь тянулась и тянулась. С момента прохода терминатора через Чурму, когда Генерал начал серию быстрых телепортаций, и до двух клепсидр перед рассветом, когда небо загорелось иллюзией Ползача, на улицах города, в закоулках и парках, в порту и в домах шла своим чередом ночная жизнь столицы. Обитатели ее приняли изменения, случившиеся на высших этажах Замка, с холодом и спокойствием, свойственным стреляным политическим воробьям. Посторонний наблюдатель по поведению их и не догадался бы о событиях, случившихся несколькими днями ранее – а уж тем более о событиях продолжающихся, поскольку ни одна из телепортированных с Шестерни персон не высунула пока что носа на улицу – до самого начала операции «Прилив», да и сама операция длилась не дольше, чем несколько фитилей, и немного оказалось свидетелей непосредственных действий урвитов. Прежде всего потому, что урвиты по определению предпочитали действия внезапные и скрытые; вдобавок в основном они были незаметны для не-урвитов или персон, лишенных артефактных субститутов дымника (как, например, популярные в высших сферах, хоть и предельно дорогие, «белые очки»).

Когда там появился Генерал с отрядом из Шестерни, в крепости Баурабисса пребывало около тысячи урвитов – и ни один из них не принес еще присягу Бирзинни. В ближайших казармах и в своих домах в пределах города находилось еще пять тысяч. В сумме это составляло примерно треть Армии Ноль, костяк корпуса урвитов Империи, который с момента его создания находился под командованием Железного Генерала. Мог ли он поэтому быть уверен в верности каждого из урвитов? Нет, конечно нет. Но с большой долей вероятности он мог делать ставку на верность урвитов как сообщества: традиция, неотделимой частью которой и являлся Железный Генерал, определяла понятие урвита так же сильно, как и сама возможность использовать магию. Предав ее – традицию, – они предали бы самих себя, собственное о себе представление.

К моменту появления Железного Генерала переговоры между Бирзинни и штабом Армии Ноль дошли уже до той типичной для подобных ситуаций мертвой точки, которая означала просто убийственную для какой-либо дипломатии конкретизацию «неприемлемых условий» для обеих сторон. Все чувствовали, что находятся в патовой ситуации: никто ничего не выиграет, если попытается изменить нынешнее положение, потому что оно – лучше любых изменений. Ни одна из сторон не могла в своих уступках податься ни на шаг, не ослабляя тем самым собственной позиции – вплоть до опасности полного проигрыша включительно.

Ибо Бирзинни осознавал, что не обладает достаточными силами, чтоб раздавить урвитов: посылать против них обычную армию было бессмысленно, а вышколенных урвитов за узурпатором стояла всего-то пара дюжин, в основном это были люди из Разведки, исключенные из структуры Армии Ноль и подчиненные напрямую Генеральному Штабу, не слишком податливые к влиянию Железного Генерала – больше теоретики и технари, чем, собственно, урвиты.

Но и в Баурабиссе понимали бессмысленность каких-либо радикальных шагов против нынешнего состава владык на Гавре, поскольку актуальный геополитический контекст не давал, похоже, надежды на успех предприятия в перспективе более долгой, чем десяток-полтора дней: Птах стоял на границах, Птах переходил границу, а Птах – что казалось очевидным в свете едва лишь провозглашенного договора – был союзником Бирзинни, и Птах несомненно обладал достаточным числом вышколенных для боя урвитов. Поэтому в более отдаленной перспективе ситуация для Вига-Вигоня и верных не выглядела удачной: время работало против них. В конце концов Птах вышлет изменнику подмогу; это может случиться даже раньше, чем сам Бирзинни мог бы надеяться, поскольку перед лицом несомненной слабости партнера Диктатор придет к мысли, что одним ходом сумеет сорвать весь банк – и тогда он бросит на Чурму своих урвитов, чтобы «защитить» город от повстанцев из Баурабисса.

Чувствовал ли и Бирзинни этот клинок на своей глотке? А если даже и чувствовал – могли ли сделать что-то большее, продвинуться еще дальше, пойти на какие-то уступки, когда, как уже сказано, не осталось ему в переговорах с Виго-Вигонем ни шага для подобных уступок?..

Выход на сцену Железного Генерала изменил ситуацию настолько, что удивились даже Гоульд и Закраца. А ведь урвиты в свои расчеты должны были включать вероятность возвращения Жарного; правда, ходили слухи о его смерти (наверняка распускаемые по приказу Бирзинни), но сплетни такие сопровождали любое исчезновение Генерала, а еще было ясно, что если «Ян IV» вышел за границы зеркал, эти сведенья не могли быть достоверными. Но возвращение Железного Генерала произвело такой эффект, словно восстал из мертвых сам Люций Варжад. Едва разошлось известие, урвиты из Баурабисса начали рваться в бой. Все поняли, что при нынешнем положении дел промедление невозможно, и если что-то должно быть сделано, то – как можно скорее, поскольку возвращение Жарного вскоре перестанет быть тайной и эффект неожиданности будет утрачен. Поэтому Железный Генерал назначил атаку на эту же ночь. Никто не удивился, не было возражавших. «Им только и нужно было – предводителя, имя, знамя, – сказал потом Закраца. – Генерал вернул им веру в будущее, дал им некую альтернативу Бирзинни и Птаху: легенды не рушатся, это невозможно себе представить, как-то да будет, мы справимся, не проиграем. Впрочем, это ведь весьма естественный ход мысли».

Так что не было колебаний, не было тщательной подготовки; речь шла не о затяжной кампании, но – о молниеносной урвитской операции. «Прилив». В назначенный срок выдвинулись отряды. Все в полном боевом облачении, все – на темпоральных двигателях и в поддерживаемом демонами сферическом камуфляже невидимости, в скрытых внутри этого камуфляжа облаках микролетальнаторов, спиралях криозмей. Раньше из Баурабисса вылетели десятки тысяч джиннов и полтергейстов. – Этой ночью город будет принадлежать нам, – сказал Железный Генерал в телепатическом приказе своей армии. Ни один из жителей Чурмы не заметил урвитов, лавирующих по звездному небу между колесницами, летящих сквозь ночь в виде ультрабыстрых комет с хвостами, сплетенными из заклинаний и чар. Но никто, собственно, и не смотрел в нужном направлении сквозь дымники или их артефактные аналоги, не хватало чувствительных магов.

Жарный отправился с отрядом, выделенным для штурма Замка. Штурм – сильно сказано. Задание заключалось в том, чтобы поймать врасплох и исключить из битвы тех немногих урвитов и чародеев, которые поддержали Бирзинни. Остальное было вопросом устрашения – а в этом урвиты были по-настоящему хороши.

Жертв, которых выследили джинны, застали врасплох в их комнатах, преимущественно во время сна, и – убили или заморозили, прежде чем те смогли хотя бы подумать о защите. Схватка завязалась лишь в помещениях Штаба. Немногочисленные ее свидетели, не-урвиты, отметили только оборвавшиеся на полувздохе крики, несколько внезапных движений. И моргнуть не успели, а все уже закончилось; всюду кровь, трупы, пепел. Над полем боя постепенно проявлялись, снимая иллюзии, урвиты в своих доспехах. Стервятниковые рои летальнаторов носились над полом из комнаты в комнату, по коридорам и лестницам, в поисках персон, которые соответствовали бы заданным им профилям; то и дело кто-то начинал хрипеть в агонии. Вокруг пленников сплетались синеватые криозмеи, от замороженцев шел такой холод, что схватывалась и трескалась пролитая кровь. Некоторые урвиты, еще в темпоральных луковицах, взблескивали яркими пятнами, когда мчались к целям в окружении полтергейстов, которые оберегали их от столкновения с движимыми и неподвижными препятствиями.

– Ааааааррр!!! – орал Ламберо, когда Железный Генерал по очереди вытягивал у него из головы все пять демонов.

Некс Плюцинский в своей комнате на верхнем этаже Башни Иво попытался совершить самоубийство, но его нашли и облепили, словно мухи, микролетальнаторы. Выжгли ему нервы в мышцах рук и ног, а потом приползла криозмея, которую привел полтергейст Жарного, и заморозила Плюцинского.

Несколько человек выскочили из окон замка, но джинны поймали их в полете. И все же один оказался урвитом и немедленно помчался к морю. В погоню за ним бросились двое урвитов Железного Генерала, и над заливом, полным кораблей, произошла короткая схватка заклинаний и контрзаклинаний, заранее проигранная беглецом, который был без доспеха и, с точки зрения обоих преследователей – в полном обмундировании, – сражался с изрядным запаздыванием. Они вывернули его в ничто вдоль хребта, он упал в воду кровавым осьминогом костей, вен, сухожилий и мяса. Они спустили за ним пневмоанализатор, чтобы тот разобрал и идентифицировал дух изменника.

– Город наш, – сказал Железный Генерал, когда получил наконец рапорты от всех отрядов. – Теперь администрация. – Он обратился к Закраце – Связь. Разведка. Тут у нас дыра. Что делает Птах. Повторная клятва верности от армии. Мобилизация. Следите за Ползачом. Пусть откалибруется на тот вон балкон. Обслуга Замка. И так далее. Где Виго?

– Полетел договариваться с регулярными.

– Ладно. Найти ре Кваза, пусть наконец выяснит, что с Фердинандом. Открытое предложение переговоров. Даю слово; он знает, после Шестерни не будет сомневаться, поручится перед князем, а может, и та Любич-Анкх тоже. Пусть князь выходит из укрытия. В конце концов, речь идет о его стране. Союз для того, чтобы отбить. Если это его не убедит – ничего не поможет.

– Так точно. Один из Орвидовых просит вас о встрече, Генерал. Назвал пароль.

– Кто?

– Бруда.

– Давайте его.

Железный Генерал вошел в соседнюю комнату и захлопнул за собой дверь. Сквозь выход на балкон ворвался ночной ветер. Генерал все еще был в полном снаряжении, которое, хотя и кардинально отличалось от стандартного доспеха урвита, производило сходное впечатление: асимметричный доспех, его выполненные из неизвестных материалов и неясно для чего предназначенные отростки, черенки, шпунты, щупальца, сопла, мини-крылья, все тело спрятано в панцире, который сверху донизу покрыт наростами; двуногое насекомое. Генерал снял шлем, отложил на стол. В хрусте и треске уселся на стул, стул тоже затрещал. Через открытую балконную дверь он видел небо над Чурмой, звезды и заслоняющие их тучи, которые мчались вглубь материка.

Вошел Бруда.

– Закрой дверь.

Бруда закрыл.

Жарный запустил конструкт антиподслушки.

– Вы это запланировали, Генерал? – спросил Бруда. Переступив порог, он сделал лишь два маленьких шага и теперь стоял неподвижно, отделенный от Жарного половиной пустой комнаты, светом и тенью, вперяя мрачный взгляд в сидевшего за заваленным бумагами столом графа, который с лицом, лишенным какого-либо выражения, наблюдал за приливом туч в ночном небе, очень темных туч.

– Неужели вы все это запланировали? Я должен знать!

– Зачем?

Бруда сжал кулаки.

– Изменник!.. – выхаркал страшным полушепотом откуда-то из глубины горла. Склонил голову; смотрел на спокойного Генерала прищуренными, яростными глазами из-под вороных бровей, с лицом, набрякшим кровью, налившимся от густого гнева.

– Чего ты хочешь, Бруда?

– Ты ведь все знал! Я информировал тебя целый год! Ты знал все планы Орвида, знал, что мы нашли эту 583В Слепого Охотника уже месяц назад и что Орвид ждал лишь знака от Бирзинни; ты знал, знал, что это ловушка и заговор Бирзинни и клики. И что ты сделал? Ничего! Ничего! Только еще сильнее их провоцировал. Не предупредил Богумила. Никого не предупредил. Если это не предательство – то что же?!

– А если бы я предостерег – а ведь я пытался, Бог мне свидетель, что пытался, – то что бы это, по-твоему, дало?

– Богумил остался бы жив! – сплюнул Бруда. – Думаешь, я не вижу, что тут происходит? Думаешь, я не слышу разговоров? В душе они уже короновали тебя!

– Ах, значит, я сделал это ради короны, верно? Из эгоистических побуждений?

– А ты возразишь?

– Боже мой, Бруда, что за наслаждение тебя слушать.

– Ты еще и насмехаешься.

Генерал впервые обратил взгляд на дальнозорца. Шевельнул пальцем, и разделявшее их пространство сократилось: Бруда внезапно оказался на расстоянии вытянутой руки от Жарного.

– А если бы Богумил остался жив, – прошипел граф, – что бы это дало? Изгнал бы он опасность? Казнил бы Бирзинни, казнил бы заговорщиков? Пошел бы на Птаха? Ты хорошо знаешь, что нет; ничего из этого. Потому что был он слабым, слабым и трусливым властелином. Плох тот король, кто боится собственной силы. Каждым своим словом, каждым решением он провоцировал измену – если не Бирзинни, предал бы кто-то другой; не Птах и Лига – кто-то другой, но напал бы на нас. Это не вопрос личности, только вопрос времени и обстоятельств. Государство сейчас находится на стадии старческой немощи. А власть Богумила означала его смерть, смерть государства. Мы – пища для политических хищников, собственно, они прямо сейчас рвут куски из тела Империи, куски живого мяса.

– Значит, власть должна перейти в руки Железного Генерала, который один сумеет спасти страну.

– Да. Да. Я не мог ждать дольше. Богумил вместе с Бирзинни, а оба они – только плоды своего времени – уничтожили бы, погубили то, что создавалось десятками поколений гавранцев.

– Значит, смерть им. А тебе – корона.

– Не можешь этого понять? Я сотни лет служу этому народу, делаю все, чтоб возросли его сила и благосостояние, берегу его от несчастий, веду к мирной гавани, командую в войнах, поддерживаю в трагедиях. Они верят в меня, верят в Железного Генерала; я их герб, их знамя, гимн. Как же я мог их подвести, позволить им пасть?

– Народ? – засмеялся Бруда. – Народ? И это говоришь ты, ты, восьмисотлетний маг? А что такое этот народ? Гавранцы!.. Вернись в памяти к истокам, вспомни. Что общего у миллионов тех, кто живет нынче на землях Империи, с племенем с залива, которое дало название стране? Язык? Религия? Традиции? Культура? Идеология? Внешний вид? Ничего, ничего не осталось тем же. Кому ты поклялся в верности, ну, кому? Варжадам! Крови! Не какой-то там абстракции, которую ты даже не способен определить и в отношении которой бессмысленны понятия любви, верности, предательства; верным можно оставаться только индивидам, и индивиду ты присягал в верности. Ты крови королевской присягал! Это твоя вера и твой герб: Страж Рода. Это истина, которую до сих пор без сомнений признавали равно и беднейший из нищих, и восседающий на троне; этому учили каждого наследника, с пеленок, с младенчества повторяли ему: вот твой защитник, вот опора, вот спасение, от века и на века верный, жизнь отдаст, заслонит, ему верь, ему верь, ему верь; лицо твое видели они над колыбелью, ты их учил, тебе в рукав они плакали; и Богумил, Богумил тоже, который, как говоришь ты, был королем слабым и плохим. Засыпал он у тебя на коленях, я сам видел. А ты что сделал? Железный Генерал! – насмехался Бруда. – Обрек на смерть. Предал! Железный Генерал. Ради силы государства, ради народа. Ради своей силы! Потому что ты не перенес бы поражения страны, с которой так сильно связан, с силой которой идентифицируют и твою силу: Империя – значит, и Железный Генерал. Так что – из-за эгоизма, гордыни. Это лишь мы, недолговечные, должны марать руки в крови, лично втыкать кинжал в спину. А тебе – тебе хватит просто-напросто подождать: в конце концов все само падет тебе в руки. Все же это проблема вероятности, расчета возможности занять данную позицию, обстоятельств; и какими бы маловероятными они ни были, ты в итоге их дождешься – и дождался. Потому что не нужен был тебе заговор в стиле Бирзинни, не хотел ты получать корону силой или интригой; нет, амбиции твои куда больше: ты желал трон, но без необходимости заплатить за него. Предать короля, захватить власть – а одновременно оставаться тем же прославленным в своей чести и верности Железным Генералом. Можно ли вообще придумать мерзейшее притворство? И еще оправдывается, еще патриотизмом заслоняется!.. Народ! Ладно. Люди рождаются; люди множатся; люди живут и умирают. На той или иной земле, под той или иной властью, в том или ином подданстве; больше, все больше. Народ! Ты вообще его замечаешь? Нет, ты видишь большие числа, миллионы. Народ! Кому ты присягал? Как мог ты, как мог, – кричал он с внезапным отчаяньем, – как мог ты растоптать такую красивую легенду? Кто ты вообще такой? Человек? Не верю! Я помню, что ты мне говорил. В самом начале – рука. Но проходят века за веками, а ты все совершенствуешься. Я пытался взглянуть на тебя сквозь дымник: блокады. Гексоны подряд конструировал я мощный визуализатор с дешифрующей мощностью десятков кристаллов; я пришел тогда с Орвидом с готовым перстнем, – он поднял руку: на пальце поблескивало серебряное кольцо, – и посмотрел на тебя, когда ты выходил из комнаты. Чары, чары, чары, чары; все – чары. Твое тело – переплетение психокинетических и сенсорных заклинаний, твои мысли – клубок демонов, ты одно большое, ходячее заклинание, гомеостатическое завихрение магии! Да! Да! Перестань смеяться! Я плюю на тебя! Чудовище! Сперва ладонь; потом рука; потом улучшение всего тела; потом улучшение мыслей. Кости слабее, поэтому заменить их гравитационными замораживаниями. Мысли медленнее, поэтому ускорить их кристалловыми операторами, усилить демонами, и еще несколькими, и еще несколькими; и организовать их в многослойный логический конструкт. Сердце подведет – пусть полтергейсты качают кровь в моих венах. А вены стареют – поможем им, зафиксировав кинетические фигуры. Но и кровь уже, собственно, не нужна, найдется лучший магический субститут. И что тогда осталось? Что осталось? Самые основные инстинкты, доминанты, вписанные в алгоритмы операционных заклинаний. Жажда силы. Слава. Имя: Железный Генерал. Аналог человека. Иллюзия, иллюзия, ты лишь самоподдерживающаяся иллюзия, иллюзия для окружения и иллюзия для себя самого, поскольку ты сам все еще думаешь – а скорее, кажется тебе, что думаешь – будто ты человек. Но это не ты. Не ты. Раймунд Жарный мертв, он умер, исчез, растворился, дезинтегрировался в каком-то очередном заклинании, наложенном на себя самого, ты наверняка даже и не заметил, протек сквозь собственные пальцы, растворился в этом магоконструкте. Кого я виню, кого обвиняю? Как могу требовать от тебя честности; совесть наверняка не совмещается с демоническим калькулятором, у тебя нет совести. На что я плюю? На ветер, на чары, на призрак. Сгинь, пропади! Тьфу, тьфу, тьфу!

Железный Генерал сжал левый кулак, и Бруда свернулся до размеров песчаного зернышка. Жарный вырвал у него душу, а остальное телепортировал в ядро Солнца. Дух ругался у него в мыслях. Генерал разложил его личность, а проанализировав память в поисках потенциальных угроз, тщательно ее вытер; после чего выпустил пустой дух над Чурмой. Потом сплел всечувственную иллюзию тела Бруды, вложил в нее одного демона, передал ему инструкцию для соответствующего реагирования, добавил противодымниковую блокаду – и приказал иллюзии выйти из комнаты, выйти из Замка и утопиться в заливе. Иллюзия вышла.

В дверь, которую она оставила открытой, заглянул Закраца.

– Можно?

– Что там?

– Фердинанд ответил. Он готов к разговору, ре Кваз поручился перед ним. Он хочет знать, каким будет статус беседы.

– То есть?

– Вы знаете, о чем он, Генерал. Он спрашивает о короне.

– Эх, Закраца, Закраца, никогда ты не дашь мне покоя.

– Никогда, король, – улыбнулся майор.

– Скажи ему то, что необходимо, чтобы он согласился.

– Так, значит?..

– Как разговоры Вига?

– После официального объявления не должно быть никаких проблем. И лучше бы вам с ним поспешить.

– Не подгоняй меня. Ползач подключен к зеркалам?

– Да, стандартным орнаментом.

– Свяжись с гномами по моей линии и начни перебрасывать под Перевал амуницию и провиант.

– На сколько человек?

– На армию, Закраца, на армию.

– Будет сопротивление.

– Пусть будет. Птах не удержит ни пяди земли Империи, в этом можешь быть уверен. Я так понимаю, что мобилизацию объявил еще Бирзинни; мы просто ее продолжим. Начни-ка думать о концентрации сил, выдели людей и демонов для логистики, я хочу, чтобы все было молниеносно.

– Слушаюсь, Ваше Величество.

– Ступай уже, граф.

Внезапно тронутый, Закраца заморгал, чтобы замаскировать это, низко поклонился и вышел.

Закраца, Закраца, вздохнул про себя Жарный. Что бы я без тебя делал. В ком еще мог бы я быть настолько уверен, что мгновенно вспомнит он о моем кровном родстве с Варжадами и захочет агитировать за корону для меня раньше, чем я сам хотя бы заикнусь на эту тему? А ведь я касаться этой темы не мог. Воистину, ты надел мне корону на голову, ты, ты, майор, будущий граф, будущий сенатор и Советник Короны. Ты должен был выжить, ты был необходим мне точно так же, как Бирзинни, а может, и больше. Жаль только, что не мог я спрятать или забрать на «Яна IV» Касмину. Ах, это ее детское упрямство, эти ее настроения… Если бы хоть дух… Но нет, Бирзинни был скрупулезен; впрочем, этого следовало ожидать. Неминуемые потери. Как и Бруда. Жаль, правда жаль, воистину хрустальной честности был человек; даже не подумал, что я могу его уничтожить, и не подстраховался каким-нибудь посмертным шантажом.

Железный Генерал открыл через настенное зеркало соединение с Ползачом.

– Мониторь это крыльцо, – Жарный указал себе за спину. – Стартуй, когда я выйду. Не жди знака.

– Генерал, – согнулся Ползач, – догадываюсь, что речь не только о картинке.

– Точно. Я бы сам занялся фоно, но я ведь не размножусь и не дотянусь до всех городов, а у тебя есть филиалы почти всюду.

– Сейчас ночь. Это разбудит людей. Начнется замешательство. На таком пространстве ударная волна будет сильной. Могут побиться стекла.

– Не переживай, – сказал Жарный, заканчивая разговор. – Беру все на себя.

Закрыв соединение, Генерал на миг снял ментальную блокаду с комнаты и отдал короткой мыслью приказ доставить Бирзинни. Через минуту отворились двери и узурпатор головой вперед влетел внутрь. Жарный отправил полтергейсты и перехватил непосредственный контроль над парализованным. Разблокировал ему взгляд и слух, вернул власть над мышцами лица. Бирзинни моргал яростно, покачиваясь в воздухе на высоте плеч Генерала, из глаз его катились слезы.

– Эх… – простонал. Поднял глаза, скривился. – Ну и что теперь?.. А?

Генерал шевельнул пальцем. На столе сгустились иллюзионные корона Империи и красно-золотой плащ короля Гавры.

Бирзинни выругался.

– Наслаждаешься победой, да? Птах с тобой не справился. Ха, Варжад, Варжад. И что сделаешь? Ударишь по нему, развяжешь войну? Да, теперь уже точно… – он покачал головой; его губы скривились в горькой усмешке. – Будет суд? Будете судить предателя? Тогда скажу вам… Тебе скажу: это вы предатели! Империалисты времен Люция, Ксавье, Антониев. Вы что, не понимаете, к чему это приводит? К саморазрушению! Мне пришлось убрать Богумила, он никогда бы не понял; он вырос в твоей тени, мыслил по твоим схемам и даже когда тебе противился, делал это из упрямства, всегда из-за тебя. Я никогда не сумел бы контролировать его полностью. В конце концов, это закончилось бы полной катастрофой. А теперь наверняка и закончится. Ты развяжешь войну, которую мы не сумеем выиграть. Даже ты, даже ты, Железный Генерал, не выиграешь ее, потому что это невозможно. Будь на Земле больше континентов… но есть лишь один. Что ты сделаешь? Убьешь всех, кто находится за границей нынешней Империи? Тебе пришлось бы уничтожить четыре пятых человечества. Сделаешь это? Да-а, я верю, что ты на это способен. Но даже если бы – даже если бы ты это сделал, все равно не сохранишь status quo. Потому что это уже совершенно другая Земля. Разве не понимаешь? Как можешь ты быть настолько слепым? Это уже не период экспансии Империи, время завоеваний и открытий, политики борьбы за землю, привилегии или престиж. Та эпоха миновала. В своем развитии мы достигли пределов, горизонты сомкнулись, планета лежит перед нами на ладони, являемся – мы, человечество; мы, цивилизация – замкнутой системой, к которой не добавится уже ни одна новая переменная. Уже ничего нет «вне». Никто уже не является «чужим». Ни одна империя не является самодостаточной и независимой. Голод в Княжестве, зараза у людей Лиги – ударят по нам точно так же, хотя страдают, казалось бы, они, не мы. Если б ты хотя бы снизошел до экономики! Но это всегда было ниже твоего достоинства: цифры, бумаги, бухгалтерия, нудные купеческие хлопоты, оставить все это селюкам и гномам – опять какой-то мыслительный архаизм, древняя глупость. Война, как же! В каком мире ты живешь? Теперь именно я, теперь такие, как мы, аристократы денег, генералы концернов, это мы ведем смертельные войны во имя Империи, а не эти твои урвиты. Если бы ты хотя бы миг посвятил тому, чтобы подумать об экономике… Нас ждет экономический коллапс, упадок, из которого можем уже не выкарабкаться. Невозможно поддерживать Империю такой, какой ты пестуешь ее в своем воображении; мы не можем закрыться в одинокий, единственный организм, пожирающий собственные отходы. Для того чтобы выжить, нам, вообще-то, необходимы Птах, Лига, емкий рынок сбыта и эти сотни миллионов рук дешевой рабочей силы, и вторичный внешний оборот, и экономические анклавы их государств. А ты, что ты делаешь? Начинаешь священный поход во имя идеалов феодализма! Рабами хочешь их сделать? Рабами? Это нас убьет! Ты этого не понимаешь? В течение двух поколений Империя разложится как гнилой труп. Которым, правду сказать, она уже и является. Генерал, Боже мой, подумай хотя бы секундочку! Подумай! Что ты делаешь? Птах нам необходим! Лига нам необходима! Дай им землю, дай доступ к ресурсам, открой кредитные линии!.. Генерал! Нет, это бессмысленно… Ты не способен понять. Не сумеешь изменить свои мысли; ни единой новой концепции ты не воспримешь, ты мыслишь все теми же косными алгоритмами, что и сотни лет тому назад. Ты старый, я знаю, ты старый, но ведь старость не означает глупость, тем более что ты, собственно, не стареешь – почему тогда ты не в состоянии усвоить ни одной новой идеи, пересмотреть хотя бы толику своих представлений, позволить эпохе повлиять на себя? Ведь когда ты формировал Армию Ноль, ты выказал достаточную эластичность, чтобы подстроиться к новым стратегиям урвитских войн; хотя, по сути, когда это было-то, века назад. Но потом – словно кто-то заморозил твой разум. Ты в силах только громоздить заклинания, совершенствовать чары. Но понимать мир – это превосходит твои возможности!.. Генерал! Хотя бы раз осмелься на такое усилие! Не губи Империю! Но я вижу: это все равно что со стеной говорить. Старый болван. Радуйся, радуйся, сукин ты сын, предателей схватил, предателей, новый триумф несокрушимого Железного Генерала, честь и кровь, знамена, гимны, ур-ра, урвиты, Бог благословляет, вперед, во имя Генерала, за Империю, как же, кровь и молнии, – сплевывал Бирзинни, – честь превыше всего, не уступим ни пяди, кто не с нами, тот против нас, и что, бить, бить их, головы им отсечь, истребить мерзавцев ради любимой родины, вы идиоты, вы дебилы, патриоты курных изб, кретины вы…

– Одни тут, как я посмотрю, герои да мученики, – проворчал Железный Генерал, а потом заморозил гортань Бирзинни.

Встал. Посчитал до трех. Вышел на балкон.

Небо взорвалось Генералом. Он смел звезды, луну, тучи. Был только он. Огромная, угловатая фигура в квази-урвитском доспехе; ужас в металле и полотне на фоне космоса. Когда он открыл рот, от силы его слов начали облетать листья с деревьев.

– Гавранцы! Граждане Империи! Правлению изменников настал конец! Заговорщики попали в руки справедливости, и кара их не минует!

Бирзинни, согнутый психокинетическими полями в бараний рог, на коленях, с руками, сложенными за спиной, вполз на балкон. Железный Генерал схватил его за волосы, вздернул голову повыше, показывая в небе над городом лицо бывшего первого министра. Бирзинни кривился в гримасе бессильной ярости, щерил сжатые зубы, по-волчьи щурил глаз.

Жарный ждал, пока улицы наполнятся обитателями. Подождал еще немного – опоздавших в других городах, о реакции в которых он не знал.

– Вот изменник! Вот убийца короля Богумила!

Народ зарычал.

– Что мне сделать с убийцей короля? Достойно ли даровать ему жизнь?

Народ зарычал. Выкрикиваемых слов было не разобрать, но интенция была очевидной.

Генерал поднял левую руку. Из нее выстрелил клинок ослепительной белизны – небо запылало светом, что был мощнее солнечного, Чурма превратилась в лабиринт света и тени. Генерал взмахнул рукой и отрубил Бирзинни голову. Клинок исчез. Ослепленные, лишь через несколько мгновений люди увидели вскинутую в правой руке Жарного голову; хотя и опаленная огнем магического клинка, она истекала кровью. Железный Генерал стоял неподвижно с поднятой рукой. Серая статуя. Кровь капала.

Народ снова рычал.

– Смерть всем врагам Империи! – крикнул Жарный.

– Смеееерть!!

– Смерть Птаху!

– Смеееерть!!

– Я – Железный Генерал, последний из Варжадов! – Он отшвырнул голову Бирзинни. Из недр комнаты вылетели корона и красно-золотой плащ. Корона медленно опустилась на голову Жарного, плащ застегнулся на его доспехе, стек по небосклону мягкими складками. – Я сотру врагов! Верну земли! Возвращу времена прежней славы! Клянусь своей честью!!

Народ рычал.

Владимир Аренев

Дело о песчаной совке

1. Нос-По-Ветру встречает гостей

Лето восемьсот шестьдесят первое после Падения-С-Небес ознаменовалось на Виктории неслыханной засухой. Газеты в метрополии пестрели советами о том, как уберечься от солнечного удара, аналитики предрекали стремительный рост цен на фрукты и пряности, кликуши сулили скорый конец света.

В Хокингленде пряности не добывали, а как уберечься от солнечного удара, знали и без газет. Шериф Эйслер с ведома губернатора временно изменил распорядок: теперь в самое жаркое время суток у каторжников было два свободных от работ часа. Что же до судного дня – многие в Хокингленде приняли бы известие о его приближении если не с радостью, то уж по крайней мере с облегчением. Как сказал своей супруге мистер Колин Мур, игрушечных дел мастер: «Если поджариваться живьем, так хотя бы мотая срок, а не впустую».

В этом июле жители Плевка поглядывали на небо чаще, чем за весь предыдущий год. Прикрывали глаза ладонью, искали хотя бы намек на облачко. Но единственной точкой, появившейся на горизонте, был скайвал «Нетерпеливый». Вопреки своему имени кит впервые прилетел с опозданием на полдня – то есть в самую жару, когда и разгрузить-то его было некому. Големов в Плевок – как и в остальные колонии – отродясь не завозили, так что старший помощник шерифа, Питер Поллард, отправил в бараки гонца; законный отдых каторжников был прерван, и те с ворчанием двинулись на холм, к китовому причалу.

Сам мистер Поллард туда прибыл даже прежде, чем они. Сидел на страусе, задумчиво поигрывал поводьями. Сегодня ему оседлали Красавчика – злобную тварь гнедой масти, с широченным зубастым клювом и мощными лапами. Красавчик глядел из-под полуопущенных век на сновавших туда-сюда каторжников, иногда топорщил перья на хвосте. Молчал, разумеется: язык ему укоротили сразу после вылупления.

Питер Поллард на грузчиков даже не взглянул – его интересовали пассажиры. Было их не так уж много: несколько торговых агентов, приехавших договариваться об очередных партиях бамдубовой древесины, нью-лондонский газетчик, стайка будущих обитательниц Сахарного Домика да новый ветеринар вместо убитого в пьяной драке мистера Долана.

Каторжники такому интересу к гостям не удивлялись. Мистер Поллард стал помощником шерифа Эйслера не только благодаря могучему телосложению. И кличку свою – Питер Нос-По-Ветру – получил заслуженно: уж он-то всегда знал, где подстелить сенца.

Шериф два дня как был в Миражных Пустошах, вместе с рейнджерами выслеживал лысых койотов – стаю, что пришла из-за Ножа и пару раз уже нападала на людей. Ну а мистер Поллард, значит, остался в городке за старшего и намеревался как следует приглядеться к новоприбывшим.

Сидел он, чуть откинувшись в седле и надвинув на лоб выцветшую свою шляпу с витой бахромой вдоль полей. Его черные крупные глаза оставались в тени, и обветренный лоб тоже, и широкие острые скулы. Губы он держал плотно стиснутыми, лишь иногда ворочал нижней челюстью – словно передвигал туда-сюда массивную пепельницу. Он выглядел старше своих тридцати, но это никого здесь не удивляло: в Хокингленде, говорили местные, год идет за два, так что теорию относительности постигаешь на собственной шкуре.

Между тем последний из пассажиров покинул борт скайвала. Питер Поллард сплюнул, отправил в рот следующую порцию жевательного табака и подозвал к себе Ларри – одного из мальчишек, пристроившихся в тени складов. Ларри почесал уши – громадные, точно листья зонтичного лопуха, – неохотно оставил свою тачку и подошел.

Именно в этот момент кит взмахнул щупальцами, протяжно вздохнул и избавился от содержимого своего желудка; остальные мальчишки, азартно вскрикнув, рванули наперегонки к добыче. Поскрипывали тачки и возки, громыхали в них самодельные лопаты, мелькали в воздухе сбитые коленки, расцарапанные локти.

– Иди, – сказал Поллард. – Я доплачу. И не забудь: спроси у капитана, кто и чем именно. В подробностях.

Ларри снова вцепился в уши, дернул, скорчил зверскую рожу – и загрохотал каблуками по сходням. Его приятели уже вовсю работали лопатами, надеясь повысить свое благосостояние на несколько пенни. Чтобы увеличить плодородность здешних земель, фермеры готовы были на все; китовый навоз же считался одним из лучших удобрений.

Вернулся Ларри через пару минут – кубарем скатился по сходням за миг до того, как матросы втянули их назад. Кит снова вздохнул (на сей раз без столь ощутимых последствий) и стал подниматься вверх, подальше от убийственной жары.

Выслушав известия, которые доставил мальчишка, мистер Поллард бросил ему монетку, затем добавил еще одну, за молчание, – и направил Красавчика вниз по тропе.

Холм с китовьим причалом возвышался на северо-западной окраине Плевка: отсюда, как на ладони, видны были все пропыленные склады, бараки, казармы, мастерские, Канатная и Золотая улицы, и даже поместье шерифа – там, на дальнем берегу Трясучьего Ручья. Городок вырос в устье залива лет сто назад и с тех пор не слишком увеличился в размерах – да и шансов-то, сказать по правде, не имел. Хокингленд не представлялся Бессмертным сколько-нибудь перспективным ни для планомерного заселения, ни для масштабной добычи ресурсов. Ее Величество эту точку зрения не оспаривала, хотя время от времени засылала сюда своих географов – из тех, кому не находилось работы ни в Дарвинии, ни в Пенроузии. Географы эти делились на две категории. Которые поумнее, быстро смекали, что к чему, и убирались обратно на Остров. Прочие оставались в Хокингленде навсегда: никто не утруждал себя переправкой их тел на родину.

Их – как и прочих покойников – хоронили прямо на полях: закапывали, вбивали пропитанный слюной рыжего кленовца крест, вешали на перекладину две-три трещотки. Когда дул ветер, трещотки вращались и стрекотали, отпугивали жальворон и мелкое зверье. Старый башмачник Том Третье Ухо, опрокинувши на праздник стаканчик-другой, божился, что слышит в этом стрекоте голоса, даже некоторые узнает.

Сегодня, например, ему примерещился бас мистера Исайи Хейма, самого первого шерифа, – и Том охотно сообщал это всем, кто имел несчастье оказаться в пределах досягаемости. То есть как в самой «Курносой», так и в непосредственной от нее близости.

Мистер Поллард придержал поводья, чуть помедлил – и направил Красавчика к постоялому двору.

Том устроился в углу полутемного зала. За остальными столиками как раз рассаживались те, кто вернулся с разгрузки. Пили здесь в эту пору мало, в основном занимались единственным из разрешенных законом убийств – убивали время.

Мистер Поллард подошел к столику у окна, спросил:

– Свободно?

– Конечно, садитесь, – ответил чужак. Было ему от силы лет двадцать семь; гладко выбритое узкое лицо, острый нос, безразличный взгляд – один в один королевский географ. Причем из первой категории.

Мистер Поллард опустился на стул, снял и повесил на гвоздь рядом с собой шляпу.

– Что пьете?

Чужак пожал плечами:

– Мне сказали, это «Местное особое», пенистое.

Мистер Поллард кивнул. Отодвинул левой рукой деревянные жалюзи, правой взял кружку и выплеснул в окно.

В зале стало тихо, только Слепой Франц продолжал пиликать на скрипочке что-то меланхолическое.

– Надо полагать, – спокойно сказал чужак, – редкостное пойло?

– Другого вам и не налили бы. – Мистер Поллард обернулся к стойке, махнул рукой – Барни, нам два темного. И что-нибудь перекусить – верно, мистер?..

– Хук. – Чужак протянул ему ладонь – широкую, с крепкими пальцами, всю в шрамах. – Джон Хук, репортер.

– Питер Поллард, старший помощник шерифа.

Мистер Хук посмотрел на него с интересом:

– Вот так удача!

– Вы даже не представляете какая.

Подошел Барни, выставил перед ними две кружки темного, пару тарелок с бараниной.

– За мой счет, – сказал ему мистер Поллард.

– Вот, значит, как оно бывает, – проворчал из-за соседнего столика Ромео Клубок. – Лишил людей развлечения, а теперь еще платит за столичного. Хотя – чего удивляться, да, Нос-По-Ветру? Кто всплыл с самого дна, тот никогда об этом не вспомнит, известное ж дело.

Мистер Поллард сделал глоток, кивнул Ромео:

– Ты-то, я смотрю, успел полюбоваться дном своей кружки раза три, не меньше. Угнетающее зрелище, кому угодно испортит настроение – эй, Барни, сделай-ка так, чтобы Клубок видел там что-нибудь повеселей. А если, – добавил он, – тебе развлечений не хватает – напомни завтра. Когда будут распределять смены на лесопилке, позабочусь, чтобы не скучал.

В зале захохотали, сам Ромео проворчал насчет того, что вот ведь, спасибо, конечно, и вообще, он же ж не всерьез, ну, пошутили бы вместе, делов.

– Надо полагать, – сказал мистер Хук, когда все внимание снова переключилось на старого Тома, – это особые, понятные только местным шутки. Вроде мочи в кружке? А дальше: выпьешь – смешно, выльешь – оскорбишь, завяжется драка – опять же, один против всех – смешно.

– Да нет, «местное» оно потому и «местное». Вы же помните, как называется наш городок, мистер Хук?

Тот почти сразу кивнул:

– Не любят у вас газетчиков.

Мистер Поллард отрезал кусок отбивной, неловко наколол на вилку.

– Вряд ли, – сказал, – вам стоит об этом беспокоиться. Скорее уж – о том, как у нас относятся к ищейкам.

– Пока не видел ни одной. Но, я смотрю, и кошки-то здесь тоже не прижились. – Мистер Хук кивнул за окно. Посреди пустынной улочки распластались несколько медовых игуан, жарились на солнце, натужно дышали. Одна вдруг стрельнула языком в мухорку и принялась лениво жевать, подрагивая полуприкрытыми веками. – Сплошные ящерицы да змеи, верно? И говорят, чертовски ядовитые. Я перед отъездом специально обзавелся сапогами с высоким голенищем, на каблуке. Чтобы в случае чего хватило одного удара.

Мистер Поллард отмахнулся:

– Пока не пытаетесь их поймать, вы ничем не рискуете. Никто не любит тратить яд понапрасну. Но вы ведь, – добавил он, – явились сюда именно за этим, верно?

Мистер Хук аккуратно отрезал очередной ломтик, отправил в рот. Прожевал, не спуская глаз с мистера Полларда.

– Капитан скайвала? – спросил наконец.

– Второй помощник. Но – только подтвердил. А за день до этого пришла радиограмма шерифу. Никто не любит ищеек, я же вам говорил, инспектор. И у шерифа на такой случай есть свои люди в метрополии. Откровенно говоря, я думал, вы выберете что-нибудь пооригинальней: ветеринаром, агентом по закупке древесины…

Мистер Хук пожал плечами:

– Я плохо разбираюсь в сортах дерева. И вряд ли управился бы с проблемными родами у овец или свиней. А профессия репортера обеспечит некоторую свободу действий. Разумеется – если большинство здесь и впредь будет считать меня репортером.

Теперь настал черед мистера Полларда держать паузу. Он ел, постукивая вилкой по столу, челюсть медленно ходила туда-сюда, полуприкрытые веки подрагивали.

Мистер Хук ждал.

– Зависит от, – сказал наконец помощник шерифа. – Убедите меня. Объясните, почему я должен помогать вам.

– Если бы я сказал, что мы оба служим закону…

– Я купил бы еще одну порцию «Особого» и вылил – но уже не в окно, а вам за шиворот. Это Хокингленд, а не благословенный Нью-Лондон. Здесь живут те, кому закон наподдал под зад. Те, кого он вышвырнул в эту Богом забытую дыру. Вы явились сюда, чтобы найти преступника, инспектор? Ну так других здесь и нет – за вычетом, может, девиц из Сахарного Домика и еще полусотни неудачников. – Мистер Поллард усмехнулся – Дайте-ка угадаю: подняли какое-нибудь старое дельце, вскрылись дополнительные обстоятельства. Счетная палата прикинула и вынесла вердикт: понизить рейтинг акций бедолаги еще на сколько-то пунктов. Но вам нужны дополнительные доказательства – и вот вы здесь, чтобы усложнить жизнь тому, у кого она и так не мед. По-вашему, это справедливо, мистер Хук? По-моему, нет!

Инспектор из метрополии сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за мистером Поллардом со странным выражением лица.

– Я рад, – сказал он, – что в главном мы с вами сходимся. Я ведь именно за этим сюда и приехал: восстановить справедливость, исправить ошибку, которую когда-то… допустили. Но не наказать, наоборот – избавить от наказания. А если потребуется – предотвратить новое преступление.

Помощник шерифа отмахнулся:

– Это сработало бы в Нью-Лондоне или Теслабурге, перед соответствующей публикой, – но мне-то заливать не надо. Я ж не просто помогаю мистеру Эйслеру вносить в Черную книгу данные на свежих «крестничков». Я провожу ознакомительную беседу, предупреждаю: на Острове свои правила, у нас – свои. Украдешь – лишишься пальца, убьешь безоружного – сразу на виселицу… Ну, и многие, конечно, божатся, что попали сюда случайно, «мы этого не совершали», самая любимая их песня, вечный гимн. – Он наклонился вперед, усмехнулся – Но они совершали, мистер Хук. Если речь о преступниках, а не о должниках и неудачниках – еще как совершали. За мелкую кражу в Хокингленд не отправляют, сами знаете; для таких существуют исправительные дома и местные тюрьмы. А у нас отборная клиентура.

– Мне кажется, вы несколько непоследовательны…

– Последовательней некуда, мистер Хук. Сюда они прибывают за дело. Но здесь – отрабатывают свое, можете мне поверить. И управляемся мы с ними в рамках нашего, местного правосудия. Никого не волнует, что здесь творится, пока клиенты не покидают границ Хокингленда. – Он посмотрел на инспектора в упор – И не должно волновать.

– Потому что, – подхватил Хук, – если хоть один из грешников будет признан невиновным, остальные начнут сомневаться в собственном приговоре. Роптать. Задавать вопросы. А может, и бунтовать.

– Приятно иметь дело с умным человеком, инспектор! Так что, вопрос закрыт?

– И вы даже не спросите, в чем там было дело?

Мистер Поллард почесал мизинцем бровь. Старый Том тем временем по второму кругу рассказывал всем охочим о том, как покойный Исайя Хейм своим загробным голосом поведал о грядущем массовом заселении Хокингленда, и как Том переспросил, не ошибся ли он этак на сотню лет, а тот не ответил, просто воспользовался усилившимся ветром и швырнул в Тома трещоткой с собственного креста. Слепой Франц в тон ему наигрывал что-то тревожное.

– У меня через неделю важный день, – сказал мистер Поллард. Он расстегнул воротник и показал потертый кожаный ошейник, застегнутый на небольшой висячий замок. – Из минуса выхожу в ноль. Хлопот, знаете, по горло: мы с женой хотим устроить настоящий праздник, с музыкантами, фокусами, танцами, выставим угощение на площади… Поэтому давайте вкратце, буквально в двух словах. А потом пожмем друг другу руки и разбежимся. Обратно «Нетерпеливый» летит в субботу вечером… ну, здесь особых развлечений вы себе не найдете, но я велю парням, покажут вам Миражные Пустоши, свозят в заброшенный городок дальше к югу… Сахарный Домик, опять же. Второй помощник капитана говорил, что вы проявляли некоторый интерес…

Он подмигнул, мол, дело обычное, нечего стыдиться, все мы живые люди. Мистер Хук слегка побледнел, но промолчал.

– Ну и, само собой: комната в «Курносой», еда-питье за мой счет. – Помощник шерифа тоже откинулся на спинку стула, отхлебнул из кружки. – Так что там у вас за казус?

– Вы слышали когда-нибудь о пилюлях со-чувствия? – холодно спросил мистер Хук.

– Что-то такое… лет семь назад… ходили туманные слухи, вроде как это из старых, еще со времен Падения, разработок. Разламываешь напополам, одну принимаешь сам, вторую даешь другому – а потом вы чувствуете плюс-минус то же самое. В нью-лондонских подпольных борделях была шибко популярная забава – до тех пор, пока несколько человек не сыграли в ящик от передоза. Доводили до экстаза партнершу, сами ловили кайф, тот отзеркаливался в ней, потом снова шибал по клиенту… И сердце не выдерживало. В конце концов прикрыли лавочку, никто не хотел в такое ввязываться.

– Приятно иметь дело с осведомленным человеком, мистер Поллард. Все более-менее так, как вы расказали. За одним исключением: полгода назад пилюли снова всплыли. В деле, представьте, об убийствах. Преступник заставлял жертву проглотить половину, сам глотал другую, а затем транслировал эмоции настолько сильные, что – вы правы – сердце партнера не выдерживало.

– Без обид, мистер Хук, но на преступление не тянет. В чем вина-то? Заставили проглотить пилюлю? Так она без яда. Что-то там протранслировали в мозг жертвы? А как докажете?

– Полиции не пришлось ничего доказывать. В третий раз обреченный на смерть не захотел глотать свою половину – и убийца его застрелил. Взяли с поличным. Судили и отправили, как вы можете догадаться, в Хокингленд.

– А теперь выяснилось, что стрелял не он? Скучно, мистер Хук. А может, кому-то в парламенте понадобились такие пилюли – и этот кто-то решил поторговаться с единственным человеком, который может знать рецепт? Кстати, как зовут-то вашего героя?

Инспектор покачал головой:

– Полагаю, рецепт пилюль Бессмертным давно известен. И стрелял тот, кто стрелял. Намного интереснее его мотивы. Вы ведь сами упомянули: эмоции начинают отзеркаливаться и усиливаться. Убийца знал, на какой риск идет, – но не испугался. Более того, сумел пережить то, что убило его жертв.

– И то, что он сам, как вы считаете, им транслировал. Крутой сукин сын, а?

– Самый обычный, вот в чем загвоздка. Не охотник за чудовищами, не географ, не контрабандист. Выступал в цирке, имел высокий социальный рейтинг. Лет семь назад лишился сына, жена с тех пор повредилась рассудком – и вот, восемь месяцев назад умерла.

– Дайте угадаю: убийства как-то связаны со смертью жены? Недобросовестные врачи? Кредиторы? И снова повторю: скучно, мистер Хук. Как-нибудь, если выпадет свободная минутка, я расскажу вам истории покруче – у нас, знаете, такого насмотришься…

Инспектор едва заметно пожал плечами:

– Пожалуй, вы правы: зря я отнял ваше время. Убийства действительно были совершены из мести. Только не за жену – за сына. Тот однажды ночью стал свидетелем попытки изнасилования – и вмешался. Четверо против одного… силы были неравными, но он не смог пройти мимо, так уж был воспитан. Из четверых трое оказались несовершеннолетними, все валили на четвертого, которого отыскать не удалось. Получили минимальный срок, вышли. Затем были убиты отцом покойного. Тривиальная история, мистер Поллард, верно?

– А что четвертый?

– Да ничего. Скорее всего поменял имя, подделал документы… О том случае сейчас наверняка и не вспомнит. Хотя не исключаю, что с тех пор он вляпался в какое-нибудь другое дело. Что был осужден под другим именем. Что попал, например, в Хокингленд.

Старший помощник шерифа какое-то время сидел, небрежно постукивая пальцами по столу. Слушал, как Слепой Фриц наигрывает задорную «Когда я плясал с Пеньковой Кумою».

– Ладно, – сказал наконец мистер Поллард, – мысль вашу я уловил, и без всяких пилюль. Звучит кучеряво, но – верю. Ваш мститель-циркач прибыл, стало быть, в Хокингленд. Мотает срок в Плевке и вынашивает планы мести четвертому из убийц, который – вот ведь совпадение! – угодил сюда же. Так?

Инспектор покачал головой:

– «Совпадение»… Только подумайте, мистер Поллард: зачем понадобились пилюли? Это сильно усложняло убийце задачу: допустим, заставить проглотить можно под дулом револьвера, под угрозой немедленной смерти. Допустим же, он готов был рискнуть собственной жизнью, чтобы эти трое почувствовали все то, что испытал отец, лишившись сына. Но отчего в третий раз он позволил себя поймать?

– Закончил что хотел и решил сдаться?

– Но почему просто не пришел с повинной? Зачем усугублять свою вину – и в то же время оставлять настолько явные доказательства? Впрочем, это все домыслы, а я и так отнял у вас время. Поэтому, говоря коротко: да, я прибыл сюда, чтобы увидеться с этим человеком. И возможно, предотвратить еще одно убийство.

Помощник шерифа хлопнул ладонями по столу и поднялся. Снял шляпу с гвоздя, надвинул на лоб.

– Ну, – сказал, – удачи, мистер Хук. Теперь я вижу, что вы славный малый и воду мутить не собираетесь. Как его зовут-то, этого вашего циркача? Облегчу вам жизнь, велю, чтобы мои ребята нашли и привели к вам… если, конечно, он еще жив. У нас тут, знаете, не минеральные воды, всякое случается.

Инспектор тоже поднялся, посмотрел собеседнику прямо в глаза:

– Роберт Радзинович.

– Что?! – рявкнул мистер Поллард. Все в зале обернулись, и тогда он в ярости махнул рукой – Чего вылупились?! Заняться нечем?!

– Слушай, Нос…

– Еще слово – и я расквашу тебе твой нос, Ромео! А вы, – прошипел он инспектору, – прекратите играть со мной в эти ваши игры. Думаете, я не знаю, кто у меня есть, кого нет. Сюда никогда – слышите, никогда! – не привозили человека по имени Роберт Радзинович.

– Жаль, – спокойно сказал мистер Хук. – Жаль, что я невольно ввел вас в заблуждение. Но если не привозили, стало быть, и тревожиться не о чем. Выходит, я зря потратил время. Когда, вы говорите, прилетит следующий скайвал?

Помощник шерифа смерил его взглядом и внезапно усмехнулся. Выглядел он как человек, который снова полностью владеет ситуацией.

– Выйдем-ка. Здесь слишком душно. Вдобавок мы мешаем джентльменам вкушать плоды их полуденного, совершенно законного отдыха.

Он шагнул к двери, обернулся:

– Вы ведь не боитесь меня, мистер Хук?

На Канатчиковой улице – главной улице Плевка – было солнечно, пусто и душно. У мистера Полларда тотчас вся рубашка покрылась пятнами. Он повел плечами, как будто хотел стряхнуть ее с себя вместе с кожей.

– Поясню кое-что, – сказал он негромко. Стоял, заложив пальцы больших рук за пояс, смотрел вдоль улицы, на игуан, валявшихся в пыли, точно коровьи лепешки. На инспектора не смотрел. – Как я уже говорил, в Хокингленде есть три категории людей. Преступники, шлюхи и неудачники. – Он сплюнул себе под ноги, обернулся. – Разве я похож на неудачника, мистер Хук? Или, может, на шлюху? Нет – как и большинство местных, я попал сюда за дело. Те трое ваших юнцов – сколько они отсидели? Года два, три? Я здесь шесть с половиной лет. Без поблажек, без особых условий. Я не сразу стал тем, кем стал. Теперь у меня есть семья. Через неделю я выйду из минуса в ноль, а там – начну наращивать свои акции. Я законопослушный гражданин, мистер Хук. Не всегда согласен с законом, но после того, как приехал сюда, закон я ни разу не нарушал. И не нарушу. Можете не беспокоиться за жизнь циркача… да и за свою тоже. Отдаю должное вашей проницательности. И вашему… таланту.

– Боюсь, вы неправильно…

– Оставьте, инспектор! Все я правильно – и понял, и оценил. Разыграно как по нотам. Подловили, чтоб вас!.. А теперь уж – какой мне смысл прикидываться? Скажите только одно: как вы меня вычислили?

Мистер Хук рассеянно пожал плечами.

– Я нашел бывших одноклассников бывшего мистера Радзиновича. У одного сохранилась фотография всего класса, за год до выпуска. А потом я увидел вас.

– Браво! Отличная работа, инспектор! Но давайте договоримся вот о чем: Роберт Радзинович был тем еще подонком. Он умер в Нью-Лондоне, вскоре после известного нам обоим поступка. Он умер – и появился Питер Поллард, тоже, в общем-то, не святой, но по крайней мере честный человек. Да-да, мистер Хук, честный! Преступник? Безусловно. Но – искупивший хотя бы часть своей вины. Питер Поллард не станет преследовать того, кто прикончил его когдатошних дружков. Хотя бы потому, что это дружки не его, а Радзиновича. Питер Поллард предпочел бы, чтоб циркачу скостили срок и вернули его на Остров. Но если циркач решит остаться здесь – пусть живет, никто его не тронет.

– А если, – спросил инспектор, – этот господин останется здесь и попытается убить Роберта Радзиновича? Чтобы восстановить справедливость так, как он ее понимает?

Помощник шерифа сощурился, глядя на круживший в небе силуэт жальвороны.

– Сколько он здесь уже, этот мистер? Месяцев пять? И до сих пор даже не попытался? Вы умный человек, но и он, похоже, не дурак. Поговорите с ним, задайте свои вопросы. И убедитесь, что он передумал. А если нет – объясните, что опоздал. Просто опоздал.

Питер Поллард снял с Красавчика кожаный наголовник, отвязал и перекинул поводья через голову. Дал страусу напиться из поилки, затем запрыгнул в седло.

– Нужна будет помощь – спросите в ратуше. Да, имя-то вы мне хоть назовете?

– Дэвид Шлоссман.

– Шлоссман, Шлоссман… – Он нахмурился. – Погодите, неужели Ловкач Дэвид? Вот ведь как… Он вернется со дня на день, уехал с шерифом на охоту. Поговорите с ним, инспектор. Клянусь собственным ошейником, вы напридумали себе много лишнего. Совпадение забавное: он и я, в одном городке… но нет, уверен, это именно что совпадение. – Он коснулся края своей шляпы – Хорошего дня, мистер Хук. И добро пожаловать в Хокингленд.

Красавчик встряхнул крыльями и размашистой рысью двинулся в сторону площади. Питер Поллард держался в седле прямо, ни разу не оглянулся. Ему кивали прохожие – он кивал в ответ, а с портнихой, госпожой Шелдон, даже перекинулся парой-тройкой слов.

Инспектор наблюдал за ним, сложив руки на груди. Затем, когда помощник шерифа добрался до площади и вошел в здание ратуши, мистер Хук вернулся в «Курносую». Заплатил за обед, проигнорировав неубедительные возражения Барни Скорпиона. Затем подсел к старому Тому и спросил, не откажется ли тот выпить с ним по кружечке-другой.

Том, разумеется, не отказался.

2. Что в Ухо влетает

Миражные Пустоши начинались сразу за рекой – и с окраины Плевка было видно, как встают над ними призрачные башни, колоннады, шпили храмов. В вечерних сумерках они мерцали малиновым, лимонным, антрацитовым; переливались, на миг пропадали, затем вспыхивали снова. Были похожи на коралловые рифы или гнезда термитов – если, конечно, те и другие на самом деле выглядели так. Разумеется, мистер Хук видел их только на картинках и фотоснимках. Как и все люди на Виктории.

– Впеч’тляет, а? – Том Третье Ухо повел рукой так, словно хвастался собственными владениями. – Они все этого не замечают. Попривыкли, сэр. – Он сплюнул, шмыгнул длиннющим своим носом. Покачал головой – и воздетые к небесам остатки седых волос закачались в ответ, словно метелки сизой травы. – А я г’рю: к такому-то невозможно привыкнуть. Это ж страшней слепоты, страшней сум’шествия: видеть красоту – и не замечать.

– Ну, это опасная красота, насколько я понимаю, – осторожно сказал мистер Хук. Он придержал старика под локоть: от переизбытка чувств и алкоголя Том постоянно кренился набок. – Надо полагать, в Пустошах обитает немало хищных тварей? И ядовитых вдобавок?

Третье Ухо сосредоточенно пожевал губами, вскинул пышные, мохнатые брови:

– Ужасно немалое. И преядовитейших. Баракулы! Хрящеватые питоны! Лассовёртки! – Он обернулся к мистеру Хуку – А вы что ж не записываете? Для газеты? А?

– Я запоминаю. Я ведь вам уже говорил, в «Курносой»: у меня хорошая память.

– Точно! Точно! Вы славный малый, мистер Хук. А знаете п’чему? Вам ин-те-рес-но! Им – нет! Вам – да!

– А вы – прекрасный рассказчик, мистер Том.

Старик фыркнул и повел из стороны в сторону крючковатым пальцем.

– Э нет! Мне чужой славы не надо. Я – как и вы, мистер Хук. Я умею слушать.

Он ухватился свободной рукой за расшатанные перила веранды. Те протяжно скрипнули, но выдержали.

– Зайдете, мистер Хук? Вып’ть не предлагаю: дома не держу. Закон! Закон и порядок! Пр’выше всего! А вот чайку заварю – будете чайку?

– Давайте-ка лучше я сам.

Они поднялись на веранду, и мистер Хук опустил худое тело старика в кресло-качалку.

– Там… – сказал Третье Ухо. – На кухне… Разб’ретесь. Я ж разобрался, когда въехал.

Историю эту он уже рассказывал мистеру Хуку трижды, причем всякий раз расцвечивая новыми подробностями. Старый Том прибыл в Хокингленд в возрасте восемнадцати неполных лет – по своей воле, наслушавшись сладких речей вербовщика. Отслужил солдатом еще столько же, потом, преследуя двух беглых каторжников, знаменитых братьев Николсов, получил увечье; был списан, пенсии едва хватало, чтобы сводить концы с концами, поэтому напросился в подмастерья к тогдашнему башмачнику, Джереми Бутылочке. Многие смеялись: Том Стрелок, лишившись двух пальцев, собрался тачать башмаки – ну не умора ли! А вот когда Бутылочку хватил удар – тогда-то запели по-другому. «В Хокингленде, – посмеивался Третье Ухо, – без хорошей обуви далеко не уйдешь!» Семьей он так и не обзавелся («кому сдалась такая обуза!»), жил в свое удовольствие: не бедно, но и не в роскоши. Прикладывался к бутылке едва ли не каждый день, пока однажды не проснулся на краю Пустошей. «Там еще стоит крест над могилой младшего Николса, там он меня и подстрелил, ну а я, стал-быть, его». С тех пор старый Том оставил комнату в «Курносой» и перебрался в одну из заброшенных хибар на юго-восточной окраине Плевка. Не потому, что стало туго с деньгами. Просто решил на время завязать с выпивкой. Испугался за собственный рассудок. Это потом уже понял, что голоса звучат в его голове совсем по другим причинам. Что с ним разговаривают мертвые.

Ни доктор Уэбб, практиковавший в Плевке, ни его коллега из расположенного южнее Уоллес-Сити помочь ничем не могли. Даже тогдашний ветеринар, приятель Тома мистер Грегори Долан, разводил руками. Старый Том, по их мнению, был здоров настолько, насколько может считаться здоровым человек, проживший в Хокингленде четыре десятка лет.

Жизнь башмачника в который раз переменилась. Теперь он пропускал стаканчик-другой только по выходным, за воротник же закладывал лишь по большим праздникам. И чаще молчал, чем разговаривал, но уж когда открывал рот – рассказывал причудливые истории из прежних времен. В том числе – те, о которых попросту не мог знать.

О голосах Том старался упоминать пореже, но иногда – вот как сегодня – просто не мог сдержаться.

– Исайя Хейм был тем еще с’киным сыном! Но он сделал Хокингленд пригодным для жилья. Пра’ил железной рукой. Его так и звали: Хейм Железная Рука! Сама Королева считалась с его мнением, а уж губ’рнаторы!.. Ха! Он пережил пятерых. Пятерых! И каждому прямо говорил: «Не мешайтесь, сэр. Я, – говорил, – как и вы, служу закону и порядку».

Том протяжно зевнул и заворочался в кресле.

– Умный… – пробормотал, – умный с’кин сын! Если б не он, все бы здесь развалилось к чертовой матери. А все п’чему? А?..

– Почему же? – спросил мистер Хук. Он вышел на крыльцо с двумя дымящимися кружками. Поставил одну на столик перед Томом, другой отсалютовал ему.

– А по-то-му! Исайя Хейм понимал: н’льзя просто взять и перенести тамтошние законы сюда. Там – одно, здесь – другое!

– Довольно любопытное, – отметил мистер Хук, – толкование природы законов.

Он стоял, любуясь призрачными контрфорсами и куполами. Пустыня сейчас казалась менее реальной, чем они; менее значимой.

– Так с тех пор и повелось, – сонным голосом произнес Том Третье Ухо. – Так с тех пор… да. Губернатор живет в своем поместье, там, под Уоллес-Сити, ведет дела с Нью-Лондоном. Объезжает фермы и поселки на юге, если вдруг п’желает. Охотится…

– Но не за лысыми койотами.

Том фыркнул:

– Они и так мрут, что твои мухи. Это газетчиков сюда присылают какие помоложе, а с губ’рнаторами все совсем наоборот. Вон, гляди-ка!..

В призрачном сиянии арок и колонн отсюда виден был мост, перекинутый через Трясучий Ручей, – и, в отличие от упомянутых арок с колоннами, вполне реальный. Сейчас по нему ехал отряд из двенадцати всадников. К седлу каждого было приторочено по громадному, неправильной формы бурдюку, так что страусы ступали медленно и неохотно, то и дело вскидывали головы, трясли ими. С бурдюков на плиты моста капала вязкая жидкость, но всадники внимания на это не обращали. Двое заметно кренились в седлах, у одного рука была перевязана и лежала в лубке.

Несколько человек выехали навстречу отряду, помогли спешиться раненым, повели, придерживая под мышки. Хибара Тома стояла на отшибе, Канатчикова улица отсюда не просматривалась, но мистер Хук не сомневался, что вернувшиеся отправятся к ратуше. Хотя бы для того, чтобы сгрузить свою добычу.

– Вот и все, – прошептал Том. – Так оно и к лучшему. Светлячка жаль, конечно… Но… Оно к лучшему, да. Так и напишите в своем листке… светлячок наивный… у ручья… где камни белы… словно снег…

Он причмокнул губами, вздохнул, уронил голову на грудь и захрапел.

Мистер Хук вынес из дома ветхое одеяло и накрыл им старика. Затем – вопреки собственным словам о хорошей памяти – достал блокнот, чтобы кое-что записать. И двинулся к «Курносой», в которой снял комнату.

Трое подвыпивших парней из банды «Алых пуговиц» следили за ним из подворотни, но решили не связываться. Он же обратил на них внимание, однако предпочел сделать вид, что не заметил вовсе. Что засмотрелся на сиявшую над Пустошами серебристую звездочку. Вот она мигнула раз-другой, вот, вспыхнув, скатилась по небосклону…

3. В Райском Уголке

На следующее утро чужак спустился к завтраку ровно в девять. Переговорив с Барни Скорпионом, уже в девять сорок пять он присоединился к Рамиресу Пантохе и покинул Плевок. Для газетчика это была хорошая оказия повидать окрестности: Рамирес раз в семь дней объезжал дальние фермы, развозил заказанный товар и собирал заявки на следующую неделю. Фургон у Пантохи был вместительный, а чешуйчатые фенёки – самые быстрые и выносливые в Хокингленде.

Вернулись они через пару дней. Газетчик поужинал и рано поднялся к себе в номер, Рамирес же задержался в «Курносой» пропустить стаканчик-другой, поделиться новостями. Среди прочего, рассказывал и о чужаке: «Добрый малый, с понятием – правда, не без гонору. И вроде как тихий-смирный, однако ж постоять за себя умеет. Видели б вы, как он уложил баракулу – и с первого, заметьте, выстрела. Просто наугад пальнул – а башка в клочья. Ну а так-то странноватый чутка, к девочкам не приставал, хотя те готовы были даже со скидкой».

Девочки из Сахарного, ездившие с Пантохой к фермерам, подтверждали: странноватый, не приставал, разве что с расспросами – и то без азарта. Вообще вел себя так, будто провинился чем-то перед ними, – хотя человек приличный, не урод какой-нибудь, не священник… ну, те-то, конечно, больше любят других обвинять, не себя. А этот не дичился и с проповедями не лез, спрашивали – отвечал по-человечески, и беседу мог поддержать, но так-то все больше глазел по сторонам да черкал в своем блокнотике. Интересовался Миражными пустошами, и чем тут болеет скот, и не пытались ли одомашнивать местных тварей. А еще комплименты сочинял просто так – да такие, каких от постоянных-то клиентов черта с два дождешься: вот, говорил, какие у вас красивые, поэтические псевдонимы. «Псевдонимы» – а не кликухи, к вашему, мальчики, сведенью!

В общем, на следующий день – в пятницу, стало быть, – все уже относились к господину газетчику как к тутошнему, кивали ему – и он кивал в ответ, и пару раз даже улыбнулся. Правда, когда в «Курносую» ни свет ни заря заявился Ромео Клубок, мистер Хук вроде как подобрался слегка (и Барни приготовился нырять за стойку), но все обошлось. Ромео взял себе и газетчику по кружечке и вообще, ну, это, пришел извиниться за, понимаешь ты, шутку с пойлом – и нет, не из-за Полларда, а из-за Мэри-Змейки, это его почти, считай, невеста, и он, ну, как-то пообвыкся, что она ездит к фермерам и в Доме работает – работа и работа, да, – но, понимаешь, чего-то взревновал слегка, когда услышал, что господин Хук тоже туда намыли… экхм… собрался, в смысле – ну, с Пантохой, – а Змейка говорит: вел себя пристойно, рук не распускал, – ну и, значит, – вот.

Запутавшийся в собственных словах, Клубок залпом опрокинул обе кружки (мистер Хук с утра не пил – и правильно!), затем же – вызвался проводить газетчика в Райский Уголок.

Уголок находился на севере Плевка, ближе к побережью. Когда было решено основать здесь исправительную колонию, Исайя Хейм обратил внимание губернатора Уоллеса на то, что не всем каторжникам суждено умереть от истощения и болезней. Какие-то наверняка ведь и выживут, а некоторые – чем черт не шутит – заслужат примерным поведением право жить не за решеткой. Для таких и был возведен Райский Уголок – первые хокинглендские бараки, скорее напоминавшие смесь тюрьмы, постоялого двора и мастерских. Это было трехэтажное каменное здание с узкими окнами, плоской крышей и просторным внутренним двором. В воротах мистера Хука остановили двое стражников и попросили представиться, но было очевидно, что оба знают, кто перед ними, – поэтому, собственно, и спрашивают: кому ж не хочется прочесть о себе в статье?..

Ромео охотно объяснял, как тут все устроено: на первом стражницкие и мастерские, а, и еще карцеры, на втором-третьем – жилые комнаты, причем на втором – без замков, да, зависит от индекса, от чего ж еще, пойдемте, я вас познакомлю, тут такие люди – да вы о каждом по статье сочините, клянусь!

Увы, лодка благих намерений Клубка разбилась о скалы суровой действительности. Первым, кого они встретили с господином газетчиком, оказался Архангел, он же в миру – Джереми Бентам, комендант Уголка. Не пылающим мечом, но глаголом разящим Архангел недвусмысленно – да пожалуй что и грубо – направил Ромео на стезю искупления, напомнив о долге общественном и товарищах, прямо сейчас выполняющих в том числе и долю труда, возложенную на Ромео. Тот вынужден был признать свою ошибку и, эх, да, удалиться: он ведь совсем забыл, что сегодня похороны старого Тома… когда умер? – да вчера, ближе к вечеру, шел по Золотой улице и дал дуба; это, стало быть, доктор Уэбб уже и вскрытие произвел, а Ромео ж должен гроб нести, вы извините, мистер Хук, вечером еще свидимся.

Мистер Хук, однако, составил Клубку компанию и прошелся с ним до столярной мастерской, благо идти там было – всего-то пересечь внутренний двор. В мастерской безраздельно властвовала Памела Хамфри – женщина впечатляющих пропорций, незаурядного голоса и сложной судьбы. За глаза ее прозывали Стамеской – и отнюдь не из-за основного рода деятельности. Мистрис Хамфри решительно не везло в семейной жизни: первый ее супруг волочился за каждой юбкой, второй много пил, а выпивши, распускал руки, третий же оказался игроком и едва не спустил все их состояние. Не снисходя до таких условностей, как развод, мистрис Хамфри избавлялась от супругов более простым и безотказным путем. Первого удушила его же собственными подтяжками, второго утопила, третьему вогнала в глаз стамеску – по которой, собственно, безутешную вдову и отыскали. Теперь она столярничала в Плевке и все еще не оставляла надежды обрести когда-нибудь простое женское счастье.

Клубка и господина газетчика мистрис Хамфри встретила на кухоньке – загнала туда нерасторопного подмастерья и, распекая, помогала забинтовать ладонь. Подмастерье закусил губу и был белей мела, но держался молодцом. Мистрис же пылала праведным гневом и сдерживаться даже не думала:

– Сколько раз говорено: проверяй! Эти висельники на лесопилке – им же все едино. Толком и не простукивают. – Тут она заметила пришедших и кивнула Клубку – Наконец-то!.. А у нас, представь-ка, опять бамдубовый ствол с коконом песчаной совки. Мелкая, с пол-ладони. Как обычно, выгрызла дупло, потом за час цементом этим своим все коленце замазала, а изнутри древесину выгрызла. Вот откуда это у них – умеют так вылепить, что не отличишь.

– Цапнула?

– Эй, Ромео, головой подумай! Они ж по такой погоде снулые и вялые. Сам себе, рубанком: попал на кокон – ну и… – Мистрис Хамфри махнула рукой, мол, что говорить. – Ладно, – хмыкнула, – идите, работнички. Гроб вас уже заждался.

Господин газетчик помог Ромео и подмастерью погрузить упомянутый гроб на телегу, но сам с Клубком не поехал, решил немного побеседовать с мистрис Хамфри.

– Третье Ухо? – переспросила та. – Да, он был слегка двинутым, но безвредным. Жаль старика.

– Мистер Уэбб не упоминал насчет того, почему Том умер?

– Черви, господин газетчик. Сожрали беднягу изнутри, и много лет, выходит, жрали, а из нас-то никто и не знал. Да вы порасспрашивайте самого доктора, он вам подробнее расскажет.

– Непременно расспрошу. Случай, как я понимаю, уникальный?

Она пожала необъятными плечами:

– Ну, я вот такого не упомню. Проклятая земля, как она только людей ни гробит. Одну укусила сольпужья пиявка, другого сожрали шершняги, третью вон – койоты задрали…

– Ну, это ведь скорее исключения из правил, – заметил мистер Хук. – А так-то что, жить можно? Вот я слышал, у вас тут даже праздник намечается.

Мистрис Хамфри усмехнулась:

– Кому праздник, а кому работа. Ловкач вчера еще одну подбросил. Ящик, представьте, чтобы распилить человека.

– Как интересно! А можно на него взглянуть?

– На ящик-то? Не обессудьте, господин газетчик, но – строжайше запрещено, Дэви особенно подчеркивал. Иначе, сказал, фокус не удастся. Он вообще у нас большой выдумщик, каждый раз что-нибудь этакое… – Мистрис неопределенно помахала в воздухе рукой, скорее одобрительно.

– А сам он здесь живет, в Уголке? Хочу с ним поговорить – думаю, нашим читателям было бы интересно…

– Здесь, где ж еще; только вряд ли вы застанете его дома. Как вернулся с той охоты, Дэви сразу же озадачили, мол, приглашен на Обнуление, вынь да положь пару-тройку фокусов, да таких, чтобы публика ахнула. Он с тех пор и носится по городу, заказы раздает. И деревянную копию револьвера ему выстрогай, да чтоб один в один, и из темной материи сшей саван с карманами, и крохотные бутылочки отыщи, и непременно – с дырявыми пробками, и какую-то изогнутую трубку с раструбом… Все уже предвкушают, что он там такое напридумал!

Мистер Хук, однако, не поленился и отправился на третий этаж, к комнатам, которые занимал Дэвид «Ловкач» Шлоссман. Он поднимался по ступеням не торопясь, как будто не мог окончательно определиться: готов ли сегодня встретиться с подозреваемым лицом к лицу.

В узких каменных коридорах было душно, пахло вареной капустой, по`том и местной, весьма едкой разновидностью табака. Повсюду царила тишина – и поэтому голос, доносившийся из комнаты Шлоссмана, был слышен издалека.

– Хорошо, что мы встретились, – говорил Питер Поллард. – В конце концов, два взрослых, разумных человека всегда смогут договориться, верно? Ваши ошибки, мои ошибки… Да кто их, черт возьми, не совершал! Но все это в прошлом, на меня просто… как будто помутнение нашло, понимаете? Да с кем такого хотя бы раз не было: просто что-то в тебя словно вселяется!..

С каждым словом голос его, однако, делался все тише – и в конце концов умолк. Мистер Хук был уже возле самой двери, но передумал стучать; не сбавляя шага, он прошел до конца коридора, чуть помедлил и спустился по другой лестнице обратно во двор.

Посмотрел на окна комнат Шлоссмана – те были наглухо закрыты и занавешены.

4. Черви в каждом из нас

– Убийство? – переспросил доктор Теренс Уэбб. Он поскреб пальцами подбородок, очевидно, уже подзабывший, как выглядит бритва; жестом велел пациенту размотать бинт.

Пациент – тот самый подмастерье мистрис Хамфри, тощий веснушчатый подросток, – всхлипнул и повиновался. Он явился сюда сразу после того, как помог с гробом: рана, понимаете, болит и кровит, может, как-нибудь обработать…

Господин газетчик терпеливо ждал в углу, на крохотном неустойчивом табурете. Делал эскизы: интерьер врачебного кабинета в Хокингленде. Читателям будет интересно.

– Исключено, – заявил доктор Уэбб. – Какое там убийство, что вы.

Он нагнулся к самой ране, шевельнул узкими ноздрями. Покивал. Потянулся за бутылочкой со спиртом.

– Ну-ка, – сказал, – подайте мне там мензурку.

Упомянутую мензурку доктор наполнил, вручил пациенту и велел выпить до дна. Сам тем временем поставил кипятиться воду, бросил в нее новый бинт.

– Поймите, – сказал, не оборачиваясь, – Том был добрым малым, но, конечно, всем не угодишь. Наверняка он нажил себе каких-нибудь, э-э-э, недоброжелателей. Любил потрепать языком… выпивал, опять же… Но все это неважно. – Доктор быстро и ловко привязал руку пациента к поручню, идущему вдоль края стола. Ногой пододвинул ведро, щедро полил рану остро пахнущим, мутноватым раствором и взялся за иглу. – Сейчас будет печь, держи, не дергай.

Подмастерье руку держал, не дергал.

Господин газетчик терпеливо ждал.

Доктор зашил рану, обрезал нитку, вынул и остудил бинты, наложил повязку. Черкнул пару строк на листке:

– Передашь мистрис Хамфри, послезавтра придешь покажешь, мало ли какая зараза… и чтоб не напрягал минимум неделю!

– Тут, – пояснил доктор Уэбб, – никогда не угадаешь. Бывает, расшибают себе голову или там руку до кости, и ничего, зарастает как на собаке. И наоборот – пустяковая царапина, а завтра уже привозят на вскрытие. И поди разберись, из-за чего человек помер.

Он распахнул дверь.

– Следующий?.. Ну, – сказал мистеру Хуку, – никого пока. Значит, пара минут законного отдыха. Курите? И правильно. Табак здесь – хуже некуда, хотя… ко всему привыкаешь. У нас, знаете, некоторые верят, что он дезинфицирует и паразитов отпугивает.

Доктор Уэбб вымыл руки, достал кисет и набил трубочку.

– А Том курил?

– Том? Да вроде не часто. Вы поймите: здесь не метрополия, а то, чем мне приходится… ну, сами только что видели. Являются, когда по-настоящему прижмет. А если вдруг заныло в пояснице или кружится голова, – он махнул рукой, – кто на такое обращает внимание? И я, надо признать, профилактикой почти не занимаюсь.

Он подошел к окну, распахнул ставни. Стало слышно, как на площади громыхают колесами телеги. Только что с них сгрузили какие-то доски, и теперь возницы щелкали кнутами, разворачивали фенёков обратно к Канатчиковой – те же тявкали и били копытами.

Доктор обвел рукой кабинет:

– Вы напишите об этом, напишите: какие у нас условия? Оборудование? Персонал? А мне вдобавок приходится совмещать роль врача и исследователя. Все эти внезапные смерти… это ведь даже не от дерьмовой жизни. Мы просто не знаем, с чем имеем дело. Ну, называем как-то, даем им знакомые имена… Но это все самообман. Вы же были в Миражных Пустошах, видели сами. Что оно такое, откуда берется?

– Том говорил, что никто особо и не интересуется.

– Правильно! А когда? Когда интересоваться?! Это в бульварных романах про старую Землю любой паганель первым делом кидался зарисовывать новый вид – ну и в пробирку совать. Что, скажете: на Острове нами все исследовано вдоль и поперек? Так это за сколько веков? А в Хокингленд мы приплыли – и ста лет не прошло.

Он затянулся, выглянул в окно. Махнул рукой, мол, взгляните-ка.

Возле ратуши уже стучали молотки, гремели команды. Усатый Билл, один из парней Полларда, руководил строительством помоста. Сперва мистеру Хуку показалось – для виселицы, там был даже небольшой лючок на петлях, – но потом инспектор догадался: готовят сцену к празднику Обнуления.

– Вот, – сказал доктор, – вот что людей волнует по-настоящему. Праздники. Развлечения. Отдых. В крайнем случае – мементо мори в виде чужих черепов. А не черви в чьих-то мозгах.

– Это черви прикончили Тома? Мистрис Хамфри говорила…

– Они, мистер Хук. Они и только они. Никакого убийства, никаких злоумышленников. Извините, что лишаю сенсации.

Доктор снова затянулся, медленно выпустил несколько дымных колец. Развернувшись, внимательно посмотрел на собеседника.

– Взамен могу предложить другую, но вряд ли ее пропустят в печать. Знаете, в смерти Тома действительно есть загадка – и загадка, которую ни я, ни вы никогда не разгадаете. С паразитами ведь как? Они твари преимущественно очень избирательные, в кого попало не подселяются. А эти черви… ну, они же в Томе жили долго, думаю, минимум несколько лет. Срослись с его системой кровообращения, подпитывались от нее. И с нервной системой тоже срослись. Представляете себе – запустили свои щупальца ему прямо в мозг.

– Думаете, все эти его голоса?..

– Скорее всего. И главное – ну, «черви» – я так, условно. Вот, глядите-ка…

Он пересек кабинет, присел, принялся рыться в нижних ящиках. Вытащил несколько энтомологических коробок и положил на стол.

– Полюбуйтесь. Вот это, в формалине, – те самые «черви». А здесь у нас… как думаете, что?

– Боюсь, я плохо знаком с местной фауной. Какие-нибудь пустынные виды, что-то вроде термитов?..

– Они и есть! Те самые миражные термиты – вы в Пустошах наверняка видели их колонии: бугристые такие конусы кирпичного цвета, высотой по колено.

В пробирках, которые доктор показал первыми, плавали продолговатые тельца с редуцированными головами, с короткими когтистыми конечностями и длинными выростами на брюшке. А в энтомологических коробках лежали совсем другие существа. Одни были размером с фалангу мизинца, другие – со средний палец. В броне и с усохшими (когда-то, видимо, – мясистыми, мягкими) тельцами. С громадными рогатыми головами и с головами едва заметными. Нескольких мистер Хук сперва вообще принял за хитроумные приборы: четверо были похожи на фрагменты воронки, еще один – на что-то хирургическое, вроде скальпеля.

– Впечатляет, верно? Так вот и не скажешь, что все это представители одного вида. Более того – одной колонии. И это, заметьте, далеко не полный спектр… потому что, думается мне, полного не существует.

Он выдержал паузу, очевидно надеясь на вопрос, – и мистер Хук не стал разочаровывать:

– Хотите сказать, новые формы?..

– Возникают по-сто-ян-но! Покойный Долан за последние пару лет обнаружил еще с десяток. Ну, он-то полагал, это связано с появлением в Хокингленде новых видов, привезенных, кстати, людьми.

Господин газетчик взял в руки одну из коробок, чтобы получше рассмотреть.

– Ну и какова, – спросил он, – цель всего этого разнообразия?

– Вопрос вопросов! К слову, вот те, в верхнем углу, с плоскими брюшками и громадными плоскими же головами – иллюзионисты, Долан предполагал, что они и создают миражи… Да, так вот: зачем это все? Передавать сигналы от колонии к колонии, о роении или миграции? И почему вдруг – раз в месяц, всего две-три ночи подряд? И – ладно, забудем остальные вопросы, но как они вообще ухитряются? Это ж не просто какие-то абстрактные структуры. Судя по всему, термиты воспроизводят то, что некогда видели.

– Или – слышали, как в случае с Томом?

– Именно! Но ни одна адаптация не возникает просто так, на пустом месте. Каков эволюционный смысл миражей, зачем они нужны термитам?

– Вы нашли ответ, доктор?

– Да мы толком и не пытались. Так, разломали парочку колоний, хотели прорыться до конца, но сдались, поскольку их солдаты пошли в атаку и весьма убедительно дали понять, что нам не рады. – Он взмахнул трубкой – Да если б и прорылись – толку? Здесь нужен серьезный подход, а у нас – ни времени, ни средств. Чистой воды дилетантство.

– Но насколько это может быть опасно для людей? Если ваши предположения верны и если термиты действительно убили Тома…

– Да насчет «убили» – это не буквально. Знаете, я за столько лет работы убедился: в каждом из нас, если хорошенько покопаться, найдется что-нибудь этакое, какая-нибудь зараза, которая живет себе и живет, хотя вроде бы давно должна была нас прикончить. Можно об этом знать, можно вообще не подозревать. Но рано или поздно… – Он щелкнул пальцами. – Бац! – и милости прошу в примерочную. Так и с Томом: просто организм износился, а черви… всего лишь дополнительный фактор. Учитывая, что из-за них он перестал надираться каждый вечер, может, и наоборот – они ему эти несколько лет подарили. «Опасны»? Думаю, не слишком. За пределами Пустошей их ни разу не видели, а в Пустошах люди не живут. К тому же Том – единичный случай.

– Из-за того, что заснул на краю Пустошей и оказался в пределах их досягаемости? Но нет, как бы они могли так быстро приспособиться…

Доктор затянулся, выдохнул к потолку густую, сизую струю дыма. За ней почти не было видно выражения на его лице.

– Меня, – сказал Теренс Уэбб, – заботит другое. Голоса, которые он слышал. Точнее – слова, которые «запомнили» эти насекомые. Некоторые прозвучали лет сто тому назад, понимаете? Сто лет назад термиты почему-то зафиксировали именно эти вибрации воздуха. Передавали из поколения в поколение. А потом – старому Тому. И я не знаю, что за этим стоит, мистер Хук. Даже боюсь предположить.

Господин газетчик коротко кивнул и закрыл блокнот.

– И все-таки вы мне очень помогли. Благодарю вас, доктор!

Тот пожал плечами:

– Да на здоровье. Готов побиться об заклад: ваш редактор это все равно не пропустит. Кому сейчас интересны истории про червей!

5. Люди любят фокусы

Остаток дня мистер Хук провел, навещая тех или иных выдающихся горожан Плевка: торговцев, ремесленников, старых каторжников. Не со всеми разговор задавался, однако в целом день прошел продуктивно.

В конечном счете инспектор решил отложить поиски Дэвида Шлоссмана до субботы. Разумеется, с каждым днем времени у него оставалось все меньше, но он убедил себя, что прежде следует поразмыслить над услышанным. Сопоставить факты. Подготовиться к разговору.

Он направился к «Курносой», чтобы поужинать. Улица к вечеру опустела, редкие прохожие кивали мистеру Хуку да еще пара девочек из Сахарного помахала руками, приглашала заглядывать на огонек. Он кивал в ответ, благодарил.

Перед входом в «Курносую», на дощатой веранде, – остановился. Взял метелку, прислоненную к стене, обмел сапоги.

– Добрый вечер! – сказали с дальнего края веранды. Там, в полумраке, стояли несколько плетеных кресел, на которых иногда устраивались курильщики. – Вы, вижу, здесь уже освоились. Даже чересчур: местные метелкой не пользуются, все равно Барни дважды в день выметает горы песка, ну и – к чему тогда утруждаться.

Незнакомец поднялся из кресла и шагнул в полосу света, падавшего из окна. Оказался невысоким, крепко сбитым мужчиной лет за пятьдесят. Черная с проседью борода, острый нос с горбинкой, внимательный взгляд крупных глаз. На поясе – потертая кобура с револьвером.

– Это, – сказал незнакомец, – основной принцип здешней жизни. Не дергайся, не утруждай себя сверх меры, не лезь в чужие дела.

– Живи и дай жить другим, – подхватил мистер Хук.

Незнакомец вскинул и навел на него указательный палец:

– Точно так.

Потом протянул руку:

– Будем знакомы. Инженер Дэвид Шлоссман, также известный среди местных как Дэвид Ловкач.

– Джон Хук.

Шлоссман пару мгновений разглядывал собеседника.

– А я-то сразу и не узнал. Уже, надо полагать, не констебль, а детектив-инспектор? Или вы сменили профессию и действительно стали репортером? – холодно спросил он.

– Раз уж Поллард сообщил вам…

– С чего бы вдруг? Мы с ним не откровенничаем – да и знакомы шапочно. По крайней мере Поллард – со мной.

– Но… он пригласил вас выступить на празднике его Обнуления.

– Мистер Хук, вы меня разочаровываете. Допускаю, с той нашей встречи вы призабыли о некоторых фактах из моей скромной биографии, но уж перед тем, как лететь сюда, наверняка должны были освежить их в памяти. Факты же таковы: я хороший иллюзионист, один из лучших в метрополии, а может, и на всей Виктории. А люди, мистер Хук, любят фокусы. Так что – да, Поллард пригласил меня на праздник его Обнуления, да, я готовлю уникальную программу, нет, ничего сверх этого мы с ним не обсуждали. Вообще-то, и сам праздник мы с ним не обсуждали: приглашение он прислал с одним из своих парней. Поллард здесь большая шишка, знаете ли.

Он стоял и смотрел в упор на инспектора, но тот уже взял себя в руки.

– Стало быть, вам повезло, мистер Шлоссман. Отличная возможность, верно?

– Ну, отчего бы не заработать, деньги каждому нужны. Плюс – повышение рейтинга, шериф любит своего зятя и наверняка не поскупится. А я – люблю удивлять публику. Ну а теперь скажите мне, мистер Хук, чем я все-таки обязан вашему драгоценному вниманию – столько-то лет спустя?

– Женщине, мистер Шлоссман. Точнее – нескольким женщинам. Одна из них очень любила читать древних авторов. Другая… другой я в свое время пренебрег – и из-за этого на моей совести теперь несколько смертей. И я хочу предотвратить еще одну.

– Чью же? – спросил Дэвид Ловкач. Руки у него расслабленно свисали вдоль тела, но запястье правой было напряжено, локоть – чуть выдвинут назад.

– Не знаю. Может, вашу. Может – Роберта Радзиновича.

Он готов был отпрыгнуть в сторону, уйти с линии выстрела, хотя понимал – без револьвера все равно шансов у него нет. Особенно против Шлоссмана.

Но прыгать не пришлось.

– Ладно, – сказал Дэвид Ловкач. – Что ж, в конце концов, вы потратили столько усилий, это следует… поощрить. Пойдем-ка, я кое-что вам покажу. А вы мне расскажете о тех двух загадочных женщинах.

Он молча спустился с веранды, оглянулся на мистера Хука, который так и не сдвинулся с места. Усмехнулся:

– Вы ведь не боитесь меня, инспектор?

Они пошли по улице, к Райскому Уголку.

– Знаете, – сказал мистер Хук, – с тех пор, как я узнал об этих убийствах, одного в толк не возьму… Зачем вы использовали пилюли? Чтобы те парни испытали то же, что и вы, когда лишились сына?

Шлоссман шел рядом с ним, заложив большие пальцы рук за ремень. Иногда вскидывал руку и салютовал проходившим мимо знакомым. Молчал.

– Мне, – сказал наконец, – плевать на то, что они там испытали. Не разочаровывайте меня, мистер Хук. Как вы смогли найти Радзиновича, если не понимаете таких простых вещей?

– Я не искал его. Я просто пытался понять, зачем вы столько лет ждали. И почему именно теперь убили Карпентера, Стокли и Кросса. Это… знаете, я ведь вообще не вспоминал о вашем деле, ни разу. Пока не прочитал в газетах.

– В газетах?

– Ну да, те убийства – это даже другое графство, а в нашей работе следить за чужими делами… А потом я прочитал и… Поймите, это было мое первое расследование, мистер Шлоссман. Конечно, я не забыл имен – ни ваше, ни тех троих. И я помнил, что четвертого мы так и не нашли.

– Ну, зато тех троих вы быстро вычислили. Мне определенно повезло, что все началось не в другом графстве.

– И когда мы их взяли, они были чертовски напуганы. Мне тогда это бросилось в глаза, но… Честно говоря, я просто ничего не понял. Я… Я просто хотел, чтобы справедливость восторжествовала. Чтобы эти трое получили по заслугам.

– Это, – сказал из темноты Дэвид Ловкач, – не оживило моего Рафаэля. И не спасло рассудок Гертруды.

Они подошли к воротам Райского Уголка, и Шлоссман кивнул стражникам:

– Это со мной, расскажу вот господину газетчику о парочке своих трюков.

– Не боишься, что кто-нибудь из читателей украдет, а, Ловкач?

– Ничего, у меня в запасе всегда пара-тройка новых. Так вот, – обернулся он к инспектору, – я все равно ценю ваши усилия. Вы были молоды, невнимательны или неопытны – не важно. Вы сделали то, что смогли. Если вам нужно отпущение грехов – пожалуйста, оно у вас есть. Зачем вы опять полезли в это дело?

– А зачем вы пристрелили Кросса? Господи, зачем вообще было все это затевать?! Если вы узнали, куда сбежал Радзинович, что мешало сообщить в полицию?

Они прошли по коридору, бывший фокусник отпер дверь и взмахнул рукой:

– Ну вот, вы здесь, в Плевке. Узнали и явились. И что, Поллард арестован? Бросьте, инспектор: это не имело бы смысла даже в том случае, если бы я хотел только отомстить за сына.

– Простите?

Он молча прошелся по комнате, зажигая лампы и свечи. Видно было, что живут здесь всего пару месяцев: голые стены, на полу – только рваные циновки. Занавеска, отделявшая спальню от мастерской, была отодвинута, инспектор заметил узкую, аккуратно застеленную кровать, грубо сколоченную тумбочку возле нее и узкий желтый шкаф, заставленный книгами.

В мастерской мебели было немного: пара столов, заваленных инструментом, заставленных бутылочками, ящиками, раструбами самых разных размеров и форм. На стенах висели чертежи, какие-то маски… Под потолком висел скелет летучего дикобраза, чуть вращался на сквозняке и поклацывал иглами.

Фокусник налил из фляги воды, поставил чайник на огонь. Сказал, не оборачиваясь:

– Все эти годы я мечтал о мести. Каждое утро, просыпаясь, я видел Гертруду… то, во что она превратилась по вине убийц нашего сына. Я разрабатывал планы, отбрасывал их, строил новые. К тому моменту, когда Господь упокоил ее душу, я знал о Карпентере, Кроссе и Стокли больше, чем их исповедники, родители и самые близкие друзья. Я знал, с кем каждый из них спит, в какой бар ходит по пятницам, сколько времени бреется. Но когда я смотрел, как опускают гроб в яму – рядом с могилой Рафаэля, конечно, – и мне жаль, что я никогда не лягу рядом с ними… Так вот, мистер Хук, в этот момент я взглянул на портрет Рафаэля – там, на надгробии – и понял, что все мои планы гроша ломаного не стоят. Я хотел отомстить не ради сына, не ради жены – ради себя. А он… мой мальчик не принял бы этого. Тогда все изменилось. Я подумал о нем, подумал о том, из-за чего он погиб, – и понял, что не учел главного.

– Так вы здесь не ради того, чтобы отомстить Полларду? Но… те трое его приятелей…

– Я знал, что они не расскажут, где скрывается Поллард. Собственно, я даже не знал, как его звали тогда и как зовут сейчас.

– Поэтому – пилюли.

– Да – первая из них. Вторая нужна была, чтобы выяснить кое-какие подробности, хотя – если уж откровенно – я мог бы узнать их просто из архивов.

– Но третий…

– Третьего я пристрелил, потому что хотел попасть именно сюда, в Хокингленд… Слушайте, вы есть-то хотите? Хороший же из меня хозяин! Сдвигайте на пол весь тот хлам и садитесь, я сейчас!.. Ну и да, самый главный вопрос: зачем вообще было все это затевать. Вот представьте: после первой же пилюли я обратился в полицию. А там, например, дали бы ход делу. Но время, мистер Хук, играет на руку Радзиновичу, и он это знает. Время и расстояние. Волокита займет слишком много времени. Перед судом предстанет человек, искупивший свою вину, добропорядочный семьянин, вышедший из минуса в ноль благодаря собственным усилиям… Вдобавок, – продолжил он, нарезая хлеб, – у нас и свидетелей-то не осталось.

– По вашей вине, – заметил мистер Хук. – Любой из тех троих…

– Они молчали бы, инспектор. Потому что пошли бы по этому делу не как свидетели – как соучастники. И не только по нему, между прочим.

Мистер Хук покачал головой.

– А вы действительно умеете удивлять, – тихо сказал он. – Дело о вулфхиллском Буджуме, верно?

Фокусник снял чайник с конфорки, насыпал в заварник чаю, залил кипятком. Руки его ни разу не дрогнули, как будто он ждал этого вопроса.

– Уже лучше, инспектор! А ведь именно вы натолкнули меня тогда на эту мысль. Вы отмечали на суде, что Карпентер, Стокли и Кросс слишком уж были напуганы. И я… когда на похоронах Гертруды вспомнил о Рафаэле… вспомнил, почему именно его убили… Я спросил себя: что же этих молокососов так тогда напугало. На процессе все заслонило собой дело об убийстве моего Рафаэля, про попытку изнасилования говорили как бы между прочим – да и адвокат обернул все так, будто девушка перепугалась и вообразила невесть что… ну, вы помните. А мне тогда и в голову не пришло дернуть за эту ниточку… да мне в те дни, признаться, хватало и других забот. С Гертрудой, знаете, было непросто, назначенной пенсии едва хватало, чтобы сводить концы с концами…

– А я… – Мистер Хук запнулся, покраснел. – Я, знаете, догадался лишь недавно. Собственно, поэтому я и здесь, мистер Шлоссман.

– Тоже сопоставили данные из тогдашних газет?

– Одна… кхм… знакомая… Она увлекается древними авторами. И любит цитировать, знаете, к месту и не к месту. И вот через день или два после того, как я прочел о тех трех убийствах, я услышал от нее это имя – Буджум – и… У меня такое бывает: просто понимаешь – вот оно! Дальше все было просто: все-таки у меня есть доступ к полицейским архивам, не забывайте. Десять случаев убийства с изнасилованием. Искалеченные тела, изуродованные лица. Все подстроено так, будто орудовал дикий зверь. Но консультанты из Музея естественной истории и Королевского зоопарка в один голос утверждали: подобных зверей не существует, просто не может существовать. Пропорции, сочетание предположительных когтей, бивней, рогов, которыми наносились удары…

Мистер Шлоссман опустился на стул напротив детектива, покачал головой:

– Я знал только о пяти. И те мерзавцы были причастны к двум, я прочел это в сознании у Карпентера.

– Некоторые данные полиция скрывала, а еще о двух я узнал недавно – когда сопоставлял записи в архивах, пытаясь понять, почему вы все-таки отправились сюда.

– Теперь знаете. – Фокусник откинулся, уперся плечами в стенку грубо сколоченного шкафа. Та под ним чуть скрипнула. – Доказательств нет и не будет, закон здесь бессилен.

Он помолчал, глядя на инспектора и что-то решая.

– Я не хочу прибегать… к крайним мерам. Если уж начистоту – собирался, но… Вы хороший человек, мистер Хук. Не заставляйте меня брать лишний грех на душу. Не мешайте мне. Скайвал прибывает завтра вечером, – сказал наконец. – Улетайте, инспектор, сделайте милость. Дальнейшее… уже моя забота.

Инспектор аккуратно взял с тарелки кусок мясного пирога и откусил. Он жевал, глядя в окно на двух обнаженных до пояса каторжников, которые вытаскивали из бочек белые, сверкавшие в свете фонарей черепа лысых койотов. Черепа скалились кривыми, сильно выдававшимися вперед резцами, таращились черными провалами глазниц. Каторжники щетками сметали с черепов остатки стружек и кожеедовых личинок.

Возле бочек Ларри Лопух с приятелями подкармливали песчаную совку. Вообще-то она должна была до осени находиться в спячке, в этой своей ячейке, которую выгрызла в бамдубовом дереве. Первые дожди размочили бы «цемент», превратили в жидкую грязь, – и совка проснулась бы. Теперь она, разбуженная раньше срока, вяло ползала по стальной клеточке, иногда взмахивала крыльями. На нее брызгали водой, протягивали сквозь прутья кусочки хлеба, сырого мяса и овощей. Совка деликатно брала их передними лапками, подносила ко рту и отщипывала по кусочку. Иногда вздыхала, иногда попискивала. Шевелила перистыми усиками.

– Знаете, я почти поверил вам, мистер Шлоссман. – Он сделал глоток из чашки, отставил ее, поднялся. – Есть только одна загвоздка. Я слышал ваш разговор с Поллардом. Вот в этой самой комнате, перед обедом. Об ошибках, которые кто только ни совершал. И о том, что два взрослых человека всегда смогут договориться. – Мистер Хук посмотрел в упор на фокусника. – Допускаю, что обстоятельства меняются – и люди тоже. Убийца может стать образцовым членом общества. Безутешный от горя отец – простить его, даже пожать ему руку. А потом, когда выяснится, что старое дело разворошили…

Незаметным, почти змеиным движением мистер Шлоссман поднялся и наклонился вплотную к инспектору. Лицо его исказилось, глаза сузились.

– Осторожнее, мистер Хук. Следите за тем, что говорите.

– Вы угрожаете мне, мистер Шлоссман?

Тот помотал головой – словно громадный пес, отгоняющий настырную муху. Встопорщил черную бороду.

– А я ведь снова недооценил вас, инспектор! Черт возьми, кто бы мог догадаться!..

Он развернулся, в два шага оказался возле двери и запер ее на ключ.

Мистер Хук даже не шелохнулся: стоял у окна, наблюдал за хозяином.

Тот молча вошел в спальню, присел у тумбочки. Ящики не выдвигал, но в руке его, словно из ниоткуда, оказались револьвер и плоская серая коробочка.

Фокусник встал перед мистером Хуком, положил коробочку рядом с его чашкой. Пальцем откинул крышку – под ней оказался всего один предмет.

Пилюля ярко-оранжевого цвета, с насечкой, разделяющей ее надвое.

– Ладно, – сказал мистер Шлоссман. – Вы это заслужили, инспектор. Поговорим начистоту.

6. День Обнуления

Позднее в своем докладе, посвященном инциденту в Плевке, детектив-инспектор Джон Хук отмечал: предполагать, что оный инцидент случится, не было ни малейших оснований. Оба подозреваемых в один голос утверждали, что не имеют претензий друг к другу, более того – помощник шерифа, господин Питер Поллард, попросил инженера и по совместительству – иллюзиониста колонии, мистера Шлоссмана, об услуге: выступить на празднике его, мистера Полларда, Обнуления – и получил согласие. Означенные господа в течение всего пребывания в колонии отличились примерным поведением, отсутствием административных взысканий, мягким нравом. Поэтому то, что произошло в субботу, двадцать второго июля восемьсот шестьдесят первого года, шокировало всех без исключения колонистов – и осужденных, и полноправных граждан.

Разумеется, как и полагается, доклад детектива-инспектора был лаконичен и содержал лишь значимые факты. Именно поэтому в нем, к примеру, не упоминалось, что погода в тот день была на удивление приятной. Задалась, как говорится, с самого утра: солнечная, но в меру прохладная, даже с легкими тучками на небе. Суббота у большинства осужденных была свободным днем, так что в предвкушении они потянулись на площадь сразу после завтрака. Там уже стояли столы, но пока пустые, и помост – но с плотными ширмами со всех четырех сторон и новенькими черепами койотов на пиках. Что творилось за ширмами, никто не знал, и это было особым наслаждением – гадать и предвкушать.

Ближе к полудню приехали первые телеги с угощением: вином, хлебом, фруктами. Таким-то летом здесь все это стоило немало, и люди знали: шериф Эйслер оплатил львиную долю угощения из своего кармана. Зятя он уважал, а уж в дочке и внуке – души не чаял. Вдобавок для Эйслера и губернатора это был удобный случай показать, что любой может выйти из минуса в ноль, построить жизнь заново.

Шерифу подали Черную книгу, Эйслер внес соответствующие изменения в статус мистера Полларда, вскинул раскрытый разворот, чтобы все видели. Затем взял клещи и самолично перекусил дужки замочка, скреплявшего ошейник. Похлопал, пожал руку зятю. Тот был, пожалуй, слегка на взводе, но понять можно: такое событие!

Все требовали: «Слово! Слово!» – и Питер Нос-По-Ветру действительно сказал нечто вроде речи, короткой и прочувствованной, без всяких там соплей. Потом многие говорили, дескать, он был-таки слегка не в себе, – но врать задним числом все горазды.

После вышли музыканты, отыграли свое, и приняли их хорошо, под выпивку и закуску-то. Только все ждали следующего номера. Ждали Дэвида Ловкача.

Тот подошел к помосту небрежной своей походочкой. Перед тем как подняться по ступенькам, расстегнул и отдал одному из парней Полларда, Усатому Биллу, перевязь с револьвером. Потом похлопал себя по карманам, сунул руку под бороду – вытащил второй револьвер и тоже вручил Биллу – под восторженный рев толпы, поскольку револьвер-то оказался Биллов. А Шлоссман уже стоял на помосте – там он шлепнул себя ладонью по лбу, дескать, вот же память дырявая, – и в ладони этой оказался, представьте себе, третий револьвер, револьвер Стиви Медведя.

Ну, и дальше пошла потеха. Началось-то с обычных трюков: монеты из-за уха, лассовёртки из пустого кувшина… публика в конце концов засвистела и стала требовать большего. Она к тому времени уже изрядно угостилась вином и жаждала настоящих развлечений.

Тогда на помосте появился тот чертов ящик. Позднее многие признавались: у них словно холодком по коже потянуло, когда его увидели.

Ловкач распахнул ящик, отстегнул его стенки – показал, что тот пуст, пустее некуда. Потом обернулся к Сюзанне Поллард и спросил, не поможет ли она ему в одном простеньком дельце.

А Сюзанна Поллард, надобно отметить, всегда была женщиной сильной духом, храброй – так уж ее воспитал шериф Эйслер. Она только и ответила, что почтет за честь.

Сам мистер Поллард вроде как хотел вмешаться, но только спросил у Ловкача, прилично ли замужней женщине принимать участие в том его простеньком дельце.

– А ведь верно! – сказал Ловкач и наставил на него указательный палец – словно револьвер. – Как-то я об этом не подумал. Стало быть, нам одним не управиться – дело за вами, мистер Поллард.

Мистрис Сюзанна тем временем уже аккуратно улеглась в ящике – снаружи видно было только голову и ступни в башмаках, которые тачал еще покойный Том Третье Ухо. Ящик Ловкач захлопнул, клацнул застежками и подал мистеру Полларду – что бы вы думали? – пилу!

Самую разобычную пилу, он ее у мистрис Хамфри одолжил.

– Ну же, – говорит, – смелее, мистер Поллард. Или вы боитесь?

Вот тогда тот побледнел – стал белее раскаленного песка, что на пляже возле устья Трясучки.

Но пилу взял.

– Вот здесь, – говорит ему Ловкач. – Ровно посередине будет. А вы, ребята, похлопайте, чтобы веселей дело шло. Вы уж, мистрис Поллард, извините, но придется вам отдуваться за весь слабый пол. Хоть сами-то вы не такая, но – известно ведь дело, большинство женщин частенько пилят нас, мужчин. А вот теперь мистер Поллард за нас всех разом отомстит.

Безыскусная эта шутка очень пришлась по нраву людям. Они и вправду стали хлопать, топать ногами и выкриками подбадривать помощника шерифа; и тот – что ж оставалось-то? – принялся пилить.

Когда пила вошла этак до середины, мистрис Поллард отчаянно вскрикнула – и мигом на площади воцарилась тишина, да такая, что слышно было, как осыпаются на помост опилки.

У шерифа Эйслера в руке сам собою как-то оказался револьвер, но прежде, чем кто-нибудь хоть слово вымолвил, мистрис сама же и расхохоталась:

– Господа, что же вы! Нельзя быть такими легковерными!

Маленький Оскар Поллард, все это время сидевший рядом с дедом и крепко державший его за руку, вскочил, запрыгал и уже хотел-прехотел, чтобы с ним тоже что-нибудь такое сделали.

Ну, после того, как мистрис распилили, а обе части ящика были разведены в стороны (надрезы Ловкач прикрыл затемненными прямоугольниками: все-таки замужняя женщина), – после всего этого пришел черед Оскара Полларда.

Ящик увезли за сцену, вместо него перед зрителями оказался каркас из гибких, тонких игл летучего дикобраза. Ловкач попросил пятилетнего Оскара сесть в центре упомянутого каркаса, а затем набросил сверху отрез черной ткани размером с простыню.

И снова фокусник попросил помощи у мистера Полларда – только на сей раз вместо пилы вручил кувалду. Он показал, как именно следует бить: «Точнехонько по верхушке, ни в коем случае не по касательной! Давайте-ка сперва потренируемся…»

Музыканты во главе со Слепым Фрицем выдали нечто соответствующее моменту, публика молчала, охваченная одновременно ужасом и восторгом предвкушения.

Мистер Поллард размахнулся…

Именно в этот момент произошли два события, никем тогда не замеченные – и, разумеется, не отмеченные в докладе детектива-инспектора.

Едва Питер Поллард вскинул над головой кувалду, Дэвид Шлоссман обернулся, отыскал взглядом Джона Хука и кивнул. А затем поднес к губам руку – как будто что-то собирался проглотить. Или даже проглотил.

Джон Хук кивнул в ответ и принялся проталкиваться к выходу с площади, благо стоял он на углу Канатчиковой улицы, в двух шагах от «Курносой».

Куда именно намеревался направиться господин газетчик, так и осталось тайной. Поскольку возле «Курносой» ему встретился двенадцатилетний Филип, сын Барни Скорпиона. Отец доверил ему приглядывать за постоялым двором, а сам занимался угощением на площади. Вообще-то большую часть времени юный Филип провел на веранде, забравшись с ногами на одно из кресел и глазея на фокусы, но вот прямо сейчас – оставил свой наблюдательный пост и наливал воду в страусиную поилку, под навесом. При виде же господина газетчика Филип побледнел и, сбиваясь, затарахтел о том, что тут совсем недавно, он как раз собирался бежать и сообщить, но, поскольку ж вот-вот все закончится, не хотел отвлекать, да и что такое пять минут для скайвала, они его еще не начали толком разгружать-то, а вы вот и сами, как удачно.

В конечном счете выяснилось, что «Нетерпеливый» прибыл раньше намеченного срока и скоро отправится дальше. Если мистер Хук собирается улететь, лучше бы ему поторопиться в порт. Мальчик сбивался, краснел, отводил глаза.

Мистер Хук помедлил, взглянул на площадь.

Там – ко всеобщему ужасу – каркас под кувалдой разлетелся на куски, материя просела – и стало ясно, что под нею сына мистера Полларда нет как нет. Минуту или две все искали мальчика: сперва с азартом, затем – со все возрастающей паникой.

Наконец минуте на пятой Ловкач трижды стукнул каблуком о каблук и, воздев руки к небесам, прокричал: «Абракадабра!» – и что вы думаете? – юный Оскар тотчас явился откуда-то из-за сцены и был встречен громогласными овациями.

К помощнику шерифа тем временем подбежал Ларри Лопух с новостями о, разумеется, «Нетерпеливом». Следовало кого-то отрядить для разгрузки, тут без распоряжений мистера Полларда было не обойтись. Он кивнул и спустился с помоста.

Фокусник вскинул руки:

– Почтенная публика, благодарю за ваше внимание. Дальше в программе музыкальный номер, который разучили специально для вас наши любимые дамы из Сахарного Домика. Уверен, они не дадут вам скучать! А мне необходимо удалиться, чтобы подготовить еще один, коронный трюк.

Он отступил, взмахнул плащом и – исчез! Публика ахнула, но уже появились девочки из Сахарного в костюмах, заиграла музыка…

А что же мистер Хук? Хлопнув Филипа по плечу, он вручил ему монетку и поблагодарил за помощь. Взглянул на часы – времени осталось мало, как бы не заблудиться… Мальчик азартно куснул монету, спрятал ее в кармашек на поясе и предложил провести. Идти было всего ничего, ну что бы тут за это время случилось. А господин газетчик никогда не скупился на чаевые.

Возможно, если бы Филип оказался на площади несколькими часами раньше и услышал разговор мистера Хука с мистером Поллардом (тоже не упомянутый в докладе), мальчик повел бы себя по-другому. К примеру, не выполнил бы просьбу другого человека и не солгал насчет не в срок прибывшего скайвала. Но юриспруденция не имеет дела с сослагательным наклонением – не станем злоупотреблять им и мы.

Упомянутый разговор же случился возле ратуши, в тот момент, когда первые гости только сходились к столам с бесплатным угощением. Мистер Хук как будто дожидался там мистера Полларда. Помощник шерифа вышел в сопровождении супруги и сына, но, заметив гостя из метрополии, отправил обоих к тестю, а сам остался перемолвиться словечком-другим.

– Ну, – спросил, закуривая, – как ваши успехи, мистер Хук? Я слышал, вы много путешествовали в эти дни. И со многими успели переговорить. Нашли что-нибудь достойное вашей… газеты?

Инспектор стоял, сложив руки на груди, и едва заметно улыбался. Наблюдал за тем, что происходит на площади.

– Даже не представляете, – сказал, – насколько достойное. Практически уникальное. И – не без вашего участия.

– Ну, я рад, что оказался полезным. Служители закона должны помогать друг другу, верно?

Колокол на башне начал раскачиваться, загрохотал.

– Второй час, скоро мой выход. А вы, стало быть, нынче вечером – в путь, а, мистер Хук? Жаль, что из-за всей этой катавасии с Обнулением не получится толком поговорить – ну, значит, в Нью-Лондоне свидимся. Надеюсь, годика через три-четыре мне разрешат.

– Боюсь, мы не можем ждать так долго.

Мистер Поллард обернулся к собеседнику и вскинул бровь:

– Вот же вы неугомонный! Ну, тогда излагайте здесь и сейчас, только поторопитесь, люди ждут. Что еще за уникальное открытие?

– Вы давно были в Миражных Пустошах, мистер Поллард? Обращали когда-нибудь внимание на тамошние термитники?

– А-а, вы об этом. Да, впечатляет, особенно новичков. Покойный Грегори Долан считал, что термиты и производят миражи. Все хотел разобраться в устройстве самих конусов, но – это ж в свободное время, а в наших краях с ним туго. Особенно если закладывать за воротник.

– Или – вдобавок заниматься изучением лысых койотов. Приманивать стаю, уходить по вечерам в Пустоши, пытаться найти с койотами общий язык.

Поллард скривился:

– Я ему всегда говорил: до добра это не доведет. Слишком опасные твари.

– Бывают и опаснее, верно? Например, те же термиты. Вы никогда не задумывались о том, почему и как они транслируют все эти свои иллюзорные структуры? Хотя – что это я, когда бы вам о таком думать! От них ведь никакой пользы. И опасности вам – до самого последнего времени – никакой.

– Слушайте-ка, инспектор…

– А вид, – невозмутимо продолжал тот, – действительно уникальный. С изумительной изменчивостью форм. Главное – совершенно неясно, откуда они все это берут – изображения, слова? Где подсмотрели, подслушали? Почему запомнили именно их?

– Нарассказывали же вам баек! – хмыкнул Поллард. – «Слова»! Никто и никогда не слышал, чтобы миражные термиты пели, чирикали… да вообще издавали хоть какие-то звуки. Это самые молчаливые твари во всем чертовом Хокингленде!

– Разумеется, не слышали. Они это делают на частотах, которые недоступны человеческому уху. Правда, если поместить такую особь в специальный прибор – довольно просто, к слову, изготавливаемый, – можно различить голоса тех, кого с нами нет. Или то, что было сказано месяц, два, даже годы назад.

Питер Поллард расхохотался:

– Горазды вы придумывать, инспектор! Вам бы в романисты, не в детективы – индекс имели бы повыше. Вот скажите, зачем термитам повторять чужие слова? Это ж не попугаи какие-нибудь.

– В силу вашего образования, мистер Поллард, вы вряд ли слышали о таком, но – когда-то давно, на Праматери, наши предки разработали идею так называемых машин Ф’Наймана. Суть, коротко говоря, заключалась в том, что на поиски разумной жизни не было смысла отправлять корабли с живыми людьми. Неэкономно и малоэффективно. Другое дело – механизмы, причем самовоспроизводящиеся. Которые, если зафиксируют на небесном теле признаки разумной жизни, смогут отправить соответствующий сигнал своим создателям. Но отчего, скажите, это должны быть именно машины? Почему не живые организмы, сконструированные на планете, где рано или поздно разумная жизнь может появиться? Организмы, которые будут лучше приспособлены к местным условиям и при этом смогут изменяться, подстраиваться под них. А зафиксировав появление разумной жизни, так или иначе известят о ней…

Презрительно щурясь, мистер Поллард затянулся. Выдохнул дым, сказал небрежно:

– Мое образование оставляет желать лучшего, но, инспектор, даже я понимаю: ни один термитник не способен работать как радиостанция. Что бы там они ни транслировали. Мощности не хватит. Но, – добавил он, – обязательно расскажите о своем открытии в Нью-Лондоне. В метрополии любят все экзотическое, и раз уж с делом о мести циркача у вас не срослось, хоть чем-нибудь развлечете приятелей…

– Особая мощность здесь и не нужна. Достаточно спутника на орбите, который будет фиксировать те или иные аномалии в определенной местности, – положим, визуальные, – и подавать соответствующий сигнал во внешний космос. Что до звуков, то их, полагаю, термитники всего лишь «записывают». Как доказательство существования разумной жизни; на тот случай, если создатели вернутся. Впрочем, – улыбнулся мистер Хук, – верны мои предположения или нет, мы с вами – как слуги закона и стражи порядка – пользу из этого феномена можем извлечь уже сейчас. Например – обнаружив разговор убийцы и его жертвы.

– Отличная идея, мистер Хук! Просто блестящая! Жаль, что вы не успеете воплотить ее в жизнь – вы ведь вечером улетаете. Но ничего, передайте мне чертежи прибора и уточните, где и что искать, к чему прислушиваться. Я непременно займусь поисками. Тщательнейшими.

Детектив помолчал, глядя, как толпа все прибывает. Каторжники и свободные люди давно перемешались; если не обращать внимания на ошейники, одних было невозможно отличить от других.

– Вся работа уже проделана, – сказал мистер Хук. – Слова расшифрованы и записаны на звуковую пластинку, вдобавок я сделал стенограмму. В Нью-Лондоне мои коллеги изрядно развлекутся, вы правы. И это будет достойным завершением дела о вулфхиллском Буджуме. Знаете, – добавил он совсем другим тоном, – вот я смотрю сейчас на здешних жителей: так странно думать, что большинство из них – убийцы, воры, насильники, казнокрады. И большинство, похоже, действительно изменились. Стали лучше. Раскаялись в своих грехах – или уж по крайней мере решили впредь вести жизнь добропорядочных граждан. И вот – вы, мистер Поллард. Красавица жена, сын, положение в обществе. Ум, сноровка, предприимчивость. Какой прекрасный шанс начать жизнь с чистого листа.

– Глупо было бы им не воспользоваться, мистер Хук.

Детектив покачал головой.

– Боюсь, мы с вами понимаем слово «шанс» по-разному. Скажите, с чего все началось? С Алисы по прозвищу Тигрица – той самой, что пять лет назад однажды приехала в «рабочую командировку» на лесопилку Макдональда, ушла днем прогуляться и якобы сгинула в зыбучих песках?.. Или был кто-то до нее? Да и насчет последующих жертв – я не уверен, что сумел выявить всех. Лейла Газель, подруга Тигрицы, – укушена в собственной комнате сольпужной пиявкой, которые водятся на Солевых Холмах и возле города практически не встречаются. Сюзанна Три-Разом – возвращалась от клиента, была найдена на городской свалке; предположительно – искалечена забредшими в город мышиными аспидами. Рашель Флейтистка – собиралась навестить возлюбленного в Райском Уголке, но не пришла, тело было найдено на берегу реки Трясучий Ручей, изъеденное кожной молью. И еще три случая, которые я не успел до конца изучить.

Он выдержал паузу, но Питер Поллард молчал и мял в руках следующую сигарету.

– Что интересно, – сказал мистер Хук, – почерк преступлений – один в один с теми, которые совершал вулфхиллский Буджум. С теми, которые прекратились за пару месяцев до инцидента, приведшего к смерти Рафаэля Шлоссмана. И месяца за три до того, как Роберт Радзинович – сменивший к тому времени имя – при попытке ограбить банк был пойман и осужден на исправительные работы в Хокингленде.

– Я слышал, – медленно сказал Питер Поллард, – слышал, что нью-лондонские бобби этим грешат. Но от вас такого не ожидал. Изобрести абсурдную теорию и подгонять под нее факты… Инспектор, я же знаю про этого вашего Буджума, читал в новостях: все те женщины были изнасилованы. А здесь – заурядные несчастные случаи, никаких следов…

– Разумеется, никаких. Никто и не искал – с чего бы? Но с последним убийством вам не повезло, мистер Поллард. Точнее – с последними двумя. Розалинда по прозвищу Светлячок – именно она первой заподозрила неладное, верно? Слишком много смертей, схожих в одном: крайне необычные. Девушка не знала, кому доверять, и решила обратиться к вам: губернатор далеко, шериф Эйслер всерьез к ее подозрениям не отнесется, а вот мистер Поллард – совсем другое дело. И вы «поверили» ей, и даже предложили встретиться за городом, дескать, так надежнее. Или – повезли ее туда уже после того, как обездвижили?

– Спросите у термитов, мистер Хук. Неужели они вам ничего об этом не рассказали?

– Потом, – невозмутимо продолжал инспектор, – вы подстроили все так, будто на девушку напали лысые койоты. Однако забыли, что их изучал Грегори Долан. Всерьез намеревался одомашнить. Он-то и обратил внимание, что у койотов слабо развиты клыки, основное их оружие – громадные резцы. А те оставляют раны совсем другого типа. Долану хватило ума догадаться, кто виновен в случившемся, но не хватило ума сообразить, насколько опасно с вами связываться. Что ему было нужно, мистер Поллард? Полагаю, повышение индекса – вы могли это устроить, у вас был доступ к Черной книге. Ну и плюс – зеленый свет исследованиям: оборудование, средства. Вы переговорили, когда он возвращался после очередного вызова с фермы, и обо всем условились. Он так думал, по крайней мере. Воодушевленный будущими перспективами, доктор Долан хорошенько выпил тем вечером. Ввязался в пьяную драку, Стиви Медведь бросился разнимать… На следующее утро Долан был найден в своей постели мертвым; предполагаемые причины смерти – многочисленные ушибы, приведшие к внутреннему кровоизлиянию. Не удивлюсь, если выяснится, что уже после того, как доктор поднялся в свой номер, его дополнительно «обработали». Для гарантии.

Питер Поллард захохотал. Отшвырнул сигарету, вскинул ладони и медленно похлопал:

– Ловко, мистер Хук! Мелко, но ловко! Вешайте уж на меня и другие смерти. Старого Тома, например, – вот уж кто молол языком что твоя мельница. Правда, неувязочка: помер прямо посреди улицы, пять или шесть свидетелей имеется.

– И среди них – те трое подростков, которым вы велели присматривать за ним? Пытались выяснить, откуда он столько всего знает, а, мистер Поллард? С чего, мол, эти недавние упоминания о Светлячке… Вдруг, думали вы, он слышал что-то еще. Что-нибудь про то, как «два взрослых, разумных человека всегда смогут договориться», например. О том, каково это – когда «помутнение находит».

Помощник шерифа покачнулся, словно получил неожиданный, мощный удар в челюсть. Он шагнул в сторону и потряс головой. Оттянул пальцем ошейник, раздул ноздри.

– Что за вздор вы мелете?!

– О, такой вздор я могу молоть долго. Цитировать целыми предложениями. – Инспектор сложил руки на груди, посмотрел на Полларда с легким любопытством. – Неужели вы до сих пор не поняли? Вам не отвертеться, как ни старайтесь. Правда – она похожа на этих ваших песчаных совок: рано или поздно все равно вылетит наружу. Не бойтесь, я не стану портить праздник. Но после…

– После, – перебил его Буджум, – вы сядете на скайвала и улетите к чертовой матери. – Голос его звенел, кулаки судорожно сжались. – Учтите, я черкнул пару строк кое-кому, когда узнал о вашем появлении, и теперь в курсе: это расследование вы ведете на свой страх и риск. Поэтому и явились сюда один, поэтому и прикидывались репортером. Поэтому не представлялись ни губернатору, ни шерифу. И времени у вас была ровно неделя. Сегодня она истекает, а по-настоящему весомых доказательств вы так и не собрали. И не соберете. Звуковые пластины? Стенограмма?! Да ну?! Хотите, к вечеру приготовлю ровно такие же – и в них вы будете признаваться во всех смертных грехах! – Он потер шею, хмыкнул – Вы игрок, мистер Хук, но хороший игрок знает, когда нужно бросить карты и уйти из-за стола. Вы блефовали. Не сработало. Так что – конец партии. Всех благ и попутного ветра! – Он посмотрел на детектива в упор, с небрежной усмешкой. – И не советую дергаться. Пытаться финтить, искать лазейку. Убирайтесь к себе в столицу и занимайтесь домушниками и щипачами – вот ваш уровень.

Он сплюнул табачную жвачку прямо под ноги мистеру Хуку, небрежно отсалютовал двумя пальцами и двинулся к помосту. Туда, где шериф Эйслер уже готовился избавить его от ошейника.

7. Коронный трюк

В своем отчете – увы, далеком от идеального – мистер Хук также не упомянул, что во время проведения следственных работ принимал запрещенные вещества. Соответственно, не мог объяснить он и того, откуда знает, что именно произошло. Формально детектив-инспектор в этот момент находился за два квартала от «Курносой», а других свидетелей – кроме обвиняемого – не было.

Но он принял половину оранжевой пилюли со-чувствия. Поэтому видел и знал.

Это наступило внезапно: как будто перед глазами возникло два равноценных мира. Наполненных звуками, запахами, ощущениями.

Господину Хуку пришлось остановиться и закрыть глаза. Шлоссман предупреждал, что так будет. Что лучше всего в этот момент не двигаться. Ничего не делать. Не мешать.

«Даже, – сказал он тогда, в Уголке, – даже если что-то пойдет не так».

Теперь инспектор понимал, о чем речь.

Все и должно было пойти не так. В этом состоял план Дэвида Шлоссмана, Ловкача. И сейчас ему|им не приходилось скрывать свои мысли друг от друга|от самого себя.

Все было подстроено заранее.

Хук согласился, что доказательств недостаточно, и вызвался сыграть роль наживки: спровоцировать Буджума, подставить ему спину. Шлоссману была отведена роль свидетеля, который должен был вовремя вмешаться, предотвратить убийство, обвинить Полларда в покушении.

Но с самого начала Шлоссман этот план подкорректировал.

Теперь фокусник сидел на веранде «Курносой» и ждал|инспектор был слишком далеко, чтобы помешать ему.

На Канатчикову улицу въехал помощник шерифа, мистер Питер Поллард верхом на Красавчике. Не нужно было никаких пилюль, чтобы понять: всадник в ярости. И намерен избавиться от слишком сообразительного, не в меру разговорчивого мистера Хука.

– Плохая идея! – сказал Дэвид Шлоссман. Он сидел, небрежно забросив ногу за ногу, и держал руки на виду. – Очень плохая идея, Радзинович. У меня есть получше.

– Извини, Ловкач, сейчас не до тебя, – отмахнулся мистер Поллард. – Прибыл «Нетерпеливый»…

– И знаешь, чего мне стоило это досрочное прибытие? Две монеты для двух мальчишек, и вот уже Хук спешит к порту, а ты – вслед за ним. Слазь, Радзинович. Я делаю тебе подарок, от которого глупо отказываться. Когда еще выпадет случай: ты и я. И пустая улица. Кто первым попадет, тот расскажет людям, что убитый на него напал.

– Зачем бы мне для этого спешиваться? Я пристрелю тебя и так.

Но он уже развернул Красавчика и слушал. Он уже поверил.

– Безоружного – не пристрелишь. – Ловкач демонстративно взмахнул пустыми ладонями. – А вот я тебя – запросто, если попытаешься проехать мимо. И потом еще покажу людям прибор, с помощью которого смог расшифровать слова – твои и покойного Грегори Долана. Те слова, которые до сих пор воспроизводят термиты. Ну же, Радзинович, неужели ты откажешься от единственного шанса со всем этим расправиться, раз и навсегда? Или, может, ты просто меня боишься?

Помощник шерифа, мистер Питер Поллард, криво усмехнулся и спешился; из-под его сапог взлетели два облачка пыли.

– Что ж вам обоим-то, – сказал он, – не сиделось на месте. Ведь не трогал же – ни этого столичного дурачка, ни тебя, клоуна. Думал: этот помыкается впустую и улетит, а с тобой мы… ну, тоже что-нибудь придумали б. Не совали бы вы нос в чужие дела – и жили бы себе. И дали бы жить другим.

Он шагнул к веранде, на ходу сдвигая пояс и расстегивая кобуру.

– Это ж глупо: угрожать мне после того, как отдал свой револьвер моим же парням. Вот и щенок твой так же: ломанулся спасать ту девку, хотя видел, что нас было боль…

Договорить он не успел.

Шлоссман уже был на ногах. Фокусник шагнул навстречу Буджуму, в руке у него словно ниоткуда появился револьвер.

Хук знал, что|Шлоссман спрятал его в ящике, в котором распиливал мистрис Поллард.

Он снова закричал|вскинул руку.

Но, конечно, Питер Поллард жил в Хокингленде дольше и упражнялся со своим оружием чаще. Оборвав фразу на полуслове, Буджум выхватил револьвер и выстрелил первым.

Он не видел, попал или нет, – все затянуло клубами дыма, – но ответного выстрела не услышал.

Что-то тихо, почти беззвучно с плеском упало в поилку. Револьвер – револьвер Шлоссмана, который Ловкач то ли уронил, то ли отбросил вместо того, чтобы стрелять.

Сам Шлоссман рухнул на бок, захрипел.

Шаркнул сапогом по пыли.

Улыбнулся и умер.

Во всем этом была какая-то странность, что-то было не то, что-то пошло не так.

Питер Поллард закашлялся, помахал рукой, разгоняя пороховой дым, от площади уже бежали люди, первые были здесь, кто-то закричал, кто-то выругался.

– Ты что, Нос, ополоумел?!

– Гляньте, он же Дэви завалил!

– Шуточки Ловкача пришлись ему не по нраву – вот и решил отыграться.

– Чертов ублюдок!

– Пасть захлопни, Ромео! – рявкнул Поллард. – И вы все… спокойней, что ли. Я просто защищался! Ловкач съехал с катушек: сидел здесь и целился в меня из револьвера.

– Ты меня не затыкай! Какого револьвера? Билл же отобрал у него револьвер!

– Вот-вот, Питер, что-то ты темнишь! Ловкач твоему Биллу не только свой, а и его револьвер-то вручил.

– Может, дело тут в другом, братцы? Может, мистер Поллард, как лишился ошейника, сразу о себе возомнил? Решил, что все ему дозволено!

– Ну да, заодно и отомстил за то, что Дэви выставил его дураком. Удобно, черт возьми, да только не выйдет! – Мистрис Хамфри протолкалась вперед. – Дэви мухи бы не обидел, это все знают. С чего бы он тебе угрожал?

Полларда обступили со всех сторон, смотрели угрюмо. У многих в руках появилось оружие.

Помощник шерифа потряс головой:

– Что за дерьмовый бред! Вон же его револьвер, лежит в поилке. Отгоните проклятого страуса и сами посмотрите!

Красавчик тем временем, не обращая внимания на толпу, пил, вытянув длинную, чешуйчатую шею. Его взяли под уздцы, отвели в сторону…

– Ну и кого ты думал одурачить, Поллард? Где тут револьвер? Я, например, вижу только мутную воду да еще крохотную песчаную совку. Ты, часом, ничего не перепутал? Может, он стрелял в тебя из совки?

В этот момент и подошел мистер Джон Хук, позвольте представиться, господа, детектив-инспектор. Попросил прощения за то, что вынужден был ввести в заблуждение уважаемых обитателей Плевка. Объяснил, что расследовал некое давнее дело, имеющее, как оказалось, неожиданное – и прискорбное – продолжение.

Мистеру Полларду – и это было особенно отмечено в докладе, а также подтверждено многочисленными свидетельствами – хватило дерзости на то, чтобы попытаться выхватить второй револьвер. Он, вне всяких сомнений, намеревался выстрелить в мистера Хука. Но сделать это преступнику не позволили.

Дальнейшее развитие событий было зафиксировано в докладе инспектора с образцовой лаконичностью. Питер Поллард, он же – Роберт Радзинович, он же – вулфхиллский Буджум не отрицал того, что убил Дэвида Шлоссмана. Также он не стал отрицать обвинений в убийстве шести девиц легкого поведения.

Впрочем, если бы и отрицал, это ничего бы не изменило. Как сказал своей супруге игрушечных дел мастер, господин Колин Мур, одного приговоренного дважды не вздернешь.

О чем господин Мур не стал говорить жене, так это о бамдубовом муляже револьвера, который фокусник заказал у него сразу, как только вернулся с охоты на лысых койотов. А мистрис Памела Хамфри ни с кем не спешила делиться подозрениями о судьбе песчаной совки, которую неудачливый подмастерье обнаружил пару дней назад и которую приобрел у нее покойный Дэви.

Это был очень маленький город, здесь жили смекалистые люди, а еще здесь очень любили покойного Дэвида Ловкача.

Скайвал «Нетерпеливый» явился в назначенный срок, и детектив-инспектор, мистер Джон Хук, поднялся на его борт, как и прибыл – с минимумом багажа. Добавилась к нему разве что клеточка с диковинной питомицей.

Сидя у огромного панорамного окна в ресторации, мистер Хук рассеянно просовывал кусочки хлеба сквозь стальные прутья и думал о тех словах доктора Уэбба: в каждом из нас, думал он, – стоит только хорошенько покопаться – отыщется свой паразит из прошлого. Тварь, которая, возможно, даже сохраняет нам жизнь, но лишь до поры до времени.

Он спрашивал себя, что лучше: посмотреть этой твари в лицо или не знать о ее существовании до самого последнего момента.

Впрочем, у него-то выбора уже не было. Когда пилюля сработала, они с Дэвидом Шлоссманом заглянули в самые глубины души друг друга. И поняли друг о друге – и о себе – все, до конца.

Что бы там он ни говорил, Шлоссман жаждал мести. Ему понравилось то, что он видел в глазах сообщников Буджума перед их смертью. И он хотел для Буджума не просто правосудия, но справедливости, как Шлоссман ее понимал: позорной, неотвратимой казни, от которой его не спасли бы ни шериф, ни сам губернатор.

Мистер Хук понял это в тот самый момент, когда их сознания распахнулись друг навстречу другу.

Тогда же Шлоссман узнал, почему на самом деле Хук взял у старшего инспектора отпуск и прилетел в Хокингленд. Семь лет назад молодой следователь спешил поскорее раскрыть свое первое дело и проигнорировал показания девушки, которая едва не стала жертвой Буджума. Так – косвенным образом – Хук стал причиной смерти Кросса, Карпентера и Стокли.

Искупление и справедливость. Он прилетел сюда за ними, но понял, что настоящая справедливость для него заключается в том, чтобы позволить Шлоссману отомстить – став таким образом соучастником убийства.

Хук мог вмешаться, даже тогда. Мог пробежать отделявшее их расстояние. Арестовать Буджума и передать в руки закона.

В конце концов, разве не в этом заключался истинный долг инспектора?

Он спрашивал себя, чьим же было то решение – остановиться и позволить Шлоссману разыграть его коронный номер?

Желание мести – принадлежало ли оно самому Хуку или передалось от фокусника?

Он понимал, что – так или иначе – с этим отныне ему придется жить, что все это навсегда останется в нем – как те личинки термитов, которые говорили с Томом разными голосами и напоминали о прежних временах.

В конце концов, не в этом ли суть любого искупления?

Вспомнив о термитах, он поневоле взглянул на ночное небо, в ту его часть, где неделю назад мерцала серебряная звездочка.

Но сейчас небосвод был пуст и черен, как всегда.

Роберт М. Вегнер

Еще один герой

(Перевод Сергея Легезы)

Первые признаки близкой атаки проявились на восточном небе. Низкие тучи вздулись, отклеились от горизонта, там возникла щель, и в нее ворвался одиночный луч света. Луч стал шире, разошелся в стороны, словно желая раз и навсегда отрезать клубящуюся массу от земли, будто был он гигантским ножом, которым безумный кондитер кроит слои адского торта. Нижний слой – равнина, вспаханная взрывами, испещренная болезненными пятнышками остекленевшей земли и воронками, в которых проступала грязная вода; верхний – черная, будто сон могильщика, матовая, пожирающая свет туча, состоявшая из сажи, пыли, поднятой взрывами, и ядовитых дымов. «Тучей» это называли исключительно потому, что на языке солдат не было слов, чтобы описать это нечто, которое годами висело над планетой.

Торт Люцифера. Приятного аппетита.

Луч света отсек наконец барочные завихрения от земли и исчез – так же внезапно, как и появился.

А потом в землю ударила молния. Оторвалась от поднебесного клубленья и на миг осветила брюхо туч. Затем следующая, и еще одна, все быстрее и быстрее. Одна за другой, пять, десять, полста в секунду. Через миг весь огромный слой растянувшихся вдоль горизонта туч казался огромным аэростатом, привязанным к земле миллионами огненных нитей. Молнии ударяли одна возле другой, словно попойка, которую решили устроить себе языческие боги, закончилась соревнованием: кто раньше вмажет в землю молнией.

Прошла почти минута, прежде чем сестра Вероника Аманда Рэдглоу услышала первый гром. Она попыталась подсчитать. Атмосфера густая, поэтому шестьдесят на четыре, двести сорок, добавить два ноля, итого двадцать четыре тысячи. Двадцать четыре километра. А казалось, молнии били на расстоянии вытянутой руки. Наверняка были гигантскими.

– Сержант, – постучала она стального колосса по плечу. – Где он?

Гора железа медленно повернулась к ней. Конечно, сестра знала, что это не металл, а лишь скорлупа, по сравнению с которой сталь – все равно что свинец по сравнению с алмазом, но что поделать, если даже на ощупь материал обманчиво походил на железо? Ксенометаллургии ее в ордене не учили.

Сержант был двухметровым негром, в броне же возвышался на все два двадцать, и поэтому ему приходилось наклоняться, чтобы бросить на нее взгляд над воротником шлема.

– В бункере.

Прозвучало так, словно голос его доносился из стальной бочки. Она мысленно улыбнулась: ассоциации с металлом возникли у нее не зря.

– Один?

– За ним присматривают двое моих.

– Хорошо, – она довольно кивнула. – Остальные готовы?

– Минут через двадцать пять нам придется принять оглупители. – Он пожал плечами, но, увидев ее взгляд, добавил – Это третья линия, сюда они не доберутся. А если доберутся, мы успеем проснуться.

– Я уже видела солдат, которые верили, что калехи до них не дойдут или что они сами успеют, как вы сказали, проснуться. Поверьте, сержант, я этого не забуду до конца жизни.

Он смерил ее взглядом, а в темных глазах блеснул вопрос: «Так долго, да? Что, собираешься выжить, шляясь по фронту в сутане и с четками в руках?»

Она видела этот вопрос, и не раз – в том числе и в глазах солдат, которые после пускали пулю себе в рот либо резали вены. Позже она закрывала им глаза, молясь за души тех парней. Церковь в таких случаях позволяла проводить все таинства даже в отношении самоубийц.

– Кто вас поддерживает?

– Кто? – Казалось, что вопроса он не понял. – А, ты об этих… из четырнадцатого… Завиша с отрядом невписанных. У него семнадцать.

Впервые за сегодняшнее утро она улыбнулась искренне. Завиша. Она знала его. Однажды даже видела, как он умирал.

– Прекрасно. Прошу провести меня к капралу.

Бункер был отмечен мерзостью всех бетонных убежищ во вселенной. Скорее всего, происходил он со времен первой войны, когда еще ставили такие конструкции, веря, что полметра бетона, усиленного кристаллизированными фрагментами аллюваля, дадут солдатам больше шансов выжить. После появления первых магхостов от них быстро отказались, поскольку достаточно было, чтобы у одного из обслуги бункера отказал оглупитель – и после битвы всех можно было вычерпывать оттуда ведерками. Но укрепления линии Говарда остались: низкие, с бойницами, уродливые в своей практичности строения выглядели, словно маньяк-убийца, яростно прищуривший глаза. Теперь они в основном выполняли функции складов амуниции и временных лазаретов.

Они шли рядом: он – мрачный, закованный в металл гигант, грохочущий берцами по ажурной решетке на дне окопа, и она – маленькая, едва метр пятьдесят восемь, в темной сутане, подвязанной белым шнуром. При виде их несколько солдат улыбнулись, один-два легонько кивнули ей, но выражение на лице командира удержало их от вопросов. Сержант молчал, явно злясь, а она не спрашивала о причинах злости, поскольку это-то было очевидным. Он просил грав, чтобы отослать раненого капрала в тыл, а ему прислали монашку. Когда в следующий раз он попросит огневой поддержки, то получит – что? Книжку псалмов?

Он не верил в такие вещи, не верил в молитвы и в силу веры. Слишком многое повидал, слишком многих товарищей вытаскивал из брони после того, как калехи превратили их мозги в кашу.

Они добрались до входа, солдат взялся за большое стальное колесо и начал крутить. Толстая, сантиметров в десять дверь заскрипела и принялась потихоньку сдвигаться, открывая залитый холодным светом предбанник.

– Здесь. – Кажется, он не собирался ее сопровождать. – Знают, что сестра прибудет.

– Спасибо, сержант. Я помолюсь за вас.

Он явно пожал плечами, хотя броня скрыла этот жест. На миг показалось, что сержант хочет произнести что-то язвительное, но он не стал этого делать. Только кивнул и стукнул по броне. «Вот во что я верю», – словно говорил он этим жестом, хоть было неясно, имеет ли в виду три сантиметра разумной брони или скрытый под ней блок с оглупителями.

– Двадцать три минуты до сна, – бросил он с рукой на колесе запора.

Она вошла внутрь, дверь заскрежетала и начала закрываться.

– И еще одно, – проговорил сержант, не прекращая сражаться с механизмом. – Лучше бы, чтобы потом я не обнаружил внутри живую монашку, обмотанную кишками моего капрала.

Они обменялись взглядами сквозь смыкавшуюся щель. Не первый раз сестра слышала подобные слова. На фронте правила предельно ясны.

– Подождите минутку, сестра, – услышала она голос из внутренних динамиков, когда сержант продолжил прерванную было работу. – Мы сможем открыть внутренние двери, только когда закроются внешние.

Она кивнула, хоть не была уверена, что он видит. Предбанник был коротким и узким, а двери с обеих сторон – снабжены стальными колесами. Похоже, пневматика тут сдалась давным-давно.

За ее спиной щелкнули мощные запоры, свет замигал, словно от испуга.

Из-за второй двери донеслись постанывание, посапывания и тихие проклятия. Открывалась дверь медленно, неохотно, похоже было, что механизм расплачивался за годы невнимания к себе, за пыль и ржавчину, разъевшую шестеренки. Но через некоторое время дверь открылась достаточно, чтобы сестра сумела войти.

– Уфф, – солдат блеснул улыбкой и вытер со лба пот. – Я ведь говорил, что эту фигню стоит смазать, но тут не до масел. Стрелок Клавенсон.

– Сестра Рэдглоу. А не проще использовать сервомоторы брони?

– Использую, а как же. Иначе б мы эту заразу и втроем с места не сдвинули. А они идут даже быстрей, чем мы ожидали.

Восемнадцать минут. Это значило, что волна в двадцати, максимум в двадцати пяти минутах от них. Она прикрыла глаза. Господь подвергал ее испытанию, и она не собиралась Его подводить.

– Где раненый?

Не сказав ни слова, он провел ее. Они приготовили для капрала помещение в самом центре бункера, без окон, с единственным входом. Один Бог ведал, для чего предназначал его проектировщик, но сейчас тут стояли только полевая кровать, военный автомед, табурет да несколько ламп, подключенных к генератору и – на всякий случай – к батарее аккумуляторов. О лампах попросила она: это важно, чтобы свет не гас ни на секунду.

– Нам придется вас оставить, – пояснил Клавенсон, направляясь к выходу – Приказ сержанта. Не беспокойтесь, мы закроем дверь, и на всякий случай я покажу, как заблокировать ее изнутри. До вас ничего не доберется.

Она только махнула рукой на эту неловкую попытку ее успокоить. Смотрела на раненого. Эдвард Новак, двадцать восемь стандартных лет, католик. По сути, ему повезло: окажись он евреем, остался бы в одиночестве, потому что равви Глевштейн утром вылетел к двум солдатам на линию Эддингса.

– Как вы себя чувствуете, сержант? – спросила она ласково.

Он поглядел слегка ошалевшими от страха глазами и коротко рассмеялся, на грани панического хохотка.

– Сержантом я стану в лучшем случае посмертно. Пока что я капрал, и лучше бы вам, сестра, это запомнить.

Она вспомнила его медкарту: повреждение хребта, перелом ноги, три треснувших ребра. Результат падения с шести или семи метров на бетонную плиту. Тогда на нем не было брони. Не повезло. Но самое худшее находилось под черепом, крупная гематома, удерживаемая лишь наносеткой, введенной через сонную артерию. Сетка была очень тонкая, поэтому, чтобы дать хоть какой-то шанс выжить, давление ему снижали фармакологически. Что, в свою очередь, не позволяло ему, как всем прочим, принимать оглупитель – поскольку его составляющие вошли бы в конфликт с принимаемыми лекарствами. Вот и все. Он прекрасно понимал, что без оглупителя не выживет под психошизоидной волной, которую также называли «волной магхостов», а под ней его убьет апоплексический удар. Его следовало эвакуировать в тыл, и он наверняка предпочел бы рискнуть сыграть в рулетку с полями анти-g, даже если бы те грозили разорвать его наносеть, – но вместо этого ему прислали гребаную монашку.

Не повезло.

Ох, человеческие глаза способны передать столько информации. Особенно те, в которых ненависть мешается с паникой.

Неожиданно он широко ухмыльнулся.

– Я чувствую себя лучше, сестра. Парни так переживают, что даже позаботились, чтоб я не свалился с постели, – он напряг мышцы, показывая ремни, которые стягивали его руки и ноги.

– Они сделали это, потому что я их попросила, – пояснила она спокойно. – Опыт.

Он перестал улыбаться.

– Какой опыт, а? Какой такой, сука, опыт?! – Он дернулся так, что заскрипели ремни, а постель едва не подпрыгнула.

Она подкатала правый рукав и показала ему. Он замолчал, глядя на отвратительный, рваный шрам, тянущийся от запястья до самого локтя. Будто выгрыз его зверь.

– Ногти и зубы, – пояснила. – Такие раны плохо заживают.

Он не ответил, глядя на ее предплечье.

– А тот, который это сделал? – произнес наконец.

– Я лупила его стулом, пока он не стал больше бояться меня, чем того, что магхосты оставили в его голове. – Она опустила рукав и спокойно улыбнулась. – Но обычно я предпочитаю молитву. Когда ты в последний раз был в церкви?

– Два… нет, три года назад.

Она вздохнула. Тяжелый случай.

– Ладно, начнем тогда с основ. Помнишь «Отче наш»?

Динамик передал вой сирены. Двадцать минут до контакта, пятнадцать до приема оглупителей.

* * *

Тридцатью километрами дальше полковник Стэнли Кон-Кавафа напряженно всматривался в экран. Фронт атаки выглядел как взрывная волна, катящаяся от дыры в стене туч со скоростью пары десятков километров в час. Она уже захлестнула первые окопы и с неизменной скоростью приближалась ко второй линии. Компьютеры в штабе висли, пытаясь зафиксировать, где и когда депрессионная волна сломается, но для полковника это не имело значения. Ни одна из волн пока что не добиралась дальше тридцати километров от точки входа, и он уже знал, что и эта не окажется исключением.

Первая линия укреплений внезапно озарилась светом. Тактические плазменные заряды силой в несколько килотонн выжрали пару квадратных километров перед окопами: знак, что наступающие приближаются. Пасходеры, миграчи и палколапы двигались за волной магхостов, чтобы стереть в пыль подавленных оглупителем солдат. И только после них придут калехи. По крайней мере так это должно было выглядеть в теории – на практике же армия в окопах не была брошена на произвол судьбы.

– Кто на первой?

Кон-Кавафа чуть не подпрыгнул на месте. Командующий линией Говарда генерал-лейтенант Джон Маннис похлопал его по плечу.

– Прошу успокоиться, господин полковник. Спрашиваю, кто усиливает первую линию?

– Мусаси, господин генерал. И двадцать три невписанных.

– Хорошо. А вторую?

– Бешеный Конь. И двадцать две пустышки.

– С третьей Завиша[19]?

– Согласно приказу. Плюс семнадцать.

– Хорошо. Резервы?

– Седьмая Броневая и Тридцать второй Гренадерский полк. Но не думаю, что нам придется вводить их в дело, господин генерал.

Они не смотрели друг другу в глаза, чтобы скрыть то, о чем каждый прекрасно знал. Не «не думаю», а «отчаянно надеюсь, что до этого не дойдет». Седьмая броневая дивизия имела статус полка неполной комплектации. Тридцать второй Гренадерский – неполного батальона. Треть от первоначальной численности. Конечно, они пребывали в полной боевой готовности – и можно было отдать им приказ. Только вот случись через несколько часов или дней следующая атака, бросать в бой, чтобы заткнуть вероятную дыру в линии фронта, будет уже некого.

Генерал снова хлопнул его по плечу, повернулся, сделал три шага к своему столу и замер.

– А почему у Бешеного Коня двадцать две? – Он оглянулся через плечо. – Еще вчера было девятнадцать.

Мгновенно он оказался у пульта полковника, ладони затанцевали между экранами. Картинка, транслируемая в реальном времени, менялась, линия обороны, согнувшиеся в эмбриональных позах фигуры солдат, темный, словно из мрака откованный абрис одной из пустышек Мусаси[20]. Гуманоидный облик, два с половиной метра высоты, острые грани броневых плит, едва обозначенные контуры лица. Последнее для того лишь, чтобы остальные солдаты лучше себя чувствовали и лучше реагировали на присутствие автоматов. Машина подняла руки, из обеих выстрелили потоки огня. На несколько секунд экран побелел, потом из сияния выплыл абрис трехметрового ежа, катящего по остекленевшей равнине. Была в нем сотня-другая длинных тонких ножек, и теперь они дымились. Серия из мелкокалиберного орудия ударила в середину твари, остановив ее. Генерал нетерпеливо махнул, и картинка исчезла, сменившись видом с камер второй линии.

Пехота уже готовилась, солдаты устраивали себе точки, удаленные друг от друга как минимум на несколько метров, и укладывались прямо на землю. Экзоскелеты заставляли их принимать эмбриональную позу, потому что какой-то умник однажды заявил, что именно она ассоциируется с безопасностью и покоем. Собственно, это не имело значения, после стандартной порции оглупителя любого пехотинца можно было хоть вверх ногами подвесить, заставить стоять на пальцах рук или скрутить в клубок. Все равно свой самый главный бой им придется вести внутри собственной головы.

Какая-то темная фигура двигалась за линией окопов. Бешеный Конь.

– Покажи мне его тактический дневник.

Полковник послушно вызвал соответствующий экран. Линия укреплений, ячейки автоматических орудий и ПТУРов, танки, боевые машины пехоты и обозначенные бледно-розовым фигуры уже оглупленных солдат. А еще десяток-другой ярко-зеленых точек, расставленных в важнейших местах. Тактические алгоритмы Бешеного Коня работали без сбоев, все невписанные автоматы замаскировались и ждали врага.

Но примерно посреди линии виднелась более крупная зеленая точка.

– Приблизить.

Точка разделилась на три меньшие.

– Еще. Вид с ближайшей камеры.

На экране появилась позиция, осветленная двумя смонтированными на столпах прожекторами. Тяжелый транспортник класса «Локи» как раз прогревал двигатели.

– Кто это и что он там делает?

Номер машины все объяснил. По экрану ползла информация, а полковник Стэнли Кон-Кавафа вполголоса ее читал.

– Поручик Малендоф из Восьмого Транспортного дивизиона и капрал Ханако. Груз: три корпуса типа «самурай», шесть центральных единиц, сменные части. Обменивают поврежденные пустышки на новые, гоняют программное обеспечение, меняют вышедшие из строя части. Тактический временно приписал корпусы к Бешеному Коню, отсюда и разница в количестве пустышек.

– Почему они все еще там?

– Авария двигателя, минут двадцать как исправили. Уже стартуют, господин генерал.

– Где волна?

– В двух минутах от них. Близковато, чтобы оглупители достигли максимума… Кроме того, они любой ценой должны эвакуировать автоматы с линии сражения. Эти пустышки…

– Понимаю, – командир мягко прервал его. И правда, какой смысл говорить о том, что все и так знают. Что каждая пустышка – на вес золота. Что подкрепления не будет. Что Земля уже задержала поставки и рассчитывать на нее нельзя. – Пусть летят прямо к Третьей. Кратчайшим путем.

– Так точно!

Собственно, ему не нужно было передавать приказ, поскольку как раз в этот момент машина плюнула огнем и утонула в облаке дыма.

– Иисусе милостивый…

Шепот раздался сбоку, из пункта стратегического наблюдения. И трудно сказать, каким чудом пробился сквозь шум в центре управления, поскольку произнесший это офицер говорил так, словно кто-то сдавил ему горло перчаткой боевого экзоскелета.

– Что там опять?

Полковник не любил паникеров, особенно когда командир рядом, но поглядев на штабного, отказался от выговора. Лейтенант выглядел лет на двадцать, наверняка был только из академии. С того времени, как курсы офицеров сократили до четырех месяцев, ему присылали совсем уж пацанов.

– Парень, сбрось на главный экран. Стратегическая картинка. Хорошо. Резкость… ох…

Минуту два старших офицера глядели на серую, монструозную форму, которая заполняла висевший на стене экран.

– Абандалакх. Пресвятая Мария, мы ведь его убили, – шепот поручика прозвучал на весь штаб. И было в нем такое чувство несправедливой обиды, что казалось, молодой офицер вот-вот расплачется.

Мы его убили, подумал полковник, всматриваясь в гипнотические переливы щупальцеобразных форм, мерцавших на экране. Мы ведь убили этот клубок тьмы, это дьявольское семя, эту стометровую отрыжку альтермира. Ужас, который он вызывал, был настолько велик, что поручик, наверняка еще не родившийся, когда мы впервые столкнулись с сильнейшим из орудий чужих, опознал его безошибочно, хотя раньше видел его разве что в каком-нибудь обучающем фильме. Понадобилось три дивизии, десять героев и двести пустышек, прежде чем один из автоматов прорвался наконец настолько близко, чтобы подложить под эту срань боеголовку в пятьдесят килотонн. Трехдневная битва стоила нам пятнадцати тысяч убитыми и потери всего Маверийского корпуса. А теперь он появился снова.

Абандалакх. Безумие, обретшее форму. Клубок не пойми чего, возникший в месте, которое не должно бы существовать, и не столько передвигающийся, сколько переливающийся из одной формы в другую, – выпускающий щупальца, аморфный, пожирающий все на своем пути и взамен изрыгающий орды чудовищ. Постоянное психошизоидное поле окружало его на расстоянии трехсот метров, а все, чем мы в него стреляли, растворялось в покрове вероятности. Снаряды распадались в полете или взрывались далеко от цели, потоки плазмы гасли или отражались в направлении стрелявших, лучи лазеров способны были разве что его пощекотать. Трех дивизий едва хватило, чтобы сдержать то, что он из себя выпускал, а ведь стояли там лучшие из лучших. С того времени прошло двадцать лет, и мы решили, что у калехов был только один Абандалакх.

Это все казалось настолько дьявольски несправедливым, что когда лейтенант разревелся вдруг в голос, Стэнли Кон-Кавафа даже не стал его ругать.

Особенно учитывая, что он, считай, потерял первую линию: солдаты даже не успеют проснуться, когда тварь их убьет.

Счастливчики.

И все же кто-то должен здесь командовать.

– Сообщить командирам Седьмой и Тридцать Второго, что к ним идет. Пусть кто-нибудь установит контакт с командованием стратегических бомбардировщиков. И отослать сообщение в главный штаб. И… – полковник заколебался. – И дайте знать третьей линии. Забрать оттуда людей, прежде чем они примут оглупители. Бешеный Конь и Завиша пусть постараются сдержать его настолько, насколько получится.

* * *

Пресвятая Владычица явилась как обычно – предвосхищенная музыкой, которая терзала ему сердце. Тронутый до глубины души, он сражался со слезами – самыми искренними из тех, какие вообще могли излиться из глаз смертного, – и все же сдался и заплакал. Недостоин, недостоин, недостоин, билось у него в голове вместе с растущей волной любви и преданности. Как можно устоять на ногах пред лицом такого чуда?

Он закрыл глаза и, чувствуя на щеках слезы, пал на колени, прежде чем отзвучали первые такты.

– Госпожа…

Только-то и сумел прошептать, прежде чем чувство присутствия стало настолько всеохватным, что он понял: Она уже пред ним.

– Рыцарь…

Голос. Этот голос. Словно шепот любимейшей матери, чувственной, любящей, исполненной милосердия. Голос единственной госпожи, которой стоит служить. Телом и душой.

Он открыл глаза. Она парила над землею, всего-то на расстоянии протянутой руки.

– Рыцарь…

Смотрела так, что сердце его едва не выпрыгнуло из груди.

– Рыцарь, – шепнула снова. – Час настал.

Он прикрыл глаза, пораженный бесконечной печалью в ее голосе.

– Встанешь нынче против величайшего моего врага, против змия, коему стопа моя раздавит голову, и если окажешься достоин, врата небесные отворятся пред тобою.

Он лишь склонил голову, неспособный выразить переполнявшие его чувства. Шанс. Наконец-то шанс на искупление вины. На то, чтобы совладать с позором.

– Госпожа. Стану мечом Твоим. Стану продолженьем воли Твоей и Твоего справедливого гнева. Стану, – тут на миг у него от счастья сперло дыхание, – стану стопою, коя от имени Твоего раздавит змию голову.

Она улыбнулась сладко.

– Хорошо, мой рыцарь. Тогда ты и оруженосцы твои встанете во имя мое противу Врага. Остальные уступят вам место.

Махнула рукой – и ряды тяжелой пехоты принялись отступать, не размыкая строя. Он повел по ним равнодушным взглядом, уже не принимая в расчет. Распростиралась впереди широкая, укрытая облаками пыли равнина Чистилища, от края до края заполненная армиями ада. Демоны меньшие и суккубы уже шли по ней, воя и размахивая пламенными остриями. Он их проигнорировал, переведя взгляд свой дальше. Туда, где из дымов и серных туч выступал Зверь. Враг Мира собственной персоной.

– Владычица, клянусь бессмертной душой своею, что одержу победу над Твоим врагом – или погибну, пытаясь сие совершить.

Она прикрыла глаза, складывая ладони для молитвы, – и исчезла.

* * *

– Сестра? Сестра, слышите меня?

Голос доносился из ниоткуда, прерывая ее «Мария, Дево, радуйся». Они как раз повторяли молитву в третий раз, она – спокойно, легко погружаясь в нужный ритм, он – плача и постанывая, с глазами, устремленными на часы, которые отсчитывали время до прихода волны магхостов. Ей до часов дела не было, в такие минуты они больше мешали, чем помогали, но вот потом могли стать единственной надеждой. Волна никогда не длилась дольше четверти часа, хоть обычно бывали это длиннейшие пятнадцать минут, какие могут случиться с человеком в его жизни. Поэтому они начали уже сейчас, чтобы дать молитве поглотить их, чтобы найти в ней силу и опору. Ну и, конечно, ей нужно было чем-то заняться. Они произнесли «Верую», «Отче наш» и приближались к концу третьей «Мария, Дево, радуйся», когда голос из ниоткуда оторвал ее от розария[21].

– Сестра? Пожалуйста, подойдите к двери, это важно.

Только сейчас она его узнала. Чернокожий сержант. Сильно, очень сильно взволнованный. Она спокойно закончила «Мария, Дево, радуйся» и улыбнулась раненому.

– Сейчас я вернусь и мы начнем снова, а то сержант покоя нам не даст. Повтори еще раз «Отче наш» и «Господу слава». Вернусь, как только найду и сломаю этот динамик.

Она встала и пошла к выходу. Сержант, наверное, как-то определял, где она находится, – на этот раз голос его прозвучал только из динамика над дверью.

– Сестра, мы улетаем. Прошу приготовиться к выходу. – Приказ сопровождался сопением и скрежетом внешней двери.

Она заморгала, пойманная врасплох. Так они все-таки прислали за раненым грав. Все-таки рискнули, чтобы не оставлять их магхостам. Что ж, она и так станет за него молиться. Она потянулась к блокиратору, который показал ей Клавенсон.

– Хорошо, сержант. Открывайте дверь, я иду за капралом.

Динамик затрещал, потом из него донесся вздох. Она замерла с ладонью на рычаге, поскольку знала уже, что скажет сержант, прежде чем он издал хотя бы звук.

– Он не полетит, сестра. За нами прислали «тушканчиков».

«Тушканчики». Небольшие десантно-штурмовые машины на несколько человек. Когда они стартовали, ускорение достигало десяти g. Использовали их в основном для молниеносных контратак и для быстрой эвакуации из районов отступления. Новак бы старт не пережил.

Мысли эти пронеслись в ее голове одна за другой, словно солдаты, марширующие перед трибуной. И предвосхищали они вывод вполне очевидный.

– От чего вы бежите?

Скрежет стих.

Колесо отворявшейся двери изнутри можно было заблокировать очень просто. Короткий стальной стержень проходил сквозь одну из поперечин и углублялся в небольшое отверстие. Пока его не вынешь, дверь не открыть никакими средствами, кроме, разве что, лазерного резака или пары десятков килограмм взрывчатки. Она смотрела на свою руку, стиснувшую блокиратор, на четки в той же руке. Ждала.

– Абандалакх, – прошептал он наконец, и она почти почувствовала его бессилие. – Абандалакх появился на поле и идет на нас. Волна магхостов будет через восемь минут. Сам он – часа через два-три. Мы его не удержим. Получили приказ, – добавил он не пойми зачем. Это-то очевидно, что получили, – иначе бы они не эвакуировали последнюю линию обороны.

Абандалакх. Когда была помоложе, почти сразу по принесении клятв она ухаживала за солдатами, которые пережили первое сражение с этим не пойми чем. Многие так и не пришли в себя.

Внешние двери снова заскрипели, она же не могла отвести взгляд от своей руки, в которой держала четки. Маленький серебряный крестик гипнотически раскачивался.

– Сержант, – начала она, когда двери заскрежетали в последний раз и послышались несколько тяжелых шагов. Металлическое колесо, запиравшее дверь, вздрогнуло и дернулось, заблокированное. – Сержант, – повторила она громче. – Я не закончила молитву.

– Сестра…

– Я обещала капралу, что вернусь и что мы начнем ее снова. У вас осталось всего несколько минут, пока волна доберется сюда. Прошу вас уйти.

– Сестра, я получил приказ…

– Но вряд ли его выполните. Я, сестра Вероника Аманда Рэдглоу, при здравом уме, по собственному желанию и без принуждения решила остаться на линии фронта, чтобы присмотреть за раненым капралом Эдвардом Новаком. Я отказалась покинуть бункер и отворить дверь, – с каждым словом дышала она все свободней и глубже. – Это ваша страховка, сержант. Наверняка все записал черный ящик брони. Никто не предъявит вам претензии.

Рывок едва не согнул стальной рычаг блокиратора.

– Это ничего не даст. Вы не откроете двери. Прошу уйти. Время истекает.

Несколько долгих мгновений он молчал, словно ожидая, что она изменит решение. Наконец молча развернулся и двинулся к выходу. Ее удивило, когда внешние двери заскрежетали. Он терял бесценные секунды, чтобы ее закрыть. Она улыбнулась.

– Я буду за вас молиться, сержант.

Он не ответил. Она, впрочем, и не ожидала.

* * *

– Первая линия прорвана.

– Потери?

– Восемьсот шестьдесят семь погибших. Четыреста восемнадцать пропавших без вести. Плюс Мусаси и все пустышки.

– На какое время сумел его задержать?

– Восемнадцать минут, пятьдесят две секунды.

Оба, генерал и полковник, знали, что это неправда. Первая линия задержала Абандалакха меньше чем на двенадцать минут. Еще семь – это только медленная, неторопливая резня остатков невписанных да уничтожение одуревшей от оглупителя пехоты. Беда была в том, что солдаты приняли наркотик, прежде чем заметили главную опасность, и эвакуировать их было невозможно, а тварь продвигалась быстрее, чем обычно перемещались чужие, и добралась до линии укреплений прежде, чем подействовали пробудители. Замороченные, погруженные в наркотические сны солдаты не могли ни сражаться, ни убегать. Прежде чем камеры были уничтожены, весь штаб мог увидеть, что калехи, идущие сразу за Абандалакхом, делают с людьми. Наконец-то был дан ответ на вопрос, можно ли оторвать руки солдату в новой боевой броне.

Можно.

Причем так, чтобы жертва не умерла слишком быстро, поскольку броня сделает все, чтобы сохранить тому, что находится в ней, жизнь.

Союз технологии и безумия.

Волна магхостов уже прошла вторую линию, начались процедуры пробуждения солдат. По крайней мере эти успеют эвакуироваться в тыл. Бешеный Конь готовился к своей последней битве.

Потом была еще самая дальняя, третья линия, а в восьмидесяти километрах от нее – порт. Порт, который ежечасно засасывал на орбиту сотни беженцев. Люди проигрывали войну за этот мир, причем проигрывали уже много лет подряд. Оставалось у них всего-то несколько сотен тысяч квадратных километров, остальное пространство уже закрывали тучи. Тучи, присутствие которых проигнорировали двести лет назад, когда планета была открыта. Тучи, которые исчезли, развеялись, словно дурной сон, когда через пятьдесят лет на планету высадились первые колонисты. Тучи, которые вновь появились тридцать лет назад из ниоткуда, пожрав один городок и неудержимо разлившись по всей планете. А из тех туч вышли они, калехи и их армия. Не было никакого формального объявления войны, никакой стартовой точки конфликта, которая дала бы хоть малую надежду, поскольку конфликт, формально начатый, в какой-то момент можно формально завершить. И потому еще, что объявить войну – значит найти общий язык, на котором это удастся сделать. А тут даже название для чужих взято было от местности, где их впервые встретили. Новая Калехия – шахтерская дыра, которая навсегда вошла в историю человечества. Как и ее сто тридцать два обитателя.

Полковник Стэнли Кон-Кавафа на миг прикрыл глаза и сильно нажал на переносицу большим и указательным пальцем. Теорий насчет чужих было множество, от наиболее очевидных – что они автохтонные обитатели планеты, которые спрятались от людей, а теперь пытаются отбить свой мир, – до тех, что утверждали, будто отворились адовы врата и близится сам сатана со своей армией. Теория о местном происхождении калехов рухнула после исследований первых же тел. Было у них по шесть конечностей, в псевдохитиновых панцирях своих напоминали они трехметровых улиток и, что самое важное, панцири эти необходимы были им, чтобы выжить на поверхности планеты. Без них умирали за несколько минут. И поэтому, чтоб им сдохнуть, не могли быть местными.

Утверждения, что здесь приходится сражаться с легионами падших ангелов, полковник вообще в расчет не принимал. И даже тот факт, что депрессионная волна часто отступала перед молитвой – был ли это христианский катехизис, цитирование Торы или буддийские мантры, – не принимался им в расчет. Чужие – это чужие, и победить их можно даже вопреки их самоубийственной тактике. Забудьте о картах с планами, сложных стратегиях, установке целей второго и третьего плана. Калехи просто выбирали себе участок фронта и выплескивались со своих позиций. Никогда не отступали, никогда не пытались маневрировать, использовать тактические хитрости либо уловки. Просто перли вперед – и либо удавалось всех их перебить, либо они захватывали очередной участок планеты, над которым вскоре начинали собираться тучи, ослеплявшие все детекторы людей. И делали это уже столько раз, что казалось, резервы у них совершенно бесконечны. Но время от времени их удавалось, несмотря ни на что, задержать.

Разве что был на их стороне Абандалакх.

Один из лейтенантов откашлялся.

– Вторая линия. – Мониторы показывали следующую линию окопов. – Волна прошла, Абандалакх доберется туда через тридцать восемь минут, калехи держатся рядом с ним, имеем запас времени, господин полковник. Пехота уже просыпается.

«Благодарение Богу под всеми Его именами за то, что чужие, похоже, и сами восприимчивы для волны магхостов», подумал Кон-Кавафа, глядя на встающие с земли фигуры. Чужие никогда не шли вместе с волной, но оставляли себе минут пять резерва. Пять минут, чтобы поставить на ноги людей, которые, погруженные в наркотическое одеревенение, вынуждены были сражаться с собственными демонами. Эта забава – превратить кого-то в овощ, а через четверть часа возвратить ему за несколько минут функции машины для убийства – превращала мозги солдат в губку. Легкие, почки, печень и прочие внутренности тоже. После года на фронте ни один не имел и шанса сделаться донором.

Или отцом.

Что, собственно, значения не имело, поскольку средняя продолжительность жизни пехотинца составляла тридцать шесть дней.

– «Тушканчики» на месте. Начинаем эвакуацию.

Третью линию эвакуировали заранее, второй пришлось подождать, поскольку часть солдат уже приняла оглупители. Но вычислили, что хватит времени разбудить и забрать людей между уходом волны и появлением тварей.

Он включил динамик из комнаты командования.

– Статус Бешеного Коня? – Генерал говорил тихо и спокойно. Или он получил из штаба утешительные новости, или принял несколько рюмок.

– Системы стабильны. Тактическая ситуация распознана. Принят уровень риска.

– План?

– Оборона лагеря. Битва вплоть до победы. Он и двадцать два пустышки.

На секунду воцарилась тишина. Эта секунда нужна была полковнику, чтобы вспомнить, что не так с числом пустышек. Его командиру – тоже.

– Вид на посадочную площадку. – Кон-Кавафа снова услышал тихий и спокойный голос старика, звучавший вроде бы так же, но – по-другому. Словно генерал репетировал команды для расстрельного взвода.

Пустое. Лейтенант Малендоф, кем бы ни был раньше, теперь представлял из себя лишь несколько кусков окровавленного мяса. Капрал Ханако – если это был он – как раз, полуголый, выплясывал вокруг лежавшего перед транспортником тела и размахивал окровавленной саперной лопаткой. Кажется, на шею себе он намотал кишки лейтенанта.

– Откат последних двадцати минут.

На экране крупным планом был виден разогревающий моторы транспортник. Клубы дыма заслонили его на миг, и именно тогда, как услужливо подсказала память полковника, они заметили Абандалакха – и все мониторы заполонила эта тварь.

– Ускоренный просмотр. – Спокойствие и самоконтроль генерала начинали пугать.

Облако быстро развеялось. Дверь кабины распахнулась, и две маленькие фигурки спрыгнули на стартовую площадку. Выглядели почти смешно, когда бегали туда-сюда вокруг машины, подскакивая и размахивая руками. Наконец добрались до двигателя и подняли кожух.

В этот момент часы в углу экрана изменили цвет на красный. Предположительное время прихода магхостов.

Полковник моргнул, и одна фигура пропала из его поля зрения. Вторая по-прежнему была здесь, наполовину забравшись под кожух двигателя. Определить звание по штанам и берцам полковнику не удалось.

Взгляд на циферблат: четыре минуты после прихода волны. Удивительно, что механик столько выдержал, исправляя поломку. Разве что одновременно молился. Его товарищ – сейчас было понятно, что это лейтенант Малендоф – появился, держа в руке саперную лопатку. Замах и удар – на корпусе машины появляется царапина, просто отлетевшая краска, «Локи» – скотинка, бронированная не хуже танка, это ему не повредит. И тогда капрал выскакивает из-под кожуха двигателя. Снова погоня вокруг транспорта, один бегает, ударяя лопаткой по чему придется, второй – за ним, а потом – уже он убегает, уворачиваясь от хаотически раздаваемых ударов. Все в ускоренном темпе, но без звука, добавь сюда аккомпанемент фортепиано – вышла бы неплохая комедия положений. Взрывы смеха раздавались бы, даже когда обе фигурки наконец сплелись в смешном вроде-танце вокруг черенка лопатки в потных руках. Наверняка хохотки стихли бы с первым фонтаном крови, который плеснул из бока, разрубленного мощным, полным ярости ударом. А с каждым следующим зал наполняли бы все более громкие вопли ужаса. Потому что, когда ползают, заслоняя голову обрубком ладони и волоча за собой кишки, – совершенно не смешно. Даже если смотришь на это при шестикратном ускорении.

Когда капрал намотал вокруг шеи кишки командира, красные цифры показывали десять минут, пятьдесят восемь секунд.

– Хватит. – Картинка вернулась к начальной позиции – к капралу, танцующему на взлетной площадке вокруг кровавых останков. – Полковник Кон-Кавафа, прошу сообщить командиру подразделения, что сержант Миллер должен поднять транспорт и направить его за третью линию на аэродром Меридо. В остальном эвакуация без изменений.

Сержант Миллер. Устанавливая связь с командиром Второй, Стэнли Кон-Кавафа невольно глянул за матовое стекло, отделявшее генерала от остального штаба. Этот сукин сын Маннис одним глазом наблюдал за происходящим на взлетной площадке, а другим – проверял, кто из солдат второй линии имеет лицензию пилота. Потому что новые пустышки слишком ценны, чтобы их оставлять. Земля больше не пришлет оборудование, а значит, и речи не может быть, чтобы оставить их на пути Абандалакха.

– И пусть кто-то займется капралом. Быстро.

И все. Пусть займется. Кон-Кавафа тоже знал неписаный закон фронта. Если магхосты выжрали тебе мозг и ты сунул себе ствол в рот, ты был супер. Но если ты начал гробить приятелей, пеняй на себя. Получишь пулю, даже если волна уже прошла. Толку на фронте от тебя не будет, а в порту ни у кого нет времени на эвакуацию безумцев.

«Прощай, капрал Ханако, – подумал полковник, отдавая приказы. – Крутой сукин сын, который чинил двигатель, даже когда инопланетные демоны кусали тебя за пятки. Надеюсь, у тебя все получилось».

* * *

– Сестра? Я слышал, что открывалась дверь.

Она посмотрела на капрала и сразу поняла: он был уверен, что она не вернется. Почувствовал каким-то странным солдатским инстинктом, что именно обещает открытие двери, думал, что оставят его одного, на верную смерть. Во взгляде его была смесь надежды и удивления. «Зачем ты вернулась?» – спрашивал он взглядом, и поэтому она сказала то, что сумела придумать, стоя у железного колеса и слушая, как уходит сержант.

– Сержант предложил прислать все-таки кого-то в помощь, на всякий случай. Но я не впустила его, хоть он и вспоминал что-то о трибунале. К счастью, монашки ему не подчиняются. – Она улыбнулась широко, но сразу же стала серьезной. – Мне не нужен здесь кто-то в броне и с оружием, кто-то, кому не помогут оглупители.

– Разозлился? – Новак ответил ей улыбкой.

– Не знаю. – Она невинно захлопала ресницами. – Я не поняла и половины того, что он мне говорил. Что значит: «гребаный пингвин»?

Солдат расхохотался от души и словно помолодел на несколько лет. Она глянула на часы. Три минуты. Начнут слишком поздно.

– Ладно, капрал, хватит. Ты готов?

– Да. Да, сестра.

Она прикрыла глаза, сжала пальцы на шнуре четок.

– Верую в Бога-Отца всемогущего, Создателя земли и неба, и в Иисуса Христа, Сына Единого Бога…

Кредо лилось с ее губ, и капрал Эдвард Новак присоединился к ней на третьем слове, уже не заикаясь и не прерывая себя. Она ознакомилась с его данными, он был воспитан в католической семье, самой обычной, однако после вспышки войны с калехами большинство религий пережили ренессанс. Для него это закончилось записью в министранты[22] – поскольку были туда записаны все мальчики в классе – и к ускоренному помазанию, поскольку родители всех детей принуждали к этому священников. В конце концов, если можно было отразить психошизоидный приступ, обращаясь напрямую к Богу, то Он должен был существовать и вести чад Своих к победе.

Просто как палка.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… – Первая молитва всегда была для нее важной, поскольку задавала ритм всем остальным.

И конечно же, пробуждала воспоминание.

Потом выяснили, что депрессионную волну вызывали странные военные машины калехов, напоминающие огромных слизней, скрещенных с паровозами. Говорили о сбоях в работе височных и затылочных долей, о модификации нейронов среднемозговой части и о всякой такой чепухе. А на самом деле никто понятия не имел, каким чудом волна проходит сквозь персональную броню, сквозь защиту боевых машин, радиационные щиты и стены бункеров, способные выстоять при близком ядерном взрыве. Также никто не знал, отчего солдаты начали называть ее «волна магхостов». Но название оказалось коротким, легким для запоминания и точным. «Идут магхосты», «магхосты его достали». Емко, метко, страшно. И наверняка лучше, чем «„пустышкам“ пришлось его застрелить, а то он перебил половину взвода», «вложил взведенную гранату под броню и кричал, что нужно перебить червяков, которые по нему ползают», «откусил себе язык и захлебнулся собственной кровью».

А проблемы с центральной нервной системой приводили именно к таким результатам. Но если атаке на ЦНС невозможно противостоять, нужно ее на время атаки отключить. А если она суть водянистая взвесь, то следует сделать это фармакологически.

Фронтовая легенда гласила, что первым оглупителем была бутылка смаги на шестьдесят оборотов.

После научного объяснения феномена волны магхостов религиозность среди колонистов пошла на спад. Солдаты по-прежнему носили крестики на шее или зеленые повязки на лбу, но война утратила привкус крестового похода. Стала сперва обычным желанием победить врага, потом – удержать его, а несколько последних лет – битвой хотя бы за мизерный шанс бегства.

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

Но молитва осталась. Молитва, мантра, цитирование сур Корана. Кое-кто говорил о введении мозга в состояние, приближенное к фазе NREM[23], в которой магхосты не могли нарушить его работу. Другие – о силе веры. Мало кто вспоминал об отчаянных людях, вроде нее самой, что сидят в нерабочих бункерах, чтобы помочь ближнему своему в нужде.

Она передвинула четки.

– Радуйся, Мария, благодати полная…

Называли их посланцами сна. Ксендз, два пастора, три монашки, раввин и два муллы. «Религиозный отряд» линии Говарда. Командование смотрело на них как на банду неопасных безумцев, которые, вооружившись только Библией, Торой или Кораном, прутся на фронт. Но бывали и такие моменты, когда одному из них приходилось оставаться с тяжело раненным или умирающим солдатом. Поэтому их терпели. Но не более того.

– Радуйся, Мария…

Солдат запнулся и вперился в нее внимательным взглядом. Прищурился, слегка напряг мышцы, словно проверяя, сумеет ли разорвать путы. Она ждала этого момента: почему-то мужчины раньше женщин реагировали на волну магхостов. «Как более слабые разумом», – всегда говорила сестра Клара.

– …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус… – Она не дала ему ни шанса. Стала сильнее акцентировать слова, так, чтобы ритм втягивал, напоминал о временах детства, когда он как служка проговаривал молитвы у алтаря.

Три «Славься, Мария». Три просьбы. О вере, надежде и любви.

– Слава Отцу, и Сыну, и Духу Святому, ныне и присно, и во веки веков, аминь.

Капрал глубоко вздохнул, словно произносил все эти слова на одном дыхании.

Она улыбнулась мысленно. Важно, чтобы он не увидел на ее лице никаких эмоций, никаких чувств, ничего, чему его сбитое с толку сознание могло придать смысл, на чем бы он мог выстроить вызываемый чужими психоз.

– Отче наш, сущий на небесах…

Ей было интересно, поблагодарит ли он ее, когда все закончится, – не так, как тот, последний, который, едва она освободила его от ремней, повернулся на бок, пустил ветры и заснул. И не так, как тот, который, ругаясь, отшвырнул ее прочь, хотя еще секунду назад взывал к Божьему имени. И не так, как тот, которому товарищи не слишком плотно затянули ремни, чтобы ему было удобней. Шрам на руке ужасно зачесался, и она словно почувствовала, как ручеек горячей крови стекает по запястью. Из-под полуприкрытых век она глянула на ремни мужчины. Выглядели очень надежными, сама их проверяла, но ведь никогда не известно…

Однажды она нашла спрятанный в постели нож.

Видела, как глаза капрала блуждают по ее лицу и фигуре, а мышцы словно невольно напрягаются, проверяя крепость ремней. И все же губы его проговаривали слова, знакомые с детства.

– Радуйся, Мария…

Она чуть повысила голос, ничего особенного, всего на полтона, лишь настолько, чтобы сосредоточить его внимание на молитве. Только на молитве.

Магхосты – слуги безумия – прибывали незаметно, без труб и фанфар, даже без дьявольского хохота. Нет их – а потом вдруг явились, и вместе с ними все, чего боишься. Только ты и твои страхи.

Спасибо Господу, в бункере была хорошая акустическая изоляция, поэтому они не слышали рыка двигателей стартующих «тушканчиков». Иначе у нее не осталось бы ни шанса удержать капрала от приступа паники. А так, во благости неведения, они могут пережить волну.

Только для того, чтоб их живьем сожрало чудовище.

Ей рассказывали, что именно покров вероятности, окружающий Абандалакха, творит с людьми, которые оказались поблизости. Их кости превращались в порошок, кровь в венах кипела, кожа отслаивалась от тела или превращалась в странную, словно окаменевшую поволоку, под которой люди умирали, не в силах вздохнуть.

– …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус…

Даже герои и их пустышки – тогда еще предельно простые боевые машины – изменялись, когда оказывались возле чудовища. Броня их распадалась, системы теряли связность, оружие взрывалось или переставало действовать. И никто не знал, была ли это форма защиты – или чужие просто пытались изменить мир навсегда, поскольку именно это было необходимо им для жизни.

Тогда впервые появилась теория, что калехи происходят из альтермира, из места, где царят иные физические параметры. Ничего особенного – она не слишком-то разбиралась во всех этих научных премудростях, – но хватит только слегка изменить силу притяжения между двумя частицами, чтобы, например, вода начала кипеть при температуре тридцать пять градусов по Цельсию. То есть при температуре тела. Конечно, с ними можно было сражаться, снаряды рвали их на части, лазеры резали напополам, а плазма жгла, но весь этот арсенал позволял людям лишь выиграть толику времени. Одного оружия, снарядов и ядерных боеголовок, похоже, оказывалось мало.

– Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…

«Их мир иной, но не настолько, чтобы они не рискнули попытаться захватить этот, – подумала она. – И это наша общая проблема».

* * *

Демон приближался неторопливо.

Настолько неторопливо, что ему приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не атаковать. Если чудовище не пойдет быстрее, они сойдутся не раньше чем через час.

Он прикрыл глаза, в очередной раз произнося благодарственную молитву. У него не было других слов для того, чтобы выразить преисполнявшую его радость. Ни один другой рыцарь не был удостоен такой чести – встать во имя Милосердной Госпожи на бой с наибольшим из Ее врагов, поразить его силою светового копья, разрубить огненным мечом. Ни один.

Только он.

Волна раскаяния пришла откуда-то из сердца, вместе со спазмом, сердце перехватившим. Гордыня – наибольший враг всякого рыцаря, снова выползла из дальних уголков души и вонзила ядовитые зубы в мысли. Именно из-за гордыни он сюда и попал, это гордыня – когда оказалось, что Врата Неба всякий рыцарь, даже Завиша из Гарбова, должен пройти на коленях, – приказала ему возжелать – ВОЗЖЕЛАТЬ, – чтобы его впустили, нарушив это правило.

Он хорошо помнил, как Врата затворились перед ним, а потом он оказался на полях Чистилища, где в непрестанной войне сталкивались силы Неба и Ада и где рыцари, подобные ему, искали искупления провинностей.

Он произнес несколько «Отче наш», пытаясь найти успокоение в молитве, и снова осмотрел поле, выискивая своих оруженосцев и стрелков. Они были там, где он им велел быть, ни один не дрогнул, ни один не выказал страха. Большинство, вооруженные арбалетами и гаковницами, ждали, пока враг окажется на расстоянии выстрела; двое несли бочонок пороха, освященного самой Госпожой: если представится случай, подложат его под демона и подорвут. Остальные готовили топоры и мечи. Это были лучшие други, с которыми он когда-либо вставал на бой, отважные, верные и дисциплинированные. Что с того, что ни один не носил рыцарского пояса – он был горд, что именно с ними отправится противостоять Бестии.

Вспышка!

Зеленые поля Чистилища исчезают, а на месте их появляется сам Ад. Черное небо, черная, выжженная и мертвая равнина, окопы, странные строения, разбросанные там и сям кучи железных плит, пик и клинков, оруженосец, на которого он смотрит, расплывается и превращается в стальное чудовище, большое и массивное, словно странная статуя, доспех его выглядит странно, отдельные части не заходят одна на другую, на лице нет забрала, руки…

Вспышка!

* * *

– Магхосты на третьей. Пик волны через минут восемь.

«По крайней мере здесь компьютеры сделали над собой усилие и дали примерное время», – кисло подумал Стэнли Кон-Кавафа. Пустая трата вычислительных мощностей – он и сам мог бы сказать, когда пик волны. Кроме того, подобного рода информация после пересечения третьей линии черта с два кому-то еще нужна, с тем же успехом они могли прослушать прогноз погоды для какого-нибудь земного села.

Он смотрел, как вторая линия выстреливает очередями коротких вспышек, когда «тушканчики» врубают двигатели. Были проворными, успели эвакуировать солдат с третьей и вернулись за этими со второй, пока магхосты пересекали поле смерти за первыми укреплениями. Прекрасная работа пилотов и логистов транспортного полка. Сотня машин одна за другой взлетали с ускорением в 10 g, а потом, описывая в небе высокие дуги, мчались к точке сбора за третьей линией. Никто в своем уме не позавидовал бы солдатам, распластанным там на полу. Полковник смотрел, как «тушканчики» проходят над зеленой точкой, что обозначала улетающий транспортник. Сержант Миллер неплохо справился, за две минуты запустил двигатели и поднял машину со взлетки, а теперь на всей мощности уходил подальше от Абандалакха. Ну, может, чуть-чуть завидовал остальным коллегам, что окажутся в сравнительно безопасном месте раньше, чем «Локи» пройдет половину дороги между второй и третьей линиями. Лучше терять сознание при десятикратном ускорении, чем чувствовать на спине дыхание чудовища.

Два «тушканчика» вдруг взорвались.

– У нас пробой! Он использует покров вероятности!

Полковник не опознал этот испуганный голос, но сейчас же на экране появилась картинка со спутника. Там Абандалакх выглядел как великанский бублик цвета гнилой серости, с разрывами, клейкий. Полковник не знал, отчего вид его ассоциировался у него с клейкостью, может, из-за того, что тварь словно перетекала с места на место, вместо того, чтобы честно ползти.

– Наложить радары! – бросил он коротко.

Покров вероятности лучше всего был виден на радарах, он менял электромагнитные волны, так что вокруг твари проступал грязно-фиолетовый нимб, вращающийся медленно и величественно. Местами плащ был не так уж и плотен, словно редел, и поэтому все целиком это напоминало крылья циклона или вращающуюся галактику.

И вдруг, на глазах штаба, одно из крыльев распрямилось и вытянулось вперед. Фиолетовое щупальце, которое выглядело сейчас словно тоненькая ниточка, высовывающаяся из клубка шерсти, выстрелило вперед, протянулось над второй линией укреплений и легонько, почти с лаской коснулось следующих трех «тушканчиков».

Кто-то когда-то сказал, что эти машины вообще не должны бы летать. Мощные двигатели, всегда работающие на полную силу, на грани взрыва, рядом с ними – пустая банка трюма, а на самом верху – маленькая кабина, забитая электроникой настолько, что почти не оставалось места для пилота. Если выходил из строя хотя бы один блок, «тушканчик» был обречен – целостность постоянно подвергалась серьезным нагрузкам, работала на пределе выносливости людей и материалов. А покров вероятности выдергивал системы «тушканчиков» за этот предел.

Первый взорвался, второй распался на части, третий внезапно потерял скорость и свалился вниз.

– Врассыпную!!! – прорычал полковник во всю силу своих легких, хотя щупальце уже опадало вниз, к окопам третьей линии. Ударило в них несколько раз вслепую и начало втягиваться. «Тушканчики» сломали строй, беспорядочно помчались во все стороны. Только бы побыстрее и как можно дальше.

– Тревога у Завиши. – Этот голос он знал: капитан Клаузен, специалист по пустышкам.

– Что там?

– Повреждение систем сенсорного контроля.

– А по-человечески, капитан?

– На мгновение он увидел правду, господин полковник.

– Вот сука! Заблокируйте это ему, мать вашу так! Что еще выйдет из-под контроля?!

Пожалуй, не стоило давать волю раздражению, поскольку ответ пришел быстрее, чем ему хотелось. Отдергивающееся щупальце внезапно свернуло в сторону, после чего обмоталось вокруг «Локи». По крайней мере так это выглядело на радарах. Машину внезапно затрясло, двигатель – тот, который отладил капрал Ханако, – сыпанул искрами и заперхал, а тяжелый транспортник завалился на бок, теряя высоту. Сержант Миллер не был настолько хорошим пилотом, чтобы удержать его в воздухе на одном моторе.

Если еще был жив, конечно.

Но потеря трех невписанных пустышек и их сменных частей уже не имела никакого значения. Не с учетом того, что показал им Абандалакх.

Заскрежетал динамик.

– Приказы командованию стратегическими бомбардировщиками. – Генерал по-прежнему говорил спокойно и сдержанно. – Пусть прогревают двигатели, но пока не взлетают. Проверьте, как далеко он дотягивается полем, бомбардировщики должны держаться в десяти километрах от этой сферы. И…

Он заколебался.

– И еще одно, полковник Кон-Кавафа. Прошу переслать в штаб порта пароль «Голубой парень». Это все.

* * *

У страха может быть особый вкус. Это трюизм, использованный сотни раз, но правдивый до боли. Когда у тебя во рту становится сухо, когда вкусовые сосочки сигнализируют, что секунду назад кто-то накормил тебя парой старых носков с завернутым в них куском несвежего мяса, – пусть даже миллион таблеток и уколов удерживает тебя по эту сторону паники – ты уже знаешь. Твое тело, его первобытная часть, всегда готовая к бегству или битве, боится. Причем так, что будь ты угодившим в силок зверем – отгрыз бы себе лапу, только бы сбежать как можно дальше.

Или разбил себе голову о стену клетки.

Сестра Вероника сглотнула слюну, стараясь избавиться от мерзкого привкуса на нёбе. Молитва помогала, очередные «Богородица Дева, радуйся» и «Отче наш» стекали с губ непрерывным потоком, они молились дуэтом, он – не отводя взгляда от ее лица, она – сосредоточившись на зернышках четок в пальцах.

Не нравилось ей, как капрал смотрит. Неподвижно, почти не моргая, а губы его бормочут слова механически, совершенно их не осознавая. Молитва без осознания – та, которую мы просто бормочем, та, которую можно оттарабанить, думая о других вещах, – оскорбление для Господа. Впрочем, о чем ему сейчас думать? Как именно освободиться? Они здесь одни, никаких свидетелей, он мог бы сделать что угодно, изнасиловать, искалечить, убить, а потом заявить, что она поддалась магхостам и что сама над собой это учинила. В случае гибели на линии фронта никто не станет проводить тщательное расследование.

Не сейчас.

– …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Радуйся, Мария…

Она сильнее подчеркнула несколько последних слов, пытаясь по ритму дыхания капрала, по тому, как он лежит, понять, доходит ли до него молитва. Тот даже не дрогнул, не сменил позу, губы его продолжали бормотать здравицы. Собственно, он именно это и делает, поняла она вдруг. Не молится, не отдает себя под опеку Богоматери, а просто бормочет здравицы, бормочет бессмысленно, как толпы псевдохристиан, что в тщете топчутся пред алтарем и считают, будто десять, пятьдесят или сто оттарабаненных кое-как молитв отворят им врата в Царствие Небесное. По-прежнему ничего не изменилось, люди сводят религию и веру к визиту в церковь, бывают там два-три раза в год – и лучше, чтобы проповедь была короткой и забавной, лучше, чтобы после исповеди священник не накладывал слишком тяжелого или, Боже сохрани, долгого покаяния. А потом – возвращаемся к своей жизни, обманам, изменам, лжи и всему, от чего близким станет хуже. Даже сейчас, даже когда отворились врата преисподних и калехи отправились покорять мир, мало что изменилось. Сперва война наполнила церкви до краев, тот факт, что молитва может спасти душу от магхостов, привел в нее больше неофитов, чем видение в Фатиме. А потом явилась наука, этот новый идол, и начала собственную евангелизацию. Это не демоны, просто инопланетяне, это не душа, просто сбой в функционировании мозга, и наконец: это не вера, но орудия и боевые автоматы вас спасут.

Скоро последние люди сбегут с этой планеты, равно побежденные как Чужими, так и собственным неверием, – но и тогда ничего не изменится. Люди продолжат по привычке бормотать здравицы, думая о футбольном матче, обеде или любовнице.

Как и этот здесь – она невольно глянула на раненого. Лежит и пытается молиться, но наверняка не сердцем.

– …Святая Мария, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Еще одна четка передвинулась между ее пальцами.

Интересно, как долго этот солдат на фронте? Сколько недель или месяцев? Дошел до капрала – так что наверняка не из нового призыва, хотя это-то могло ничего не значить. Нынче солдатам случалось перескакивать через пару званий за день. Хватало и того, чтобы командир их скончался, корчась, на шипах палколапа. Из персональных данных она знала, что Новак служил в армии год, но это тоже ничего не означало, он мог последние одиннадцать месяцев провести в интендантстве или быть чьим-то адъютантом при штабе, теперь адъютантами становились даже рядовые, а в окопы попал, потому что кофе оказался холодным или мундир – плохо выстиранным.

Интересно, как долго он на фронте? Сколько времени сидит в первой линии обороны, проводя восемьдесят процентов времени в боевой броне, ест в ней, спит и отдыхает. Как давно… вопрос этот наконец пробился наружу – как давно у него не было женщины?

Они были здесь одни, в покинутом бункере, он – привязанный к постели солдат, она – монашка. Интересно, сколько фильмов для взрослых начиналось с этого?

Правая рука его перестала дергать за ремни, ладонь всунулась между матрасом и рамой кровати. Она заметила это из-под полуприкрытых век, и хотя движение было таким укромным – оно почти кричало: что-то не так. Она не проверила кровать тщательно, не было у нее на это времени, а насколько она знает жизнь – он наверняка что-то оставил. Нож? Пистолет? Парализатор?

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – Она закрыла глаза так, чтобы он решил, будто сестра полностью погрузилась в молитву.

Кровать скрипнула иначе, чем раньше. Она кинулась вбок, к ближайшему столику, тяжелый металлический поднос с лекарствами был единственной вещью, которая могла сойти за оружие, обезболивающее и бинты полетели во все стороны, она крутанулась на пятке, вскидывая над головой готовый к удару поднос. Узкое ребро с легкостью могло сломать кость, а удар в голову оглушил бы любого мужчину.

Он уставился на нее испуганно. Не в злости, панике или ненависти, но с обычным, человеческим, совершенно беззащитным испугом.

– …ныне и присно, и во веки веков, аминь.

Они закончили вместе, а потом он молился сам, а она стояла, все еще с подносом над головой, глядя на его правую руку.

– Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Четки. Несколько десятков белых зернышек, насаженных на тоненькую золотую цепочку. Она видела их так отчетливо, словно они колыхались у нее под носом: зернышки четок с вытертой жемчужной эмалью; крестик, на котором фигура Иисуса была уже лишь легким утолщением; много раз подлатанная цепочка.

– …да будет воля Твоя, как на небесах, так и на земле, хлеб наш насущный…

Она перевела дух, и словно некая сила отворила ей уста и, выталкивая воздух из груди, заставила произносить слова дальше. Четки, семейная реликвия, которую – откуда-то она об этом знала – мать или бабка вложила ему в руку на прощание. Наверняка он стыдился в этом признаться, но все время держал их рядом.

А она едва не разбила ему голову, когда он за ними потянулся.

Поднос грохнулся о землю, когда монашка упала на колени, сгорбившись от ужаса. Это было даже хуже минуты, когда тот молодой парень умирал на ее руках, изо всех сил проклиная Бога. Она подвела. Позволила, чтобы душа ее уступила шепоту чужого демона, чтобы появились в ней сомнения. Она едва не убила солдата, едва не убила кого-то, кто всего-то хотел помолиться.

Что она здесь делает? Мысль эта обрушилась на нее, когда она стояла, коленопреклоненная, среди рассыпанных лекарств. Что именно она пытается доказать? Что она лучше современной медицины? Что Бог существует, поскольку молитва может творить недоступное для науки? Что ее вера, преданность и клятвы – это нечто большее, чем просто чудачества сорокалетней женщины? Господь не требует, чтобы какая-то престарелая фальшивая монашка, допускающая греховные мысли о сексе даже за шаг до смерти, брала на себя бремя доказательства Его существования. Она опустила голову, глядя на собственное отражение в отполированной поверхности подноса. Вот она: морщины, поседевшие волосы, глаза с пылающим в глубине тупым фанатизмом. Так-то выглядит служанка Господа? Вера, опирающаяся на бессмысленное принятие догматов, стоит меньше, чем жизнь в постоянном грехе. Где принятие собственного несовершенства, где понимание, что мы никогда не постигнем тайн веры, но Божье милосердие даст нам шанс, если выйдем к Нему с чистыми помыслами? Вот она – никчемная старая дева, которая вызывает Бога на поединок, заставляет его совершать фокусы, подвергает испытанию его милосердие, словно имеет на это какое-то право.

– …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего…

Слова доносились словно издалека, нужно было несколько секунд, чтобы распознать их. Молитва. Венок молитв. Они – в начале второй тайны, монашка и солдат, и несмотря на то, что с губ ее срываются слова, она словно где-то рядом, словно ее это не касается. Накатил истерический смех – вот она, правда о жизни Вероники Аманды Рэдглоу, несчастной женщины, которая не сумела найти свое место в жизни и поэтому спряталась под сутаной. Закрылась ею, словно щитом, а когда наступает час испытаний, вера ее лопается, словно мыльный пузырь, и все, на что она способна, – бессмысленное повторение здравиц. То самое, в котором она упрекала несчастного юношу. Правда заключалась в том, что не она его спасает, а он спасает ее: если бы он замолчал, она не сумела бы продолжить, уступила бы безумию и вышла из бункера в поисках смерти. Сколько стоит ее жизнь? Что она с ним сделала?

Помнила выражение на лицах родителей, когда заявила, что принимает послушничество. Была единственной дочерью, у матери не могло больше быть детей, но родители – она знала об этом – надеялись на ватагу внучат. Эгоизм ее решения надеть сутану разбил им сердца. Ее подруги по школе уже вышли замуж, дождались детей, некоторые даже успели покинуть планету, другие, как Сара Глумбейн, погибли на фронте, сражаясь с калехами. Жизнь их имела смысл, они зачали жизнь новую, пожертвовали собственной, чтобы спасти других, не растратили Божьи дары на бегство от людей, ответственности и трудов повседневных. Не спрятались в монастыре.

– …ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария…

Что-то горячее потекло по руке. Она подкатала рукав: раны на предплечье начали открываться, следы от зубов и ногтей расседались и кровоточили как немое обвинение.

Вспомнила: ударила его. Ударила солдата, который был слишком испуган, чтобы думать логически, и который в приступе паники напал на нее. В ярости она лупила его табуретом по голове и рукам, а потом и по всему телу. Никогда и ничего не доставило ей такого удовлетворения.

Она снова глянула вниз, на деформированное, словно в кривом зеркале, лицо. Се лицо бестии, маленькой лживой женщины, что бежала от ответственности в объятия Церкви и желала, чтобы Господь устроил для нее чудо, – и мучала раненого солдата. Столько хороших, умелых людей погибло, сражаясь с Чужими, а она живет. Зачем? Кому она нужна? Что дала другим? Отец и мать не дождались внуков, она порвала связи с друзьями, солдаты гибли, чтобы ее спасти. И зачем все это? Что она пытается доказать? Как любой трус, она хочет прежде всего уверений, что она – не трус; как любая эгоистка, жаждет создать фальшивую картинку, в которой играет роль женщины, преисполненной жертвенностью. А все это – игра иллюзий. Обман. И теперь, в последний час своей жизни, пора содрать эту позолоту, пора впервые встать лицом к лицу с чудовищем и взглянуть ему в глаза.

– …благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус. – Губы ее по-прежнему произносили слова молитвы, но она не могла уже отвести взгляд от своего отражения на подносе.

А те глаза смотрели на нее взглядом бездонным, как космические глубины. Черные глаза, неподвижные, словно у рептилии, ни живые, ни мертвые, с лишенным чувств разумом, что таился где-то на их дне. Самолюбивое создание, что сидело в ее голове, – устроилось в черепе и управляло ее жизнью. Это оно избрало для нее путь, который оказался наименее опасным в мире, охваченном войной, – никаких семейных обязательств, никакой мобилизации в армию и безопасное укрытие за монастырскими вратами. Жизнь паразита.

Внезапно она почувствовала его: над глазами, прямо за костью черепа что-то шевельнулось. Ощутила это нечто внутри, в середине мозга, и знала уже: у чужого червяка сегментированное тело, сколько-то десятков ног, похожих на паучьи, и длинный, гибкий хоботок, который разделился на сотню отростков, проникших в важнейшие части мозга. Пойманный врасплох, когда власть его на миг ослабела, он попытался погрузиться глубже, пролезть внутрь, спрятаться. У нее было всего несколько секунд, чтобы до него добраться.

Она подняла поднос и пристально вгляделась в него. Крепкая сталь не должна погнуться при столкновении с черепом. Если ударить достаточно сильно, кость треснет, а потом ей останется только проникнуть внутрь и вытащить червя.

И – освободится.

Нужно ударить ребром. Сильно.

– Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас грешных, нынче и в час смерти нашей! Аминь! Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас грешных, нынче и в час смерти нашей!! Аминь!! Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас грешных, нынче и в час смерти нашей!!! Аминь!!!

Крик этот прорвался сквозь шум, который с какого-то момента нарастал в ушах. Кто-то кричал – не бормотал молитву, не молился даже, а орал изо всех сил, так, словно с него сдирали кожу. Похоже, он даже не набирал воздух в легкие. Словно завис и, не в силах вспомнить дальнейшие слова, орал просьбу о чуде. Сама она перестала молиться уже некоторое время назад, что было ей не свойственно. Венок молитв не следует прерывать даже из-за паразита в голове. Она отыскала взглядом кричавшего, бедный парень смотрел на нее, словно на сумасшедшую, и, кажется, пытался разорвать путы. Ему почти удалось привстать с постели, но ремни выдержали. Так невозможно молиться.

Она улыбнулась.

– Радуйся, Мария, – медленно начала она, передвинув очередное зернышко четок между пальцами, – благодати полная, Господь с Тобою, благословенна Ты между женами…

Он следовал за ней, позволил ввести себя в молитву, а она кивала каждому слову, как учительница, помогающая не слишком сообразительному ученику. Он подхватил. Через минуту – уже молились вместе, равномерно, единым голосом. Она была довольна его реакцией, тем, что он, похоже, изо всех сил старался предать свою судьбу в руки Господа.

Внезапно он запнулся, закашлялся и замолчал на полуслове.

Удивленная, она смотрела, как влажнеют его глаза, а по лицу текут слезы.

– Я… я трус, сестра. Я боялся, что останусь здесь в одиночестве… боялся так, что почти обмочился, а… а потом сумел вспомнить только одну строку молитвы… Солдаты не плачут… не плачут… не-е-ет… – разревелся он так, что аж из носа полилось.

Она ничего не ответила. Несколько последних минут обрушились на нее, каждая эмоция, каждая грязная паскудная мысль. Солдат – не бедный парень, всего лишь солдат. А она сидит в бункере, на покинутой линии фронта. А магхосты…

Магхосты всегда сначала нападают на слабых.

Она уже проходила сквозь это, не раз и не два, но никогда так тяжело, как сейчас. Погружение в молитву всегда окружало ее сознание густым коконом, который сдерживал голоса безумия и приводил к тому, что казались они не более чем тихим шепотом. Но сегодня…

– …ныне и в час смерти нашей. Аминь. – Она передвинула еще одно зерно четок.

«Забудь о том, что было, сестра Вероника Аманда Рэдглоу, – тихо сказала она сама себе. – Забудь об этом, старая, тщетная женщина. Забудь, трусливый паразит». Она мысленно улыбнулась: «Я уже знаю вас, мои мерзкие демоны, не единожды смотрела я в ваши крохотные красные глазки. И теперь я вам не сдамся, потому что должна спасти этого парня». Она поглядела на часы: еще несколько минут.

– …и благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божья…

«И все же он молится, несмотря ни на что», – успела она подумать, глядя, как бесшумно шевелятся губы капрала. И тогда кулак Господа ударил в бункер и смел половину потолка, вскрыв его, словно консерву, и наполнив пространство цементной пылью.

Тьма.

* * *

Кнехты и оруженосцы приняли бой без него. Волна меньших демонов добралась до их линии защиты и пала, пораженная залпом стрел. Потом еще одна, и еще. Эти значения не имели – были как блохи, которых следовало раздавить, истинный враг приближался неторопливо.

И был огромен. Громадней, чем можно было решить, бросив первый взгляд. Гигантский, тестоподобный корпус, словно бычья шкура, наполненная сражавшимися друг с другом змеями, окруженный полосами ядовитых испарений. Бой не будет легким, эта тварь не падет под одним ударом, тут надобно множество ударов меча, а единственный способ справиться наверняка – подорвать тварь.

В голове его промелькнули десятки планов, главной целью которых было подложить под врага бочонок с порохом. Ожидала их быстрая атака, возможно, немало солдат погибнет, возможно, и сам он сложит голову, но если хотя бы одна бочка окажется под боком у демона – они выиграли. И тогда…

Одна полоса из этих серых испарений монстра внезапно разворачивается и бьет в их шанцы. Двое оруженосцев отскакивают прочь, один, с арбалетом, делает это быстрее, серая полоса едва касается его, второй же – с тяжелой гвизармой в руке – куда медленнее, миазмы оборачиваются вокруг него, впиваются в щели доспеха, лезут в распахнутый для крика рот. В течение нескольких мгновений солдат синеет, хрипит, давится и кашляет. Тело его чернеет, мясо отслаивается от костей.

Завиша отворачивается, не в силах снести такое зрелище. Это хуже, чем смерть от кипящей смолы. И тогда отступающий туман утрачивает цельность, плотность – и разливается ядовитой мглой по шанцам. Внезапно оказывается вокруг него самого. Не дышать!

Вспышка!

Поле битвы выглядит ужаснее, чем прежде. Оно горит. Пылают земля, небо, даже воздух, у огня нездоровый, сине-фиолетовый оттенок. Над землей несутся тысячи маленьких светильников, каждый мчится быстрее стрелы из арбалета; они ударяют в медленно движущиеся темные формы, что выглядят как вязанки хвороста на ножках, комки тряпок на странных суставчатых лапах, отвратительные твари, к которым прицеплены какие-то колеса и механизмы. Вокруг кипит бой, твари горят, падают под ударами светильников и копий темного света, их разрывают в клочья мощные взрывы. Но и твари не остаются в долгу: те, что выглядят как небольшие шары с сотнями длинных шипов, выбрасывают те шипы из себя и делают это с такой силой, что шанцы вздрагивают от ударов. Другие изрыгают темные испарения, пожирающие все на своем пути, третьи плюются шарами огня. А напротив тех тварей… напротив – окоп, в котором несколько десятков железных демонов стреляет из странных трубок, мечет снаряды, тянущие за собой огненные хвосты комет, и плюет драконовым огнем из ладоней. Ад сражается с адом.

Он охватывает всю картину одним взглядом, что длится не дольше удара ошалевшего сердца. А потом, пусть бы он того и не желал, память подсовывает ему картинку, накладывающуюся на то, что он сейчас видит. Его оруженосцы и кнехты на шанцах – точно в тех же местах, что и монструозные големы. Твари, с которыми сражаются металлические гомункулы, еще миг назад были волной атакующих демонов. Он ищет взглядом – кнехт, который только что погиб, оказывается лишь кучей искривленного металла, который выглядит так, словно он проржавел и истончился от старости.

Рыцарь прикрывает глаза и падает на колени.

– Госпожа! Госпожааа! – кричит он и тотчас замолкает, испуганный.

Его голос… Его голос!!! Словно скрип, вырывающийся из железной коробки. Он поднимает к глазам руки, огромные стальные ладони, непохожие ни на что, виденное им прежде, с пальцами, у которых множество суставов, он глядит вниз: железный нагрудник – нет, не нагрудник, откуда-то он знает, что это его тело, что под бронею этой не трепещет живое сердце.

Он поднимает голову.

Кричит.

И тогда с неба рушится длань Господня и бьет в окоп неподалеку от него. Гигантская волна земли, грязи, погнутых фрагментов укреплений взлетает над ним и с отвратительным чавканьем его поглощает.

Тьма.

* * *

– Мы потеряли Завишу! Сука! Потеряли Завишу!

Это вот «сука» заслуживало выговора с занесением, но полковнику сейчас было некогда обращать на это внимание и разбираться, у кого из лейтенантов сдали нервы. Они потеряли Завишу – вот что было важно. Его пустышки некоторое время будут сражаться самостоятельно, но ограничатся исполнением последнего приказа, то есть – станут удерживать позицию. И удерживая позицию, будут гибнуть, одна за другим, а когда в их рядах появится брешь, не отреагируют на это и не попытаются контратаковать. Это Завиша ими командовал, это он был тактическим центром отряда. Хаос сражения делал практически нереальной передачу машинам эффективных приказов из штаба.

– Что случилось?

Генерал Маннис второй раз за день покинул свой кабинет, что означало одно: дела идут хуже некуда. Потеря героя на этом этапе сражения была для них серьезным ударом. На третьей линии у них не осталось никого, кто мог бы продолжать сопротивление.

– Он оказался в пределах покрова вероятности, господин генерал. А потом в линию ударил «Локи». Рядом. Мы потеряли контакт.

«Локи». Проклятый транспортник, названный в честь проклятого бога.

– Статус?

– Данных нет, господин генерал.

– Статус «Локи»?

– Данных нет. Но наверняка разлетелся на куски.

Тишина. Полковник краем глаза наблюдал за стариком. Как и остальные.

– «Голубой парень» отдан? – Это был вопрос именно к нему.

– Так точно, господин генерал. Шесть минут назад. Жду подтверждения.

– Хорошо. Связь с Седьмой и Тридцать вторым?

– Постоянная.

Снова тишина – глубокая, как море. Все в штабе уже просто таращились на генерала. Интенсивно, со смертельной сосредоточенностью на лицах. Полковник Стэнли Кон-Кавафа вдруг понял, как это выглядит: двое стариков, он и командующий линией Говарда, и десяток-другой пацанвы, некоторые попали на четырехмесячные офицерские курсы прямо из школы, а потом – сразу в штаб. «И эта пацанва сейчас таращится на старика с таким выражением на лицах, словно ждет, что он совершит чудо. Что неким волшебным образом извлечет из рукава целую армию и бросит в атаку, сминая врага. Что уберет неминуемое, избежит неизбежного, спасет нас и наши семьи».

Было время, когда Стэнли Кон-Кавафа считал, что и он заслужил генеральские звезды. Но сейчас он радовался, что мечта его не осуществилась.

Старик осмотрел штаб, словно оказался здесь впервые. Потом несколькими быстрыми шагами пересек пространство и замер на пороге своего кабинета.

– Стэн, соедини меня с командиром Седьмой и командиром Тридцать второго. По защищенной линии. И пусть бомбардировщики готовятся, – холодно бросил он и закрыл двери.

«„Стэн“… Он сказал: „Стэн“… не „полковник“, как всегда в последние годы.

Господь милостивый, нам конец».

* * *

У темноты был запах и вкус мокрой земли, горючего и ржавчины. Темнота шумела дождем, мокро стекала по телу и холодила конечности. Темнота тяжело уселась ей на грудь, облепила ребра, прижала к земле ноги. Лезла маслянистыми пальцами в глаза, рот, уши.

Сестра Вероника застонала – тихо и слабо – и только тогда почувствовала, как невыносимо дерет у нее в горле. Сразу раскашлялась – рвущим, грудным хрипом, выплевывая изо рта и горла землю, грязь, кусочки неидентифицированной субстанции. Горло болело и жгло, словно она напилась кислоты.

У темноты есть цвет – поняла она, когда осторожно подняла руку и стерла грязь с лица. Серость и тени обрели глубину, выпустили из себя абрисы предметов, форм и объектов. Память еще сбоила, еще отказывалась сотрудничать, хотя и подсовывала образы каких-то кошмаров, которые лучше всего было бы забыть.

В конце концов, не каждый день она просыпалась в таких условиях, лежа в грязи, грязью прикрытая и пытаясь грязью же дышать. Лежа в… разбитом бункере.

Бункер. Фронт. Магхосты. Солдат. Абандалакх.

Воспоминания ударили в нее и сразу же отступили, словно пораженные отсутствием реакции. Ей следовало биться и орать от ужаса, но она была слишком обессилена, слишком измучена тем, что пытались сделать с ее разумом магхосты, чтобы теперь снова поддаться страху. Для паники тоже нужны силы.

Она посвятила несколько секунд анализу. Была в разбитом бункере, на линии фронта, засыпанная обломками и грязью. То, что вставало над ее головой – кусочек затянутого тучами неба, значит, если сорвало крышу, удар был сильным. Темно, все лампы погасли, наверняка уничтожены. Она не могла двинуться. Похоже, то, что она сумела выжить, исчерпало запас чудес на сегодняшний день. Который час? Она подняла руку, высветила на миг диск часов. Потом еще раз, пораженная. Пятнадцать минут – если ей не врали цифры – с того момента, когда она в последний раз смотрела на часы; прошло всего-то пятнадцать минут. А она чувствовала себя так, словно пролежала в этой грязи три долгих ночи.

Она взглянула вперед. Стена, как и потолок, исчезла, но равнины видно не было. Что-то там возвышалось, что-то черное и угловатое. В свете молний она заметила, что это нечто разорвано изнутри, словно огромная консерва, свирепо вскрытая тупым консервным ножом. «Это бок какой-то машины, – поняла она, увидев фрагмент тактического номера. – Это она в нас ударила?»

«Капрал Новак». Она оглядела руины. Не помнила, с какой стороны стояла кровать; везде только обломки, непонятные куски, грязь и земля. Она попыталась приподняться на руках, но что-то прижимало ее ноги и бедра к земле. Тяжелый бетонный блок, если она верно опознала, это мог быть кусок стены или потолка, но теперь важнее всего то, что под ним – ее тело, или то, что фронтовые хирурги называют «отходами». Перелом хребта и шок могли отсечь ее от боли, верно? За столько лет скитания по линии фронта она видала и не такое. Теперь ухватилась за край плиты и напряглась, пытаясь ее поднять. С тем же успехом могла бы пытаться сдвинуть планетарную ось.

Она подняла голову, чтобы в полумраке найти солдата. «Человеческие глаза – это чудесное изобретение Господа», – подумала она, отыскивая в темноте все новые и новые подробности. Разбитые шкафчики, кажется, остатки автомеда, рама кровати. Взрыв развернул ее на сто восемьдесят градусов, теперь она видела раму сбоку и…

Новая молния осветила небо так внезапно, что монашка заморгала, ослепленная. И все же внутренности того, что осталось от бункера, отпечатались у нее на изнанке век. Там, где некогда находилась стена с дверью, теперь зияла огромная дыра с почерневшими краями, вторая стена почти исчезла, дыру от нее наполняла полужидкая масса земли и грязи, медленной лавиной вливающаяся в помещение и удерживаемая, кажется, лишь тем, что некогда было военным транспортником. В боку машины зияло отверстие большее, чем дверь бункера, а внутри было темно, как в гробу. Кто бы ни оказался там, на борту, шансов уцелеть у него не было. Крыша… в той дыре поместился бы и «тушканчик».

Ну и еще то, что придавило ее ноги и бедра. Кусок потолка размером со шкаф. Без домкрата – не поднять. Она заморгала, пытаясь побыстрее привыкнуть к темноте. Если все верно помнила, то справа, почти на расстоянии руки, возле нее лежал шкафчик. Она протянула туда руку. Могла до него дотянуться. Еще не знала, зачем он ей, но – могла.

Еще одна стробоскопическая вспышка. Капрал…

«Ох, парень…»

Боль ударила внезапно, как разряд тока. Она втянула воздух и чуть не откусила себе язык. А потом лишь силой воли удержалась, чтобы не разреветься. Она ощущала их, ощущала обе ноги и – что было очередным чудом – одной, кажется, могла двигать.

Значит, под этим блоком бетона еще лежит то, что можно считать человеческим телом.

– Сестра… сестра…

Шепот едва пробился сквозь шум ветра. Она замерла, не поверив ушам. «Он жив?»

– Я тут… – Ей пришлось откашляться. – Я тут.

– Где?

– Ну… где-то здесь. А вы, капрал?

– Ну… – рассмеялся он сухо. – Я где-то там. Вы можете ко мне подойти?

Она попыталась снова: муравей, силящийся сдвинуть кирпич.

– Пока нет, капрал, – выдохнула она. – Но дай мне несколько лет…

– Что случилось?

– Ничего серьезного, капрал, ничего… только… кое-что придавило мне ногу.

– Болит? Сломана?

Ее поймала врасплох настоящая забота в его голосе.

– Да. Не знаю. Наверное.

– Сестра, не… не двигайтесь. Зараза, что же могло вас придавить?

Она прикрыла глаза. «Господи, дай мне силы. Я здесь – чтобы нести утешение». Она попыталась вспомнить, как выглядела комната.

– Такой металлический шкаф, капрал. Большой и тяжелый.

– Если бы я только не был привязан… Зараза, если тот шкаф упал, влепили в нас сильнее, чем я думал…. Они могут… и не добраться до нас достаточно быстро…

– Не говорите так много, капрал. Это может вам повредить.

– Проклятая пыль. – Он откашлялся и сплюнул мокротой. – Она на мне как будто везде. Хорошо хоть, что бункер выдержал.

– Да. Не говорите, капрал. Берегите силы.

На несколько минут воцарилась тишина.

– Сестра… – Дыхание капрала снова стало тяжелым. – Кажется, я ранен… чувствую… кровь на губах… на лице… вы меня видите?

– Здесь темно, капрал.

Отдаленный грохот ворвался внутрь.

– Слы… слышите, сестра? Наши лупят. Артиллерия. Или бомбардировщики… Но далеко. Наверняка сейчас… открывают бункер…

– Откуда знаете, что – сейчас?

Он засмеялся тихо и радостно.

– Гражданские… Ведь магхосты прошли, верно? А слышно только артиллерию, не наших на линии. А значит, калехи не добрались сюда, иначе бункер бы сотрясался уже от шума. Знаете… знаете, сестра, как рычит тридцатипятка?

«Да, – мелькнуло у нее в голове. – Знаю».

– На… наверняка как раз все проснулись, сержант уже осматривается и ругается. Он все… всегда просыпается первый… – Капрал снова закашлялся. – И лучше не обосраться, когда просыпаешься. Э-э-э… простите, сестра.

– Не за что, капрал.

– Не… не за это… я… когда мне сказали… получишь монашку… не забираем тебя в тыл, но просим о монашке – и будете вместе молиться. – Он засмеялся, несколько истерично. – Я был уверен, что мне конец. Но… я жив, выдержал волну… Если ты пережил волну, то ты пережил все… так говорят…

Она улыбнулась в темноту.

– Может, только из-за того, капрал, что нечто ударило в бункер и мы потеряли сознание.

Еще одна молния залила все сиянием, а потом – три следующих. Они дали ей достаточно времени, чтобы хорошенько осмотреться. Разбитые стены, машина, уничтоженное оборудование, бетонный блок, придавливающий ее к бетону.

Капрал…

Серия далеких грохотаний наполнила внутренности бункера глухим гудением.

– Слы… слышите, сестра? Вот насыпают, – он захрипел мокро. – Тьфу… Чувствую кровь даже в горле. Когда… если бы я не был… привязан…

Он замолк на некоторое время.

– Свет, нам нужен свет.

– С этим могут быть проблемы, капрал.

– Знаю… знаю…

– Пожалуйста, помолчите, капрал. Берегите силы. Это приказ.

Он вдруг коротко рассмеялся.

– Я не принимаю приказов… от… гребаных пингвинов.

Она невольно и сама улыбнулась во тьму. Солдатское чувство юмора. Но он послушался. Через некоторое время его хриплое дыхание выровнялось, притихло. Новак заснул. Или потерял сознание. Так лучше. Лучше сидеть тихо, не разговаривать и не кашлять, не подавать и знака жизни.

И, Господи помилуй, не отсвечивать.

«Может… Может, нас и не найдут».

* * *

Он полз сквозь ад на четвереньках, словно пес. Его странные ладони проваливались в землю, обрастали грязью и черной жижей. Он не чувствовал никаких запахов, это было первое, что он понял, придя в себя. Также не ощущал никакого вкуса, но ведь рот у него должен быть – он же кричал. Едва лишь вернулось к нему сознание и он увидел, что ад поглотил его, он издал дикий, протяжный вопль. Звук привлек некую тварь, чудовище подкатилось и попыталось нанизать его на одну из своих длинных пик. Он поймал оружие, вырвал и ткнул им в клубок тьмы, который был сердцевиною демона. Тварь затряслась и распалась на куски, а он швырнул пику наземь и пал на колени.

Неужели он подвел? Быть может, он слишком оттягивал нападение на Зверя и в наказание оказался низвергнутым на самое дно ада, где не имеющие даже имен демоны бесконечно сражаются, охотятся и пожирают друг друга? Был ли он приговорен к вечному проклятию? Это несправедливо! Если бы только он чем-то провинился! Если бы почувствовал страх перед Зверем или усомнился бы… Но нет, он прекрасно помнил: враг пробуждал в нем уважение, но он готов был встать на битву с ним без страха в сердце.

Почему же он сюда попал? Отчего у него на глазах суккубы и прочее чертово семя превратились в исключительных монстров, а его оруженосцы и кнехты сделались железными големами, у которых вместо лица маски с едва намеченными отверстиями для глаз и рта?

Почему…

Почему он сейчас ползет на четвереньках, как дичайший из зверей, вместо того чтобы встать и прикоснуться к своему лицу? Боится ли он, что пальцы натолкнутся на сходную маску? Или боится, что, попытавшись поискать застежку, дабы маску снять, не найдет ее? И станет метаться по аду, словно безумный дервиш, крича и ощупывая голову и лицо?

Быть может, он лишь еще один железный голем?

Его пронзила дрожь.

Обернуться и посмотреть назад было выше его сил. Зверь оставался там, не дальше чем в миле от него, может, и ближе, – гигантский, словно замок, он присел, окруженный своею свитой, и хлестал несчастную землю туманными кнутами, под прикосновением которых остатки железных машин распадались в пыль или текли, подобно воску. Создания, клубившиеся у его ног, не двигались, словно ожидали чего-то.

Оружия у него не было.

«Убежище, нужно искать убежище».

Перед ним возносились некие строения. Несколько десятков шагов, оценил он, яма в земле, какие-то железные плиты, остатки стен.

И тогда тучи запылали. Сверху, с огненными мечами, направленными в землю, падали ангелы. Словно небеса заплакали огненными слезами.

Он остановился, слишком изумленный, чтобы действовать.

* * *

Рвущий воздух вой вырвал солдата из неспокойного сна.

– Арти… ллерия, – пробормотал он. – Ну и лупят.

– Да, капрал, – ответила Вероника. – Лупят сильно. Прямо концерт.

Небо в дыре запылало ярким светом. Словно вспыхнула целая гора магнезии. Через миг раздался вой мощных двигателей. «„Тушканчики“, – подумала она, – „тушканчики“ садятся. Мы пытаемся убить чудовище».

Он тоже узнал звуки.

– «Тушканчики». Слышите, сестра? «Тушканчики»… контр… контратакуем. Выбьем их… в дыру… откуда они… вышли… как же я… хотел бы там…

Он остановился на полуслове, утратив дыхание. Снова вернул его на миг, снова утих, кашлянул странно и мокро захрипел.

И тишина.

Гора магнезии запылала прямо над их укрытием и пылала достаточно долго, чтобы монахиня сумела внимательно рассмотреть солдата.

– Ох… я… Спокойной ночи… спокойной ночи, сержант Новак.

* * *

Седьмая броневая дивизия, Тридцать второй полк гренадеров и отряды, собранные со второй и третьей линии, высаживались согласно с одним из тактических планов, составленных двадцать лет назад именно для такого случая. С другой стороны, все равно другого выхода не было. Учитывая силы, которыми они располагали, «прыжок вниз головой» оставался единственным разумным решением.

«Прыжок вниз головой». Тактика, разработанная на случай атаки против Абандалакха небольшими силами. Коротко говоря, вместо многочасового обстрела – артиллерийского, ракетного – и бомбовых ударов, быстрый десант на расстояние не больше километра до цели и прямой штурм. Вероятность успеха меньше восьми процентов. План отрабатывали скорее как одну из задачек для ума, а не реальную стратегию, предназначенную к применению на поле битвы, а теперь те восемь процентов – это все, что им оставалось. Если не меньше.

Они наблюдали за атакой на главном тактическом экране. Абандалакх расселся перед руинами третьей линии, гнилая баранка, куча компоста, язва, окруженная гнилой, наполненной червями тканью. Покров вероятности он подтянул под себя так, что на радарах не осталось от него и малейшего эха. Ждал. Сукин сын ждал их хода.

Сначала приземлились «тушканчики», сотни машин одновременно окружили центр гнили кругом огня. Десантные корабли приседали на хвостах, выбрасывали пехоту и взлетали снова. Через полминуты транспортники «Локи» и «Тор» выпустили из угловатых брюх танки, тяжелые машины пехоты и пустышки, после чего, плюясь огнями двигателей, рванули в небо.

И наступила тишина.

Солдаты залегли в окопах и воронках, прижались к изуродованной земле, машины расползлись по полю, занимая позиции, а чужаки вели себя так, словно ничего не замечали. Тварь громоздилась неподвижно, окружающие ее пасходеры, мигорачи и палколапы занимались, похоже, собственными делами, какими бы те ни были.

Полковник следил за врагом молча, закусив губу. Сукин сын. Обладающий странностью кошмара, нелогичный, непредсказуемый. Он уничтожал их без усилия, словно детей, когда они пытались убежать, сбивал «тушканчиков» с неба взмахами призрачной лапы, а теперь сидит и ждет, словно высадка нескольких тысяч солдат под боком его вообще не касается.

Пришла глупая мысль: «А вдруг все это не вторжение? Может, враг вообще – не разумен? Может, мы сражаемся с гигантскими красными муравьями, для которых вселенная – джунгли, по которым они идут, пожирая попутно все, что отыщут? А может, это автоматическая система терра… вернее – чужеформирования, высланная добрыми и милыми инопланетянами, которые даже не знают, что она нас убивает? Может, сука, мы погибаем, сражаясь с автоматическим траншеекопателем?»

Все отряды без единого выстрела заняли позиции вокруг врага. Кон-Кавафа посмотрел на часы и связался с командиром.

– Седьмая и Тридцать второй на месте, господин генерал.

– Пусть начинают.

– Слушаюсь.

Тактический экран осветился первым плазменным шаром.

* * *

Она молилась. Ничего больше сделать не могла, лежала, приваленная куском аллабетона, – да, честно говоря, даже если бы оказалась свободной, все равно ни на что другое оказалась бы не способна. Закончились времена, когда героические женщины бегали по полям сражений, поднося воду и перевязывая раны. Дыхание плазменных взрывов сожгло бы ее в пепел за сотню метров, только броня давала солдатам хоть какой-то шанс, а если кто-то из пехотинцев падал, необходима была помощь экзоскелета, чтоб хотя бы перевернуть его на спину. Эта война была не для маленьких монашек.

Так что она просто молилась.

Вспышка и жар первого разрыва застали ее врасплох. Жар этот ворвался в бункер, моментально высушил воздух, приятное тепло мгновенно превратилось в невыносимую жару. Она замолчала на полуслове, заслоняя лицо ладонями. Кожа горела. «Господи! Что они там используют?»

Но истинный ад разверзся через минуту. Грохот взрывов, выстрелы тяжелых орудий, яростный лай оружия меньшего калибра, приглушенное шипение пламени и бурчание энергетических цепей тактических лазеров. Сестре Веронике казалось, словно целая армия окопалась вокруг бункера и отбивает дикий штурм. Она моментально оглохла, а волны жара, проносившиеся сквозь расколотый бункер, лишали дыхания и жгли кожу. Она спрятала ладони в рукава и заслонила лицо, но это не слишком-то помогало.

Молилась.

И тогда вдруг увидела все звуки. Громыхание битвы превратилось в оргию танцующих перед нею и внутри нее цветов, а гигантская тяжесть, вдавливающая тело в пол – почти исчезла. Жар растекся пением птиц и превратился едва ли не в нежнейшие ласки. На ее глазах остатки одного из металлических шкафов растаяли и стекли на пол. Она не могла дышать…

«Все? Я умираю?.. Господи, я не достойна…»

Все исчезло, как и появилось, за долю мгновения. Она набрала в грудь воздуха, чудесного, бесконечно свежего, так, что даже закружилась голова. Словно дышала амброзией.

Что случилось?

«Покров вероятности», – поняла она вдруг. Нечто подобное происходило, когда Зверь использовал свое самое сильное оружие. Что-то изменялось тогда в людях и вокруг них, они внезапно начинали слышать глазами и видеть нюхом. И умирали, задыхаясь, горя, выблевывая растворенные внутренности, превращаясь в кожаные мешки, наполненные кровью и распавшимися в пыль костьми. Единственное оружие Чужих, против которого у них не было никакой защиты. Ни одна броня, ни одна стена, ни один оглупитель не спасет от того, что меняет саму природу реальности.

«Ох… бедные мальчики».

Она молилась.

* * *

– Ни хера себе!!!

– Идут! Иду-у-ут!!! Танки! Сука, где танки?!!

– Не могу…

– Бей! Бей!! Бе-е-е-ей!!!

– Капрал Вергсен, лазером около того транспортера, давай!

– Не могу…

– Идите, да! Сукины дети! Идите! Хотите?! Вот вам! А-а-а-а-а…

– Четвертый взвод. Четвертый взвод, отзовитесь. Лейтенант Семерский из четвертого взвода. Кто-нибудь меня слышит?

– Не могу… двинуться… Не могу двинуться! Не могу дви-и-инуться!!!

– WA 17. Рапорт о повреждениях… двигаться можешь? Стрелять? Пошевели руками. Хорошо. Держи. Когда приблизятся на пятнадцать метров – подорви заряд. Подтверди… Хорошо.

– Лейтенант Баниров… Карл… мне некого вам послать… слышишь? Он накинул на нас покров… слышишь? Карл… из взвода остался я один… Карл… броня заела… Карл… вы одни… помощи не будет…

– Не могу двинуться… это не броня… когда захлестнуло нас покровом, что-то случилось… со мной… зубы выпадают… не чувствую… ничего… вижу их… сто метров… один катится прямо на меня… он все ближе, он…

– Двенадцатый, огонь в квадрат 3В. Повторяю, 3В. Да… да… Летят. Нет… взрывов нет. Повторяю. Снаряды не взорвались. Попробуйте сменить взрыватели…

– Я горю. Слышите? Горю, а не больно. Иисусе, слышите? Ничего не болит. Только дым чувствую…

– Отводи людей! Менес, отводи людей! Сейчас вас отрежут!

* * *

Динамики трещали сообщениями, приказами, просьбами о помощи, грохотом орудий и взрывами. «Land Warrior VI» – лучшая, результативнейшая и самая быстрая система управления, позволяющая штабу наблюдать за происходящим на поле боя и отдавать солдатам приказы в реальном времени.

Или только наблюдать, как гибнут.

Абандалакх ударил покровом вероятности через восемь минут после первого выстрела. За это время солдаты сумели приблизиться к нему на пятьсот метров, ведя огонь изо всего, что у них было, и на одну минуту, на одну коротенькую, болезненно глупую минутку полковник Стэнли Кон-Кавафа понадеялся, что им удастся. Что тварь калехов исчерпала какие-то там свои «батареи» или – что ей нужно время, чтобы исправить повреждения, и поэтому сумеют ее взорвать.

А потом покров развернулся на добрых три километра вокруг твари. Не больше чем на пару десятков секунд, но теперь он не напоминал раскинувшуюся морскую звезду. Радары показали монолитный бублик гнилого фиолета, который мгновенно заполнил пространство и поглотил все отряды.

Когда он втянул покров, Седьмая и Тридцать второй перестали существовать. Те, кому очень повезло, погибли быстро, те, кому просто повезло, – вышли без повреждений, остальные медленно умирали, пока кожа сходила с их тел, кристаллизовавшиеся кости резали плоть или кровь больше не могла переносить кислород. Половина личной брони отказала, и к счастью, в большинстве случаев ее носители к тому моменту уже были мертвы. Было не так уж много худших вещей, чем торчать в окаменевшей скорлупе и ждать, пока палколап наколет тебя на одну из своих пик. То же самое происходило и с оборудованием. У полковника на экране были актуально обновляемые данные. Они потеряли связь почти со всеми танками, только на восточном конце поля еще осталось несколько экипажей, большая часть боевых машин и пустышек тоже отказали. Даже если артиллерия – минометы и пушки – еще могла стрелять, снаряды взрывались в стволе, в воздухе или не взрывались вообще. Они проиграли меньше чем через десять минут после высадки.

В штабе царило замешательство, все кричали, размахивали руками, кто-то громко молился, кто-то из младших офицеров спрятал лицо в ладонях и по-детски расплакался. Полковник Стэнли Кон-Кавафа смотрел на это, ощущая перехватывающий горло спазм.

Он вскочил с кресла с такой силой, что оно полетело под стену. В несколько шагов оказался возле рыдающего лейтенанта, рывком поставил на ноги и вздернул вверх, шарахнув о большой тактический экран так, что по изображению пошли волны помех.

– Тишина!!!

Он и не думал, что умеет так орать.

– Лейтенант Нокс, ты жалкий, гребаный ублюдок. Они там погибают, лишились связи и не знают, что происходит, а мы единственное, что у них осталось. Еще раз увижу, что плачешь, – лично раскрою тебе башку. Уяснил?!

Он приставил мужчине пистолет к голове.

– Уяснил?!

Все замерли, некоторые в позах довольно странных.

– Мэйсон, установи связь. Пусть все, кто сумеет, отступают на запад. Кеновски, найди наилучшие площадки для посадки «тушканчиков», разомкнутым строем, чтобы он не прикончил их одним взмахом. Лейтенант Чжоу Ли, данные по всем исправным пустышкам, автоматическим расчетам и танкам. Лозерт, артиллерия: что осталось и сколько у них боезапаса. Покров не уничтожил всего. – Кон-Кавафа отпустил наконец лейтенанта. – А ты – высморкай нос и проверь, что с транспортами тяжелого оборудования. Шевелитесь!

Штаб ожил. Полковник вернулся на место, поставил кресло, надел наушники.

– Хорошая работа, Стэнли, – услышал он.

– Спасибо, господин генерал.

– Где бомбардировщики?

– Сто километров от Абандалакха, господин генерал. Ждут.

Тишина. Старик вот уже час как не выходил из своего кабинета.

– А порт?

– Подтвердили «Голубого парня». Командир охраны порта сказал, что приказ выполнит, только когда увидит белки глаз первого калеха.

«Голубой парень» – приказ о взрыве всех строений порта, в первую очередь – орбитального лифта. До этого времени калехи не разу не выказывали ни малейшего интереса к выходу с поверхности планеты. Не было у них летающих машин, даже самых примитивных, вроде воздушных шаров или планеров. Но на Земле у кого-то был пунктик насчет Чужих, захватывающих лифт и выдвигающихся в космос. Когда этот порт падет, у них останется еще два, в ста пятидесяти и двухстах километрах. Они никогда не эвакуируют отсюда всех людей.

– Ладно. Сколько осталось исправных пустышек?

– Высадилось шестьдесят, сейчас, согласно отчету, осталось только одиннадцать… нет, уже десять. И только пять могут двигаться.

Он не знал, зачем это говорит, у старика ведь собственный тактический экран.

– Хорошо. Соединяйтесь с ними и запускайте «Славу героев».

– Слушаюсь.

– Как только выведем людей, бомбардируем всем, что есть.

– Так точно!

Кон-Кавафа отвернулся от экрана, отдавая короткие приказы. «Всем, что есть». Ходили слухи о четырех стомегатонных боеголовках, присланных с Земли как раз для такого случая. Если одна взорвется хотя бы в десяти километрах от Абандалакха, даже покров вероятности ему не поможет. «Но ударная волна может повредить лифт в порту, – подумал полковник. – Мы отрежем ниточку, на которой висим, чтобы убить тварь, которая вцепилась нам в пятки».

* * *

Едва исчез покров вероятности, взрыв, рев выстрелов и залпов из автоматического оружия тоже стихли. Она несколько раз поглубже вздохнула, радуясь вкусу воздуха. Кто бы подумал, что пыль, грязь, разлившееся топливо и гарь могут соединяться в такие прекрасные букеты? Она прикрыла глаза и болезненно улыбнулась, когда мысль, которую некоторое время она пыталась загнать поглубже, все же вылезла наружу.

«Он выиграл, верно? Зверь победил их одним движением, словно сметая метлой банду муравьев, которые вползли в его корзинку для пикника. Резервов, которые мы держали на черный день, едва хватило на пятнадцать минут».

Что-то загремело металлически, заскрежетало и ударило в пол. «Пришли, пришли за мной…» Она прикрыла глаза. «Господи, дай мне сил».

Сильный рывок отбросил кусок потолка, что прижимал ей ноги, в сторону, и вдруг сама она оказалась в воздухе. Удар спиной о стену был как падение с нескольких метров на землю. Она охнула и открыла глаза.

Угловатая маска с едва обозначенными отверстиями, имитирующими глаза, висела в нескольких сантиметрах от ее лица, а бронированная ладонь вцепилась в сутану на ее груди и медленно вдавливала сестру в холодный аллобетон. «Завиша. Он выжил?»

– Скажи мне, – загудело из-под маски, – сестра, поскольку ты ведь из монашеского ордена, хоть я и не могу распознать цветов, кто я? Завиша ли я из Гарбова, герба Сулима? Староста крушвицкий? Кто те демоны снаружи, монстры из сна? Это какое-то испытание? Испытание, которому подвергает меня Богородица? Что случилось с моими кнехтами? Кто те, что падали с неба, дабы сражаться с чудовищами? Что тут вообще, Господь милосердный, происходит?

«Ох, машина взывает к имени Господа, а столько людей позабыло уже, как это делается». Она невольно улыбнулась.

Кулак размером с ее голову ударил в стену, углубившись в нее на добрых полсантиметра. Покров, должно быть, изменил свойства аллобетона.

– Не смейся надо мной, женщина. – Он встряхнул ее и поднял повыше. – Не смейся надо мной, потому что, клянусь…

Он замолчал, запнулся, встряхнул ее снова, словно тряпичную куклу.

– …клянусь… Что происходит?

Железные пальцы разжались, и сестра Вероника тяжело свалилась на пол. Вспыхнула боль в изувеченных ногах, она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Он снова схватил ее за горло, снова поднял, сжал пальцы.

– Что со мной происходит? Что… ты со мной сделала…

Ладонь его была такой большой, что она чувствовала: пальцы смыкаются у нее на затылке. А потом она вдруг оказалась не в силах набрать в грудь воздуха, сердце застучало, перед глазами заплясали черные пятна, а боль в раненых ногах куда-то исчезла. Остался только железный обруч на ее горле.

– …почему… – отдающие металлом слова доходили словно из-за стены. – …почему я слышу в голове голоса… кто тот, кто ко мне обращается… что происходит…

Она сумела открыть рот и издать тонкий писк. Сквозь застилающую глаза темноту увидела, как он поднимает вторую руку.

И внезапно ее подхватил водоворот.

* * *

«Тушканчики» крутились вокруг Абандалакха, готовясь к последнему заданию. Должны были одновременно приземлиться, забрать остатки пехоты и удирать, что есть сил в двигателях. Если тварь развернет покров, ни один не сумеет оторваться от земли. Бомбардировщики закладывали широкий круг километрах в восьмидесяти от твари. В три раза дальше, чем могут дотянуться его щупальца.

– «Слава героев» активирована, господин полковник. Уцелевшие пустышки подбирают личности.

До сих пор не проводили и приблизительной симуляции, как пустышки с квази-личностями разных полководцев поведут себя плечом к плечу на поле битвы. Лучше всего оправдывал себя следующий вариант: один герой плюс пара десятков обычных, невписанных автоматов. «Слава героев» была стратегией настолько же отчаянной, как и «Прыжок вниз головой».

– Чьи?

– Леонид, Роланд…

– Понимаю. Герои последних битв и отступлений. Дай им приоритет в доступе к эфиру. Когда «тушканчики» начнут приземляться, пусть идут на Абандалакха, отвлекут на себя его внимание. Как только вытащим оттуда людей…

Все экраны мигнули и погасли. На миг в бункере воцарилась кромешная темнота, потом, прежде чем кто-нибудь успел хотя бы вскрикнуть, система перезапустилась.

– Что случилось?

– Как?..

– Вот сукин сын!

– Эндрю, попробуй резервный…

В бункере все наперебой принялись кричать и давать друг другу советы. Стэнли Кон-Кавафе казалось, что эта банда детишек снова о нем забыла.

– Доложить! – рявкнул он. – Что происходит?!

– Что-то нас подсасывает, господин полковник!

– То есть?

– Что-то качает массу данных с главного сервера! Тактических и стратегических. Информация об устройствах, о людях, калехах! Данные с персональной брони, коды доступа от «Land Warriora». Все!

– Сука! – С того момента, когда Чужие дали о себе знать на этой планете, они еще ни разу не пытались хакнуть ни одну информационную сеть. Ни военную, ни гражданскую. – Заблокировать!

– Пытаемся, но пока система не перезапустится до конца, мы бессильны.

– Отключить сервера!

– Мы останемся без связи и данных с поверхности.

– Это не имеет значения… это…

«Это мы должны координировать отступление оставшихся солдат. Без контакта с полем боя они все там погибнут».

– Аварийная связь?

– Не сейчас, господин полковник.

– Ко… конец. Он закончил качать, господин полковник. Теперь примеряет личности.

– Что делает?!

– Примеряет. Берет и отбрасывает, берет и отбрасывает… Он словно ищет… И… перестал… э-э, господин полковник, он ничего не выбрал.

– Кто?

– Я… я не знаю. Нет идентификационных данных.

* * *

Стальной кулак ударил в стену рядом с ее лицом. Она почувствовала воздушную волну щекой.

– Ты ничего не скажешь…

Удивительно, но ей казалось, будто она слышит его дыхание. Яростное, отчаянное дыхание, которое доносилось из-под маски. Хотя, может, это было ее дыхание. Она медленно теряла чувствительность во всем теле.

– Значит, ты умрешь.

Он замахнулся со страшной силой. Заскрежетало, когда рука его встретила сопротивление.

– Нет, – сказала она. – Тебе нельзя.

Он минуту сражался с невидимыми путами, застыв в форме абстракционистской скульптуры. Насилие – да, пересчитать кому-то кости, чтобы тот пришел в себя, совладал со страхом – конечно, но убийство… нет. Его программа все еще действовала.

– Поставь меня на пол, медленно.

Он оторвал ее от стены и опустил. Она уже не чувствовала боли в ногах, но как раз это ее не удивляло. Отсюда он казался даже мощнее, чем прежде, – гора черного железа высотой в два с половиной метра, шириной в полтора, вес – более трехсот килограммов. По задумке, у него должен был быть шанс выиграть схватку с палколапом или выстрелить навскидку из противотанковой тридцатки. На практике это приводило к немалым логистическим проблемам, поскольку гуманоидный автомат таких размеров едва помещался в брюхе «тушканчика», не говоря уже об обычном транспортнике. Самые мощные солдаты в полной броне были сантиметров на тридцать ниже. Слухи утверждали, что следующая, спроектированная уже на Земле генерация боевых автоматов должна быть поменьше, полегче и настолько напоминающей пропорциями людей, чтобы могла использовать стандартное оружие пехоты.

Сестра подошла к кровати. Капрал Новак выглядел спящим, с головой, повернутой набок, и с руками вдоль тела. Вот только вместо глаз у него были окровавленные раны, наверное, что-то ударило в лицо в момент катастрофы. Она слышала, как автомат разворачивается и встает у нее за спиной.

Она опустилась на колени.

– Requiem aeternam dona eis, Domine… – Что-то заскрежетало, и триста килограммов брони и боевого обвеса пали на колени, а глубокий металлический голос присоединился к молитве. – …et lux perpetua luceat eis. Requiescant in pace. Amen.

Она поднялась, натянула одеяло на лицо умершего.

– Ты не могла бы, – загудело позади, – не этими словами, если бы была демоном, суккубом, который хотел соблазнить меня… Кто ты?

«Хороший вопрос. Кто я?..

Нет.

Плохой вопрос».

– Не «кто». Люди всегда спрашивают: «Кто ты такая?», а должны: «Зачем ты такая?» Какова твоя роль в мире, брат мой. Для того ли ты, чтобы есть, пить, срать и плодить очередное поколение тех, кто станет есть, пить и трахаться? Удастся ли тебе придать своей жизни смысл? Понимаешь?

Автомат все еще стоял на коленях и не отвечал, и на миг ей показалось, что Завиша не встанет.

– А кто я такой и зачем существую? – спросил он наконец тихо.

– Ты – боевой автомат четвертого поколения. Модель «Knight V». В тебе записана симуляция личности давно умершего воителя, рыцаря. Мир, который ты до этого момента видел, был пропущен сквозь сенсорную завесу – ты видел демонов вместо военных машин и людей вместо боевых автоматов. Только… ад, в который тебя поместили, был лучшим местом, чем здешние края, верно?

Он молчал, пытаясь переварить новое знание. Конечно – автомат, симуляция личности, сенсорная завеса… Она с тем же успехом могла говорить по-китайски. Дошло до него только одно.

– Значит… искупления не будет?

Тон, каким он задал тот вопрос, несмотря на искусственный, металлом звеневший голос, заставил ее замереть.

– Каким бы ни был тот рыцарь, чьим двойником тебя сделали, он наверняка его получил. Он был дипломатом, воином, государственным мужем, с чьим мнением считались сильные мира сего. И он предпочел бы погибнуть славной смертью, но не бросить своих людей. Им… необходим кто-то вроде тебя, – сказала она быстро, видя, как Завиша стискивает руки в железные кулаки.

– Некогда, в начале войны, мы пытались использовать бездушные автоматы, управляемые искусственной… механической логикой. Но они не справились. Логику можно предвидеть, а на поле битвы предсказуемость – огромная дыра в броне. Логика не сделает ничего безумного или отчаянного, ничем не удивит и не станет импровизировать, бросит людей на верную смерть, если будет логично не идти на риск. Но мы сражаемся с врагом, который видит мир не так, как мы, и поэтому нам нужны безумцы и святые, отчаянные парни и берсерки, которые сопротивлялись бы, несмотря ни на что. Нам… им нужны герои, кто-то, кто останется с ними, когда демоны набросятся на их разумы и сделают людей безоружными. Мы выбрали величайших воинов в истории, легенды своих эпох, и постарались их оживить. Сделать такими, какими мы их себе представляли, какими они были в наших историях. Потому что кто-то должен остаться, когда наступают Чужие, и кто-то должен отправиться туда, где обычный человек не выживет.

Она встала и развернулась к Завише. Даже теперь, когда, коленопреклоненный, он опустил голову, – все равно оставался выше ее.

– Да… кто-то… я… А мои воспоминания? Битвы, поединки, Голубац[24]… Мои друзья, которых я помню… которые…

Он внезапно вскинул обе руки и ударил кулаками в шлем: раз, другой.

– Теперь я знаю… но не помню их… лиц… имен… ничего. Но когда-то он… они все были настоящими… Иначе он бы с ними не остался. Иначе они не играли бы в этом фальшивом спектакле… Да… кто-то должен остаться, чтобы банда трусов могла сбежать. Они так низко пали, что приказывают вести свои войны воспоминаниям погибших воителей? Вместо того, чтобы сражаться с честью, с гордостью. Они удирают, оставляя нас одних, а когда мы гибнем… – Он вдруг вскинул голову. – А я? Сколько раз я здесь умер? Сколько раз просыпался у врат Чистилища, убежденный, что должен сражаться с демонами, чтобы заслужить искупление?

– Согласно тому, что я знаю, – четырежды. Однажды я видела это собственными глазами, прежде чем «тушканчик» унес меня в тыл. Ты остался, чтобы прикрыть эвакуацию полевого госпиталя.

Она развернулась, взглянула на тело капрала Новака.

– Ему было двадцать четыре. Четыре года назад он выиграл эвакуационную карту и мог сбежать из города. Но остался, потому что друзьям его так не повезло. Он отдал свою карту младшему брату. Был кибертроником… это ценная специальность, она защищает от того, чтобы тебя забрали в армию, но все равно год назад он завербовался, поскольку считал, что кто-то должен это сделать. Был ли просто чудаком? Дураком, который искал славы? Есть ли хоть какой-то смысл в его смерти? Он делал то, что считал нужным. И неважно, что боялся, плакал, проклинал и даже иногда богохульствовал. Он всегда находил в себе еще одно зернышко отваги, чувства долга, лояльности, которые заставляли его остановиться и сражаться. Понимаешь?

Он не отозвался, даже не вздрогнул. Железный голем, преисполненный отчаяния и неверия. Не могла позволить, чтобы они поглотили его.

– Встань, я тебе кое-что покажу.

Они вышли из бункера прямо на поле боя. Абандалакх неподвижно высился примерно в километре-полутора от них, его медузоподобная, переменчивая пульсация мешала оценить расстояние. Она огляделась. Земля, небо, масляные лужи, дым и пламень, догорающие или развалившиеся машины. Нигде не было калехов или их живого оружия. После применения покрова тварь чужих отвела своих слуг, словно решила, что людей можно уже предоставить их собственной судьбе.

И теперь – ждала.

В первой воронке оказалась аморфная масса из нескольких единиц брони, приклеившихся к боку транспортера. Покров вероятности сплавил их в форму, где из общего корпуса торчали головы, руки и ноги – во все стороны. За одной из заслонок шлема, кажется, что-то еще двигалось, вздрагивало в спазматическом ритме гигантского сердца.

– Они сражаются с врагом, который жжет, разрывает и калечит тела, который уничтожает и погружает в безумие разум, а еще умеет превращать людей в нечто вот такое. Но они – сражаются. Большинству из них – меньше двадцати, на фронт… на битву идут все более молодые, не хватает опытных командиров, ветеранов, которые поднимали бы дух этим детям, поддерживали их, давали бы пример. Но они сражаются, и поэтому не обвиняй их в трусости, рыцарь.

– Я – не он.

– Ты – он. Тут и сейчас ты – Завиша Черный из Гарбова, так же как я – Вероника Аманда Рэдглоу, хоть я и умерла пять лет назад в госпитале, после того, как истекла кровью от ран, нанесенных зубами и ногтями.

Он внезапно развернулся, схватил за руку, притянул поближе.

– Впервые она столкнулась с магхостами, – заговорила она быстро, – семь лет назад. Спасла ее молитва, отразила атаку без оглупителя, а не много людей на такое способны. С тех пор она прилетала на фронт, чтобы заняться солдатами, которых невозможно было эвакуировать. Она заставляла их молиться, концентрировать свое внимание, помогала справиться с волной безумия. Удавалось ей с тремя из четырех, она стала знаменитой, эти ребятишки пели о ней песни, порой даже непристойные. До того самого момента, когда она оказалась с четырьмя ранеными солдатами в бункере на линии Пуласского. Трое из них были католиками, один – протестантом. Взрыв завалил дверь тоннами земли, не сумели их откопать, прежде чем пришла волна. Ты должен понимать, молитва, медитация часто помогает при атаке магхостов, но они… питаются психозами: гримаса, жест, взгляд – и ты уже убежден, что тот, другой, хочет тебя убить, что он переспал с твоей женой или что он шпион калехов, – и бросаешься, чтобы разорвать его в клочья. Если рядом с человеком – верующим, практикующим – во время молитвы есть тот, кому он доверяет, у него шансы три к четырем, если рядом с ним двое – один к четырем, если трое – один к десяти. Пять человек шансов не имели. Через несколько минут один из них бросился на нее, и тогда она схватила табурет, крепкий, металлический, и лупила его, сколько было сил, крича: «Молись! Молись, а то расхреначу тебя, сукин ты сын!» Неплохой словарь для монашки, верно? Лупила его, пока он не потерял сознание. А потом стояла посреди зала, сжимая в одной руке окровавленный табурет, и орала, что они должны молиться, а если нет – то она их поубивает. И они стали молиться, все, глядя на нее с ужасом. Потому что ты можешь магхостов проспать, промолиться – но оказалось, что можешь и просто не заметить, если внимание твое что-то отвлекает. Если ты чего-то боишься. Или кого-то. Потому что ты видишь: тот первый солдат ранил ее так сильно, что она истекает кровью. А когда она упала без сознания, те же самые солдаты, которые несколькими минутами ранее могли ее убить, изнасиловать или сделать что-то и похуже, бросились ей на помощь. Она увела их мысли туда, куда магхостам не дотянуться. В место, где ты больше заботишься о других, чем о себе. А пока они пытались остановить кровотечение, пока делали ей искусственное дыхание – депрессионная волна ушла. Из пяти человек, запертых в том бункере, трое вышли почти неповрежденными, у одного были сломаны кости, а еще одна умерла от полученных ран. Сестра Вероника Аманда Рэдглоу.

Она закатала рукав.

– Видишь, шрам какой надо, все детали учтены.

Он смотрел на нее, она же ощущала этот взгляд, хотя только Богу было ведомо, откуда взялось это чувство, ведь у него не было даже стеклянных линз, в которых отражалась бы ее фигура.

– Мой… – она заколебалась, – мой образец. Она умерла по дороге в тыл, уже после того, как всех откопали и переправили в безопасное место. Но информацию скрыли, и через полгода она появилась снова, официально – после реабилитации и отдыха. Со мной им было легче, чем с вами. Они живут в мире, где каждый постоянно на виду, где нет тайн. Камеры всюду, в яслях, в младшей и старшей школе, в магазинах и на работе. У них было более восемнадцати тысяч часов записей с ней: с момента рождения до самой смерти. Они могли проверить, как она ходила, как смеялась и плакала, как вела себя в школе, на свидании, на первой работе, в монастыре.

Он все так же крепко ее держал, кажется, она продолжала говорить с ним, как по-китайски: восстановление, камера, записи… Но, по крайней мере, слушал.

– У них были данные из ее дневника и записок ее друзей. И медицинская карта, в том числе – записи мозговых волн и нейронных сетей. За полгода они сделали… меня. Сделали так хорошо, что даже ее родные не догадались, когда я вернулась. А потом… бункер, окоп, разбитый транспортник, отрезанная позиция – и кто-то вроде капрала Новака: раненый, пойманный в силки обстоятельств, в поврежденной броне, плохо переносящий оглупители. И была молитва, иногда – за мертвых. А когда молитва не помогает… Когда молитва не помогает, включаются другие функции… возвращения отваги. Маленькая монашка, скитающаяся по линии фронта, может, и выглядит жалко, но у больших мужиков в броне она вызывает симпатию и желание охранять ее. И поэтому, когда молитва не помогает… а она… то есть я…. пытается разбить себе голову, скажем, железным подносом… или перерезать горло куском стекла… люди часто забывают о собственных страхах и спешат на помощь. В таком невозможно притвориться, отыграть такую сценку, холодный интеллект лишен… – она поколебалась, – лишен души, и он не обманет другого человека, особенно того, чье сознание уже подтачивают магхосты, ни один актер не сыграет такой сцены по-настоящему убедительно, в фильмах… в шарлатанских представлениях…

Ей не хватило слов, она тихо выругалась от бессильной фрустрации.

– Зараза… язык тела, жестов, взгляды… в таком невозможно притвориться, поэтому она… я… я должна верить, что я действительно Вероника Аманда Рэдглоу, сестра войны, как меня здесь называют, что магхосты и вправду пришли за мной, что пожирают мой разум и что я желаю умереть. Как Бешеный Конь должен верить, что он защищает своих женщин и детей от врагов, а Завиша – что сражается с…

– С демонами Чистилища, чтобы заслужить место на Небе.

– Именно. Я тоже не должна была узнать, – добавила она тихо. – Я… новая модель, присланная с Земли, опытный образец… но покров вероятности принес мне дар… отворил сокровищницу знания и умений, которая навсегда должна была оставаться закрытой. Когда запустили «Славу героев», что-то во мне проснулось. Программы штаба идентифицировали меня как еще один автомат, попытались переписать, но я… лучше их.

Она коротко рассмеялась.

– Я прошла сквозь боевую защиту программ, как панцирная хоругвь сквозь горстку селян, и не нашла ничего лучше маленькой монашки, чтобы попытаться победить в этой битве.

– Победить? Ты веришь, что мы сумеем победить этого? – он махнул рукой в сторону Абандалакха.

– Да. Потому что когда мы верим… мы сражаемся лучше. И не существует… – она поколебалась, – не существует большей чести, большего памятника отваге, чем перекованные в металл, в железного голема чьи-то представления, которым кто-то вверяет свою жизнь, потому что знает: этот голем его не подведет.

Он хмуро захохотал. Неожиданно и так громко, что почти ее оглушил.

– Красивая ложь. Но я – не он. Не знаю, что он, этот Завиша, сделал бы. Я даже не знаю, существовал ли какой-то Голубац, какое-то отступление, какая-то оборона…

– Был. Был Голубац… Но нынче его нет, есть только ты. Тут и теперь. И только ты можешь их спасти. Потому что они решили использовать оружие отчаяния, которое убьет их самих.

– Они того стоят?

– Если я тебе докажу – ты пойдешь? За всех мертвых героев?

– Докажи.

Она взглянула на демонически измененный транспортник. Что-то скрежетало внутри, и один из динамиков внутренней связи, запущенный ее интеркомом, ожил.

Воздух наполнился потрескивающими голосами.

«Второй взвод, проверьте бункер номер шесть на третьей линии. Возьмите тяжелые резаки, чтобы открыть дверь, наверняка они понадобятся».

«Вы кого-то оставили?»

«Да. Одного из наших и ту безумную монашку. Если они выжили – вытягивайте их, как только закончим развлекаться».

«Какая монашка?»

«Вероника Ама…».

«Ах, Сестра Войны, да? Хе-хе, я о ней слышал».

«И проверьте, что с Завишей. Я не хочу его там оставлять. За прошлый месяц он дважды спасал мою задницу».

«Мою тоже. Если найдем его, заберем».

«Тишина в эфире! Через три минуты десантируем наши жопы. И да поможет нам Бог».

«Аминь».

«Аминь».

«А если у него нет времени для помощи, пусть хотя бы посмотрит, как Тридцать второй всыпет дерьморакам».

Свист, смех.

«Аминь».

– Ты слышишь? Даже идя на битву, они помнили о тебе.

– Я видел глупцов и трусов, которые шли на битву, преисполненные похвальбы и проклятий, а потом просто разворачивались и с криком убегали при виде врага. Покажи мне, каковы они на самом деле, сейчас, в годину испытаний.

Она прикрыла глаза. «Каковы они… каковы мы на самом деле».

– Хорошо. Пойдем.

* * *

Генерал-лейтенант Джон Маннис стоял у него за спиной и молча смотрел на экран. На экране Абандалакх все еще переливался, напоминая густой, медленно кипящий шлам, переходил из одной неопределенной формы в другую.

– Герои готовы?

– Так точно, господин генерал.

– Через две минуты пусть начинают. «Тушканчикам» приземляться на тридцать секунд позднее.

– Слушаюсь.

– И…

Динамики на стене взвыли.

– Что там?

– Проклятие…

– Выключить это…

– Не могу. Кто-то соединился с нами и передает по всем частотам.

– Как это – по всем?

– Пехота, механизированные, артиллерия, транспорт – все получают.

– Тихо! – на этот раз рыкнул генерал, и в штабе мигом сделалось тихо.

– Алло… алло… кто меня слышит? Тут сестра Вероника Аманда Рэдглоу. Алло…

Динамик подавился, когда несколько сотен человек попытались ответить одновременно.

– Не знаю, слышит ли меня кто-нибудь… я знаю, что сейчас будет эвакуация, а потом взорвутся бомбы… те большие, что уничтожат лифт, но так нужно…

Командир штаба подскочил, словно ужаленный.

– Отрезать ее!

– Пытаюсь, господин генерал. – Ладони капитана, отвечающего за связь, танцевали в воздухе. – Но выглядит так, словно это мы отрезаны.

– Что?

– Не знаю. Поменялись коды и…

– …со мной Завиша, и у нас есть одна из тех мелких атомных бомб. Калехов перед нами не слишком много. Я… пусть все дадут свои координаты «тушканчикам» и удирают, а я… мы попытаемся к нему подойти… Если нам не удастся… сбрасывайте бомбы. И тогда пусть Господь нам поможет.

* * *

Она взглянула на Завишу над панелью управления радиостанцией, вынутой из разбитого танка. Вокруг были разбросаны останки нескольких солдат и куски какого-то автомата. Ее это не касалось. Сейчас имели значение только живые.

«Ох, парни, не подведите меня».

В нескольких шагах от них в земле торчал тактический ядерный заряд, который обычно использовали пустышки.

Буря в эфире утихла, и секунду казалось, что никто не ответит.

– Это лейтенант Ли из Третьей роты гренадеров. У меня двадцать три человека, в том числе одиннадцать раненых. Мне нужны «тушканчики» на точку восемь-два-шесть-четыре-пять-один.

Она вздохнула.

– Один «тушканчик» не заберет двадцать три человека, лейтенант.

– Знаю. А одна гребаная монашка не донесет ядерный заряд до Абандалакха. Мы дадим вам прикрытие, пусть только заберут наших раненых. Куда вы пойдете?

Она сказала ему. Сказала всем.

– Вы не должны этого делать, лейтенант, – добавила в конце.

– Дааа… я вообще не должен быть в йоханой армии. Но у меня семья под лифтом, к тому же мой дядя всегда говорил, мол, если придется жрать говно, хотя бы причмокивай, как будто оно тебе нравится.

Она засмеялась. Искренне.

– Тут Соверс с экипажем Больших Двоек. У нас два миномета, которые, думаю, еще сумеют пострелять. Дайте нам три минуты.

– Кимнель…

– Чаровский с двумя танками, греем моторы…

– Овеклас…

– Санака…

– Перс…

Радио трещало очередными фамилиями, а она смотрела на черную матовую маску Завиши. Миг спустя тот почти незаметно кивнул.

Где-то вокруг них начали приземляться «тушканчики».

– Мы выдвигаемся через сто двадцать секунд, – сказала она в микрофон и отключила передачу.

Автомат поднял черно-желтый цилиндр заряда и закинул себе на спину. Монашка вынула из мертвых рук автомат и проверила магазин. Сейчас это все было таким простым.

– Получится? – не выдержала она.

– Не знаю, сестра. Ничего не знаю, кроме одного.

– Да.

– Ты и я… еще встретимся. Под другим солнцем и на другой войне.

– Может быть. Но это будем уже не мы. Мы – здесь и сейчас, рыцарь.

Где-то впереди затрещали скорострельные автоматы.

И они пошли.

Примечания

1

Цит. в пер. И. М. Бернштейн. – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

И это, безусловно, крайне ценно – учитывая, что Иоганн Штёфлер жил в XV–XVI в. Добавим: и в честь него – несколько позднее – был назван один из лунных кратеров. – Примеч. ред.

3

Цитата из поэмы А. Мицкевича «Дзяды» (III, 6); монолог бесов, готовящихся изъять из спящего сенатора душу, чтобы мучить ее до рассвета, в соответствии с его преступлениями.

4

Эпизод гражданской войны в Польше накануне Разделов; созванная в городе Бар краковским епископом Каэтаном Солтыком, барская конфедерация выступила против короля Понятковского; результатом противостояния стал захват российскими войсками совместно с королевской армией Бара, Львова и Кракова.

5

Колоратка, или «римский воротничок» – деталь одежды католического священника, представляющая собой белую вставку под воротник рубахи или сутаны.

6

Лоа – согласно религии вуду, невидимые духи, некий аналог христианских святых; являются посредниками между Богом и человеком. – Примеч. ред.

7

Согласно ряду источников, Форфакс (также известный как Фораий, Моракс или Маракс) – падший ангел, граф, командующий тридцатью шестью легионами ада. Обучает людей семи вольным искусствам: грамматике, диалектике, арифметике, геометрии, музыке, астрономии и – что в нашем случае важно – риторике.

Добавим, что и остальные имена ангелов и демонов, упоминаемые писательницей, взяты из священных книг и литературных источников, более или менее известных, мы же не рискнули лишать читателя возможности самому глубже разобраться в иерархии Неба и Преисподней и постарались свести комментарии к минимуму. – Примеч. ред.

8

«Марсельеза» – самая знаменитая песня Великой французской революции. Мильтон – английский поэт, политический деятель и мыслитель, среди прочего – автор поэмы «Потерянный рай», посвященной падению ангелов и грехопадению человека. – Примеч. ред.

9

Вениамин, или Биньямин – согласно Ветхому Завету, так звали младшего сына Иакова и его любимой жены Рахили. После родов Рахиль скончалась, Вениамин же стал любимым сыном Иакова. – Примеч. ред.

10

В иудаизме этот термин (кроме прочего) обозначает обитель мертвых, место, где находятся все умершие вне зависимости от того, как они вели себя на земле. – Примеч. ред.

11

Лурд – город во Франции, один из важнейших центров паломничества в Европе. Считается, что 11 февраля 1858 года в одной из пещер, находящихся рядом с городом, четырнадцатилетной Бернадетте Субиру явилась Дева Мария. Источник в гроте Масабьель – одно из ключевых мест, связанных с историей Бернадетты. – Примеч. ред.

12

Кубрак – старопольское слово, согласно «Энциклопедии старопольской» З. Гловера, происходит от немецкого Kapprock. Первоначально кубраком называли одежду с капюшоном. В XVIII в. в Польше означал мужскую одежду для бедных, однако во времена Августа ІІІ кубраками начали называть кунтуши – одежду, характерную скорее для шляхты. – Примеч. ред.

13

Создание Сапковским его собственного бестиария – работа мастерская. Наряду с известными персонажами (эльфы, гномы, драконы и т. д.) здесь встречаются и существа с менее очевидным происхождением.

Нам удалось обнаружить корни боболаков в польском фольклоре. Ср. «В конце концов, вспомнить еще можно о духах, которых не воспринимают серьезно, пугая ими разве что детей; кажется, однако же, что и тут мы будем иметь дело с пережитками каких-то древних верований. Таким персонажем является бобо, бобак или бабок, представляемый порой как небольшой кудлатый дух, который может входить в дом через двери или печь, в основном же является только словесным обозначением». (Jan Stanislaw Bystro`n. Etnografia Polski, Warszawa, 1985.) «На тех собраниях чародеек на Лысой горе должен находиться бобо. Это небольшое дивное существо, кудлатое, ростом с годовалого ребенка, но с лицом старика, часто принимающее облик кота или козла». (Oskar Kolberg. Dziel/a wszystkie, t. 16–17, Wrocl/aw-Pozna`n, 1962.)

Не исключено, что «боболаки» возникли по аналогии с «вовкулаками». Что до вранов, то в канонических текстах их описания мы не найдем, а все интерпретации в комиксах, настольной игре (ее так и не изданном аддоне) и в игре компьютерной все же с замыслом Сапковского связаны постольку-поскольку. – Примеч. ред.

14

Телифоны – отряд паукообразных, представители которого напоминают паука, скрещенного со скорпионом; обладают крупными педипальпами и передними хватательными конечностями, имеющими вид клешней.

15

Как объяснил автор, в мире Солярного Доминиона фамилии членов клана программистов образованы из команд операционной системы DOS. – Примеч. ред.

16

Названия лун – говорящие. Мулетой называют кусок ярко-красной ткани, которым тореро дразнит быка во время корриды. «Темпль» по-английски и французски означает «храм»; от этого же слова происходило название одного из орденов крестоносцев – тамплиеров, или храмовников. – Примеч. ред.

17

Честно (англ.). – Примеч. ред.

18

В узком смысле (лат.).

19

Здесь и далее – имена знаменитых полководцев, часть из которых наверняка известна читателю. Однако позволим себе напомнить, что Бешеный Конь, или Неистовый Конь (1842 – 5 сентября 1877) – знаменитый военный вождь индейского племени оглала, входившего в союз племен лакота; прославился разгромом карательного отряда генерала Картера. Завиша Черный (1379–1428) – знаменитый польский рыцарь, образец и воплощение рыцарских достоинств, один из героев Грюнвальдской битвы. – Примеч. ред.

20

Миямото Мусаси Симмэн (1584–1645) – один из известнейших фехтовальщиков Японии, герой множества прозаических и кинематографических произведений. – Примеч. ред.

21

В данном случае – ряд молитв, читаемых по четкам. – Примеч. ред.

22

Министрант (от лат. ministrans, «прислуживающий») – молодой мирянин, прислуживающий священнику во время богослужения в католической церкви.

23

Фаза глубокого сна (аббревиатура от англ. non rapid eye movement – «не быстрого движения глаз»), когда человек не видит сновидений, а нервная система не откликается на раздражители.

24

Исторический Завиша Черный погиб при попытке захватить у турок Голубацкую крепость на Дунае. Соответственно, место последней битвы Завишы.

Content

Девятнадцать стражей

От составителя

Терри Пратчетт Для былого и грядущего (Перевод Ефрема Лихтенштейна)

Алексей Гедеонов Сестрица Свиристель

Павел Майка Там трудись, рука моя, там свисти, мой бич (Перевод Сергея Легезы)

Наталья Осояну Жемчужная гавань

Майя Лидия Коссаковская Гринго (Перевод Сергея Легезы)

Ольга Онойко Степь

Владимир Серебряков …В кромешный океан

Анджей Сапковский Дорога без возврата (Перевод Сергея Легезы)

Предисловие автора

Дорога без возврата

Святослав Логинов Дарид

Борис Штерн Чья планета?

Томаш Колодзейчак Я вернусь к тебе, палач (Перевод Сергея Легезы)

Федор Чешко Четыре Уха и блестящий Дурак

Кир Булычев Снегурочка

Сергей Малицкий Кегля и Циркуль

Кен Лю Мор (Перевод Ильи Суханова)

Яцек Дукай Ход Генерала (Перевод Сергея Легезы)

Владимир Аренев Дело о песчаной совке

1. Нос-По-Ветру встречает гостей

2. Что в Ухо влетает

3. В Райском Уголке

4. Черви в каждом из нас

5. Люди любят фокусы

6. День Обнуления

7. Коронный трюк

Роберт М. Вегнер Еще один герой (Перевод Сергея Легезы)

Примечания