Гейвин Лайелл

ТЕМНАЯ СТОРОНА НЕБА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

В Афинах я не был месяца три, не меньше, и не собирался попадать сюда ещё столько же, но — вот я стою и дышу свежими выхлопными газами на аэродроме «Эллиникон», ожидая, пока остынет правый двигатель самолета, чтобы прооперировать его на предмет удаления магнето.

В этой книге, написанной британским автором и в первом издании вышедшей в свет в 1961 году, действие происходит примерно в 1958 году плюс-минус год. С учетом этой даты и следует рассматривать политическую обстановку, детали обстоятельств, цены и другие реалии (здесь и далее примечания переводчика).

Когда мы вылетели из Турции — без груза на борту, — у нас было горючего до Бари и дальше, и мы имели запас для маневра, чтобы обходить стороной горы и не задерживаться надолго над морем. Но на этих маленьких турецких аэродромах не очень скрупулезно соблюдают, сколько воды допустимо лить в бензин, и, когда на крейсерской скорости мы увидели, что из-за плохой работы магнето обороты двигателя упали на целых две сотни, я понял, что предстоит незапланированная встреча с Афинами. В этом мире сколько выложишь на бочку — на столько и получишь, а Хаузер платил мне не такие уж и большие деньги, чтобы я ему за них болтался над Ионическим морем на разбавленном водой горючем и с дохлым зажиганием.

Я связался с аэропортом «Эллиникон» и дал им приблизительное время приземления, и ещё попросил их позвонить Микису, нашему агенту в Афинах, и сказать ему, чтобы он дал телеграмму в Берн Хаузеру, а потом подсуетился насчет груза для нас. Если это не сильно отвлечет его от обеда. Молодой Роджерс не понял смысла моей суетливости. В нем ещё сидело очень много привычек, приобретенных в транспортной авиации королевских ВВС. По его представлениям, если из-за магнето падают обороты, то надо иметь это в виду, а не дергаться. Он недостаточно долго летал вторым пилотом на семнадцатилетних «Дакотах» с двигателями вразнос, да ещё по таким делам, когда тебе дают грязь вместо топлива, а ты не моги и жаловаться. Ладно, черт с ним. Пока он летает со мной, пусть радуется тому, что жив. «Эллиникон» ответил через четверть часа. Они сказали, что с Микисом связались, и спросили, не хочу ли я сесть вне очереди. Я ответил, что нет, спасибо. Если учесть состояние самолетов компании «Эйркарго», то это было бы большой наглостью.

В «Эллиниконе» мы приземлились около половины второго, и я продемонстрировал диспетчерской вышке посадку на три точки, чтобы показать, что Джек Клей находится в лучшем состоянии, чем самолеты, на которых он летает. Не думаю, что я произвел на них большое впечатление. Да и мне стало не до самолюбования, когда я увидел, какое владение самолетом им иногда доводится здесь понаблюдать.

Мы заняли место на стоянке, я вышел и, укрывшись в тени крыла, стал вспоминать, как по-гречески «таможенник», и ждать, пока вылезет Роджерс с комбинезонами и ключами, когда вдруг, взглянув в ту сторону, с какой шел заход на посадку, увидел самолет, который сразу не смог распознать маленький моноплан с высоким расположением крыла, с баками по концам крыльев. Когда самолет развернулся в мою сторону и я увидел изогнутые, как у чайки, крылья, то узнал его: «Пьяджо-166». Прилизанный двухмоторный самолетик для деловых людей, с четырьмя большими пассажирскими креслами, баром, да ещё каютой в хвосте, где хозяин мог прилечь, и не один. Такой самолет нечасто увидишь. Я подумал, что он принадлежит какому-нибудь крупному греческому судовладельцу.

Он очень гладко проделал заключительный поворот. Я смотрел не отрываясь. Когда заходишь с моря, то от восходящих потоков подбрасывает, как на ухабах. Но «Пьяджо» шел как по маслу.

Постепенно у меня появились и стали нарастать смутные догадки и предчувствия, которые не улетучивались, как я ни старался их отогнать от себя. Только пилот мог заметить это, и, возможно, только пилот с моим налетом часов. Для меня это было, словно наблюдать за женщиной, кажущейся издалека красивой, когда думаешь, что вот она сейчас подойдет и настанет разочарование, а выясняется, что она само совершенство.

И не можешь сказать, в чем её совершенство. Как и нельзя было сказать, что же совершенного в том, как садится «Пьяджо». Но садился он здорово. Поворот он закончил буквально в нескольких футах от взлетно-посадочной полосы. Потом крылья выровнялись, нос приподнялся, и самолет заскользил над самой землей, и переход от одного элемента полета и посадки к другому происходил естественно и плавно.

Таким искусством обладает один летчик на тысячу. А то и меньше. Это есть у Бёрлинга — «Чокнутого», Кена Китсона, Жураховского — хотя этого я никогда не видел, так, по разговорам знаю. И ещё кучка таких по всему миру наберется. А ведь есть тысячи хороших, может, даже больших пилотов, которые обладают другими достойными качествами и мастерством, но у них нет вот этого — полного слияния с самолетом и воздухом, благодаря которому все, что ни делает пилот, кажется самим совершенством.

Я наблюдал без тени зависти. Это было нечто такое далекое, чему и завидовать было бесполезно. А ведь не всякий летчик, как я, посадит «Дак» на три точки и крепко удержится при этом на полосе. И я стоял и любовался. Есть же женщины, которыми можно просто любоваться.

Переднее колесо «Пьяджо» коснулось полосы, потом пилот плавно погасил скорость и стал заруливать на стоянку — и все это вылилось в одно непрерывное движение. Я сделал длинный выдох и увидел рядом с собой Роджерса.

— Ну и как тебе это? — спросил я его.

— Симпатичный самолетик, — простодушно ответил он: этот малый ещё не дорос, чтобы чувствовать такие вещи.

— Та-ак. А ну-ка, давай, топай, поздоровайся с вышкой и таможней от нашего имени, — с раздражением проворчал я. — И прихвати мне бутылочку пива.

А я пошел помахать своей лицензией механика перед лицом молодого человека, чтобы убедить его, что не хуже него могу разобраться в «Пратт и Уитни 1830», только, черт бы его побрал, гораздо дешевле.

Полтора часа я ковырялся в правом двигателе. Роджерс в это время подавал мне ключи, приносил пиво и мечтал о том, чтобы я отпустил его пошататься по городу. Я уже ставил на место обтекатели, когда Роджерс вернулся из очередного похода за пивом — на сей раз на машине, на старом, побитом желтом «додже», за рулем которого сидел Микис.

Микис был низеньким и круглым, как бочонок, в очках с толстыми стеклами, носил коротенькие усы. Он подходил к пятидесяти годам, но его это не сильно беспокоило. Как агент, он готов был отправить что угодно и куда угодно, и чем меньше при этом задавалось вопросов, тем больше ему это нравилось. В общем-то это был плут из низов, который во всю старался выйти в плуты среднего сословия, даже его верхушки. На нем был дорогой черно-белый тропический костюм, кремовая шелковая рубашка с открытым воротом, щегольская соломенная шляпа — однако выглядел он так, словно во всем этом в супе искупался.

— Привет, Мики, — первым поприветствовал я его, слезая с крыла.

— Капитан[1] Клей! — Он протянул мне теплую пухлую руку, но пожатие его было отнюдь не нежным. — Встретил вот твоего большого друга и коллегу. — И он махнул рукой в сторону Роджерса, который не сводил глаз с Микиса, а улыбка так и застыла у него на лице.

— Извини, что я вот так свалился тебе на голову, Мики, — стал я оправдываться, — но я не хотел тянуть до Бари с таким двигателем. Как дела на любовном фронте?

Микису понравился вопрос: он освобождал его от необходимости самому поднимать эту тему. Он пожал плечами и улыбнулся.

— А, эти молодые девицы — я не в их вкусе. Был бы я высокий, стройный и симпатичный, как ты…

Он улыбнулся своей мысли. Излишняя активность убила бы его. Я тоже улыбнулся ему.

— Дал телеграмму Хаузеру?

— А как же! Сообщил ему, что у меня есть груз для вас.

— Уже? Быстро ты это провернул.

— В Триполи слетаете? Сегодня вечером?

— Триполи? В Ливию?

— Да. И вечером.

Это шестьсот пятьдесят миль. Значит, пять часов лета. И больше часа займет погрузка и отлет. Это всегда занимает больше времени, чем рассчитываешь. Так что в аэропорту «Идрис» я сяду в девять вечера. Более или менее нормально.

Вся неприятность в том, что почти все эти мили — над морем, а лететь придется все на том же бензине с большим количеством воды. Радости не много — но мне за эту работу и платят.

— Сделаем, — согласился я. — А что за груз?

— Буровое оборудование, тонна четыреста.

— По-нашему, значит, около трех тысяч фунтов. И где оно?

— Прямо здесь, командир. — Он показал вдаль, за ангары. — Все на мази. — Он бегло улыбнулся мне, потом проковылял к своему «доджу» и укатил.

— Необыкновенный малыш, — заметил Роджерс.

— А ты мне пива принес?

— Да. — Он протянул мне маленькую пузатенькую бутылку коричневого стекла. — В Триполи летим?

— Раз есть смысл, почему бы и нет.

Я открыл крышку открывалкой, входившей в связку ключей, и быстро опустошил бутылку.

— Значит, мы сможем быть в Берне завтра в обед, так?

— Все правильно.

Если двигатель не заглохнет на полпути к Триполи. Я раздумывал, не полететь ли напрямую до Бенгази, а потом поползти вдоль берега. Это добавит ещё две с половиной сотни миль и пару часов полета, но зато над морем надо будет лететь только двести пятьдесят миль, а не шестьсот пятьдесят.

«Додж» снова появился из-за угла ангара, и в облаке поднятой им пыли за ним ехал раздрызганный грузовик с высокими бортами. Рядом с Микисом сидел ещё один человек, похожий на большую черную птицу с маленькими черными усиками. Из-под распахнутой на груди рубашки торчала буйная черная растительность. Микис подошел, а человек остался в машине.

— Все здесь, командир, — с улыбкой сообщил Микис.

Грузовик развернулся и подал задом к дверце «Дака», остановившись в нескольких футах от нее. В кузове лежало десять деревянных ящиков с гроб величиной, крепко сбитых из грубых досок толщиной в дюйм, посеревших от солнца и пыли за время перевозок. На ящиках сидел человек в белой рубашке и широких брюках, его черные глаза смотрели на меня неласково.

Микис что-то сказал ему по-гречески, тот спрыгнул на землю и подтащил первый ящик к краю кузова.

— Таможня есть, — сказал Микис, оттянув и отпустив, как струну, проволоку, обтягивавшую ящик, с маленькой свинцовой пломбой. Потом сделал несколько шагов и позвал на помощь других.

Затем Микис достал из внутреннего кармана ворох бумаг и передал две из них мне — заполненный грузовой манифест и пустую накладную, которая заполняется после погрузки.

В манифесте указывалось, что в четырех ящиках лежат бурильные насадки, а в шести — другие части буровых установок и всякая прочая дребедень.

— Я смотрю, приспичили им там эти штуки, — заметил я вслух.

— Их привезли из Ирака, и они лежали здесь на складе. А теперь срочно понадобились. Американским нефтяным компаниям. — Он пожал плечами. — Все эти железки только под ногами мешаются.

— Ну да, — согласился я, кладя манифест в карман рубашки. — Давайте, открывайте.

— Что открывать, командир?

— Ящики. Все ящики открывайте.

— Но они уже прошли таможню!

— Ничего страшного, таможенник придет и снова их опечатает. Он обязан подойти и проверить груз в самолете. Ему и надо-то для этого десять минут.

— Но они так крепко завинчены.

Два крупных типа и водитель грузовика, низкий курчавый человечек в майке, — все разом прекратили работу и уставились на меня. Я чувствовал, что и Роджерс тоже не отрывает от меня глаз. Улыбка Микиса приобрела оттенок досады, но продолжала держаться на лице.

— Командир, откуда такие подозрения?

— Думаю, оттуда, что я старею, Мики. И ещё оттуда, что я возил грузы для нефтяных компаний. И ни одной из них не нужно было сразу столько ящиков и так срочно. Короче, открывайте.

Микис улыбнулся ещё шире и ещё более раздосадованно и слегка покачал головой.

— Командир. — Он взял меня за руку и отвел под тень крыла. Роджерс пошел следом. — Так вот, командир. Ладно, может быть, это и не части буровых. Но все улажено, с обоих концов. И здесь, и там, понимаете?

— Вот это уже лучше, Мики. Но в середине не улажено.

— Пять тысяч драхм, командир, идет?

Я даже услышал, как Роджерс глубоко задышал. Пять тысяч все равно чего звучит впечатляюще, если не обращать внимания на обменный курс. Для меня это прозвучало как шестьдесят фунтов с хвостиком.

— Нет, Мики, не возьмусь. Давай не будем терять времени.

— Даю десять тысяч.

Это сто двадцать пять.

— Нет, Мики.

Я повернулся. Он схватил меня за руку. На лице его появилось настоящее беспокойство. Таким я его никогда не видел.

— Доллары. Триста пятьдесят долларов. Идет?

— Нет. Не повезу. Если хочешь войти со мной в сделку, то вначале обговори. А то стоим тут посреди аэродрома и ты стараешься силой впихнуть мне это свое черт знает что.

Я повернулся и пошел к носу самолета. За моей спиной Микис резко произнес:

— Но ты же возил оружие, командир.

Я не остановился. Подойдя к двигателю, я залез на стремянку и стал докручивать последние винты. С другой стороны самолета доносились громкие голоса и грохот. Потом грузовик уехал. Через несколько секунд, со злостью нажав на газ, за грузовиком устремился и Микис на своей машине.

Когда я спустился со стремянки, Роджерс ждал меня. Он с любопытством взглянул на меня и произнес:

— Я все время думал, как ты поступишь, если тебе предложат что-нибудь в этом роде.

— Вот теперь — знаешь.

— Нет, все нормально, Джек, но триста пятьдесят долларов — это приличные деньги.

— Тут может быть слишком много неожиданного. Испортится погода — и мы сядем на Мальте или на Сицилии. Не хочется попадаться там с оружием.

Роджерс взял стремянку, и мы пошли вместе к двери.

— И куда это было?

— В Алжир, скорее всего. Эоковское барахло, которое так и не попало на Кипр. Вначале на самолете в Ливию, потом ещё двести пятьдесят миль в пустыню, а там это попадет в Алжир, минуя Тунис.

Роджерс кивнул.

— Думаю, это грязное дело. Хотя, — добавил он, — триста пятьдесят баксов…

— Но ты бы столько не получил.

Он выглядел обиженным.

— Он сказал, что ты раньше возил оружие, — неприятным тоном произнес Роджерс.

— Это все так, разговоры.

Я бросил стремянку в хвост самолета, захлопнул дверь и направился в диспетчерскую вышку, чтобы дать телеграмму Хаузеру и попросить дальнейших инструкций.

Зря я суетился. Когда я вернулся и запустил двигатель, чтобы проверить магнето, вода, скопившаяся на дне баков, почти залила двигатель. Придется застрять на ночь в Афинах, хочу я этого или нет.

2

Мы сняли два номера в маленьком отеле рядом с площадью Омония. Большинство экипажей самолетов жили в районе площади Синдагма, откуда до королевского дворца — рукой достать. Экипажи «Эйркарго» жили там, где им позволяли доходы Хаузера. Применительно к Афинам это означало Омонию.[2]

Простыни и одеяла были в пятнах, из окон открывался вид на овощной магазин, а двери тут были такие, что хорошему полицейскому чихнуть — и дверь слетит с петель. Судя по их виду, так уже неоднократно бывало. Но этот отель был почище других в округе и стоил нам за ночь на целых пять драхм дороже соседних.

Мы помылись и переоделись. Я одел щегольской легкий костюм, который приобрел, когда последний раз был в Риме. Потом пошли поесть. По дороге я заглянул на почту — узнать, нет ли телеграммы от Хаузера — таковой не было, — а потом позвонил Микису. Его не было на месте, но я кое-как сумел объяснить его секретарше, что не держу на него зла за предложенный груз и пока ещё могу принять другой.

Поели мы в маленьком чистеньком кафе рядом с Синтагмой, предназначенном для туристов победнее. Я ничего не имел против таверн греческие блюда повсюду более или менее одинаковы, — но мне не хотелось ненароком запачкать обо что-нибудь свой новенький костюм.

— А теперь что будем делать? — спросил Роджерс. Еще не было и семи.

— Можно сходить в кино, — предложил я, — а можно — в «Кинг Джордж», выпить и посмотреть, нет ли кого из знакомых пилотов.

Второе ему больше понравилось. Летчики — это его круг, считал он. Ему бы потереться год-два среди этой компании, и он пересядет на большой, сверкающий реактивный лайнер. Он надеялся на это.

И мы пошли в «Кинг Джордж».

Отель «Кинг Джордж» находится на Синдагме, и в подвальном помещении там есть американский бар. Туда можно зайти и прямо с улицы, и через отель. Мы прошли через отель — посмотреть, нет ли кого знакомых. Знакомых я не увидел. Тогда мы направились в бар — длинное узкое помещение с длинным рядом вертящихся стульев вдоль стойки бара с левой стороны и рядом столиков справа, а поверх этого — густой табачный дым и гвалт.

Одного — мощного командира самолета из «Трансуорлд эйрлайнз» — я знал, он имел на меня зуб: я здорово задержал его посадку в Риме, когда у меня при выходе на взлетно-посадочную полосу лопнуло колесо. Может, за прошедшее время ему стало казаться это смешным. По крайней мере, с него причитается за учиненный тогда скандал.

Потом я увидел Китсона. Я не видел его лет десять — и в то же время прошло всего несколько часов, как я видел его в полете, на том «Пьяджо».

Он сидел у стойки в дальнем конце и делил свое внимание между чем-то в высоком стакане и миниатюрной симпатичной загорелой девушкой, одежда которой отдавала чистотой и свежестью, что было столь же американским, как Статуя Свободы, но намного приятнее для глаза. На ней была хлопчатобумажная блузка с длинными рукавами, цвета загорелого тела, средней длины юбка, широкий черный замшевый пояс и чуть ли не балетные туфельки.

Коротко стриженые волосы спадали ей на уши. Она выглядела на двадцать семь — двадцать восемь лет и обладала такой фигурой, на которой одежда легко подчеркивала все её достоинства. Но рядом с Кеном она выглядела школьницей.

Он своей одеждой смахивал на внутреннюю отделку кошелька миллионера. На нем была кремовая рубашка, и, если судить по складкам, это было нечто под замшу. Он носил широкие брюки светло-коричневого оттенка, подпоясанные ремнем из свиной кожи, и почти белые итальянские замшевые мокасины.

— Возьми себе чего-нибудь, — сказал я Роджерсу. — Тут есть человек, с которым я хочу перекинуться парой слов.

Роджерс вроде бы обиделся, но пошел внутрь зала, и курс взял на командира «Трансуорлд». Эта компания летала на реактивных.

Я прошел через бар и положил Кену руку на плечо.

— Привет, супермен. Вторым пилотом на «Дак» не хочешь?

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. У Кена было вытянутое худощавое лицо с тонким прямым носом и большим ртом. Черные волосы стали подлиннее, чем в последний раз, лицо более загорелым, вокруг темных глаз прибавилось морщинок, но на десять лет он не прибавил. Мужчины в рубашках за двадцать пять фунтов дольше сохраняют молодость.

Не знаю, какого черта я подумал об этом. А видеть его мне было до крайности приятно.

— Значит, самолеты по-прежнему летают, — медленно произнес он, а потом расплылся в улыбке и схватил мою руку. — Разрешите вас представить друг другу. — Он показал рукой на меня, затем на девушку. — Джек Клей, Ширли Бёрт. — Потом махнул рукой в сторону стойки. — А это бар. Что будешь пить?

Я улыбнулся, поприветствовал девушку, а затем сказал Кену:

— Виски, наверно.

— Возьми наш коктейль, «старомодный». Тут умеют.

Кен нагнулся и постучал с той стороны стойки. Бармен тут же бросил Роджерса и метнулся к нам. Кен заказал два коктейля и «мартини».

— Ну, тебя тут и обслуживают, — восхитился я.

— Деньги все сделают, — заметила мисс Бёрт. — Он тут всех умаслил.

— А как тебе нравится это такое освежающее, такое земное очарование Нового Света? — спросил Кен.

Девушка улыбнулась. У неё было красивое личико. Про него трудно было сказать что-то большее — разве только, что его мелькание можно было бы выдержать гораздо дольше, чем многих других красивых лиц.

— «Пьяджо» — это твой собственный? — спросил я Кена.

— Не-е. — Он даже не удосужился спросить, откуда я знаю, что это он вел самолет: Кен знал, насколько он хорош в воздухе. — Самолет принадлежит моему достопочтенному хозяину, грозе неверных, защитнику правоверных, всемогущему его превосходительству навабу Тунгабхадры. Да сопутствует ему во всем удача. — И Кен торжественно поднял стакан.

— И да льются деньги из его кошелька, — добавила девушка.

Я отпил из своего стакана. Кен прав: тут умеют делать этот коктейль.

— Удивляюсь, чего это он не раскошелился на «Вайкаунт», — удивился я вслух.

— Ему это ни к чему. Сейчас у него есть оправдание, что он не может взять с собой всех друзей и прихлебателей. В этом самолете есть место только для четверых. Плюс двое впереди.

Я взглянул на девушку. Она вишенкой помешивала мартини.

— А вы не одна из четверых?

Она отрицательно покачала головой.

— Я — нет. Я, что называется, рабочая лошадка. Я щелкаю фотокамерой, делаю для одного агентства в Штатах рассказ в картинках о жизни раджи.

— Наваба, милая, — поправил её Кен, делая круговые движения стаканом, размешивая лед.

— Да ну их с этими их этикетками, — недовольно проворчала мисс Бёрт. Пусть выставляют их у себя дома.

С третьего глотка Кен покончил со своим стаканом и громко поставил его на стойку.

— Еще по «старомодному»?

Девушка бросила на него быстрый взгляд — ещё более старинного происхождения, чем любой из здешних коктейлей, но Кен его не заметил.

— Сейчас мой заход, — сказал я, приканчивая свой коктейль.

— Не говори глупостей, — возразил Кен. — Платит его превосходительство.

— Мне не надо, — сообщила девушка.

Бармен снова бросил прочие дела, и Кен заказал ещё по коктейлю. Потом Кен обратился ко мне:

— Ну и что ты сейчас поделываешь, друг?

— А, летаю на «Даках» небольшой швейцарской фирмы. В основном чартер. Грузы, пассажиры. Что угодно и куда угодно. Все знакомо.

— Давно там? — поинтересовался Кен.

— Четыре… Почти пять лет.

— А в данный момент что? — проявила интерес девушка, и, похоже, весьма искренний.

— Возим всякую дребедень для одной голливудской съемочной группы в Турцию. Вчера закончили и полетели в Берн, но магнето забарахлило. Вот я и здесь. А тут ещё проблемы с горючим.

— Водой разбавлено, — рассеянно промолвил Кен. — Знакомо. Так они у тебя долго не протянут.

— Не протянут? Да у меня лицензия, я имею право любой «Пратт и Уитни» разобрать по винтику. Они слишком дороги хозяину.

Кен поднял на меня глаза.

— Ну да, ну да, — тихо произнес он.

Девушка с одобрением посмотрела на меня. Ей понравился бы мужчина, который сам чинит свои двигатели. Но если она иначе думает о Кене, то здорово ошибается: он разобрал бы «Пратт и Уитни 1830» ржавой заколкой.

Принесли выпивку. Кен опустошил половину одним глотком. Его личный карбюратор явно работал без перебоев.

— Кто это «мы»? — спросила меня мисс Бёрт.

— У меня ещё второй пилот. Молодой парень, он тут в баре.

Я пробежал взглядом по бару. «Трансуорлд» что-то говорил, а Роджерс слушал его во все уши.

— Как он, ничего? — спросил Кен.

— Нормальный.

О, если бы этот парень только знал, как я хвалю его за глаза.

По тому, как ставил Кен свой самолет на стоянку, я сделал для себя один вывод.

— Ты, никак, не сегодня сюда прилетел, верно? — спросил я.

— Верно. Мы тут уже три дня. А сегодня я делал маленький испытательный полет.

Кен допил свой стакан.

— Поживи ещё три дня, — сказала девушка, — и они для тебя тут сделают пулеметную ленту с твоими коктейлями.

— А это идея, — согласился Кен.

— А что сейчас поделывают его превосходительство? — спросил я. Путешествуют?

— Не совсем. — Кен посмотрел на лед в своем стакане. — Опять у меня засуха. Еще по одному?

— На этот раз позволь мне, — заявил я. — Чтобы показать, что и я что-то делаю.

Кен улыбнулся. Я взглянул на стакан мисс Бёрт.

— Еще один можно. Последний. Потом мне надо поесть. Вы здесь кормитесь?

— Я уже перекусил, — ответил я.

— Ну и молодец, — сказал Кен. — Со второстепенными делами покончено, можно заняться и делом. Я останусь здесь, постерегу, чтобы тебя не подобрала тут какая-нибудь странная женщина.

Я взглянул на мисс Бёрт. Она, слегка нахмурив лоб, лакомилась вишней. Если она решила присматривать за Кеном, чтобы тот регулярно питался, то она взяла на себя работу на полный рабочий день. Кен всегда умел крепко принять, но за десять лет он стал в этом ещё профессиональнее.

Возможно, такие привычки появляются вместе с замшевыми рубашками. А может — в качестве вызова и вопреки им. В мечтах о прекрасной работе не каждый заходит так далеко, чтобы вообразить себя личным пилотом наваба, и я пока что не мог понять, подходит Кену его работа или нет.

Он позвал бармена, а я сделал заказ. Того, конечно, разочарует масштаб моих чаевых, но зато три дня подряд ему здорово везло в этом углу бара.

Я предложил всем сигареты. Прикурили мы от золотого «данхила» Кена.

— А вы специально прилетели из-за океана ради наваба? поинтересовался я у мисс Бёрт.

— Нет. Я постоянно нахожусь в Европе — на год или на два. Моя резиденция — в Париже. Все американцы в Европе базируются на Париж. Он скоро превратится в Пятую авеню. Я была в Бейруте по другому заданию и случайно наткнулась на наваба с его компанией.

Она взглянула на Кена, он улыбнулся ей в ответ и подал нам нашу выпивку. Я тут же расплатился, и бармен сумел не выдать своего расстройства.

Мы с мисс Бёрт отпили по чуть-чуть, Кен сделал большой глоток. Потом девушка объявила:

— Думаю, это мне лучше взять с собой. Если вы остаетесь здесь…

— Мы остаемся здесь, — твердо заявил Кен.

Она неторопливой походкой пошла прочь. Я наблюдал, как она лавирует между авиаторами и туристами. Народу в баре становилось все меньше, люди расходились ужинать. Оставались лишь те, кто уже поел или для кого здесь был дом. Я сел на стул, который освободила девушка.

3

Когда она ушла, мы словно получили возможность ослабить галстуки, почесать спину и убрать под стол грязную посуду. При ней каши не сваришь, а вдвоем — другое дело. Некоторое время мы оба молчали, глядя в стаканы и затягиваясь дымом сигарет. Заговорил Кен:

— Ну и как она жизнь?

— Живем, летаем.

— Да-а. А что ещё человеку нужно? — Помолчав, Кен добавил: — Ну а как работа-то?

— Платят наличными. Не часто и не много — но, в конце концов, это же только «Даки».

— И чем они собираются их заменять?

В то время на эту тему много говорили в кругу авиаторов и самолетостроителей. Шесть фирм имели самолеты, предназначавшиеся на замену «Дакот», и конторы компаний, все ещё пользовавшихся «Дакотами», были по колено завалены яркими рекламными проспектами и не знали отбоя от одетых с иголочки инженеров-коммивояжеров.

— Ничем не собираются, — ответил я. — Мы будем летать на «Даках», когда остальные уже перейдут на космические корабли. — Кен улыбнулся. Я поинтересовался у него: — А что представляет из себя твой его превосходительство как работодатель?

Кен развел руками.

— Платит хорошо. Но, надо отдать ему должное, он летает не только в ясную погоду. Если ему куда надо, он летит. Он считает, что я найду способ добраться туда.

— А где ты живешь? — спросил я.

Я знал, что где бы ни жил наваб, только наверняка не в Тунгабхадре. Это было одно из маленьких центральных индийских княжеств, населенное главным образом индусами, а во главе его стоял правитель-мусульманин. Это была ситуация того типа, что с таким блеском была разрешена при Разделе.[3] Теперь наваб и окружение живут, наверно, где-то в Пакистане.

— Он купил себе поместье рядом с Форт-Манро, знаешь, где это?

Я знал: это у подножья Сулеймановых гор, к западу от равнины реки Инд.

— Причем ничего слишком особенного. Просто старый губернаторский дворец, — продолжал Кен. — Тридцать спален и взлетно-посадочная полоса на задворках садов. Проблемы духовного лидерства его, слава Богу, не занимают.

— Да, жизнь не из простых.

Кен кивнул, достал шелковый носовой платок и вытер влажный лоб. Сейчас не было жарко — ни в это время года в Афинах, ни даже в американском баре отеля «Кинг Джордж». Его темп пития снизился после ухода девушки, но выпитое до этого сказывалось.

Подошел Роджерс, как бы случайно, с почти пустым стаканом. Он остановился как раз за спиной Кена, и замшевая рубашка привлекла его должное внимание.

— Тони, — сказал я, — я хочу тебя познакомить с моим старинным другом. Кен Китсон.

Кен быстро обернулся, и я объяснил, что Роджерс — мой второй пилот, а с Кеном мы летали в войну. Стакан Роджерса, похоже, напомнил Кену о его миссии. Он помахал бармену пальцем и заказал три тех же коктейля, даже не спросив Роджерса, чего он хочет.

Роджерс спросил Кена, чем он занимается, и, услышав ответ, он чуть ли не скривил губы. Он готов был молиться на пилотов реактивных самолетов и бесконечно слушать тех, кто летает на больших машинах, но личный пилот для него было делом на ступеньку ниже проституции. Его можно было где-то и понять, но я его не понимал.

Кен склонился к стакану, а затем завел речь о «Пьяджо». Я и улыбался, и завидовал. Согласно «Летному справочнику», «Дак» имел крейсерскую скорость в 140 узлов. Наш за время службы растерял десять узлов. У «Пьяджо» крейсерская составляла 180, а максимальная — за 200.

Их, конечно, нечего было и сравнивать. «Пьяджо» делали в качестве быстрого лимузина для миллионеров, а «Дак» — как максимально экономичный самолет для перевозки пассажиров и грузов, и в этом смысле он был лучшим транспортным самолетом из всех когда-либо построенных. Но в мире уже не было «Дакот» младше шестнадцати лет, и вот, сидя в баре с другим летуном, я вдруг почувствовал огромное желание полетать на чем-нибудь, что не скрипит в суставах.

Для Роджерса это было не просто сильное желание, он ни о чем другом вообще не думал. Но он-то ещё сможет добиться этого, а я уже, скорее всего, не смогу. Если не произойдет ничего сверхъестественного.

Заказали ещё по разу. И тут Роджерс спросил:

— А что делает наваб? Летает по свету и смотрит достопримечательности?

Кен покачал головой и смахнул волосы с глаз.

— Не совсем, сынок. Наваб идет по следу большой тайны. Наваб — да будут неизменными его мужские достоинства и банковский счет — разыскивает свои фамильные сокровища.

— Это у него одна из жен сбежала с греческим моряком? — спросил я.

— Он неженат, мой друг. Это наваб старой школы.

— Ладно заливать, видел я, чему их учат в этой школе.

Кен широко улыбнулся.

— Ладно. Если тебе интересно знать и ты никому не расскажешь, я скажу тебе, что он ищет ювелирные драгоценности. Настоящие, сверкающие и переливающиеся драгоценности. Два ящика из-под патронов, — Кен отмерил на стойке их размеры, разведя руки фута на два, — вот такие. Примерная стоимость их — полтора миллиона фунтов стерлингов. Он хочет получить их любым путем. Как водится, за вознаграждение.

Роджерс слушал и не мог понять, где кончилась правда и начался вымысел.

— А когда это случилось? — спросил я. — В смысле, когда их украли?

— Это хорошо, что ты спросил об этом. — Кен поудобнее устроился на стуле и оперся на стойку. — Случилось это, дорогой друг, во времена нашей молодости, в добрые старые времена Раздела, когда наваб жил в Тунгабхадре в своем дорогом старинном розово-мраморном дворце, в спокойствии и безопасности. Если, конечно, не считать толп индуистов, которые бесновались за стенами дворца и жаждали перерезать глотку своему любимому правителю.

Кен передохнул и продолжил:

— Да-а. И вот, видя, что все становится с ног на голову, закадычные западные дружки наваба облепили его «Дакотами» и начали перевозить золотые обеденные сервизы, ожерелья и прочие драгоценности в Пакистан и другие правоверные места.

Выпитое виски чувствовалось, но говорил Кен, не глотая ни слога.

— Они забрали также наваба и верхушку его окружения, — продолжал Кен. — Они, может, и не имели отношения к истинной вере, но так уж устроена жизнь. Так вот, во время исполнения этой благородной миссии один из пилотов, участвовавших в операции, — видно, и пилот плохой, и учили его в свое время плохо — как-то взял да и обратил внимание на два ящичка в самолете, и сказал себе: зачем, мол, садиться в Пакистане?

Кен остановился, погремел льдом в стакане и промолвил:

— Положение с горючим снова стало серьезным.

Пока он звал бармена, Роджерс, взглянув на меня, поморщил нос. Я в ответ только пожал плечами.

— Значит, — вернулся Кен к теме, — мы оставили нашего героя сидящим в кабине своего «Дака» и осененным идеей, что у него в руках все, что нужно для хорошей жизни, и при этом не надо будет летать черт знает с кем. И вот он — обратите внимание, до чего хитер, — садится в Гоа, а вы помните, друзья, что это маленькая португальская колония на западном побережье, почти не тронутая религиозными распрями и волнениями. Там он наполняет баки и предлагает своему второму пилоту, парню во всех отношениях порядочному, вот как наш друг, — Кен показал рукой на Роджерса, отчего тот отшатнулся, выйти и посмотреть состояние хвостового шасси.

Кен сделал глоток свежего коктейля.

— Парень, ничего не подозревая, идет и вдруг слышит, как дверь захлопывается и взревели двигатели. И не успевает парень возмутиться этой наглости, как «Дак» уже в воздухе и в одиночку прокладывает себе путь над Аравийским морем навстречу тропическому закату.

— Тут, — отвлекся Кен от повествования, — я должен признаться, что для драматического эффекта отошел от действительности: на самом деле было одиннадцать утра. Но полетел он на запад, это точно.

— В это, — подчеркнуто сказал я, — я верю. И как, ты сказал, его звали?

— Я не говорил. Но звали его Моррисон. Это был бывший лейтенант, военный летчик.

Я покачал головой.

— Такого не знал. Ты говоришь, это произошло десять-двенадцать лет назад?

Кен кивнул, несколько энергичнее, чем требовал случай. Пот выступил у него на лбу, но он этого уже не чувствовал.

— Потом все это сломали, переплавили, камням дали другую огранку, предположил я. — Наваб может смотреть на свои сокровища и не узнавать их. Бейрут для этого отличное место. Ты ведь там бывал, ты, вроде, говорил, да? Через Бейрут проходит много краденых сокровищ, только хозяевам их потом не узнать.

Кен отрицательно покачал головой, и снова слишком энергично.

— В принципе ты прав, друг Ястребиный Глаз, но ты неправ в конкретном случае. Пару месяцев назад наваб вернул себе два-три предмета из тех ящиков, причем в неизменном виде. Один из его людей купил их в Бейруте. Не спрашивай меня, как его превосходительство узнал их при той уйме, что у него есть в доме, но он узнал. И с этого момента началась охота.

— А что привело вас в Афины? — поинтересовался Роджерс.

— Из Бейрута пришел сигнал, — ответил Кен. — От… — Но Кен не сказал, от кого.

Я не заметил, как она подошла, и увидел мисс Ширли Бёрт, только когда она остановилась возле Роджерса. Его она словно не заметила, а стала разглядывать нас с Кеном. Длинные черные волосы Кена намокли и свисали на уши, по лицу тек пот, рубашку он расстегнул ещё на одну пуговицу, а рукава засучил. И я уже успел расстегнуть ворот рубашки, пиджак был у меня нараспашку, ремень ослаблен.

Все это казалось довольно естественным, но я видел, какое впечатление это производило на нее.

— Господи, — произнесла она, — муссон прошел.

— Тебе «мартини»? — невозмутимо спросил Кен.

— Старые фронтовые дружки, — недовольно фыркнула она.

Я допил остатки и слез со стула.

— Думаю, мне лучше пойти, — предположил я.

— Только после того, как он уляжется в постель, — проворчала мисс Бёрт.

Я хотел было сказать, что она сама вполне способна справиться с этой задачей, но потом счел за благо промолчать. Я продолжал стоять, более или менее прямо, и ноги держали меня более или менее надежно.

Кен взглянул на меня, разочарованно изогнул брови и сполз со стула. Став на пол, он покачнулся. Это, похоже, удивило его.

Я было сделал движение поддержать его, если ему понадобится — и если я смог бы. Но Кен дернулся, выпрямился, провел рукой по лбу и убрал волосы с глаз.

Потом мы взглянули друг на друга.

— Полагаю, мы увидимся, — промолвил он.

— Я тут буду.

Он двинулся к лестнице, ведущей в отель. С одного бока вплотную к нему шла мисс Бёрт, с другого тащился я. Роджерс, правильно разобравшись, что в этой компании ему делать нечего, слинял.

В баре снова стал скапливаться народ. Некоторые мужчины посматривали на нас с кислыми понимающими или осуждающими улыбками. Они, должно быть, видели это представление третий вечер подряд.

Мы подошли к ступеням, поднимающимся в вестибюль отеля, чуть не столкнувшись в дверях с высоким и крепким джентльменом. Он, набычившись, отступил, пропуская нас.

— Мистер Китсон, — жестко произнес он, — вы опять сидели и пили. — В его голосе слышался гортанный немецкий акцент.

Во мне сидело достаточно виски для того, чтобы у меня появилось желание смыться, но не так много, чтобы я рискнул исполнить свое желание. Да, тут надо держаться твердокаменным трезвенником.

Мужчина был высок: во мне было шесть футов, а в нем — на дюйм с лишним больше, и скроила его природа, как профессионального охранника. Новый с иголочки серый двубортный костюм отставал от моды на десяток лет. Он плотно сидел на хозяине, и под ним угадывались мощные плечи и объемистая грудь.

Это был кудрявый шатен с упитанным, широким лицом, тонкими губами, крепкой шеей. Его бойцовской внешности не соответствовали только квадратные очки без оправы — которые, впрочем, можно было легко снять.

Кен в двух словах определил, куда тому идти.

Девушка выслушала это, и глазом не моргнув. Высокий тип аж затрясся, и лицо его налилось краской, заметной даже под загаром. Он протянул руку, схватил Кена за плечо, пригнул его и толкнул к лестнице. С помощью стены Кен удержался на ногах. Гигант направился в бар таким шагом, словно подходил к Бисмарку за получением приказа по армии.

— Может, мне надо было дать ему? — неуверенно спросил я, но девушка повернулась ко мне и тихо ответила:

— Нет, не теперь.

Кен, сжав зубы, оторвался от стены и посмотрел в бар. Из дверей вышла пожилая пара, которая, неодобрительно взглянув в нашу сторону, старательно обогнула нас и стала подниматься по лестнице.

Кен внезапно расслабился и, быстро бросив на нас взгляд, улыбнулся и произнес:

— Баиньки, я думаю. До встречи, детки.

Каким пьяным он ни был, но в движениях оставался ненапряжен, а на ногах держался прочно. Мы провожали его глазами, пока он поднимался по лестнице и пока не скрылся из вида. Я потер рукой тыльную часть шеи и обнаружил, что она влажная.

Девушка наблюдала за ним с мрачной улыбкой.

— Хотела бы я, — спокойным голосом произнесла она, — увидеть его после семи вечера трезвым — хоть раз.

— Точно хотели бы? — спросил я.

— Пока не знаю, — задумчиво произнесла она и тут же улыбнулась. — Но буду знать.

Я галантно кивнул ей — насколько это можно было сделать при отяжелевшей голове, с трудом двигавшейся на своих шарнирах, и двинулся вверх по лестнице. Это оказалось делом, требовавшим предельного сосредоточения.

— А что это за прусский гвардеец был? — поинтересовался я.

Она утвердительно кивнула.

— Тут вы правы. Это герр Хертер, личный секретарь наваба.

Я лег в вираж и обогнул угол.

— Ну и манеры у него.

— Я думаю, зря вы на него так. Кому понравится, когда пилот твоего босса каждый вечер на бровях.

Мы достигли холла.

— Я не про него, я про его манеры. Как это ему удалось ни разу не проснуться в Бейруте с ножом в спине?

Эта часть беседы зашла в тупик. Я уже чувствовал, какая будет следующая тема разговора, и полез за сигаретами.

— Что происходит с Кеном, как вы думаете? — спросила она меня.

Я предложил ей сигарету, но она отрицательно покачала головой. Я спокойно, неторопливо прикурил, затянулся, выпустил струю дыма у неё над головой.

— Терпеть не могу такие дела, — наконец заговорил я. — Когда женщина спрашивает у лучшего друга, что сделать, чтобы спасти человека от самого себя, а на самом деле думает, как спасти его для самой себя. И очень рассчитывает на помощь.

Я попал в точку. Она самым внимательным образом слушала меня.

— Я познакомился с Кеном пятнадцать лет назад. Тогда я не смог бы сказать ему, чтобы он не пил, и сейчас не собираюсь. Если ему хочется добиться, чтобы виски пошло у него из ушей — это его дело, а не мое. Может, ваше — если вы сможете сделать это дело вашим. Но ваше дело — это ещё не мое дело.

— Вас слышу хорошо, прием чист, — с усмешкой отчеканила она. — Боевые дружки. Фу.

Я пожал плечами и снова затянулся дымом.

— Но тут есть ещё одна штука, — не унималась она. — Он говорил мне, что не может вернуться в Англию. Про это вам известно?

Я вмиг здорово протрезвел.

— Мало ли что можно сказать, — буркнул я. — Хорошо принял, вот и…

— Да, конечно, он был хорош. Но он никогда не городит чепухи, как бы хорош ни был.

— Он в любое время может ехать в Англию. Стоит только взять билет.

Она долго и пристально разглядывала меня.

— Ну да, боевые дружки, — повторила она. — Спокойной ночи, командир.

Я подождал, пока она повернет за угол, затем прислонился к стене и прикусил сигарету.

Из бара вышел мистер Хертер, этот человек тысячи достоинств. Он смерил меня пристальным взглядом и стал подниматься в отель. А я все стоял, прислонившись к стене.

У этой девушки в голове крутятся какие-то идеи, она тут не просто камерой щелкает. Если уж дело коснулось её, в ней помимо головы и ещё кое-что есть. Я огляделся. В холле никого не было. Я бросил окурок в литую бронзовую урну и вышел на уличную прохладу.

Я не торопясь возвращался в свой отель и на полпути к нему остановился выпить кофе в уличном кафе на Стадиу.[4] Мне и кофе-то не хотелось. Вот утром я с удовольствием. Все-таки у меня не хватает тренировок с бутылкой, не как у Кена.

Когда я вернулся в свой отель, хозяин сидел на парадных ступеньках и болтал с одной из жриц Афродиты с площади Омония. На девице была черная узкая юбка. Хозяин указал пальцем на дверь и сказал:

— Ваш друг…

Девица повела бровью, желая показать, что она пока ещё при исполнении, если меня это интересует. Я поблагодарил их обоих и ушел.

В коридорах ещё было полно света. Часть любого отеля в районе Омонии никогда не спит. Сюда относятся и мужчины, которые, полураздевшись, валяются на кровати, уставившись пустыми глазами на дым у потолка. Двое-трое таких есть в любом дешевом отеле любого города мира. Они всегда там, и их можно не спрашивать, что они делают, потому что ответ заранее известен. Они тут, потому им негде больше быть.

Под дверью Роджерса света не было. Я захлопнул дверь своего номера, открыл окно и плюхнулся на постель. Через открытое окно в комнату проникали приглушенные звуки улицы, по потолку ходили отблески света. Я закурил и стал следить за ними.

Через некоторое время я встал, разделся и снова лег, закурив новую сигарету. Когда я посмотрел на потолок, она была все ещё там.

Та «Дакота». Я видел её то в ржавом ангаре на развалившихся шасси, то на дне зеленого залива, наполовину занесенную песком, то безжизненно замершей посреди бескрайней пустыни. Но где бы я ни видел её, я знал, что находится в ней. Это два ящика из-под боеприпасов. А в них — краденые драгоценности — бриллианты, сапфиры, изумруды, рубины, жемчуга. И все это в шикарных золотых оправах. Да пропади оно пропадом золото. Выломать все это из оправ и отнести камни одному знакомому человечку в Тель-Авиве. А потом можно изображать из себя богатого американца и говорить шеф-повару в ресторане, что оторву ему уши, если тот положит мало полыни в такой-то соус.

Я соскочил с кровати, подошел к окну и посмотрел вниз на улицу, втягивая в себя прохладный воздух. Мне стало тошно за себя: есть много разных способов неплохо провести ночь в дешевом отеле, и самый худший пялиться в потолок и предаваться мечтам.

Люди, которые валяются на постелях и пустыми глазами смотрят в потолок, одержимы такими же мечтами. Если собрать все мечты дешевого отеля в районе Омонии в одно целое, то их хватит, чтобы позариться на «Стандарт Ойл». Все только и мечтают что о богатстве. В дешевом отеле всегда есть такие же дешевые женщины и выпивка, но есть только одна цена, которую надо заплатить, чтобы стать миллионером.

Я швырнул окурок на улицу и увидел, как огонек разлетелся на искорки, яркие, как рубины.

4

Утром мне было плохо, но не хуже, чем следовало ожидать. Я побрился с холодной водой, одел форму, но не самую хорошую, и пошел в кафе поблизости, где должен был встретить Роджерса. Мы взяли по йогурту, хлебу с маслом и джемом и кофе, целое море кофе.

Он подождал, пока я выпью пару чашек, затем спросил:

— Что случилось вчера с твоим другом Китсоном?

— Ничего, спать ушел.

— Господи, что же он нес вчера. — Он усмехнулся в свою чашку. — Он всегда так, когда напьется?

— Кен был вполне в порядке, — ответил я.

Роджерс поднял глаза на меня.

— Но ты же не поверил всему этому, правда?

— Ты никогда не летал в Индию, а мы с Кеном летали.

— Я и золотых часов на Оксфорд-стрит не покупал.

Мне следовало бы на это пожать плечами и уйти, но я этого не сделал.

— Это далеко не самая странная история, которых я наслышался о временах Раздела, — сказал я. — И некоторые из них, я точно знаю, правдивые.

— Да, но два ящика сокровищ… Это ж за миллион. Слышал я о «сказочных богатствах Востока», но чтобы…

— Два ящика — это ещё ерунда. Там целые комнаты, залы.

Роджерс не отрываясь стал смотреть на меня. Я продолжал:

— Между войнами некоторые их принцы приглашали ювелиров с Бонд-стрит, чтобы те оценили их камешки. Я однажды встречался с таким человеком, который ездил туда по такому делу. У человека за спиной было двадцать лет работы, но и он не знал, как оценить их богатства. Он просто никогда до этого не видел ничего подобного, он не знал, какой мерой это оценивать. Имей в виду, это тебе не какая-нибудь кучка арабов с их нефтяными скважинами, это тебе не гараж с «кадиллаками» и полная кухня танцовщиц. Они три тысячи лет владели шахтами, откуда выгребали камни и золото. Это же целые горы.

Роджерс настороженно и внимательно впился в меня взглядом.

— Ну и что со всем этим делать? — сказал я. — Куда это тратить? У этих ребят уже все есть. У них цивилизация, может быть, подольше греческой. У них есть поэт не хуже Гомера, который писал про те же времена, что и Гомер.

— У них и войн всяких, и восстаний — тоже хватало, — заметил Роджерс.

— Было, конечно. Но они имели древнюю цивилизацию. Раз в двадцать лет они немножко резали друг друга — ну и что? Бриллианту что сделается от войны? Может перейти от одного к другому. Все равно он там остается.

Я попросил ещё кофе и закурил.

— Драгоценности — это хорошее средство богатеть, — продолжал я. — Мы на Западе это недооцениваем. Мы предпочитаем землю, недвижимость, компании. А у тамошних ребят все это было уже потому, что они были принцами. Вот они и занимались драгоценностями. Ты когда-нибудь думал о драгоценностях?

Пока мне несли кофе, я дал ему подумать о драгоценностях. Официант взял у меня деньги, пересчитал их и криво усмехнулся, взглянув на крылья у меня на груди. Считается, что пилоты — богатые люди.

— Бриллианты, — поучительно произнес я, — это великая вещь. Это почти что самая устойчивая форма богатства. Не ломаются, не горят. В цене не теряют. Когда на биржах все летит, с ними ничего не происходит. И никаких бумажек на них не надо. Положил пригоршню в карман — вот ты и богатый человек. Все так просто.

— Пока тебе не дадут по башке чем-нибудь тяжелым, — задумчиво произнес Роджерс, — и не очистят твой карман.

— Правильно. Вот почему они и боялись Раздела. Сложилась такая ситуация: мусульманские штаты с правителем-индуистом, индуистские штаты с правителем-мусульманином. И вот наваб и был одним из них. И когда настал Раздел, пришло время бежать — вместе с награбленным. Некоторые не сделали этого. И многим их тех, кто поменьше, поперерезали глотки, а камешки пошли по базарам. Но шишки покрупнее заранее побеспокоились, чтобы смотаться.

Я глотнул кофейку и подивился самому себе: надо же, в половине девятого утра, в афинском кафе, давать уроки истории.

— Вот туда и слетелись летчики. После войны много народу из королевских ВВС слонялось по Индии, пытаясь найти работу в воздухе. И мы с Кеном на пару. Ко времени Раздела обе стороны начали строить авиамосты, перебрасывая беженцев туда и сюда. И обе стороны очень беспокоились за своих принцев — чтобы их богатства не достались другой стороне.

Сделав глоток кофе, я продолжил рассказ:

— Британское правительство, не в открытую, но поддерживало обе стороны в этом. Если бы малая часть этого выплыла на открытый рынок, то южноафриканскому рынку бриллиантов пришлось бы туго. Вот и летали самолеты, перевозя принцев и их сокровища. Ну, некоторые ввозили при этом и оружие. Так вот, это добро возили полными самолетами. «Даки», «Ланкастеры» брали за раз груз весом в четыре-пять тысяч фунтов. Жемчуг, бриллианты, золотые слитки. В общем, масса всего. Слетают — и опять.

Роджерс не спускал с меня глаз.

— И ты тоже перевозил?

Я отрицательно покачал головой.

— Это была очень специальная работа. Я в основном перевозил самых обычных беженцев. Но я знал некоторых из ребят, которые возили драгоценности. И они знали, что именно они возят. По пятьсот фунтов стерлингов за туда и обратно.

— Представляю, при каких они деньгах сейчас сидят.

— Это были такие ребята, они не особенно копили их. В любом случае, это была всего лишь честная цена за ту работу. Летали они на старых железках, никакого сервиса, полосы — самодельные, а другая сторона ещё и постреливала по ним в воздухе. Эти ребята не хотели умирать богатыми. Они пропивали деньги.

Роджерс медленно потянулся за кофе.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, это хозяйство было там, потом переехало. А теперь что? Что со всем этим сделалось?

— Ничего. Там оно по-прежнему. У принцев. Если кто попал в руки толпы со своим богатством, то оно выплыло на базар. А кто благополучно переправился, тот так и живет с ними, и правительство их не тронь. Бриллиант — это вещь. Никакой национализации. Единственно, что можно — это треснуть человека по башке и забрать бриллиант. А твое родимое правительство не может сделать этого. Вот и лежат бриллиантики в дальней комнатке, под замочком.

— За исключением, — медленно произнес он, — двух ящиков.

— Да, — согласился я, — за исключением их.

Роджерс немного подумал, потом произнес:

— Только трудновато поверить, чтобы они, при таких богатствах, не могли поставить человека, который бы проследил за отправлением сокровищ.

— Правильно.

Он взглянул на меня и добавил:

— Так что это малодостоверный рассказ.

— Правильно, — снова согласился я. — Все, что я говорю — это могло случиться. В той обстановке. А конкретная история может оказаться и выдумкой.

Роджерс кивнул. Ему словно легче сделалось от этой мысли. Это ему больше подходило.

Я разделался со своим кофе.

— Ты лучше сходи и посмотри, нет ли телеграмм, — распорядился я. Увидимся в аэропорту.

5

Я ещё недостаточно пришел в себя, чтобы связываться с афинской телефонной сетью, а контора Микиса находилась всего в нескольких сотнях ярдов отсюда, так что я направился туда посмотреть, не нашлось ли у него какого груза почище.

Контора разместилась в двух комнатах над магазином велосипедов по дороге к Национальному музею. Надо было подняться по узкой и темной каменной лестнице, повернуть направо, постучать в большую деревянную дверь и услышать возглас секретарши, переведя его как «войдите».

На сей раз ответа не последовало. Я подождал и повернул входную ручку. Дверь открылась, и я вошел.

В комнате стоял тот же запах пыли, что и до этого, месяца четыре назад. Никто, похоже, не прикасался к ряду коробок с делами, стопкам неподшитых листов бумаги и гроссбухам, сложенным вдоль правой стены. И пыли не снимал.

Большой темный стол посреди комнаты был завален всякой всячиной, но за ним никого не было. Я направился к двери, которая вела в следующую комнату.

Но не успел я потянуться к ручке, как дверь открылась и показался Микис. Несколько мгновений он стоял с озабоченным выражением лица, потом на нем появилась улыбка.

— Командир! Как я рад тебя видеть! Прошу, заходи.

Он быстро развернулся и, не успел я войти в комнату, прошел за свой стол. Пока я разворачивался, чтобы закрыть за собой дверь, быстро открылся и закрылся ящик стола.

— Садись, садись. — Он показал мне рукой на старое, потертое кожаное кресло и сел сам за стол. Я подвинул поудобнее кресло, пристроил фуражку на угол стола и тоже сел. — Извини, — он махнул рукой в сторону двери, — Мария ушла по мелкому поручению. Что я могу сделать для тебя? Как ваш самолет, в порядке?

— Не совсем. Но к обеду будет. Тебе вчера передали, что я звонил?

— Да. Так ты не поменял мнения насчет того груза?

— Извини, Мики. — Я отрицательно покачал головой.

— Уверяю тебя, там никаких проблем. Все в лучшем виде. Я такое дело не отдал бы кому попало, только человеку, которого знаю и которому доверяю.

— Не сомневаюсь. Но пока что это не для меня. А у тебя там в книгах больше ничего нет?

— Ничего, совсем ничего. — Он махнул рукой в сторону наваленных на столе бумаг. — Козы, коровы, помидоры, техника для сельского хозяйства, запчасти. Ничего авиа. В Греции народ бедный. А что говорит мистер Хаузер?

— Насчет чего? Этого груза?

Микис кивнул.

— Не знаю пока, — ответил я. — А мне это и не важно. — Я встал. Значит, больше ничего?

— Ничего. — Он с серьезным видом взглянул на меня. — Ты его не расстроишь?

— Хаузера? Он всегда расстраивается, когда мимо него проплывает доллар. Но он ещё больше расстроится, если я загремлю в какую-нибудь тюрьму. Это ведь отразится на его репутации.

Он досадливо кивнул.

— Мне жаль, что я ничего не могу сделать для тебя, командир. — Потом он достал из левого нижнего ящика стола представительскую бутылку узо. Он плеснул немного узо в два стакана, потом взял с полки графин, добавил в стаканы воды и передал мне мой стакан.

— Будем здоровы, командир.

Я поднял стакан и отпил немного. Я не особый любитель анисовых водок, но Микис налил мало и хорошо разбавил водой. Допив остальное одним глотком, я обошел стол, чтобы поставить стакан к бутылке. Быстрым движением я открыл ящик стола. «Беретта», калибр 7,65 миллиметра, лежал поверх вороха бумаг.

Я задвинул ящик обратно. Должно быть, он держал пистолет в руке, за спиной, когда подошел к двери посмотреть, кто к нему пришел.

— Тебе нужно заняться бизнесом почище, — посоветовал я. — Нервы крепче будут.

То ли с досадой, то ли с беспокойством, а скорее всего с разочарованием во взоре проводил он меня.

Секретарша вернулась. Этой я ещё не видел. Микис любил менять секретарш раз в несколько месяцев. Или секретарши любили менять Микиса. У него были свои доморощенные теории о служебных отношениях.

Эта была маленькая, темнокожая, пухленькая брюнетка, курчавая, как пуделек. Она, кажется, вздрогнула, увидев меня. Она проводила меня взглядом широко раскрытых темных глаз, а рука её застыла в момент выдергивания листа бумаги из допотопной пишущей машинки.

Нервная работа была в агентстве Микиса в это утро. Видать, у хозяина и ночь выдалась не из спокойных. С широкой улыбкой на лице я вышел за дверь.

6

Роджерс все ещё шлялся по городу в поисках афинского сувенира для своей швейцарской толстухи-подружки. Я снял с себя в самолете форму, одел комбинезон, потом взял стеклянную емкость и слил топливо из правого бака. Когда оно отстоялось, то на восьмую часть дюйма в нем оказалось добротной турецкой воды. Я пристроился к правому двигателю, снял нужные обтекатели и занялся фильтрами карбюратора.

В половине одиннадцатого прибыл Роджерс со своим сувениром — яркой черно-бело-красной сумкой из козьей шерсти. Подруга могла бы использовать сумку для покупок или в качестве половины бюстгальтера. Он принес и телеграмму от Хаузера. В ней Хаузер спрашивал меня, правильно ли я сделал, отказавшись от груза, и велел мне в случае отсутствия груза вернуться в Берн до следующей ночи.

Похоже, что на неё не требовалось ответа. Я и не стал отвечать, чем сэкономил деньги Хаузера. Я велел Роджерсу переодеться и помогать. Ему очень не хотелось этого делать, но спорить он не стал. Я собрался снова подняться к двигателю, но тут из-за ангара показался Кен.

Теперь, утром, он был одет иначе, но все в тех же рамках высокого дохода. Он одел плотную белую шелковую рубашку с распахнутым воротом и замшевую куртку на молнии, полузастегнутую. На нем были легкие твидовые кавалерийские брюки и замшевые ботинки.

Замшевая куртка казалась лишней для этого дня, грозившего стать жарким, но это была его проблема. На его лице не было ни малейшего следа вчерашнего. Он выглядел чистым, собранным и весьма серьезным.

— Когда летишь, парень? — спросил он меня.

— Не знаю, — ответил я, удивляясь, зачем ему это.

Он взглянул на правый двигатель.

— За полчаса сделаем? — задал он новый вопрос.

— Ну-у… А зачем тебе это? — не понял я. — В чем дело?

— Я хочу лететь с тобой.

— Постой-ка, постой-ка…

— Так сделаем двигатель?

— Постой, — снова сказал я. — Никуда я не лечу. Мне некуда лететь.

Кен казался удивленным.

— А я думал, у тебя груз. В Африку или ещё куда-то.

Разве я говорил ему про груз Микиса? Не думаю. Но если говорил, то сказал и про то, что отказался от груза.

— Был у меня груз, — произнес я с расстановкой. — Но я отказался от него. Это был один из тех грузов, от которых лучше отказываться. А в чем дело-то вообще?

Он покусывал губу, взгляд его блуждал. Ему становилось жарко в этой куртке.

— Я хочу дать ходу из Афин, — наконец произнес он.

— Так для этого есть десятки путей. — Я попытался изобразить веселенькую улыбку на лице. — Отсюда можно смотаться в любое время, стоит только захотеть. Ты чего нос повесил?

Я дружески стукнул его под ребро и почувствовал пистолет на поясе, под курткой.

— Пошли в самолет, скроемся с глаз, — предложил я.

Он взглянул на меня напряженным взглядом, затем повернулся и пошел внутрь «Дака». Там Роджерс напяливал на себя комбинезон.

— Тони, — обратился я к нему, — походи-ка по ангарам и посмотри, нельзя ли на время раздобыть большую железную банку без крышки, таз или что-нибудь в этом роде. Когда я сниму фильтр, мне надо будет промыть его в масле.

Он некоторое время смотрел на меня, потом проворчал что-то и продолжил возиться с комбинезоном. Я достал пачку сигарет и предложил Кену закурить. Мы дымили в ожидании, пока Роджерс удалится. Наконец-то он надел комбинезон. Затем он неуверенно оглядел нас, словно желая что-то сказать, вышел наружу и пошел к ангарам.

— О'кей, — произнес я. — Теперь говори.

— Я и так сказал слишком много, — промолвил Кен. — Вчера вечером. Наваб считает, что я испортил дело, и хочет, чтобы Хертер проучил меня. Обойдусь как-нибудь без этого. Поэтому мне надо мотать отсюда.

— Есть десятки путей, — сказал я, вглядываясь в полумраке самолета в лицо Кена. — Можешь морем, самолетом, даже поездом. В это время года тут можно сесть на самолет в любой момент.

— Да-да, — согласился он, то и дело затягиваясь сигаретой.

— Если хочешь, можешь нанять этот самолет, — добавил я. — Вот только топливо очистим. На это уйдет не много времени. А в воздухе мы можем переиначить, куда нам лететь — это на некоторое время собьет их с пути, если только это беспокоит тебя.

— Да-да, — повторил он. Кен выбросил окурок на бетон. — Спасибо, Джек.

Думаю, я справлюсь. Во всяком случае, спасибо тебе. Увидимся еще.

Он легко спрыгнул на землю и большими шагами направился к ангарам. Я наблюдал за ним через иллюминатор, пока он не скрылся из глаз. Потом я устроился на одном из двойных кресел и стал пускать дым под потолок.

В «Даке» чем только не пахло, но пока было прохладно. Солнце ещё не успелопрогреть его так, чтобы он превратился в раскаленную бочку. Через открытуюдверь совсем не поддувало. Клочьями висел табачный дым, запах которого смешивался с запахами самолета — запахом прежних грузов и пассажиров, бензина и масла, кожи и металла, и за всем этим ощущался острый собственный запах «Дакоты», который ни с чем не перепутаешь. Можно забыть запах и даже внешний вид десятка женщин, но этот запах остается в памяти навсегда. Иногда некоторые вещи настолько становятся твоими, что ты даже забываешь, что помнишь о них. Я сидел, неспешно покуривал и думал.

Микис со своим пистолетом в верхнем ящике письменного стола — это было одно, часть запутанной мошеннической игры, в которую тот играл на своем заваленном бумагами столе, пистолет же был символом удачи, талисманом двадцатого века. Кен с пистолетом — это было нечто совершенно другое, но что — я не мог понять.

Я кончил курить, вылез наружу и раздавил окурок о бетон. Подошел Роджерс с емкостью — отпиленным дном железной бочки. Он бросил эту штуку в тень и спросил:

— Чего это Китсон приходил?

— Попрощаться. Он отбывает.

Я поднялся по стремянке и начал выковыривать фильтр карбюратора. Наконец я извлек его и бросил Роджерсу, чтобы он промыл его. Потом через трубопровод подачи я откачал топливо так, чтобы избавиться от воды. Я пришел к выводу, что на очищенном топливе можно лететь, когда раздался голос Роджерса:

— Вон он, пошел!

Я взглянул из-под крыла. Маленький «Пьяджо» резво катился по рулежной дорожке, вздымая тремя колесами пыль и отбрасывая её винтом.

Я знал, что там никого, кроме Кена, нет. Он выбрал самый быстрый путь бегства отсюда, но зато такой, который обеспечит ему постоянный интерес к его личности со стороны наваба. Его бывшему хозяину, возможно, будет все равно, куда запропастился его пилот, но наверняка захочется знать, куда делся этот чертов самолет.

Я прошел к носу «Дака», чтобы посмотреть на взлет «Пьяджо».

Маленький «Пьяджо» пристроился за «Вайкаунтом» компании «МЕА», который ждал разрешения на взлет в начале полосы. И вот «Вайкаунт» стартовал, взял разбег и взмыл в чистое, почти безоблачное, небо. После его взлета Кен подождал секунд пятнадцать и пошел на взлет.

Маленькие «Лайкоминги» взвыли и, как только тормоза были отпущены, бросили машину вперед. Самолет оторвался от земли, не пробежав и двухсот ярдов. Двигатели ещё ревели во взлетном режиме, а пилот заложил резкий поворот вправо и сразу вверх, вопреки взлетной схеме аэропорта.

— Господи! — промолвил Роджерс.

«Пьяджо», продолжая поворот и медленно набирая высоту, прошел над диспетчерской вышкой и зданиями аэропорта. Совершив разворот на три четверти круга, Кен выровнял самолет и на высоте пятьсот футов прошел над ангарами и взлетно-посадочной полосой. Он прошел почти над самой головой у нас, и я мог прочесть номера на серебряных крыльях.

Один двигатель, похоже, барахлил. Вот он взревел, «выстрелил» пару раз, выпустив облачка дыма, и замер. Самолет резко наклонился в сторону замершего двигателя, потом выправился и начал медленно карабкаться вверх, уходя в сторону моря. Винт замершего двигателя ещё некоторое время медленно покрутился и остановился.

— Господи! — снова промолвил Роджерс.

Я бросился в самолет, пробрался в кабину, включил электропитание и радио и, пока приемник грелся, достал из рундучка наушники.

В боковое стекло мне был виден «Пьяджо», по-прежнему удаляющийся в сторону морского горизонта. Приемник заработал, в наушниках появился шум и треск. Голос на английском с акцентом обращался к «Пьяджо», но никакого ответа не получал.

Мне по-прежнему был виден «Пьяджо». Он набрал высоту под тысячу футов.

Голос продолжал вызывать пилота «Пьяджо», спрашивал, что случилось, слышит ли его «Пьяджо». Ответа по-прежнему не было. Голос перешел на французский, потом другой заговорил по-немецки. Потом все замолчали. На другом канале я снова услышал вызов по-английски. Но и здесь ответа не было.

«Пьяджо» все уменьшался и уменьшался в размерах. Наконец я выключил приемник, вырубил питание, положил на место наушники и вышел из самолета. Роджерс все смотрел в сторону горизонта.

— Что за чертовщина? — спросил он. — Он что-нибудь говорил?

— Я ничего не слышал, — ответил я. — Давай поставим фильтр на место.

Через двадцать минут в воздух поднялись два «Тандерджета» греческих ВВС и на малой высоте ушли в сторону моря.

— Искать, — промолвил Роджерс, почти про себя. Он проводил их взглядом, пока они не исчезли. — Я думаю, это наваб велит ему продолжать полет, — медленно произнес Роджерс. — А ты не думаешь, что?..

— Наваба там нет, — сказал я. — Там только Кен.

— Тогда чего же он не вернулся? Он же на одном двигателе.

— Не знаю. Но если кто что будет спрашивать, то его здесь перед этим не было, уловил? j — Он непонимающе взглянул на меня. — Послушай, попытался объяснить я, — у него возникли серьезные трения с навабом. Я не знаю, чего он хочет, и не хочу знать. Мне неохота влезать в их дела. Так что его никогда тут не было, договорились?

— Хорошо.

Роджерс непонимающе покачал головой.

Я поставил на место фильтр, привернул обтекатели и решил подождать, пока мне заправят самолет, а там можно было и лететь. Мы переоделись и пошли в диспетчерскую вышку. Времени было полдень.

Я поинтересовался, есть ли новости о «Пьяджо». Новостей не было.

«Тандерджеты» ничего не нашли. Они обратились к одному или двум самолетам в том районе с просьбой посматривать по сторонам и поставили в известность службы королевских ВВС на Мальте.

После этого я отправился в бар.

Я пил второе пиво, когда в бар вошла мисс Ширли Бёрт. Она, видно, искала меня, потому что решительно направилась прямо ко мне. Она выглядела обеспокоенной.

— Вы не знаете, что случилось с Кеном? — первым делом спросила она.

— Не больше того, что видел. — Ей, видно, хотелось знать, что же я видел. — Он взлетел, один двигатель отказал, но он продолжил полет, пошел в сторону моря, на радиозапросы не ответил. Они предпринимают кое-какие поиски. Если через несколько часов ничего не обнаружится, то поиски усилятся.

— Через несколько часов!

— У них нет никаких особых причин беспокоиться. Двухмоторный самолет может лететь на одном двигателе, пока хватит топлива. Я не знаю, на сколько хватает у этого конкретного самолета. Конечно, в данном случае выбран весь лимит безопасности, и мало кто в таком положении отважился бы лететь над морем. Тревогу вызвало, что он не отвечал на радиозапросы.

Это все были азбучные истины, и я выдал их на одном дыхании, с тем выражением, с каким читают азбуку.

— А где ещё он может сесть?

— К югу до Крита особо не разгуляешься. Острова скалистые, длинных пляжей нет.

Она нервно покусывала губы. Мне-то что, но сегодня она выглядела хорошо. На ней было легкое кремовое платье, блузка, уже другая, коричневый кожаный пояс и коричневые туфли. В типично мужской манере она провела рукой по волосам и взглянула на меня, часто-часто заморгав.

Этот скотина мог хотя бы попрощаться с ней. Но и это было не моим делом.

— Выпейте чего-нибудь, — предложил я.

Ей не хотелось, но ничего другого не оставалось. Если влюбилась в пилота — надо привыкать сидеть и ждать, чувствую растущий холодок внутри. Она согласилась на холодное пиво и сигарету.

В бар вошел Хертер и прямиком направился нам. Я поставил стакан на стойку, чтобы руки были свободны. Так, на всякий случай. Он остановился прямо передо мной.

— Капитан Клей?

Я кивнул.

— Меня зовут Хертер, я личный секретарь его превосходительства наваба Тунгабхадры.

— Форт-Манро, знаю, — неласково произнес я.

Если он собирается заварить тут кашу, я ему с удовольствием помогу. Где-то в горле я чувствовал кисловатый привкус, который появился отнюдь не от съеденного или выпитого, и удар по этой бандитской роже снял бы неприятный привкус.

Хертер, слегка нахмурив брови, продолжал:

— Вы видели сегодня утром мистера Китсона?

Я отрицательно покачал головой.

— Я видел, как он взлетал. Час с лишним назад.

— Его величество очень обеспокоен. У него, кажется, сломался двигатель, но он не вернулся.

К счастью, я не услышал в его словах никакого подвоха.

— Я думаю, у вас можно зафрахтовать самолет? — продолжал Хертер.

Я опустился на стул.

— Да, зафрахтовать можно, — медленно ответил я.

— Он готов подняться в воздух?

— Разве что заправиться надо.

— На это нужно много времени?

— Да нет, с полчаса.

— Его превосходительство желает, чтобы вы взяли его на поиски мистера Китсона. Так через полчаса вы будете готовы?

— Если найду подмогу, — ответил я.

— Сделайте все необходимое. Его превосходительство будет здесь через полчаса. — И он собрался уйти.

— Вы ничего не спросили о цене, — заметил ему я.

Он повернулся и смерил меня таким взглядом, словно я позволил себе чихнуть в строю.

— Его превосходительство о цене никогда не спрашивает, — отчеканил он и вышел на улицу.

Я посмотрел на Роджерса, на девушку, потом опять на Роджерса и сказал:

— Ну вот. Летим, стало быть.

— А я? — спросила девушка.

— По мне — пожалуйста, — ответил я. — А вот что скажет наваб? Но я постараюсь устроить. А сейчас возьмите чего-нибудь поесть. И нам возьмите какие-нибудь сэндвичи или что-нибудь такое. Мы будем в «Дакоте», в конце ангара.

Я допил пиво и пошел в здание администрации аэропорта, чтобы пустить в ход имя наваба.

Через полчаса мы все трое сидели возле «Дака» и ждали. Имя наваба возымело потрясающий эффект. Самолет обслужили с такой скоростью, какой он не видел за всю свою жизнь. Баки были полны, стекла кабины сияли чистотой, давление в колесах наконец-то поднялось до нужного уровня. Если вдруг в этой старой шарманке взыграет темперамент молодости и полетит система гидравлики, я не удивлюсь, но все, что поддавалось моей проверке, вроде бы работало, и даже сводка погоды оказалась прекрасной.

Не то чтобы я думал в таких категориях, но сегодня днем в бухгалтерских книгах Хаузера мы снова перейдем в колонку «доходы».

Из-за угла ангара плавно вытек большой черный «Мерседес-300» и остановился у конца крыла «Дакоты». За рулем сидел Хертер, на заднем сиденье — маленький темный человек и кто-то ещё рядом с ним, мне было не разобрать.

Не знаю, где они отыскали в Греции этот автомобиль. Греческие дороги не заслуживали его. А может, моя шкала ценностей дала тут осечку. Может, будь тут приличные дороги, наваб ездил бы здесь не меньше чем на «роллс-ройсе» ручной сборки.

Хертер выскочил из машины, обошел её с другой стороны и открыл дверцу третьему пассажиру. Я как вдохнул воздух, так и замер.

Это было очаровательнейшее создание из всех, когда-либо виденных мной. Уж чему-чему, а разглядыванию я отдал немалую часть своей жизни. Она была высокой — около пяти футов и восьми дюймов, — с длинными темными волосами, скатывавшимися на плечи. Она носила предельно простенькое белое платье с вырезом на шее и прямым низом и изящные белые туфли. При такой фигуре можно было позволить себе простые одежды. При фигуре, от которой ни отнять, ни прибавить.

У неё была кожа теплого медового оттенка. Высокие скулы и большие черные глаза навели меня на мысль, что в ней есть что-то евроазиатское. Естественная грация, с которой она огибала «мерседес», навела меня и на другие мысли, на которых я не буду останавливаться.

За ней семенил наваб. Хертер подошел к багажнику «мерса» и стал доставать оттуда одежду, ковры, корзины.

— В этот раз полетом займешься ты, — потихоньку наказал я Роджерсу, а я — пассажирами.

Рядом раздался голос Ширли:

— Всего-то и нужно полсотни миллионов долларов.

— Кому нужно?

— Ей нужно.

Люди из греческих наземных служб суетились вокруг, словно мухи. Хертер подозвал одного парня и передал ему ключи от машины. Довольный, тот сел в машину и укатил.

Хертер подошел к самолету. Я толкнул Роджерса локтем, и он стал принимать у немца багаж. Потом Хертер начал представлять меня.

— Ваше превосходительство, позвольте представить капитана Клея, нашего пилота.

Наваб кивнул мне и слабо улыбнулся. Он был низеньким, темнокожим и темноволосым, с длинным узким лицом, слегка сутулым. Лет ему было около тридцати пяти. Прямые волосы падали на лоб, доходя до бровей. Что-то необычное было в его сдержанной улыбке. Он носил белую хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами, из нагрудного кармана которой торчали темные очки, свободные брюки светло-коричневого оттенка и видавшие виды сандали. В общем, миллионер как миллионер.

Хертер повернулся к девушке.

— Мисс Браун, разрешите представить вам капитана Клея, пилота.

Я чуть не рассмеялся, услышав её имя. Индийские поэты классического прошлого ломали бы головы, чтобы дать такой женщине имя, достойное её красоты, а она всего лишь мисс Браун. Я с легкой улыбкой пожал протянутую руку — длинную, прохладную, крепкую.

Она улыбнулась мне, и у меня мурашки забегали по коже.

Я был при форме, в фуражке, и только успевал прикладывать руку к козырьку.

Хертер помог навабу ступить на деревянный трап, который кто-то живо соорудил для этого случая. И никто не замечал — или старался не замечать мисс Бёрт.

— Ваше превосходительство, — обратился я к навабу, приложив руку к козырьку, — позвольте задать вам вопрос. Мисс Бёрт очень волнуется за мистера Китсона. Вы позволите ей участвовать в полете?

Наваб задержался на ступеньках и взглянул на нас сверху вниз. На его лице не было никаких эмоций.

Инициативу взяла на себя мисс Браун.

— Пусть летит, Али. Тем более, она без своих камер.

Наваб коротко кивнул и продолжил подъем. За ним последовала мисс Браун, потом Хертер.

— Вы слышали, что сказала леди? — обратился я к Ширли. — Поднимайтесь на борт.

Ширли плотно сжала губы, глаза её метали молнии. Ей хотелось лететь, но не хотелось быть на положении гостьи мисс Браун. Мисс Бёрт резко повернулась ко мне и бросила на меня испепеляющий взгляд. Но я был негорючим и только улыбнулся ей. И снова улыбнулся, когда она ступила на импровизированный трап.

Я взглянул на Роджерса, державшего в руках багаж.

— Ты чего смотришь? — спросил я.

— На тебя смотрю, — ответил он. — Тебе не хватало только лечь на трап, чтобы она прошла по тебе.

— Давай на борт, — приказал я. — Вот подожди у меня, когда выйдем за трехмильную зону, где слово командира будет законом.

Роджерс стал неспеша подниматься по трапу. Я отодвинул трап в сторону, запрыгнул в самолет, захлопнул и запер дверь и направился в пилотскую кабину. Наваб и мисс Браун сидели посреди самолета, Хертер прямо за их спинами, а Ширли Бёрт в первом ряду кресел прямо перед выступом для шасси.

— Пристегните, пожалуйста, ремни, — объявил я. — Мы взлетаем примерно через пять минут.

Хертер обернулся ко мне.

— Его превосходительство хочет сидеть рядом с вами, командир.

— Как только взлетим, — пообещал я.

Я едва удержался, чтобы не помочь мисс Браун пристегнуть ремень, и направился к пилотской кабине. Ширли уже пристегнулась и смотрела в иллюминатор.

— Как, нормально? — спросил я её.

— Да, — ответила она.

Я вошел в кабину и захлопнул за собой дверь. Я ещё не успел опуститься в кресло, как Роджерс принялся зачитывать контрольную карту на взлет.

7

Я произвел взлет и встал на курс выхода из аэродромной зоны, на высоте тысяча футов выровнял самолет, установил заданный режим работы двигателей, стриммировал самолет. Впереди на горизонте на фоне искрящегося моря уже показался остров — по-моему, Кея, самый первый из Киклад. А дальше, простираясь на восемьдесят миль к югу, причудливо изогнулась цепочка остальных островов Западных Киклад — пять островов побольше и столько же примерно островов-скал, или пастбищ для коз — как хотите, так и называйте.

Воздух был чист, кристально чист, как это бывает только весной или осенью, когда нет марева и когда туристки, приехавшие отдохнуть от забот по дому, не поднимают облака пыли своими девятыми размерами.

Я открыл боковое стекло и на секунду-другую прильнул к холодному ветру. Полегчало. Неприятный привкус во рту прошел.

— Иди скажи навабу, что он может занять твое кресло, — велел я Роджерсу. — Можешь подержать мисс Браун за ручку, если ей станет одиноко. Если ей захочется, чтобы её подержали ещё за что-нибудь, то позови меня.

Он долго укоряюще смотрел на меня, но наверняка был не против прильнуть к мисс Браун и показать ей через иллюминатор всякие красивости. В конце концов, мисс Маттерхорн была очень далеко.

Пришел наваб и плюхнулся в правое кресло. В самолете он, видно, чувствовал себя как дома. Я закрыл стекло со своей стороны.

Наваб извлек из кармана солнечные очки и стал смотреть на море. Я достал потрепанную карту, сложил её так, чтобы выделить участок Эгейского моря перед нами и передал навабу.

Он вежливо кивнул и поизучал её некоторое время. Потом спросил:

— В каком направлении пошел мистер Китсон?

У него была приятная интонация голоса, больше от Оксфорда, чем от Форт-Манро.

— На юг несколько к востоку.

Я взял шариковую ручку и провел от Афин линию приблизительно в направлении 160 градусов. Она прошла по изогнутой цепочке островов, закончившись на последнем из них — Саксосе.

Он снова стал рассматривать карту.

— Осмотрим каждый остров, — принял он решение.

— Есть.

Я взялся за штурвал и сделал вираж влево, к Кее.

Легко сказать — осмотрим каждый остров. Это значит — подходить к нему на высоте не выше тысячи футов, чтобы видеть побережье, бухточки, потом подняться и осмотреть равнины внутренней части острова. Острова не превышали нескольких миль в любом направлении, но почти на каждом имелась высота в полторы тысячи футов.

«Пьяджо» должен был где-то заблестеть неожиданно, как золотой зуб, но самолет, совершивший вынужденную посадку в скалистой местности, не обязательно сохраняет форму самолета. Иногда самая большая часть имеет размер расставленных рук, да ещё иногда и сгорает дочерна.

В любом случае задача по обнаружению ложится и на пилота.

На Кее нам ничто не улыбнулось, на Кифносе тоже ничего, то же самое и на Серифосе.

Потом мы просто кружили двадцать минут, в течение которых наваб и его компания уткнули головы в корзинки с едой. Я передал Роджерсу управление, а сам пошел принять вторую дозу мисс Браун и посмотреть, что Ширли Бёрт прихватила нам поесть.

Мисс Браун казалась чистым нектаром, а на обед был хлеб, добрый острый сыр и зеленый инжир. Я сел рядом с Ширли и уперся ногами в выступ для шасси. Она с беспокойством взглянула на меня: для неё время бежало очень быстро. Она долго смотрела в свой маленький иллюминатор и многого не увидела, но поняла, что я был прав: на этих островах нет места для посадки.

— По радио есть что-нибудь новое? — поинтересовалась она.

— Несколько минут назад я проверял. Пока ничего нового.

— Он сел — к настоящему времени?

Времени было половина третьего. Значит, Кен находится в воздухе — если он сейчас в воздухе — три с половиной часа. У него ещё много горючего. Все это я и сказал ей.

Она кивнула, а я занялся хлебом с сыром. Через некоторое время она спросила:

— Куда дальше полетим?

— Зависит от наваба. С этого конца мы осмотрели половину островов. После того как он осмотрит остальные, ему может захотеться пойти на восток или совершить бросок на Крит. Он хозяин.

— По вам не скажешь, мне кажется, что вы обеспокоены, — произнесла она тоном упрека.

Я и действительно не волновался. Может, мне следовало бы поволноваться, но у меня как-то не получалось беспокоиться за Кена, когда он в воздухе. Правда, я не беспокоился, помню, и за других. А зря.

Однако я мог быть уверен в одном: если Кен попал в ситуацию, из которой могут выпутаться только считанные единицы из пилотов, то Кен выпутается. Я довел эту мысль до Ширли.

— Этот сукин сын — один из лучших летчиков в мире, — добавил я.

Она взглянула на меня с любопытством.

— На аэродроме один пилот сказал то же самое. По тому, как Кен подходил и садился.

— На него достаточно посмотреть. Я познакомился с ним в сорок третьем, на курсах по совершенствованию летной подготовки для летчиков со стажем. Мы там летали на «Оксфордах». Главная полоса имела сильный уклон, и, когда мы садились под уклон, было такое впечатление, будто со стены соскальзываешь. Так вот инструктора выходили наружу смотреть, как он садится. Инструктора, которые, как понимаете, учили нас, как надо летать.

— Впечатляет. Это как старая байка, которую рассказывают про всех больших музыкантов. Когда первый учитель по музыке говорит своему ученику: «Иди домой, мой мальчик, и скажи своему отцу, что мне больше нечему тебя учить. Я только сам могу у тебя научиться».

— Что-то в этом роде. — Я улыбнулся краем рта. — А, жизнь — это набор клише.

— А такое как вам нравится? Этот бочонок, но богатый — и крупная красивая подруга?

— Только не напоминайте мне. А то у меня внутри все переворачивается.

— Этого мало, дорогой друг. Я же сказала: нужно ещё и пятьдесят миллионов баксов.

— Да, вы говорили. Вот над этим я и работаю. Вот подождите, какой счет я предъявлю его превосходительству за это путешествие.

Она улыбнулась и стала жевать инжир.

— А кто она? — спросил я почти просто так.

— Личный секретарь.

— А я думал, личный секретарь — Хертер.

— У них дела не пересекаются. В основном она делает такую работу, с которой Хертер не справится. — При этом она отпустила мне совершенно невинную улыбку.

Я кивнул.

— Я понял, что работа Кена — это не только крутить штурвал «Пьяджо».

Глупо было с моей стороны поднимать этот вопрос, что возвращало нашу беседу к её началу. Ее глаза заблестели, став влажными, и она отвернулась.

Я взял пригоршню инжира и пошел в свою кабину.

«Дак» вроде бы работал превосходно. Я проверил то, другое, а потом просто сел и стал ждать наваба. Мы уже находились в воздухе в течение двух часов, а в баках было топлива ещё часов на шесть и даже больше.

Малыш пришел минут через пять, а Роджерс ушел перекусить. Мы облетели Сифнос, потом Милос, и у нас оставался только Саксос. Этот остров был несколько ниже и ровнее, чем остальные, словно понижающаяся цепь островов последний раз показалась над поверхностью, чтобы окончательно уйти под воду. Его самая высокая точка, на севере, не достигала и тысячи футов, и гора была разделена на грубые каменные террасы от основания до самого почти верха. Восточный берег представлял собой высокую изрезанную местность, но западный был в основном низкий, с ровными участками и низкими скалами.

Полоса побережья была вполне симпатично застроена: там была полоса высоких — для островов — двухэтажных домов белого и кремового цвета, тянущаяся к югу от причалов, и скопление прямоугольных белых домиков и маленьких лодок, образующих главный городок острова. Пыльная желто-серая дорога, выделяясь, словно шрам, извивалась по другую склону холма, а потом мили полторы шла по направлению к городку.

Между двумя скоплениями домов дорога шла прямо, почти прямо, посреди волнообразной необработанной почвы, до которой не дошла рука местного крестьянина, которой не коснулась мотыга и на которой не появились огороженные каменным забором участки величиной с цветочную клумбу. Местный крестьянин обязательно огородит каменным забором свой участок, который мы и для могилы-то сочли бы слишком тесным.

Я прошел над дорогой и домами на высоте футов в сто. Из домов повысыпали загорелые ребятишки в белых штанишках и платьицах, они задирали головы, разглядывая нас. Дома были совершенно белые и казались прямоугольниками, нарезанными из гипса, а среди них как бы случайно оказалась церковь изящных форм, увенчанная маленьким голубым куполом.

Наваб наклонился в своем кресле и напряженно вглядывался вниз. Там не на что было особенно глаз положить, но я знал, что он думает о том же, о чем и я: эта дорога являлась единственным местом во всей цепочке островов, куда можно было безопасно сесть.

За пределами населенного пункта, где местность пошла в гору, я прибавил высоты, затем. оказавшись над морем с дальнего конца острова, снизился и начал обследовать береговую линию.

Огибая южную оконечность, я обнаружил: то, что я принял издали за деревеньку в конце острова, оказалось на поверку островком, расположенным к юго-западу от большого острова на расстоянии одной мили.

Я облетел островок. Он оказался размером с полмили в длину и чуть меньше в ширину. На северо-восточном конце был один холм, на юго-западном другой, побольше, на нем и разместились дома. Между холмами, открываясь на северо-запад, находилась треугольная равнина, начинающаяся песчаным пляжем и заканчивающаяся в дальнем своем углу кипарисовой рощицей.

Я резко развернулся и закончил облет Саксоса, потом углубился внутрь и мы осмотрели внутренние равнинные пятачки. Ничего мы там не увидели.

Я взглянул на наваба. Он насупившись разглядывал потрепанную карту.

— А южнее ничего нет? — спросил он меня наконец.

— Только Крит, — ответил я. — Миль восемьдесят.

— Вы уверены?

Конечно уверен.

— А карта что говорит? — как можно вежливее подсказал я.

Он снова насупился и углубился в карту. Мы постепенно набирали высоту. Я прибавил газу, и бы стали взбираться вверх круче. Наваб поднял голову и стал всматриваться в удаляющийся горизонт.

На трех с половиной тысячах футов мы были в шести-семи милях южнее Саксоса. Видимость впереди была миль сорок, а то и больше. Там смотреть было не на что. Я сделал круг, чтобы наваб мог взглянуть на восток и на север. Видны были Олос и Антипарос, а дальше — силуэт Пароса. Оставшийся позади Саксос казался маленьким и дерзким в этом неприветливом серо-голубом море.

Я взглянул на наваба. Он задумчиво смотрел на уплывающие острова. Я заложил крен на левое крыло, чтобы мне получше было видно море подо мной, и снова стал делать круг. И наконец внутри круга увидел это.

Это было нечто грязное, в пятнах, темно-серое, словно отпечаток пальца на блестящей поверхности — там, внизу, в трех с половиной тысячах футов от нас.

Вначале я посчитал это за клубок морских водорослей. Я сбросил газ и по спирали стал снижаться. Наваб нагнулся и тоже стал смотреть в мою сторону. Снижение продолжалось.

С высоты в две тысячи футов это по-прежнему казалось пучком водорослей. Водоросли я видел и раньше. Но мне приходилось видеть и нефтяные пятна. Они давали тусклый отблеск, как это пятно. Опять в горле появился кисловатый привкус.

На шестистах футах я прибавил газу и задержал самолет на четырехстах футах, продолжая делать круги. К этому времени я уже знал, что это нефтяное пятно. Именно пятно, а не вытекающая нефть. Посреди пятна плавали два или три предмета. Волны не особенно донимали их посреди пятна.

Я включил двигатели на полную мощь и резко положил «Дак» на крыло, делая виражи на высоте ста пятидесяти футов над морем.

Один из маленьких, вымазанных в нефти предметов имел форму и желтоватый цвет спасательного жилета. В нем никого не было. Другим предметом мне показалось колесо.

Я выпрямил машину и стал набирать высоту, сообщив навабу, что я, по моему мнению, видел.

— Надо сесть на этом острове, — произнес он.

Я поднял на него глаза и ответил:

— Если сможем.

Большими зигзагами мы пошли обратно к Саксосу, исследовав всю поверхность моря между пятном и островом. Ничего.

Избранная нами дорога на Саксосе была узкой, но без выбоин. Я пролетел вдоль неё справа, изучая поверхность и оценивая длину посадки. Я выбрал отрезок в треть мили, почти идеально прямой, плюс небольшой запас из-за необходимости заходить низко со стороны залива, где дорога идет несколько на подъем. Покрытие дороги оказалось таким, как я и ожидал: дробленый камень. Я надеялся на то, что его дробили на совесть.

Хороший летчик сядет на такой дороге уверенно. Любой другой летчик сядет и останется в живых.

Я был хороший летчик.

Перед заходом на посадку я сказал:

— До ночи мы можем и не взлететь. Сейчас очень жарко, а мне при взлете нужен холодный воздух, чтобы выжать из двигателей максимум возможного. Так что до ночи взлета не гарантирую.

Наваб кивнул.

— Понимаю.

— И ещё одно: надо бы сообщить Афинам, а то они начнут искать нас. Могу я сказать, что мы нашли обломки «Пьяджо»?

— Не надо. У нас нет уверенности.

— О'кей.

Я и сам не рвался сообщать об этом: если Кен где-то сидит и ждет, чтобы его вытащили из моря, то не в его интересах, чтобы мы срывали сейчас его поиски.

Но я не думал, что ему хочется, чтобы его нашли.

На такой высоте и расстоянии я не смог бы выйти на «Эллиникон», но не очень и хотелось. Начнут расспрашивать, что бы я им ни сказал. Но я нашел другой способ: связался с самолетом компании «БЭА», летевши к северу от нас, и попросил их передать от меня, что я сажусь в надежном месте, чтобы прочистить карбюратор. Через посредника «Эллиникону» трудно было бы вступать со мной в спор, к тому же репутация самолетов «Эйркарго» внушала доверие к моим словам.

Разделавшись, к собственному удовлетворению, с одним вопросом, я перешел к следующему и предельно вежливо попросил наваба пойти в пассажирский салон, а сюда прислать Роджерса.

Наваб стал возражать.

— Я могу помочь. Я часто водил собственный самолет.

— Мой второй пилот — человек подготовленный для таких дел, постарался я убедить его.

Я не стал спрашивать, позволял ли Кен когда-нибудь своему хозяину сажать «Пьяджо» или просто давал подержаться в воздухе за штурвал.

Наваб ушел, и на его место вернулся Роджерс.

8

Мы шли на посадку со скоростью на три мили больше той, что необходима, чтобы самолет не сорвался в штопор. Сели мы, словно на влажную губку, и все произошло так, как мне хотелось. Были волнующие моменты, когда мне пришлось проявить свое мастерство, чтобы удержать «Дак» на дороге, сделанной для местного автобуса, прибегая при этом к манипуляции штурвалом, двигателями, тормозами, рулем поворота, а также к помощи молитвы. В конце концом мы остановились. Впереди оставалось лишь ярдов сто прямой дороги, а позади четверть мили вздыбленной белой пыли. Наше приземление привлекло к себе безраздельное внимание всего населения.

Многое нужно, чтобы вызвать ажиотаж среди жителей какого-нибудь греческого острова, но мы оказались именно тем многим. А они ведь ещё не знали о существовании мисс Браун. Я отвел «Дак» с дороги, развернул его лицом к дороге и заглушил двигатели.

— Я думаю, мы сумеем и улететь отсюда, — сказал Роджерс, этот на редкость тактичный малый.

В связи с этим заявлением мне не составило особого труда объяснить ему, что он должен торчать возле самолета и присматривать за ним.

К тому моменту, когда я открыл дверь самолета, возле неё собралась толпа детишек и подростков. Я громко выкрикнул:

— Здесь кто-нибудь говорит по-английски?

Все посмотрели на меня, а потом стали переглядываться между собой.

— По-английски, — снова выкрикнул я. — Инглезе. Бритиш.

До них дошло, что я спрашивал, они засуетились, стали показывать туда и сюда и наконец представили мне человека лет тридцати в голубой рубашке. К этому времени вся наша компания вышла из самолета, и все собравшиеся, кому было за десять, совершенно утратили интерес к самолету, как только увидели мисс Браун. Для неё это было словно само собой разумеющееся.

Человек в голубой рубашке пробрался вперед и, с сожалением установив, что мисс Браун тут не является главной, обратился ко мне.

— Добро пожаловать на Саксос, — с живостью заговорил он. — Никос Маринос, глава туристического комитета Саксоса.

Позже я выяснил, что весь комитет состоял из него одного. В остальное время он был учителем местной школы. Я представился, а потом задумался, стоит ли представлять наваба.

Хертер забрал инициативу из моих рук. Он встрял в разговор, представился, затем начал объяснять, для чего мы тут. Поскольку он многого не знал и не видел, ему приходилось то и дело обращаться ко мне. Учитель тем временем вынужден был отвлечься, чтобы охладить пыл некоторых слишком энергичных подростков, решивших было начать разборку «Дака» на сувениры.

Судя по всему, сам Никос ничего не видел. Он собрал детей и изложил им рассказанное Хертером. Некоторые из детей кое-что видели. Он порасспрашивал их некоторое время, а затем обратился к Хертеру.

— Около трех часов назад здесь пролетел самолет, очень низко, на юг, и он издавал необычный звук.

— Какого размера самолет? — спросил я.

Никос передал мой вопрос детям. Уверенности у них не было, говорили только, что самолет был поменьше этого. Но наверняка никто из них так близко не видел самолета, а всякий самолет в воздухе должен был казаться им меньше.

— А какого он был цвета? — спросил я.

По общему консенсусу, он был серебристым.

— А его форма отличалась от этого?

К этому времени к толпе присоединилось несколько мужчин. Один из них, полноватый типаж с пышными седыми усами, имел по этому поводу определенную точку зрения. Он пробрался сквозь толпу детей и подошел к тому месту фюзеляжа, откуда начиналось крыло. Вначале он постучал кулаком по крылу, а затем поднял руку и постучал по фюзеляжу настолько высоко, насколько мог дотянуться.

Я понял, что он хотел сказать: другой самолет был с высоким расположением крыла. Кое-кто из детей поддержал его.

Я пожал руку пожилому человеку и несколько раз сказал «эфхаристо»,[5] чем исчерпал свой запас греческих слов за пределами графы «напитки» в меню.

Хертер отошел в сторону и передал эту информацию навабу, который вместе с мисс Браун стоял несколько поодаль. Промежуток в беседе я заполнил улыбками направо и налево и решил закурить. Рядом со мной оказалась Ширли Бёрт.

— И что из этого следует? — спросил она.

Я зажег сигарету.

— Ничего хорошего не следует, — ответил я. Так оно выглядело. Но мисс Бёрт продолжала требовательно смотреть на меня, и я сказал ей: — Судя по всему, Кен прошел здесь часа три назад. На низкой высоте и, как они это называют, с «необычным звуком». Это, наверно, двигатель стрелял. Полагаю, вы знаете, что мы нашли нефтяное пятно милях в семи к югу. Мне кажется, я видел посреди него спасательный жилет.

— Если он сел на море, — с опаской произнесла она, — то какие у него шансы?

Я тщательно продумал этот вариант. Маленькие дети со сверкающими глазами наблюдали за мной и слушали меня, не понимая ни слова, но копируя мое выражение лица. Сейчас на их лицах была написана печальная торжественность.

— С другим самолетом было бы лучше, чем с «Пьяджо», — пояснил я ей. Когда самолет садится на воду, он держится некоторое время на плаву, но это благодаря бакам, которые находятся в крыльях. Это значит, что крылья лежат на уровне воды. А с высоким крылом, как у «Пьяджо», пилотская кабина оказалась бы под водой.

Она медленно кивнула, потом её личико сморщилось.

— А почему он не попытался сесть здесь? — сквозь слезы спросила она. Ах, какая глупость с его стороны.

Она отвернулась и прислонилась к трапу. Дети взглянули на неё с благоговением и страхом, потом их взоры вернулись ко мне. Что я мог объяснить им? Я отвернулся. На душе у меня было как никогда скверно.

Разрезая толпу, к нам направлялся Хертер.

— Командир, мы собираемся отправиться на лодке, чтобы посмотреть на пятно. Поскольку вы разбираетесь в самолетах, было бы хорошо, если бы и вы отправились с нами.

Он ясно показал, что в этом состоит единственная причина моего приглашения. Я не сильно переживал бы, если бы меня оставили в покое на Саксосе: четырнадцать миль по морю в греческой рыбацкой лодке, которая будет двигаться со скоростью узлов в пять, отнюдь не было моей мечтой.

— А с самолетом тут будет все в порядке? — поинтересовался Хертер.

— Я оставлю здесь своего напарника приглядеть за ним.

Мы обратились к Никосу с просьбой организовать лодку. В то время как Хертер объяснял все Никосу, прибыл маленький сутулый человечек с большим хищным носом и седой щетиной волос. Все расступились, давая ему дорогу. Человек пожелал знать, что здесь происходит.

Никос представил человека как самого уважаемого жителя на острове, и мы все обменялись с ним рукопожатиями. Это был старик лет восьмидесяти, но из-под его жестких седых бровей выглядывали молодые голубые глаза.

Никос стал объяснять ему, а Хертер в это время нетерпеливо глубоко вздыхал. Внезапно старик вскинул руку, показав ею на юг, и что-то спросил. В его тоне мне послышалось недоверие. Никос засмеялся, как бы разуверяя его, и стал дальше объяснять ему. Когда он закончил объяснять, я спросил Никоса:

— Что он предлагал?

Никос улыбнулся. У него было доброе худощавое лицо с черными усиками и зализанные назад темные волосы.

— Он хотел узнать, не насчет ли вы того самолета, который разбился на Кире. — Я при этом нахмурился, а Никос в ответ улыбнулся. — Это маленький островок к югу. А самолет там разбился давно.

— Как давно?

Он пожал плечами.

— Лет десять. Может, больше.

На этом мы прервали беседу, чтобы предоставить Хертеру возможность отдать распоряжения. Ширли стояла в тени крыла, припудривая лицо.

— Мы пойдем на лодке к тому пятну, — сказал я ей. — Вы можете побродить по острову, если хотите. Наша поездка займет часа три, не меньше.

Она захлопнула пудреницу и опустила её в кармашек платья.

— Я знаю, это звучит глупо, — сказал она, — но я должна поехать с вами.

— Будет холодно, скучно и, возможно, будет качать. Мы можем и не найти пятна, а если и найдем, то оно, может быть, ничего нам и не скажет.

— Все равно я поеду с вами.

Я кивнул и пошел сказать Роджерсу, чтобы он остался.

Мы собрались и двинулись к гавани. Впереди шли дети, которые старались вертеться вокруг меня. Старик держался поближе к мисс Браун. «Эйркарго» представил острову две стороны своей жизни.

Никос послал вперед депутацию — договориться насчет лодки, и, когда мы подошли, нас уже ждал простой баркас длиной футов в двадцать пять, Он был окрашен в белый цвет с красными каемками по борту и имел подчеркнуто выгнутую форму, которая делает все средиземноморские лодчонки такого типа карикатурно похожими друг на друга.

Впереди имелась толстая короткая мачта, на корме стоял старый фордовский мотор. На лодке не было ни одного достаточно чистого местечка, где бы мог пристроиться мистер пятьдесят миллионов долларов со своей подругой. Хертер хотел было произвести приборку, но наваб не пожелал терять время. Хертер с отвращением выбросил за борт несколько завалявшихся рыбин и на этом сдался. Все сели в лодку.

Фордовский моторчик был настолько стар, что не годился даже для «Даков» компании «Эйркарго», но старый рыбак со знанием дела стукнул по нему, тот запыхтел, и лодка отчалила. Пять узлов было для неё красной ценой.

Мы прошли гладкие воды бухты, и в море нас стало слегка трепать. Мисс Браун, на которую я изредка поглядывал, приклеилась к навабу, Хертер вцепился руками в оба борта и застыл как изваяние.

Мы повернули налево, к югу, и направились в сторону острова Кира. Я напряженно вглядывался вперед, желая увидеть, где это разбился самолет.

Никос заметил мой интерес.

— Самолет вон там, среди деревьев, — пояснил он и показал рукой на рощу кипарисов в глубине маленькой равнины, но я по-прежнему ничего не видел.

Проявил любопытство и наваб.

— А что это за самолет?

Никос объяснил.

— Он не во время войны разбился? — поинтересовался наваб.

— Нет. Десять лет назад.

Я спросил:

— А что это был за самолет?

— Да похоже — вроде вашего.

— А с летчиком что случилось?

Он пожал плечами:

— Не знаю, я был в Афинах в то время.

Наваб напряженно всматривался в кипарисовую рощицу. Его явно заинтересовал этот самолет. И мисс Браун тоже.

— Пойдем посмотрим, Али, — предложила она.

Она пошла бы смотреть на что угодно, только бы сойти на берег и избавиться от подпрыгивания на восьмифутовой волне. Наваб тоже заинтересовался её предложением. Его больше привлекала возможность освободиться от болтанки, чем идея посмотреть на обломки чего бы то там ни было. Все же остальные должны были продолжать путь к пятну.

Я в исключительно вежливой форме отметил, что если они действительно заинтересованы в осмотре разрушенного самолета, то без моих пояснений им не обойтись. Ширли пристально взглянула на меня, наваб тоже. Наконец он неохотно произнес:

— Полагаю, вы знаете, зачем мы в Афинах?

— Кое-что слышал.

— Несомненно, от мистера Китсона.

Я пропустил фразу мимо ушей. Наваб подождал некоторое время, а затем согласился, что и мне следует сойти на берег вместе с ними, а разглядывать пятно отправится Хертер.

Никос передал новые приказания старику на корме — спокойному морщинистому человеку с белой щетиной на темной коже лица, большим носом и в надвинутой на глаза фуражке. Он висел на румпеле, как мешок с тряпьем, и лишь немного приналег на него, чтобы мы развернулись к Кире.

Когда мы приблизились к берегу — надо было найти место хорошо пристать к нему, — Ширли спросила меня:

— А вы не хотите посмотреть на место, где?..

Я отрицательно покачал головой.

— Мне это ничего не скажет. Хертер с таким же успехом может посмотреть на нефтяное пятно, а если и выловит там что-то, то это можно сделать и без моей помощи.

Глаза у неё вспыхнули, но она больше ничего не сказала.

— А почему бы и вам не сойти на берег? — спросил я её. — Там не на что будет смотреть.

Но она отвернулась от меня и стала вглядываться в горизонт.

Мы нашли бухточку, вдававшуюся в берег ярдов на двести. Волна там была поспокойнее. Старик свесил нос за борт, посмотрел на берег, затем поставил двигатель в нейтральное положение, и мы благополучно сели днищем на берег.

Но до сухого места нас отделяла полоска воды. Пока я думал, не предложить ли мисс Браун свою помощь, меня опередил Хертер. Он шагнул за борт, подхватил мисс Браун и перенес её так же спокойно, как если бы он выгружал багаж. Наваб не стал дожидаться, поступят ли с ним так же, и слез за борт, намочив ноги. Так же поступил и я.

После того как мы высадились, Никос посоветовал:

— Обратитесь к Николаосу Димитриу. Он говорит по-английски.

Я помахал ему рукой. Хертер сел в лодку, и они отчалили, а мы потопали по песку.

По центру равнины ширина песчаного пляжа составляла ярдов пятьдесят, и песок лежал плотно. Обернувшись, я понял, почему: в шторм волны могли докатываться сюда, беспрепятственно разгоняясь от самого горизонта, а во время зимних штормов могли забегать много дальше.

Впереди и справа от нас на крутой горе расположились беленькие дома. Вверх была протоптана узкая извилистая тропинка, исчезавшая за первыми домами. Была и другая тропинка, которая вела в песке меж зарослей травы. Я думал, что там топко, но оказалось, что нет. Здесь должен был быть бы ручей, но ручья не оказалось: видно, жители запрудили его и разбирают его воду выше.

Я возглавил шествие. Ровная трава тянулась ярдов сто пятьдесят, потом равнина стала сужаться к роще кипарисов.

Если там между деревьев и был самолет, я его пока что не видел. Так было, пока мы не подошли ярдов на двадцать к крайним деревьям. Только тогда я и заметил его очертания среди деревьев. Зрелище было диковатое, ничего подобного я не видел.

Это была «Дакота», лежавшая на брюхе с распростертыми по земле крыльями. Самолет расположился носом от нас, вверх по склону и слегка развернувшись влево — в таком положении, в каком он прилетел сюда на отдых десять лет назад. К этому времени самолет оброс деревьями, так что с воздуха его и не заметишь — разве что пролетишь прямо над ним, да и то если обратишь внимание на странный силуэт, очерченный деревьями.

Самолеты — это моя жизнь, а «Дакоты» — моя профессия. Но не эта «Дакота». Когда я оказался среди деревьев, звуки моря, свет и тепло солнца пропали, словно за мной захлопнулась глухая дверь. Я почувствовал себя в полном одиночестве. Деревья стояли так плотно друг к другу, что солнце здесь почти не достигало земли, но тень здесь была столь же прозрачной, как и свет снаружи. И здесь было так тихо. Нигде не может быть так тихо, как в роще, где растут высокие тонкие деревья, да ещё такие тихие.

За десять лет «Дакота» приобрела серо-зеленый, землистый цвет, сделавший её принадлежащей к этому миру тени. Самолет не был похож на потерпевший катастрофу. Он прилетел сюда, и летел с намерением приземлиться здесь, а когда сел, то деревья обступили его, и он стал здесь своим. Он выглядел на тысячу лет. Мне почему-то вспомнились легенды о людях с козлиными головами и подумалось, что этот самолет больше принадлежит к их миру, чем к моему. Он вызывал у меня сходство с гробницей. У меня волосы на голове зашевелились.

Я сделал несколько шагов и поймал себя на том, что ступаю на мысочках. Я громко прокашлялся, но здесь это прозвучало отнюдь не громко. Я обернулся: мисс Браун и наваб остановились, не вступая в тень деревьев, и смотрели в мою сторону. Не знаю почему, но мне захотелось прогнать их.

Я снова прокашлялся, ещё громче, и опять обратил свое внимание на «Дакоту». И «Дакота» показалась мне на этот раз почти самолетом, действительно потерпевшим катастрофу. Почти.

Дверь отсутствовала, как и многие стекла. Кожа или заменители, обтягивавшие рычаги и ручки управления, были частично или полностью сгнили, так что от них осталась одни металлические остовы. Отсутствовали оба винта. Когда я заглянул в двигатели, то увидел, что некоторые детали сняты, но обтекатели кто-то аккуратно поставил на место. И фюзеляж, и крылья казались неповрежденными.

Я обошел самолет вокруг. Правой стороной нос самолета уперся в большой гладкий валун и в этом месте подернулся лишайником, так что не было видно никаких признаков удара при их первой встрече десять лет назад. Завершив обход, я подошел к дверному проему.

Внутри было очень темно. Когда глаза привыкли к темноте, я стал продвигаться к пилотской кабине, и, двигаясь внутри самолета почти на одном уровне с землей, испытывал странное ощущение. Пассажирский салон был почти пуст, все кресла вынесли — если они тут были, — но панели настила остались на месте, лишь деформировались от влаги.

В пилотской кабине аварийный люк сверху отсутствовал, пилотские кресла, не считая обивки и набивки, остались на месте, как и штурвал и управление двигателями. Приборы были сняты, и приборная панель зияла пустотами.

Я видывал разбившиеся самолеты и прежде, доводилось видеть и растащенные самолеты — на запчасти для других машин. Так вот этот не был похож ни на то, ни на другое. Кто-то неторопливо, тщательно проделал работу по разграблению самолета, но в основе своей самолет остался самолетом. Отсутствовали детали. Опять вспомнились люди с рогами на лбу, потом мысли переключились на местных ребятишек. Я направился к выходу. Наваб и мисс Браун стояли перед самолетом, робко заглядывая внутрь. Я промычал, чтобы они меня пропустили, и отошел на некоторое расстояние от них, стараясь собраться с мыслями и представить, что случилось с самолетом.

Пилот, должно быть, увидел крошечную равнину, и увидел её с низкой высоты, слишком низкой, чтобы заметить большую по размерам равнину на Саксосе, в паре миль отсюда. У него, видно, были серьезные проблемы, если он попытался сесть в таком месте. Должно быть, один двигатель замолчал, а другой чихал на последних каплях горючего. Он шел со стороны моря, опустил все закрылки — это и сейчас было видно — и на брюхе приземлился на песок, прополз по траве и остановился там, где равнина пошла кверху, уперевшись в валун. А что произошло дальше, я не знал. Этого никак нельзя было сказать.

Я прошел к хвосту и внимательно стал разглядывать металл. Он, словно мехом, покрылся тонким слоем лишайника. Я поскреб по металлу, старая краска местами отваливалась слоями. Я достал платок и начал очищать киль, насколько мог достать рукой. У меня было такое ощущение, словно я занимаюсь разграблением могилы.

Наконец я нашел то, что искал, и стал тереть более тщательно и аккуратно. Краска выцвела и поотваливалась, но эта штука оказалась вполне различимой: прямоугольник зеленого цвета с желтым полумесяцем, а между рогами месяца — желтая звезда. Знак ислама, эмблема Пакистана.

Я отступил назад и посмотрел на наваба. Он долго смотрел на эмблему, потом медленно обвел взглядом весь самолет. Я скомкал носовой платок, вначале хотел сунуть его в карман, потом выбросить, но в конечном счете все же положил его в карман.

Наваб двинулся к входной двери.

— Там ничего не осталось, — сообщил я ему.

Не думаю, что он слышал меня. Он двигался так, словно точно знал, куда идет. Взгляд его был прикован к дверному проему. Он вошел внутрь.

Я взглянул на мисс Браун. Он пребывала в неестественном напряжении, словно ждала, сама не зная чего. На какое-то время она отвела глаза от двери и нервно взглянула на меня. Я что-то состроил в ответ на лице. Хотелось закурить, но почему-то не в этом месте.

Слышно было, как наваб медленно расхаживает туда-сюда по самолету. Вот он прошел в хвост, опять вернулся к двери и вышел наконец наружу.

Его лицо замерло в состоянии, в котором оно не выражало никаких эмоций. Внезапно он бросил взгляд в мою сторону.

— Что случилось с пилотом?

— Он мог спокойно выбраться отсюда, — ответил я. Потом, пожав плечами, добавил: — А мог и сломать шею.

— Так то или другое? — раздраженно выпалил он.

— Вы видели, как там внутри. Единственно, что я могу сказать — он, возможно, и сейчас жив.

— А груз? Что могло случиться с… с тем, что было на борту?

— Откуда мне знать? — преспокойно ответил я под напряженным взглядом наваба.

— Разве местные жители не растащили груз? — с нетерпением в голосе спросил он. — Так ведь бывает обычно?

— Я здесь потому, что я пилот, и потому, что я видел разбившиеся самолеты и раньше. Откуда же мне знать, что могли натворить местные жители?

— Но ведь так бывает? — на высоких тонах спросил он.

У меня не было таких предрассудков, что навабам нельзя дать по шее, но в отношении этого я должен был прежде всего подождать, пока он со мной расплатится за полет. Я развернулся, чтобы пойти прочь из этой рощи.

Тут в разговор вступила мисс Браун.

— Командир говорит тебе все, что он может сказать, — обратилась она к навабу. — Какой ему смысл что-то скрывать? И кто может сказать, что произошло десять лет назад?

Она казалась весьма спокойной. Он метнул в её сторону быстрый взгляд, и они достаточно долго смотрели друг на друга.

Я тоже стоял и смотрел на них. Это была уже не та мисс Браун, которой хотелось сойти на берег из-за болтанки в лодке. Это была хладнокровная, рассудительная женщина, убеждающая наваба, чтобы он не городил чепухи, и умеющая заставить его прислушиваться к себе.

Наваб все понял, что-то проворчал и опустил глаза. мисс Браун переключилась на меня.

— Может, командир, вы осмотрите все вокруг, пока мы пойдем в деревню?

— Хорошо, мадам, — ответил я.

Собственно, ничего другого я и не мог ответить. Я понаблюдал, как они вышли из рощи, вернулись на тропинку и по ней направились к домам.

Дойдя до границы рощи, я закурил. Снял фуражку, почесал голову, где чувствовал раздражение, и опять надел её. Солнце было ярким, теплым, ветви кипарисов шумели на ветру.

Я не особенно винил наваба за то, что он взорвался. Он хотел выудить луну из моря, а она проскальзывала у него меж пальцев. Но он зря надеется, что луну так просто достать из моря. Где бы ни находилось похищенное у него богатство, оно явно было не в разбившемся самолете, приземлившемся в четверти мили от деревни. Во всяком случае, он уже знает, что кое-что из похищенного гуляет по Бейруту.

Я кончил курить, аккуратно загасил окурок и стал рассматривать другую тропинку в сторону деревни. «Дакота» мне больше ничего не скажет — спустя десять-то лет.

Я увидел такую тропинку: вначале она еле заметно вилась среди камней и пыли, потом стала более различимой. У первого дома куры закудахтали при виде меня. Я вошел в деревню, никем не замеченный.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

9

Я вышел на улицу, которая мне показалась главной. Она была кое-как вымощена на ширину в пару ярдов. По сторонам её стояли беленькие домишки. То и дело улочку пересекал деревянный навес или каменная дорожка, которые вели из дома в дом. Солнце уже опустилось, и улочка была в основном в тени, но благодаря белым стенам оставалась очень светлой, дома были свежей побелки.

Как местожительство, деревня не имела смысла: маленький островок не мог прокормить столько народу, если судить по количеству домов. Но я предположил, что поселение было основано в качестве прибежища пиратов: остров был почти неприступен, а находясь в конце цепочки островов, был удален от центральной власти, но близок к судоходным путям. Теперь же половину населения скорее всего составляли пенсионеры из Афин.

Я увидел на улице лишь черную кошку да девочку в белой юбочке. Никто из них не проявил ни малейшего желания иметь что-либо общее со мной. Очевидно, от человека в форме они не ждали ничего хорошего.

Потом мне попалась дородная женщина, и после трудных попыток изъясниться она указала мне дорогу в местную кофейню.

Я увидел открытый дверной проем, внутри было темно и не видно никаких столиков. Заглянув в дверь, я чуть было не упал через две ступеньки, которые вели внутрь. Я попал в темную комнату с деревянным полом, парой старых темных столов, несколькими стульями и короткой стойкой, а дальше полкой с бутылками. Это, похоже, был просто дом. Владелец вышел посмотреть, что там за движение имеет место. Я попросил пива и получил тепловатую бутылку за шесть драхм. Я выпил её одним махом и попросил ещё одну.

После этого я вспомнил о друге Никоса, который говорит по-английски. Я предельно дружелюбно и в вопросительном тоне произнес «Николаос Димитриу». Владелец кивнул, привел из комнаты в глубине мальчика и дал ему указания. Я заканчивал вторую бутылку, когда мальчик пришел с Николаосом. Его внешность оказалась для меня неожиданной: он был солидных размеров — с меня ростом и пошире в плечах, да ещё светловолосый. Он на мгновенье задержался в дверях, затем медленно подошел ко мне.

— Вы говорите по-английски? — осведомился я.

Он кивнул, затем медленно заговорил:

— Как поживаете? Меня зовут Николаос Димитриу.

Голос у него был несколько горловой. Он здорово загорел и, насколько я мог видеть в тусклом свете, был примерно моих лет.

— Джек Клей, — представился я, и мы обменялись рукопожатиями. Затем я спросил: — Вы что-нибудь выпьете?

Я хотел было спросить: мол, позвольте мне, старина, угостить вас или что-то в этом духе. Но в родном городе греку лучше этого не предлагать.

— Вам нравится узо? — спросил он.

Я не очень люблю узо, даже не люблю. Но ответил:

— Да, пожалуйста.

Это было бы не совсем приличным — заставлять человека раскошеливаться на пиво. А узо здесь наверняка не больше драхмы за порцию.

Он принес два маленьких стаканчика на угловой столик, мы взглянули друг другу в глаза и выпили.

— Где вы научились так хорошо говорить по-английски? — спросил я так, для завязывания беседы.

Он аккуратно поставил стакан на стол.

— В Германии. Я немец. Я попал сюда во время войны, а затем приехал сюда после войны, жить. Мне здесь очень нравится.

Это было не так странно, как могло бы показаться. Жители греческих островов отличаются исключительной терпимостью, гостеприимством, а во время войны они не пережили таких трудных времен, как их соотечественники на материке.

Попивая узо, я спросил:

— Меня интересует самолет, разбившийся у моря.

Он тяжело покачал головой.

— Это давно было. Он уж деревьями оброс.

— И сколько времени он там?

— Он оказался там перед моим возвращением сюда. А вернулся я в… Ему, похоже, было трудно с ходу произнести дату. — …В 1950-м.

— А владелец, — я показал пальцем на стойку — на случай, если он не знает слова, — не знает?

Николаос задал длинный вопрос владельцу. Тот пожал плечами, а потом дал длинный ответ, закончив жестом в сторону полки с бутылками, на север. Николаос снова обернулся ко мне.

— Он сказал, что летчик почти не поранился и скоро уехал отсюда.

— Он был англичанин?

— Я так думаю.

Он снова задал вопрос хозяину. Они решили, что летчик был, вероятно, англичанин.

— А был на борту какой-нибудь груз? — Задавая вопросы, я сохранял невозмутимость на лице и спокойствие в голосе, — по крайней мере, мне так казалось.

Хозяин вполне определенно сказал: нет.

А какой-нибудь багаж у пилота был?

Пожалуй, да. Хозяин кофейни считал, что он, вроде, что-то брал с собой в Афины. Но точно не уверен. Все-таки десять лет прошло.

Настал мой черед заказать по узо. Николаос поблагодарил. Затем спросил:

— Это был ваш друг?

— Нет. — Я покачал головой. — Я привез человека из Афин на Саксос на поиски этого самолета. Это был его самолет. — Я не был уверен, что все тут правильно, но, по крайней мере, близко к тому, как я сам думал. — Этот человек прибыл из Пакистана.

Николаос медленно кивнул и спросил:

— Так самолет прилетел из Пакистана?

— Да. Я посмотрел на него там, в деревьях. Он с пакистанским опознавательным знаком.

Николаос хмуро взглянул на меня. Теперь, когда мои глаза пообвыкли в темноте маленького заведения, я заметил у него с одной стороны лба шрам, который был посветлей остальной кожи.

Мне хотелось узнать, как он — и, возможно, вся деревня — относится к этой старой «Дакоте». Если бы они относились к ней с неприязнью, то уже разнесли бы по кускам и стащили бы в море. А тут приезжает какой-то тип в мундире и начинает скрести на ней краску. Но Николаос ничего на это не сказал.

Потом он спросил:

— Ваш друг — человек, которого вы привезли, — где он?

Я ответил, что не знаю. Николаос позвал мальчика и что-то сказал ему. Потом обратился ко мне:

— Я пойду найду и его. А вы подождите здесь.

Они с мальчиком ушли. Мне захотелось ещё пива, но взлет с Саксоса, судя по всему, предстоял нелегкий, и я остановил выбор на бутылочке лимонада. Лимонад оказался теплым и очень сладким. Единственное место, где вы можете найти здесь приличное питье, это американский бар в «Кинг Джордже».

Под свои поэтические размышления о Греции я закурил сигарету. В баре становилось все темнее. Снаружи оживилось движение людей, стало попрохладнее. По улице неторопливой походкой прошли два осла, и я подумал, что навабу было бы неплохо воспользоваться их услугами.

Я взглянул на свои часы. Было около половины шестого. Лодка сейчас подходит к району, где находится нефтяное пятно. Если они не вернутся через пару часов, то ночь нам придется провести на Саксосе. Мне-то что: у меня счетчик работает, от этого только кошельку наваба будет плохо. Не по его, а по кошельку Хертера. Деньги, наверно, таскает Хертер. Он все таскает. Он перетаскивал и мисс Браун. Клянусь, мне бы это удалось лучше. А впрочем, нет. Хертер будет пошире меня. Но в остальном, клянусь, я услужил бы мисс Браун лучше, чем Хертер.

Под эти сладкие мысли на меня и нашел сон. Устроившись на шатком деревянном стуле, с недопитой бутылкой лимонада, с дымящейся на столе сигаретой, я задремал.

Когда я проснулся, то увидел адресованные мне широкие улыбки хозяина забегаловки, Николаоса, мальчика. Наваб смотрел на меня насупившись, мисс Бёрт просто смотрела. Спал я достаточно долго, за это время потерял много влаги, а во рту у меня было, как в пересохшем пруду.

— Я слышал, вы тут задавали всякие вопросы, — выпалил наваб.

Я пробурчал что-то вроде «да».

— Вопросы буду задавать я. Я нанял вас вести самолет и велел вам остаться там.

— Вовсе не вы, — ответил я ему. — Меня нанял Хертер, а остаться там мне сказала мисс Браун.

Чуял я, что мой куш на глазах усыхает.

Наваб глянул на меня, затем отвернулся и повел Николаоса в другой угол. Мисс Браун смерила меня долгим холодным взглядом, а затем последовала за ними. Я закурил новую сигарету и попытался освободиться от привкуса сна с помощью остатка лимонада. На это ушло время.

В дальнем углу — футах в восьми от меня — наваб задавал Николаосу те же самые вопросы, что задавал и я, и получал те же ответы, только чуть более вежливые. Если уж ты наваб, то тебе нет нужды учиться задавать вопросы, на которые тебе не ответят. Мисс Браун вставляла свои вопросики или просто улыбалась, и это подхлестывало Николаоса на разговор.

Наконец они установили, что — и это всем было известно — пилот с разбитого «Дака» уехал в Афины, имея кое-что при себе. Это могло быть правдой, могло даже быть всей правдой. Вполне допустимо, что тут и нельзя было получить точного ответа: ведь это была их «Дакота» на их острове. А мы им приходились определенно чужими. Горожанами. На этом месте переговоров я встал и вышел на воздух.

Я вышел на узкую главную улицу. Без ослепительного отражения солнца от белых стен стало прохладнее. Люди вышли на улицу и обсуждали у дверей события сегодняшнего дня. Как только я вышел, все повернулись ко мне. Форма есть форма. Я почесался там и тут, чтобы показать, что под формой я человек, но потепления это не вызвало. Я сел на какие-то ступеньки и стал смотреть, как у дверей играет котенок.

Наваб и Николаос вышли из дверей и пошли вдоль по улице, вступив в разговор с первой же группой людей. Я немного понаблюдал. Наваб явно проводил опрос общественного мнения по поводу того, что произошло десять лет назад.

Потом на улицу вышла мисс Браун, огляделась по сторонам и направилась ко мне. Я встал. Котенок остановился, посмотрел на нее, а затем продолжил носиться.

Мисс Браун улыбнулась мне.

— Садитесь, — предложила она.

Она села на ступеньку и подогнула под себя свои длинные ноги. Я сел рядом. В руках она держала незажженную сигарету. Я чуть руку не вывихнул с такой поспешностью стал доставать спички.

— Благодарю вас. — Она выпустила в сторону от меня струю дыма. Понимаете, вы вызвали гнев его превосходительства.

Я кивнул.

— Знаете, вам не следовало этого делать, — мягко посоветовала она мне. — Он же платит вам за работу.

— Мне никто не говорил, чтобы я оставил голову дома.

Она снова улыбнулась.

— Видите ли, он не любит, когда его дела обсуждают на каждом углу.

— Он не умеет задавать вопросы, — сказал я. — Он слишком долго купался в деньгах и не умеет обращаться с народом.

— А вы, конечно, умеете? — Она посмотрела на меня при этом с некоторым удивлением.

— А я и есть народ. А он — нет.

— А со мной вы смогли бы обращаться?

Я посмотрел на нее. Она чуть приоткрыла ротик в еле заметной улыбке. Глаза были широко раскрыты и спокойны.

Я застыл — тоже с раскрытым ртом. И глаза у меня расширились. Только спокойствия в них не было. Она сидела достаточно близко, чтобы я чувствовал её тепло, женский запах. Мне захотелось схватить её в объятья. После крушения «Дака» это было бы самое значительное событие на острове, и спустя десять лет никто не расходился бы в деталях случившегося. Но я не схватил её.

— Я постарался бы, — медленно ответил я. — По своему обычному тарифу, разумеется.

Она захохотала. Хохот получился грудной, богатый, выразительный.

— Когда-нибудь посмотрим, — спокойно произнесла она.

Она спокойно затягивалась сигаретой, я наблюдал за котенком. Сейчас он спокойно сидел и вспоминал, как кошки моют за ушами.

— Вы так всю жизнь и работаете пилотом по найму? — поинтересовалась она.

— Пилот я и есть пилот.

Я достал сигарету и закурил. Руки у меня были достаточно тверды.

— А вы знали Кена по войне, да?

— Все верно. Служили в транспортной авиации.

— Он был хорошим пилотом, правда?

— Одним из лучших. Таких, как он, — всего кучка.

— С чего же это он так — улетел и разбился?

Я посмотрел на нее. Она казалась искренне обеспокоенной.

— Может, счастье кончилось. — Неторопливо ответил я. — С каждым из нас бывает такое рано или поздно. И некоторые при этом погибают.

— Но с чего он все это затеял?

Я пожал плечами.

— Это был ваш пилот. До вчерашнего дня мы не виделись с ним десять лет.

— Он не говорил вам ни о каких проблемах или о чем-нибудь в этом роде?

— Вчера вечером? Нет. Ни о каких проблемах.

— И до того как он улетел сегодня утром, вы с ним больше не виделись?

Я энергично покачал головой. Кивнуть или покачать головой — этим ты не берешь на себя никаких моральных обязательств.

— Я видел, как он взлетал. И что двигатель у него барахлил.

Она нахмурилась своим мыслям, бросила окурок и раздавила его кончиком туфли.

— Вы обеспокоены по поводу него, — заметил я ей.

— Да. — В её огромных глазах читалась досада. — А вы?

— Я уже давным-давно бросил беспокоиться за других пилотов. Если он погиб, так погиб.

Я швырнул сигарету через улицу. Она ударилась о стену дома и разбилась на искры. Котенок метнулся, словно герой Дикого Запада, заслышавший шаги в кустах.

Я чувствовал её взгляд на себе.

— Какой вы жестокий человек, — тихо произнесла она. Она положила свою ладонь на мою. — Не будьте таким жестоким. Вам же легче будет, вот увидите. — Она нежно пожала мне руку и улыбнулась. — Пойду посмотрю, где там Али.

Она встала и пошла по улице. Я проводил её взглядом. Шла она легко и изящно, поворачивая с улыбкой голову в сторону той или иной кучки людей. Я смотрел на нее, пока она не исчезла за поворотом улицы.

— Кис-кис, — позвал я котенка. Тот подозрительно уставился на меня и занял боевую позицию, словно готовый в любой момент выхватить пистолет. А я развел руками. — У меня нет оружия.

Действительно, я был безоружен. Бедный Джек Клей. У Микиса есть пистолет, и у Кена был, а вот у меня нет. У этого агрессивного котенка и то есть оружие. Бедный Джек Клей.

Никакой я не жестокий. Я мягкий, как спущенное колесо. Она допрашивала меня, соблазняла и оставила меня при впечатлении, словно я наплевал на могилу своей бабушки, и все это на протяжении выкуренной сигареты. Я кивнул котенку, как мужчина мужчине, и пошел прочь из деревни на старое место ждать, когда приплывет лодка, и смотреть, как солнце опускается к морю.

10

Я снова встретился с мисс Браун и навабом, когда лодка подошла к берегу. Хертер выпрыгнул на берег. Он выглядел бледным и был несколько взъерошенным, но по-прежнему при параде.

— Что вы нашли? — спросил наваб.

Хертер сделал знак рукой в сторону лодки.

— Нашел спасательный жилет, колесо и подушку от сиденья, ваше превосходительство, — с официальным видом доложил он.

— От «Пьяджо»? — спросил наваб.

— Да, ваше превосходительство.

Наваб взглянул на меня.

— Ну, командир, как?

— Надо посмотреть, — ответил я.

Хертер предложил свои услуги мисс Браун, а мы с навабом опять промочили ноги. Лодка снова направилась в открытое море. Ширли Бёрт сидела на корме, рядом со старым лодочником. Выглядела она бледной и бесстрастной, глаза её смотрели в никуда. Похоже, ей не хотелось замечать меня.

Предметы, которые подобрал Хертер, были вымазаны нефтью. Спасательный жилет не говорил мне ничего. Подушечка с одной стороны была порвана. Такое могло случиться при ударе самолета о воду или когда она всплыла наружу через разбитое стекло кабины. Шина была сильно порвана.

— Ну и что вы думаете, командир? — спросил меня наваб.

Я стал думать, о чем бы ещё спросить Хертера, но ничего не приходило в голову. Самолет мог сразу уйти под воду и не оставить следов. А мог оставить следы и обломки на большой площади, и не заметить их можно было бы лишь с закрытыми глазами.

— Судя по всему, он врезался в воду, — заявил я.

— А мистер Китсон не мог спастись?

— Думаю, что если он спасся, то мы должны были бы найти побольше обломков, — высказал я предположение. — И потом, если он спасся, то где он?

— Но у вас нет уверенности ни в чем?

— Нет, ваше превосходительство, — медленно произнес я. — Уверенности нет.

Наваб неприятно улыбнулся.

— Благодарю вас за ваше экспертное заключение, командир.

Хертер пристально взглянул на меня. Это при том, что ему ещё не сообщили о моем неуважительном поведении в отношении наваба.

Мы вышли в открытое море, и до Саксоса никто не сказал ни слова.

На причале нас ждало такси. Владелец такси предположил, что люди, которые прилетают на собственных аэропланах, предпочитают ходьбе езду. Это был старый «Форд V-8 Пайлот» с мягкими рессорами, и водитель не жалел машины, а думал только о том, чтобы как можно скорее доставить нас к самолету.

Приехали мы одновременно с заходом солнца. По моим прикидкам, у нас было минут десять, чтобы успеть взлететь, ведь средиземноморские сумерки быстротечны. Все заняли свои места, пристегнулись, и я запустил двигатели, предварительно попросив школьного учителя позаботиться, чтобы на дороге никого не было. Двигатели любят прохладный воздух. Я выжал из них лишнюю сотню оборотов по сравнению со всем тем временем, как покинул Берн.

В пустыне разница между взлетом в полдень и ночью при полной загрузке выражается в трехстах ярдах разбега. Загрузка у меня была неполной, но и трехсот ярдов запаса не было. Как выяснилось, запас составил около полсотни футов. Мы тяжело оторвались перед самым поворотом дороги налево, достаточно резким, чтобы я мог вписаться в него. Мы прошли над поселком у гавани и оказались над открытым морем. Я взял курс на Афины.

— Ты видел пятно? — спросил меня Роджерс.

Я рассказал ему о находках Хертера, а потом о том, что мы видели на Кире. Роджерс спокойно выслушал, а затем спросил:

— Значит, это действительно было? Драгоценности, я имею в виду.

— Похоже на то, — ответил я.

— А мог он без посадки долететь сюда из Индии?

— Я думал об этом. И решил, что не мог. За два раза мог, каждый прыжок по полторы тысячи миль. Приземлился в какой-нибудь арабской стране, заправился.

И следующие полторы тысячи заканчивались здесь. Он здорово это сделал, очень здорово. Я думаю, он сел на Киру на последней капле бензина.

Некоторое время Роджерс сохранял спокойствие. Я подумал, что на обратном пути у нас здесь не будет его превосходительства, и оказался прав.

Спустя некоторое время Роджерс сказал:

— И Кен Китсон сделал то же самое, в том же месте. Только он не дотянул до острова.

— Похоже, что нет, — согласился я, и на этом мы закончили разговор.

Ко мне снова вернулось нервозное состояние и ощущение неприятного привкуса во рту. Хотелось что-нибудь выкинуть: сделать бочку, напиться или вообще смотаться с «Дакоты». Пилотская кабина «Дакоты» была скверным местом. Я слишком большую часть жизни провел в «Даках», летал на них с очень многими людьми, которых уже нет в живых, и, пока я летаю на «Дакотах», летать им вместе со мной.

Но я не собирался уходить с «Дакот». Мы старели и устаревали вместе с ними, и когда найдут замену «Дакотам», с ней придет замена и Джеку Клею. И я уйду и буду коротать остаток своего века в тихом месте среди деревьев.

Вы были неправы, мисс Браун. Я не жесток. Не я жесток. Это совершенно точно. Просто я стар, отстал от жизни, пообтрепался. Надо учиться понимать разницу, мисс Браун. Когда-нибудь это пригодится.

Горько слышать такое с вашей стороны, мисс Браун, просто досадно.

Я связался с диспетчерской службой Афин и рассказал им о том, что мы видели — нефтяном пятне и обломках, определенно принадлежащих «Пьяджо», и порекомендовал им закончить поиски. Они собрались было открыть дискуссию насчет того, зачем мне надо было приземляться на Саксосе, подвергая опасности и так далее. Однако я сообщил им, что у меня здорово сдает приемник, и они отстали от меня. У них ещё будет время прицепиться ко мне.

Я был не в настроении садиться по темному времени, но все прошло вполне гладко. Да и вообще все оказалось легким. Трудности только собирались проявить себя.

Ширли Бёрт исчезла, как только мы остановились на стоянке. Я ей очень сочувствовал, но помочь ничем не мог. Наваб и мисс Браун сели в большой «Мерседес», который появился под фонарями ангара, точно по мановению волшебной палочки Хертера. Потом Хертер обратился ко мне:

— Как я понял, вы оскорбили его превосходительство.

Я пожал плечами. По моему мнению, «оскорбили» было слишком сильно сказано, но, может быть, он был и прав. У меня имелся ограниченный опыт общения с навабами.

— Это, — со смурным видом продолжал он, — скажется на оплате.

— Это стоит четыреста долларов, — сообщил я ему. — Наличными, в любой твердой валюте, какой пожелаете.

— Его превосходительство может быть щедрым. Но он может и выразить свое неудовольствие.

— Я сказал: четыреста. Здесь и немедленно.

— Вы мне не указывайте, сколько нам платить! — взъелся Хертер. — Я буду жаловаться на вас!

Я криво усмехнулся.

— Кому? В международный союз транспортной авиации? В швейцарскую торговую палату? Мы не входим ни туда, ни туда. Мы вообще никуда не входим. Платите и катитесь к чертям.

Он был на шесть дюймов выше меня, мне следовало бы это учитывать.

— Если вы не заплатите, — заявил я, — я сделаю так, что история с этим разбившимся самолетом появится на первых полосах всех европейских газет. Через сутки вас облепят иностранные корреспонденты, а это такой прожженный народ! Они умеют задавать вопросы и выуживать информацию. Через два дня они или докопаются до сокровищ, или их закопают так глубоко, что вы не доберетесь до них и в следующие десять лет. Значит, мой пилот напишет вам расписку в получении.

Он был готов или взорваться, или ударить меня. Я был не прочь столкнуться и с тем и с другим вариантом. У меня было настроение подраться или поскандалить на стоянке самолетов — к возмущению и осуждению законопослушных граждан. Но что бы ни сделал Хертер, он все равно собрался платить.

Очень медленно он залез во внутренний карман пиджака и достал такую пачку денег, которой можно было бы заткнуть выхлоп авиационного двигателя. Затем он отслоил несколько бумажек сверху, дважды пересчитал их и протянул — протянул так, словно передавал шпагу.

Это были доллары США: десять сотен, две полсотни и две десятки. Щедро довольно-таки. Я обратился к Роджерсу:

— Напиши расписку в получении. Его превосходительству навабу Тунгабхадры. На тысячу сто двадцать долларов. С благодарностью. Подпиши и передай мистеру Хертеру.

Я развернулся и направился к «мерседесу».

Заднее стекло было опущено, и я подошел к нему. Из тьмы в окошке показалось худощавое лицо наваба.

Я улыбнулся ему и нагнулся, положив руку на окно. Мисс Браун лишь угадывалась в глубине машины — очертаниями и по слабому запаху духов в тихом вечернем воздухе.

— Надеюсь, вы получили удовольствие от полета, ваше превосходительство, — сказал я, улыбнувшись сверх меры доброжелательно: мол, как это я, да чтобы оскорбить наваба?

Он что-то буркнул.

— И я надеюсь, вы найдете свои сокровища, — добавил я и выпрямился.

— Подождите минуточку. — Лицо его было нахмуренным. — Так мистер Китсон говорил вам, значит?

— Кое-что.

— А вы о них ничего не слышали?

Я развел руками.

— Пока что нет. Но я много мотаюсь в этих местах. — Я хитро посмотрел на него. — Конечно, если я даже наткнусь на них, я их не узнаю.

— За это будет вознаграждение, — заметил он.

— Да? И сколько? — изобразил я интерес.

Он вгляделся в мое лицо, потом губы его недовольно изогнулись. Я для него был ещё одним попрошайкой с вытянутой рукой. Он равнодушно пожал плечами.

— Я могу предложить небольшой процент. А стоят они свыше четверти миллиона фунтов стерлингов.

Подошел Хертер, косо взглянул на меня и уселся на водительское место.

— А я слышал, — сказал я навабу, — что они стоят миллион и больше.

Наваб дернулся, но быстро овладел собой.

— Командир, вы здорово разбираетесь в сокровищах?

— Однажды я познакомился с девушкой, у которой в ушах — лунный камень.

В темноте раздалась бриллиантовый смех мисс Браун. Наваб хмуро посмотрел на меня и откинулся на спинку сиденья, что-то бросив Хертеру.

Автомобиль резко взял с места, чуть не увезя мою руку.

Вот они проехали мимо автозаправщиков, под огнями фонарей у входа в ангар и исчезли в темноте. За спиной подошел Роджерс.

— Ты даже не поцеловал её на прощание, — ввернул он.

— А почему «на прощание»? Откуда ты знаешь, может, она будет ждать, что я взберусь к ней через окно с гитарой в зубах?

— Смотри не напорись на наваба, — посоветовал он с ухмылкой.

— Он всегда успеет поиграть на гитаре. — Я окинул взглядом пустую площадку. — Заправь баки. Завтра улетаем. Увидимся в отеле.

Я пошел в диспетчерскую вышку, намереваясь быть приятным любому там. Меня стали расспрашивать насчет посадки на Саксосе, и я попросил прощения за карбюраторы на самолетах «Эйркарго» и сослался на указания наваба. Ушел я, получив предупреждение. Я расплатился за стоянку и утреннее обслуживание, а также за топливо, которым нас заправляли в данный момент, потом принялся за телефонные звонки.

Часть моего радушного настроения испарилась после того, как я убил много времени, чтобы прорваться через афинскую телефонную сеть. Но мне повезло: я дозвонился в конце концов до Микиса. Это был редкий вечер, когда тот был на месте, а не в ночных заведениях, и ещё более редкий, когда он не карабкался в какое-нибудь окно с розами в зубах.

Вначале мы обменялись фразами о том, как нам приятно слышать друг друга, а затем я сказал:

— Мики, старина. Я как следует подумал. Вчера я немножко поторопился. Я возьму этот груз в Триполи.

11

На следующее утро к девяти часам мы были готовы принять на борт груз. Накануне вечером голос Микиса звучал отнюдь не счастливо. Я вызвал у него подозрение внезапной переменой настроения, и до встречи со мной он не мог поверить мне, а ведь путь в Триполи означал, что на протяжении 650 миль я останусь вне всякого контроля. Но Микис был в таком состоянии, когда не верят собственной подписи. Он был дерганый какой-то, очень дерганый.

Контрабандный груз — это такая штука, ложь про которую надолго не спрячешь. Слухи появляются помимо твоей воли.

Он сказал, что груз будет на месте в девять. Самого его не будет. Я могу прийти в десять и забрать у него в конторе документы. О трех с половиной сотнях долларов речь больше не шла.

Ровно в девять желтый «додж» вывернул из-за угла ангара, ведя за собой тот же старый грузовик. За рулем «доджа» сидел худощавый араб лет двадцати в модных темных очках, похожих на два жирных нефтяных пятна. На нем были широкие кремовые брюки и яркая голубая куртка из грубой хлопчатобумажной ткани.

Он вышел из машины и улыбнулся, обнажив ряд больших белых зубов.

— Я Юсуф. А вы капитан Клей?

— Да, Клей.

— Значит, вы готовы взять груз? Я лечу с вами в Триполи.

— Кто сказал? — поинтересовался я.

— Микис. Я урегулировал все в Триполи.

— Виза есть?

Он быстрым движением снял очки и ухмыльнулся, давая мне понять, что знает здесь цену всему и знает, где это можно приобрести за полцены.

— Я же араб.

— Это ни черта не значит. Или у вас есть виза, или вы ливиец, или вы никуда не летите.

Он как-то неприятно посмотрел на меня, а потом признался:

— Я ливийский араб.

Он полез в карман и достал паспорт, который сунул мне в руку. Он действительно оказался ливийцем.

— Я объясню вам, куда лететь, хорошо? — с живостью сказал он, рассчитывая на положительный ответ.

— Я и так знаю, куда лететь, — ответил я. — В Триполи.

Он снова отпустил мне свой всезнающий взгляд.

— После Триполи, — с улыбкой сказал он.

— Об этом я поговорю с Микисом. Начинайте погрузку.

Меня не сильно удивило сообщение, что нам предстоит лететь дальше Триполи. Микису не хочется, чтобы его груз болтался в городе, он с радостью зашлет его куда-нибудь в пустыню, пока для этого есть самолет. Легенда о буровом оборудовании является хорошим оправданием для этого. Большинство районов, где ведутся буровые работы, имеют собственные посадочные полосы.

Юсуф снова водрузил очки на нос и что-то крикнул людям в грузовике. Они стали разгружать грузовик.

Я доверил Роджерсу заниматься ящиками, но его подписей под документами во время этого полета не будет. Предыдущим вечером я предложил ему, чтобы он симулировал болезнь и остался в Афинах, но он сказал: «Я второй пилот на этом самолете и я полечу, если ты полетишь».

Я согласился. Я всегда могу сгрузить его где-нибудь, если обстоятельства примут крутой оборот.

За двадцать пять минут все было погружено и закреплено, и я получил время съездить в Афины и взять у Микиса документы. Роджерса я оставил возле самолета с наказом присматривать за Юсуфом, чтобы он не успел до взлета толкнуть на сторону оба самолетных винта.

К десяти я подъехал к конторе Микиса, поднялся по темной каменной лестнице, постучал в первую дверь, но ответа не получил. У секретарши, видать, был ежедневный перерыв для укладки волос. Я открыл дверь, прошел мимо стопы пыльных папок и заваленного стола и постучался в дверь кабинета Микиса. И здесь мне никто не ответил.

Я начал нервничать к этому времени. Груз уже на борту, и я должен буду уметь ответить, если меня спросят насчет него. Хотелось поскорее отправиться. Может, у них там все отлажено, но всякое налаженное может разладиться, раз дело связано с деньгами, а они имеют способность иссякать. Я открыл дверь в кабинет Микиса.

Микис сидел за своим столом, положив руки на стол, а голову — на руки. В первый момент я подумал, что его ударили по голове, но потом почувствовал новый для этого помещения запах, помимо пыли и табачного дыма. Это был запах военных времен, слышал я его несколько раз и после войны — запах пороха. Что-то попало под ноги. Я посмотрел и увидел пять блестящих латунных трубочек — гильз калибра 0,22 дюйма. Я осторожно попятился к первой двери с желанием вызвать полицию. Но ещё больше мне нужно было найти таможенные документы. Я запер дверь, вернулся в кабинет и осторожно оторвал Микиса от стола.

На груди в рубашке Микиса чернели пять аккуратных маленьких отверстий. Разброс был настолько невелик, что я мог бы закрыть их ладонью. Совсем немного крови вытекло из двух отверстий, и она образовала крест на складках рубашки. Я аккуратно опустил голову Микиса обратно на стол.

На столе царила жуткая неразбериха, но не больше той, которую он создавал сам. Представительская бутылка узо стояла на видном месте, а рядом — два стаканчика с остатками мутной жидкости на дне. Верхний правый ящик стола был немного приоткрыт. Через носовой платок я взялся за ручку ящика и выдвинул его. «Беретта» лежал на месте. Я достал пистолет и не знаю зачем понюхал. Я и так знал, что из него не стреляли. Возможно, в последний момент он потянулся к ящику, но было уже слишком поздно. Кто там был перед ним — он встал с кресла напротив стола и кучно, неторопливо всадил пять пуль в грудь Микиса. Микис уткнулся лицом в бумаги и испустил дух.

Кое-какие бумаги валялись на полу. Я подвигал их ногой и поднял с пола длинный белый конверт с документами. Из него торчал, похоже, грузовой манифест.

Я осторожно открыл конверт и нашел в нем транспортные накладные, грузовые манифесты и документы о прохождении таможенного контроля. Я увидел слово «Триполи», и этого мне стало достаточно. Я сунул все это в нагрудный карман рубашки.

Для честного человека я находился в кабинете слишком долго. Скоро и секретарша вернется от парикмахера, а там после перерыва — выпить чашечку кофе — придут и полицейские. Мне следовало быть подальше отсюда и сделать это как можно скорее.

Я обошел стол, чтобы положить «беретту» на место, но не положил, а вместо этого взял из ящика стола коробочку патронов 7,65 миллиметра, а пистолет положил в карман. У выходной двери я остановился и оглянулся. Микису было словно неуютно в этой комнате. Такое же впечатление он произвел на меня, когда я его в последний раз видел живым. Он был похож на мелкого плута в тесной комнате. Он не был, конечно, врожденным джентльменом, но и пяти дырок в груди тоже не заслуживал. Я кивнул ему на прощание и тихо удалился, обтерев напоследок носовым платком дверные ручки.

12

Вернувшись в аэропорт, я представил таможенные документы, затем взял с собой человека на досмотр груза. Он мельком взглянул на печати и подписал бумаги. Потом я провел через таможню Роджерса и Юсуфа, так что мы все трое были в порядке. После этого к самолету я чуть ли не бежал.

Роджерс был удивлен, видя, как я нервничаю. Он давно принимал меня за хладнокровного контрабандиста, промышлявшего на оружии. Но Роджерс не знал сейчас того, что знал я. А я ему этого не говорил. Если его не будут тяготить мои знания, то, выглядя невинным, он будет лучше исполнять свою работу.

Я показал Юсуфу его место, велел ему сесть туда и оставаться там. Он понимающе наклонил голову, а когда сел и стал застегивать ремень, я увидел у него под мышкой слева рукоятку пистолета. Это не удивило меня. В такой сезон все их носят. Даже я, можно сказать. В данный момент «беретта» лежал в ящичке пилотской кабины возле двери, под ворохом всяких инструкций.

Мы тронулись на взлет без пяти одиннадцать. В одиннадцать мы были уже за пределами трехмильной зоны от берега, уйдя от всякого радиообмена. Я выбрал курс сто миль на юг с поворотом на юго-запад и прохождением между Пелопоннесом и Критом. Зная о моей нелюбви летать над морем больше того, чем это вызвано необходимостью, Роджерс подумал, что у меня с головой что-то не то, но он также знал, как я не переношу, когда со мной спорят. И я летел над открытыми пространствами за пределами трехмильной зоны территориальных вод. Микис, скорее всего, не был настолько глуп, чтобы оставить какие-нибудь документы насчет этого груза, да ещё с моим именем, и все-таки ставить на кон собственную свободу я не рисковал.

Мы сделали поворот через три четверти часа, Роджерс включил автопилот и начал собирать пеленги по радиокомпасу. Произведя уточнение курса, он сказал:

— Ты не сказал мне, что заставило тебя взять этот груз, Джек.

— Деньги.

— Ты получил доллары?

— Нет.

Он взглянул на меня, на приборы, потом вперед, через лобовое стекло.

— Конечно, это всего лишь предположение, — задумчиво произнес он, — но ты ведь не полоумный, правильно?

— Не знаю. Вот в Берн вернемся — обязательно пойду схожу к психиатру.

Он кивнул.

— Я думаю о том, что ты прежде всего пойдешь к Хаузеру.

— Хаузера я сумею убедить.

Может быть, он в это и поверил, а я — нет. Единственно, что может убедить Хаузера, это чек от Микиса, а я не думаю, что Микис выслал таковой. Однако Хаузер был далеко отсюда.

Уплывало время и средиземноморский простор под крылом. Средиземное хорошее море для летчика — если только по меркам обслуживания самолетов в «Эйркарго» существуют хорошие моря. Ветры здесь в основном постоянные и несильные. Но бывает, что задует и по-штормовому, и без особого предупреждения.

Сегодня море там, в шести тысячах футов под нами, было спокойным, лоснящимся. И мисс Браун была спокойной и лоснящейся где-то в глубине моего подсознания. Вся эта тройка, и сами Афины, становились в моем мозгу чем-то нереальным, превращались в романтические кадры забытого фильма. Так бывает. У профессионального пилота понятие «там, наверху» в конце концов превращается в «здесь, наверху», а мир, в котором он приземляется, приобретает эпизодический, отрывочный характер. Но иногда он в полуреальном мире «там, внизу» делает всякие глупости, и после обнаруживает, что от способности летать ещё не становится одним из сонма божеств.

Это не ново. Так случается с птицами, пока не налетят на кошку.

К часу дня мы встретились с парой самолетов Шестого флота США, которые подскочили проведать, не являемся ли мы новым секретным оружием Москвы. Убедившись, что нет, они показали, как здорово летают вверх брюхом, — а я даже не покачал крыльями, чтобы оценить их мастерство, — и улетели, и я объявил обед. На обед были консервы из фаршированных виноградных листьев, сыр и кофе из термоса.

Юсуф не взял с собой никакой еды. Некоторое время он постоял за нашими спинами, глядя туда и сюда, но больше на еду. Я не предложил ему ни беседы, ни еды. У него есть пистолет, пусть его и ест, а если он будет корчить из себя важную птицу в моем самолете, я с удовольствием запихну ему эту штуку в его глотку. Он постоял-постоял и вернулся в салон.

За триста миль до Триполи мы взяли по радиокомпасу пеленг на Луку, что на Мальте, и убедились, что мы более или менее в расчетном месте и идем в правильном направлении.

Я взял управление на себя. Я переключил питание с одного бака на другой, поманипулировал немного триммерами и затем снова поставил самолет на автопилот. Я долго оттягивал важное дело, а было уже пора поговорить с другом Юсуфом.

Он сидел на одном из ящиков и курил. Я сел в кресло и задал ему вопрос:

— А после Триполи мы куда полетим?

Он ухмыльнулся.

— В Триполи скажу, о'кей?

— Нет. — Я покачал головой. — Я хочу знать сейчас.

Он ещё шире расплылся в улыбке. Мол, тут он хозяин.

— Мне сейчас важно знать, как далеко мы полетим, — стал объяснять я ему. — Нам может не хватить топлива. На такой случай я хотел бы заправиться в Триполи.

Тут он забеспокоился.

— Нет, никаких заправок. — твердо заявил он. — На заправки нет времени.

— Вы, может, и хотите разбиться в пустыне, а я нет. Скажите мне, куда мы летим.

— Я скажу вам в Триполи.

— О'кей, — сказал тогда я. — В Триполи я сдам груз в таможню и попрошу их открыть его. И дальше не повезу его.

Он резко вскочил и стал судорожно как бы ощупывать себя. В следующий момент мне в грудь смотрел большой черный пистолет. Я неторопливо встал и подошел к Юсуфу. И сказал:

— Убери эту штуку или я запихну её тебе в глотку и выкину тебя в море.

Он улыбнулся. Пистолет делал его всесильным.

— Я запросто убью вас, ясно?

— Подожди, пока благополучно не приземлишься.

Мысль, что он на высоте шесть тысяч футов, в такой непривычной для себя обстановке, кажется, дошла до него. Мы стояли и смотрели друг на друга, а дуло пистолета находилось в футе от моей груди. Он не убьет меня если я его об этом не попрошу. Он вытащил оружие так, для самоутверждения, а стрелять он не будет. Я развел руками и сел. Он внимательно посмотрел на меня, потом улыбнулся и спрятал пистолет под пиджак.

— Вы мне не давайте приказаний, понятно? — заявил он.

Я закурил сигарету и отвернулся от него в сторону: что ему толку снова доставать пистолет, если я его все равно не увижу.

Я сказал:

— У меня записано, что аэропорт назначения — Триполи.

— Я вам потом скажу, куда лететь.

— Ничего, пешком пройдетесь.

Он медленно сел, по-прежнему не спуская с меня глаз. Потом произнес:

— У меня есть карта.

— А у меня их не одна дюжина.

Левой рукой он полез в карман пиджака, вытащил карту и развернул у себя на коленях. Это была карта королевских ВВС, напечатанная в пурпурных тонах, чтобы её было легче читать с подсветкой в пилотской кабине. Юсуф постучал по ней пальцем.

— Мехари, — сказал он.

— Никогда не слышал.

Он приблизил карту к самому моему лицу.

— Вот, смотрите — Мехари.

Я посмотрел. Это было около двухсот миль на юг-юго-восток от Триполи, как раз за Хамада-эль-Хамра, в большой каменной пустыне к северу от Сахары. На карте не было обозначено никакой взлетно-посадочной полосы. Что она показывала, так это что Мехари стоит на караванном пути, идущем через Сахару из Западной Африки и затем на восток, петляя между пятнами песчаной пустыни, через южный Египет к Нилу.

Я надеялся, что у Микиса хватало разума не посылать меня туда, где нет посадочной полосы. Он выбрал место, где, насколько я знал, не было буровых работ. Я пробежал глазами по карте и нашел место, где есть и буровая, и полоса: Эдри, в полуторасотнях миль дальше на запад. Это могло пригодиться в качестве довода и запасного варианта посадки.

Потом мне надо было узнать ещё одну вещь и я спросил:

— А радио в Мехари есть?

Юсуф замотал головой.

Я встал и улыбнулся ему. Он сказал мне все, что я хотел у него узнать — может, даже больше того, что он сам знал. А то, что он наставлял на меня пистолет в моем собственном самолете — с этим мы разберемся попозже.

Я ушел в кабину.

В часе лета от Триполи мы взяли пеленг на американскую военно-воздушную базу в Уилусе, что в нескольких милях от Триполи. Незадолго до того, как мы увидели берег, мы связались с диспетчерской вышкой аэропорта «Идрис» и назвали себя. Они дали мне полосу, сообщили ветер и давление на уровне аэродрома для установки высотомера, и ни слова не сказали, не разыскивает ли меня афинская полиция с целью взять у меня эсклюзивное интервью. В четыре десять мы уже катились по пыльной и раскаленной взлетно-посадочной полосе аэродрома.

Когда мы подруливали к ангарам гражданской авиации, у меня за спиной появился Юсуф.

— Вам нужно заправиться? — требовательно спросил он.

— Немного, — ответил я, показав на показания счетчика топлива.

Он недовольно посмотрел на прибор. В его показаниях он разобрался бы не больше, чем в теории относительности, но спорить он не стал. На самом деле топлива у меня хватило бы и вдоволь осталось, но мало ли что — может случиться так, что не будет времени для посадки и дозаправки.

Таможню я отдал Юсуфу. Таможенники потрогали ящики, посмотрели на них, а потом стали в тени крыльев изучать кипу транспортных накладных, и видно было, как неохота им заниматься этим делом. Они спросили, нет ли у меня на борту виски или наркотиков и поверили мне на слово, что нет. Про «беретту» они не спрашивали и не нашли. Я послал Роджерса в здание аэропорта посмотреть, чего бы взять из еды, и занялся заправкой.

Я попросил залить мне по сотне галлонов в каждый носовой бак, и начальник заправки скорчил презрительную мину по поводу моей жадности. В половине пятого мы готовы были лететь.

Мы двинулись к началу полосы, в целой полумиле от вышки. Там никого не было и за нами никто не подходил. Я связался с вышкой и сказал им, что заднее шасси у меня заедает и я хочу осмотреть его. Они безо всяких дали мне разрешение. Они уже связывались с самолетами «Эйркарго».

Роджерс с удивлением уставился на меня. Я подмигнул ему.

— Выйди в салон и открой дверь, — сказал я ему. — Прими озабоченный вид.

Он и так уже выглядел озабоченным, но вышел. Я приготовил в кабине все для взлета, законтрил рычаг управления двигателями, включил стояночный тормоз и встал с кресла. Достав из ящичка «беретту», я сунул пистолет в задний карман брюк.

Роджерс уже открыл дверь. Юсуф глядел на меня с подозрением. Я сел в двух креслах от него и наклонился к иллюминатору так, что спинка кресла оказалась между мной и Юсуфом. Когда я встал с кресла, пистолет был у меня уже в руке.

Я наставил «беретту» на Юсуфа.

— Достань пистолет левой рукой, — приказал я ему, — только делай это очень медленно.

Он с удивлением и страхом смотрел на «беретту», потом поднял глаза на меня, и постепенно его лицо стало принимать угрожающее выражение.

— Я убью тебя, — тихо произнес он.

— Не сегодня, — успокоил я его. — Пистолет.

Он медленно достал пистолет и бросил его на сиденье. Это был большой армейский «кольт» калибра 0,45 дюйма. Для войны это хорошая штука, старушек им пугать хорошо, но он весьма неудобен для быстрой и требующей точности работы. Он когда-нибудь, возможно, постарается убить меня, но не добьется большого прогресса, если не подберет себе оружие по комплекции.

— А теперь вон отсюда, — приказал я.

Он встал, встал напряженно, глаза его забегали вокруг, пытаясь зацепиться за что-то полезное, но ничего не нашли. Он медленно подошел к двери и спрыгнул. Он стоял в струе от винта левого двигателя, волосы у него развевались, он не спускал с меня глаз.

— Я очень сильно надеюсь, что ты понимаешь, что ты делаешь, Джек, услышал я рядом с собой голос Роджерса.

— Я тоже надеюсь, — ответил я. — А теперь и ты давай туда.

У него отвисла челюсть. Я наставил на него пистолет.

— Говоря банально, — пояснил я, — это для твоей же пользы. Я собираюсь в Эдри. Эдри — это тут поблизости. Но я вернусь. Отель для пилотов называется «Уаддан». Жди меня.

— Слушай, Джек… — начал было он.

Я помахал пистолетом, и он закрыл рот, кивнул и спрыгнул. Я быстро захлопнул дверь и бросился в кабину. Я ещё не успел сесть в пилотское кресло, а уже снял машину со стояночного тормоза и передвинул ручку управления двигателями до упора.

Через десять минут я ещё не поднялся выше тысячи футов, а двигатели все работали на взлетной мощности. Я торопился на юго-восток. До меня уже почти не долетали возмущенные приказы диспетчерской вышки «Идриса» вернуться и объяснить, что я такое вытворяю. «Идрис» меня не волновал. Меня беспокоила база Уилус, которая могла засечь меня своими радарами.

Как только Триполи остался вдали, пейзаж под крылом стал мертвым. Греческий пейзаж суров, но этот — словно износившееся платье, сквозь которое просвечивают мышцы. Ливия кажется мертвой, необжитой, словно никто пока не придумал, что с ней можно сделать. В нескольких милях к югу от побережья вы найдете не много зелени.

Собственно пустыня начинается милях в трехстах к югу, но не хотел бы я жить и в пределах этих трехсот миль. Хотя некоторые пытаются. Иногда попадались домишки из камня и штукатурки, у которых не было ни дверей, ни окон, ни крыш, а вокруг них боролась за жизнь куцая, выжженная солнцем растительность.

Двадцать пять лет назад здесь находились самые дальние форпосты новой Римской Империи, и пустыня собиралась расцвести, как роза в петлице Муссолини. Не расцвела.

Никто там теперь не жил, за исключением оазисов, а все остальное — это мелкие овраги, низкие столовые горы — горы с плоским верхом — и бродячие пески. Нефтяные компании разделили всю пустыню на аккуратненькие участки и поставили на них буровые установки, но буровых больше на карте, чем в реальности. На самом деле вся пустыня — это сплошное ничто.

Я держал двигатели на богатом питании, чтобы они не нагревались, и смотрел в небо, нет ли где следов инверсии от двигателей. Но, видимо, «Идрис» не сумел втравить американские ВВС в преследование меня, хотя пока что исключать этого было нельзя. За сорок пять минут полета ничего опасного я не заметил. Я повернул на юг и стал постепенно набирать высоту.

На высоте пять тысяч футов я был в двухстах милях от Триполи. Я включил автопилот, а потом включил радиотелеграф и стал ловить на нем Уилус. Мне повезло. Поймав, я включил радиокомпас и начал лавировать, пока направление на Уилус не составило 335 градусов. Теперь мне надо было лечь на противоположное направление, на 155 градусов, прямо на Мехари, которого я собирался таким образом достигнуть через три четверти часа. Если я не придумаю чего-то еще. А тем временем передо мной стояли другие важные задачи.

Я поставил автопилот на крейсерскую скорость с незначительным снижением. Я надеялся, что, пока я буду заниматься делами в салоне, самолет продержится в таком режиме. Затем я достал свой набор инструментов, прихватил клещи и отвертку и пошел взглянуть на груз.

Я перекусил проволоку таможенной упаковки, собрал её в кучу, пошел в пилотскую кабину и выбросил все наружу. Затем я аккуратно открыл первый ящик.

Там действительно было оружие. Только из этого оружия уже давным-давно никого не убивали. В ящике лежало несколько ружей системы «Маузер» XIX века, несколько «Мартини-Генри??Анри» и некоторые ещё более старые штуки. Остальное состояло из германского оружия, оставшегося с последней войны, но каждая единица или проржавела, или имела погнутый ствол, или в ней было ещё что-то покорежено, или отсутствовали детали. С таким оружием не сделаешь переворота даже в доме для престарелых. Я закрыл первый ящик, завернув все винты, и вскрыл второй. Там лежало такое же старье. Я закрыл и его и начал осматривать ящики на предмет обнаружения на каком-либо из них особых отметок, выделяющих его из ряда остальных. Ничего такого я не нашел. Тогда я открыл третий ящик и обнаружил тот же металлолом.

Все это было очень похоже на Микиса, это была его идея двойного блефа. Это может понравиться человеку, который для того, чтобы прикурить, стащит зажигалку у начальника полиции, вместо того чтобы попросить огня у человека на улице. Я улыбнулся своим мыслям и вскрыл четвертый ящик.

Там все это и лежало, на самом дне. Плоский ящик примерно восемнадцати дюймов в длину и нескольких дюймов в глубину. На нем было написано: «9 мм. Люгер». Я сунул отвертку под крышку, сделал небольшое усилие — и стал богатым человеком.

13

Прошло некоторое время, прежде чем я пришел в себя и сосчитал количество предметов. Их оказалось двенадцать.

Три были перстнями: массивными широкими кольцами с вправленными в них одиночными бриллиантами или рубинами.

Была там пара причудливых серег-подвесок — сплетенные из золотой проволоки сложные цветы с маленькими бриллиантиками и рядом жемчужин, заканчивавшиеся массивными золотыми колокольчиками с рубиновыми язычками. Была тут пара украшений на лоб — нанизанные на золотую проволоку жемчужины, обрамленные золотой же проволокой, и все это было украшено маленькими камнями.

Было там три ожерелья, их я рассматривал дольше всего. Каждое было сделано в виде широкого полумесяца. Два из них состояли из прозрачных матовых мелких жемчужин, усыпанных бриллиантами и рубинами, а по низу полумесяца свисали крупные камни.

Третий был иным, и он служил украшением всей коллекции. Никаких жемчугов, просто огромная, широкая блестящая масса из камней, причем среди них — никаких цирконов или шпинелей.[6] Сверкающая масса бриллиантов, рубинов, сапфиров была вкраплена в золотое витье по периметру, а внизу свисали бриллианты и сапфиры, каждый не меньше пятнадцати каратов, а самый большой камень, сапфир, превышал двадцать пять. Бриллианты представляли собой снежно-голубые голконды.[7]

Но поначалу я не считал ни количество предметов, ни камни, ни караты. Я сидел и пожирал все это глазами. Я брал украшения в руки и, глубоко дыша, радовался тому, что наблюдаю такое богатство. Потом я хватал другие предметы, словно опасаясь, как бы они не уплыли от меня, если я их не буду крепко держать. Потом я взял все это в ладони, сидя прямо на полу «Дака» в окружении поломанного и ржавого оружия, и все глазел и глазел на этот блеск в своих ладонях и слышал гулкие удары крови в ушах, заглушавшие работу двигателей.

Я был богом в двухмоторном небе, и я был богат. Богат, черт побрал бы всех вас там внизу, богат!

Внезапно я в панике вскочил и бросился в кабину. «Дак» шел чуть ли не под сорок пять градусов к земле, до которой оставалось только пятьсот футов. Но вот все в порядке, приборы работают нормально, земля на месте, в пяти тысячах футов внизу, самолет делает под 130 узлов. Я сидел обмягший, пот струился у меня по лбу и попадал на солнечные очки, руки дрожали на коленях. Впереди меня ждало, как мне виделось, долгое безмятежное будущее. Я закурил.

Наверное и Моррисон, человек, который вывез драгоценности из Индии, тоже побежал в салон, как только остался один, и тоже достал их из ящиков и любовался ими. Но у него было куда больше всего, чем полюбоваться, а у меня — лишь толика того, что он умыкнул.

Его сокровища взяли на себя управление его самолетом вместо него, они и довели его до последней капли горючего. Сам он такого никогда не допустил бы.

Я взглянул на карту и часы и пришел к выводу, что я должен достичь Мехари — если я собираюсь лететь туда — через пятнадцать минут. Я проверил автопилот, подтянул шасси, которое пыталось выделывать свой старый трюк само выдвигаться в полете, проверил и подрегулировал там и сям. К тому времени, когда я снова вышел в салон, я уже снова был пилотом. Правда, богатым пилотом, открывшим для себя новое поле деятельности — промысел краденого, но прежде всего — пилотом.

Я свалил оружие обратно в ящик, завернул винты и закрепил ящики шнурами на их прежних местах. Затем маленький ящик с драгоценностями я взял в пилотскую кабину и сам ящик выбросил за борт. Затем я подключил к двигателям левый дополнительный бак и снова взялся рассматривать похищенное.

Трезво, если можно употребить это слово применительно к таким сокровищам, оглядев драгоценности, я подумал, что эти штуки ценой тысяч в триста фунтов стерлингов выглядят, как игрушки, снятые с рождественской елки. Была в них и нарочитая небрежность рисунка, и слишком очевидная симметрия, как в тесте Роршаха.[8] Всего четверть этих украшений и на слоне показались бы излишеством.

Но применительно к индийским принцам это не годилось. Сорок лет назад индийский принц не вышел бы к чаю, не одев на себя раза в два больше украшений, и по очень простой причине: о том, что он оставит дома, никто знать не будет. Индийский ювелир мог сделать с драгоценным камнем такое, что не смог бы ювелир в любом другом месте мира, но он ни на карат не снимет с камня больше того, что нужно. Он обрабатывал камень так, что он выглядел, каким и был — массивным и очевидным доказательством богатства его обладателя.

И я мог бы его понять.

По моим часам, пять минут отделяло меня от прибытия в Мехари. Я попытался снова настроиться на Уилус, но не сумел. А местность под крылом мне ничего не говорила. Я видел ничего не значащие для меня овражки, горы со спиленным верхом и пятна песка.

Я летел и смотрел. Внезапно я увидел нечто похожее на дорогу — длинную извивающуюся царапину на земле, казавшуюся ненатуральной. Она вела влево от моего курса и заканчивалась где-то вдали на полпути к горизонту.

Я повернул «Дак» в направлении этого подобия дороги. Через несколько минут полета грязь на земле стала приобретать темно-зеленый оттенок. Я не зря повернул. Внизу появилась пальмовая роща, а среди рощи — запыленные бело-желтые домики. К западу от рощи располагалась посадочная полоса с направлением с севера на юг. Она казалась чуть посветлее, чем остальная пустыня. На северном конце я увидел едва различимую белую букву «М».

Я сел в сторону севера, по ветру, чтобы оказаться подальше от поселка. Собственно, ветер был слабенький, так что особой разницы с этой точки зрения не было. И мое прибытие близко к расчетному времени говорило о том же.

Я развернулся на конце полосы правым бортом к поселку, поставил самолет на тормоза и нырнул в дверь с двумя карманами драгоценностей на триста тысяч фунтов. Даже в струе воздуха от винта для меня не составило труда быстро снять пробку с правого дополнительного бака, и ещё меньше времени потребовалось, чтобы бросить туда сокровища. Через полминуты я был снова на борту, дверь захлопнул и начал отрабатывать самый невинный вид.

И все это время большой «кольт» Юсуфа лежал в кресле на видном месте. Я на короткое время глубоко задумался — и выкинул «кольт» наружу. Вряд ли кто-нибудь начнет чистить зачем-то взлетно-посадочную полосу. «Беретта» оставался, я снова положил его в ящичек. С этим я как-нибудь выпутаюсь. Арабы считают нормальным, если человек имеет при себе пистолет. Два они могли бы принять за жадность.

Я прокатился по полосе и встал с подветренной стороны от рощи, какой бы ветер тут ни был, и заглушил двигатели. Стало внезапно очень тихо. Высокие пальмы склонились над поселком и нежно помахивали мне листьями.

Оазис составлял около трети мили в длину и почти столько же в ширину. Он действительно был похож на оазис, как и любой оазис в пустыне. За стенами был песок, крупный и мелкий, и ни одного листочка ящерице на язык, а внутри стояли толстые, зеленые и сочные пальмы, словно в гигантской цветочной вазе.

В некотором роде стена выполняла функцию удержания плодородной почву внутри оазиса, а все ненужное оставлять снаружи.

Я неторопливо, с удовольствием вылез из самолета и закурил.

Из-за угла появилась пара типов в запыленных желтых бурнусах, накидках с капюшонами. Они направлялись ко мне.

Я улыбнулся им и на арабский манер выразил свои самые лучшие пожелания.

Один из них в максимально вежливой форме, на которую был способен, не вынимая при этом сигареты изо рта, выказал само радушие и, кивнув головой, пригласил меня следовать за ними, обойдясь без всяких «пожалуйста». Я пошел.

Главные ворота с аркой в двадцать футов над ними выходили на юг. За ними я увидел песчаную улицу с одноэтажными лавочками и домами, разбросанными среди пальм и апельсиновых деревьев. Мой новый друг знаком показал мне, чтобы я подождал здесь с его товарищем, а сам ушел от нас, но не в поселение, а за его пределы, по дороге, ведущей в западном направлении. Мы стали ждать.

Напротив ворот, вне поселка, стоял новый глинобитный дом, непобеленный, с забитыми окнами и тяжелой деревянной дверью. Пока мы стояли, оттуда вышел толстячок в мятом мундире и красной феске. Он увидел меня, хотел было вернуться назад, но передумал и быстрым шагом прошел мимо нас в поселок, больше не взглянув в нашу сторону. Лицо у него было потемнее, чем обычно у арабов, а обеспокоен он был ещё больше среднего араба.

Второй мой друг метнул в сторону того презрительный взгляд, а потом посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я это заметил. Я очень хорошо это заметил. Человек в мундире был местным полицейским, и ему заплатили за то, чтобы он не заметил ни меня, ни «Дакоты», ни её груза. А презрительный взгляд явился добавком от стороны, которая произвела оплату.

Мы стояли и ждали. Я докурил сигарету и тщательно вдавил её в сторонке в землю, чтобы эта каменисто-песчаная дорога не загорелись. Мне захотелось пить. Наконец я спросил:

— Dove albergo?[9] — И поднял в руке воображаемый стакан, чтобы он понял мой итальянский. Он понял, но лицо его выразило неодобрение. Он помотал головой и махнул рукой в направлении, в котором ушел первый друг.

Но жажда уже начинала мучить меня. Я изобразил на лице, что, мол, он пусть подождет, а я поищу чего-нибудь попить, и вошел в ворота. Мой стражник сердито закричал, не зная, что делать: бежать за мной, бежать за своим товарищем или просто ждать.

Я подумал, что тут вряд ли кого найдешь. У одной из дверей мирно стоял ослик, потом прошли двое солидных мужчин, ответивших на мое приветствие.

Улица повернула вправо и пошла слегка под уклон. Через полторы сотни ярдов улица расширилась и превратилась в площадь, в центре которой была возведена круглая стена, а за ней росла одинокая пальма. На площади я увидел «albergo» с декоративным фасадом, обращенным на восток.

Это был симпатичный дворец, и он подошел бы для любого города, но зачем такой в Мехари? Сомнения отпали, как только я вспомнил, что караванными тропами сюда попадают богатые торговцы и офицеры с деньгами, неистраченными за месяцы службы в пустыне.

Фасад состоял сплошь из арок и окон, перегороженных каменными решетками, а за ними находился длинный прохладный внутренний дворик, которого никогда не касался луч солнца. За внутренним двориком я увидел ещё одну арку с занавесом из бисера, и она вела в бар — глубокую темную комнату, которая казалась совершенно бесцветной после яркого солнечного света. Я направился туда.

Стойка была отделана алюминием. Я покашлял и подвигал пустыми бутылками из-под кока-колы, прежде чем сумел привлечь к себе внимание. Вышла худая женщина средних лет, француженка, бесцветная, как и само помещение.

Я попросил кока-колу, она подала мне в бутылке и сдала на десять долларов Хертера сдачи ливийскими деньгами, не сказав при этом ни слова. Я поблагодарил её и вышел с бутылкой во дворик.

Солнце близилось к закату, и бо'льшая часть площади находилась в тени. Кругом царили тишина и спокойствие. В арабских деревнях всегда тихо и спокойно.

Базары у побережья — это для туристов и городских жителей, которые любят шум. А в деревнях не из-за чего поднимать шум.

Я спокойно сидел и ждал долгих десять минут, затем у меня появилась компания. Целых шесть человек: четверо новых в белых одеждах и замысловатых тюрбанах и двое моих старых приятелей из оргкомитета по встрече. Двое в белом имели при себе винтовки с резными прикладами.

Они остановились перед гостиницей, и я вышел встретить их. Главным был высокий человек с сухим и серьезным лицом, большим носом и маленькими усиками. Без своего халата он выглядел бы совсем сухопарым, а в нем смахивал на римскую статую, если не считать зеленого тюрбана и знака в честь совершения паломничества в Мекку. Для Мехари он выглядел слишком значительной фигурой. Мне следовало бы, конечно, догадаться, кто это — но я не догадался.

Он слегка поклонился и тихо произнес:

— Аллах и-сад мсак.

Я понял это как выражение надежды на то, что Аллах сделает для меня этот вечер удачным.

Я покопался в памяти и ответил ему тем же, только пожелал ему ещё больше, и подумал, куда, интересно, он дальше будет клонить.

Он облегчил мои раздумья, сказав на почти прекрасном английском:

— Я очень рад с вами познакомиться.

Я сказал то же самое, а он стал извиняться за своих служителей, что они заставили меня стоять на жарком солнце, хотя я был явно утомлен и хотел пить после такой долгой дороги. Фраза была отлично составлена, и из неё следовало, что мне и следовало постоять на солнце.

Потом он прошел во внутренний дворик и сел за один из стоявших там блеклых, побитых песком металлических столиков. Один из его свиты пошел заказать кофе.

— Вы привезли груз из Афин, не так ли? — задал он первый вопрос.

— Да, верно.

— Я глубоко признателен вам. Мой караван несколько дней ждет его.

Это меня потрясло. Я никак не ожидал напрямую иметь дело с хозяином каравана верблюдов. Я знал, что рано или поздно здесь окажется караван: это была идея Микиса — выйти на Бейрут таким образом, но поначалу я рассчитывал иметь дело с каким-нибудь агентом. Это было бы куда предпочтительнее. Арабы пустыни — люди крутого нрава. И винтовки свиты хозяина я сразу перестал воспринимать как украшение, на мысль о чем наводили резные приклады.

— Я помогу вам разгрузиться, как только вам будет угодно, торжественно сказал я, надеясь, что это случится нескоро.

Если это тот самый человек, который ждет, чтобы увезти драгоценности, то первым делом он вскроет ящики и выкинет все ржавое и исковерканное оружие. На верблюжьем горбу каждое место дорого, чтобы таскать на нем этот металлолом.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. — Он поднял руку. — Мои люди уже приступили к разгрузке. «Дакоты» им знакомы.

Мне удалось выдавить из себя некое подобие улыбки. Этот малый не промах, отнюдь. Я начал предчувствовать, что мое возвращение домой сильно затягивается.

Мы потягивали принесенный нам крепкий и сладкий кофе по-турецки. Хозяин каравана спросил, приятно ли прошло мое путешествие, и я ответил, что очень. Потом он спросил про мою семью, и я объяснил, что таковой не имею, а он выразил надежду, что скоро обзаведусь. Все шло так вежливо и деликатно, что у меня рубашка стала прилипать к телу. Сейчас бы в «Дакоту» — и на север. В Триполи могут быть неприятности с властями, но это я уладил бы. А власть в Мехари сейчас — это винтовка с резным прикладом.

Мы сидели, пили кофе и улыбались друг другу.

Подошли ещё два типа в длинных белых бурнусах и тюрбанах. Шли они неторопливо, но отмеривая большие шаги. Они сказали «салам» хозяину и пустились в какие-то объяснения, ни разу не взглянув на меня. Он выслушал, кивнув при этом пару раз, и отпустил их.

Затем он долго и пристально вглядывался в меня. Потом произнес что-то, прозвучавшее, как приказ.

Меня чем-то ударило по затылку. Я пролетел по дворику, в глазах у меня замелькали искры. Когда я оторвал лицо от камня и мои глаза вернулись в орбиты, я увидел одного из помощников, расплывшегося в улыбке и поглаживающего приклад винтовки.

Хозяин каравана встал.

— Поговорим в более интимной обстановке. По-моему, вы поступили глупо.

Двое в бурнусах подхватили меня и поволокли за собой. Мои ноги оказывали им слабую помощь, в голове у меня громыхало — по-видимому, какая-то часть мозгов.

Мы прибыли в полицейский участок. Полицейский пришел не сразу и выглядел ещё более озабоченным, чем раньше, но ничего не говорил. Мы вошли в дом.

Основную его часть составлял кабинет полицейского. Мебель тут стояла самая простая: стол, скамья в дальнем углу, пара стульев и шкаф. И ещё одна вещь. Та, про которую я мог бы догадаться, а не верить на слово Юсуфу.

На скамье стоял серая блестящая радиостанция высотой в три фута. С такой хоть с пингвинами на Южном полюсе связывайся. А уж получить сообщение от Юсуфа из Триполи вообще не представляло никаких проблем.

Зажгли керосиновую лампу с подкачкой, висевшую под потолком, принесли более или менее приличный ковер для хозяина. Мне достался голый бетонный пол.

Хозяин сел на дальний конец ковра, а его свита устроилась за его спиной у стены на корточках. Зрелище весьма напоминало военный трибунал.

Я нервно хихикнул.

Дело приняло неожиданный оборот. Удар сказывался на моей голове и желудке. Лампа тихо шумела, давая желтый неприятный свет и черные тени. Я прислонил голову к стене и тут же оторвал прочь. Стена была для неё слишком жесткой. Теперь для моей головы все было слишком жестким. Резкое движение вызвало у меня тошноту.

Я закрыл глаза. Надо было подумать. И думать быстро. Этот человек не дурак.

— Что вы сделали с моим грузом? — тяжело спросил он.

— Привез ваш груз сюда, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо, словно кто-то говорил у меня в голове.

— Зачем вы открывали его?

— Я не открывал его, — соврал я.

— А кто снял таможенную оплетку? Таможня всегда обвязывает груз проволокой.

— Там сняли, в Триполи.

— А зачем вы оставили в Триполи Юсуфа и вашего друга?

Тут надо бы как следует все продумать, самым тщательным образом. Это все равно что вызубрить энциклопедию. Я наклонил голову, в сторону от лампы. Мне сейчас любой свет был ярок. Но когда я закрыл глаза, в них засверкало ещё ярче.

— Своего второго пилота я оставил, потому что не хотел втягивать его в это дело. Он никогда не прикасался раньше к оружию, и я не хотел, чтобы он это начинал. А Юсуфа — Юсуфа я оставил потому, что он угрожал мне. В моем же самолете. Пистолетом. Мне никто никогда не угрожал — в моем самолете. Никогда.

Ну вот, сказал-таки. И с безупречной дикцией. Я улыбнулся в пол, своим ногам, разбросанным передо мною. Они уходили так далеко, насколько я мог видеть, насколько далеко долетал мой голос.

Я слышал какой-то голос, но не мог понять, что он говорит. Я мог повторить слова, но не мог понять их значения. Они доносились откуда-то из тумана, из-за света лампы.

— Там было ещё кое-что помимо оружия. Где оно? Где?

Я попытался улыбнуться в ответ на голос, показать, что я пытаюсь улыбнуться. Но голова свалилась вперед, увлекая за собой тело. Когда я падал, было так чудесно, никакой боли. Соприкосновение с полом все испортило. Но после этого все исчезло.

14

Я разбился.

Почему? Может, при взлете что-то случилось с двигателями? Иначе этого не случилось бы. Я очень хороший пилот.

Раздалось слабое потрескивание. При взлете я был с полными баками. Это же пожар!

Я попытался приподнять голову. Это доставило мне боль. Боль прошила все тело. Но когда она спала, то я проснулся и понял, что я не в «Дакоте». Откуда же тогда пожар? Я видел перед собой свою вытянутую руку, ногти, скребущие по бетону — это когда я пытался схватиться за ручки приборов, которых здесь не было.

Мне удалось подтащить руку и очень осторожно приподняться на одном локте, хотя на это ушло немало времени. Помимо воли я оценил помещение, в котором нахожусь.

Оно было площадью примерно в восемь квадратных футов, высотой в семь футов, сделанное из глинобитного кирпича, с грубым бетонным полом. Через крошечное зарешеченное окошко в стене сюда проникал свет. Напротив этой стены находилась дверь, толстая деревянная дверь с маленьким отверстием. С моей стороны на двери не было никакой ручки.

Это был застенок при полицейском участке.

Прошло время, и я мог сидеть, прислонясь к стене, стараясь при этом ни в коем случае не касаться стены затылком. В голове тяжело стучало, н звук убывал, словно над головой прошел самолет и начал удаляться. Во рту было сухо, язык словно распух так, что не помещался во рту.

Помимо меня в камере были и другие предметы: истертая циновка размером и толщиной с банное полотенце и глиняный кувшин. Я подполз к кувшину и обнаружил там воду. Я пополоскал рот и намочил немного лицо и голову. Но не выпил ни глотка. Потом хуже будет. Когда боль в голове спала, я понял, что желудок у меня не в порядке и что ночью меня стошнило на себя.

Мои часы показывали одиннадцать, а свет из-за решетки подсказал, что это одиннадцать утра. Я ощупал карманы и обнаружил, что все оставлено при мне, вплоть до пачки долларов от Хертера. Остались и сигареты. Я закурил. Это была, можно сказать, грубая ошибка с моей стороны, но это помогло мне сконцентрироваться.

Я ещё раз сполоснул рот и немного глотнул. Если тут было полно микробов, то я ел их живьем. Противнее быть не могло.

Время шло. В камере было прохладно — стены были толстые, и воздуху негде разгуляться — и очень тихо. Из кабинета, что рядом, не доносилось ни звука, из чего я заключил, что деревенский страж порядка тут особенно не засиживается. Я для него не подарок. Меня тут заперли у него, будут судить и выносить приговор. Даже для полицейского, привыкшего к грязным деньгам, ситуация неординарная.

А может быть, я был слишком строг к нему. Как он может перечить хозяину каравана? Максимум, на что он может надеяться — это что меня тихо закопают, «Дакоту» уберут отсюда куда-нибудь и ещё не оставят следов крови у него на бетоне. Аллах и-джалю хадд эль-бас. Бог не допустит худшего. Я сидел и напряженно думал о своем соседе.

Мои часы показывали четыре, у меня оставалась последняя сигарета, когда я услышал его шаги. Я постучал в дверь. Он остановился, я слышал, как он шаркал ногами, потом подошел к двери и подал голос.

— Вы говорите по-английски? — подал голос я, прокашлявшись, и тут же спросил по-французски: — Vouz parlez Francais? — Спросил тоном, в котором слышен был ответ «oui».

Я хотел было потребовать кое-каких гражданских прав, но потом придумал нечто получше. Надо позаботиться о главном, а не отпугивать его всякой ерундой.

— J'ai des dollairs, — протрубил я. — Et je desire des Colas. Beaucoup des Colas. Et des cigarettes. Je vous donnerai cinq dollairs. Okay?[10]

Он явно задумался. Я не очень боялся, что он просто возьмет у меня «dollairs», не предоставив взамен никаких услуг. Он, полагаю. слишком настороженно относится ко мне, чтобы позволить себе такие номера. Он, скорее всего, не в курсе, кто я такой и что из себя представляю, но если я настолько важен для владельца каравана, что тот запирает меня здесь, значит, я важная персона и для него.

С другой стороны, если меня собираются похоронить тут, то доллары со мной хоронить наверняка не будут, так что это последний для него шанс получить их.

— C'est impossible, — недовольно пробурчал он.

— Fut! Vous etes timide!

— Dix dollairs,[11] — предложил он компромисс.

Ну и попал я в ситуацию. Дороговато мне теперь обойдется курево и питье, но времени торговаться не было. Да и все равно купюр мельче десяти долларов у меня не нашлось бы.

— Okay. Deux paquets des cigarettes and trois Colas, bien?[12]

Отверстие в двери открылось и на меня уставился его глаз.

— Les dollairs, s'il vous plait, Monsieur,[13] — произнес полицейский.

Я достал полученную от Хертера пачку, помахал ею перед ним и положил обратно в карман. Десятку он получит, после того как принесет сигареты и кока-колу. Он задержал на мне взгляд, затем ушел.

Через четверть часа он снова открыл отверстие, увидел, что я не пытаюсь прятаться за дверью, и вошел, держа в руках три кока-колы, две пачки сигарет и пистолет. Глаза и пистолет были сосредоточены на мне, пока он выгружал на пол остальное, потом он сделал шаг назад и уже через отверстие в двери потребовал доллары.

Я сказал ему, что он очень смелый человек, и просунул через отверстие купюру.

Кока-кола очистила горло, при этом я не думал о микробах, а сигареты придали силы. Я почувствовал себя так, словно я поел. Усевшись на циновку, я начал с беспокойством думать о речи в свою защиту.

Самолет-то они обыщут, но вряд ли они достанут драгоценности из бензобака. Я и сам-то не знал, как я их буду доставать, но в крайнем случае я воспользуюсь чем-то вроде консервного ножа. Содержимое бензобака стоило десяти самолетов, тем более что самолет был Хаузера.

Они придут и спросят меня, что я сделал с теми вещами. И вот тут могут настать для меня неприятности. Арабы пустыни в течение тысячи лет и более для ускорения прохождения деловых вопросов использовали нож, огонь и кипяток.

Но до того как они приступят к этой стадии, я предложу им два хороших — как я думал — аргумента. Один основывался на том, что они не особенно знают про автопилоты, поэтому я скажу им, что никак не мог открыть ящики в воздухе. И, в конце концов, куда же тогда делись их камни?

Второй состоял в том, что зачем, мол, мне надо было прилетать сюда, если я их обокрал.

Таможенная оплетка — это у них пункт шаткий, конечно. Но что им стоит связаться с Юсуфом в Триполи и удостовериться, что ящики имели оплетку, когда тот в последний раз видел их.

Ближе к закату я услышал автомобиль, подъехавший к деревне с запада, скорее всего джип. Интересно, не был ли это какой-нибудь официальный визит? Полицейский чин повыше, например? Если он захочет проверить тюрьму, то события могут получить интересное развитие.

Но это мог быть и мой друг Юсуф.

Я услышал, что мой правоверный полицейский пришел с молитвы, и стал стучать в дверь, требуя еды. Спагетти, или чего-нибудь в этом роде, и кока-колы.

Я получил спагетти с тефтелями и две кока-колы по стандартной цене в десять долларов, и, судя по вкусу, оно того стоило. Во мне снова заработали все цилиндры, до этого ведь мой желудок не знал еды два дня. Я чувствовал глухую боль в затылке, и она превращалась в острую, как только я делал резкое движение, но быстро затухала.

Позже, около десяти, я услышал шум другой машины. Она не проехала мимо полицейского участка. За мной пришли.

Полицейский ввел их, затем ушел. Пришли трое. Двое были в грубых бурнусах, а один — в элегантном, да ещё с винтовкой. Они вытащили меня из камеры, и мы пошли на запад, мимо деревни, в глубь пустыни.

Ночь была ясной, как это обычно бывает в этих местах, а звезды такие яркие, каких не увидишь к северу от Средиземного моря, если только не летишь в самолете. Луна отсутствовала.

Я предоставил им основную часть работы по моему передвижению, да мне и не было смысла казаться слишком крепким. Они почти волокли меня. Мы поднялись на небольшой холм, почва превратилась в почти голый песок, и потом повернули влево, на юг.

Во впадине среди дюн расположился лагерем караван. Я увидел большой шатер, разбитый на коврах, и несколько поменьше, а за всем этим — стадо верблюдов, голов тридцать с лишним. Звезды и песок были достаточно светлыми, чтобы позволять мне видеть весь лагерь. Я увидел здесь даже грузовик. Горели костры, на них готовили еду, в большом шатре светились лампы. Высота его составляла футов пять, с одной стороны он был совсем открыт, и перед входом лежали расстеленные ковры.

Мои помощники подвели меня к ковру и остановились, показав на мои ноги.

Я сбросил ботинки в кучу другой всевозможной обуви — ботинок, сандалей, тапочек — и встал на мягкий и толстый ковер.

В центре шатра стояли масляных светильника, а вокруг них — маленькие кофейные чашечки. В шатре расположились полулежа, опираясь на локоть, пятеро мужчин. Некоторые курили. Четверо были одеты в бурнусы, пятый — в джинсы и плотную ярко-голубую хлопчатобумажную ветровку. Юсуф.

Он полупривстал, когда я вошел, глаза его сверкали в тусклом свете светильников. Хозяин каравана сказал что-то резко, и Юсуф опустился на место, но оставался по-прежнему готовым к прыжку.

Хозяин вежливо поприветствовал меня и сказал, чтобы я сел. Я сел, спиной к пустыне. Меня начал продирать легкий озноб, потому что к ночи стало холодать.

— Я надеюсь, вы восстановились? — торжественно-официальным тоном осведомился хозяин.

— Благодарю вас, не совсем.

— Я полагаю, вы заметили, что к нам присоединился Юсуф. Я снова хочу спросить вас: что вы сделали с тем, что лежало в ящиках вместе с оружием? Вы задерживаете здесь мой караван.

— Я не трогал ящики. Да и как я мог их тронуть? Я же должен был одновременно вести и самолет.

— Я думаю, — произнес хозяин каравана, — что можно сделать так, чтобы самолет летел сам по себе.

Я криво улыбнулся, полагая, что ему вполне хватит света, чтобы различить мину на моем лице.

— На больших и дорогих — да, — пояснил я. — Но не на таком старье, как «Дакота». Мой хозяин еле-еле позволяет себе живого пилота, не говоря уж об автоматах.

Сказанное мной выглядело не так глупо, как может показаться. Определить, установлен ли на самолете автопилот — это не то что сунуть голову в пилотскую кабину и посмотреть. Там увидишь только кнопки, тумблеры, рычажки, и непосвященный, вероятнее всего, не сумеет отличить, где там и что. А на моем «Даке» вообще не осталось никаких табличек и надписей.

Хозяин каравана быстро обменялся несколькими словами с Юсуфом, тот пожал плечами и что-то предположил. Хозяин снова обратился ко мне.

— Остается вопрос о таможенной оплетке. Где она была снята?

— В Триполи.

— Неправда! — взорвался Юсуф, но хозяин каравана повернул в его сторону голову, как бы предупреждая его.

— Вот Юсуф сказал, что это неправда, — повторил он слова Юсуфа, желая показать, кто здесь ведет допрос.

— Ему было слишком плохо, чтобы он мог это заметить, — произнес я с презрением. — Он был пьян, когда поднялся на борт, и всю дорогу его мутило. Он даже не знал, в Триполи мы приземлились или в каком-нибудь Тимбукту.

Юсуф вскочил и закричал кому-то, чтобы ему дали оружие и дали поговорить со мной. Хозяин каравана прикрикнул на него.

Я, ещё более твердым голосом, продолжал:

— Микис, видно, украл что там было у вас из-под его пьяных глаз. В другой раз посылайте взрослого мужчину, а не молодую девицу.

Возможно, есть вещи и похуже, чем называть крепкого и жесткого парня, правоверного мусульманина, пьяницей и не заслуживающей доверия девицей, и я, может быть, и додумался бы до них, будь у меня время. Но, похоже, и этого хватило. Юсуф выхватил у соседа с пояса длинный нож и бросился на меня.

Я откатился назад и в сторону, очутившись на ковре за пределами шатра. Выкатываясь, я увидел краем глаза, как зашевелилось что-то белое. В шатре послышались крики и шум.

Я привстал на колено, выставив руки и приготовившись отразить нападение. Но в этом не было необходимости. Юсуф лежал распластавшись, утихомиренный, нож выпал из его раскрытой руки. Рядом с ним стоял, прямо за пределами шатра, высокий тип в белом бурнусе, держа обеими руками винтовку с резным прикладом.

Мне было приятно увидеть, что этот приклад практикуется не только на моей голове.

Я осторожно, чтобы не вызывать чьей-нибудь настороженности, поднялся на ноги. Хозяин каравана медленно встал и вышел наружу. Он произнес пару слов, и Юсуфа уволокли. Потом он обратился ко мне:

— Командир, — спокойно произнес он, — вам очень везет. Вы дважды ушли от моих вопросов. Юсуф собака. Но я ещё не знаю, кто вы. Но завтра мы узнаем.

Он долго и пристально разглядывал меня, затем нагнулся и поднял нож, потом что-то бросил двум охранникам, и те крепко схватили меня. Он поднес нож к моей щеке.

— Аллах я-фу, — произнес он. Аллах, значит, простит. Потом кончиком ножа провел по моей щеке.

Было не больно, так, ужалило. Нож был очень острый. Я почувствовал, как у меня расходится кожа и теплая кровь выступает на щеке. Мышцы щеки вздулись.

Хозяин повернул в шатер. Я достал платок, и меня поволокли прочь.

15

В камере ночь тянулась медленно. Я не спал. Прислонившись к стене, я чувствовал, как холод жжет мне щеку, а внутри её стоит настоящий жар.

Я слышал шаги полицейского в кабинете, потом он плюхнулся на свою циновку. До меня доносился его храп с присвистом. Я сидел и курил.

Я был не в том настроении, чтобы думать, что бы сказать этакое умное наутро. Об умных вещах не хотелось думать. Хотелось взять в руки автомат и стрелять. И покончить со всем этим дурацким делом.

Я попал сюда по собственному разумению, и плохому разумению. Я оказался дураком, и очень большим. Меня избили, порезали, бросили в тюрьму. Утром опять будут бить и резать.

Я умру некрасивой смертью на задворках мира, и хоть было бы за что.

Послышалось движение за стеной. Я поспешно бросил окурок в угол. Если это пришел Юсуф с намерением немножко поубивать меня, не надо давать ему возможности стрелять по огоньку.

Что-то заскреблось в зарешеченном вентиляционном окошке. Что-то задвигалось в решетке на фоне звездного неба. Я быстро подошел и быстро протянул руку.

И стал обладателем пистолета.

Я напряженно прислушался. Снаружи снова послышалось движение, удаляющееся. Я отошел в угол, чиркнул спичкой и посмотрел на пистолет, который держал в своих руках. 9 миллиметров. «Вальтер P38» с массивной и удобной рукояткой из рифленой пластмассы. Хороший пистолет. Я вытащил магазин. Полон. Еще лучше.

Мои часы показывали пятый час. Менее двух часов оставалось до зари и до молитвы, и до того, что должно произойти после молитвы.

Я постучал в дверь.

— Monsieur! — жалостно воскликнул я. — Monsieur le gendarme!

Но ему очень не хотелось, чтобы его будили. Он выкрикнул в мой адрес несколько слов, которые я не понял, но одно-два разобрал.

— J'ai mal, — умолял его я. — J'ai beaucoup de mal. Je desire de l'eau. J'ai des dollairs. Dix, vingt dollairs.[14]

Доллары его разбудили. Он открыл смотровую щель и поводил через неё фонарем, пока не осветил меня, сидящего на полу с лицом, покрытым засохшей кровью, держащегося за живот и раскачивающегося от боли взад-вперед.

«Вальтера» он, конечно, не видел.

— Des dollairs, — пробубнил он.

Я достал из кармана пачку и бросил её на пол в направлении двери. Он закрыл глазок, зажег лампу в своем кабинете и вошел с кувшином в одной руке и пистолетом в другой.

Я вскочил и приставил ему пистолет к животу.

Он мог выстрелить первым и я приготовился к тому, чтобы предоставить ему это право. Я готов был рисковать этим, чтобы не портить сна каравану. Но этот страж не собирался стрелять и смотрел, не сделаю ли этого я. Его пистолет упал на пол, с громом, но не с таким, какой мог бы быть.

Я сказал ему, что если он начнет кричать до того, как услышит двигатели «Дакоты», то я вернусь и сделаю ему дырку в голове. Он, похоже, меня понял. Я подобрал пистолет и доллары, захлопнул дверь камеры и вышел в холодную ночь. Теперь, имея два пистолета, я готов был померяться силами со всем миром, но мне начать мне хотелось бы с хозяина каравана и Юсуфа.

Я, должно быть, стоял с минуту посреди дороги, вдыхая ночной воздух и ощущая солидную поддержку со стороны двух пистолетов. До чего же приятное это было ощущение!

Наконец я пришел в себя. В пустыне было тихо, как в могиле, только значительно светлее. Я проворно нырнул через ворота в поселок и по-кошачьи крадучись пошел по песчаной улице к гостинице. Не было ни звуков, ни света — ничего не было.

На площади перед гостиницей стоял джип, переделанный из армейского прямоугольный, обшитый фанерой, с поцарапанными стеклами из плексиглаза и названием американской нефтяной компании на дверце. Я тихо обогнул его и направился во внутренний дворик гостиницы.

Там было очень темно. Я остановился и так и стоял, пока не различил темный силуэт за одним из столиков. Туда я и направился.

Он не стал вставать, а просто сказал:

— Они еще, кажется, не приучились делать здесь наш «старомодный», но у меня есть с собой бутылка коньяку — пятого сорта. Ты как, не против?

Я сказал:

— Ты уж давно здесь, я смотрю, правильно?

Я сел и взял стакан, который он протянул мне.

16

Он думал, что это пять звездочек, но все-таки это был алкоголь. Он протянул мне сигарету и дал прикурить. В свете зажигалки я увидел, что он одет, как и почти три дня назад на битуме афинского аэродрома. Замшевая куртка, кавалерийские брюки, белая рубашка. Он выглядел куда чище меня.

В свете пламени он пристально посмотрел на мое лицо.

— Я смотрю, они тебя немного порезали, — тихо произнес он. Мне жаль, что так вышло. Я старался поаккуратнее, не думал, что тогда с прикладом получится уж слишком. — Потом добавил: — Ты все там нормально делал, как надо.

— Спасибо.

Мы сидели, покуривали и попивали коньяк. Площадь выглядела довольно светлой в свете звезд, но тени были темные-темные. Стояла тишина. Мои глотки звучали, словно стук в дверь.

Он сказал:

— Говоришь, я тут давно? А ты ведь не ожидал увидеть меня, скажи?

— Я тоже могу сделать, чтобы у меня так гремел двигатель. Отключить зажигание, дать побольше газу, богатую смесь, потом включить зажигание. И ты не так бы резво летел, если бы у тебя действительно накрылся двигатель.

— Думаю, я немного перестарался, — согласился он. — А ещё кто-нибудь просек это?

— Ты всех облапошил, — заверил я его. Во всяком случае, Ширли Бёрт это точно. — А как ты попал сюда?

Он пересек береговую линию у Бенгази, прижавшись к земле на такой высоте, что его никто не смог идентифицировать, если его вообще заметили. Потом он пошел к югу, в пустыню, потом на запад вдоль караванной тропы и обнаружил под Мехари сам караван (тут он меня обскакал: мне тоже следовало бы заметить караван). Потом в пятидесяти милях отсюда он нашел буровую со взлетно-посадочной полосой. Там он сел, позаимствовал джип под каким-то предлогом и за пачку долларов. И приехал сюда.

Он не сказал, зачем.

Мы налили ещё по стаканчику доброго старого коньяку черт знает какого сорта.

Я достал «вальтер» из-за пояса и подвинул ему.

— Твой пистолет, я думаю. Спасибо.

— Ты взял у полицейского?

— Да.

Я достал тот пистолет из кармана и общупал его пальцами. Это был тяжелый револьвер, «переламывающийся» при заряжании, похоже, армейско-полицейский системы «Веблей-Скотт» калибра 0,38 дюйма. Заряжен он был на все шесть патронов.

— Ты как насчет взлететь по темноте? — спросил он.

— Попозже. Надо тут попрощаться кое с кем.

— Ой, смотри, Джек, — предостерегающе произнес он. — Нет смысла заваривать тут бучу.

— Может и нет, — сказал я. — Но кое-какой резон все же есть. И ещё какой.

Я дотронулся кончиками пальцев до щеки. Под корочкой спекшейся крови все горело. Я чувствовал себя на взводе.

— Не надо этого, — спокойно произнес он.

— Но, черт возьми, они же меня порезали, а не кого-нибудь! Буду я каждому спускать!

Мой голос прозвучал очень громко во тьме дворика. Наступившая после этого тишина стала казаться совсем тихой.

— Извини, — сказал я. — С тобой тоже бывало.

После некоторого молчания он спросил:

— Так ты попытаешься взлететь в темноте?

— Да — если самолет не охраняется. Я попытаюсь в темноте, только бы не нарываться на эти винтовки при дневном свете.

— Вполне логично. — Он посмотрел на светящийся циферблат своих часов. — Через полчаса будет светать. Давай-ка шевелиться.

— Да. Лучше через стену, по-моему. На случай, если там охрана.

Он встал.

— Хочешь взять с собой коньяк?

— А ты что, остаешься?

— Я своим самолетом. У меня тут ещё есть кое-какие делишки. А с твоим бегством меня ничто не связывает.

В этом я усомнился. Наберется немало народу, который свяжет бегство одного иностранца с наличием другого, единственного на округу. У меня есть опыт, как далеко они заходят в своих мыслях. Но мне надо было кое-что обмозговать.

Мы спокойно пересекли площадь и, петляя между деревьев и домов, направились к восточной стене. Он спросил:

— Не знаешь, никто не заметил нефтяного пятна и всякой ерунды, которую я сбросил над морем?

— Заметили. Я. — И рассказал ему о путешествии с навабом и компанией.

— Так-так-так, — промолвил он. — И все это время ты знал, что я жив?

— Это не моя забота была, — ответил я. — А сейчас я думаю о «Даке», который стоит там.

Мы достигли стены. С внешней стороны она была высотой футов в пятнадцать, а с внутренней — тут либо намело песку, либо насыпали, так что здесь стена не превышала семи футов. Выступы делали её удобной для подъема.

— Ты не рассказал мне, почему ты передумал насчет того груза, заметил он.

— Да, не рассказал.

— Было бы…

И в этот момент послышались выстрелы. Три быстрых одинаковых выстрела, слишком слабые по звуку, чтобы они доносились из полицейского участка. Мы так и примерзли к стене.

Вот прозвучало ещё два выстрела, такие же слабые, и сразу послышался шум автомобильного двигателя. Прозвучал ещё выстрел, отдавшийся каким-то шумом. Шум двигателя постепенно сделался неслышным за стрельбой.

— Пистолетные, потом винтовочные, — тихо произнес Кен. — И грузовик, который стоял в лагере. Что ты по этому поводу думаешь?

У меня были соображения, но я буркнул что-то, и полез на стену. Поднимался я медленно и осторожно. Стена была сложена из камня безо всякого раствора, но сделана она была давно, и камни сделались одним целым. Я высунул голову над стеной.

«Дакота» стояла ярдах в двадцати справа от меня, хвостом прямо ко мне, как я её и оставил. Под левым крылом кто-то стоял спиной ко мне, глядя в конец ограды. Мне виден был длинный бурнус и, как мне показалось, что-то длинное — винтовка, наверное.

Я пригнулся.

— Один часовой, — прошептал я. — Думаю, мне понадобится помощь. Если тебе это в какой-то мере интересно, содержимое левого запасного бака тянет на четверть с лишним миллиона.

Кен от неожиданности уставился на меня.

— Так-так-так, — произнес он. — Мой старый друг Джек Клей. Кто бы подумал?

— Так махнем в Триполи?

— Это можно. Пошли!

— Давай на стену. Нам лучше перелезть одновременно.

Я взобрался на широкий верх стены и прополз по ней несколько футов. При свете звезд я вполне мог ориентироваться на стене. Кен поднялся рядом со мной и достал из-под куртки «вальтер».

— Бензобак, — прошептал он. — Ну, ты молодец.

Мы спрыгнули разом. В темноте пятнадцать футов — это большое расстояние, но там был песок. Плюхнувшись, я вскочил на колени и быстро выставил пистолет. Часовой обернулся. До него было ярдов тридцать.

Мы с Кеном выстрелили одновременно и с одним намерением. У ног часового вздыбились два песчаных фонтанчика. Потом выстрелила его винтовка. Он выстрелил чересчур торопливо. Я услышал удар пули в стену над своей головой, но в следующий момент мы уже бежали к часовому, чтобы взять его с двух сторон. Он опустил винтовку и начал передергивать затвор, но делал это слишком нервно. К тому времени, как он снова начал поднимать винтовку, мы были уже меньше чем в десятке ярдов от него.

Я крикнул на него, остановился и поднял на него пистолет.

Кен выстрелил на бегу. Часовой упал, словно кто-то выдернул у него из-под ног ковер. Винтовка не выстрелила.

Кен поднял винтовку и снял её с плеча часового. Потом он перевернул его на спину и проверил, нет ли у него другого оружия. Часовой застонал. На его грубой одежде расплывалось темное пятно в области левого колена. Так хромым и ковылять бы ему в могилу, да повезло, что тут все рядом.

— Отличный выстрел, — заметил я. Действительно, при таком свете, да на бегу — отличный выстрел.

— Давай, заводи, — сказал Кен, выпрямившись и забросив в сторону кривой кинжал, отобранный у часового.

Я бросился в самолет, влетел в кабину. «Беретту» они забрали из ящичка, но фонарь оставили. Я сел в кресло и начал спешно готовить машину к взлету.

Все, кажется, работало нормально. Я взглянул на горизонт. В восточной стороне неба был лишь слабый намек, не более, на рассвет. Через двадцать минут появится хорошая видимость. Но у меня не было двадцати минут. В этот момент я думал только о том, как идет полоса. Жаль, что я не заметил по компасу, когда садился. Неплохо бы сейчас включить посадочные фары, но при знании точного направления по компасу можно было бы взлететь и безо всяких огней.

— Готов к взлету, — прокричал я Кену и включил стартер левого двигателя. Маховик медленно провернулся. Я дал газу. Двигатель недовольно заворчал, чихнул, затарахтел, опять чихнул и наконец заработал. Земля пустыни осветилась голубоватыми бликами. Я стал запускать правый двигатель.

Этому ещё более не хотелось работать, но теперь я имел возможность подпитать его током от правого двигателя, а не от аккумуляторов, которым я не доверял после двух дней пребывания машины на солнцепеке. Заработал и правый.

Кен перевязывал часовому колено.

— Все на борт! — зычно выкрикнул я.

Кен встал, затем застыл. Со стороны деревни приближались три фигуры. Я отпустил стояночный тормоз, дал газу левым двигателем и развернул самолет в их сторону, затем снова поставил его на тормоз. Теперь, если дело дойдет до стрельбы, я могу включить посадочные фары и, возможно, ослепить нападающих, а у нас с Кеном будут хорошо видимые цели.

Два человека, вроде бы, остановились, а один продолжал идти. Я достал с пояса револьвер и положил его на сиденье рядом с собой.

В двадцати ярдах он остановился и развел руками, чтобы показать, что он без оружия. Я убавил газ, взял револьвер и спустился на землю.

Это был один из помощников хозяина каравана. Он стоял между мной и своими друзьями, остановившимися у края поселка. Преодолевая шум двадцати восьми цилиндров, я крикнул ему:

— Не вздумай помешать нам!

— Ми-истер Клей?!

— Да. А что?

— Хозяин каравана — он убит! — крикнул он.

Это подходило под мою теорию.

— Но я его не убивал! — крикнул я.

— Я знаю! И знаю, кто его убил!

— Юсуф?!

— Да, он убил хозяина!

— Юсуф мне не друг! — Я выразительно замотал головой. — Он убил хозяина, потому что хозяин не дал ему убить меня!

Он разобрался в сказанном, перевел себе, потом кивнул.

— Это верно! Да! Но вы не отдали нам груз, который у вас!

— Это не ваш!

Наступила пауза.

— У меня есть люди! — предупредил он.

Рядом со мной Кен сделал быстрое движение, чтобы посмотреть, не обошли ли нас с другой стороны деревни.

— А у нас есть оружие! — крикнул в ответ я.

Если дело дойдет до стрельбы, то сейчас самое время для этого. Обстановка сгустилась, достаточно было неверного движения. Но за спиной я слышал ободряющий гул моторов. Такой шум по мне, особенно в таком месте, где я чужой.

Светало быстро, а свет и время были их союзниками. Я крикнул:

— Мы летим в Триполи! Полиции я сообщать не буду!

Человек медленно кивнул. Это, возможно, была лучшая сделка, которую он мог заключить в таких условиях. Мог бы попытаться выбить и получше условия, но тогда ему пришлось бы приобрести в животе несколько дырок диаметром 0,38 дюйма. Будут новые дни и новые сделки. Как Аллах пожелает.

— Трик ислама, — тяжелым голосом произнес он. Что означает: пусть этот путь приведет к спасению. Хорошее пожелание, особенно в данных обстоятельствах. — Аминь.

Он сделал быстрый сдержанный жест, повернулся и большими шагами пошел прочь. Белый бурнус трепетал в такт его шагам.

Кен повернулся ко мне.

— Давай на борт, — сказал я. — Это только что избранный. Они, может быть, не все у него под контролем.

Мы нырнули под левое крыло и забрались в самолет. Кен на мгновение остановился, похлопал по основанию крыла и улыбнулся.

— Четверть миллиона, — промолвил он.

Меньше, вроде, чем я оценивал два дня назад. Я направился в пилотскую кабину.

Полоса стала различимой: гладкая площадка среди неровной земли. Послышалось, как с шумом закрылась внешняя дверь. Я прибавил газу, повернул влево от рассвета и включил двигатели на полный вперед.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

17

На три тысячи футов мы забирались против солнца. Я передал Кену управление, а сам пошел в салон посмотреть, что поисковая группа из каравана там унесла или сломала.

Искали они, видно, тщательно, даже вскрыли некоторые панели настила, но очень аккуратно. Помимо «беретты» они взяли пару карт и кое-что из простейших инструментов — ключи, отвертки и тому подобное. В ящичке я нашел три патрона 7,65 миллиметра от «беретты».

Одежду мою перерыли, но ничего не взяли, включая кожаную куртку. Не замшевую — простую шоферскую куртку на молнии. Я сменил форму, одел куртку, потом прошел в туалет и, выжимая последние капли воды из умывальника, стал смывать с лица засохшую кровь.

Порез, как будто бы, оказался чистый и не очень глубокий. Хозяину каравана хотелось поставить мне клеймо, и это ему удалось. Даже если наложить швы, тонкая белая линия в три с половиной дюйма останется у меня на всю жизнь. Но зато у меня осталась сама жизнь, чего не скажешь про хозяина каравана.

В кабину я вернулся усталый, голодный, с бородкой, как у пророка, но все-таки чуть почище прежнего. Я сел и расслабился, а Кен вел машину. Десять лет с лишним прошло, как мы сидели в одном самолете.

Ему, видимо, хотелось спать, но глаза его горели, когда он пробегал ими по приборам, а руки сжимали и отпускали штурвал. Воздух вокруг нас казался тихим, как в морозную ночь: ни тряски, ни порывов ветра, ни вверх не бросает, ни в ямы не проваливаемся. Да ещё и Кен за штурвалом.

Через некоторое время Кен спросил меня:

— А что ты скажешь им, когда мы прилетим в Триполи?

— Особых проблем не будет, — ответил я. — Скажу им, что выгрузил груз в Эдри, переночевал, хотел лететь на следующий день, да двигатель забарахлил. Я сел где-то в пустыне, подремонтировать, и потерял ещё одну ночь.

— А представь, что они свяжутся с Эдри?

— Не думаю. Официально я вез детали буровых. А кто подозревает, что это не было буровое оборудование, считают, что я вез оружие для Алжира. Официально Ливия поддерживает алжирских повстанцев, так что все, что нужно ливийцам — это чтобы это дело не выплыло наружу и не дало французам оснований для обвинений в нелегальном снабжении алжирцев оружием. И если я буду твердо придерживаться своей легенды, они меня поддержат.

— А как насчет хозяина каравана и того малого, которого я ранил в колено?

— Такой же ответ. Дело в том, что они — не граждане Ливии. Эти караваны вообще не хотят принадлежать ни одной стране: от этого их торговля только пострадает. Я не думаю, что кто-то что-то узнает. А этот полицейский наверняка будет молчать. Ты знаешь, — добавил я, — пожалуй самое серьезное во всем этом то, что я забрал его револьвер. А он принадлежит государству.

— С этим нет проблем, — сухо сказал Кен.

Я посмотрел на него.

— Кен, друг, это же мой приход, помнишь? Я десять лет летаю по этим местам. Я знаю, что тут и почем.

Он кивнул.

— Ну, извини.

— А как насчет твоей легенды? — поинтересовался я.

— Я чист, за исключением одной вещи: у меня ливийская виза в паспорте, но нет отметки о въезде. Так что если бы ты приземлился одновременно с каким-нибудь лайнером, я протиснулся бы вместе с пассажирами.

Это он сумеет. Даже после трех дней пребывания в пустыне его одежда так и кричала, что этот человек при деньгах. Никто не задаст ему лишних вопросов.

— Это можно организовать, — сказал я. — А как быть с «вальтером»?

— Постараюсь его сохранить. Он мне нравится.

Я достал револьвер полицейского и взвесил его на руке. Под барабаном на нем был грубо проставлен номер, но не номер изготовителя.

— У меня впечатление, что на глаз видно: это государственная собственность, — сказал я. С этими словами я открыл стекло и выкинул его за борт, стараясь не задеть им винта. — Наплевательски я все-таки отношусь к оружию: за три дня это третий пистолет уплывает от меня. Ладно, может, вернутся.

Кен с любопытством посмотрел на меня, его длинное лицо слегка нахмурилось. Потом он кивнул и занялся над радиокомпасом. Вскоре я принял у него управление. Воздух стал ощущаем, будто камней под колеса накидали.

Горючего у меня было на четыре часа, а лететь оставалось два, и я посвятил это время прогулке по эфиру, пока не наткнулся на радиообмен между «Идрисом» и рейсовым самолетом компании «Алиталия». Я спланировал свою посадку сразу после самолета «Алиталии», связался с аэропортом, назвал диспетчерской вышке свои данные. Сел я около восьми часов утра.

Кен выпрыгнул и ушел, едва мы застопорили двигатели. Я стал ждать, что будет дальше. Появился полицейский с красивыми белыми поясом и кобурой, но оружия в кобуре явно не было. Мне жалко стало, что и тут они расстаются с пистолетами.

Он поинтересовался, не смогу ли я пойти поговорить с синьором таким-то. Синьор такой-то — если мне не изменяла память — был полицейским чином.

Почему же не пойти? Сочту за честь. Мы пошли.

Это был маленький загорелый человек в белой рубашке и серых фланелевых брюках. Он занимал небольшой кабинет в здании аэропорта. Он встал, наклонился вперед, опираясь о стол обеими руками, и, глядя мне в живот, попросил:

— Ваш паспорт, пожалуйста.

Я дал ему паспорт. Он посмотрел и убедился, что я тут легально, потом начал листать его в обратную сторону, посмотреть, где я ещё бывал. Проще сказать, я бывал везде. Он закрыл паспорт и положил на стол.

— Вы были в Эдри?

— Да.

— Разгрузились нормально?

— Да.

— Можно посмотреть квитанции?

Я вытащил стопку бумаг, выбрал одну и протянул ему. Она была подписана мистером Паттерсоном. Добрым старым «мистером П.». За последние десять лет его подпись появлялась на многих полезных мне документах.

Синьор изучил бумагу и кивнул.

— Груз состоял из того, о чем тут говорится?

— Не знаю, я не смотрел.

В первый раз он поднял голову и заглянул мне в лицо. Долго и пристально смотрел он на меня, затем улыбнулся, еле заметно. Игра шла в соответствии с правилами. Предписанные вопросы, положенные ответы. Никаких нарушений, никакого расследования, все как по нотам.

— Есть ещё одна штука, капитан Клей…

— Да, слушаю?

— Когда вы тут садились два дня назад, с вашего самолета неожиданно сошли два человека. Может быть, вы сумеете…

— Разумеется. Один — молодой парень, ливиец. Он до этого мало летал и очень боялся. В последний момент он не захотел лететь, вот и вышел. И мой пилот сошел после него — посмотреть, в порядке ли он. Похоже, ему было плохо, поэтому я предложил моему второму пилоту остаться и присмотреть за ним. В таком коротком полете мне не нужен был второй пилот.

Он кивнул и снова улыбнулся.

— Понимаю. Конечно.

— А вы не знаете, как он, — спросил я.

— Ваш второй пилот? Роджерс? Он в отеле, я думаю.

— Да нет, я про того ливийского парня.

— Боюсь, что не знаю, командир. Молодежь — это такой своенравный народ, никого не слушают. Это уж я знаю.

Он снова взглянул на меня. Лицо его не выражало никаких эмоций. Совершенно никаких. Затем он вернул мне паспорт и сделал несколько быстрых заметок в своей записной книжке.

Следствие прошло удовлетворительно. Получены адекватные ответы. Нет необходимости в каких-либо дальнейших следственных шагах в отношении подследственного. Игра закончена. Мы оба играем за одну команду.

Он встал.

— Благодарю вас, что вы сэкономили мне время, командир. Мне очень жаль, что пришлось вас немного задержать, тем более что вы устали. Но тут есть ещё одна вещь. Полагаю, с вами хочет побеседовать джентльмен из афинской полиции, всего одну минуту. Я думаю, он уже здесь.

Этого в правилах игры не было.

Он подошел к двери, открыл её и крикнул в коридор, потом отошел в сторону и пропустил джентльмена из Афин.

— Капитан Клей, представляю вам синьора Анастасиадиса.

После этого он вышел и закрыл за собой дверь.

Анастасиадис был пониже меня, но пошире и при солидном брюшке. Я дал ему около сорока пяти: он вряд ли мог быть младше этого для работы по командировкам за границу. У него было плоское квадратное лицо, ещё более плоским и квадратным делали его лицо гладкий зачес назад, темные волосы и очки без оправы. На нем был льняной мятый костюм кофейного цвета, кремовая рубашка и галстук со срезанным низом, полосатый, как неаполитанское мороженое.

Мы обменялись рукопожатиями, и он слегка улыбнулся мне, затем показал на стул, а сам обошел стол и сел в кресло хозяина кабинета. Я сел и стал смотрел на него.

Вначале он поерзал вместе с креслом, занимая удобное положение, потом достал из карманов записную книжку, ручку, пачку «Честерфилда» и большую плоскую хромированную зажигалку и расставил их, словно фигуры на шахматной доске. Затем он поискал вокруг глазами, нашел простенькую металлическую пепельницу и добавил её в свою коллекцию.

Все это он делал очень аккуратно. Одно мне не понравилось: несколькими движениями он сделал стол определенно своим, а меня — посетителем при нем.

— Командир, вы разрешите мне посмотреть ваш паспорт? — произнес он мягким, неторопливым голосом, в его произношении слышалась некоторая шепелявость.

Я протянул ему паспорт. Он просмотрел несколько последних страниц, затем отложил его в сторону, в один ряд с пепельницей.

— Вы знаете мистера Микиса? — спросил он.

— Агента? Да. Он снабдил меня грузом, который я привез сюда.

— А что это был за груз?

— Оборудование для буровых установок.

— Вы сами его проверяли?

— Нет. Ящики были так хорошо упакованы, и на них были таможенные пломбы — пломбы греческой таможни.

Это его ничуть, похоже, не смутило. Но внезапно он словно стал вспоминать что-то. Он достал сигарету.

— О, я прошу прощения, командир. Мои манеры подводят меня. Вы курите?

Я покачал головой. Мне очень хотелось закурить, но я не хотел выглядеть как человек, который очень хочет курить.

— Сейчас такая сухость, — сказал я. — Да, так о чем вы? Что-нибудь не то с грузом?

Он вежливо положил сигарету обратно на стол.

— Возможно, командир.

— Если Микис дал мне незаконный груз, я вернусь в Афины и выбью ему зубы.

Он улыбнулся, несколько досадливо, и сказал:

— Боюсь, мистер Микис убит.

Я застыл. Когда я подумал, что хватит и пора размораживаться, я неловко наклонился в его сторону и спросил:

— Когда это произошло?

— В день, когда вы вылетели из Афин. Скорее всего, перед самым вашим отлетом.

Я уставился на масляное пятно на колене и изобразил раздумья.

— Я вылетел в то утро около одиннадцати. Перед этим я был у Микиса в его конторе. Около десяти часов. Его там не было.

Он, видимо, знал, что я побывал там. Может, мне самому ему чистосердечно рассказать все? Это мне не повредит, а может и помочь. Если мне только нужна помощь.

— Вы входили в его кабинет?

— Во внутренний — нет. Я постучал в дверь, ответа не услышал и подумал, что его нет, бегает по делам.

— А ещё кого-нибудь там видели?

— Нет. Ни секретаря, ни кого иного.

— И никто не приходил, не уходил?

— Никто.

Он уверенно сделал какие-то пометки в своей записной книжке.

— А насчет груза, который я привез сюда, — медленно произнес я, — он никак не связан?

Он улыбнулся и развел руками.

— Поскольку мы не знаем, что это был за груз — если это было не оборудование для буровых, — ничего про связь между тем и другим сказать не могу.

Он подождал, не сообщу ли я чего нового. Ничего не дождавшись, он спросил:

— Откуда пришел этот груз?

— Микис сказал, что он лежал на складе в Афинах с тех пор, как пришел из Ирака.

— А он не прибыл с островов, с Киклад?

Теперь мне просто жутко захотелось закурить.

— Нет, насколько я знаю. А почему оттуда?

— Ведь Микис много торговал с Кикладами, разве не так?

— Этого я не знаю. — Я действительно этого не знал.

— А вы не приземлялись на Саксосе днем раньше?

— Да, но это не по делам Микиса. Меня на этот полет нанял другой.

— А мистер Китсон — он знал мистера Микиса?

— Я не знаю. Но я так не думаю.

Он сделал ещё несколько аккуратных записей. Потом ему захотелось узнать, зачем я заходил к Микису перед вылетом из Афин. Затем, что Микис хотел что-то подправить или дополнить в грузовом манифесте, который он мне вручил за два дня до того. Поскольку я не застал его, то воспользовался прежним манифестом.

Потом он заинтересовался моей щекой. Я повернулся к нему, чтобы он мог как следует рассмотреть её и самолично убедиться, что порез я приобрел уже после Афин, и объяснил, что ремонтировал двигатель в пустыне, рука соскользнула и я задел щекой об острый край обтекателя.

Он принял это не моргнув глазом и, возможно, не веря ни одному моему слову, но все это нашло отражение в блокноте. Это был хороший полицейский, может быть очень хороший, но он был не в своей стране. Он может сколько угодно не верить мне, но если он начнет расследовать, зачем я в Ливии, то упрется в стену. Ему скажут: мол, спасибо большое, но мы уже все проверили, у нас нет оснований сомневаться в словах командира самолета Джека Клея. Трик ислама — и не хлопайте дверью, когда будете уходить.

Он поблагодарил меня за уделенное ему время, посоветовал показаться врачу с порезом и показал на дверь: мол, я могу идти. Открывая мне дверь, он произнес:

— По-моему, когда я летел сюда из Рима, в самолете были ваши друзья. Наваб — э-э-э Тун-габ-хадры, да? — и его два очаровательных секретаря.

«Очаровательные» — это очень тонко подмечено, особенно в отношении Хертера.

— О, что-то всех потянуло в Триполи, как на встречу в родительском доме, правда? — сказал я, и только потом подумал, что зря так сказал.

18

Триполи построен, пожалуй, лучше всех других городов Северной Африки, но это и самый скучный город. Широкие главные улицы и просторные государственные здания выглядят по-итальянски, они и сделаны итальянцами. За ними теперь стоят большие прямоугольные здания, построенные для американских семей, живущих или работающих вне военно-воздушной базы Уилус. А на западе — арабский квартал, Медина, с его узкими переулочками и темными дверными проемами с сидящими там согбенными, скрюченными старцами, чего только ни вытворяющими из кусочков меди. Но выглядело это все ненатурально. Создавалось впечатление, будто их наняли сидеть там, потому что кто-то видел нечто подобное в Марокко и счел, что такие картины добавляют туризму местный колорит.

По городу можно передвигаться в одноконном экипаже. Из аэропорта едешь на такси — «крайслере» последней модели. Сидишь в нем и сомневаешься в здравом разуме политиков в Вашингтоне и в Уайтхолле, которые тратят по восемь миллионов фунтов стерлингов в год, чтобы поддержать Ливию в платежеспособном состоянии и чтобы они эти деньги тратили на «крайслеры».

Я выбрал отель на берегу, бросил в коридор свой чемодан и попросил дать мне адрес врача-европейца. Им оказался суетливый и маленький француз с тонкими пальцами и подозрительным взглядом. Он не поверил, что я поцарапался о край обтекателя — ему приходилось видеть раны от ножа, — но он наложил восемь швов, сверху кусочек корпии и дал мне рюмку коньяку, чтобы я пришел в себя.

Из-за швов пришлось забросить мысль о завтраке, и я пошел в отель, в свой номер. В отеле было сто номеров, и все — как один. В каждом можно было раздеться и лечь, а если ты достаточно богат и хочешь делать в отеле ещё что-нибудь кроме этого, то ты можешь снять номер в отеле «Уаддан» на этой же улице, только подальше. Но в тот момент я думал только о том, как бы скорей завалиться спать, и черт с ним с раздеванием.

Комната выходила на солнечную сторону, и от жары одолевали сны. В два часа я проснулся, обнаружив, что дерусь с подушкой, потому что мне приснился нож, режущий мне щеку. Пошатываясь я прошел в закуток, который назывался ванной комнатой и который я делил с жильцом соседнего номера, смыл пот с лица, осторожно побрился и спустился в бар. Выпив две хорошие порции виски, я вернулся в номер и на сей раз уже спал без сновидений.

Кен разбудил меня в пять часов. Я пошатываясь подошел, открыл ему дверь, закурил и плюхнулся обратно в кровать.

Он сморщил нос, увидев мой номер.

— Для похитителя сокровищ международного класса ты, по-моему, слишком много времени проводишь лежа на спине, — заявил он.

Он уже сделал покупки: новые легкие фланелевые брюки, итальянский пиджак в бело-голубую полоску и серебристая шелковая «удавка». Это не «Бриони» в Риме, но самое приличное из того, что можно достать в Триполи. Он сел в ногах кровати и закурил. Потом объявил:

— Его превосходительство в городе.

— Знаю.

— И зачем-то грек из полиции.

— Я знаю. Убили нашего афинского агента.

— Ого! Для человека, который проводит столько времени в постели, ты знаешь много. А не ты ли это пришил того малого в Афинах?

— Сейчас загляну в свои записи… Не я, действительно не я.

— Но греческая полиция думает на тебя? Это, наверно, здорово все усложняет.

— Они прекрасно знают, что это не я. По крайней мере, они не видят в этом резона.

— Я очень надеюсь, что ты прав. Я бы лично, увидев, что в город прибыл человек с ножевым порезом в четыре дюйма и бородой в три, арестовал бы тебя по любому из висящих дел. Но это лишь мое мнение.

— Черт, конечно, человеку, который официально мертв, а разгуливает по городу с «вальтером» под рубашкой, легко говорить.

Он похлопал себя по животу.

— В настоящий момент — никакого пистолета. А завтра я могу пойти на пляж и сказать, что доплыл сюда из Греции. И буду чист.

— Да-а? — я опустил ноги на пол. — А ты случаем не знаешь, как его превосходительство посмотрит на то, что ты тут разгуливаешь с огнестрельным оружием? Или он не знает?

— Наваб — он любит, когда его окружают люди вооруженные. Сам он не носит, но ему спокойнее, когда его окружение ходит с оружием.

Я кивнул и пошел в ванную. После яркого обмена мнениями в голове у меня немного прояснилось. А после теплой воды прояснилось ещё больше. Подошел Кен и просунул голову.

— А ты не видел моего пилота? — спросил я.

— Вот теперь хороший вопрос. Этого-то ты точно не знаешь. Твой прекрасный парень — Роджерс, кажется? — сегодня утром улетел с Хертером. Хертер нанял самолет, и они улетели, как я слышал, в Эдри. Это куда ты должен был слетать.

Я отнял полотенце от лица.

— Ничего себе!

— Когда они узнают, что ты не был в Эдри, у тебя могут возникнуть проблемы с властями, как ты думаешь?

Я снова закурил.

— Не думаю. Не обязательно. Полицейским понравился мой рассказ, и, я думаю, они будут придерживаться его столько же, сколько и я.

— Но наваб — это большой человек.

— Не в этом городе. И не сейчас. К Бейруту и Афинам он готовился, он ожидал, что поедет туда. Там он приобрел источники информации и влияния. А Триполи — он не ожидал, что приедет сюда. Тут он пока вынужден полагаться на самого себя.

Я, похоже, не убедил Кена.

— Он все-таки мусульманин, — произнес он.

— Это ничего не принесет ему среди арабов. Он не тот мусульманин. Он ненавидит их больше, чем христиан и евреев.

— Я очень надеюсь, что ты прав, — повторил он свою фразу. — Так, и что теперь?

— Я думаю насчет поесть — в первый раз за целые сутки.

— Слишком рано. — Он взглянул на часы. — Сделаем это время часом нашего любимого «старомодного». Ты пока обувайся, а я позвоню и закажу.

— Нет, я вначале поем, — решительно заявил я.

— Ты меня огорчаешь, — сказал он, выглядя и вправду огорченным. — Я буду у тебя после ужина. Не занимай себя делами: нужно произвести кое-какой важный ремонт этого левого бензобака, не забудь.

Я кивнул.

Ужин не подавали ещё полчаса. Мне не хотелось идти искать другое место, чтобы поесть, вот я и очутился в баре. Помещение бара было побольше, чем номера в этой гостинице, но построено на тех же принципах: в одном помещении надо было купить напиток, в другом пить. Люди с лишними деньгами собирались здесь.

За одним из столиков рассматривал свой стакан с пивом, словно редкостный хрусталь, не кто иной, как мой молодой друг Роджерс. Я пошел взял пару больших доз виски и направился с ними к нему.

Он вскочил и чуть не перевернул столик.

— Боже мой! — воскликнул он. — Я уж думал, тебя нет на свете!

— Вот ты и предложил свои услуги по поиску меня?

Я сел и подвинул ему стакан.

— Что с твоим лицом?

Я пересказал ему историю с обтекателем, и он оказался первым человеком, поверившим в нее. Но его занимали другие мысли. Он достал пачку телеграмм и помахал ими.

— У нас неприятности, Джек.

Он передал мне телеграммы. Их было пять, и все они пришли от Хаузера, и во всех содержался один и тот же вопрос: что мы делаем и есть ли у нас доход.

— Я не посмел отвечать на них, — с озабоченностью в глазах объяснял он. — Я не знал, что сказать. А тут ещё из греческой полиции разыскивают тебя.

Микиса убили.

— Про Микиса я слышал. Но надо бы послать телеграмму нашему другу Хаузеру.

— А что сказать?

— Что застряли в пустыне, магнето забарахлило. Что мы его подремонтировали и снова в Триполи. Продолжаем заниматься новыми поломками. Что любим и целуем, вот и все.

— А что, именно это и случилось?

— Близко к этому. Ты посылай и поставь мое имя.

Он задумчиво посмотрел в стол.

— Не нравится мне это, Джек. Не хочется говорить, но я очень хотел бы знать, чем ты занимался это время.

Я сделал большой глоток виски.

— Послушай, Тони, — обратился я к нему. — Почему ты не сделал того, что я тебе предлагал в Афинах? Мол, боли в животе, несколько дней отдыха. Я хочу побыть следующие пару дней в Триполи и чтобы «Дак» был со мной. Так что почему бы тебе не заболеть и не знать, что происходит?

Он по-прежнему не отрывал глаз от стола.

— Я просто не могу сделать этого, Джек, — произнес он тихо, натянуто. — В конце концов, мы оба получаем деньги у Хаузера и мы не можем вот так… — Он махнул рукой и жалобно посмотрел на меня.

Тут он был прав, но неправ был я, здорово неправ, что стал признавать это. Я допил виски и просигналил бармену.

— О'кей, — сказал я. — Во всяком случае, сегодня лететь уже поздно. И мы вообще не можем лететь, пока я не проверю двигатели, а ты этого не можешь. Так что полежи и отдохни. Выпей ещё виски.

Роджерс покачал головой.

— Пойду пошлю телеграмму.

Он быстро ушел и на ужин не вернулся.

Я мечтал о хорошем бифштексе, но я забыл, где нахожусь. В Триполи едят телятину. Не хочешь телятины — значит вообще не ешь. Но мы народ непривередливый, я съел бы и шеф-повара, посыпанного мелко протертым метрдотелем.

Мне подали суп, каннеллони,[15] эскалоп по-милански, лед, сыр и кофе. Официант предложил коньяк, и в момент, когда я отказался от предложения на основании предыдущего опыта знакомства с ливийским коньяком, дверь хлопнула и на пороге появился Хертер. Он стал просеивать взглядом посетителей. Наконец ему попался я, и он решительным шагом направился ко мне.

Я сказал официанту:

— Strega, per favore.[16] — И приятно улыбнулся Хертеру.

— Где вы пропадали? — на весь зал обратился ко мне Хертер.

Я поднял руку.

— Не обсуждайте дела со своими клиентами так громко. Сядьте, выпейте, расскажите, что вы делаете в Триполи.

Он сел, наклонился ко мне и спросил резким шепотом:

— Мы ищем вас.

— Это очень умно с вашей стороны. Но зачем?

— Затем, что у вас кое-какая собственность его превосходительства. Что вы с ней сделали?

— У вас есть какие-нибудь доказательства? — ласково поинтересовался я.

Официант принес мне «стрегу», а Хертер в это время тихо кипел. Когда официант удалился, он сказал:

— Мы знаем, что это у вас. А теперь скажите мне…

— Если в моих руках окажется собственность наваба, — заверил я Хертера, — я верну её. Если я буду убежден, что это его собственность. Не будете ли вы так любезны передать это навабу?

Этого он не ожидал. Он посмотрел на меня подозрительно, затем сказал:

— Я передам это его превосходительству. Будьте в отеле, я вам позвоню.

И вышел из бара. Официант несколько насмешливо поклонился ему, а потом стал ловить дверь, чтобы она не хлопнула, но поздно.

Я допил «стрегу», расписался на счете и медленно вышел из бара. Визит Хертера означал, что я втянут в этот вихрь. А я-то, прежде чем снова проявлять свой жесткий нрав, собирался провести тихий вечер. Да, тут надо подумать.

Сокровищам будет, вероятно, спокойнее в бензобаке, чем в любом месте вне его. Пара пригоршней камешков не займет много места в 170-галлонном баке. Надо только быть уверенным в том, что они будут на месте, когда ты придешь туда с куском гнутой проволоки и начнешь выуживать их. Во всяком случае, службы аэропорта не дадут копаться в моем самолете кому-то еще.

В баре не было ни Кена, ни Роджерса. О Роджерсе я не беспокоился: он сидит где-нибудь и думает о пользе приобретения лицензии механика или мучится угрызениями совести. Но, прежде чем разговаривать с навабом, я хотел бы повидаться с Кеном.

Я узнал, что в нашей гостинице Кен не останавливался, и попросил вызвать мне такси. Мне нашли ещё один «крайслер». Одним из излишеств, которые позволил себе отель, был сквер перед фасадом — тридцать ярдов пальм и кустов с подъездом для автомашин в форме полумесяца. Но подъезд для машин они делали до того, как столкнулись с проблемой приобретения 20-футовых «крайслеров», которые не вписывались в изгиб. Стало быть, если ты заказал «крайслер», то надо было вначале сделать небольшую прогулку.

Мы съездили в отель «Уаддан», где остановился наваб с компанией, в «Гранд» и ещё пару других отелей, прежде чем я нашел, где остановился Кен. Но там его не было. Тогда мы начали турне по барам. Оказывается, все не так безнадежно — в Триполи есть определенное количество заведений, где подают приличные напитки. Кен наверняка не станет показываться в местах высшего класса, чтобы не встречаться с навабом, но он не станет жертвовать своим вкусом и не пойдет пить бурду в какую-нибудь забегаловку.

Мы проверили четыре места, которые я знал, и три других, но нигде его не было. Оставался бар в аэропорту и американский и английский клубы. Надо затратить несколько дней, чтобы получить приглашение в клуб, так что оставался один аэропорт. Быстрее позвонить туда, чем мотаться на машине, и мы вернулись в отель. Близилось девять, темнело.

У водителя имелись преувеличенные представления о том, сколько я ему должен, поэтому мы некоторое время стояли и спорили. Я сбил цену в два раза ниже той, что заплатил бы в Париже, расплатился и пошел по подъездной дорожке для автомобилей к гостинице.

В кустах раздался треск, и что-то разорвало воздух рядом с моей головой. Я упал на дорогу и покатился вправо, подальше от источника звука, в кусты. Тот, кто стрелял, сделал это ещё дважды и побежал. Я слышал звук его шагов. Я лежал и проклинал себя за то, что так легко прощался в последние три дня с пистолетами, которые попадали мне в руки. Сейчас один-другой пистолетик мне не помешали бы.

Никто ни за кем не побежал. Стреляли из пистолета малого калибра и на открытом воздухе, такой шум не собирает толп. За этой стрельбой мог быть тонкий расчет. Ведь тот человек не стал стрелять в меня, когда я был в самом темном месте дороги, он потом мог бы добить меня выстрелом в голову. Он мог бы подождать десять секунд, я подошел бы к освещенному подъезду отеля, и тут я никуда бы не делся.

На четвереньках я пробрался сквозь кусты к ступенькам, влетел в холл и пошел в бар приложиться к бутылке виски. Меня не так просто вывести из равновесия, но ведь и стреляют в меня не каждый день.

Воспрянув от виски, я направился к себе в номер. Я ободрал о гравий левую ладонь, разбил до крови правое колено, из которого кровь сочилась на новый костюм, получил ссадину на бедре, когда упал на карман с мелочью и ключами. Я помылся, переоделся в форму и пошел вниз к телефонам, то и дело оглядываясь по сторонам.

Я установил, что Кена нет в баре аэропорта. Служащий за столом администратора не мог назвать приличного бара сверх тех, что я знал, но передал мне, что навабу было бы удобно, если бы я позвонил ему в десять часов.

У меня оставалось полчаса. Я подумал вначале ещё об одном стаканчике виски, потом о человеке, который, возможно, по-прежнему ждет меня в кустах с пистолетом в руке, и в конце концов решил выпить кока-колы. Потом я попросил служащего найти мне такси, которое смогло бы подъехать к самому подъезду. Он с удивлением посмотрел на меня, затем позвонил в пару мест, и через десять минут у нижней ступеньки меня ждал «рено». Если бы кто-то попытался стрелять и сейчас, то он не попал бы в эту машину.

19

Наваб занимал трехкомнатный номер на первом этаже. Предупрежденный лакей объявил о моем приезде по телефону и провел меня. Впустил меня Хертер.

Холл в номере представлял собой просторное и высокое помещение со множеством лепнины где-то в стратосфере и несколькими оранжевыми лампами для чтения. Эта комната была во вкусе Хертера. Ему бы привесить саблю на бок — и можно было бы подумать, что очутился в Европе 1914 года.

Сабли у него не было, но в правом кармане пиджака лежало нечто тяжелое. Моя рука сама дернулась на всякий случай. Он отпрянул и быстрым взглядом окинул меня с головы до ног. При моей фирменной рубашке и брюках с задним карманом любой заметил бы, что у меня нет оружия, которое я мог вы выхватить моментально.

Не видно было ни наваба, ни мисс Браун, но на одном из маленьких столиков стоял поднос с бутылками. Я налил себе виски с содой, не дожидаясь приглашения. Хертер наблюдал за мной.

— Ну, — заговорил первым я, — его превосходительство будет, или вы ведете все его дела?

— Его превосходительство выйдет, как только будет готов. Садитесь, пожалуйста.

Я пил виски, но не садился.

— Вы как, не попытаетесь убить меня? — поинтересовался я. — Я бы сказал, что в ваших интересах заботиться о моей жизни. Или, может, я неправ?

— А вы боитесь? — удивленно спросил он.

— До некоторой степени. До некоторой степени любой может бояться. Тут мне пришла в голову новая мысль. — А, вы и не хотите, чтобы я думал, что вы меня хотите убить. Вы просто хотите, чтобы я боялся.

Он взглянул на меня с ещё большим удивлением.

— Ладно, оставим это, — сказал я. — Это слишком сложно.

Возможно, так оно и было для Хертера. Я сделал глоток из своего стакана, закурил. Через некоторое время пришел наваб.

Он носил такого же рода одежду, как и в последний раз: рубашку с короткими рукавами, серые фланелевые брюки и марокканские тапочки. Он бросил на меня резкий взгляд, затем взглянул на напитки. Хертер вскочил и быстро сделал ему бренди с содой.

Наваб принял у него стакан и поблагодарил:

— Спасибо. — Потом, обращаясь ко мне, сказал: — Вы очень добры, что приехали сюда, командир. Пожалуйста, садитесь.

Мы сели в резные, покрытые шелком кресла. Хертер встал рядом с навабом. Наваб приступил:

— Я полагаю, вы нашли некоторые из сокровищ, которые мы ищем, командир. Я надеюсь, что этот ваш приход сюда означает, что вы собираетесь возвратить их нам.

Я возразил:

— Давайте поставим этот вопрос несколько иначе: я могу кое-что знать о том, где находятся кое-какие из них. Но я не знаю, конечно, те ли это или не те, что вы ищете. И если те, то следует учесть, что я понес некоторые расходы и перенес кое-какие неприятности, обнаруживая их местонахождение.

Вмешался Хертер:

— Конечно, они его превосходительства.

Я вежливо улыбнулся ему и сказал:

— Что ж, тогда вы, может быть, опишете то, что вы ищете, а я скажу вам, если узнаю по вашему описанию?

Этим я допек их. Мало того, что они не хотели, чтобы я был обладателем информации, которую уже имею, так они должны ещё и описать с полсотни с лишним изделий — если Кен был прав насчет «полных двух ящиков из-под боеприпасов». И все же так или иначе им придется сделать это. Если они этого не сделают, то какой смысл показывать им те штуки?

Наконец наваб заговорил:

— Я уверен, мы сумеем удовлетворить вас и убедить, что это именно то, что мы ищем, командир. Сколько их?

Я подумал, отвечать ли, а потом решил: почему бы и нет?

— С десяток примерно.

Он тяжело кивнул.

— Теперь, вы упомянули о расходах и неприятностях. Так, по-моему, командир? Вы смогли бы оценить их?

— Это не так просто. Расходы не столь велики, а вот неприятности были значительны. Меня чуть не убили. Как это оценишь? Но я помню, что, кажется, в Афинах — вы говорили о вознаграждении. О небольших процентах. Каковы ваши размеры?

Он явно не хотел называть цифры, ему хотелось бы, чтобы я забыл про тот разговор. И все-таки он медленно произнес:

— Это будет зависеть от стоимости драгоценностей. Но мы же этого пока не знаем.

— Я могу назвать вам собственные оценки, — с готовностью пошел я им на помощь. — Самое малое я дал бы за них двести тысяч фунтов.

Воцарилась долгая, хрупкая тишина. Потом наваб не без сарказма спросил:

— Вы эксперт, командир?

— Ни в коем случае. Но у меня есть кое-какой опыт. И я говорю с вами, конечно, о цене открытого рынка. Единственно верный путь — это я выставляю их на продажу, а вы выкупаете на открытом рынке. Так вы узнаете, сколько они стоят.

Снова наступила тишина. Хертер медленно наклонился вперед, глаза его сверкали под очками, лоб покрылся глубокими складками.

Наваб поднял на него глаза и отрицательно покачал головой, затем поднял свой пустой стакан. Хертер слегка расслабился, взял стакан и стал наполнять его.

Обратясь ко мне, наваб сказал:

— И о каком вознаграждении вы думаете?

— Вы говорили о небольших процентах? Пять — это немного. Значит десять тысяч фунтов.

Хертер протянул навабу стакан. Наваб взял его и на краткий миг взгляды их встретились. Потом наваб сказал ему:

— Может, вы попросите войти нашего гостя?

Хертер еде заметно улыбнулся. Он кивнул и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Наваб сделал глоток и приятнейшим голосом спросил:

— Как вы находите Триполи, командир?

— Как и в последний раз.

— Ну конечно, ваша работа часто заносит вас в эти места.

— Да. А как мисс Браун?

Он нахмурил лоб и уткнулся в бренди.

— Очень хорошо.

Открылась дверь и вошел Юсуф.

На нем были те же хлопчатобумажные джинсы, голубая ковбойская куртка и самодовольно-презрительная усмешка на лице, которые он носил с момента нашей первой встречи. Куртка и брюки измазались к настоящему времени, а ухмылка выглядела свежей и новой.

Я следил за тем, чтобы лицо у меня оставалось каменным. По крайней мере, пытался.

Хертер затворил за собой дверь и снова встал сбоку от наваба.

Наваб тем же приятнейшим голосом произнес:

— Я думаю, вы уже встречались?

Он выглядел весьма довольным. Хертер тоже выглядел весьма довольным. И Юсуф выглядел весьма довольным. Это был большой, удивительный и счастливый мир, а я — вроде наблюдателя со стороны.

— Встречались, — согласился я. — И что с того?

— Мы нашли мистера… Юсуфа в Эдри, сегодня во второй половине дня. Он рассказал нам о кое-каких ваших приключениях в Мехари. Это было захватывающе интересно. Он также сумел рассказать нам о кое-каких ваших приключениях в Афинах перед самым отлетом. Это тоже было очень интересно. Особенно то, что добавил к этому джентльмен из греческой полиции, летевший с нами из Рима.

Он сделал паузу, и я понаблюдал новый взрыв всеобщего счастья. Они приготовили для меня рождественский сюрприз, тщательно заворачивали его и теперь с таким удовольствием разворачивали на моих глазах.

— Мне кажется, — продолжал наваб, — что человек, который занимался драгоценностями в Афинах, был убит перед вашим отбытием. Перед самым вашим отбытием. Как я понимаю из того, что рассказал мне Юсуф, вы поехали попрощаться с этим человеком, перед тем как улететь. И что, прилетев в Мехари, вы привезли с собой пистолет этого человека. Юсуф узнал пистолет.

Так вот в чем сюрприз: я — убийца.

Они аж подались вперед, предвкушая, как я побледнею и начну лепетать о милосердии, буду клясться, что это была случайность, что, мол, пистолет выстрелил во время борьбы, что я больше не буду и, мол, заберите ваши сокровища даром, в доказательство моей искренности.

Я допил, что у меня было в стакане, и встал. Юсуф быстро сунул руку в куртку, но и только.

— Я хочу налить себе, — хрипло произнес я.

Когда я подошел к столику с бутылками, Юсуф оказался от меня на расстоянии вытянутой руки. Он стоял на том же месте, довольный донельзя, косо поглядывая за мной. Я плеснул себе в стакан виски, долил содой из сифона и, ставя сифон на место, опрокинул бутылку с виски.

Юсуф опустил глаза на бутылку — тут я его и поймал.

Хертер моментально выхватил из кармана большой черный «люгер». Я держал Юсуфа, заломив ему правую руку за спину. Юсуф находился между мной и Хертером.

— Спокойно, — быстро сказал я. — Я не собираюсь никого убивать.

Миг был напряженный. Они считали меня убийцей, и Хертер готов был застрелить меня, прошив Юсуфа, если бы заподозрил, что я собираюсь причинить ущерб навабу. Таким пистолетом он и до меня достал бы.

Я сунул левую руку через плечо Юсуфа и достал пистолет, прилаженный у него на поясе. Это был маленький, посеребренный пистолет калибра 0,22 дюйма, на котором имелась золотая гравировка и щеки слоновой кости на рукоятке. Я понюхал ствол и бросил пистолет в кресло рядом с Хертером.

Теперь я отпустил Юсуфа и сделал шаг назад.

— Сегодня вечером, незадолго до этого, в меня стреляли, — сказал я. Возле моей гостиницы, через пару часов после нашей встречи. Три выстрела из пистолета малого калибра. Понюхайте у него ствол.

Хертер осторожно нагнулся, взял пистолет, понюхал дуло и резко взглянул на Юсуфа.

А я продолжил:

— Юсуф как-то сказал, что убьет меня. И снова постарается сделать это. Помните, что где бы ни находились эти сокровища, никто кроме меня их не отыщет. Если меня убьют — они пропали, и навсегда. Так что держите вашего дружка под контролем, если хотите иметь со мной дело.

Хертер положил свой пистолет в карман, извлек магазин из маленького пистолета и высыпал два патрона на ладонь. Потом взглянул на Юсуфа.

— Из этого пистолета сделано три выстрела. Вы пытались убить капитана Клея.

Я продолжал:

— Юсуф — слишком опасное животное, чтобы его держать в доме. Я бьюсь об заклад, что он не рассказал вам одной вещи о Мехари — что он убил там своего хозяина. И меня бы убил сегодня вечером, если бы знал, что в голову в темноте лучше не стрелять.

Юсуф подался вперед.

— В другой раз я сделаю это лучше! В следующий раз я тебя точно убью!

Я ударил его, вложив в удар максимум силы и немало искренности. Удар пришелся в челюсть. Голова его откинулась, увлекая за собой тело, и Юсуф рухнул на пол, превратившись в дополнительный узор ковра.

Рука Хертера снова юркнула в карман.

— Расслабьтесь, — успокоил я его. — Просто пришла моя очередь ударить кого-нибудь. А то все эти дни люди только и делают, что нападают на меня. Так на чем мы остановились? Ах, да — я наливал себе виски.

Бо'льшая часть бутылки была на ковре. Я взял чистый стакан, налил себе бренди с содой и прошел к своему креслу. Все молчали. Рождественское веселье улетучилось.

— Значит, мы обсуждали сделку, — первым нарушил молчание я. — Часть вашей стороны, похоже, считает, что это я убил Микиса. Я этого, конечно, не признаю, но интересно послушать, что вы готовы предложить на этой основе.

Наваб собрался с мыслями, сделал глубокий вздох и сказал:

— Я не хотел, чтобы Юсуф покушался на вас или убивал. Мне очень жаль, что так случилось.

— Этого не случилось. Но я хочу, чтобы этого не случилось впредь — по крайней мере до завершения сделки.

— Да-да, конечно. — Наваб снова вздохнул. — Тем не менее, командир, я думаю, что вы не хотели бы, чтобы я передавал пистолет мистера Микиса греческому детективу, который сейчас находится в Триполи. И чтобы я не говорил, как он попал к нам. В конце концов, это доказательство, которое ставит вас под подозрение, и весьма серьезное. Так что поскольку мы говорим о сделке, то я предлагаю, чтобы мы вернули вам пистолет — в обмен на драгоценности, разумеется.

— Разумеется, — повторил я и взглянул на Хертера. — И вы считаете, что вам пришла в голову хорошая идея?

Оба напряглись. Хертер был человек наемный, и не его это было дело иметь идеи насчет идей нанимателя.

— Это не имеет отношения к делу, — подчеркнуто заявил наваб.

— Но вы же не против этого? — спросил Хертер.

— Конечно нет. О'кей. — Я кивнул. — Мне только хотелось бы, чтобы сделка была единодушной. А теперь к вопросу о моем времени и пережитых неприятностях. Значит, если я действительно убил Микиса, должно быть так, что я это сделал, чтобы добраться до драгоценностей — то есть это добавляется к тем беспокойствам, которые я принял на себя. Но если вы предпочитаете это видеть иначе, я не возражаю. Значит, мы имеем пять тысяч фунтов — в качестве вознаграждения, в качестве компенсации за потраченное время и перенесенные переживания. И — пистолет.

Тень пробежала по лицу наваба.

— Я хотел бы, чтобы вы знали: я это серьезно говорю насчет пистолета. Если мы передадим его греческому детективу…

— Я понимаю. Я знаю, что вы это серьезно. И понимаю, насколько все это серьезно — пистолет, я, детектив. Но как бы серьезно это ни было, мы в Ливии. Ему ещё надо добиться моей выдачи — а в настоящее время я в хороших отношениях с ливийской полицией. Так значит пять тысяч. В действительности я предлагаю вам пять тысяч за этот пистолет — в убеждении, что лучшей цены вы ему не найдете нигде. Я вынужден согласиться.

Наваб продолжал хмуриться. Потом сказал:

— Я ещё подумаю.

— Хорошо. — Я улыбнулся ему. — Слышали что-нибудь новое о Кене Китсоне?

Оба сделались неприступными. Кен стал ругательным словом в этой компании.

— Ничего о новых обломках мы не слышали, — наконец произнес наваб.

Я с досадой покачал головой.

— Тут такое дело. Это был мой старый друг. И я не хотел бы, чтобы он вот так ушел из жизни — погибнув во время самовольного полета. Почти как преступник. Мне хотелось бы каким-то образом обелить его имя.

Навабу этот разговор явно доставлял неудовольствие. Инициативу взял в свои руки Хертер.

— Его превосходительство не желает говорить о мистере Китсоне.

— Но я желаю, — возразил я. — Завершим мою сторону сделки. Мне нужны два документа, датированные задним числом до того дня, когда Кен вылетел из Афин. Один — освобождающий его от контракта с вами, и чтобы никто никому ничего не должен, с конца следующего дня. А другой — дающий ему право на этот полет. Скажем, вы послали его в э-э-э, — я изобразил на лице глубокое раздумье, — в Триполи, сюда, — скажем, для подготовки вашего приезда сюда. И чтобы оба письма подписали вы.

Наваб хмуро посмотрел на свои тапочки, а Хертер с той же миной — на меня.

— Это отчасти глупые сентименты, — сказал я, — но они обелят его в глазах тех, для кого он представлял интерес. Друзья, родственники и так далее. Так что пусть это будет составной частью сделки. — Я встал. Договорились?

— Вы забываете, — выпалил Хертер, — что мы можем отдать пистолет греческому полицейскому.

— А вы забываете, что мы в Триполи, а не в Афинах.

— Но я полагаю, — снова вступил в разговор наваб, — что вы по вашей работе вынуждены бывать в Афинах, командир.

— Все верно. Это вы очень хорошо продумали. Но письма вам ничего не стоят. Так что, я думаю, мы сумеем договориться на моих условиях. — Я поставил стакан на столик и кивнул им. — Спокойной ночи, ваше превосходительство. Спасибо за угощение.

Юсуф время от времени корчился на полу, тяжело дыша. Я переступил через него. Дверь я открыл себе сам.

20

Я пешком пошел в свой отель. Я не собирался снова подставлять себя под пули — по крайней мере сейчас. Я не доверял Хертеру, что тот будет следить за Юсуфом. Но сегодня Юсуф уже не будет ни в кого стрелять.

Я спросил у дежурного, нет ли для меня чего. Служащий покачал головой и как-то плотоядно посмотрел на меня. Я ничего не понял и, пожелав ему спокойной ночи, ушел. Я взялся за ручку двери, и только потом увидел свет под дверью. Не долго думая я прижался к стене и затаил дыхание. После того как в тебя постреляют, становишься очень восприимчивым к сюрпризам.

Я подумал, что все это не слишком улыбается мне, но потом мне пришла в голову мысль, что если кому-то захотелось подстрелить меня, то он с большим успехом мог подождать меня в коридоре и выстрелить по силуэту, высвечиваемому светом ламп в коридоре. Наверно, там Роджерс. И я вошел.

Это был не Роджерс, а мисс Браун. Она свернулась на моей постели и читала журнал. Она подняла голову и улыбнулась мне.

— Привет, — поздоровалась она. — Я жду вас.

— Да, — медленно проговорил я. — Вижу, что ждете.

— Войдите и закройте дверь. Выпить не хотите?

— Да, — согласился я, — я не прочь выпить.

Что за яркий собеседник, этот Джек Клей! Я закрыл дверь. Когда я вернулся, мисс Браун уже «развернулась» и наливала виски из полупустой бутылки в стакан для полоскания рта. На ней был белый мохеровый джемпер поверх изумрудной блузки и изумрудная юбка.

— Теперь понятно, почему дежурный так посмотрел на меня, — сказал я.

Я подошел и взял стакан. Она снова улыбнулась и тут заметила пластырь у меня на щеке.

— Что случилось? — спросила она, расширив свои большие карие глаза.

— Напоролся на деталь двигателя, — начал было я, но потом пробурчал: На человека с ножом.

Она встала и потрогала длинными прохладными пальцами мое лицо.

— Тут, кажется, испачкано, — нежным голосом произнесла она. Очень могло быть. Я испачкался, прячась от второго выстрела Юсуфа. Подождите-ка.

Она взяла с туалетного столика свою большую белую прямоугольную сумку и вышла в ванную, а я стал пить виски. Когда она вернулась, в руках у неё был свернутый жгутом влажный носовой платок. Она подошла ко мне и стала оттирать корпию с пореза.

Немножко болело, но меня занимали другие чувства.

— Вам почаще надо сворачиваться на постели, — сказал я. — Это так идет вашим ногам.

Она прекратила свое занятие и посмотрела на меня. Нас разделяло небольшое расстояние. Лицо её было очаровательным. Даже на таком расстоянии не было видно ни малейшего изъяна. Передо мной были её большие темно-карие глаза в обрамлении превосходной кожи медового цвета и губы с легким намеком на улыбку.

Она снова взялась за порез. Мисс Браун хорошо знала свою работу. Она нежно промокнула рану, наложила на неё что-то холодное и затем новую корпию. Все это было у неё в сумке. Потом отступила назад.

— Вот теперь почище.

— Гораздо лучше, замечательно.

Она быстро снова ушла в ванную. Я сел на кончик кровати и стал пить виски. Вот она вернулась, закрыла за собой дверь и остановилась, глядя на меня.

— Я очень рад видеть вас здесь, — сказал я, — но я никак не могу понять, с чего бы это. Единственное, что я обнаруживаю обычно в номерах это счета.

Она быстро сделала несколько шагов и села на пол рядом со мной, положив руку мне на колено, а голову — на руку. Прямо вот так.

— Мне хотелось поговорить с кем-нибудь.

Я нежно провел рукой по её длинным черным волосам, и она потерлась о мою руку.

— Мы можем обращаться друг к другу впредь иначе? А то мисс Браун да мисс Браун, — предложил я.

— Меня зовут Даира.

— Даира.

— Ты виделся с Али? С навабом? — спросила она меня.

— Виделся.

— И собираешься отдать ему украшения?

— Я могу заключить сделку с ним.

Она подняла на меня широко раскрытые глаза, и я прочел в них страдание.

— Он обманет тебя. Я уверена, обманет.

— Он постарается, — сказал я, — но не обязательно преуспеет.

Она медленно покачала головой.

— Еще как преуспеет. Да ещё вместе с этой гестаповским бандитом.

Я улыбнулся, потому что мы оказались одного взгляда на Хертера. А она продолжала:

— Я думаю, что ты — единственный мужчина из тех, кого я видела, который может противостоять им. И все же они обманут тебя. Джек, не вступай с ними ни в какие отношения больше того, что нужно. Уезжай отсюда. Уезжай с их сокровищами.

— И это говоришь ты? Мне?

Она опустила голову, положив щеку на мою ладонь.

— Кто он мне, по-твоему, как ты думаешь, Джек? — произнесла она мягким грудным голосом. Но она не ждала моего ответа. — Работа — вот и все. Он мне нужен, мне нужна работа. Я евразийка, полукровка, если хотите. Меня так звали раньше. Но это прекратилось после того, как я стала подругой наваба.

Она вздохнула и продолжила:

— Ты знаешь, что это такое — девушка-евразийка, Джек? Мой отец был англичанином — майором индийской армии, а моя мама — мусульманка. Как будут меня воспринимать в Англии? Могу себе представить. И знаю, что обо мне думают в приличных, респектабельных мусульманских семьях.

Она говорила это безо всякого волнения, почти без эмоций, но когда она провела своей щекой по моей ладони, у меня словно кожа вспыхнула. Другую руку я спрятал в её волосах. Слушал я её затаив дыхание.

Она подняла ко мне свое лицо.

— Я подружка богатого человека, — просто сказала она. — Или я это, подчеркнула она, — или я ничто. Я — роскошная вещь. А что становится с роскошной вещью, когда она становится старой и некрасивой?

Я потянулся к ней, и она мне ответила. Ее руки гуляли в моих волосах, губы что-то шептали на моем лице, на моей шее. Широко открытым ртом я ловил её, вдыхал её и пробовал её, всю её, чувствовал на себе её нежные груди и испытывал желание чистое и прозрачное, как вешняя вода.

Она оторвала от моих губ свои губы и торопливо прошептала:

— Возьми меня с собой, Джек. Куда хочешь, куда хочешь — только возьми с собой.

Если бы я мог открыть сейчас дверцу самолета и войти в него, то я полетел бы в это самое «куда хочешь» тут же. Но до него долгий путь. Это за пределами карт, за горизонтом и во всяком случае дальше, чем хватит топлива в баках. Это маленькая равнина на острове Кира.

Настроение у меня было неважное, и она это чувствовала. Опустив голову мне на грудь, она прижалась ко мне, а я играл её волосами. Она была по-прежнему самым красивым существом, которое я когда-либо видел, а я оставался измученным пилотом «Дакоты» во второразрядной гостинице Триполи с неоконченным мошенническим делом, которое надо доделать завтра утром.

— Джек, — нежно спросила она, не поднимая головы, — какое у тебя есть желание — помимо жизни?

Я ответил:

— Это прозвучит банально. Я пилот самолета — им и хочу быть. Только разве летать на линиях получше тех, что сейчас.

— И никаких дальних мест со странными именами и названиями? Чтобы с шампанским и перепелиными яйцами?

— Нет, пузырьки бьют в нос, да ещё в далеких местах много людей с длинными ножами.

Она приподняла голову и посмотрела на меня.

— А что случилось с ним — с тем, который порезал тебя?.

— Его убил кто-то еще.

— Опередил тебя?

— Я в это время сматывался.

Она села, подобрав под себя ноги.

— Налей мне чего-нибудь, я хочу плеснуть тебе в физиономию.

— Целься в рот.

Я налил ей виски, она стала пить и поглядывать на меня через край стакана.

Мы закурили. Долгое время мы молчали. Страсти успокоились, мы смотрели друг на друга и улыбались, как это бывает тогда, когда оба знают что-то такое, что не было и не будет сказано.

— Сложный ты человек, Джек, — наконец произнесла она.

— Запутавшийся. Просто запутавшийся. Слишком много людей и слишком много стран и городов.

— А как насчет дальних стран?

— А есть такие?

— Только не говори мне о самолетах, которые делают мир меньше. Дальние страны должны быть.

— Для некоторых людей. Все зависит от человека. И от того, как ты попадешь туда. — Я встал. — Вот так.

Она улыбнулась, провела губами по моей здоровой щеке и ушла, оставив в воздухе свой запах, а в моей голове — её голос, призывающий меня пойти за ней и вернуть её. Этот голос продержится дольше, чем запах духов.

21

В аэропорту я был к девяти часам. Я переоделся в комбинезон и начал обычную проверку «Дака». Несколько механиков засуетились было около меня, предлагая платную помощь, но потом все ушли.

Через полтора часа я вполне убедился, что самолет в хорошей форме, в той, в которой мне нужно, а я за это время превратился в составную часть ландшафта. Я нашел длинный кусок толстой проволоки, сделал крюк с одного конца и начал ловить добычу в правом запасном баке.

Долгая это была работа. От паров бензина кружилась голова, я буквально зверел от жары, но сокровища подталкивали меня продолжать работу. К половине двенадцатого я выудил все девять главных украшений и два перстня и разложил их просохнуть на кусок промасленной тряпки, расстеленной на крыле. Бензин, похоже, ни капли не повредил их. Жемчуга стали казаться даже намного новее.

Я снова переоделся в летную форму, рассовал украшения по карманам и направился в бар аэропорта. Я задумчиво рассматривал второй бокал пива, когда рядом со мной кто-то остановился и спросил, можно ли сесть за мой столик.

Это был Анастасиадис, из греческой полиции.

— Садитесь, — пригласил я. — Выпьете чего-нибудь?

— Пиво, — если не возражаете.

Он приятно улыбнулся мне, а мне показалось, что содержимое моих карманов начинает вздуваться. Пришлось мне напомнить себе, что он работает далеко от дома и без надлежащих юридических полномочий. Напоминал я себе в тот момент, когда подзывал бармена.

Когда я снова обернулся к Анастасиадису, он уже расставил на столе шахматные фигуры из «Честерфилда», зажигалки, ручки и блокнота. Я улыбнулся, увидев это.

— Надеюсь, вы выспались и восстановили свои силы, командир?

— Спасибо, я в полной порядке. А вы возвращаетесь в Афины?

— Не сейчас.

Но что он делает сейчас в аэропорту, он не сказал.

— Как у вас идет расследование?

Он открыл записную книжку.

— Я хотел бы выяснить пару моментов, командир. Вы не возражаете?

— Абсолютно. Спрашивайте.

Он подождал, пока я расплачивался с барменом, принесшим пиво.

— Три дня назад, — сказал он, — вы прилетели из Афин в Триполи и дальше в Мехари, так?

— В Эдри, — поправил я его.

— Эдри? Ах, да, — и он сделал пометку в записной книжке. — Вы сдали груз и получили квитанцию.

— Я вам показывал квитанцию.

— Да, показывали. Для кого было это оружие?

За окном со свистом садился «Вайкаунт» «Алиталии», серебристо-голубой, веселый, как прекрасно одетая светская дама.

— Я не вожу оружие, — резко ответил я.

— Бросьте, командир. — Он доверительно улыбнулся мне. — Чего тут такого стыдного? Возить оружие — невелико преступление. Если бы это было иначе, многие из моих соотечественников были бы куда более крупными преступниками, чем вы. Оружие расходится из Греции по многим странам. И мы это знаем. Оружие — это мировая валюта, может быть, получше доллара, я думаю. Значит, вы перевезли немного оружия. Какого? Мистер Микис наверняка был убит не из-за нескольких пистолетов.

Вот оно как: признай я, что перевез несколько винтовочек — и тайна моего полета проясняется; признай, что немножечко промышлял контрабандой оружия — и с тебя снимется подозрение в убийстве.

Так и не так. Ему прежде всего нужен был рычаг, чтобы расшатать всю мою легенду. Признайся ему в одном — и он начнет разваливать её до конца. Это был хороший детектив — и все же он не верил, что я возил оружие.

— Я не вожу оружие, — повторил я.

Он посмотрел на меня со сдержанным удивлением и продолжил беседу в том же размеренном тоне.

— Чего я не пойму в отношении вас, командир, так это почему вы работаете на такую маленькую, небогатую и несовременную компанию, как «Эйркарго».

Я резко вскинул голову. Это я могу честить «Эйркарго» по-всякому, но только не кто-то другой, тем более в моем присутствии.

Анастасиадис поднял руку, чтобы остановить меня.

— Я знаю, что это за авиакомпания, командир. Пожалуйста, не обижайтесь. Загадка в том, что вы работаете в ней. Я спрашивал про вас в Афинах, здесь в аэропорту. Эти люди понимают в пилотах. Они видят, как они садятся в плохую погоду, с барахлящими двигателями. Год за годом они видят вас. И все они говорят одно и то же: вы — один из лучших, самых надежных пилотов, которых они когда-либо видели.

— Есть и получше.

— Возможно. Но если так, то все они работают в больших авиакомпаниях «БОАК», «БЕА», «Эр Франс». А вы почему нет — при всем том, что вы можете предложить им?

— Я не в ладах с моралью. По субботам вечером я напиваюсь.

Он кивнул.

— Возможно, что вы не в ладах с моралью, командир, но дело не в том, что вы напиваетесь по субботам. Я послал в Лондон запрос на вас через «Интерпол». Сейчас жду ответа.

— Лондон уж столько лет и слышать обо мне забыл.

Он опять кивнул.

— Возможно, командир. Вот я и спрашиваю себя, почему это так?

— И какого ответа вы ждете? — прорычал я.

Он улыбнулся.

— Вот жду, какой получу.

Дверь бара распахнулась, и с полдюжины людей с багажом ввалились в помещение.

Среди них была и Ширли Бёрт.

Анастасиадис обернулся, как бы просто так — хотя к настоящему времени я знал, что просто так он ничего не делает. Я внезапно понял, для чего он приехал в аэропорт: он приехал в Триполи исключительно по мою душу, и его афинский департамент, очевидно, довел до его сведения, что мисс Бёрт взяла билет на Триполи.

Она провела глазами по помещению, увидела меня и помахала мне рукой. На ней был строгого покроя голубой морской льняной костюм, в руках она держала голубой чемодан, а на плече висела фотокамера в потертом чехле.

Она опустилась на стул и устало улыбнулась мне.

— Пива. Холодного-холодного, — произнесла она.

Анастасиадис привстал. Мне подумалось, что он растеряется, встретив её сразу лицом к лицу.

— Ширли, — сказал я, — познакомьтесь с мистером Анастасиадисом. Мистер Анастасиадис, мисс Ширли Бёрт. — Анастасиадис галантно склонил голову. Я продолжал: — Мистер Анастасиадис из афинской полиции. Он прибыл сюда, чтобы расследовать убийство, про которое я, по его мнению, что-то знаю.

Анастасиадис медленно перевел на меня холодный взгляд.

Ширли внимательно посмотрела на него.

— А вы не будете заниматься делом одного человека, который улетел черт знает куда и пролетал над Саксосом и Кирой?

— А вы были на Саксосе? — С максимальной вежливостью спросил Анастасиадис. Он наверняка знал, где она побывала.

Ширли обратилась ко мне:

— Я побывала там снова и сфотографировала самолет, который вы нашли на Кире. Там просто кишели полицейские из Афин, всех расспрашивали. Так что теперь я знаю: вы пришили одного малого в Афинах, да? Вы уже признались? Зачем вы это сделали?

Я развел руками.

— Затем, что он говорил, будто более привязан к вам, чем я. Как же я мог простить ему это?

Анастасиадис показался мне несколько обеспокоенным. Я был рад этому: после допроса, который он учинил мне, так ему и надо.

Он убрал свои причиндалы со стола.

— А теперь мне надо идти. — Он протянул руку Ширли. — Мне очень приятно было познакомиться с вами.

— Так вы арестуете его? — спросила она. — И повезете в Афины?

Он с досадой взглянул на меня, словно именно это он и хочет сделать.

— Боюсь, что у меня нет на это полномочий.

— Я сам приеду в Афины, — заверил я его. — В удобное для меня время и удобным для меня способом.

Он снова посмотрел на меня.

— Доброго, — он подчеркнул это слово, — вам пути, командир?

И встал из-за стола. Я проводил его взглядом: он подошел к стойке и указал на нас бармену, как бы рекомендуя обратить на нас особое внимание, и только после этого направился к выходу. У дверей он обернулся, а я поднял руку на прощание.

Это было с его стороны тонко — сказать что-то о нас бармену в ответ на мои уколы.

Ширли пристально посмотрела на меня.

— Так действительно кого-то убили?

— Да. Человека по имени Микис, агента, с которым мы имели дело.

— Это имеет какое-то отношение к вам?

— Убийство? Упаси Господи. Мы только взяли у него груз. А вот почему он убит?. — Я пожал плечами.

Мимо нас проходил бармен, и я заказал ещё два пива.

Ширли подождала, пока он уйдет, а затем спросила:

— Этот Микис был жуликом?

— В нашем мире вовсе не обязательно быть жуликом, чтобы быть убитым, а если ты жулик, то это вовсе не значит, что тебя убьют. Жизнь иногда ужасно несправедлива.

Она кивнула, затем спросила:

— А что случилось с вашим лицом?

Опять этот вопрос.

— Порезался об обтекатель двигателя. В пустыне.

— А что вы делали в пустыне?

Опять все те же вопросы.

— Доставил оборудование и части для американской буровой установки. В Афинах нет никаких новостей насчет катастрофы с самолетом Кена?

Это был не лучший способ с моей стороны сменить тему разговора, но он сработал. Лицо у неё потускнело, она покачала головой.

— Ничего нового. Когда я была на Кире, туда приходил греческий военный катер, но они ничего не нашли.

Принесли пиво, и мы посвятили этому событию паузу. Потом я спросил:

— Вы сделали хорошие снимки на Кире?

Она кивнула.

— Старая «Дакота» под деревьями. Я сделала это в цвете. Я столько нащелкала там, но в «Лайфе» будет на разворот.

— Вы виделись с этим немцем, Николаосом?

— Да, приятный человек. Он поводил меня по острову. Это многое говорит о жителях острова — как они приняли человека, который пятнадцать лет назад был их врагом.

— Да, это действительно интересно. Значит, набрали материала?

— С этими фото я сделаю материал о поисках навабом своих сокровищ, найдет он их или нет. А где он остановился, вы не знаете?

Я потрогал руками сокровища наваба и сказал:

— В «Уаддане». Это большой и хороший отель, он в сторону порта. Любой таксист довезет.

— Спасибо. — Она разделалась со своим пивом, потом встряхнула головой — в знак того, что ей пришла в голову идея. — А вы не знаете, зачем наваб приехал сюда?

Я пожал плечами.

— Здесь море свободы. Кое-какие вещи проходят через Ливию в Танжер. Может, поэтому.

Она рассеянно кивнула и взяла свой багаж.

— Поеду найду гостиницу.

— Вы будете возле наваба?

— Конечно. В самом этом «Уаддане», если меня там примут.

— Загляну к вам, если смогу.

Чем ближе она будет держаться наваба, тем больше шанс, что она не столкнется с Кеном.

— Заскакивайте.

Она встала из-за стола, я тоже встал вслед за ней. Меня ничто больше не держало в аэропорту. Я взял её чемодан и открыл перед ней дверь. Раскаленное солнце накинулось на нас. Я проводил её до стоянки такси.

Из-за угла появился Кен.

Я как набрал воздух в легкие, так и замер. Ширли окаменела. Кен медленно подошел к нам, смахнул ладонью волосы с глаз и сказал:

— Привет! А ты что делаешь в этих местах?

Ширли промолвила:

— Так ты жив?

Он снова провел рукой по волосам.

— Да, я о'кей, спасибо.

Он несколько растерялся.

— Ты разбился?

— Да как тебе сказать?.. Нет. Тут дело было в том, чтобы расторгнуть контракт с навабом. Мне показалось, что так проще… Тогда показалось.

— А почему ты мне не сказал?

Он улыбнулся, но улыбка вышла неестественной.

— Видишь ли, дорогая, проблема была между мной и навабом. У нас… Так что зачем мне было говорить тебе?

Она резко выпрямилась, потом повернулась кругом. Лицо её было каменным. Она выхватила свой чемодан у меня из рук и решительным шагом скрылась за углом.

Кен взглянул на меня и беспомощно развел руками.

— Мне надо выпить.

— И мне тоже.

Мы вернулись в бар и сели за стойку. Кен пачкой денег постучал по стойке, и бармен был тут как тут. Кен заказал два двойных виски. Бармен быстро принес заказ, потом посмотрел на меня и сказал с улыбкой на лице:

— Вы только что были здесь, да? С дамой?

— Да. А теперь я здесь с джентльменом. Если это не возбраняется.

Бармен выглядел несколько озадаченным. Кен искоса взглянул на меня, затем сказал:

— Сделайте отдельный счет для моего друга. Если и это не возбраняется.

Лицо бармена стало ещё более озадаченным. Я спросил его:

— Вы будете брать бриллиантами или рубинами?

Кен сказал:

— Ох, эта коррупция, — и бросил ливийцу через стойку купюру в один фунт. Бармен сразу отошел, улыбнулся и удалился.

Кен быстро уменьшил двойную порцию до ординарной и уставился в бесконечность.

— Все нормально, все нормально. А ты что бы сделал на моем месте?

— Я? Ничего особенного. Я сидел бы и смотрел, как ты мучаешься.

— Прости меня. Я думаю, ты занял высоконравственную позицию.

— Ты меня с кем-то путаешь.

Он улыбнулся, затем снова с серьезным видом обратился ко мне:

— Я просто не знал, что мне делать, Джек.

— Ничего. Проехали. А что ты тут делаешь?

Он кивнул на дверь.

— Я тут нашел попутный самолет, который летит на ту буровую, где я оставил «Пьяджо». Потом пригоню его сюда. К вечеру буду здесь.

— Я буду здесь.

Я хотел было рассказать ему о вчерашнем разговоре с навабом, но передумал. Это был разговор, да и только. Я не знал, насколько наваб будет придерживаться уговора.

Кен осушил стакан и глянул на свои часы.

— Значит, пока.

— Кен, — остановил я его, — а у наваба есть список сокровищ, которых он лишился?

Кен неопределенно посмотрел на меня.

— Да, я так думаю. Должен быть.

— А ты его видел?

— Нет. Он же не размахивает им на каждом углу. Я был у него наемной рабочей силой. Мне говорили только то, что надо было по моей работе.

— Значит, ты не знаешь, на что были похожи те сокровища? Хоть примерно? Золото? Жадеит? Или просто ожерелья да перстни?

Он развел руками.

— Ну не знаю. Знаю только, что непростые. Дело не в том, что они тянули на полтора миллиона. Но ты же видел некоторые из них, так что ты должен знать.

Я кивнул.

— Мне просто хочется знать про другие, вот и все. Ладно, увидимся вечером.

Он пошел было на выход, но вернулся.

— Джек, если ты увидишь Ширли, будь с ней, ну, помягче. Угости её от моего имени. Только не говори, что это моя инициатива.

— Будет сделано.

Он опустил глаза.

— По большому счету, лучше, чтобы я был живой свиньей, чем мертвым героем.

— Ты позаботься, чтобы остаться живым. В общем, оставайся свиньей.

Он улыбнулся и ушел.

Я допил виски. Бармен пришел со сдачей Кена, своевременно опоздав. Я сказал ему, чтобы взял себе.

Он был тронут и захотел что-то сказать по такому случаю.

— Этот джентльмен — ваш друг?

— Да, — я выразительно кивнул. — Это один из великих людей в своей профессии. И он был бы общепризнан в таком качестве, если б однажды не допустил маленькой ошибки. Вы знаете, что случается с маленькой ошибкой, когда её совершает великий человек?

Я вперился в бармена своим стальным взглядом, и тот торопливо закачал головой. А я пояснил:

— Ошибка превращается в большую. Вот так.

После этого я чисто развернулся на 180 градусов и, печатая шаг в мере допустимого, взял курс на дверь, подсчитывая в уме, что с утра во мне сидит большая доза солнечной радиации, четыре пива и двойное виски минус завтрак.

Сквозь солнечные лучи, как сквозь стену, ничего не было видно. Я стоял, щурясь, пока не различил «Рапид», стоявший ярдах в двухстах от меня с вращающимися винтами. Кен как раз забирался в самолет. Я повернулся, чтобы уйти, и чуть не столкнулся с Анастасиадисом.

Он улыбнулся и кивнул в сторону «Рапида».

— Ваш друг?

Внезапно я протрезвел.

— Встречал его как-то раз.

Анастасиадис кивнул, не придав значения моим словам.

— Мне кажется, я тоже знаю его. — Вот болтун! — А как его зовут?

— Килрой, по-моему. Продает запчасти для двигателей.

«Будь осторожен, Джек, будь осторожен».

— Да-да, мне кажется, я вспомнил. — Анастасиадис просиял. — Я могу предложить вам подбросить вас до Триполи? Боюсь, мисс Бёрт забрала единственное такси.

— Это очень любезно с вашей стороны.

Мы забрались в маленький «рено», взятый напрокат, который стоял под солнцем достаточно долго, чтобы вполне стать похожим на духовку, опустили стекла и двинулись в путь по бетонному шоссе.

Я закурил, а он отказался. Когда мы повернули в направлении Триполи, Анастасиадис сказал:

— Я полагаю, вы встречали много полицейских, много раз, во многих городах и странах, командир.

— Это неизбежно, когда колесишь по свету.

— Не совсем в том смысле, в каком я говорю, командир. Человек, который привык иметь дело с полицейскими, умеет скрывать, что он знает. Но он никогда не сумеет скрыть, что он что-то скрывает.

— У каждого есть что скрывать. Поэтому мы и носим одежду.

Анастасиадис весело засмеялся.

— И что же необходимо скрывать вам, командир? Вы же говорите, что не убивали Микиса. Но может быть вы знаете что-нибудь о том, почему он был убит?

— Мне известна его репутация как агента. Знаю я о его репутации в женском вопросе. В Афинах и окрестностях должно было быть немало мужей, которые хотели бы всадить в него нож, пулю или что-то еще. А как он был убит?

Он пожал плечами, и машину чуточку повело.

— А, мне не сказали. Надо было бы.

Я усмехнулся.

— Я встречал множество полицейских в разных городах и странах — как вы говорили. Они отличаются друг от друга. Британский — не такой, как швейцарский, швейцарский — не как греческий, греческий — не как ливийский. Но хороших полицейских отличает одно и то же во всех странах: он обязательно чего-то не досказывает. Всегда.

— Всегда, — довольно согласился он, — Как вы сказали — у нас у всех есть что скрывать. Но всегда наступает день, когда мы говорим все.

— Только, пожалуйста, не Судный день. По крайней мере, не в отношении меня.

— Приношу извинения. Это мой английский. Я имею в виду — когда вы приедете в Афины. Вы же пилот. По вашей работе вы должны располагать возможностью бывать везде. В один прекрасный день вы очутитесь в Афинах. И тогда мы скажем вам все.

Я швырнул окурком в козу на обочине.

— Запугивание? Это очень жестокое оружие.

Он улыбнулся.

— Хороший полицейский использует не весь арсенал. Он использует только необходимое оружие. Применительно к вам запугивание — это самое верное оружие. Да, в какое место вас подкинуть?

— В мой отель. Вы наверняка знаете.

Он кивнул. Остаток пути мы ехали молча.

Мне сказали, что на мое имя получена телеграмма от Хаузера, но Роджерс вскрыл её. Роджерса в гостинице не было. Было сообщение и от Хертера. Они с навабом хотели бы видеть меня в номере наваба в два часа.

Сейчас был час. Я позвонил и попросил, чтобы к телефону пригласили личного секретаря наваба. А если он в это время сидит у своего корыта и ест, то пусть его оторвут от этого занятия, потому что ему нужно поговорить со мной.

В конце концов Хертер подошел к трубке.

— Вам сообщили о моей просьбе? — спросил он.

— Да. Но ни в какие номера я не пойду. Встретимся в два часа в баре.

— Но не можем же мы обсуждать этого на публике! — возразил он.

— А я не собираюсь говорить с вами наедине. Если вам захочется обсуждать наши дела на улице, я согласен. Но я подумал, что вы предпочтете бар.

Он скрипнул зубами, но затем решил:

— Буду ждать вас в баре в два часа. Не могу сказать, состоится ли обсуждение.

— И это хорошо. Только вы, ребята, как следует все взвесьте. Имейте в виду, я предварительно осмотрю все там и, если увижу где-то на улице вас, Юсуфа или кого еще, я не приду в бар.

Хертер повесил трубку.

В номере может случиться всякое, когда тебе есть что терять. В баре же они вряд ли начнут размахивать пистолетами, нападать на меня, вырывать у меня драгоценности из карманов.

Я пошел в комнату, помылся, затем разложил драгоценности на кровати и в последний раз осмотрел их, попрощался с ними в интимной обстановке.

Потом я спустился вниз, пообедать. Телятиной, конечно.

22

До «Уаддана» я доехал на такси. Все это вызывало дополнительные расходы, но если мне предстояло быть целью, то уж лучше движущейся. Наружный вход в «Уаддан» представлял собой обычную дверь на почти плоской стене. Там на расстоянии выстрела не спрячешься. Я расплатился, быстро вошел внутрь и без пяти два был в баре.

Это было высокое, прямоугольное, тихое помещение между вестибюлем отеля и ресторанным залом. Бар находился по одну сторону главного прохода в отель, на небольшом возвышении. Там стояли маленькие столики, стулья, вдоль противоположной стены шли покрытые темной кожей скамьи. Окон в помещении не было. В баре царила атмосфера трезвости клуба избранных, в которой не слишком выделялся американский промышленник в клетчатой рубашке и пиджаке, в одиночку пивший виски в своем углу. В другом углу сидели наваб, Хертер и мисс Браун.

Я внутренне подготовился к встрече с ней — но, видать, недостаточно. Она подняла на меня глаза — и внезапно все в баре перестали существовать для меня. Была лишь одна Даира, высокая, миловидная, с длинными черными волосами и золотистой кожей — все это вместе составляло большую ошибку в моей жизни.

Потом она опустила глаза — и вновь стала мисс Браун. Такая же высокая и миловидная, но уже не моя.

Я подошел и сел на скамью у стены, спиной к стене.

Хертер взглянул на меня, на свои часы и обратился к навабу.

— А теперь не угодно ли вашему превосходительству, чтобы мы пошли в номер?

Их превосходительство кивнули.

— А теперь все прощайте, — сказал я.

Хертер резко вскинул на меня глаза. Мисс Браун медленно повернула голову, и я увидел удивление в её глазах. Она была снова одета в белое длинное платье простого покроя, простого, как лист машинописной бумаги. Я отвел взгляд в сторону.

Бармен суетился поблизости, ловя наши взгляды. Вот он поймал мой взгляд, и я заказал «cтрегу». Хертер подождал, пока он уйдет, а затем спросил, резко, но тихо:

— Здесь, на людях, мы не будем заниматься делами.

— Нет, в другом месте мы не будем этого делать. У меня с собой драгоценности, и у вас это первый и последний шанс получить их. Я слишком стар, чтобы затеивать игрища за запертыми дверями.

Хертер поднял голову и что-то прошипел. Я повернулся и увидел, что наша компания получила усиление в лице Анастасиадиса.

Он с улыбкой посмотрел на нас и сел к нам за столик, прежде чем кто-то успел пригласить его.

— Как приятно встретить вас здесь. А то эти дни в Триполи то и дело натыкаешься на этих невоспитанных нефтепромышленников. Вы не выпьете со мной?

Бармен принес мне «стрегу». Я спросил Анастасиадиса:

— Что будете пить?

— Сейчас моя очередь, я думаю, командир. Вы уже проявили любезность сегодня утром.

Он заказал пива.

Все молчали. Наваб разглядывал свой бренди, мисс Браун вообще никуда не смотрела, Хертер крутил в руках стакан, и по его виду можно было сказать, что ему не по себе в состоянии ниже точки кипения.

Анастасиадис улыбнулся.

Принесли пиво, он приподнял бокал, отпил и произнес:

— Тут, кажется, ещё один из ваших друзей, ваше превосходительство, прибыл в Триполи. Капитан Клей был настолько любезен, что представил меня этим утром очаровательной леди — мисс Бёрт.

Наваб поднял глаза. На лице у него я не заметил никаких эмоций.

— Со своими фотоаппаратами? — спросила мисс Браун.

— Я так думаю, — ответил Анастасиадис.

Он снова отпил пива, достал «Честерфилд» и положил в рот сигарету. Потом он вспомнил о своих манерах и предложил сигарету мисс Браун. Она взяла сигарету, остальные отказались.

Анастасиадис сказал:

— Для мисс Бёрт это большая честь — иметь объектом своего фоторепортажа такое известное лицо. Я думаю, она наделала очень хороших фотографий на Кире, с разбившимся там самолетом.

Хертер пристально смотрел на Анастасиадиса. Тот несколько раз безрезультатно щелкнул своей большой хромированой зажигалкой, потом, как бы извиняясь, предложил зажигалку мисс Браун, одновременно шаря у себя по карманам.

Мисс Браун взяла зажигалку, высекла огонь, зажгла сигарету и затем пренебрежительно бросила её на стол. По-моему, Анастасиадис почувствовал себя посрамленным. Он нашел наконец спички и закурил. Затем спросил:

— Вы давно знаете капитана Клея, ваше превосходительство?

Наваб, кажется, вздрогнул.

— Недавно.

— А-а. — Анастасиадис с досадой покачал головой. — Тогда вы не много знаете о нем. Странно. Никогда не подумал бы, что он так тесно связан с вами. Загадочная личность.

И он снова покачал головой. На лице наваба обозначилось беспокойство.

— Может быть, — вступил я в разговор, — вы не слышали, что его превосходительство недавно лишился личного пилота и своего самолета. Естественно, ему требуется нанять себе личный самолет для окончания своего путешествия.

Мисс Браун улыбнулась. Наваб явно почувствовал облегчение. Анастасиадис резко обернулся в мою сторону.

— Разумеется, — произнес он. — Я уверен, что капитан Клей вам очень подойдет. Но увы, — он снова повернулся к навабу, — капитан Клей не во всякий город может летать. Я думаю, ваше превосходительство не намерено лететь в Афины?

Наваб ничего не ответил. Я не мог понять, куда клонит Анастасиадис. Разве только он собирался внести раскол в ряды собравшихся? Но чего-чего, а раскола здесь и без него хватало.

Хертер произнес твердым голосом:

— Маршруты поездок его превосходительства — дело сугубо конфиденциальное.

— Конечно, — Анастасиадис развел руками. — его превосходительство свободен ехать, куда пожелает. Я лишь считал своим долгом информировать его кое о чем насчет капитана Клея, о чем он, возможно, не знает. — И криво улыбнулся в мою сторону. Затем он встал и спокойно оглядел всех. — Вы должны извинить меня. Было очень приятно.

Он нагнулся, взял со стола свою зажигалку, улыбнулся мисс Браун, оказавшись лицом к лицу с ней, и вышел.

Наступила долгая пауза, нарушаемая лишь шумным дыханием Хертера. Я потягивал «стрегу», курил и ждал, когда откроется базар.

Потом мисс Браун встала, загасила о пепельницу сигарету и сказала:

— Я пойду немного прилягу, Али.

Мы с Хертером вскочили в приступе галантности, наваб остался на месте. Я взглядом проводил мисс Браун до выхода. В баре и до того было тихо, а когда она выходила, в нем вообще остановилось дыхание. Бармен застыл, полируя бокалы, нефтепромышленник в углу замер с поднятым стаканом виски. Она вышла, и в баре восстановилась обычная тишина.

Я допил «стрегу» и прислонился спиной к стене. Хертер взглянул на меня, потом на наваба. Наваб взглянул на меня: мол, ход за мной.

Я достал из кармана один из перстней и подвинул его в их сторону по столу. Хертер прихлопнул его своей ручищей, словно пробегающего жучка, быстро огляделся, затем чуть приподнял руку и посмотрел на перстень.

— Вот мои верительные грамоты, — сказал я. — Я готов к обсуждению сделки.

Хертер убрал перстень со стола и положил его на место рядом с собой с невинным видом человека, засовывающего в карман десятитонный грузовик. Наваб через угол стола взглянул на перстень.

Хертер спросил:

— А где остальные?

— Здесь, — ответил я, — но я прежде хочу убедиться, что они наваба.

Хертер твердо произнес:

— Я думаю, вы не сомневаетесь, что они его превосходительства.

Я пожал плечами.

— Он потерял драгоценности десять лет назад в Тунгабхадре, а я нашел их на этой неделе в средиземноморском порту. Какие у меня основания связывать их с вами?

— Вы знаете, что этот Микис послал вас сюда с ними. И вы знаете, что это было сделано потому, что мы собирались приехать в Афины и найти их!

В голосе Хертера начала звучать медь боевой трубы, и наваб предостерегающе посмотрел на него.

Хертер медленно расставил руки и взялся за края стола. В какой-то момент я подумал, что он хочет поднять его и обрушить на меня. Но на самом деле ему просто нужно было за что-то ухватиться.

Наваб спокойно промолвил:

— Я уверен, мы сумеем убедить вас, что найденные вами драгоценности принадлежат мне, командир. — Он взглянул на Хертера. — Может, вы покажете командиру список?

Хертер медленно успокоился, по-прежнему не спуская с меня глаз, потом полез во внутренний карман пиджака и вытащил сложенный лист с отпечатанным на нем текстом. Наваб взял его, просмотрел и подвинул по столу в мою сторону.

— Возможно, вы сможете узнать по нему предметы, командир.

Это были две больших и плотно исписанных страницы. При беглом осмотре показалось, что это список предметов на шестьдесят, и на каждый было отведено по три строки описания. Я стал внимательно читать список с самого начала.

Это было интересное чтиво. Многое из перечисленного представляли собой массивные изделия из жадеита, усеянные драгоценными камнями: косметические сосуды, рукоятки кинжалов и ножны, украшения тюрбанов. В списке перечислялось с дюжину решетчатых золотых сосудов и предметов, украшенных рубинами, которые были, судя по названиям, бирманскими по происхождению. Оставалось пятнадцать других предметов: кольца, перстни, серьги и ожерелья. Три из них, два перстня и пара серег, были помечены жирными галочками, остальные лежали у меня по карманам.

Я спросил насчет галочек.

Наваб пояснил:

— Эти мы уже нашли.

Значит, это и были предметы, которые всплыли в Бейруте и с которых началась вся эта охота.

Я положил список на стол. Хертер по-прежнему не спускал с меня глаз, тяжело дыша. Ему невыносимо было, что я трогал список. К настоящему времени он ненавидел все во мне и в связи со мной, но более всего ему претило, что у меня есть что продать.

Я четко произнес:

— Помимо этого перстня у меня есть ещё один и ещё девять предметов. Я готов передать их на условиях, которые мы обсудили прошлым вечером.

Они переглянулись между собой, а я продолжал:

— Во-первых, пистолет.

Наваб сдержанно кивнул. Хертер вытащил «беретту» из кармана и положил его мне на скамью. Я взял пистолет и осмотрел его, не поднимая над столом. Похоже, что это пистолет Микиса. Правда, я не обратил внимания, какой номер был у того пистолета, но с какой стати ему не быть пистолетом Микиса?

Я извлек магазин — пустой. Я так и думал. Я достал из кармана рубашки три патрона калибра 7,65 миллиметра, которые остались в ящичке «Дака», вставил их в магазин, один дослал в патронник и сунул пистолет в правый карман брюк.

Теперь я мог бы тягаться с остальным миром на равных.

Я достал пригоршню сокровищ и под прикрытием стола передал их Хертеру. Он быстро рассортировал их и сказал:

— Здесь не все.

— Но у меня пока нет денег и писем, освобождающих Кена от подозрений.

Наваб снова кивнул, и Хертер достал из кармана новые бумаги и передал их мне. Я стал читать их, а Хертер тем временем проверял драгоценности.

В письмах было именно то, что мне нужно. Когда они будут в руках у Кена, навабу трудно будет раздуть обвинения против него.

Я скрытно передал Хертеру остальные драгоценности. Хертер резко поднял голову и отчеканил:

— Я думаю, они не в наилучшем состоянии!

Я пожал плечами.

— Они столько лет находились вдали от дома. А у меня они — лишь несколько дней. Так что — чем я-то виноват?

А виноват я был тем, что так хотелось Хертеру, вот и все. Но он ограничился только тем, что глазел на меня и рассовывал сокровища по карманам. Хертер никогда ранее не видел этих предметов, да и сам наваб не слишком хорошо помнил их. Все, что у них имелось — это отпечатанный на машинке список, а чтобы описать дорогое индийское ожерелье должным образом, нужно целую страницу. Любой мог бы вытащить из этих предметов каждый третий камень, и, если бы это было сделано со знанием дела, то Хертер ничего не понял бы, он лишь подозревал бы, что тут что-то не так, и только.

— Теперь деньги, — сказал я. — Я думаю, мы сошлись в цене.

На лице Хертера появилась кривая улыбочка.

— Мы передумали. Цена кажется слишком высокой. Возможно, мы оплатим расходы — за несколько галлонов бензина, но не больше того.

Наколол-таки он меня. Получил драгоценности, и все это им обошлось в два письма и подержанную «беретту». Прекрасный деловой подход.

Чего-то в этом роде я от них ожидал. Я встал.

— О'кей. Остальное я продам кому-нибудь еще. — И стал выбираться из-за стола.

Они обменялись быстрыми встревоженными взглядами, и Хертер сказал:

— Подождите.

Я подождал.

Хертер спросил:

— У вас есть ещё драгоценности?

Я улыбнулся ему своей самой открытой и очаровательной улыбкой.

— Конечно. Это я принес для пробы. Теперь я вижу, что вы, ребята, не соблюдаете ваши обязательства, и продам их ещё где-нибудь.

Наваб открыл было рот, чтобы взять на себя ведение беседы, затем передумал и уставился на свой стакан с бренди.

Хертер угрожающе произнес:

— Есть Юсуф…

Я наклонился к нему и широко улыбнулся.

— Как же, присылайте, — я похлопал рукой по карману с «береттой». — Я пришлю вам его обратно в красивой упаковке. И потом все будут спрашивать, как же это могло такое случиться с таким приятным ливийским парнишкой, который связался с навабом.

Наваб заморгал. Затем он нетерпеливо помахал рукой и сказал:

— Сядьте. Давайте поговорим об этом.

— Только вначале деньги, иначе ничего не выйдет.

— Мы заплатим вам.

Я все стоял и ждал.

Наваб кивнул Хертеру. Хертер полез в другой карман и достал пачку купюр. Он отслоил от пачки несколько купюр, от чего она на вид не стала тоньше, пачку запихнул обратно в карман и передал мне деньги. Я сел и сосчитал их.

Там оказалось 9 тысяч долларов и 22 тысячи швейцарских франков весьма близко к 5 тысячам фунтов. Я убрал деньги в карман.

Оба с подозрением смотрели на меня. Я привалился к стене и засунул руки в карманы.

— Значит, вы, ребята, всегда делаете бизнес вот таким образом? — Оба промолчали. Тогда я сказал: — Я хотел бы дать вам парочку добрых советов.

Хертер произнес:

— Его превосходительству не нужны ваши советы.

— Но у меня есть качества, о которых вы ничего не знаете. Я человек, который только что наколол вас на пять тысяч фунтов. И если у вас есть мыслишки насчет вернуть их обратно, — у Хертера были: он начал приподниматься над столом, как джин из бутылки, — то помните, что вы мне продали пистолет, и рука у меня сейчас лежит на нем.

Я действительно держал руку на пистолете.

Хертер произнес:

— Пистолет незаряжен.

Но тут же вспомнил, что это не так, и медленно, очень медленно стал садиться на свое место, разрывая меня глазами на мелкие кусочки и растаптывая их.

Я продолжал:

— Благодарю вас. Вот мой совет. Иметь дело с краденными драгоценностями — которыми являются данные сокровища — это дело профессионалов. А вы, ребята, всего лишь любители, и вы это доказали. Вам не приходило в голову, что, стой от вас на расстоянии плевка человек, который держит у себя остальные драгоценности, он давно пробил бы вам головы, не успев с вами поздороваться? Вам не приходило в голову, что если бы вы затеяли подобный обман ещё с кем-то в Триполи, то давно получили бы нож в живот.

Я набрал в грудь воздуха и продолжал:

— И ещё насчет этой ерунды — затеяли торговлю со мной из-за пистолета. Вы не имеете никакого представления о законах, имеющих отношение к доказательствам. Неужели вы не понимаете, что если бы с помощью этого пистолета мне могли что-то инкриминировать, то он был бы самой последней вещью, которую я когда-либо взял бы, рискуя при этом, что его найдут у меня?

— Купили же, — промолвил наваб.

— Мне нужно было иметь при себе пистолет, а я не хотел привлекать к себе внимание, слоняясь по Медине в поисках пистолета. Не думайте, что я собираюсь выбросить его: это же пистолет. И он ничего не доказывает.

Он действительно ничего не доказывал. Микис наверняка позаботился о том, чтобы по «беретте» нельзя было выйти на него. Пистолет не служил также доказательством и того, кто убил Микиса. Он был не слишком умен — хотя бы потому, что дал себя застрелить, — но он был вполне профессионален, чтобы не иметь дела с оружием, зарегистрированным на его имя.

— У вас, ребята, — продолжал я, — одно преимущество. У вас нет опыта, контактов, даже элементарного для вашей работы знания законов, но зато у вас есть деньги. Так что если кто-то предложит вам продать остаток сокровищ — покупайте. Не спорьте, не пытайтесь обжулить или выменять на оружие. Просто возьмите и выкупите. Вы можете себе это позволить. — Я встал. Правда, не знаю, где вы выиграете, где проиграете. Если вы были настолько бесшабашны, что они ушли у вас из-под носа в первом же городе, то и дома с вами может случиться то же самое. Так что стоит ли рисковать и носиться за ними?

Наваб внезапно улыбнулся и на своем оксфордском сказал:

— Мне просто нравится иметь то, что мне принадлежит, командир. А это это так разгоняет скуку.

— Что ж, это ваше дело. Я думал, что есть и другие пути.

Я кивнул им и вышел, оставив Хертера наедине с его раздумьями, каким из сотни способов он хотел бы уничтожить меня.

23

В отель я вернулся около половины четвертого. Пока что у меня не было никаких дел. Я разобрал «беретту», проверил и почистил, потом посчитал ещё раз деньги, затем взял брюки от моего летнего костюма и посмотрел на колено, которым упал на асфальт, прячась прошлым вечером от Юсуфа, и обнаружил, что он вполне в порядке, за исключением темного пятна крови. Я отстирал это место и повесил брюки на ветру, чтобы просохло колено.

Потом я посмотрел на деньги и на пистолет. Их в бензобак не засунешь. Засунуть-то можно, но потом пользоваться нельзя будет. В конце концов я рассортировал все это по карманам и спустился в бар.

Роджерс сидел там, все пытаясь увидеть свое будущее в бокале пива и не радуясь тому, что видел в нем.

Я взял пива и прошел с ним к его столику. Он взглянул на меня безо всякого энтузиазма.

— А вот и я, — сказал я. — Я бегаю, мотаюсь как ненормальный по делам фирмы, а ты на меня волком смотришь, будто я оба винта от самолета просадил.

— А на самом деле нет? — с кислой миной спросил он.

— Такой молодой и такой нытик! Спокойно, вот увидишь, все будет хорошо. Коммерческая авиация — это тебе не просто по небу плавать. Тут и переговоры, и всякие сделки, договориться надо кое с кем — короче, это бизнес. Так что ни о чем не заботься, у Джека Клея все на мази.

— Нас же выгонят с работы.

— Чепуха. Нас ещё повысят. Хаузер ещё купит нам новые галуны на фуражки.

Роджерс пожал плечами.

— А как там «Дакота»?

— Хороша как никогда. Я сегодня сделал ей прокрутку. Так что пей на здоровье и возьми еще.

— Ты уже спустил все деньги, которые мы получили за Саксос от наваба?

— Если и спустил, то вернул в десятикратном размере.

Мне захотелось бросить перед ним на стол последнюю пачку, которую я получил, но потом я подумал, что бар — не самое подходящее место для этого.

Он пристально и грустно посмотрел на меня, потом резко отодвинул стул и ушел. С его точки зрения, в последние несколько дней я вошел в штопор и продолжаю падать.

Мне хотелось объяснить ему, чем я занимался, но это все равно не исправит его мнения о моих делишках.

Я сидел, потягивал пиво и пытался отгадать, что теперь предпримет наваб. А ведь что-то он сделает: по его мнению — и Хертера, — я, в некотором роде, провел их, заставив сдержать собственное слово. Им захочется отомстить мне.

Они могут подослать Юсуфа по мою душу, или может заявиться сам Хертер. А то придут с драгоценностями в полицию и скажут, что я где-то прячу остальные. Я надеялся, что они прибегнут к логике, прежде чем действовать. Если они поднимут слишком большой шум, придадут этому делу повышенную гласность, то остатки сокровищ уйдут глубже под землю ещё на десяток лет.

Если бы они были просто мошенниками, я чувствовал бы себя спокойнее. Мошенник — преуспевающий — это бизнесмен. Он может оторвать тебе голову, но только если это в интересах дела. Его поступки поддаются логическим объяснениям, и, зная это, можно не дать ему причин, из-за чего он оторвал бы тебе голову. А от любителей всего можно ждать.

Я допил пиво, поймал такси и поехал в аэропорт.

В аэропорт я приехал без чего-то пять, поменял несколько долларов и заказал, чтобы заправили самолет. Потом я послонялся по аэропорту и купил инструмент — вместо того, что у меня украли в Мехари. Я погонял двигатели, проверил, нормально ли меня заправили, когда приземлился «Пьяджо».

Вел машину он. Самолет сел красиво, как чайка, затем свернул с посадочной полосы и покатил за дальние ангары. Я заглушил двигатели и пошел в ту сторону.

Когда я подошел, Кен договаривался насчет заправки. Мы кивком поздоровались, и я оставил его заниматься своими делами, а сам пошел взглянуть на «Пьяджо».

«Пьяджо» был поменьше «Дакоты», имел высокорасположенное крыло и трехколесное шасси, которое позволяло ему держаться низко и ровно и делало самолет ещё меньше. Но фюзеляж у него был толстенький, как у откормленного кота.

У «Пьяджо» были двигатели толкающего типа, с винтами позади крыла, в темноте об этом не следовало забывать. Я обошел самолет и открыл левую дверь кабины, что располагалась перед крылом.

Прав я был, что у наваба полно дома нетронутого богатства и без украденных драгоценностей.

В пилотской кабине свободно поместилось бы восемь человек, но приспособлена она была для четверых. Два кресла были обращены вперед, два в сторону хвоста, все покрытые пятнистой кремовой кожей, каждое имело серебряную пепельницу и откидные столики, прилаженные к ручкам кресел, чтобы можно было выпить в полете. Верх и бока до самых стекол кабины были покрыты шелком, а ниже шли полированные панели. На стеклах имелись зеленые бархатные занавески с золотистыми шнурами.

Я без тени благоговения влез в кабину и чуть не запутался в темно-золотистом ковре. Справа — в сторону хвоста — между двух кресел находилась дверь, она была открыта. Я посмотрел внутрь: буфет с одной стороны, шкафчик и стойка впереди, слева — туалет. И все покрыто темной фанеровкой.

Я посмотрел на переднюю часть кабины. Оба пилотских кресла никак не отделялись от остальной кабины, разве только бархатной занавеской, которую можно было задернуть, чтобы пилотам не мешал яркий свет в остальной части кабины. Сами пилотские кресла были несколько поменьше, не совсем пилотские, а больше похожие на кресла в салонах бизнес-класса, но покрытые той же кремовой кожей. Приборная панель была отделана кожей потемней, по верху по всей ширине шла мягкая подушка — смягчить удар головы при нештатной посадке. Над каждым циферблатом имелся маленький серебряный козырек и подсветка. Кнопки, ручки, тумблеры, выключатели были сделаны из слоновой кости.

На меня этот простор и богатая отделка производили впечатление нереальности. Такие вычурные украшательства делали на старых спортивных «роллс-ройсах», но не в современном самолете. А может, это просто дело привычки. Я вырос на самолетах, в которых простор создавали для пассажиров, для приборов управления, и только после этого стали думать, куда бы приткнуть пилота.

Я потянулся к полукругу штурвала, когда открылась вторая дверца рядом с местом второго пилота.

— Ты, мальчик, не балуйся там ручками, — услышал я голос Кена, — мы, летчики, ох как этого не любим.

— Цветного телевизора жалко не хватает, — заметил ему я. — Я, знаешь, такой человек, что не могу летать на самолете, где нет цветного телевизора.

Он улыбнулся и вошел в кабину.

— Зато у нас есть холодильник. Сделать тебе виски со льдом?

— Я расценю это как стремление угодить мне.

Я встал, отошел в конец кабины, сел в кресло, обращенное назад, и стал смотреть, что делает Кен. Он прошел в буфет. Холодильник там действительно был — маленькая дверца под столиком, которую я не заметил.

— А что, этот королевский будуар ещё и летает? — спросил я.

Пришел Кен с двумя массивными стаканами.

— Ты ж видел его в воздухе, как он тебе? — Он дал мне стакан и сел в пилотское кресло по диагонали от меня. — Это пусть тебя не обманывает кожа, вышитый шелк, фанеровка. Обычная кожа, тряпье и пластик. А дальше все настоящее. — Он пальцем показал наружу, в сторону двигателя. — Два плоских шестицилиндровых «Лайкоминга» с нагнетанием, я из каждого на взлете выжимаю по триста сорок лошадиных сил. Покажи мне ещё самолет, который с шестью пассажирами отрывается от земли через двести ярдов.

— Да ещё с бутылкой виски, да со льдом, — добавил я.

Кен улыбнулся, мы выпили. Наваб явно считает, что хорошее виски весит ничуть не больше плохого.

— Я тебя понимаю, — сказал я. — Может, у меня все это потому, что я слишком долго был слишком беден.

— Хорошая мысль, запиши мне.

Выпили за хорошую мысль. В кабине было тепло, но не жарко, машина недолго стояла на солнце. Снаружи работала бригада заправщиков, двигались они, как сонные мухи. Кен достал сигареты, но, увидев заправочную команду, убрал их.

— Как там Ширли? — поинтересовался он.

— Я её больше не видел.

Он кивнул и сделался серьезным.

— Я все ещё хотел бы… А, сам не знаю чего.

— Ладно, не говори. Я знаю. — Я сделал большой глоток, а потом сказал: — Я тут сделал одно дело, пока тебя не было.

Он резко поднял голову и хмуро взглянул на меня.

— Я надеюсь, ты не натворил тут глупостей, пока дядя Кен был в отлучке?

— Это как посмотреть. Ты лучше выслушай, сейчас я тебе все расскажу.

Он медленно кивнул.

— Давай, рассказывай.

— Я заключил сделку с навабом и вернул ему драгоценности. — Кен оцепенел, а я продолжил: — Одна из вещей, которые я получил взамен, это пара писем. — Я достал их из кармана и передал Кену. — Думаю, ты слез с крючка. Он не может ничего выдвинуть против тебя. Ты теперь можешь снова жить на легальных условиях.

Он пробежал по бумагам.

— Но линчевать они меня могут. Скажем, там, в Пакистане.

— Это они могли и так и так сделать.

Кен убрал бумаги в карман.

— Надеюсь, ты получил не только это?

— Может быть, эти письма важнее, чем ты думаешь. Я лично нахожу это большим делом — свободно передвигаться по земле. Особенно при нашей работе.

Он усмехнулся.

— Свободно? С каких это пор?

Я пожал плечами.

— Ну, скажем, до какой-то степени. Все равно и это важно. Да, у меня действительно есть кое-что еще. Около пяти тысяч фунтов в долларах и швейцарских франках. И пистолет.

Он с удивлением смотрел на меня.

— Пять тысяч? Пять?! Господи!

— Наваб дает вознаграждение пять процентов. Я получил меньше из-за пистолета и других вещей.

Кен по-прежнему не сводил с меня удивленного взгляда.

— Представляю, что это за пистолет должен быть, — огорченно произнес он.

— Так получилось, что он мне нужен был. Он того стоит. Да ещё я взглянул на список утраченных предметов. Они не хотели мне его показывать, но вынуждены были.

— И ты теперь удовлетворен?

— Кажется, да. Теперь я знаю, где находятся остальные драгоценности.

Внутри кабины было очень тихо. Шум, производимый бригадой заправщиков, здесь заглушался и казался очень далеким. Бензозаправочная машина завелась и уехала.

Кен проводил её глазами, потом достал из кармана сигареты и предложил мне.

— Откуда ты знаешь? Ты действительно уверен? Почему?

— По логике вещей. Этот список показывает, что предметы, которые добыл я, вместе с предметами, выплывшими в Бейруте, являются частью всех тех ожерелий, серег и тому подобных вещей, которые были украдены. Все эти вещи с камнями и жемчугами составляли одну группу. Прочее же — драгоценные камни по резному жадеиту, нефриту или золотые работы. Это были оригинальные произведения мастеров.

— Ну и?

— Вот представь себе, что все это у тебя на руках. Что ты постараешься сбыть в первую очередь?

Он выпустил струю дыма под узорчатый потолок.

— Кажется, я начинаю понимать: ожерелья и все такое. Камни — их легко вытащить, поменять огранку. Жадеит и золото — это будет потруднее сбыть подпольно, конечно.

— Именно в первое время. Более половины стоимости жадеита и золота зависят от их резьбы или отливки, и это сделает их слишком легкими для идентификации. Что ж, хорошо, значит, ты придерживаешь их до тех пор, пока не будешь на все сто уверен в рынке сбыта. Первым делом ты пошлешь несколько предметов — скажем, штуки три — и посмотришь, надежного ли ты нашел себе покупателя. Так и выплыли в Бейруте те предметы, которые они нашли. Потом ты пошлешь остальное из того, что легче сбыть. Последними пойдут жадеит и золото. Мы вторглись во вторую стадию.

Кен нахмурил брови.

— Значит, остальное — где-то в Афинах или около? А у тебя что, есть какие-нибудь соображения — где?

— Не в Афинах. Микис нажил беду, когда попытался отослать то, чему надо было дать полежать. Все эти сложности — послать в Бейрут через Триполи, потом с караваном — явились результатом паники. Он думал, что наваб контролирует прямой путь на Бейрут. Если бы у Микиса было ещё что-нибудь — он и то послал бы тоже. Но у него больше ничего не было. Остальное — там, куда оно прибыло. На острове, где разбился самолет.

Он выдвинул маленькую серебряную пепельницу из подлокотника и медленно потушил сигарету. Затем он поднял голову, и на сей раз в глазах у него появился блеск и еле заметная улыбочка на лице. Он тихо спросил:

— Когда взлетаем?

— Завтра в девять тебя устраивает? Полетим на «Даке». Сесть можно на проселочной дороге на Саксосе. А до Киры — полчаса на лодке.

Кен кивнул:

— Считай, что ты нашел себе нового второго пилота.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

24

Из аэропорта я уехал около половины седьмого, зашел в свой номер, переоделся в свой новый летний костюм и направился в «Уаддан». Я собирался провести прекрасный вечер, ни от кого не прячась, а если кто захочет покопаться в моем номере — милости просим.

Кен держался вне поля видимости. Если бы он вдруг всплыл, у наваба наверняка пробило бы прокладки и он отморозил бы что-нибудь на любительском уровне. С этого момента до завтрашнего утра мне не хотелось иметь ни малейшей неприятности.

В это время бар отеля «Уаддан» был малонаселен. Большинство постояльцев ужинало. Из ресторанного зала по соседству доносился гул и звон посуды. Посредине стены за столиком сидели Роджерс и Ширли Бёрт.

Я жестом подозвал бармена и прямиком пошел к ним.

— Добрый, добрый, детки. Что пьем?

Ширли подняла голову и выпустила в меня струю дыма.

— Виски. Начинаю второй галлон.

Роджерс бросил на неё быстрый нервный взгляд и сказал мне:

— Я через минуту пойду ужинать.

Сзади подошел бармен. Я заказал два виски и сел.

На Ширли была та же блузка цвета загорелого тела, в которой я её впервые увидел в Афинах. Эта блузка делала Ширли такой привлекательной, что её хотелось поскорее сорвать с нее, однако сама Ширли ничем не поощряла таких поползновений. Она уперлась взглядом в стол, крутя в руках свой стакан.

Я предложил ей сигарету, на что она взяла из пепельницы горящую сигарету и показала её мне, при этом не взглянув на меня.

Роджерс допил свой стакан и встал.

— Думаю, мне надо поужинать. Хорошего вечера, мисс Бёрт, Джек.

Он избежал моего взгляда и пошел в направлении ресторанного зала неспеша, но и не теряя даром времени.

Подлетел бармен со стаканами. Ширли добила предыдущий стакан и отпила солидную дозу из нового. Я с удивлением смотрел на нее. Во время последнего заседания, насколько я помню, она держала ногу на тормозе.

— Ваше здоровье, сестра Бёрт, — сказал я, и по-мужски отпил из стакана.

— А как там наш общий друг? Не думаю, что его слопали верблюды, а? С каким удовольствием я сейчас выпью.

Я все понял. Она заливала алкоголем мысль о том, что тут мог бы быть и Кен, но была не в состоянии не говорить о нем. И таким способом она разъясняла мне свое теперешнее поведение.

— А у меня есть идея, — предложил я. — Почему бы нам не выпить еще, а потом поехать и поесть в одном итальянском ресторанчике, я тут знаю?

— Бросьте суетиться, — недовольно проворчала она. — Если вы хотите посидеть и попить виски — ради Бога. Но если вы хотите ублажить женщину, то ну вас к дьяволу.

— Это не мое дело — излечивать вас от тоски по вашим мужчинам. Я работаю из чисто собственного интереса.

Она не поверила мне, но подумала, и раздумья принесли ей пользу.

— Если не считать вашего предложения поехать куда-то поесть, — сказала она, — вы говорите дело. Если вы готовы следовать за бутылкой виски, куда она поведет, сидите и не трепыхайтесь.

Она допила свой стакан, посигналила бармену, и мы заказали ещё по виски со льдом, только льду было куда меньше, чем виски.

Новую порцию она подняла за меня.

— Будьте здоровы. А я знаю кое-что о вас, мистер Клей.

— Все знают обо мне кое-что, но никто в количестве, достаточном, чтобы засадить меня в тюрьму. Ваше здоровье.

— Так сколько, вы говорите, знаете Кена?

— Выбросьте это из головы, — грубовато заявил я. — Оставьте. Если хотите себе добра.

— Тут совсем не так, как вы себе это представляете, — произнесла она четко, с расстановкой. — Тут комбинация удручающих факторов. Вначале я подавлена тем, что человек погиб. Потом я обнаруживаю, что он не погиб, а просто сбежал от меня. Одно из двух ещё можно вынести, но и то, и другое сразу — это для меня уже перебор. — Ширли взглянула на меня весьма неприязненно, она ещё была на той стадии, когда могла так смотреть. Она пока выпила столько, что могла сосредоточиться на одном предмете. — Я так думаю, что вы все время знали, что он не погиб. Я правильно говорю?

— Я предполагал это, — признался я.

— И вам не пришло в голову сказать об этом мне?

— Нет. А зачем? — Я начал сердиться. — В конце концов, кто вы такая? Неделю назад я и не подозревал о вашем существовании. А через неделю забуду. Если Кену захотелось разыгрывать свою гибель, это его дело. А не ваше.

— Фронтовые дружки, — произнесла она. — Мужики.

Я оперся локтями на стол и наклонился к ней.

— Все правильно. Фронтовые дружки. Мы летали с Кеном на одном самолете, когда вы ещё только думали, когда же у вас начнут расти груди.

Я достал её этим. Она сразу сделалась красной, в глазах появились слезы. Но ей удалось удержать их там.

— Ладно, я веду себя по-детски, мне очень жаль. Дайте мне платок.

Я дал ей платок. Она промокнула лицо, достала компакт-пудру и произвела восстановление разрушенного. У меня кончилось виски. Она заметила это и подвинула мне свой стакан.

— Добейте мой. Это была дурацкая идея — напиться.

Я не стал с ней спорить и забрал у неё стакан. Она закончила свою работу, убрала пудреницу и сказала:

— Так где, вы говорите, это итальянское заведение?

Когда мы вставали из-за стола, из ресторанного зала вышли наваб, Хертер и мисс Браун. Мисс Браун грациозно наклонила голову в мой адрес, для двух других меня словно не существовало.

Увидев эту компанию, я вспомнил, что где-то, должно быть, бродит Юсуф. Я попросил дежурного администратора вызвать такси.

Итальянский ресторанчик находился менее чем в полумиле от «Уаддана». Это было угловое помещение на первом этаже, Там было много столиков, но мало воздуха. Однако они не торопили тебя убираться вон, если ты уже вылизал дочиста свою тарелку.

Мы взяли омары, телятину и белое кьянти и слушали Луи Армстронга из игрального автомата, стоявшего в углу.

Ширли сказала:

— Занятное это дело — быть американцем. Куда ни едешь, везде находишь кусочек Америки. И очень часто это Луи Армстронг.

— Этот мир — американский. Я летаю на американском самолете. «Пьяджо» Кена построен в Италии, а двигатели — американские. В нескольких милях отсюда — американская база. Американский мир. Так что пейте кьянти и радуйтесь.

Она покачала головой, не соглашаясь пить кьянти и не согласная с моей мыслью.

— Нет, это не так. Это говорят многие люди повсюду, и есть полно американцев, которые верят этому. Но это не так. «Дакота» принадлежит не Америке, так же как другие принадлежат Америке. Армстронг звучит здесь, как и в прочих местах. Но это не потому, что самолеты и Армстронг — все это американское. Тот факт, что это американское, в некотором роде терпят. Как тратят американский доллар, если получают его от доброго американца. От этого мир не становится американским.

— Это плохо?

— Не с точки зрения самого мира. Но есть много американцев, которые считают, что держат в своих руках закладные на всю мировую цивилизацию и могут распорядиться ими по-своему, как только мир начнет вести себя не по-американски. Они не могут согласиться с мыслью, что не они руководят миром — раз мир летает на «Дакотах» и слушает за едой Армстронга.

— О, в мире до черта стран, которые не могут согласиться с мыслью, что это не они руководят миром. В одной Европе могу вам назвать пяток, включая Британию.

Она бросила на меня быстрый и непонятный взгляд и сказала:

— Все просто: колониальные державы. Но когда они — вы — пытаются заправлять миром, то никогда не пытаются запродать другим идею, что, мол, они будут англичанами, французами или кем там еще. Так же и мы бережем свою американскость для себя.

— Мы-то пытались заманивать этой идеей. Мы говорили людям, что они могут стать христианами, посылать своих сыновей на учебу в Итон или Сандхёрст, носить цилиндр в Эскоте — но это не сделает человека англичанином. Ты можешь стать более хорошим африканцем или индийцем, или кем-то еще, если будешь вести себя, как англичанин, но ты не сможешь войти в этот клуб, который называется Англией.

Она сидела и делала водоворот из вина на донышке бокала.

— У нас не надо быть Келли из Филадельфии, чтобы входить в клуб, дорогой друг.

— Это да. Так и нет необходимости быть Келли из Филадельфии. Келли из Филадельфии не имеет такой возможности колесить по свету или делать многие другие вещи, как, скажем, стальной барон с сотней миллионов долларов. Всегда есть клубы внутри клубов. В обычной тюрьме вы обнаружите прочнейшую классовую структуру.

Она медленно кивнула, продолжая наблюдать за вращением вина в бокале, и сказала:

— С другой стороны, вы всегда можете отказаться от того, чтобы быть англичанином. А прекратить стать американцем — это не так просто. Вы это заметили?

Я пожал плечами.

— Может быть. Это происходит из-за высоких требований на пребывание в клубе. Вы всегда можете опуститься ниже необходимого предела.

Она с любопытством посмотрела на меня, затем снова кивнула и осушила свой бокал. Я взял в руки бутылку и хотел долить ей, но она покачала головой. А затем сказала:

— А почему вы с Кеном отказались от английского подданства?

Я старался, чтобы эта тема не всплывала. По крайней мере, я пытался. Я аккуратно поставил бутылку на стол и сказал:

— Вы имеете в виду, почему мы работаем на иностранных хозяев? А, в Англии столько пилотов развелось…

— Я не про это. Я сегодня днем видела книгу регистрации в отеле Кена. Тут не обманешь, здесь надо предъявлять паспорт. У него пакистанское гражданство. Потом я поехала в ваш отель и посмотрела в книгу, как вы там записаны. У вас — швейцарское гражданство. Так почему это?

— Это в вас говорит журналист?

— Не валяйте вы дурака.

Я плеснул себе немного вина и посмотрел в бокал. Ответа я там не нашел.

Она резко встала.

— Поедемте и выпьем у меня.

— У вас?

— Во время посадки в Риме я купила бутылочку виски. Мне хотелось бы услышать ваше экспертное мнение о нем. — И взглянула на меня чистым, простодушным взглядом.

Я положил на стол три ливийских фунта и последовал за ней на выход.

25

Мы вернулись на извозчике в «Уаддан».

Ее номер находился на третьем этаже. Он показался мне не велик, не мал — обычный номер с гостиничной мебелью и гостиничным освещением. Тут можно прожить всю жизнь и оставить на нем такой же налет своей личности, как царапину на бриллианте.

Я аккуратно закрыл дверь и обернулся. Она стояла в нескольких футах от меня, напряженная, словно ожидая, что я брошусь на нее, а она не знает, отвечать мне или уклоняться.

— Только ничего мне не говорите, — произнесла она. Голос её при этом звучал даже слишком твердо.

— Вам не следовало приглашать меня сюда, — сказал я. — Если только вы не имеете в виду одно виски.

Она несколько расслабилась, и на лице у неё промелькнула улыбка.

— Это в ящике под кроватью. Я пойду приведу себя в порядок.

Я достал бутылку. Этикетка была настолько шотландской, что не могла быть напечатана севернее Милана. Я налил виски в два стакана, и один взял с собой в розовое плетеное кресло.

Из ванной она пришла с несколько более распущенными волосами и сияющим лицом.

Мы подняли стаканы, желая друг другу здоровья, и выпили. Это оказалась подкрашенная аккумуляторная кислота.

Сделав пару глотков, Ширли слегка вздрогнула, отставила свой стакан и села на край кровати. Я встал, прошел в ванную и налил немного воды в стакан.

Ширли сидела на кровати, немного насупившись и глядя в никуда. Я хотел было что-то сказать насчет фотографии, но она опередила меня.

— Вы действительно до того вечера в Афинах не виделись с Кеном десять лет?

— Что-то возле этого.

— А чем вы занимались последние дни?

Я пожал плечами.

— Ничем.

Хороший, яркий ответ. Такой, который убедит умную девушку. Она спокойно сказала:

— Значит, Кен сбегает и притворяется погибшим. Вы тоже куда-то сматываетесь и возвращаетесь несколько дней спустя с пластырем на лице, ничего не говоря своему второму пилоту, а по вашим следам идет сыщик из Греции. — Она саркастически улыбнулась. — И после этого вы говорите, что ничем.

— Вы меня просили, — произнес я, — чтобы я высказал вам свое мнение о виски. Говорю: ерунда.

— Я вам скажу, что вас занимает сейчас, — заметила мне она. — Вы оба думаете, что можете найти драгоценности наваба.

Я в ответ просто пожал плечами. А она произнесла твердым, хорошо контролируемым голосом:

— Вы не знаете, за что вы беретесь. Вы думаете, что сможете провести мир, потому что вы — дружки по эскадрилье. Вы соображаете, что с вами может случиться?

Я попросил ее:

— Послушайте, Ширли, бросьте это. Нас с Кеном завтра здесь не будет. Так что забудьте об этом. Сделайте свой фоторепортаж о навабе и тоже уезжайте.

— Я могу остановить вас, — заявила она.

Я поднял голову и вгляделся в нее. А она продолжала:

— Я могу пойти сейчас к навабу и рассказать ему про вас обоих. Он ведь не знает еще, что Кен жив?

Я снова пожал плечами.

— Так знает или не знает?

— Можете идти. Я не могу вам помешать.

Она резко встала и посмотрела на меня сверху вниз. Губы её были плотно сжаты, глаза пылали гневом.

— Дураки проклятые! Вы знаете, что сделает с вами Хертер, если узнает, чем вы занимаетесь? Вы знаете, что он забил человека почти до смерти, чтобы узнать, что кое-какое барахлишко пришло из Афин? Он убьет вас. Не иначе.

— Он не в Пакистане сейчас, — возразил я.

Она сердито дернула головой, отвергая мое возражение.

— Наваб никогда не бывает в Пакистане. Он по-прежнему живет в Тунгабхадре. И везде. Он возит свое маленькое княжество с собой по всему свету. Хертер — это его крошечная армия, это его палач и все прочее.

— Мне приходилось видеть армии и покрупнее.

Она стояла смотрела на меня с испепеляющим гневом. Потом вдруг опустилась на кровать, закрыла лицо ладонями, лицо её сморщилось.

— Вы дураки, проклятые дураки, — шептала она. — Нашлись, тоже мне, мошенники. Ну почему вы не хотите бросить это дело? Ну почему, почему, почему?

Затем в комнате установилась тишина, хрупкая и напряженная, лишь время от времени раздавались её слабые всхлипывания. Я осушил свой стакан, налил ещё и почти на цыпочках прошел в ванную налить воды.

Когда я вернулся, она все сидела с опущенной головой и закрыв лицо руками, плечи её дергались.

Мне уже было не по себе за все мои прегрешения, а она все плакала. Я уже начал чувствовать себя человеком, зарабатывающим на жизнь избиением котят. Наконец я решился подать голос.

— Есть причины. У обоих нас. Это уходит в дальние времена, это очень сложно. Так что смиритесь с этим и забудьте.

Она медленно приподняла голову. Лицо у неё было красным и мокрым. Сейчас она была похожа на двенадцатилетнюю девочку. От шеи и выше, по крайней мере. Наконец она вымолвила:

— М-можно мне ещё виски?

Я налил ей на донышке.

— Спасибо вам. — Она подняла на меня заплаканное лицо. — Д-давайте, рассказывайте.

— В нашей истории вы не найдете ни смелости, ни благородства, ни, наверняка, ума.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Это подходит для всякой истории, которые я слышала от мужчин. Продолжайте.

Я некоторое время посмотрел на нее. Раз я живу с этим в себе, то время от времени надо об этом кому-то рассказывать.

Я сел и налил себе виски. Вода в ней имела великолепный вкус.

Я начал:

— История насчитывает больше десяти лет, началась в Пакистане, перед самым Разделом. Вы слышали о воздушных мостах того времени?

— Кое-что. Знаю, что перебрасывали беженцев.

— В основном — да. Мы попали туда примерно за год до того, как это началось. Мы работали на маленькую мусульманскую компанию под Карачи. В то время в Европе было полно пилотов, где на всех работу найти? А в Индии и Пакистане умники знали, что близится этот Раздел и что, когда британцы уйдут, там начнутся беспорядки. Вот почему и стали возникать авиакомпании.

Я промочил горло и продолжал:

— Значит, случился Раздел, и тамошние проныры оказались правы. Мы делали по три-четыре рейса в день. Мусульман — в Карачи, индусов — в Дели. Платили хорошо. Еще бы не платить. Техническое обслуживание — никудышное, половина взлетно-посадочных полос — просто грязные площадки, и каждый, кто имел оружие, палил по каждому пролетающему самолету. Но у нас появлялись в те дни кое-какие светлые идеи. Мы не собирались всю жизнь корпеть там на других. Мы хотели иметь собственный самолет, организовать собственную компанию — Китсон-Клей. Один самолет, пара пилотов и на виски всем, кто зарабатывает аэродромом. Это была не такая и плохая идея. Мы могли бы начать с одного самолета. Были люди, которые владели самолетами и делали деньги.

Я улыбнулся, вспомнив те времена.

— Ну и вот, летаем мы три месяца, возим беженцев, и предлагают нам самолет — старую, заезженную «Дакоту», с которой никто другой не справился бы и не прикоснулся бы к ней. Вот почему мы могли себе позволить приобрести её. Мы её залатали, подновили — и бизнес завертелся. Неплохо пошло. Мы даже написали на борту: «Авиалинии Китсон-Клей». Ничего особенного мы не делали, все та же перевозка беженцев. Но это был наш собственный самолет. Потом, в 1948 году, индийское правительство начало наводить новые порядки в некоторых княжествах-штатах — Хайдарабаде, Тунгабхадре и прочих — там, где принцы и двор состояли из мусульман, а население — из индусов.

Я сделал ещё глоток, а она к своему стакану так и не притрагивалась. Ширли напряженно смотрела на меня.

— Теперь я считаю, что все эти князьки и навабы сделали бы куда лучше, если бы дали деру в первый же день Раздела. Но это легко сказать. Ведь большинство из них сидели на своих местах долгое время и не рассчитывали, что им когда-нибудь придется убраться. И вот в одно прекрасное утро они проснулись и увидели, что в ворота их дворцов ломятся толпы, а по дороге движется колонна индийских войск. Вот тут они и заголосили и стали просить о воздушном мосте.

Я перевел дух и продолжил:

— На следующее утро на аэродром приходит один малый, собирает директорат компании «Китсон-Клей» и говорит, как хорошо было бы слетать в одно из княжеств, через Кач, а не через Тунгабхадру, как бывало. Слетать с нескодькими ящиками туда, а обратно — с тем, что захочет вывести местный наваб, скорее всего — самого себя.

Ширли тихо промолвила:

— А в ящичках было оружие.

— Было.

— А вы знали об этом в то время?

— Да. На ящиках было написано.

Она кивнула, а я продолжил свое повествование:

— Лететь надо было, насколько я помню, миль пятьсот, до маленькой частной взлетно-посадочной полосы рядом с дворцом, дверь, так сказать, в дверь. В этом полете мы не рассчитывали на заправку. Я это помню по тому, что мы взяли с собой несколько пятигаллоновых канистр с топливом и сложили их в хвосте. В этом месте мы до этого ни разу не бывали, и полоса не была отмечена на картах, так что мы столкнулись с небольшой проблемой, отыскивая её. Мы кружили над районом и высматривали её, проявляя при этом осторожность, так как предполагали, что там расположилась бригада индийской армии, которая вроде как осадила дворец, и нам очень не хотелось напороться на нее. — Я сделал глоток виски. — Мы и не напоролись на нее, а прошли в полутора тысячах футов у неё над головой. И кто-то полоснул нам по хвосту.

Десять лет вся эта картина стоит у меня перед глазами. Но сейчас это слова. А тогда я распахнул дверь кабины, увидел повреждения и первые язычки пламени в районе кучи канистр. Я схватил огнетушитель и бросился туда, где было две сотни галлонов авиационного спирта. Распахнув дверь, я крикнул Кену, чтобы садился, скорей садился.

Мы сохранили привычки транспортной авиации и летали без парашютов. Странно — но я и до сих пор так делаю.

Я постарался пристегнуть себя к креслу рядом с Кеном, который повел самолет в пике под углом 45 градусов и сваливал его на крыло, чтобы пламя шло в сторону от хвоста. Мы оба ждали взрыва, а это означало бы, что в будущем компании Китсона и Клея пришлось бы пользоваться только половиной самолета. Обычно полторы тысячи футов — это низко. Но не в тот день.

Красиво он это делал, кладя машину на крыло, выбирая место, куда бы сесть, управляя «Даком» так, как я и не подозревал, что с ним можно так обращаться (а я уже тогда мог управлять им с закрытыми глазами). Пожар вывел из строя кабели к рулям высоты, и Кен удерживал нос, манипулируя триммерами. Медленно, ужасно очень медленно мы шли на снижение, но вот наконец машина плюхнулась на залитое водой мягкое, пружинистое, грязное поле, и такое приземление, должно быть, смахивало на спуск на воду нового линкора. В результате шлепка ослабший хвост отвалился, хотя поначалу мы этого не видели. Самолет скользил по воде, поднимая веер брызг, словно это был торпедный катер.

Потом наступила тишина, картина прояснилась, и мы увидели пылающий хвост в пятидесяти ярдах от нас. И в этот момент мы поняли, что снова живем.

А потом мы вспомнили, что существует груз оружия, которое мы везли для использования против тех, кто сбил нас, а теперь они торопятся к нам, чтобы выяснить, нельзя ли с нами ещё что-нибудь сделать.

Я зажег сигарету и сделал глубокую затяжку, чтобы успокоить слоем дыма паршивое виски.

— Большинство хотело расстрелять нас на месте, не утруждая себя поисками стены для этого. Потом одному из их офицеров пришла в голову яркая идея, что, мол, мы представляем собой отличный материал для громкого суда. Первоклассный международный инцидент.

— А что тут от международного инцидента?

— Как?! Шпионы британского империализма тайно снабжают оружием мусульманских империалистических принцев! Для Америки-то это точно был бы первополосный материал. Вы помните, как вы чутко реагировали на все, связанное с Британией и Индией? Впрочем, может, вы и не помните: это было до того, как вы начали что-то понимать.

Ширли резко возразила:

— Мне двадцать восемь, и мой отец издавал газету в Нью-Джерси в то время.

Я признал, что это что-то значит, кивнул и стал рассказывать дальше:

— Хорошо. Потом, когда нас перевезли в Дели, они передумали и решили использовать нас для шантажа. И начался торг с британским правительством: или будет организован шумный процесс, который закончится для нас расстрелом, или правительство немного надавит на Пакистан с целью прекратить эти воздушные переброски в некоторые княжества. Британскому правительству вся эта возня не нравилась. Мы ему, впрочем, тоже не нравились. Британия определенно ушла из Индии, и ей хотелось держаться в стороне от всего этого. Но в конце концов правительство согласилось: никакого суда, они доведут свое мнение до Пакистана и постараются повлиять на других британских пилотов в тех краях, а с нами разберутся потихоньку сами.

— Каким образом?

— А, мы не долго занимали их внимание. Все наши махинации мы совершили в Индии и Пакистане. Пакистан, кстати, выставлял нас жертвами индийского империализма. Значит, посудили они порядили и приняли решение. — Я выпил последние капли виски из своего стакана. — У нас отобрали наши летные лицензии.

— Как это? Безо всякого суда?

— А зачем суд? Суд нужен, чтобы лишить человека водительских прав, а не права на вождение самолета. Пилотская лицензия существует, пока министерство хочет, чтобы пилот имел эту лицензию. Министерство расхотело и нет у него лицензии. Просто и со вкусом.

— Но вы же… — Она кивнула. — Ну да. Вот почему вы поменяли гражданство.

— Да. — Я встал и пошел налить себе ещё виски. — Я сказал вам, что это дело было неблагородное. Однако человек не может просто так взять и перестать быть летчиком. По крайней мере, мы с Кеном не могли и не перестали. И когда мы узнали, что это, вроде как, на всю жизнь, у нас остался единственный путь — поменять гражданство и получить новую лицензию. Я сделал это в Швейцарии, а Кен вернулся в Пакистан.

Я налил себе ещё виски и попробовал без воды. Получилось неплохо.

— Только вот, — сказал я, — нет пути назад, конечно. Исключено. Из-за багажа, который у нас за спиной, никакая большая компания не станет связываться с нами. Мы пожизненно зачислены во второразрядные. Но все-таки летаем.

— Значит, такая вот ваша история?

Я все-таки пошел разбавить виски водой. Когда я вернулся, она попросила:

— Дайте мне, пожалуйста, сигарету.

Я дал ей сигарету и огня.

— И все-таки, — промолвила Ширли в задумчивости, — вам повезло, что вас не расстреляли.

— Не спорю. Я вообще ни о чем не спорю. Я лишь объясняю причины.

Она нахмурила лоб.

— Причины чего?

— Насчет Кена и себя… — Я пожал плечами. — Почему мы поступали так.

— А чем вы занимались, пока не стали работать на эту швейцарскую компанию?

— Делал разную летную работу. — Ящик в Бейрут, человека в Танжер, слиток желтого металла в Египет с приземлением на маленьком аэродромчике, на котором ни один самолет не садился с сорок третьего года. — Свободная торговля — так это, вроде, называют.

На таком занятии долго не продержишься. Тебя рассекают. Им и не надо собирать против тебя доказательства, тебя стараются ловить на всем — на визах, на всякой чепухе, на несоблюдении каких-то технических условий. В общем, ты готов. И ты находишь мелкую компанию в Берне, почти респектабельную, и сам тоже становишься почти респектабельным. Пилот должен иметь возможность передвигаться, садиться и взлетать везде. Иначе он уже не пилот.

В некоторые места самолетам «Эйркарго» давно заказан полет.

Ширли спросила:

— И вы будете продолжать работать на эту компанию?

Я усмехнулся:

— Пока — работаю, потому что босс никак не может разыскать меня, чтобы уволить. Я сыт этими местами. Сейчас я думаю о Южной Америке. Авиакомпании там плодятся быстро. Им нужны пилоты, которые привычны к горам, сильно пересеченной местности, коротким полосам. Но большинству нужны «четырехмоторные» летчики, а мы с Кеном — прежде всего «двухмоторные». Если бы могли полетать какое-то время на больших «Дугласах», DC-4, DC-6, мы им пригодились бы. Но у меня здесь не было возможности полетать на четырехмоторных, Кен у наваба тоже не летал. А учиться за счет компании это дорого.

— Как дорого?

— Я думаю, нужно десять тысяч фунтов — чтобы налетать время на DC-6, получить квалификацию инженера-механика по двигателям, пройти подготовку по новым радарам, с которыми я не сталкивался. С двадцатью тысячами фунтов я мог бы пристроиться на какую-нибудь линию, к тому же европеец. В общем, я рассчитываю на двадцать тысяч.

Она долго и пристально, с очень серьезным видом, смотрела на меня, а потом тихо этак спросила:

— Сокровища наваба?

— Сокровища наваба.

26

Через короткое время она спросила:

— А вы можете сделать это так, чтобы не пострадать при этом?

— Да.

— Не думаю, что вы умеете…

Я резко прервал ее:

— Оставим этот разговор. Просто помните, что я кое-что разумею в этом деле. Это как в старые добрые времена.

Глаза у неё снова сделались влажными. Она стала медленно раскачивать головой из стороны в сторону и, с убитым видом глядя в пол, шептать:

— Ну зачем? Зачем вам сдалось это оружие? Зачем?

Зачем? Затем, что вы не знали, каково было там в то время. Затем, что в этой ситуации оружия просили, как голодный желудок просит пищи. Затем, что, дав человеку оружие, ты мог спасти ему жизнь. Затем, что все носили оружие. Затем, что лишняя партия оружия не имела значения в обстановке того умопомрачения, которое называлось Разделом.

Скажи ей это, Джек. Скажи этой маленькой девочке из Нью-Джерси, на что это было похоже. И я сказал:

— Затем, что нам никогда не приходило в голову, что есть причины, по которым нам не следует этого делать. Искать причины было не нашим делом. Мы были пилотами.

Она медленно подняла голову и взглянула мне в глаза, потом кивнула.

— Да, — промолвила она. — Да-да.

Потом она встала и решительным шагом подошла ко мне. Я обнял её и прижал к себе, теплую, крепкую, полную новых для меня ощущений.

Я держал её в объятьях. Это был тот краткий момент, когда напряжение словно зависает в воздухе, подобно долгому и чистому гулу отдаленного колокола.

Она подняла ко мне голову и я поцеловал её. Нежно, потом жадно. Ее руки обнимали меня за спину.

Потом она оторвалась от моих губ и посмотрела мне в глаза, не шевелясь, а лишь отстранив голову и разглядывая меня чуть ли не с удивлением.

Я смотрел в её лицо, симпатичное лицо. Ему немного повредили сегодняшние слезы, но оно оставалось симпатичным. Не как у мисс Браун, и фигура не как у мисс Браун, но все-таки как у Ширли Бёрт. Еще одна ночь, ещё один гостиничный номер, ещё одна женщина. Ой, Джек.

— Чего ты хочешь, Джек? — спросила она шепотом.

— Тебя.

Она кивнула.

Я сейчас мог бы сделать шаг к этой кровати, а завтра уйти с нее.

— Мне надо больше, — сказал я. — Ни ты в меня не влюблена, ни я в тебя. Так или иначе, но это имеет значение. — Я покачал головой. — Может быть, я чувствую себя старым.

— Спасибо. — Ее голос дрогнул. — А что, ты думаешь, я чувствую?

— Тебе просто одиноко.

Я отстранил голову, чтобы избежать её оплеухи, но и этого расстояния ей хватило. Удар прозвучал в ухе, как пожарный набат.

Она встала, уперев руки в бедра, и гневно посмотрела на меня.

— Ты мерзавец! — Я потер левое ухо. — Если этот мерзавец собирается завтра играть в гангстеров, то ему следует научиться побыстрее уклоняться от ударов.

— Считай, что тренировки начались.

— Черт бы тебя побрал.

Она схватила свой стакан с виски и одним разом выпила все, а затем с вызовом посмотрела на меня. Потом расплылась в улыбке.

— Проклятье. Ладно, мерзавец ты и есть мерзавец, Джек. Но я отчасти благодарна тебе.

Я взял свой стакан и сразу добавил еще. Ширли заговорила, обращаясь к своему пустому стакану:

— А завтра он улетит из моей жизни и никогда не вернется. И будет пребывать в своем вечном подвиге. Как Одиссей. Только тот был попроворнее. А, черт. Дай-ка ещё виски.

— Одиссей? А он в какой авиакомпании работает?

— Жучок необразованный. Дай мне виски.

Она протянула мне стакан, я налил ей. Мы сидели рядом, опираясь на туалетный столик.

— Смотри, я вернусь, — сказал я.

— Да? Он говорит, чтобы я блюла себя для него, он вернется, когда окрепнет. — И сделала большой глоток.

— Мой день — это пятница. Можем назначить свидание.

— В Рио-де-Жанейро, конечно.

— Конечно, — я добавил себе еще.

Бутылка сдавала на глазах. И номер перестал казался слишком хорошим.

— И мне, — попросила она и протянула стакан. Я налил ей, и виски большей частью попала в стакан. Она отпила, потом произнесла серьезно: — А я могла бы прийти на то свидание.

— Я буду там.

Она взглянула мне в глаза.

— Будешь?

— Буду. В Рио. Мне надо заехать в пару мест, но я буду там.

— Да. — Она кивнула. — Думаю, что будешь. Положим, и я буду. В пятницу, значит?

Мы сидели лицом к лицу. Я поставил свой стакан, почти что не расплескав. Она тихо промолвила:

— Думаю, что я буду там.

Мы крепко прижались друг к другу, испытывая взаимное желание, но больше того мы хотели знать, что можем дать друг другу потом. Рио был идеей, видением, предлогом. Но реальностью.

— Спокойной ночи, Джек, — с улыбкой сказал она.

Я поцеловал её и направился в сторону двери, более или менее благополучно миновал её и пошел по коридору к выходу. Ступеньки показались мне обманчиво легким препятствием, но я его взял благополучно.

Ночь была темной, мрачной и тихой, и только гул отдаленного колокола, казалось, звучит на одной ноте где-то вдали.

Я проснулся оттого, что кто-то хочет сорвать дверь с петель. Было ещё темно, и я ещё далеко не выспался. Я спустил ноги на пол, потом водрузил на них всего остального себя и неверным шагом пошел на шум. Я зажег свет и отпер запор, и только потом подумал вернуться за «береттой».

В комнату ворвался Кен.

— Давай, одевай брюки, — сказал он первым делом. — Мы летим.

Я уставился на него сквозь туман, окутывавший мои глаза. На Кене был опять его любимый замшевый пиджак. Кен выглядел серьезным и несколько взбудораженным.

Он нетерпеливо сообщил:

— Этот твой замечательный дружок, Роджерс. Наваб нанял его, и они уже вылетели на остров на «Даке».

27

Было около четырех часов утра. Откуда-то из-под заднего сиденья «крайслера», изнутри его, доносилась игра известного джаз-квартета, колдующего над психоанализом «Звездной пыли». Если бы не это, то ночью на заднем сиденье большого автомобиля очень уютно. Фары выхватывали из темноты каменные домики и песок за обочиной дороги, но я на это не обращал внимания. Я был надежно закутан в металл автомобиля, тепло и темноту.

Кен с переднего сиденья сказал:

— Тут шестьсот морских миль. Может, чуть меньше. — Он расстелил карту на коленях в свете приборной панели. — «Пьяджо» дает на крейсерской сто восемьдесят узлов. Считай — три часа двадцать минут. Если взлетим в четыре пятнадцать, будем там до восьми.

— А ветер какой? — спросил я, чтобы показать, что я проснулся.

Я действительно проснулся, но радости от этого было мало. У меня в желудке было полно шотландского виски миланского производства, и только слой сигаретного дыма не позволял ему проявить себя.

— Погоду не знаю, — ответил Кен. — «Дак» на крейсерской дает сто тридцать пять, да?

— Бери сто двадцать пять, — сказал я. — Он уже немолодой.

Кен начал считать. Пусть его считает. Он не убедит меня, что мы прилетим туда раньше них, что ни делай.

— Выключи этот проклятый приемник, — попросил я.

Кен выключил. Водитель недовольно полуобернулся, чтобы выразить протест, но потом вспомнил, как много он получит за поездку в такое место и в такое время, и успокоился, переключившись на удержание машины на этой узкой полуразбитой дороге.

— Им надо четыре часа пятьдесят минут. Взлетели он примерно в два часа, значит, они будут там около семи. Мы прилетим на час позже. За час они отыщут эти вещи?

«Крайслер» свернул на ровную дорогу, ведущую к самому аэропорту. Я взял себя в руки, чтобы не позволять своему желудку командовать собой, и стал думать.

— За час — нет, — ответил я. — Они не знают, где искать. Но, с другой стороны, они могут помешать нам, тебе не кажется?

Кен ничего не ответил. Он быстро сложил карту и сунул её в карман пиджака. Мы проехали по площади мимо пустых будок охраны и, миновав ангары, остановились у диспетчерской вышки.

Кен побежал в вышку. Я неторопливо вылез из машины, застегнул на молнию куртку. Под ней у меня была одета форма «Эйркарго» цвета хаки, а вокруг меня была прохлада хрустальной темной ночи. Далеко над аэродромом мерцало пламя керосиновых фонарей, выстроившихся вдоль главной взлетно-посадочной полосы. Я закурил и попытался составить себе мнение о погоде. Из этого ничего не получилось, потому что я не слышал ничего, кроме местного прогноза на пять дней. Небо может ухнуть в Эгейское море, а я и знать ничего не буду.

Мне внезапно стало не по себе от того, что Роджерс будет сажать «Дак» на дорогу при боковом ветре. Я вовсе не был уверен, что он справится с этим. Он ведь только начинает свою работу, старается заработать у босса честный доллар. Будь я на его месте, я бы поступил так же, ни секунды не раздумывая.

Вернулся Кен с таможенным служащим и кипой бумаг. Мы втроем забрались обратно в «крайслер» и направились в дальний ангар. Таможенник закутался в свой плащ, сидел сонный и смурной, и разговаривать ему не хотелось.

«Пьяджо» стоял возле ангара, толстенький и сияющий в свете автомобильных фар. Кен поднялся на борт, распахнул дверцу кабины, открыл багажный отсек и дал таможеннику проверить что ему нужно. Кен принес карты и прогноз, чтобы посмотреть их в свете фар.

Водитель за нашей спиной снова включил приемник. Кен тихо произнес:

— Я сделал документы на Рим. Я подумал, что будет меньше шума, чем если мы не укажем Грецию.

— Это не обманет греческого сыщика, Анастасиадиса.

— Может и нет. Однако нет смысла кричать, куда мы летим.

— Как погода?

Он развернул карту и положил сверху листочек с прогнозом.

— Не очень хорошая. Неприятная область низкого давления над Адриатикой и окклюдированный фронт, движущийся оттуда.

— А подробнее?

— Не знаю. На полете в Рим это не сказывается, и поэтому они не стали вдаваться в детали. Я просто видел это на большой карте там.

— А куда это движется?

Он провел пальцем вниз по карте вдоль линии, идущей с севера на юг в сотне миль западнее Греции.

— Какого времени эта карта? — спросил я.

— Это обстановка на полночь. — Он показал пальцем на середину Адриатического моря между Югославией и Италией. — Давление было около девятисот семидесяти. Ты лучше меня знаешь Средиземноморье. Что это означает, по-твоему?

Это означало, что сильный ветер будет дуть нам в спину, пока мы не приблизимся к фронту, но в этот момент могут возникнуть проблемы. Окклюзия над Средиземным морем может быть очень суровой, надо проходить над фронтом, под ним или в обход. Но только не насквозь.

— Смотря где, — медленно произнес я. — Может, он с этой стороны, а острова чистые. А если пройти над ним, как у тебя с кислородом?

— Плохо. Считай, что ничего не осталось. Я собирался набить баллоны в Афинах, но я оттуда убежал в такой спешке.

— Значит, если встретится, пройдем низом.

Кен медленно кивнул. В свете фар его лицо выглядело контрастно черно-белым.

— Мы, может быть, получим более точную картину погоды, когда будем в воздухе. Так что об этом не беспокойся. — Он постучал мне по животу. — И спрячь свою пушку в задний карман брюк, а то ты как беременный.

Кен пошел обратно к «Пьяджо». Выйдя из-под света прожекторов, я передвинул «беретту» на поясе назад, после чего мой пиджак стал выглядеть вполне невинно. Возле диспетчерской вышки проехал автомобиль, и его фары на момент осветили аэродромные дали.

Один двигатель «Пьяджо» взвыл, крутанулся и заработал, вспыхивая огоньками. Зажегся свет в пилотской кабине и на кончиках крыльев. Второй двигатель провернулся, зажигание сработало и он затарахтел, винт превратился в почти невидимый диск позади крыла.

Кен вернулся с таможенником.

— Пусть прогреется. А пока смотаемся в вышку, надо, чтобы паспорта благословили.

Мы снова сели в «крайслер» и поехали в сторону ангаров. Кен опять расстелил на коленях карту.

Меня осенила новая мысль. Я спросил:

— «Пьяджо» оборудован системой автоматической навигации?

Кен замотал головой.

— Не было необходимости.

Возможно, действительно не было необходимости. По крайней мере, в Пакистане, где аэродромы не имеют соответствующих установок. Здесь-то, в Средиземноморье, мы имели возможность пользоваться радарами и прочими штуками в этом роде. Это значило, что нам придется лететь только по пеленгам, которые мы получим на радиокомпасе. Мы не могли рисковать и запрашивать координаты. Чтобы так сделать, надо называть себя и куда мы идем. Я надеялся, что непогода, где бы она ни разыгралась, не сильно испортит радиоприем.

«Крайслер» подкатил к вышке, и мы вышли из машины. Таможенник шел впереди. Он постучал в дверь, кивнул кому-то головой и ушел. Мы вошли в помещение.

Возле маленького камина напротив двери сидел Юсуф.

Я вывернулся, как штопор, чтобы выхватить «беретту», и только тут увидел, что в комнате ещё два человека, а Юсуф ничем мне не угрожает, кроме как своей крысиной улыбочкой.

К счастью, Кен загораживал меня, и другие люди не обратили внимания на мои ковбойские выверты. Я оставил «беретту» в покое и выпрямился.

Двое других представляли иммиграционный контроль и аэродромные власти. Мы положили паспорта на стол и иммиграционный чиновник начал их изучать. Юсуф продолжал смотреть на меня все с той же крысиной улыбочкой, держа руку в голубой ковбойской куртке.

Кен не обращал на него внимания — видимо, не знал, кто это.

Иммиграционный чиновник проштемпелевал мой паспорт и посмотрел на Кена. Увидев, что Кен — пакистанец, он спросил, не имеет ли Кен отношения к пакистанскому джентльмену, который улетел пару часов назад.

Кен вежливо объяснил, что джентльмен — его босс и что Кен должен был лететь с ним, но слишком увлекся прелестями такого прекрасного города и опоздал. Теперь они встретятся в Риме.

Иммиграционный чиновник понимающе посмотрел на Кена и захотел узнать о прелестях города, но представитель аэродромной власти не горел желанием слышать об этом: огни на полосе зря тратят горючее, а он зря отнимает у себя время ото сна, и пусть чиновник спасает горючее и сон и ставит скорее печать.

Тот шлепнул печать, мы могли идти.

Как только мы вышли за дверь, я схватил Кена за руку.

— Давай в машине на самолет, выруби свет внутри, — быстро сказал я ему. — Этот парень, араб, что-то замышляет.

Кен все понял. Он влетел в «крайслер», захлопнул дверцу, и машина помчалась, как напуганный кот. К этому времени я стоял за углом, прижавшись к стене, держа в руках «беретту». Оглядевшись вокруг, я увидел развалюху-«фиат», которого не было, когда мы приехали. Я услышал хлопок дверью в вышке и приближающиеся торопливые шаги.

Человек вплотную обогнул угол, чуть не задев меня. Он или увидел или почувствовал меня в момент, когда ему навстречу пошла моя рука. Удар пистолетом пришелся ему в левую часть лица. Он по инерции сделал шаг и рухнул плашмя на бетон. И затих.

Я секунду-другую смотрел на него, больше мне ничего не оставалось. Я подумал, что если найдут тут его бесчувственное тело, то в этом случае будет лучше, если меня рядом не будет. Я обогнул вышку с тыла и бросился к ангарам.

Яркие задние огни «крайслера» ещё находились в движении, удаляясь в сторону дальнего конца ангаров, когда я бежал к самолету. Я аккуратно обогнул левый винт позади крыла и забрался в открытую дверь рядом с креслом второго пилота.

— О'кей? — громко спросил Кен.

— Уложил, — крикнул я в ответ.

Он кивнул и крикнул:

— Подожди минутку. Уберешь тормозные колодки. А я пощелкаю выключателями.

Сейчас не время и не место было опробовывать магнето и прочее, но Кен поставил на максимум ручку управления двигателем и перекричать два «Лайкоминга», работающие на полных оборотах, было выше моих сил.

Он пощелкал выключателями, потом убавил обороты и кивнул мне. Я подбежал к левому колесу, убрал колодку, потом обежал самолет с носа и убрал колодку из-под правого колеса, швырнул обе за спинку кресла второго пилота и залез в кабину сам.

Из-за ангара появились две близко посаженные фары и стали быстро приближаться к нам.

— Господи, — произнес Кен и взялся за газ. Самолет дернулся вперед, повернул влево, к ангарам. Автомобиль повернул круче, чтобы перерезать нам дорогу. Кен убрал газ почти до стопа, двигатели взвыли, мы развернулись на заторможенном левом колесе. Но дороги нам не было. Мы развернулись на четверть оборота и упирались в ангар. Кен нажал на тормоза, самолет дернулся и встал.

Автомобиль зашел сзади и замедлил ход.

Я ногой распахнул дверцу и вывалился наружу с пистолетом в руке, чуть не разбив голову о бетон. Но в следующий момент я был уже на ногах. Возле хвоста «Пьяджо» ко мне двигалась худощавая фигура.

На уровне её пояса я увидел яркую вспышку, и сквозь шум двигателей послышался треск выстрела. Я инстинктивно дернулся в сторону, но потом придержал себя.

Что ж, хорошо, детка, ты ведь обещал, что постараешься прихлопнуть меня. Но теперь у меня есть оружие: за этим я его и купил.

Между нами вращался винт правого двигателя, и стальной пулей можно было погнуть лопасть.

Он снова выстрелил — как раз в тот момент, когда за мной на землю спрыгнул Кен. Я выстрелил в ответ, под винтом, чтобы у Юсуфа рука дрогнула, а затем отбежал, чтобы выстрелить мимо винта.

Юсуф подумал, что я убегаю, и бросился под крыло за мной. Прямо в винт.

Это был тот ещё удар. Тело взлетело в воздух, и его отбросило за кончики крыла, ярдов на двадцать.

Двигатель крутился как ни в чем не бывало. Я медленно распрямился. Этот глухой удар стоял у меня в ушах. Через мгновение я осторожно двинулся. Но я знал, что моя осторожность излишня.

Рядом с ним блестел маленький пистолет. Я поднял его: тот же самый, серебристый, с рукояткой из слоновой кости, двадцать второго калибра. Я сунул пистолет в карман рубашки и пошел обратно.

Кен прислонился, согнувшись, к открытой двери, сжимая правой рукой левую. Его «вальтер» валялся на земле. Когда я подошел, он выпрямился.

— Рука, — спокойно произнес он.

На рукаве я увидел маленькое отверстие. Я расстегнул и стащил с него пиджак. Рубашка повыше локтя была чуть порвана, и на ней расплылось темное пятно. Я просунул палец в дырку и разорвал рукав книзу, открыв рану.

Отверстий в руке было два, так что пулю не надо будет вынимать. И то слава Богу.

— Как рука? — спросил я.

Он приподнял руку, отведя её в сторону и пошевелил пальцами.

— О'кей, все нор… — Но тут накатилась боль, и лицо его внезапно напряглось.

— Аптечка на борту есть?

Он кивнул.

— В буфете, в шкафчике.

Я залез в самолет, нашел аптечку, затянул бинтом руку. Там была ампула морфия, готовый к использованию одноразовый шприц, какими снабжают экипажи бомбардировщиков. Я взял его в руки.

— Морфий сделать?

Он честно попытался улыбнуться.

— Лучше виски. В салоне там есть.

— Что, Кен, ты хочешь лететь?

— Черт, конечно. Только поведешь ты.

— Понятно. Значит, точно летим?

Он кивнул. Я забрался в кабину и все повыключал. Двигатели взвыли и замерли. Ночь снова стала казаться спокойной-спокойной. Кен спросил:

— А это зачем?

Я кивнул в сторону того, что было Юсуфом.

— Надо сообщить об этом. Долго нас не задержат: можно будет выдать это за насчастный случай — если ты не будешь светиться со своей рукой. Пуль в нем нет.

— А как насчет пулевой отметины на голове — от твоей пули?

— На какой там голове, Кен?

28

Время это отняло, но не много. Кен одел мой пиджак, а его, с пулевыми отверстиями, мы спрятали в самолете. Потом я взял фонарь и спустился на землю. Мы оба стреляли, и надо было убрать свидетельства перестрелки и собрать гильзы. Я нашел все три. Нашел я также выбоину от свой пули, я её «состарил», намазав маслом. После этих мероприятий я готов был всячески помочь расследованию.

Побегав вокруг самолета и друг за другом, аэродромная власть раскопала наконец полицейского — того самого, что чинил мне допрос после моего возвращения из Мехари, но я все равно не помнил, как его зовут. Мы рассказали фабулу трижды: раз для полицейского, чтобы он уяснил общую идею, другой раз — для него же, уже на месте, и ещё раз — для занесения на бумагу. Каждый раз все было одно и то же, а именно то, что случилось на самом деле, но без упоминания выстрелов. Он не особенно в это поверил, он чувствовал, что чего-то здесь не хватает, чего-то такого, что объясняло бы действия Юсуфа. Но руки Кена он не заметил.

Я ускорил прохождение дела, возмутившись тем, что, мол, дают тут всяким Юсуфам свободно разгуливать по аэродрому. Аэродромная власть нехорошо посмотрела на меня, но потом присоединилась к попытке спустить дело на тормозах.

В конце концов полицейский с кем-то долго говорил по телефону, и из разговора было видно, что тот человек не расположен долго разговаривать в пять часов утра. Потом полицейский забрал наши письменные показания и улыбнулся нам.

— Синьоры, вы можете лететь. Конечно, вы вернетесь, если того потребует расследование?

Я быстро сказал «да», пока Кен не начал возражать. На меня работало то обстоятельство, что когда мы очутимся за пределами страны, а разыскать нас будет трудно, то для них это будет удобным предлогом не проводить слишком дотошного расследования. В настоящий момент они были бы очень рады моему отбытию: если бы они начали расследование сейчас, то единственно, что им удалось бы установить, это тот факт, что им следовало бы провести расследование в отношении меня ещё раньше.

Но формально я был свободен приезжать сюда и уезжать, а в моей работе это было большим делом.

Полицейский подошел к двери и пожал нам обоим руку. А потом сказал:

— Это тот парень, которого вы привезли с собой из Афин, командир?

Я кивнул. А он вздохнул и посмотрел на бумажки, которые держал в руке — наши показания.

— Это как я вам и сказал тогда: молодежь — это такой своенравный народ, никого не слушают.

И это было близко к правде.

Больше у нас дел не оставалось, за исключением того, что «Пьяджо» стоял носом к ангарам, а на бетонном покрытии в свете звезд были видны пятна, похожие на масляные, и некоторые из них были действительно масляными. Мы оттолкнули самолет назад, залезли в него, и Кен повел меня по цепочке приготовлений к полету.

Я одел пару легких пластиковых наушников, похожих на обтекаемой формы стетоскоп, включил радиотелефон, снял машину с тормоза, и она двинулась с места.

Имея управляемое носовое шасси, «Пьяджо» катился легко и быстро, но о самолете много не скажешь по тому, как он катится по земле. Кен тихо и спокойно сидел в правом кресле, положив левую руку на колени. В тусклом синеватом свете кабины лицо его выглядело напряженным, он неторопливо перекатывал из угла в угол рта незажженную сигарету.

Я довел самолет до начала взлетно-посадочной полосы и остановился.

— Прошу — контрольную карту.

Кен стал излагать мне карту пункт за пунктом, а я бегал руками по переключателям и ручкам, там проверяя, там устанавливая. Вибрация от двигателей передавалась на все эти ручки, но самолет ещё не ожил, живым он будет в полете. А пока что это было нечто вроде домашнего животного, которое я, как я надеялся, знал, но особого доверия к нему не питал. А пока я четко выполнял набор предполетных правил хорошего тона.

Смесь — богатая… Двигатели — максимум оборотов… Рычаг управления двигателем — законтрен… Топливные баки — подключены концевые… Топливные бустерные насосы — включены… Закрылки — 20 градусов… Люки — закрыты… Груз — закреплен…

Кен осторожно пристегнулся к креслу, затем убавил свет до минимального — чтобы видны были стрелки приборов и цифры. Отражение в стекле стало не так заметно. Ночь оставалась по-прежнему темной и полупрозрачной. В некоторых фонарях вдоль полосы топливо выгорело, и вереница огней напоминала поэтому рот с отсутствующими зубами.

Кен взглянул на меня:

— Как, о'кей?

Я кивнул. Он нажал кнопку радиопередатчика на штурвале и сказал:

— «Пьяджо» просит разрешения на взлет.

Вышка прокашлялась и ответила:

— «Пьяджо» взлет разрешаю.

Я обвел взглядом кабину и успокоил дыхание. Я долго был пилотом на «Дакоте», слишком долго. Теперь мне предстояло выяснить, что я представляю собой как пилот без «Дака». А приходилось начинать с ночного взлета и без подходящего инструктажа.

«Отличный небольшой самолет без изъянов, — мелькало у меня в голове. Поставить закрылки на 20 градусов, поставить рычаг управления двигателем на 48 дюймов, и он взлетит на скорости 60 узлов. Индикатор воздушной скорости дает отставание, так что можно отрываться при 55…»

Кен снова спросил:

— О'кей?

— Да.

Я отпустил тормоза и медленно поставил рычаг управления двигателями на максимум.

Машина дернулась вперед, кабина наполнилась шумом двигателей, более трескучим и пронзительным, чем у «Пратта и Уитни» «Дакоты». Я мягко переложил руль, ожидая, когда он начнет реагировать на увеличение скорости.

Машина быстро наращивала скорость, может быть слишком скоро. Мне нужно было время привыкнуть к машине, научиться чувствовать её и предсказывать её действия. Вот она уже начала зарываться носом.

— О'кей, отрывайся, — сказал Кен.

Индикатор воздушной скорости перешел отметку 55 узлов. Я притронулся к штурвалу. Мы пока были ещё на земле.

«Когда двигатели работают на полную мощность, развивается сильная тяга и машину прижимает к земле. Надо отрываться…»

— Взлетай! — крикнул Кен и потянулся к штурвалу.

Стрелка индикатора показывала уже 60 узлов. Я крепко взял штурвал и потянул на себя. Машина оторвалась от земли, взмыла в воздух и ожила. Кен убрал руку и положил её на колени.

— Шасси, — напомнил Кен.

Я потянул рычаг и убрал шасси, потом несколько выровнял машину: надо подождать, пока не наберем безопасную скорость. Когда скорось выросла, я стал убирать закрылки, машина немного выждала и пошла потихоньку вверх. На 100 узлах я дал «Пьяджо» возможность взбираться вверх покруче и начал постепенно убирать газ.

Кен включил связь.

— «Пьяджо» взлет произвел, ложится на курс. Спасибо и доброй ночи.

— Вас понял: «Пьяджо» взлет произвел, ложится на курс. Спасибо и доброй ночи. Если необходимы радиопеленги, свяжитесь с базой Уилус. Доброй ночи, синьоры.

Мы на высоте в 1000 футов шли со скоростью 100 узлов в направлении примерно на восток.

— Какой курс держать? — спросил я.

Кен задвигал ногами, расстегнул ремни и зажег сигарету. Он затянулся, выпустил дым на лобовое стекло.

— Тебе надо держать семьдесят градусов по магнитному компасу. Через минуту дам более точные данные.

Я стал ложиться на курс 70 градусов. Кен подождал, пока я закончу вираж, затем осторожно встал с кресла. Он вернулся с кипой карт, линейкой, транспортиром и навигационным измерителем Дальтона. Он прибавил света, чтобы можно было читать карты, и начал работать с большой картой.

Я начал чувствовать машину по малейшей манипуляции штурвалом и колесом тримминга. Машина была легкой и послушной, при легчайшем прикосновении к приборам управления она напоминала мне, что у неё два двигателя, а построена она на шесть-восемь человек. После «Дакоты» управлять ею было, что истребителем.

Я слегка прибавил газу. После сброса газа «Пьяджо», вопреки моему ожиданию, не опускал тут же носа, а при прибавлении — не задирал его сразу. Будем знать впредь.

Кен поднял голову от карты.

— Что-то у тебя лодка немножко по волнам прыгает, а?

Я дал самолету ровно набирать высоту, и Кен снова вернулся к карте. Через минуту-другую он оторвал глаза от карты и сказал:

— Наш курс должен быть шестьдесят восемь градусов по магнитному компасу. Пока через несколько минут мы не пересечем береговую линию, мы будем под воздействием ветра с берега. Так что держи пока семьдесят один.

Я проворчал. Я ещё не умею держать курс на этой машине с точностью до градуса. Буду держать семьдесят.

— Если мы с тобой не получим какой-нибудь радиопеленг, — сказал я, то заблудимся.

Кен улыбнулся.

— Реалистично рассуждаешь.

Сейчас он, вроде бы, расслабился. Во время всего взлета он испытывал напряжение, волнуясь, как я с этим справлюсь. Я испытывал странное ощущение, исполняя обязанности первого пилота в самолете Кена, когда тот сидит рядом. Не сказал бы, что мне это нравилось.

— Ну и как она тебе? — спросил Кен.

— Отличная машина. Как только накоплю тридцать пять тысяч фунтов, куплю себе такую.

— Прежде чем начнешь копить деньги, выровняй курс. Следующие три с лишним часа держи шестьдесят восемь градусов. Сейчас ты отклоняешься градуса на четыре.

Да, действительно. Я вернул машину на правильный курс. Кен взял другую карту, крупномасштабную карту этого района, составленную для британских военных летчиков, прикрепил её к планшету для карт и стал переносить на карту наш курс с большой карты. Мы прошли отметку 10 тысяч футов в 5.37 и дальше пошли на быстрой крейсерской скорости — 180 узлов.

29

В отдаленной части черного неба появилась синяя полоска, звезды стали меркнуть. В кабине, тускло освещенной как бы отблеском тлеющих углей, было тепло, отчего клонило ко сну. «Пьяджо» шел идеально ровно. Мы сидели, влившись в большие кожаные кресла, маленькие вентиляторы над головой у каждого гнали на нас теплый воздух.

Через некоторое время Кен спросил:

— Кофе не хочешь?

Я взглянул на него сонными глазами. Я с гораздо большим удовольствием поспал бы, но если надо взбодриться, то кофе тут в самый раз.

— Хочу, — согласился я. — А кто, стюардесса приготовит?

— Обойдешься электрической кофеваркой.

Он осторожно поднялся с кресла и ушел в салон, а я выпрямился в кресле и стал ловить в эфире базу Уилус.

Я все сидел и ждал, что, может, они что-нибудь скажут, когда пришел Кен с кофеваркой и двумя чашками, неся все это в одной руке. Кофеварку он поставил на панель управления двигателями, затем достал из-под сидений два серебряных приспособления типа подстаканника и поставил в них чашки.

— Сахар кончился. Будешь пить черный и горький, радуйся и такому.

Внезапно в эфире появился Уилус. Голос сообщил кому-то, что давление на земле — 1018 миллибар, что пусть заходит на посадку и что на земле его ждет яичница с ветчиной. Вот они, трудности военной службы.

Пеленг по радиокомпасу составил 258 градусов. Кен сверился с картой.

— Выходит, друг, мы идем на три-четыре мили севернее курса. С другой стороны, ветер по-прежнему меняет направление. Держи семьдесят, а там видно будет.

— Есть держать.

Я отпил кофе и сразу почувствовал внутренний комфорт. Впереди небо все больше приобретало синий цвет, а узкая полоска над горизонтом заголубела.

Кен потянулся правой рукой за кофе.

— Как у тебя рука? — спросил я.

— Между хорошо и средне.

Кен осторожно откинулся на спинку кресла и, глядя вперед, стал пить кофе, а я вернулся к поискам в эфире. Похоже, что никто ещё не проснулся.

— Вот оно, — произнес Кен.

Я оторвался от поисков как раз в тот момент, когда край солнечного диска показался над горизонтом и первый бесцветный луч устремился по небу, почти безжизненному, не встречая на своем пути ни единого облачка, за которое можно было бы зацепиться.

Я подмигнул Кену и посмотрел вниз. Кабина стала внезапно маленькой и тусклой в этом царстве света за бортом. Кен наклонился и выключил освещение приборной панели. Море в десяти тысячах футов под нами оставалось ещё темным.

Кен взглянул на ручные часы.

— Когда же мы узнаем что-нибудь о погоде?

— Скоро послушаем Мальту. Но насчет погоды в Греции это нам ничего не даст. Придется ждать, пока не войдем в зону слышимости Афин.

Кен кивнул, а я вернулся к радиоприемнику.

Мы сидели и наблюдали, как солнце заиграло золотистыми искрами вначале в гребнях волн, затем стало захватывать участки моря, а там и все море со стороны горизонта превратилось в огромный блестящий поднос из ячеистой меди.

Я поймал по радио Луку, что на Мальте, и тут же получил новый пеленг на Уилус. Выяснилось, что мы по-прежнему отклоняемся к северу, пройдя уже более сотни миль. Сопоставив данные о времени, месте и курсе, мы установили, что дует ветер с направления 220 градусов и со скоростью 20 узлов. Я предпочел бы ветер посильнее. Пока это означало, что фронт низкого давления ещё далеко впереди.

Кен встал и спросил меня:

— Еще кофе хочешь?

Я взглянул на него. При ярком освещении лицо его выглядело бледным и напряженным. Для него кофе было не лучшим средством. Оно лишь будоражило нервы, которым следовало бы дать успокоиться. Да и никакой аспирин или прикладывание к бутылке не помогут, если у тебя дырка в руке.

— Не сейчас, спасибо, — ответил я.

— Перейду-ка я на заднее. Здесь я не могу глаз сомкнуть, все эти чертовы приборы в глаза лезут.

Поддерживая левую руку, он осторожно перебрался в кресло по правому борту, повернутое задом наперед.

Я повернул колесо тримминга несколько вперед, чтобы компенсировать перемещение Кена, затем закурил и откинулся на спинку кресла. Делать было нечего. «Пьяджо» не имел автопилота, но воздух за бортом был чист и гладок, как стекло.

Меня не беспокоил долгий перелет над морем, я не волновался за двигатели, содержавшиеся за счет миллионов наваба. Я не был достаточно знаком с «Лайкомингами», чтобы по их шуму чувствовать недостатки в их работе, поэтому я даже не пытался прислушиваться к ним, а сидел себе и сидел. Много времени в полете уходит просто на сидение.

В 6.20 я снова настроился на Уилус, потом почти сразу после этого на Луку. Нанеся оба пеленга на карту, я обнаружил, что мы вернулись на свой курс. Я уменьшил курс на три градуса, взяв поправку на ветер, пока нас не отнесло по другую сторону курса.

Радио я оставил на Луке в ожидании, что они скажут о погоде. Через некоторое время станция Лука сообщила, что над Мальтой и у берегов Ливии господствует умеренный западный ветер, усиливающийся к востоку. Безоблачно. И ни слова о том, что же происходит дальше на восток.

Здесь фронт прошел, это точно, он очистил небо и оставил за собой западный ветер. Но не было никакого намека на то, что он будет делать дальше. Сейчас он может находиться над греческими островами, пройти их или гулять над ними, чтобы затем затеряться где-нибудь в материковых горах. Пока я ничего не знал, а на таком расстоянии афинский аэропорт не слышно.

И я снова занялся высиживанием. Но я не просто сидел, а внимательно поглядывал на приборы, посмотрел, сколько у нас топлива, какова температура двигателей. Потом я проверил радиовысотомер — полезную маленькую штучку, которая испускает радиоволны и высчитывает высоту по времени возвращения отраженной волны. Такой высотомер нам пригодится, если придется нырять под фронт. Перемена давления сделает обычный высотомер, основанный на измерении давления воздуха, бесполезным.

Похоже, все у этого прибора было на месте и работало исправно. Я выключил его и перенес свое внимание на другие приборы. Я стал присматриваться к тому, как был оборудован «Пьяджо» — и почему. Наваб мог бы себе позволить оборудовать самолет всякими новейшими радарами или радиоустройствами, но на «Пьяджо» их было негусто. Частично это потому, что в Пакистане не было соответствующих наземных установок. Другой причиной являлся тот факт, что всякая навигационная новинка требовала лишнего человека для её настройки и правильного применения. Кен, должно быть, думал, что не следует перегружать машину вещами, которыми он не сможет пользоваться, не отвлекаясь при этом от собственно управления машиной. С моей точки зрения, он был прав: я предпочел бы полагаться на его пилотирование, чем на настройку радара Хертером.

Я подкрутил немного регулятор вентилятора и сел на место. Что-то меня беспокоило последние двадцать минут. Я понял, в чем дело. Шаря по эфиру, я вспомнил, что привык летать с хорошим радиообменом, полной информацией о погоде, что я имел свободу выбора, куда лететь, на какой полет соглашаться, на какой — нет. Этот же полет стал чем-то необычным. А окклюдированный фронт, где он нам ни попадись, мог превратить его в совсем необычный.

30

Приближалось семь часов, когда Кен встал со своего кресла и произнес:

— Проклятая рука.

После этого он ушел в салон и вернулся через несколько минут со свежим кофе, открытой банкой консервированных персиков и ложкой.

— Это все тебе, — сказал он. — Я не хочу есть.

— Спасибо. Как рука?

— Средне.

Лицо его оставалось спокойным, но ему это явно стоило усилий.

— Возьмешь управление, пока я поем?

Он пожал одним плечом и сел в пилотское кресло. Мне подумалось, что лучше ему совсем не браться за ведение самолета, чем вести его вполсилы, однако мне хотелось отвлечь его от боли в руке.

Кен положил правую руку на штурвал.

— Принял управление.

— Передал управление.

Старые летные привычки умирали медленно.

Через некоторое время Кен спросил:

— Какая-нибудь погода была?

— Слышал Мальту. Тебе будет приятно узнать, что мы летим в ясную погоду при западном ветре.

— А о Греции они ничего не сказали?

— Они никогда не говорят. А от Афин мы далековато.

Он кивнул. Сейчас было около 7.00, а прошли мы с полпути. Оставалось ещё миль триста. Я доел персики и пристроил пустую банку на панель управления двигателями.

— Прямо по курсу вижу облако, — объявил Кен.

Я быстро поднял голову. Это ещё не фронт. О нем мы получим предупреждение не от одного облака, пока подойдем к нему с тыла. Но это облако можно было считать за предупреждение.

Это было оторвавшееся кучевое облако, белое и невинное, висящее под нами на высоте примерно в шесть тысяч футов. Мне оно ничего не говорило.

Кен поинтересовался:

— А кроме Афин нам никто не может сказать о погоде в Греции?

— Любой может — если мы свяжемся и попросим. Но регулярный прогноз по Греции никто, кроме неё самой, не делает. Я могу взять управление на себя?

Кен кивнул.

— Управление передал.

Потом он откинулся на спинку кресла, достал сигарету и закурил. Напряжение в основном сошло с его лица. Левая рука покоилась теперь в разъеме молнии его — в действительности моей — куртки.

Мы прошли над ещё одним кучевым облаком — рваным пушистым белым шариком, расположившимся между шестью и восемью тысячами футов. Впереди горизонт был закрыт уже изрядным количеством облаков.

Через некоторое время Кен спросил:

— По твоим оценкам, на острове осталось с миллион?

— Примерно так. Если верно все, что указано в списке наваба ненайденным, и если ты говорил правильно, то все это тянет на полтора миллиона. Но это, если по ценам открытого рынка.

Кен кивнул, соглашаясь с моей мыслью.

— Я не думаю, что мы с тобой стали бы реализовывать это на открытом рынке, Джек. Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы помочь в этом деле?

— Знаю одного типа в Тель-Авиве. Он занимается такими делами.

Я не представлял себе, как бы он занялся этим делом. Он на месте умрет, покажи ему на миллион жадеита ручной обработки. Впрочем, это пока что была не проблема номер один для нас.

Кен с изумлением посмотрел на меня.

— В последний раз, когда я тебя видел, у тебя не было такого рода информации.

— С тех пор я многому научился. — Я достал сигарету. — Одну вещь скажи: как вы вышли на тот первый груз, который я возил в Ливию?

Кен пожал плечами.

— Имя Микиса мы узнали в Бейруте. От одного малого, через которого он стал реализовывать первые несколько штук.

— От того малого, которого Хертер чуть не забил до смерти?

Кен пристально взглянул на меня.

— От кого ты узнал про это?

— От общего друга.

Он нахмурился, затем кивнул.

— Ну да, от нее. Я не могу сказать, что одобрял методы Хертера.

— Кто ж их одобряет. — Я закурил. — Так что навело вас на мой груз?

— Порасспрашивали, посорили долларами. Узнали, что груз лежит у Микиса в аэропорту больше недели и предназначен для Бейрута. В день, когда мы прибыли в Афины, он поменяли адрес на Ливию.

— И его превосходительству ты об этом не сказал.

— С тех пор у меня началось раздвоение личности. А тебе не захотелось бы стать богатым человеком?

Я молча кивнул, а Кен стал вглядываться в горизонт. Потом спросил:

— А что ты будешь делать с этими — с деньгами?

Я выпустил струю дыма на компас и произнес, взвешивая каждое слово:

— Я подумывал о том, чтобы поехать в Штаты и оплатить учебу на четырехмоторном самолете и получить современную лицензию инженера-механика. Потом я стал думать о Южной Америке. Там такое поле для транспортных перевозок, это дело там расширяется очень быстро. Может, стал бы пилотом, а может — завел бы свое дело.

— Как в старое время: летать через горы в старом «Дугласе».

— Не совсем. Там авиабизнес ставится на широкую ногу. Настоящий бизнес. Это тебе не беженцев возить.

Кен криво улыбнулся.

— И не оружие. Ты же потерял десять лет, Джек. Сможешь ли ты управляться с авиакомпанией?

Я посмотрел ему в глаза.

— Думаю, что смогу. При хорошей помощи.

Кен снова улыбнулся, продолжая задумчиво смотреть вперед, и сказал:

— Интересно, смог бы я одеть по четыре перстня на руку и ходить между кресел и поправлять на дамах ремни?

— Можешь поправлять какие угодно ремни, разрешенные международными законами. Только ты не обманывай себя: им нужны не пилоты по связям с общественностью, а такие, которые помогли бы им встать на ноги. Там до черта плохих аэродромов, коротких полос. Им нужны пилоты, которые могли бы летать в таких условиях.

Он перестал улыбаться.

— И там мы получим лицензию. — Потом Кен внезапно улыбнулся. — Черт, а это идея.

— А у тебя какие были идеи?

— Я практически ещё не думал.

Он загасил сигарету, забрал кофейную посуду и консервную банку и отнес все в буфет. Оттуда он вернулся с маленьким голубым проспектом для туристов.

Времени было 7.22. Я впервые поймал Бенгази и получил ясный пеленг. Кен положил планшет с картой себе на колени и нанес пеленг. Я стал настраиваться на Луку, но Луки в эфире не было.

Кен открыл проспект и стал его перелистывать.

— Саксос, — прочел он, — с населением примерно полторы тысячи человек. Серебряные рудники, теперь бездействуют. Есть производство керамической посуды. Легенда гласит, что на этом острове Одиссей встретил едоков лотоса, после того как его прибило сюда штормом, бушевавшим девять дней и ночей. Хорошо, хорошо. Ну и погодка им выдалась. А ты много встречал людей, которые ели бы лотос?

— Ни одного.

«Одиссей? А он в какой авиакомпании работает?» Забудем об этом. Кстати, половина проблем у этого человека возникала оттого, что другие люди старались втравить его в неверное дело. А, черт с ним, это так, плохая шутка.

— Смотри, ничего не ешь, — сказал Кен, — если тебе там будут предлагать. Нам надо стащить все это добро на борт и скорее мотать оттуда. — Он захлопнул книжечку. — Я надеялся, у них тут карта острова есть. А ты уверен, что мы сможем там сесть?

— Я тогда сажал там «Дак».

Кен кивнул. В наушниках слабо послышалась Лука, лениво двинулась стрелка радиокомпаса.

Пройдено 370 миль, в данный момент мы отклонились от курса примерно на 20 миль к югу. Кен поколдовал над навигационным измерителем и объявил:

— В хвост нам дует приличный ветер: направление — примерно с запада, скорость — более тридцати миль в час. Наша путевая скорость — двести двенадцать узлов. Возьми на десять градусов левее, держи пятьдесят семь, и около семи сорока мы вернемся на курс.

Я лег влево и стал выдерживать курс с точностью до градуса.

Времени было 7.27, облака начали роиться вокруг нас, мягкие и пушистые. Подойдя к ним поближе, мы увидели, что они во внутреннем движении, прямо-таки бурлят. Справа и слева от нас отдельные валы поднимались под двадцать тысяч футов. Где бы ни находился сейчас фронт, это он оставил после себя след.

Не нравилось мне все это. Густота облаков наращивалась слишком быстро, но про то, где находится фронт, это нам ничего не говорило. Он мог быть и слабеньким где-то сразу за горизонтом, а мог идти с прежней силой в полутора сотнях миль впереди нас. Я взглянул на карту и ничего утешительного не увидел. Мы находились милях в двухстах от Афин, слишком далеко для приема по радио.

— А у тебя есть радиотелеграф на борту? — спросил я.

Кен с удивлением посмотрел на меня.

— Есть, а что?

— В половине Афины передают сводку. Хочу попробовать связаться.

— А голосом не услышим?

— Не на таком расстоянии. По тому, как развиваются события, мы можем оказаться внутри фронта, прежде чем нам кто-то что-то успеет сказать. Где у тебя это включается?

Кен изучающе смотрел на облака.

— Ты не прочтешь морзянку на их скорости, они передают для профессионалов-операторов.

— Я читаю двадцать слов в минуту. Так где эта чертова штука включается?

— Под радиостанцией. Раньше, насколько я помню, ты не мог читать двадцать.

— Я же сказал тебе: с тех пор я многому научился.

Однако мы оба прекрасно понимали, что двадцать — это не скорость. Я надеялся, что афинские операторы ещё не как следует проснулись для больших скоростей.

Я включил радиотелеграф и приглушил радиостанцию.

— Пока я буду записывать, лучше веди ты. А скажи мне, зачем тебе телеграф, если ты не умеешь читать?

— Брать пеленг, когда мы вне радиуса слышимости радиостанции. — Кен положил руку на штурвал. — Управление принял.

Наушники радиотелеграфа ожили. Я тихо крутил ручку, пока не попал на частоту, как мне подумалось, Афин. Слышались отдаленное жужжание и потрескивания. Я прибавил звук и стал ждать, когда секундная стрелка на моих часах дойдет до ровно 7.30.

Точки-тире начали забивать треск, они слышны были вполне отчетливо, чтобы я мог разобрать позывные. Потом эти звуки растворились в треске.

Я надвинул наушники поплотнее на уши и стал осторожно подстраивать радиотелеграф. Мы находились не близко от Афин, но не так далеко, чтобы это имело значение для приеме на радиотелеграфе.

Опять появились точки-тире, и я начал записывать. Погода идет в закодированном виде, поэтому слова не доступны непосредственному логическому восприятию. Я уже был вполне опытным в этом отношении и не торопился с ходу пытаться распознать смысл передаваемого.

Через пять минут у меня заболели уши, листок бумаги покрылся знаками, словно я упражнялся в алгебре. Я подумал, что тут хватит материала для нас. Кен заглянул ко мне и поинтересовался:

— Ну и чего там хорошего?

— Чуть-чуть подождать надо.

Я выбрал данные из трех точек, наиболее заинтересовавших меня: это сами Афины, Ханья на Крите и Пилос на Адриатическом побережье Греции. Их я и начал расшифровывать.

Из афинской передачи я многое упустил, но для общего впечатления хватало и того, что было: у них стояла по-прежнему ясная погода, местами облачность. В Ханье было почти то же самое, ветер от юго-восточного до восточного.

Пилос находился гораздо западнее и ближе к нам. Там-то и был фронт. Давление там понизилось до 980 миллибар, дули шквалистые ветры с сильным дождем, видимость составляла один километр, густая облачность опустилась до пятисот футов от земли. Но сообщение о направлении и скорости ветра я упустил.

— И чего там хорошего? — снова спросил Кен.

— Такое впечатление, будто кто-то гонит на нас вал. Дай мне карту.

Он оставил штурвал и передал мне планшет с картой. Я пристроил карту на коленях, и меня стало охватывать беспокойство.

Летя прямым курсом, мы так над морем и дошли бы до Саксоса. Но примерно в 70 милях от него нам надо было пройти между южной частью греческого материка и Критом. Это был хороший, широкий пролив, если не считать, что кто-то как нарочно набросал там островов — это было характерно для всех морей вокруг Греции.

И вот там-то и находился фронт.

Запустив руку в волосы, я сидел и делал карандашом кое-какие вычисления. Если придерживаться своего курса, мы едва разойдемся с южной оконечностью самого северного острова Цериго, высшая точка которого составляла 1660 футов. Между этим островом и следующим крупным островом к югу, Антикифирой, есть пролив расстоянием восемнадцать миль. Только и между ними есть островок — кусок скалы под названием Пори, слишком маленький, чтобы на нем ещё была проставлена отметка высоты, но вполне вероятно, насколько я знаю греческие острова, что он торчит из моря футов на пятьсот.

Таким образом, у нас оставался узкий канал между Цериго и Пори. В хорошую погоду пройти там — никаких проблем, и в плохую на высоте в десять тысяч футов — тоже никаких проблем. Но не когда там идет фронт и мы должны поднырнуть под него на высоте в пятьсот футов при скверной видимости и сильном боковом ветре. К тому же, когда сверху над нами будет плотный слой грозовых туч, у нас будут слабые шансы получить радиопеленги.

Кен спросил:

— И где это будет?

— Вот посмотри. Принял управление.

— Передал управление.

Я положил руку на штурвал и почувствовал тепло и влагу от руки Кена. Другой рукой я передал ему карту. Он поизучал её некоторое время, а затем спросил:

— Но до этого острова, Саксоса, это ведь не дойдет? Мы там сядем?

— Если долетим. А если мы действительно хотим быть богатыми, почему бы нам не вернуться в Ливию и не украсть там нефтяную скважину?

— Самолет измажем. — Он внезапно улыбнулся. — Мы уже богаты. Нам нужна только более или менее точная прокладка и более или менее точное пилотирование, вот и все.

— Вот именно.

Я пытался определить, где же начнется фронт, и не мог. Я не знал, насколько он глубок. Но если он настолько грозен, как сообщал Пилос, то глубина его составляет около полсотни миль.

Кен перевернул правой рукой левую руку на коленях и взглянул на часы.

— Семь сорок. Сейчас мы должны быть снова на курсе. Держи шестьдесят два.

Я медленно переложил штурвал и изменил курс на пять градусов. Кен впервые за этот рейс начертил на карте маленький прямоугольник — знак мертвой зоны при исчислении курса. И рядом проставил время.

Я посмотрел на карту. Последний кружок, зафиксировавший наше уточненное местоположение, относился к 7.25 — за пятнадцать минут, или за полсотни с лишним миль, до этого. Для прохождения под фронтом в районе сужения мы нуждались в чем-то посущественнее, чем этот мертвый прямоугольник.

— А как насчет более или менее точной прокладки, про которую ты тут говорил? — спросил я.

Кен улыбнулся.

— Ищи данные, а я сделаю.

Он достал навигационный измеритель, транспортир и линейку из кармана на двери и начал работать с картой, а я включил радиотелеграф и стал осторожно вращать диск. Афины заглушались страшным шумом и треском. Я посмотрел, как на это реагирует радиокомпас, и стрелка бешено заметалась. В пределах пяти градусов ничего подходящего. Я стал искать дальше.

Лука слышна была чисто, но слабо, радиокомпас не мог взят её пеленг. Бенгази в настоящий момент в эфире не было, Пилоса тоже. Я убавил звук на радиотелеграфе и выключил радиостанцию. Часы показывали 7.44.

— Через сколько, как ты думаешь, мы увидим этот фронт? Через полсотни миль?

Слева, справа и спереди, все ближе и ближе, вырастало огромное, как первый небоскреб огромного города, кучевое облако, закрывая обзор. Но это ещё был не фронт. Фронт, когда мы увидели его, оказался высокой стеной из кучевых и грозовых облаков, раза в четыре выше того, что мы видели сейчас.

— Да, — сказал я. — Через пятьдесят и увидим.

— Хорошо. — Он ткнул карандашом в карту. — Как ты будешь вести себя в зоне фронта?

На это трудно было ответить. Здесь один ветер, там, в Пилосе, я не знаю какой. Он будет крутить: к северу, когда мы подойдем к фронту, а потом повернет резко на юг и на юго-восток в дальней точке фронта.

Этот поворот был важен: нам нужен был или восточный ветер, или западный, или близко к тому или другому, если мы собирались садиться на дорогу, что на острове Саксос, которая идет в направлении с востока на запад.

Но для беспокойства об этом ещё настанет свой черед.

Я медленно произнес:

— Считай ветер сорок узлов и двести восемьдесят градусов на уровне моря.

Это было предположение. А что мне оставалось ещё сказать?

— Понял.

Он стал вращать диск маленького вычислительного устройства, а я снова продолжил поиски в радиоэфире, но ничего не нашел: все близкие станции находились либо в области действия фронта, либо за его дальней стороной. Часы показывали 7.46.

У нас на пути громоздилось высокое кучевое облако. Я повернул на десять градусов влево, чтобы обойти его с краю. Кен приподнял голову, затем сделал пару пометок на карте и опустил вычислительное устройство в кармашек на дверце.

— Значит, будь готов к такому плану, — обратился ко мне Кен. — Мы примерно в семидесяти милях от пролива. Будем держаться своей высоты, пока не получим какой-нибудь радиопеленг, потом снижаемся на том же курсе примерно до пятисот футов или как подскажет ситуация. Под фронтом пойдем на ста двадцати узлах, хорошо?

Я кивнул. Уменьшим скорость — значит нас не будет сильно кидать вверх и вниз в турбулентных потоках и у нас будет больше времени, чтобы разглядеть какие-то препятствия перед собой и не врезаться в них. Но одновременно это означало, что ветер будет сносить нас сильнее, особенно если я его неверно прикинул.

Громада кучевого облака осталась по правому борту. Я совершил поворот, чтобы вернуться на прежний курс.

— За десять миль до пролива я дам тебе поворот вправо, чтобы обойти Цериго. Если будем держать восемьдесят семь градусов, то этот курс как раз проведет нас на восток через пролив. Будем держаться его, пока не убедимся, что мы прошли все эти острова, а там уже неважно, там не на что наткнуться. О'кей?

— Дай-ка на минутку карту, — попросил я.

Он передал мне её, и я прикинул новый курс, который придумал Кен. Правый поворот — это была идея хорошая и простая, а простая идея — всегда самая хорошая, когда имеешь дело с простыми навигационными приборами. Стоит начать выделывать витиеватый курс — и ты лишь преумножишь свои ошибки. Но всякий способ миновать десятимильный проход предполагал, что мы не можем отклоняться более чем на пять миль от курса. А это, в свою очередь, предполагало, что мы знаем свое первоначальное местоположение в момент отклонения от курса.

Кен тихо произнес:

— Вот оно.

Голова у меня дернулась вверх — и действительно, это было то самое. Оно находилось от нас, как мы и предполагали, милях в пятидесяти, но и с такого расстояния выглядело огромным. Плотная масса белесых грозовых туч доходила до высоты в 40 тысяч футов, их верхушки, срезанные стратосферными ветрами, были плоскими, как наковальни. Столбы молний высотой миль в восемь прорезали облака, восходящие и нисходящие потоки там могли перевернуть стотонный лайнер и оторвать у него крылья, а маленький четырехтонный самолетик типа «Пьяджо» вышел бы оттуда, как из мясорубки.

Но мы не собирались проходить сквозь все это, а пройти под низом если мы найдем это самое «под низом».

Кен сделал быстрые промеры по карте и сообщил:

— Миль пятнадцать от входа в коридор.

Я не спускал глаз с картины впереди. До сих пор я все-таки надеялся, несмотря на сообщение из Пилоса, что вся эта штука как-нибудь окажется где-то повосточнее или в ней появятся разрывы, хорошие прогалины футов этак с десять тысяч. Но нет. Я видел, что это единая масса высотой до 25 тысяч футов, и только на такой высоте она разрывалась на отдельные тучи. А 25 тысяч было для нас слишком высоко без кислорода, если даже «Пьяджо» смог бы вскарабкаться туда.

Кен удовлетворенным голосом произнес:

— До Саксоса он не достает. Там будет чисто. — Он взглянул вперед, потом на часы. — До этой штуки около сорока пяти миль. Через семь минут начинай снижаться. В семь пятьдесят пять.

Семь минут от того места, которое иначе не обозначишь на карте, как прямоугольничком неведения. Я приглушил радио и включил радиотелеграф.

Афины стали слышны посильнее, но и помехи тоже были погромче. Стрелка радиокомпаса нервно дернулась на циферблате, предлагая выбирать любой градус в пределах десятка. Я попробовал поймать Бенгази. Молчание. Потом снова Луку. Чисто, но это уже 350 миль. И до этого-то до Луки уже далеко было. Пытаясь что-то поймать, я только обманывал себя. Я попытался настроиться на Пилос. Там фронт, должно быть, уже прошел. Часы показывали 7.52.

Пилос появился внезапно, громко и отчетливо. Стрелка компаса метнулась и замерла. Но мы получили только один пеленг, и тот плохой, потому что, приведенный к нашему предполагаемому курсу, он показывал, что мы ошибаемся, но в ту сторону или в другую — подсказать не мог. Для этого мне надо было хоть как-то поймать какую-нибудь станцию, впереди или сзади, Афины или Луку. Часы показывали 7.54.

Я спросил:

— Где мы сейчас, по-твоему?

Кен поставил карандаш на карту, на наш предполагаемый курс, милях в тридцати до Цериго.

— Плюс-минус миля-две, — ответил он, — больше сказать нечего.

Да и как тут можно было быть уверенным? Мы не уточняли своего местонахождения уже полчаса, пролетев за это время более сотни миль. Если мы отклонялись лишь на пять процентов, то могли быть сейчас в пяти милях от курса — вот и весь предел уверенности.

А может, и не пять. Ветер мы высчитали наугад, никаких ориентиров внизу не видели.

— Внизу, — сказал я, — видимость должна быть не ахти какая. Как только нырнем под фронт, я сразу за приборы, а ты смотри в оба. — Кен кивнул, а я добавил: — Теперь на обращай внимания на карту. Смотри и смотри.

Кен посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Тебя что-то беспокоит?

— Мы же ни черта не знаем, где находимся, — ответил я. — Мы же снижаемся чуть ли не до уровня моря, а тут эти паршивые острова. Еще бы не беспокоиться.

Но Кен все-таки с удивлением продолжал смотреть на меня. Я обратился к радиовысотомеру.

— Как бы тебе ни казалось, все это не полет, так не летают. В любом другом случае я или отказался бы от полета, или изменил бы курс, или стал бы просить по радио о помощи.

Я и сейчас мог сделать это. Можно было бы взять в руки микрофон и запросить свои координаты. Кто-нибудь услышал бы — какой-нибудь самолет, какой-нибудь корабль. Всего-то и надо — взять в руки микрофон и назвать себя.

Кен покачал головой и сказал:

— Нет. Хватит с нас этих «других случаев».

Я взглянул на него, потом кивнул. Хватит с нас других случаев. Как тот полет десятилетней давности. Тоже особый полет, без радиозапросов, без обходных маневров, без возвращения обратно. И вот сейчас я снова в кабине самолета с тем же человеком.

Времени было 7.55. Фронт вставал над нами в менее чем двадцати милях огромная и прочная стена облаков. И я устремлялся под него, потому что только так можно было преодолеть его. Потому что то, что находилось с по другую сторону фронта, было притягательнее, чем отталкивающая опасность с его стороны. Это был мой свободный выбор. Внезапно мне показалось это очень важным.

— Пристегните ремни, — объявил я. — Самолет идет на снижение.

Кен нанес маленький квадратик на карте по нашему курсу и рядом пометил время.

31

Мы плавно снизились сквозь узкие каньоны между высокими кучевыми облаками, виляя между их бурлящими внутренностями. Пятнадцать градусов правее — держим пятнадцать секунд — тридцать градусов левее — тоже пятнадцать секунд — пятнадцать правее, снова на курс. Солнце над нами словно умерло, тучи сгустились. Я держал скорость 180 узлов, уменьшив газ и снижаясь на две тысячи футов в минуту.

Радиотелеграф у меня по-прежнему стоял на Афинах, и я пытался определить среднее направление по метаниям стрелки радиокомпаса. Надежда на такой пеленг была слабой. Кен встал и прошелся по кабине, закрепляя, чтобы не болтались, ремни, закрывая дверцы шкафчиков, привел в порядок буфет. Он готовился к тряске и броскам.

Каньоны между тучами расширялись, и наши зигзаги становились пошире. Море внизу было серым-серым, пересеченное белыми полосами. Мы продолжали снижение. На шести тысячах футах я прибавил газ, чтобы прожечь свечи, и снова убрал. Кен сел рядом в кресло второго пилота и пристегнул ремни. Мы снизились на пять тысяч, на этой высоте уже вдоволь не попетляешь. Фронта мы ещё не достигли, но какая-то белизна окутывала лобовое стекло, тонкая и прозрачная, но лучше бы её не было.

Машина твердо держалась курса, и я бросил взгляд на приборы, и тут облако разверзлось перед нами. Поначалу было тихо и спокойно, как в кино, когда показывают туман. И тут вначале мы попали под сильный нискодящий поток, «Пьяджо» провалился, прежде чем я успел сообразить, потом нас подбросило кверху, мы зависли и провалились в яму. Тут было бессмысленно бороться, все, что я мог сделать — это как-то смягчить броски и надеяться на то, что в среднем мы будем продолжать снижаться, а то и придерживаться курса. Компас метался во всю.

Потом, как ни странно, шарахание прекратилось. Это напугало меня: в какой-то момент я подумал, что у нас порвался кабель, идущий от штурвала. Но тут выяснилось, что мы опять очутились на открытом месте.

Я пробежал по приборам, поставил самолет на курс, дал прежнюю скорость и продолжил снижение.

— Где мы, черт побери, сейчас? — спросил Кен.

Я взглянул через лобовое стекло. Мы находились как бы в пещере. Сверху и по окружности рваными арками громоздились облака — темные, но с тусклым поверхностным светом, что придавало всему зрелищу сказочно-зловещий вид старинной гравюры.

Двигатели, похоже, вели себя спокойно, атмосфера здесь утихомирилась. Мы шли, куда нас несло, и это был затянувшийся неприятный миг. Я не хотел больше сворачивать и втыкаться в одну из этих стен из туч, как не хотел бы добровольно лететь на скалы. Я замер за штурвалом.

Я пробежал глазами по приборам, и они восстановили во мне равновесие. Циферблаты были реальными и знакомыми. Я был рад, что показания радиокомпаса совпадают с направлением движения в глубь пещеры.

— Ребята из метеослужбы ни за что бы не поверили в такое, — сказал Кен.

Я кивнул в знак согласия. Уже четыре тысячи. Я снова на короткое время прибавил газу, чтобы прожечь свечи. Кен внезапно повернул голову и сказал:

— Смотри, что-то по радио.

Я убавил газ, выключил радиотелеграф и прибавил звук на радиостанции.

Голос с американским акцентом кричал в наушниках:

— …На высоте четыре тысячи футов, идущий на снижение курсом семьдесят градусов на скорости двести узлов, назовите себя. Повторяю: неизвестный самолет, на высоте четыре тысячи футов, идущий на снижение курсом семьдесят градусов на скорости двести узлов, назовите себя.

Он сделал паузу, чтобы дать нам подумать. Кен с удивлением посмотрел на меня.

— Длинная рука и громкий голос Дяди Сэма, — сказал я. — Американский Шестой флот. Мы, должно быть, очень близко к ним. Нервничают, а?

Я бросил взгляд на радиокомпас: стрелка подрагивала от радиосигнала, идущего с северо-востока.

— А пальнуть по нам не могут? — спросил Кен.

— Средиземное море — пока ещё не частное американское озеро, насколько я слышал.

Снова раздался знакомый американский голос, и я его убавил. Кен внимательно смотрел вниз под нос самолета. Там ничего не было, кроме темных валов облаков и чего-то похожего на море.

— Ты знаешь, — задумчиво произнес Кен, — у них, должно быть, очень хорошие радары, если они так точно засекли нас в этом кошмаре.

— Это ж, наверно, на большом корабле — авианосце или ракетном крейсере.

— А нельзя запросить у них наше местоположение?

Я отрицательно покачал головой.

— Они очень услужливы, эти ребята. Ты их раз спросишь, а они потом прилипнут и будут передавать тебя по всему Средиземноморью. К тому же нам надо будет идентифицировать себя.

Я смотрел на радиокомпас, который почти устойчиво давал один пеленг. У меня это вызвало беспокойство. Но тут голос ушел искать нас на другом канале, и стрелка переменила направление.

Кен криво улыбнулся.

— Ты если увидишь: в нашу сторону идет управляемая ракета — называй себя.

— Есть назвать себя.

Кен взял себе карту.

— Мы примерно в двенадцати милях от Цериго. Приготовься взять вправо.

Мы уже снизились до полутора тысяч футов. В воздухе становилось темнее и словно тяжелее, будто темнота придавала ему дополнительную плотность. Между стенами облаков расстояние уменьшалось, они надвигались на нас. Мы не успеем снизиться, нам придется снова пронизывать облака.

Вдруг в конце пещеры, где сходились стены, внутри их засияло желто-зеленым, в наушниках раздался страшный треск.

Я выключил радио, сбавил газ, бросил нос резко вниз и вошел в нижнюю кромку облака, в мокрое пространство между морем и небом на высоте четырехсот футов.

Я прибавил газу, так как скорость упала до ста двадцати узлов, и осмотрелся вокруг. Собственно, смотреть было и не на что. Горизонта не было, море с небом сходились на неопределенном расстоянии. Сверху тучи нависали в виде огромного клока паутины, иногда там пробегали белые линии. Море внизу представлялось твердой массой, не имеющей глубины, просто поверхностью серого скользкого металла, которая поднималась, образовывала хребет, а затем рассыпалась на кусочки.

Впереди бушевал шквал. Мрачные кружевные занавески свисали с потолка облаков и развевались над морем. «Пьяджо» тяжело покачивался, рыская то в одну, то в другую сторону.

Кен взглянул на часы.

— Сейчас и поворачивай. Курс восемьдесят семь градусов.

Я стал делать поворот. «Пьяджо» прошел заданный курс, потом снова прошел его в другую сторону, затем нехотя принял новое направление, тяжело покачиваясь. При небольшой скорости и порывистом ветре «Пьяджо» требовал оптимального вмешательства, но я слишком вмешивался в его дела, будучи неспособным понять, где им управляю я, а где он подчиняется порывам ветра.

И вот мы попали в шквал. «Пьяджо» задрожал, и тысячи молоточков забарабанили по крыше кабины. Стекла сделались мутными от воды, потом так же быстро очистились. Кен кивнул на стекла.

— И стеклоочистителей никаких не надо. Поток воздуха все-таки сильный, раз стекла чистые. Так оно обычно и бывает.

Шквал был сильный, слишком сильный для арьергардного сектора фронта. То, что мы увидели впереди, показалось водопадом. Я забеспокоился: и без того среди этого ветра и дождя нет никакого горизонта и представления о дистанции, никакого понятия, идем ли мы со снижением или на подъем, что же будет, когда мы столкнемся с этой лавиной?

Барабанные удары дождя прекратились. Взглянув вперед, я понял, что слово «видимость» превратилось в бессмыслицу. Выглядывая воображаемые острова, я мог спокойно влететь в море.

— Иду по приборам, — сказал я, — а ты посматривай.

— Есть посматривать.

Я проверил обороты и температуру двигателей, потом нагнулся и весь сосредоточился на приборах пилотирования вслепую. Их шесть главных: индикатор скорости, искусственный горизонт, вариометр, потом отрываешь взгляд на радиовысотомер, что в стороне от центральной секции приборной панели, опять на панель — на радиокомпас, на прибор крена-поворота. И снова по цепочке: индикатор скорости и пошел дальше… Два круга в секунду. Так и идет. Убрать крен, восстановить высоту, сбавить скорость… И опять. И цифры, цифры, проверка на реакцию. Нужно успеть поставить рычаг вправо и тут же правильно оценить показания на том или другом циферблате. Какое тут искусство полета? Какая борьба не на жизнь а на смерть? Просто решаешь маленький тест на рефлексы. Два круга в секунду. И снова два круга в секунду. Зато живой.

«Приборы не много тебе скажут, когда ты летишь среди греческих островов». А кто или что скажет? Радио? Нет. Поздно насчет радио — здесь, на такой высоте. Единственный путь — это развернуться и мотать отсюда к чертовой матери. «Что же делал осторожный Джек Клей в других подобных ситуациях в своей жизни? В других полетах?»

«Пьяджо» слегка дергался, повинуясь моим приказам. Я бросил штурвал, потом тут же судорожно схватил его. Ладони у меня были мокрые.

Дождь снова забарабанил по кабине. Рядом со мной Кен что-то пошарил, потом щелкнула зажигалка, и её пламя показалось очень ярким во тьме кабины. Запахло дымком.

Кен протянул мне сигарету, я не отрывая глаз взял её, затянулся глубоко-глубоко и сладко, потом вернул сигарету Кену.

Что-то похожее на панику миновало, но какое-то беспокойство осталось.

Дождь прекратился. Машина стала держаться увереннее, продолжая идти на высоте 400 футов и рыская в пределах одного-двух градусов. Но градусы сейчас не имели большого значения, мы были слишком зажаты. Из-за градуса-двух мы и не врежемся ни во что, и не избежим столкновения. А если мы были на опасном направлении, то нас спасло бы определение собственного местонахождения.

— До Пори сколько? — спросил я.

— Да вот смотрю.

Я ничего не сказал. Потом мы передавали друг другу сигарету, карту.

— Около восьми миль. Почти точно справа по борту.

— А ты не думаешь, что мы ушли на юг от курса, здорово на юг? Миль пять, как?

— Да, а потом как минимум пару миль вперед. А с чего это тебе взбрело?

Я вернул Кену сигарету. А с чего это, действительно? С того, что у меня было предчувствие, вот и все. Первое правило в летном деле — это не верить своим предчувствиям, инстинктам. Но результатом пятнадцати лет полетов оказывается целый новый набор инстинктов. Помимо своей воли учитываешь баланс факторов, вероятностей, смутных намеков… И появляется предчувствие.

Оно и подсказало мне: к югу от курса. Почему?

Я слишком был занят ведением самолета, слишком поглощен маневрами между облаками, слушанием этого американского корабля…

И я сказал:

— Делаем поворот к северу.

— Что? — Кен непонимающе уставился на меня. — За каким дьяволом?

— Мы находимся к югу от курса.

Я четко переложил штурвал влево. Компас заколебался, затем его стрелка начала смещаться к северу. Новый шквал обрушился на нас.

— Черт тебя попутал, Джек! — Он ударил здоровой правой рукой по планшету. — Ты все испортишь, мы же совсем заблудимся, и все из-за того, что у тебя появилась какая-то идея… — И вдруг закричал: — Резко влево!

Я повернул штурвальное колесо на целый оборот, поставил машину на левое крыло, дал полный газ. Машина взвыла, зависла в воздухе и пошла резко влево.

Я громко крикнул:

— Скажи мне, когда пронесет!

Он висел, держась за правое стекло, и смотрел вперед.

— Вот — теперь. Теперь проехали.

Я отпустил штурвал, дав ему вернуться в прежнее положение, выровнял крыло, сбавил газ.

— Что там было? — спросил я.

— Вон. — Кен показал в сторону левого борта. — Твой проклятый остров, Пори.

Плоский зубчатый силуэт, мутный за шквальной стеной, уплывал за позади нас всего, может быть, ярдах в двухстах.

Мы сейчас развернулись через север на запад, почти по ветру. Выровняв машину, я начал медленный и широкий разворот обратно на восток.

— Так, теперь мы знаем, где мы, — промолвил я. — Теперь давай мне направление на Саксос.

Кен посмотрел на уплывающий из вида остров, затем вернулся к карте. Лицо у него было напряженным и озадаченным.

— Отсюда и дальше путь чист. До Саксоса — больше никаких островов. Около пятидесяти миль. — Голос его отражал внутреннее напряжение. Он взглянул на меня. — С ветром ты ошибся.

— Вероятно, — ответил я. — Это было просто из головы. Сейчас возьми скорость сорок пять узлов, направление — двести девяносто и дай мне новый курс.

Кен кивнул, погасил сигарету в пепельнице и спросил меня:

— А почему ты начал делать поворот — ещё до того, как я закричал?

— Это все тот американский корабль, — ответил я. — Направление на радиокомпасе было все время постоянным, пока он говорил, значит, они были не так близко. И к северо-востоку от нас. Между нами и Цериго, в то время как мы считали, что находимся только примерно в двенадцати милях от Цериго. Большой корабль, авианосец или что-то в этом роде, — он не будет торчать в таком месте, особенно в шторм. Значит, он проходил тем же проливом, которым пытались пройти мы. А мы были южнее его.

Кен посмотрел на меня некоторое время, медленно кивнул и обратился к карте. Он обвел кружком Пори и написал рядом время.

А я снова обратился к приборам. Погода становилась все более угрожающей, мы все дальше углублялись в зону фронта.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

32

Разрыв в облаках и тумане наступил через пятнадцать минут, или через тридцать миль, совершенно неожиданно, как это бывает, когда проходишь обложной фронт. Неизменный стук дождя прекратился, я взглянул и увидел, что здесь облака почти разогнало. Солнца ещё не было, но облака были высоко вверху — высокослоистые и перисто-слоистые. Впереди местами были видны лишь тучки и скопления кучевых облаков. Все, фронт мы прошли.

Я прибавил газу и дал самолету набрать высоту, а сам откинулся на спинку кресла и уставился в бесконечность. У меня в глазах мелькало от приборов, а руки закостенели от последних тридцати миль.

Кен подал голос:

— Вон, я думаю.

Я накренил самолет в ту сторону, куда он показывал. В тени кучевых облаков слева из воды серой громадой торчал Саксос и поменьше — Кира. Кен бросил карту и навигационные приспособления в кресло за спиной, потом наклонился и стал изучать Саксос.

— Как расположена дорога?

— С востока на запад.

Он резко поднял голову в мою сторону.

— Господи! Что же ты не сказал?!

Восточного ветра нам тут не будет. Не будет у нас и юго-восточного, близкого к направлению во фронте. Ветер будет такой южный, что южнее и не придумаешь, дующий со скоростью 45 узлов почти поперек дороги.

Я пожал плечами.

— А какой смысл был говорить заранее? У тебя что, есть друг или друг твоего друга, который умеет править ветрами?

Кен с досадой покачал головой.

— Просто тебе надо было сказать мне. То я чувствовал себя богатым, а теперь чувствую себя мертвым.

— За штурвалом — Джек Клей. Не курить, без паники. Будем жить.

Кучевое облако уходило на север, когда я обошел остров. Я снова убрал газ и вошел в длинное и пологое снижение. Остров начал оживать цветами, формами домов, пеной прибоя, зелеными пятнами в районе гавани. Никакой «Дакоты» я пока не смог разглядеть.

Я смог это сделать, когда проходил над гаванью: «Дакота» стояла на полдороге, поперек её. Странным образом Роджерс поставил её носом на север, от ветра. Но потом я понял: он не поставил её так, она разбилась.

Но не совсем разбилась. Она лежала на брюхе, шасси отлетело в сторону или подмялось назад, а дорога на сотню ярдов позади неё покрылась рытвинами и выбоинами.

Я на низкой высоте прошел над ней. Похоже, рядом никого не было.

— Шасси не выдержали, — сказал Кен.

Я прибавил высоты и ушел в сторону.

— Да.

У меня появился неприятное, болезненное ощущение в животе.

— Мы можем оказаться в таком же состоянии, — предположил Кен. — Тут никто не может дать гарантии. У этой штуки не такое крепкое брюхо, как у «Дака».

— А и не нужно пытаться. — Кен резко повернул голову в мою сторону. Я сделал вираж к Кире и головой указал на нее. — Вон там. Моррисон вон там сел. А он был на «Даке».

Кен рассматривал Киру, пока я делал правый вираж. Низкий берег, переходящий в короткую низину между двух невысоких холмов, хорошо проглядывались отсюда. Площадка в самом деле выглядела очень короткой, но у неё было направление на юг или на юго-восток, против ветра.

— Здесь «Дак» и сел?

— Именно здесь. Он там, среди деревьев. — Но самого самолета я не видел.

— Он погиб — Моррисон?

Я развернулся, чтобы посмотреть на островок со своего борта. По обеим сторонам маленькой равнины стояли совсем настоящие скалы, острые камни, выбивавшиеся из земли и поросшие майской зеленью. Равнина представляла собой вначале ярдов пятьдесят песка, потом полторы сотни ярдов дикой травы, затем она сходилась среди деревьев, в роще кипарисов, а дальше шел подъем.

На берегу, вытащенные на сушу, стояли две маленьких лодки. Наваб и его компания не могли переправиться на таких.

— Так Моррисон погиб? — повторил свой вопрос Кен.

— Не думаю.

Мы ещё покружили. С запада к нам подползал фронт в виде массы облаков. Эти серые джунгли отстояли от нас лишь миль на десять. Верхушка грозовых туч спряталась за тонким слоем перистых облаков, но от этого она не перестала существовать. И через полчаса мы снова окажемся во власти туч.

Я развернулся и пролетел какое-то расстояние, на приличной высоте, но медленно, лишь для того, чтобы прикинуть, насколько сносит ветром. По моим прикидкам, ветер отклонялся градусов на пятнадцать от направления долины. Это неплохо, но на самом острове могли быть поперечные завихрения.

Кен продолжал внимательно изучать остров.

— В этой долине должен быть такой сквозняк по самому низу. Конечно, у тебя может получиться… — Кен с сомнением взглянул в мою сторону, потом снова на остров. — А может быть, тут найдется кусочек дороги на каком-нибудь другом острове? Мы могли бы сесть там и переждать непогоду, а потом сесть здесь.

— Нет ничего, — ответил я. — Я все их пересмотрел.

Кен снова перевел на меня взгляд.

— Хочешь, я попробую? Я со всем справлюсь, только вот газ. Ты будешь манипулировать им, когда мне…

Я перебил его.

— Тебе хочется сойти на землю — тогда выходи. А если остаешься, то диктуй контрольную карту на посадку.

И Кен начал перечислять пункт за пунктом контрольную карту.

Я шел на высоте 400 ярдов, опустив все закрылки и задрав нос машины, в то время как скорость на приборах постепенно падала. Равнина внизу все ещё казалась очень маленькой. И ещё чем-то очень-очень заключительным, последним. Я собирался сесть на неё на минимальной скорости и очень круто. Так я смог бы поточнее попасть на избранную точку у самой кромки берега и машина не прокатится слишком далеко после касания земли. Но в этом случае она на глиссаде будет балансировать на пределе, после которого — переход в штопор. Любой порыв ветра сможет опрокинуть её, если я не удержу её.

— А ты не думаешь, что нам могут зачесть начальную полетную подготовку, если мы покажем, что у нас есть лицензии? — поинтересовался Кен.

— Их же нельзя взять с собой.

— И то верно.

Голос его звучал сухо и отсутствующе. Он смотрел вперед вниз.

Настал момент, когда я очутился один: я, машина и неразмеченный клочок земли на берегу, начинающийся настолько близко у воды, насколько я смогу попасть.

Я дал «Пьяджо» плавно снижаться с задранным носом, в какой-то момент замедления включив на всю газ, чтобы не дать самолету перейти опасную черту. На маленькой скорости машина стала тяжелей, и я сразу почувствовал, насколько постарели и устали мои руки после борьбы со стихией. Я старался удерживать «Пьяджо» на пределе. Первое боковое завихрение покачнуло «Пьяджо», и мне пришлось дать целый оборот штурвалом и схватиться за рули, чтобы удержать самолет.

Волна бесшумно набросилась на берег и рассыпалась, мельчайшие капельки повисли в воздухе… К моменту, как разобьется следующая волна, я уже коснусь земли — где-то, как-то, но коснусь… «Высоковато, слишком даже высоко я подошел к берегу. И слишком низко для того, чтобы суметь пройти над деревьями…»

Но нисходящий поток бросил меня на землю. Деревья и склон поплыли вверх.

Я выбрал остаток газа, чтобы смягчить падение, в последний раз приподнял нос, затем снова убрал газ, вцепился обеими руками в штурвал — и машина тяжело коснулась плотного мокрого песка.

33

Винты последний раз дернулись и остановились. Все системы с легким шумом, тиканьем, позвякиванием замирали. Стрелки приборов возвращались на нули. Самолет как бы медленно умирал вокруг нас.

Мы немного посидели в кабине. В моей голове перестали завывать двигатели, и я начал слышать, как ветер стучится в кабину, замечать грациозно раскачивающиеся в двух десятках ярдов от нас кипарисы.

Кен достал сигареты, протянул мне и дал прикурить. В тихом воздухе кабины мы сидели и затягивались дымом.

Кен тихо произнес:

— Я и забыл о тебе. Иногда забываешь, что ты не один.

Я кивнул, чуть не выронив изо рта сигарету. Отстегнув ремни, я медленно протянул руку и открыл боковое стекло. В кабину ворвался сладкий влажный воздух. Внезапно я почувствовал, что в кабине пахнет бензином и застоявшимся теплом.

Я встал и прошел назад между креслами. Ноги одновременно и слушались, и не слушались меня. Я открыл кабину и спрыгнул на землю. Ветер сразу набросился на меня. Я прислонился к самолету и взглянул назад.

На траве почти не осталось следа, но по песку прошли три узких колеи, еле заметные на сухом песке возле травы и отчетливые — на мокром, ближе к морю. Место соприкосновения с землей уже смыли волны. Должно быть, я посадил машину весьма близко к кромке берега. Это у меня хорошо вышло.

Мне стало холодно. Ветер задувал под рубашку и слишком быстро остужал пот. Я забрался обратно в кабину, нашел замшевый пиджак Кена с крошечными отверстиями от пули на левом рукаве и одел его на себя. Потом мы с Кеном вышли из самолета. По склону медленно спускались любопытные.

— Это там «Дак»? — спросил Кен, глядя на кипарисовую рощу.

— Да. — Зная, где находится самолет, я полагал, что сразу увижу его. Кен его пока не видел. — Пойдем посмотрим, — пригласил я. — Надо бы самолет развернуть.

Фронт скоро подойдет, и здесь задует северо-западный ветер. Лучше встать носом к нему. И для взлета, естественно, тоже. Я взглянул на короткую полосу травы и песка, и в ногах у меня снова появилась дрожь.

Кен уже был среди деревьев, когда первые местные жители подошли к нам. Я спросил насчет Николаоса и тут же увидел, что и он спускается по склону. Я кивками и пожатием плеч отвечал на вопросы, пока не подошел он. Он узнал меня. Мы поздоровались за руку.

— С вами все нормально?

— Да, прекрасно.

Он показал на «Пьяджо».

— Какие-нибудь проблемы?

— Так, кое-что. Но я хочу развернуть его. Вы поможете?

— О чем речь!

Я забрался в кабину и снял «Пьяджо» с тормозов, а тем временем он и ещё пара человек взялись за нос. Мы развернули машину и откатили её насколько можно назад, остановив в десятке ярдов от деревьев. Я снова поставил машину на стояночные тормоза, поставил колодки под все колеса, заблокировал систему управления и захлопнул за собой дверь в кабину.

Николаос смотрел на рощу и что-то показывал жестами.

— Ваш друг…

— Найду я его. — Я двинулся было в сторону Кена, но остановился и обернулся. — Этим утром кто-нибудь высаживался здесь?

Он замотал головой.

— Никого. Море, волна…

— Что, никто не может выйти в море в такую волну?

Он, кажется, даже немного обиделся.

— Это ж народ — моряки. Только смысл-то какой?..

Он покачал головой, и ветер сбросил его светлые волосы на лоб со шрамами. Я кивнул и пошел в сторону рощи.

И снова я словно в дверь вошел. Здесь было тихо и спокойно, только в вершинах деревьев стоял шум. Деревья, прохладная земля, поросший лишайником самолет отдавали старинным спокойствием. Даже то пятно на стабилизаторе, которое я очистил в прошлый раз — и увидел часть пакистанской эмблемы, выглядело сейчас старым. Я поймал себя на том, что ступаю крадучись.

Кена я вначале не увидел. Обойдя нос «Дакоты», я увидел его сквозь лобовое стекло кабины. Он кивнул мне и вышел наружу через дверь фюзеляжа.

— И что ты об этом скажешь? — спокойно спросил я.

Он медленно покачал головой.

— Ничего подобного не видел. Это как все равно часть храма. Я не стал бы… — Он снова беспомощно покачал головой. — Я просто не могу. Будто я хожу по душам погибших летчиков.

Я кивнул в знак согласия. Кен спросил, почти шепотом:

— И сокровища где-то поблизости?

— Я не знаю.

Я вернулся к «Пьяджо», и Кен последовал за мной. Николаос ждал нас за деревьями. Несколько детишек поднялись на цыпочки, чтобы заглянуть в кабину «Пьяджо», но все остальные разошлись по домам с холодного ветра. Облака быстро наползали на местность. Со стороны деревни на нас упали первые капли дождя.

Я сказал:

— Николаос, разрешите представить вам мистера Китсона. Кен, это Николаос Димитриу.

Николаос произнес несколько натянуто:

— Мне приятно с вами познакомиться.

Произошел обмен рукопожатиями. Затем я продолжил:

— Николаос был здесь германским солдатом во время войны. Он полюбил здешнюю жизнь и спустя несколько лет вернулся сюда и обосновался здесь. Я правильно говорю?

— Все верно, — глухо ответил Николаос.

Кен хмуро взглянул на меня. Здесь, на холодном ветру, ему было не до дипломатического этикета.

— Так, и куда теперь? — спросил он.

— Возможно, Николаос может нам помочь, — сказал я.

Кен с удивлением поднял брови, непонимающе взглянул на меня и Николаос. А я шел дальше:

— Все это началось, когда здесь очутилась «Дакота», с тех самых пор. Кен, что ты сказал обо всем том, что осталось от нее?

Кен поднял на меня глаза, осторожно провел правой рукой по больной левой.

— Ну, как храм, что-то в этом роде.

Он взглянул в сторону рощи, как бы вспоминая, что там, в нескольких футах отсюда, находится.

— Правильно, — сказал я. — Так оно примерно и должно быть.

Оба недоуменно посматривали на меня.

— Эта «Дакота», — продолжал я, — находится здесь больше десяти лет, это мы точно знаем. А возраст деревьев — как минимум двадцать пять.

Кен быстро взглянул в сторону рощи.

— Самолет не мог разбиться среди них, внутри. Значит… — И он обернулся ко мне.

— Да. Значит, кто-то взял взрослые деревья и посадил здесь уже потом.

— Зачем? Зачем их сажать?

— А вот теперь я начинаю думать. Я не так много знаю о греках этого острова, но знаю, что это не дикари и они не станут делать фетиша из куска металла. И если они хотели бы упрятать его, то куда легче было бы отволочь его в море. Есть только один человек, как я думаю, который хотел бы превратить разбитую «Дакоту» в старую гробницу. Это пилот.

— Моррисон, — добавил Кен. — Тот тип, который пригнал её сюда. — Но тут же покачал головой. — А, ненормальность какая-то.

— Только мне не говори, что это ненормально. Мы и так знаем, что ненормально. Заем, что первые драгоценности только через десять лет прибыли отсюда в Афины. Знаем, что кто-то взял и посадил здесь деревья вокруг «Дака». Причины всего это и не могли не быть ненормальными.

— Да, может быть и так. Ну и что? Ты думаешь, Моррисон жил здесь?

— Именно так я и думаю.

Кен обратился к Николаосу:

— Здесь, на острове, нет другого иностранца, англичанина?

Николаос развел руками.

— Нет. Был пилот с самолета, но он уехал.

— Когда? — настоятельно спросил Кен.

— Моррисон должен быть человеком нашего возраста, — продолжил я. Это англосакс, так что он не смог бы сойти за грека. И у него вполне могут быть шрамы на лбу, которые он заработал, когда сажал здесь «Дак» и ударился о скалу.

Кен стал присматриваться к Николаосу. Внезапно хищная улыбка расплылась на лице Кена. И он тихо произнес:

— Привет, Моррисон.

— Нет, — сказал Николаос, — я немец, я приехал сюда…

Я резко перебил его:

— Брось ты это. Десять лет назад это, возможно, была хорошая идея сделаться немцем. Никто не подумал бы, что англичанин пойдет на это. А теперь все снова добрые друзья.

Николаос медленно переводил взгляд то на одного, то на другого. Ветер усиливался и становился все холоднее, на нас упали новые капли дождя.

— Тут недалеко, на Саксосе, ждет настоящий немец. Он разберется тут с тобой за десять секунд и не будет рассыпаться в галантности, как мы.

Я дал Николаосу подумать и уже более спокойным тоном произнес:

— Время идет. Десять лет прошло, а сейчас ждать невозможно. У нас совсем нет времени.

— Хорошо, — согласился Николаос. — Что вам нужно? — Голос его звучал устало, но теперь более естественно.

— Драгоценности, — ответил Кен.

Николаос отрицательно замотал головой.

— Я продал их. Одному человеку в Афинах.

— Нет, — возразил я. — У меня нет сейчас времени объяснять тебе, откуда я знаю, что ты их не продал, не все продал, но просто поверь, что я знаю. И мы заключим сделку насчет остальных.

Он снова покачал головой.

— Говорю же вам…

Я разозлился.

— Нечего мне говорить! Человек, у которого ты украл их, наваб, сидит сейчас на Саксосе, пережидает погоду. Через несколько часов они схватят нас за горло. Или ты заключаешь сделку с нами — или будешь говорить с ним. Но с ним ты никакой сделки не заключишь. Это его драгоценности — ты помнишь это? Передай остальное нам — и ему будет неважно, есть ли ты на свете или нет тебя.

Он долго смотрел на меня. Ветер снова налетел на нас. Горизонт спрятался за тучами.

Николаос медленно произнес:

— Вы их купите у меня?

— Ты получишь свою долю из того, что мы получим за них.

— Какие у меня гарантии?

— Никаких гарантий, — ответил я, — но альтернативу получишь паршивую.

Он какое-то время посмотрел себе под ноги, а потом промолвил:

— Встретимся с вами в кафе.

34

В кафе имелась маленькая печка, работавшая на мазуте, и мы сидели, сгрудившись вокруг нее, греясь и попивая коньяк. Фронт настиг нас раньше, чем мы успели добежать сюда. Снаружи дождь барабанил по стеклам, вода начинала проникать под дверь и стекать по лестнице.

Хозяин стоял над нами с бутылкой в руке. Он, похоже, поверил в то, что мы совершили вынужденную посадку, и у него, как жителя острова, это вызвало заложенное в нем с детства радушие к потерпевшим кораблекрушение морякам. И у него это выразилось в коньяке. Отчасти я был согласен с ним, так было до некоторого времени, но не сейчас. А пока что я трудился над четвертой дозой коньяка.

Я старался довести до его понимания, что если он хочет проявить радушие, то пусть это сделает в форме какой-нибудь еды. Эта идея пришла к нему, словно озарение, и он подался в дальнюю комнату, чтобы воплотить её в жизнь.

Кен оперся спиной о стену и закрыл глаза. В этом заведении было темно и мирно, а доносившийся с улицы звук дождя делал обстановку ещё уютнее. Я взглянул на часы: было 10.15. Фронт повисит у нас над головой ещё два-два с половиной часа. Раньше двенадцати наваб сюда не заявится.

Через некоторое время хозяин появился с тарелками, сыром, медовым пирогом и ломтем хлеба. Я поблагодарил его и предложил заплатить за еду, но он и слышать не хотел об этом. Я снова поблагодарил его.

Кен оторвался от стены и принялся есть. Помещение наполнилось влажным теплом с запахом нефти. Мы расстегнули молнии на куртках, насколько это позволяла необходимость скрывать, что у нас есть пистолеты на поясе.

Я закурил и откинулся от стола.

— Как рука?

— Задеревянела. Но думаю, с ней все нормально.

Он снова прислонился к стене, закрыл глаза и обмяк. Вот она пилотская привычка: ничего не делай, если нечего делать.

В одиннадцать пришел Николаос — или Моррисон. Он промок насквозь, был измазан в масле и казался измотанным. Хозяин с удивлением посмотрел на него. Николаос перебросился с хозяином несколькими словами и опустился на скамейку рядом с нами. Подошел хозяин со стаканчиком коньяку.

— Ну? — спросил Кен.

Николаос посмотрел на печку. Лицо его было бледным и усталым.

— Они у меня дома.

— Так пойдем, когда ты будешь готов, — сказал я.

Николаос поставил коньяк на стол и продолжал смотреть на печь. Потом спокойно произнес:

— Я уж думал, что все к этому времени забудут о них. Вроде бы много времени прошло. Думал, что никто их не хватится уже. Поэтому я и начал продавать их.

— Люди не так быстро забывают о полутора миллионах, — сказал Кен.

Николаос взглянул на меня.

— А откуда ты узнал про меня?

Я сказал, откуда. И добавил:

— Я это понял ещё потому, что когда появился здесь в первый раз неделю назад и спросил тебя, погиб ли пилот «Дака», тебе надо было почему-то спрашивать хозяина этого кафе. Это самый первый вопрос, который задают о разбившемся самолете, и все на острове знают ответ на этот вопрос не раздумывая.

Он кивнул, продолжая смотреть на печь, а затем спокойно, но с горечью в голосе, произнес:

— И что вас принесло сюда? После стольких лет…

— Кто-нибудь пришел бы, рано или поздно, ты мог бы знать такие вещи.

Он словно не расслышал моих слов.

— Вы не знаете, зачем я посадил деревья. Вы же не понимаете, правда?

Я пожал плечами, а он объяснил:

— Эти деревья — могила Моррисона. — Кен ожил, прислушиваясь к этим словам. А Моррисон с улыбкой смотрел на меня, ожидая, что я скажу, и, не дождавшись продолжил: — Меня зовут теперь Николаос Димитриу. А Моррисон мертв. А, вам этого не понять.

Может, я понимал, а может — дошел бы до такого понимания, но сейчас ему хотелось сказать это самому — после десяти-то лет молчания. Вот это я точно понял.

Он отвел глаза на огонь печки и тихо произнес:

— Вы никогда не были богатыми, вы не знаете, что это такое. А я был богат, когда получил в руки эти драгоценности. Я посмотрел тогда в хвост самолета и понял, что я теперь обеспечен, ничто мне уже не страшно, что все теперь пойдет как надо.

Он прервался на мгновение и продолжил свой рассказ:

— Я приземлился на Аравийском полуострове, в Шардже, там заправился. Потом полетел в Бейрут. Я слышал, что это хорошее место, где можно продать такие вещи. Я собирался продать их, подняться в воздух — и никто никогда больше обо мне не услышал бы. Но когда я уже подлетал, то подумал: если я буду продавать это второпях — меня надуют, дадут очень мало. А я хотел получить за них по максимуму, сколько можно. И я решил двинуться подальше, на Родос. Я думал, что доберусь.

Это был теперь голос Моррисона, а не Николаоса. У него оставался искусственный немецкий акцент, ведь он практиковался в нем слишком долго, чтобы вот так сразу, за несколько минут, взять и забыть, но словарь возвращался к нему.

Кен медленно оторвался от стены, глядя на Моррисона и не произнося ни слова. А Моррисон продолжал:

— Так или иначе, но я прошел мимо Родоса. Была ночь, ветров я не знал и никак не мог поймать погоду по радио. Короче, я сбился с курса. Но в остальном я был цел и невредим, я обязан был, — подчеркнуто произнес он, остаться целым и невредимым, это я знал точно. В общем, я повернул на север. Я был уверен, что рано или поздно я найду, где сесть. Но тут я увидел, что не хватает горючего. Я, должно быть, очень сильно взял на запад и на юг. Левый борт совсем был сухой, двигатель остановился, а из правых баков тоже нечего было перекачивать… Потом стал чихать правый двигатель. А потом я понял, что мне конец. Я заблудился, никто не знал, где я, некому было прийти посмотреть на меня. Я уже прощался с жизнью.

— Я знаю, что ты чувствовал, — промолвил я.

— Нет, ты не знаешь! — воскликнул он, а потом, уже спокойно, продолжил: — И я увидел этот островок. И пологий открытый берег. И тогда я понял, что рано мне себя хоронить. Но, — он с победоносным видом обвел нас глазами, — Моррисон умер. Вы это понимаете или нет? Он разбился в море и погиб, потому что думал, что он богат и в полной безопасности. Вот откуда эти деревья — это его могила. Это как свечи. И «Дакота» там же. Я не хотел, чтобы местные трогали её, за исключением отдельных частей, которые могут пригодиться в хозяйстве. Я хотел, чтобы она была красивой, чтобы она стала частью этого острова. Ради этого острова и людей, ради того, что они такие. Они не знали и не знают про эти сокровища. Я закопал их под самолетом, и они так этого и не знают. Вот такие тут люди и вот почему Моррисон умер, а я стал Николаос Димитриу. Это вы можете понять?! — Его голос усилился почти до крика.

Никто из нас ничего не ответил. Хозяин стоял за стойкой, неловко улыбаясь и не понимая ни слова из нашего разговора.

Я взглянул на Кена. Он внимательно наблюдал за Моррисоном, держа руку в разрезе молнии.

Моррисон покачал головой и вновь уперся взглядом в пламя печи. Потом тихо произнес:

— Ничего вы не понимаете.

Все-то я понял. Теперь мы были Моррисонами, летчиками, тем же, чем он когда-то был, и теперь мы охотились за драгоценностями.

— Вы не можете забрать их, — сказал Моррисон, — они принадлежат этим местам. Моррисон украл их, Моррисон умер. Они нужны нам здесь.

Кен глубже сунул руку под куртку. Я быстро вмещался:

— Теперь об этом слишком поздно. Ты, я смотрю, выкапывал их там, а время бежит. Все, что ты можешь теперь сделать, это передать их нам.

Он повернул голову и пристально взглянул на меня. Долго он смотрел так, и в глубине его взгляда я мог различить то ли ненависть, то ли презрение, то ли просто усталость. Он и сам, пожалуй, не знал, что именно. Потом пожал плечами и произнес:

— Ничего вы не понимаете.

— Да, — сказал я, — я не понимаю.

Разговор в таком духе грозил стать бесконечным. Но вот Моррисон встал и произнес совсем спокойным голосом:

— Дождь почти кончился. Пойдемте в мой дом.

Я встал вслед за ним. Моррисон направился к двери, Кен медленно встал, по-прежнему не спуская глаз с Моррисона. Потом сказал мне:

— Не зря ты говорил, что тут ненормальные причины.

Я кивнул.

— Что-то в этом роде.

Я думал о том, что если человек, везший на борту на полтора миллиона драгоценностей, чуть не разбился в море, ему вполне могла прийти в голову мысль спастись самому, даже потеряв при этом сокровища. Ненормальная мысль. Неужели и мне такое может прийти в голову?

— А если бы он утопил это все в море, откуда не достал бы этого никогда, он что — был бы меньше ненормальным, чем закопать это на годы?

Кен кивнул, улыбнулся краем рта и пошел за Моррисоном.

35

Мы прошлепали по грязи и воде ярдов тридцать по главной улице, потом свернули в проулочек, прошли через двор и оказались у дома Моррисона. Мы оказались сейчас в тыльной части фронта, и дождь пошел на спад.

Моррисон распахнул тяжелую дощатую дверь, и мы вслед за ним вошли в дом.

Мы оказались в маленьком, почти квадратном помещении с толстыми белыми оштукатуренными стенами и каменным полом с несколькими выцветшими ковриками. Мебель дисгармонировала с прочностью стен: это был обычный набор дешевого городского барахла — стол, стулья, ярко и плохо покрашенный застекленный шкаф. На шкафу стояли фотографии в хромированных рамках. Под потолком тихо жужжала керосиновая лампа, отчего мне неожиданно сделалось не по себе, потому что я вспомнил тот же звук и запах полицейского участка в Мехари.

Посреди пола коврики были сдвинуты в сторону и там стояли два вымазанных в земле ящика из-под боеприпасов. Моррисон тихо прикрыл за нами дверь.

— Вот они, — промолвил он.

Мы стояли и молча смотрели на них. Потом я спросил:

— Как ты попал на Микиса?

Моррисон пожал плечами.

— Поехал в Афины и стал искать, кто бы мог их продать за меня. Я сказал там, что мне нужен человек, который может продать что угодно и где угодно. Владелец одной из посудин с этого острова слышал о таком человеке.

— О нем слышало слишком много людей, — заметил я. — И какие он поставил условия?

Он снова пожал плечами.

— Пойду-ка переоденусь.

Он прошел во внутреннюю комнату, а мы уставились на ящики. Через некоторое время Кен попытался подвинуть ногой один из них, но тот не поддался. И Кен произнес:

— Вот, значит, за чем мы прилетели. Ну что ж, давай станем богатыми.

Он с усилием нагнулся и потянул на себя одну крышку одного ящика. Она легко поддалась. На долгое время мы оба, кажется, лишились дыхания.

Ящик был почти полон. И все соответствовало списку наваба, тут было все как надо. Основная часть состояла из массивных изделий из жадеита молочно-серого цвета, узоры для тюрбанов в виде изящно вырезанных листьев папоротника, резные ручки кинжалов и ножны, маленькие косметические сосудики с резными рисунками храмов, пейзажей или просто насечкой. Само по себе качество резьбы по жадеиту было ужасным. Но дело тут не в том. Индийский принц, глядя на изделия из него, видел драгоценные камни, а не изображенный рисунок. Каждое изделие было усыпано бриллиантами, рубинами и изумрудами, некоторые — украшены золотым витьем в виде цветов, звезд, исламского полумесяца, и все это контрастировало с формой предмета.

Здесь мы увидели несколько золотых кувшинов, не слишком хороших по исполнению, словно они были слеплены из полос какой-то металлической пластической массы. В места соединения были вставлены рубины.

Все предметы были влажными и в комочках грязи, но все равно смотрелись на миллион.

Никто из нас не проронил при этом ни слова. И не притронулся ни к чему. Будь мы наедине с этим, любой из нас мог бы взять что-то в руки, подержать, погладить, ощутить, как следы этого богатства остаются на ладонях. Но такое было слишком интимно, сродни любви.

Второй ящик мы даже не открывали.

Кен достал сигареты и подал мне одну, затем повернулся к окну.

— Проясняется, — сказал он.

Я взглянул на часы.

— Через полчаса все пройдет.

— Да. — Кен подошел и закрыл крышку. — Они видели с Саксоса, как мы садились. Только просветлеет, они будут тут. Понесли это отсюда.

Вернулся Моррисон, в чистой рубашке, чистых брюках, умытый и причесанный. Он взглянул на ящики, затем на нас.

— Посмотрели? — поинтересовался он.

Я кивнул.

— И что вы теперь собираетесь делать?

— Выносить. Когда наваб прикатит сюда, ему лучше не знать, что ты когда-нибудь видел их. Так что оставайся Николаосом.

— А когда вы?..

— Потащили на берег, — сказал Кен.

Моррисон взглянул на него и ничего не произнес.

С каждой стороны ящики имели веревочные ручки. Прежние сопрели, но Моррисон перед этим, как видно, заменил их на проволочные. Он дотащил их в одиночку из рощи, а втроем-то тут и делать было нечего.

Я взялся за ручки одного и другого ящика, Кен здоровой рукой взял один ящик, Моррисон — другой, а свободной рукой открыл дверь.

Держа в одной руке мокрый плащ, а в другой — «люгер», вошел Хертер.

Будь у нас хоть в каждом кармане по автомату, в таком положении мы с Кеном были не менее пацифисты, чем статуя Ганди.

Хертер, должно быть, рассчитывал на это, ждал этого, прислушиваясь за дверью. В комнату он вошел бочком, приглядываясь к нам, на лице у него появилась слабая улыбка. Он выглядел мокрым и усталым: пересечь море в такую погоду — не большое удовольствие. Но на ногах он стоял уверенно, а «люгер» в руке лишь добавлял ему этой уверенности.

Что такое «люгер», я хорошо знал. Я стоял спокойно, зная манеру наваба посылать впереди себя этого мистера, чтобы он сделал всю грязную работу.

— Привет, мистер Китсон. Мы очень соскучились по вам.

Кен не ответил. В глазах Хертера я увидел блеск за стеклами очков, которого раньше не наблюдал. Теперь он сам тут хозяин, он выполняет приказ босса, и его босс предпочел бы не видеть, как он это делает.

Он был похож на человека, которому хочется кого-то убить.

— Медленно опустите ящики, — приказал он.

Мы медленно опустили ящики.

— Теперь поднимите руки вверх, пожалуйста.

Мы подняли руки.

Дверь в соседнюю комнату отворилась и вошла женщина. Хертер резко обернулся, и его рука аж побелела, сжимая «люгер». Я покачнулся вперед, открыв было рот, но пистолет резко передвинулся в мою сторону.

Это была маленькая смуглая женщина со впалыми щеками и иссиня черными волосами, собранными в пучок. Ей было лет тридцать пять, на ней была черная юбка, белая блузка, плечи окутывала черная шаль.

Мне как-то не приходила в голову идея, что Моррисон мог жениться. Но за десять лет попыток стать частью этого острова со всеми его жителями это должно было произойти.

Она смотрела на «люгер» своими широко раскрытыми от испуга темными глазами. Моррисон сказал что-то по-гречески, и пистолет рывком переместился на него.

— Пусть встанет рядом с вами, — приказал Хертер.

Моррисон перевел. Она с какой-то стеснительностью прошла и встала рядом с Моррисоном, глядя то на него, то на Хертера.

Хертер обратился к нам с Кеном.

— «Вальтер» и «беретту», пожалуйста, — и он улыбнулся оттого, что знает, какие у нас пистолеты. — Вначале мистер Китсон.

Кен расстегнул куртку, достал пистолет, держа его двумя пальцами, и положил на стол.

Потом я положил «беретту». Потом мы отступили, а Хертер собрал их левой рукой и сунул в карман плаща.

— Теперь, — объявил он, — мы потащим ящики на берег.

А больше и делать было нечего. Мы подняли ящики в прежнем порядке и двинулись — мы четверо впереди, Хертер за нами. Мы вышли во двор, в проулочек и вышли на главную улицу.

Дождь вот-вот собирался прекратиться, но ещё капал и в воздухе висела влага. Ветер стал менее порывистым и приобрел устойчивое западное направление. Белые в обычное время стены домов посерели или покрылись мокрыми разводами, бурные ручьи бежали между камнями, которыми была вымощена улица. Деревня словно стала нашей: если кто и видел, что мы идем, то никак на это не реагировал.

Мы вышли за пределы деревни и начали спускаться по ступенчатой тропинке к берегу. «Пьяджо» стоял там чистенький и блестящий среди скал и травы, словно модник посреди невыразительного окружения. С ящиками спускаться по тропе было не просто.

На берегу не видно было никакой лодки. Волны ещё не успокоились, разве что казались не такими высокими, как тогда, когда мы приземлялись.

Мы двинулись к «Пьяджо».

— Теперь поставьте на землю, — приказал Хертер.

Мы опустили ящики на землю, я медленно распрямился и осторожно повернул голову в сторону Хертера. В кармане рубашки у меня все ещё лежал маленький пистолет Юсуфа, но я сейчас был не в такой позиции, чтобы моментально выхватить его. Мне нужно было время достать его и время пустить в ход. Там имелось только три патрона, и я совершенно не знал этого пистолета. Если я неправильно воспользуюсь им, то мои 0,22 дюйма могут и не причинить Хертеру большого ущерба, а его 9-миллиметровая пуля из «люгера», куда бы ни угодила в меня, выведет из строя.

— Открыть дверь, — приказал он Моррисону, и Моррисон открыл.

— Китсон и Клей — положить ящики внутрь.

Мы подняли ящики — по одному за раз — и забросили их в кабину «Пьяджо». Можно было сейчас достать свой пистолетик, пока я находился спиной к нему. Когда мы поднимали второй ящик, я бросил взгляд в его сторону.

Прямо перед ним стояла жена Моррисона.

Я захлопнул дверцу и вернулся на место. А пистолет все лежал в кармане рубашки.

Хертер кивнул своим мыслям и полез в карман. Оттуда он достал пистолет «верей» — из моей «Дакоты», — отступил на шаг и выстрелил в воздух. В воздух над скалами, огораживающими равнину, взвилась красная ракета. Описав дугу, ракета упала возле рощи. Операция завершена, опасности больше нет, его превосходительство может пересекать море, чтобы сосчитать захваченное.

— А теперь, — сказал Хертер, — мы подождем.

Я спросил:

— Как сильно повреждена «Дакота»? Роджерс не ранен?

Хертер кисло улыбнулся.

— Несомненно, вы это сделали бы лучше, командир, но никто не ранен.

— Я спросил о Роджерсе, — снова сказал я. — Остальные меня не волнуют.

Это едва не стоило мне жизни. Улыбка мигом поблекла не его лице, он немного согнулся вперед, выставляя «люгер» так, чтобы стрелять с хорошим упором. Мне это мгновение показалось очень долгим.

Но он не имел приказа убивать меня или ему нужна была для этого причина посерьезнее, чем простой словесный выпад. Он медленно распрямился, но глаз с меня не спускал.

Кен спросил:

— Вы не возражаете, если мы покурим?

— Вы не будете курить, — ответил Хертер, не переводя на него взгляда, продолжая пристально смотреть на меня, словно что-то вспоминал обо мне. Наконец он вспомнил. Расплывшись в улыбке, он протянул левую руку. — Деньги, командир, пожалуйста.

— Какие деньги?

Улыбка сделалась ещё шире.

— Доллары и франки. За первую партию, прошу вас.

Я взглянул на него, потом поднял руку к карману рубашки. Это я полез в карман, где лежали деньги. «Люгер» был нацелен точно мне в живот. Это не тот шанс, нужно дождаться получше.

Я бросил пачку на траву перед ним. Он быстро наступил на неё ногой, медленно нагнулся и поднял деньги. Затем сделал шаг назад.

— Теперь, — сказал он, — подождем.

36

Мы ждали минут двадцать с лишним. Все время ожидания прошло в молчании, только Моррисон раз сказал что-то своей жене по-гречески. Дул все ещё холодный ветер, и мне хотелось застегнуть куртку на молнию, но это затруднило бы доступ к пистолету. Пришлось просто стоять и ждать.

Вскоре мы увидели прыгающую на волнах утлую рыбацкую лодчонку, входящую в залив. Рыбак удачно подвел её к берегу, выбрав промежуток между двумя волнами, но люди в лодке все равно уже достаточно намокли.

Хертеру пришлось дать им выбираться на берег самостоятельно. Наваб был одет в спортивную габардиновую куртку, которая в такой обстановке выглядела слишком дорого. Мисс Браун одела белый подпоясанный макинтош. Они медленно шли к нам по высокой траве, оба мокрые, бледные и укачанные. Драгоценности, оказываются, имеют куда более притягательную силу, чем я предполагал.

Хертер сделал движение, похожее на поклон, но пистолет при этом не шевельнулся.

— Драгоценности в кабине, ваше превосходительство. Может быть, вы захотите проверить их по списку.

Наваб стал рассматривать Кена — неторопливым, внимательным, удовлетворенным взглядом.

— Теперь я вижу, — еле слышно произнес он, — что это было глупо с моей стороны считать человека с такими особыми талантами, как у вас, утонувшим, мистер Китсон. — Кен и не посмотрел на него. Хертер напрягся и сжал «люгер». Наваб, нахмурившись, покачал головой. — О вероломстве мистера Китсона мы поговорим попозже. — Затем он обернулся ко мне. Вслед за ним то же сделали Хертер и «люгер». — Теперь капитан Клей. — Он отпустил мне мимолетную улыбку. — Насколько я помню, вы мастерски ведете деловые переговоры. Что вы попросите за эту часть драгоценностей?

— Обычные условия, — ответил я. — Пять процентов наличными.

Он снова улыбнулся. Он, видно, не чувствовал ещё полного удовлетворения от того факта, что мы стояли под дулом пистолета, наверно, его ещё мутило после перехода, но все же такая ситуация навеивала ему приятные воспоминания о добрых старых временах, когда навабы были действительно навабами.

Мисс Браун резко спросила его:

— Али, и долго мы тут будем стоять?

Он взглянул на нее. Она стояла, глубоко засунув руки в карманы белого макинтоша, втянув в плечи голову, замерзшая и усталая.

— Хочешь посмотреть на эти изделия? — спросил он её.

Мисс Браун пожала плечами. Хертер сунул руку в карман и достал список. Она взяла у него список, нетерпеливым движением откинула назад свои длинные черные волосы и проплыла мимо меня в «Пьяджо».

Наваб посмотрел на нее, потом обвел внимательным взглядом равнину и берег. Лодочник вытаскивал свою старую посудину на берег, подальше от волн. Так он мог повредить винт, но ему важнее было держаться денежных клиентов. Волны продолжали набрасываться на берег с прежней силой.

Сильный прибой вызвал явное неудовольствие наваба. Он повернулся к Моррисону.

— Сколько времени потребуется, чтобы волна успокоилась?

Моррисон пожал плечами.

— Чтобы совсем — минимум сутки. Но через три-четыре часа будет достаточно спокойно.

Я похолодел: Моррисон разговаривал на нормальном английском.

Но псевдонемецкий акцент все-таки присутствовал, и наваб ничего не заметил. Он кивнул и обратился к Хертеру:

— Вы смогли бы продержать их здесь ещё с пару часов?

Хертер сдержанно поклонился.

— Конечно, ваше превосходительство. — Он поколебался, а потом спросил: — Как ваше превосходительство желает, чтобы я поступил с ними?

«Ну, спасибо, парень, Очень хороший вопрос».

Наваб медленно обвел всех нас горящим взглядом.

— Я хотел бы видеть, чтобы их всех пристрелили, как паршивых свиней! брезгливо выкрикнул он. — Чтобы знали, как я наказываю такое предательство! Чтобы поняли, как много беспокойства они мне доставили!

Судя по всему, у него уже прошли тошнотные ощущения и он мог позволить себе выплеснуть на нас свой гнев, не опасаясь при этом уронить свое достоинство и выплеснуть себе на ноги содержимое собственного желудка.

Меня так и разбирало громко рассмеяться, но я отказал себе в этом. Наваб не зря так говорил: мы почти что одурачили его превосходительство наваба Тунгабхадры, и это было наихудшее из зол, которое мы могли причинить ему. Сами сокровища в списке наших прегрешений имели второстепенное значение.

— К сожалению, мы здесь на иностранной территории, так что нам придется обходиться с вами любезнее, чем мне того хотелось бы.

Дверца «Пьяджо» распахнулась, и появилась мисс Браун. Она заметно посвежела и пришла в себя.

— Все на месте, Али.

Это утихомирило его гнев. Он кивнул, взглянул на меня и произнес:

— Жаль, что мы не в Пакистане, командир. — Он повернулся к Хертеру. Я предоставляю вам разрешение делать с ними что вам угодно, если они будут не подчиняться вам, герр Хертер.

Хертер снова сдержанно кивнул и блекло улыбнулся, а наваб обратился к мисс Браун:

— Не пойти ли нам в деревенское кафе?

Она кивнула и тут же пошла. Наваб пошел было за ней, но остановился и посмотрел на Моррисона, а затем спросил Хертера:

— А как этот Димитриу оказался втянутым?

— Драгоценности находились в его доме, ваше превосходительство.

— Как они оказались там?

— Я не знаю, ваше превосходительство. Выяснить?

Наваб пожал плечами.

— Если хотите.

И пошел по траве вслед за мисс Браун.

Хертер отступил на пару шагов, чтобы занять удобную дистанцию, и помахал «люгером», собирая нас в кучу.

Я торопливо спросил Хертера, надеясь отвлечь его от последней мысли наваба:

— Ну а теперь мы можем закурить?

Хертер покачал головой.

— Вы не будете курить, командир.

— Ну ради Бога, — не унимался я.

— А ну спокойно!

Я пожал плечами.

— Вы могли бы разрешить женщине уйти. Она не причинит вам зла.

— Подождем.

В его глазах опять появился голодный блеск, и «люгер» нацелился мне в живот. Ему разрешили перестрелять всех нас, если он найдет нужным, и такие вещи он помнил без дополнительного напоминания.

— Прости меня за все это, Джек, — сказал Кен.

— Брось ты. При чем ты тут?

— Знаешь, я не хотел…

— Говорю тебе, брось.

— А ну спокойно там! — повторил Хертер.

Кен стал потирать свою перевязанную руку. Мы стояли и ждали. По крайней мере, мне показалось, что я сумел отвлечь внимание Хертера от Моррисона. Но я ошибался.

Внезапно из-за уходящих облаков выглянуло солнце, и мы сразу почувствовали тепло его лучей. Скалы и песок снова начали обретать яркую расцветку.

Хертер поменял свою позицию так, чтобы солнце светило ему в спину. Мы стояли тесной группой: я — крайний слева, Моррисон — крайний справа, а Хертер — в добрых футах пятнадцати от нас.

И Хертер спросил Моррисона:

— Почему драгоценности оказались в вашем доме?

Моррисон поднял на него глаза и молча пожал плечами.

— Отвечайте! — прорычал Хертер.

Моррисон не ответил.

Хертер навел пистолет на Моррисона и сделал пару шагов вперед. Жена Моррисона со страхом следила за движениями Хертера.

— Вас зовут Николаос Димитриу?

Моррисон медленно кивнул. Видно было, что он устал и потерял всякий интерес к происходящему.

Хертер нахмурился и о чем-то задумался. Я понадеялся, что это не придет ему в голову, но напрасно. И Хертер спросил-таки:

— Вы немец по рождению, nicht wahr?[17]

Моррисон молча продолжал смотреть на него.

— Und bei welchem Regiment haben Sie gedient?[18] — выпалил Хертер.

Я вмешался.

— Ради Бога, никакой он не немец, он француз и еле-еле говорит по-английски.

А ведь это я убедил Моррисона, всего несколько часов назад, что, мол, хватит ему выдавать себя за другого. Моррисон покачал головой и с усталым видом промолвил:

— Я англичанин, меня зовут Моррисон, это я привез сюда драгоценности.

Хертер машинально сделал три шага вперед и остановился, несколько пригнулся и направил на Моррисона пистолет. И спросил, почти не веря в возможность положительного ответа:

— Это вы, — подчеркнул он последнее слово, — украли их у его превосходительства?

Моррисон молча кивнул.

Хертер трижды выстрелил ему в живот.

И я бросился на Хертера. «Люгер» переметнулся на меня, но я ударил по нему левой рукой, и выстрел прогремел у меня под мышкой. Тут же правой рукой я схватил его за запястье правой руки, державшей пистолет, и всей своей тяжестью навалился на руку.

Мы свалились на землю, но я цепко держал в этот момент его руку. «Люгер» отлетел в сторону. Я бросил Хертера и перекатился к пистолету.

Женщина закричала, её крик вылился в один нескончаемый и беспрерывный звук.

И вот моя рука оказалась на «люгере», но требовались мгновения, чтобы принять удобное положение.

Кен тем временем бросился к Хертеру, но оказался между нами.

— В сторону! — закричал я.

Кен остановился и обернулся в мою сторону.

Я увидел, что Хертер и не пытается встать. Стоя на коленях, он доставал из кармана «вальтер» Кена. Об этом я забыл.

Моя рука, казалось, действовала медленно и никак не могла совладать с тяжелым «люгером». А Хертер тем временем уже выхватил «вальтер» и без подготовки выстрелил. Песок ударил мне в лицо.

Наконец мои пальцы как следует легли на «люгер». Я выстрелил, потом ещё раз. Пули угодили ему вниз, по ногам. «Вальтер» ещё раз дернулся, пуля прошла у меня над головой.

Я выставил руку и выстрелил в третий раз, прицельно.

Хертер медленно завалился на спину и замер, распростершись на мокрой траве.

Я неторопливо встал. Звуки выстрелов «люгера» ещё стояли у меня в ушах, а руки чувствовали его отдачу. Женщина перестала кричать. Я подошел к Хертеру, взял «вальтер» у него из руки, а затем достал из кармана и «беретту». С Хертером было покончено.

Моррисон лежал на спине, жена подложила ему под голову руку. Рубашка у него на животе была порвана, через неё текла темная кровь, очень много крови.

— Достань аптечку, — сказал я Кену.

Рассовав пистолеты по карманам, я опустился на колени возле Моррисона.

Он был ещё живой, но жизнь еле теплилась в нем. Три пули в животе, и одна из них порвала главную артерию. После такого оставшееся время жизни исчисляется на секунды.

Кен принес аптечку, открыл её и поставил рядом со мной. Там имелась лишь одна вещь, которая годилась в данной ситуации — ампула морфия.

Моррисон открыл глаза, когда я взял в руку ампулу, узнал её и хрипло произнес:

— Не надо морфий. Дайте мне… дайте мне…

Женщина взглянула на меня, что-то резко произнесла, и я положил ампулу обратно в аптечку.

Она нежно протерла ему лоб шалью, что-то нашептывая ему. Он что-то сказал ей, потом повернул голову в мою сторону.

— Ты Джек Клей? — еле слышно промолвил он.

Я кивнул.

— Да.

— А он… Он — Китсон?

— Да.

Он слабо улыбнулся.

— Я помню о вас обоих. — Он закрыл глаза. Пот струился у него по лбу. — Вы оба… о вас говорили об обоих. Два лучших… в своем деле… в транспортной авиации… — Он снова посмотрел на жену. — Странно… оба здесь. — Пот ручьями тек со лба, он закрыл глаза.

Я медленно поднялся. Через несколько мгновений Моррисон открыл глаза и что-то нежно произнес по-гречески, а она прошептала ему в ответ. Моррисон что-то ещё сказал, улыбнулся — и умер.

Я неслышно отступил под крыло и встал рядом с Кеном. Женщина нежно опустила голову Моррисона, чтобы ему было удобно, затем накрыла ему лицо шалью.

Она встала и посмотрела на нас сухими глазами, полными ненависти.

Мне нечего было сказать ей. Что бы я ни сказал ей, на каком бы языке ни сказал, она с ненавистью отнесется и к моим словам. Я принес ему смерть на остров, и только это имело для неё значение. И она была права.

Она повернулась и пошла, медленно, но выпрямившись, в сторону тропинки, поднимающейся в деревню.

Кен тихо сказал:

— А теперь давай быстро в самолет, парень.

Ноги у меня дрожали. Я сел в раскрытой двери «Пьяджо» и достал из кармана пистолеты.

— Не сейчас, — сказал я. — Двое убитых, надо дать объяснения, чтобы на нас это не висело.

Кен с удивлением посмотрел на меня.

— Господи, из-за этого?

Я передал ему «вальтер».

— Твой, кажется. Не только из-за этого.

Я взглянул на Хертера, неряшливо валяющегося на земле. Мертвый он выглядел раскованнее, чем живой. В нескольких ярдах от него лежал Моррисон, прибранный и прямой.

— Ты не знаешь, — спросил я Кена, — даты последнего вылета Моррисона? Ну, когда он умыкнул драгоценности?

Кен посмотрел на меня некоторое время, затем сообщил:

— Десятое февраля. А за каким чертом тебе это?

Я только молча кивнул. Это было лишь за неделю до того, как мы в горящем самолете сели на мокрое поле в Каче. Об этой стороне деятельности Китсона и Клея Моррисон не мог слышать.

Я встал, подошел к Хертеру и, нагнувшись, достал у него из кармана большую пачку денег. Верхние купюры были сложены и слегка помяты — это были мои доллары и франки. Я взял их, а остальное сунул обратно. Там было, вероятно, тысяч на двадцать пять долларов, в различной валюте.

Потом я объявил Кену:

— Я пойду наверх, надо заключить одну сделку.

И я повернулся и пошел, не дожидаясь, что скажет Кен. Но через несколько шагов он был уже рядом.

37

Наверху на тропинке мы встретили много людей. Жены Моррисона среди них не было. Они остановились, пропуская нас, за исключением одного пожилого человека, который, видно, считал, что если тут кто-то и способен принимать решения, то только он. Но он ещё и сам точно не знал, какие, а я ему был не помощник. Он спросил меня по-гречески, потом на подобии французского, но в этот день я ни слова не знал из французского. Ему оставалось лишь беспомощно стоять и смотреть на меня. Между нами было куда больше проблем, чем просто языковый барьер. Потом он покачал головой, скорее от безнадежности, чем рассердившись, и отступил в сторону. Мы пошли дальше в деревню, и никто больше не пытался нас останавливать.

Дверь в кофейню была незаперта. Я отворил её ногой и остановился. После солнечного света, отраженного от белых стен, внутри все казалось кромешной тьмой, но я смог различить там смутное белое пятно. Я осторожно спустился по ступенькам с «люгером» Хертера в руке.

Оба оказались там. Они сидели за столиком в дальнем углу, где за час-два до этого сидели мы. Наваб, казалось, удивился, увидев нас. Хозяина рядом не было.

Я сунул «люгер» в карман брюк, прошел через помещение кофейни и налил два небольших стаканчика коньяку. Кен вошел и затворил дверь.

Мисс Браун тихо произнесла:

— А мы слышали стрельбу.

— Ну да. И тут же вскочили и побежали посмотреть, кто же убит, сказал я. — Ваше здоровье. — И я залпом выпил коньяк.

Наваб смотрел на меня, нервозно прищурившись.

— Хертер убит, — сообщил я ему.

Он моргнул пару раз и несколько сжался.

— Вы его убили? — прошептал он.

Мисс Браун холодно произнесла:

— Рано или поздно его должны были убить.

— Вот именно, — согласился я с нею.

Наваб словно не слышал нас.

— Вот так взяли и убили? — снова шепотом промолвил он.

— Что значит — «вот так взяли и убили»? — жестким тоном произнес я. В последний раз, когда вы нас видели, это он наставлял на нас оружие. Он застрелил невооруженного человека. И он сделал это потому, что вы этого хотели. Он был вашим палачом, и я полагаю, он умер счастливым.

Наваб снова часто заморгал.

Кен поставил свой стакан на стойку и расстегнул куртку, показав «вальтер» на поясе. Потом он взглянул на меня и вопросительно поднял брови. Я налил ещё коньяку, потом сделал несколько шагов и оперся на спинку стула напротив стола наваба. Кен стоял, прислонившись к стойке.

— И что вы теперь собираетесь делать? — спросил наваб.

Мисс Браун коротко и выразительно усмехнулась.

— Я пришел получить вознаграждение за остальные драгоценности. Они там, в самолете, вы их пересчитали. Теперь я пришел за вознаграждением.

Наступило долгое молчание, в течение которого все взоры были обращены на меня. Наконец Кен тихо произнес за моей спиной:

— Ну и шуточки у тебя.

Мисс Браун спросила:

— И это все, командир?

Я кивнул.

— За этим я и пришел.

Внезапно мисс Браун снова засмеялась, на этот раз искренне и громко. Маленькое помещение наполнилось её смехом. Она покачала головой.

— Извините меня, командир, но вы человек с весьма ограниченными амбициями.

— Да, такой вот я. — Я продолжал смотреть на наваба. — Ну как?

К нему на лицо вернулись краски. Он несколько отвалился от стола и изучающе посмотрел на меня, потом улыбнулся.

— Так что вы хотите — ваши пять процентов?

Я кивнул и спросил:

— Как вы оцениваете всю партию? Около полутора миллионов фунтов?

Он галантно наклонил голову, продолжая улыбаться.

— Полагаю, это доходит где-то до этой цифры.

— Что ж, это довольно-таки справедливо. А если бы вы торговались, то могли бы сказать, что груз «Пьяджо» составляет миллион фунтов?

Он снова наклонил голову.

— Отлично. В этом случае наша доля составляет пятьдесят тысяч.

Наваб улыбнулся ещё шире.

— Это в высшей степени честно, командир. К несчастью, — он развел руками, — вы не сможете получить это наличными. Как вы знаете, я никогда сам не ношу деньги. Но чек я вам, конечно, дам.

Кен зло сказал:

— И остановит его действие, как только доберется до ближайшего узла связи. — Он со стуком поставил стакан на стойку. — Ладно, парад закончен. Пойдем, надо взлетать, пока наш ветер.

Мисс Браун взглянула на него, затем перевела глаза на меня и, похоже, с изумлением улыбнулась.

Я обратился к навабу:

— Я не испытываю счастья при мысли, что улечу и буду сам сбывать это добро. Это окажется нелегким делом. Но меня не особенно радует и перспектива получить от вас чек. Так что если вы не можете придумать ничего лучшего, я могу выбросить всю партию в море, и никто не предъявит мне никаких претензий.

Наваб пожал плечами и неприятным тоном произнес:

— Все наличные носил мистер Хертер — но, очевидно, вы их уже забрали у него.

Я отрицательно покачал головой.

— Как ни странно — нет. Это все при нем. Я буду выглядеть в лучшем свете, если полиция обнаружит при нем большую сумму денег. Так что вы ещё можете предложить?

Наваб снова только пожал плечами. Я посмотрел на Кена и сказал:

— Значит, судя по всему, нам придется брать чек.

Кен не отрываясь уставился на меня.

— Господи всемогущий! — взмолился он. — Я не согласен.

Я отодвинул стул и сел.

— Тут всегда был риск, — сказал я Кену, — что ему не очень сильно захочется получить свое добро назад. Он не такой уж и жадный до денег, он не испытывает нужды в них. Он никогда не знал, что такое их отсутствие. Ему хочется лишь получить удовлетворение, растоптав нас. И ты знаешь, он это может. — Я посмотрел на наваба. Глаза его прищурились и загорелись, на губах появилась еле заметная улыбка. Я продолжал, обращаясь к Кену: — Здесь мы можем взять верх, потому что у нас пистолеты и нас никто не видит. Но как только мы очутимся вне этого островка, мы станем Китсоном и Клеем, а он — снова его превосходительством. И если мы улетим с этим добром, он будет преследовать нас до самой преисподней или Хайдарабада, потому что будет считать, что мы обвели его вокруг пальца. Черт возьми, ты же знаешь его!

Кен кивнул.

— Я знаю его, это верно, — мрачно произнес он. — Поэтому я и не хочу брать его чек. Значит, ты берешь чек на двадцать пять тысяч, если ты такой глупый, и отдаешь ему один из ящиков. А другой забираю я.

— И что ты будешь делать с ним, Кен?

— Найду что.

— Как? Через какого посредника, в каком городе, какой стране? Ты понимаешь в этих вещах? Ты знаешь кого-нибудь, кто связан с такими делами?

Он продолжительное время внимательно смотрел на меня, затем подошел и сел в нескольких футах от меня. Потом Кен достал сигарету из пачки мисс Браун, лежавшей на столе. закурил, хмуро взглянул на меня и сказал:

— Это становится сделкой между нами, тобой и мной, Джек.

Я тихо ответил:

— Так всегда. Всегда этим кончалось.

38

Помещение уменьшилось до размеров пилотской кабины, в которой были только мы с Кеном. Правда, где-то была ещё красивая девушка в белом макинтоше и субтильный миллионер в спортивной куртке, но это все было из категории «а также».

Я спокойно объяснял:

— Эти нефриты-жадеиты, которые там, в «Пьяджо», они ничего не стоят. Для нас ничего. Мы не сможем продать их. Большинство воров, вломившись в квартиру, так и оставят их на туалетном столике. А у нас даже нет преимуществ этих воров: наваб точно будет знать, что они у нас. Ему всего-то и сделать надо, что послать описания их и нас в Интерпол, и мы десять лет будем выжидать, прежде чем попробуем что-то сплавить.

— Спасибо тебе, — с насмешкой сказал Кен, — что ты вложил хорошую идею в его головенку.

Я недовольно замотал головой.

— Выкинь его из головы, — стал убеждать я Кена, — считай, его нет. Если он даже слова не скажет по этому поводу, ничто не меняет дела. Ты просто идешь с этим добром в любой ювелирный магазин в любом городе мира, и каждый будет знать, что это краденое. Мы с тобой не того сорта люди, которые обладают такими вещами честно и законно, одно их наличие у нас будет делать нас преступниками. Ты не сможешь продать их честно, по некоторым причинам ты не сможешь продать их и через подпольные каналы. Никакой профессиональный жулик не станет связываться с такими уникальными изделиями.

— Твой же парень из Афин, Микис, связался же.

— Кен, Микис убит.

Кен грустно посмотрел на меня, наклонился вперед, аккуратно поддерживая на коленях раненую левую руку. Потом кивнул.

— О'кей, я тебя понял. Значит, есть риск, я признаю — большой риск. Но есть шанс и разжиться. А так мы возвращаем все это ему за чек — и убыток гарантирован.

— Ты знаешь, — продолжал я доказывать Кену, — полчаса назад я с радостью отдал бы все, лишь не быть под дулом пистолета, и считал бы это хорошей сделкой. Сейчас же мне этого мало, мне нужно немножко больше. Там на берегу — двое убитых, и одного из них убил я. Убил при свидетелях. Меня это устраивает, поскольку я считаю, что имел все основания убить его. Но мне придется задержаться здесь, чтобы доказать, что у меня были основания. Если же я сбегу, то я — убийца. То же самое и ты. Ты сбегаешь с этими драгоценностями — ты жулик. И мы никогда не сможем вернуться сюда, а при нашей работе мы должны иметь право возвращаться.

— А может, я сыт по горло этой работой? — безо всякой запальчивости возразил Кен. — А может, я устроюсь с этим ящичком в тихом теплом местечке. Риск, конечно, есть и все такое.

— Разбиться на далеком пустынном островке, закопать сокровища в землю под самолетом и десять лет сидеть и ждать? — насмешливо произнес я. — Это уже было.

— Да, и, может быть, я тоже попытаюсь.

— Поверь мне: ничего из этого не выйдет, — продолжал я убеждать Кена.

Он медленно откинулся на спинку стула и погасил сигарету в керамической пепельнице. Потом задумчиво посмотрел на меня и заговорил:

— Все началось десять лет назад, так? Все восходит к тем временам. Тогда у нас был шанс — тогда, когда у нас был собственный самолет. В тех обстоятельствах, в то время, молодые, крепкие, мы действительно могли кое-что сделать. — Кен грустно покачал головой. — Но то время ушло, Джек, и ушло навсегда. Мы взялись за грязное дело, залезли в грязную политику и потеряли самолет и лицензии. — Кен наклонился ко мне. — Вспомни это и согласись, друг: это доконало нас. Второй раз мы на такое не способны. И время не то, и мы не те. Но вот мы получили шанс. Не такой, как тогда, но шанс. Конечно, риск есть. Тогда был риск, и мы на него пошли, и проиграли. Но теперь — какой шанс! — Вздохнув, Кен продолжил: — В одном из этих ящиков — десять лет моей жизни, Джек, и даже больше. Десять лет мы, люди маленькие, занимаясь ничтожной работой, ждали этого шанса. Кто знает, — он пожал плечами, — может, ты-то и доволен, а я — нет. Так что не отговаривай меня. Не хочешь брать — не бери, но меня не отговаривай.

— Ты по-прежнему считаешь, — спросил я, — что мы взялись тогда за грязное дело? — Кен откинулся на спинку стула и хмуро смерил меня взглядом, покуривая новую сигарету. — Никаким грязным делом мы не занимались. Однако нам повезло, что мы выбрались оттуда живыми. Потеряв самолет и лицензии, мы ещё дешево отделались. А тот полет был нашей ошибкой. Мы тогда были молодыми летчиками, самонадеянными. Самонадеянность нас и погубила. Нечего возить оружие в чужой стране — или, по крайней мере, нечего жаловаться на судьбу, если ты залетел на этом деле. Ты это понимаешь?

Кен сидел, весь напрягшийся, глядя на меня из-под бровей.

— Давай-давай, — тихо промолвил он, — продолжай.

— Ну и вот, а теперь ты хочешь совершить ещё один хитрый полет, с другим левым грузом. Не пройдет это у тебя, Кен, такие вещи не проходят. Ты считаешь, что потерял десять лет, водя воздушные лимузины в Пакистане. Тебе поработать бы на той работе, которой я занимался. Все эти проклятые десять лет я летал в темной стороне неба.

Лицо его скривилось в подобии улыбки.

— И это дает теперь тебе право брать управление на себя? — спросил он.

— Да: я видел, чем это кончается, а ты — нет.

— И ты, значит, не хочешь, чтобы это случилось со мной, да? — холодно произнес он. — Только потому, что десять лет назад мы с тобой сидели в одной кабине? Мне кажется, ты слишком много берешь на себя, когда вот так стараешься оградить меня от меня самого.

— Кен, а тебе никогда не приходило в голову, зачем я полетел в Мехари и связался с тамошними типами, хотя драгоценности были уже у меня на борту?

Кен нахмурился и стал думать, почему же. Потом поднял на меня глаза и спросил, тщательно подбирая слова:

— Ну, это… не потому же, что ты обиделся, что я не пригласил тебя участвовать в этом деле с самого начала?

— Да, пригласить ты меня не пригласил.

— Ну а представь, что я позвал бы тебя? Представь, что я пришел бы к тебе в то утро в Афинах и сказал бы, что, мол, я знаю, как выйти на драгоценности, и позвал бы тебя лететь вместе? И что бы тогда?

Я ответил, подчеркивая каждое слово:

— Но ты не позвал, Кен. А вот что ты сделал — так это выяснил, что я собираюсь везти этот груз, а там — ты позволил бы себе напасть на мой самолет с пистолетом под курткой.

В кофейне установилась полная тишина.

Кен снова откинулся на спинку стула, слегка насупившись. В его глазах, как мне показалось, появилась тень беспокойства. Потом он покачал головой.

— Ты балбес, я совсем не собирался стрелять в тебя.

— Не собирался? Откуда тебе знать, что ты собирался и чего не собирался? Ты готовился что-то забрать из моего самолета с оружием в руках. Никто такого не позволял в отношении меня. Так что ты был ещё как готов стрелять в меня!

Кен замотал головой, по-прежнему хмурясь.

— Нет, — тихо произнес он, — я не собирался. Но… А, сам не знаю. Он посмотрел в пол. — Я как бы забыл о твоем существовании, Джек. — Потом Кен поднял голову. — Но сейчас не в этом дело. Я дам тебе все, что ты скажешь, я не собираюсь толкать тебя ни на что, но один ящик я заберу. У меня есть серьезные причины для этого.

— Не вполне серьезные.

Кен отрезал:

— Я забираю один из ящиков и лодку. А тот факт, что ты не едешь со мной, лишь усиливает твою позицию перед полицией. Можешь все валить на меня. — Кен встал. — Если ты предпочитаешь такой путь.

— Ничего я не предпочитаю. Ты сядь пока.

Кен вышел из-за стула и остановился, широко расставив ноги. Потом он осторожно пошевелил левой рукой, пока она не зацепился ею за пояс, возле самого «вальтера».

— Нет, — сказал он. — Считай, что дело сделано, Джек. И теперь я ухожу. Так что на этом давай и расстанемся.

Я расстегнул молнию на куртке, делая все медленно и открыто, и «беретта» оказался под рукой. Кен напряженно наблюдал за мной, несколько сгорбившись и напрягшись.

Затем я откинулся на спинку стула, взял сигарету со стола и положил её в рот.

— Есть вещи, которые ты не знаешь, Кен. Так что управление в моих руках.

— Ты это брось! — с каким-то страданием в голосе воскликнул он. — Ты видел, я умею управляться с пистолетом! Так что ты брось свои штучки!

— Пятнадцать лет, — мягко сказал я. — Пятнадцать лет — и дойти вот до такого.

— Я сказал: нет!

Я пожал плечами. «Беретта» был у меня на поясе, а во рту незажженная сигарета. Я медленно полез в карман рубашки, как бы за спичками.

И наставил на Кена свой 0,22.

Его правая рука дернулась к рукоятке «вальтера», но остановилась, так и не притронувшись к ней. Некоторое время он стоял застыв, не спуская глаз с маленького пистолета.

— Принял управление, — сказал я.

Он опустил правую руку, не поднимая глаз.

— Передал управление, — проворчал он. Похоже, с него немного спало напряжение. — Пятнадцать лет, — сказал он. — Пятнадцать лет. Ну, ты и сентиментальная скотина!

Я кивнул и осторожно встал.

Кен поднял на меня глаза. потом улыбнулся.

— Знаешь что? — сказал он. — Это, конечно, жутко смешно, но я лучше себя чувствую, когда ты меня держишь под пистолетом, чем если бы я держал тебя.

Я пожал плечами. Кен медленно покачал головой.

— Мне бы не понравилось стрелять в тебя, Джек.

— Ты сам сентиментальная скотина.

И мы улыбнулись друг другу.

39

Я прошел к стойке, откуда мне было видно всех. Помещение, мне показалось, снова расширилось. Я взглянул на наваба.

— Сделка завершена, — сказал я ему. — Выписывайте чек.

Он тускло улыбнулся.

— Вы уверены, что это необходимо, командир?

— Уверен. Выписывайте, я то я выброшу весь этот чертов груз в море.

Он нахмурился и полез во внутренний карман. Кто его знает, вдруг у него пистолет там — Кира на наших глазах превращалась в арсенал западного мира. Но пистолета он не достал. А достал он чековую книжку и ручку. Он заполнил чек, промокнул его и вырвал из книжки. И снова поднял глаза на меня.

— Теперь напишите расписку: что вы получили все драгоценности в полном порядке и что вы заплатили вознаграждение в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов за их обнаружение.

Эту идею он воспринял насупленно — главным образом потому, что не видел, к чему я клоню.

Я объяснил:

— Этот листок бумаги, — я показал пистолетом на чек, — может, и не такая уж хорошая штука, но, по крайней мере, я пережил немало неприятностей, избавляясь от драгоценностей. И я не хочу больше никаких претензий — с вашей стороны, — что, мол, я присвоил что-то из этого добра себе.

Наваб продолжал смотреть ни меня с подозрением, но достал лист бумаги и написал расписку.

— Посмотри, как они выглядят, — сказал я Кену.

Он взял чек и расписку со стола и посмотрел на них.

— Нормально, если ты что получишь по ним.

— Отлично. Теперь, — сказал я, — есть ещё проблема «Пьяджо», который стоит там на берегу. Он будет находиться там, пока вы не найдете, кто заберет его оттуда. На этом наши деловые отношения заканчиваются. Если не считать вот этого. — Я поднял повыше маленький пистолет, потом подошел к ним и положил его на стол. Кен непонимающе уставился на меня. Я продолжал: — С этим пистолетом везде шлялся Юсуф. Я полагаю, что он получил его от вас, поскольку отдал вам единственный пистолет, который привез из Мехари, а этот парень не любил ходить невооруженным.

Наваб протянул руку и нерешительно подпихнул к себе пистолет авторучкой.

Потом поднял на меня глаза.

— Вы и его убили?

— Мы с вами, — сказал я, — но это между нами. Я не буду спрашивать вас, почему вы позволили ему слоняться по Триполи с этим пистолетом. Я считаю, это было для гарантии, чтобы я не последовал за вами сюда. Но я не буду поднимать этого вопроса.

Мне показалось, что наваб испытал облегчение, но я вполне мог и ошибаться: его, быть может, вообще никогда ничто не беспокоило.

— Но в чем я приму участие, так это в деле об убийстве Микиса.

— Господи помилуй, — тихо произнес Кен.

Я взглянул на него, а потом снова перевел взгляд на наваба.

— Это дело касается меня. Анастасиадис считает, что я что-то знаю и скрываю. А это значит, что я не могу приезжать в Грецию — легально, по крайней мере, — потому что меня упрячут в полицию. Может, по обвинению в сокрытии сведений или за что-нибудь другое.

Наваб слабо улыбнулся и развел руками.

— Я убежден, командир, что ваша врожденная изворотливость поможет вам и здесь выйти сухим их воды.

— Пожалуй. Но мне нужно кое-что еще. Неприятность в том, что мне кое-что об этом известно. Я знаю, как он был убит. Я видел его труп.

Наваб встал и положил авторучку в карман. Мисс Браун осталась на месте и внимательно продолжала наблюдать за мной. Наваб промолвил:

— Это могут быть очень опасные знания, командир.

— Судите сами, — сказал я. — Он был убит пятью пулями из пистолета двадцать второго калибра.

И тут он не смог сдержать себя. Он резко вскинул голову на мисс Браун. Потом медленно перевел взгляд на меня. Улыбка увяла на его лице.

— Благодарю вас, — сказал я.

Никто ничего не ответил. Вдруг мисс Браун сделала быстрое грациозное движение — и через мгновение стояла за столом, выставив перед собой этот маленький пистолет. Его дуло переходило поочередно с одного из нас троих на другого.

Кен рядом со мной затаил дыхание.

— Вы сказали мне, — обратился я к Кену, — что он любит, когда его сотрудники носят оружие. Я подумал, что этот пистолет легковат и чересчур красив для Хертера. — Я взглянул на пистолет. — Только не сорите особенно пулями, как вы это сделали в последний раз, мисс Браун, он не очень заряжен.

Мисс Браун улыбнулась мне, почти с досадой.

— Все сплошь и рядом недооценивают вас, Джек. Даже я. Ну и что вы собирались делать в этой связи?

Я с самым серьезным видом ответил ей:

— Есть одна вещь, которую я могу совершить — сдать вас Анастасиадису, и с этим пистолетом. Он произведет сверку с теми пулями, которые они вытащили из Микиса.

Улыбка у неё на лице осталась, только разве к ней примешалось ещё больше досады.

— И вы действительно сделаете это, Джек?

— Я хочу подчеркнуть: или я это сделаю, или я никогда не попаду в Афины. А мне надо иметь возможность бывать повсюду. Вот поэтому я и поступлю, как сказал. И ещё потому, что не убежден, что Микиса необходимо было убивать.

Внезапно наваб спросил:

— А зачем ей нужно было убивать его?

Я взглянул на наваба. Он как-то уменьшился в размерах, сжался, стал казаться одиноким и заброшенным.

— Вы же её послали туда, — ответил я, — не правда ли? Вы знали, что Микис занимается вашими драгоценностями, и вы захотели узнать, где они у него. Вы знали, что он бабник, это-то уж все знали. Так что если кто и мог что-то выведать у него, то только она. — Я развел руками. — Он не выдержал соблазна, накинулся на нее, и она лишь защитила свою честь.

Это, похоже, убедило его. В его взгляде появилась тень надежды.

— Да, — произнесла она серьезно и с подъемом в голосе, — так оно и случилось. Но я не собираюсь представать перед судом за это. Вы должны объяснить это сами тому греческому полицейскому, Джек.

— О, он знает, как это случилось, — спокойным тоном сказал я.

Она пристально посмотрела на меня. Потом напряжение на её лице внезапно перешло в улыбку. Она стояла, спокойно улыбаясь, почти беспечно, и точно зная, что происходит у меня в голове. И держала меня под дулом пистолета. Потом ласково произнесла:

— Прощайте, Джек. Не стану напоминать вам, чтобы вы следили за собой. Вы и сами знаете как.

— Прощай, Даира, — ответил я.

Она улыбнулась, голова её резко повернулась к навабу, и она, уже другим голосом, сказала:

— Пошли, Али.

Он посмотрел на нее, на нас, затем попытался что-то сказать, но передумал и медленно поковылял к ней.

Стоя спиной к двери, она распахнула её. Солнце ворвалось в кофейню, очертив её фигуру. В этом свете, с длинными волосами и в белой одежде, она внезапно обрела чистоту ангела с картин времен Возрождения.

Дверь захлопнулась. Она, он и маленький пистолет исчезли.

40

После потока света с улицы маленькое помещение кофейни стало снова казаться очень темным. Я взглянул на Кена: он стоял в стороне от стойки и напряженно смотрел в сторону закрытой двери.

Я плеснул коньяку в пару стаканов и передал один Кену.

— На, погрейся, и давай думать. Надо отшлифовать показания. Афинские детективы набегут сюда с минуты на минуту.

— Неужели это она? — взволнованно спросил Кен. — Неужели она убила его?

Я кивнул.

— Да.

Кен повернулся ко мне и взял стакан. Он внезапно постарел.

— Анастасиадис знает об этом, — сказал я. — Он просто не мог ничего сделать в Триполи. Я видел, как он брал её отпечатки пальцев — на своей зажигалке. Она, видно, наследила в конторе Микиса. И я не удивлюсь, если он нашел и свидетеля, который видел, как она входила или выходила. Такие личности хорошо запоминаются. — Я сделал хороший глоток коньяку. — Этот пройдоха прекрасно знает, что я был в конторе Микиса, даже если он не может доказать этого. Он что так бегал за мной? Он думал, что я мог взять пистолет, из которого его убили, если его оставили там. Имей он пистолет, тогда дело, считай, раскрыто.

Кен умоляюще смотрел на меня.

— И ты уверен, что он повесит это на нее?

Я неумолимым тоном продолжал:

— Ты ведь не веришь в эту белиберду, что, мол, Микис начал хватать её и так далее, а? Это версия для защиты. А я видел, что произошло. Она сидела, выпила стаканчик узо с ним, а потом встала и опустошила весь магазин в его грудь. Через стол. В этот момент он сидел за столом. Вот так она и убила его.

Он не отрываясь смотрел на меня некоторое время, потом опустошил свой стакан и поставил его на стойку. Потом покачал головой.

— Я все ещё не верю в это. Не понимаю, почему? Разве так заставляют человека заговорить? Конечно, не так, правильно?

— Но зато это был хороший способ заставить его перестать говорить, ответил я. Он резко поднял на меня глаза. А я пояснил: — Ты же узнал, что Микис сплавляет следующую партию через Триполи? И она попыталась сделать так, чтобы наваб и Хертер ничего об этом не узнали.

Кен долго-долго смотрел на стойку. Затем спросил:

— Ты хочешь сказать — чтобы полиция не заявилась сюда?

— Да. Анастасиадис догадался, что мы здесь, раз не прилетели в Афины. Они уже были бы здесь, если бы не тот фронт. Тут от Афин восемьдесят-девяносто миль.

Он кивнул, словно это что-то решало. Я налил себе ещё коньяку. Я уже выпил больше, чем мне хотелось, но я ещё не кончил рассказа и нуждался в какой-то помощи.

— Она была частью твоих планов, Кен. И должна была быть: она была единственным существом, которое давало смысл всем этим поискам. Она прекрасно понимала, что Хертер и наваб не найдут этих драгоценностей. Сами не найдут. И ты был для них большим шансом. Так что когда ты разыскал драгоценности, то складывался такой план: ты, она и драгоценности скрываются в тихом месте. — Я отпил коньяку и продолжил рвать на куски его мечту. — Но прежде всего ей нужны были драгоценности. Они означали для неё свободу, новую жизнь и все такое прочее. Ради них она готова была закопать наваба. И тебя, однако, тоже. Когда ты не нашел их, а я нашел, она пыталась переключиться на меня. — Кен слушал, не отводя взгляда. А я шел, как танк. — Она пришла ко мне в номер в Триполи и сделала мне одно предложение. О, оно было так прекрасно обставлено, но смысл его был прост: возьми драгоценности себе — и тогда можешь взять и меня.

Лицо его сделалось похожим на побитый ветрами и дождями камень.

Потом он кивнул и как-то очень обыденно произнес:

— Да, это она могла. — Я с глупым видом уставился на Кена. А Кен добавил: — Я любил её.

Он раскрыл ладони, стакан выпал и разбился у его ног.

Я медленно опустил голову вниз, поднял, опустил, поднял, сам не зная зачем. Потом произнес:

— Она снова ушла с ним, Кен. Раз мы не обзавелись этим добром, она снова ушла к нему. В прошлый вечер ты наверняка сказал ей, куда мы собираемся — а она пережала ему. Только так они могли узнать.

Кен кивнул. Вдруг шум двигателя «Пьяджо» потряс помещение. Я прислушался к этому звуку, в первый момент не в силах поверить, потом бросился к двери.

— Остынь, — услышал я голос Кена.

Я уже взялся за щеколду, когда обернулся. Кен наставил на меня «вальтер».

— Он убьет себя, — сказал я. — И её.

— Отойди от двери.

Я отпустил щеколду и медленно сделал несколько шагов назад.

— Пусть использует свой шанс, — сказал Кен. — Ветер хороший. А я его научил.

Вот завелся и второй двигатель.

— Какой это шанс? — возразил я. — Ей лучше предстать перед судом.

Кен на меня не смотрел, но «вальтер» продолжал. Потом Кен встал и пошел к двери, прислушиваясь к рокоту двигателей.

— Я не хочу, чтобы она оказалась под судом.

В рокоте двигателей ему послышался изъян, он кивнул сам себе.

Я распахнул дверь и выскочил на солнце. На улице шум был громче, отдаваясь туда-сюда от стен. У своих дверей скучились местные жители, а два мальчишки побежали впереди нас.

Кен запихнул «вальтер» под куртку, и мы бросились бежать, стараясь не споткнуться на неровной мостовой.

Двигатели стали набирать обороты, когда вы выбежали за пределы деревни и оказались у спуска к равнине. Собирались и другие жители острова.

«Пьяджо» ещё не двигался с места. Двигатели набирали обороты, и нос «Пьяджо» прижимался к траве. Но вот тормоза отпущены, нос приподнялся, снова прижался к земле, и «Пьяджо» пошел в разбег.

Машина, казалось, шла очень медленно, кренясь и пошатываясь, преодолевая высокую траву. Но вот пошла трава помельче, скорости прибавилось, песок полетел из-под колес. Наконец «Пьяджо» вышел на чистый песок и побежал навстречу морю. Нос приподнялся, завис, машина мгновение пробежала на одном главном шасси и тяжело поднялась в воздух, задирая нос в небо.

— Нос книзу, нос книзу, — прошептал Кен.

«Пьяджо» ещё не летел, он еле оторвался от моря и держался над ним на опасной высоте и на минимальной скорости. Он хотел набрать высоту, но не мог, потому что слишком задрал нос и при таком угле нельзя было прибавить в скорости. Наваб не был настоящим пилотом и не знал, что порой приходится жертвовать высотой, как бы низко ты ни шел, чтобы получить прибавление в скорости…

И вот машину достала волна. Она ударила по левому колесу и взорвалась в винте, образовав облако, словно это был дым от выстрела. «Пьяджо» покачнулся, нос приподнялся, крыло коснулось волны, прошив её, и на мгновение самолет завис, дрожа всем корпусом.

Подошла следующая волна и почти лениво зацепилась за кончик крыла, самолет внезапно завалился через крыло и ударился о воду.

Быстро улеглись брызги, и мы мельком увидели брюхо самолета и шасси в водовороте пены. Потом пену отнесло волной. «Пьяджо» скрылся в морской пучине.

Волна гулко ударилась о берег.

Что-то наподобие вздоха прокатилось по кучкам собравшихся жителей деревни. Когда я посмотрел на них, они поспешно отводили глаза, начинали суетиться и неспешно двигаться в сторону деревни. Внизу двое мужчин побежали за лодкой.

— Я смог бы, даже с одной рукой, — сказал Кен. — Я смог бы…

— Она тебя не просила, — ответил я.

Он кивнул и продолжал стоять, глядя в море и растирая левую руку.

— В конечном итоге никто не становится богатым, — произнес Кен. Я думал, что он разговаривает сам с собой, пока он не сказал: — А что, ты говоришь, ты получил за ту первую партию?

— Пять тысяч фунтов. Часть из них пойдет на ремонт «Дакоты». А часть лучше отдать жене Моррисона.

Он кивнул.

— Да, никто не становится богатым.

Я протянул руку и достал «вальтер» у него из за пояса, и он не пытался остановить меня. Подойдя к краю скалы, я забросил его подальше в море, куда поглубже. Я моргнул, когда пистолет шлепнулся в воду. Забросил я и «беретту», но она пролетела меньше. Потом я повернулся и пошел прочь. К нам скоро прицепится Анастасиадис — за неоднократный назаконный въезд в страну, так что не надо давать ему дополнительный повод — незаконное хранение оружия.

«Люгер» оставался, но он нужен по делу Хертера.

— Как ты думаешь, они поверят нашим россказням? — спросил Кен.

Я пожал плечами.

— А других у них все равно нет. Пока что, по крайней мере.

Кен взглянул на меня и криво улыбнулся.

— Знаешь что, Джек, получается? Столько людей пытались прихватить эти драгоценности с собой, а она, как бы там ни было, оказалась ближе всех к этой цели.

Он усмехнулся, потом на лице у него появилась гримаса страдания и боли. Я кивнул в ответ. Такая уж это была женщина. И не только такая.

Позже я расскажу Кену о трех 20-каратных голкондах, которые я изъял из большого ожерелья той первой партии и зашил их под значок форменной фуражки. Каждый, по моим прикидкам, тянул на 30 тысяч фунтов по ценам официального рынка. В Тель-Авив мы, конечно, их не повезем, но и получим за них не по десять процентов. Эти три камешка — кто про них знает, кто их отследит? Тем более у меня на руках бумага, что наваб сполна получил все утраченное.

В целом, по моим прикидкам, будет тысяч за сорок фунтов. Хватит. На обоих.

Те двое уже выгнали, наверное, лодку в море. Но что они там найдут? На море не остается отметин, только оно оставляет — волнами и ветрами. А внизу все будет тихо и спокойно, и скоро все там приобретет такой же старый вид, как в роще высоких кипарисов.

Примечания

1

Под словом «капитан» имеется в виду то, что мы обычно называем «командир (самолета)», а не звание. В тексте по ситуации мы используем оба термина.

2

Площадь Синдагма (Конституции) — парадная площадь Афин. Омония, неподалеку от нее, имеет несколько иную славу.

3

Расчленение страны на Индию и Пакистан перед предоставлением независимости в 1948 году.

4

Улица, соединяющая упомянутые в книге площади Синдагма и Омония.

5

Спасибо.

6

Минералы. Бесцветный циркон имитирует алмаз, а среди шпинелей есть благородные камни — хризоберилл, александрит.

7

По названию алмазного месторождения Голконда, в Индии.

8

Тест — выделение на глаз рисунка среди массы разноцветных пятен.

9

Где гостиница? (не совсем правильно, ит.)

10

У меня есть доллары. А я хочу кока-колу. Много кока-колы. И сигарет. Я заплачу вам пять долларов. О'кей?

11

— Это невозможно.

— Ну вы и трус!

— Десять долларов.

12

О'кей. Две пачки сигарет и три кока-колы, хорошо?

13

Пожалуйста, доллары, господин.

14

Мне плохо. Мне очень плохо. Я хочу пить. У меня есть доллары. Десять, двадцать долларов.

15

Вид макарон.

16

«Стрегу», пожалуйста (ит.).

17

…не правда ли?

18

И в каком полку вы служили?

Content

Гейвин Лайелл
ТЕМНАЯ СТОРОНА НЕБА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

9

10

11

12

13

14

15

16

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

17

18

19

20

21

22

23

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

24

25

26

27

28

29

30

31

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания