Алан Брэдли

Я вещаю из гробницы

Посвящается Ширли

Now from yon black and fun’ral yew,

That bathes the charnel —

house with dew,

Methinks I hear a voice begin;

(Ye ravens, cease your croaking din;

Ye tolling clocks, no time resound

O’er the long lake and midnight ground)

It sends a peal of hollow groans,

Thus speaking from among the bones.

Thomas Parnell

Night Piece on Death (1717)[1]

1

Кровь хлынула из отрубленной головы и веером красных капель брызнула по сторонам, собираясь красной лужицей на черно-белых плитках. Лицо застыло в гримасе, как будто мужчина погиб крича. Его зубы, разделенные четкими промежутками, обнажились в жутком безмолвном вопле.

Я не могла оторвать от него глаз.

Женщина, с гордостью державшая голову с разинутым ртом за кудрявые иссиня-черные волосы в вытянутой руке, была одета в красное платье — практически такого же цвета, как кровь мертвеца.

Склонившись в безмолвном поклоне чуть поодаль, слуга держал блюдо, на котором она принесла голову в помещение. Сидящая на деревянном троне матрона в шафрановом облачении подалась вперед, выдвинув челюсть от удовольствия, и рассматривала ужасный трофей, сжав ладони в кулаки на подлокотниках кресла. Ее звали Иродиада, и она была женою царя.

Женщина помоложе, что держала голову, звалась — согласно историку Иосифу Флавию — Саломеей. Она приходилась падчерицей царю Ироду, а Иродиада была ее матерью.

Отрубленная голова, ясное дело, принадлежала Иоанну Крестителю.

Я припомнила, что слышала эту отвратительную историю не далее чем месяц назад, когда отец читал вслух отрывок из Священного Писания, стоя за огромным резным деревянным орлом, служившим кафедрой в Святом Танкреде.

Тем зимним утром я, такая же завороженная, как и сейчас, глазела вверх на витраж, на котором была изображена эта захватывающая сцена.

Позже, во время проповеди, викарий объяснил, что во времена Ветхого Завета считалось, что наша кровь содержит в себе нашу жизнь.

Конечно же!

Кровь!

Почему я раньше об этом не подумала?

— Фели, — сказала я, потянув ее за рукав, — мне надо домой.

Моя сестрица меня проигнорировала. Она внимательно изучала ноты, а ее руки в сумеречных тенях угасающего дня, словно белые птицы, летали по клавишам органа.

“Wie gross ist der Allmächt’gen Güte” Мендельсона.

— «Велик Господь всемогущий», — пояснила она мне.

Пасха наступит уже через неделю, и Фели дрессирует себя для своего официального дебюта в качестве органиста в Святом Танкреде. Ветреный мистер Колликут, занимавший это место всего лишь с лета, внезапно улетел из нашей деревни без объяснений, и Фели попросили выступить вместо него.

Святой Танкред поглощает органистов, словно питон белых мышей. Когда-то был мистер Тэггарт, потом мистер Деннинг. Теперь пришел черед мистера Колликута.

— Фели, — сказала я. — Это важно. Мне надо кое-что сделать.

Фели дернула за один из вытяжных рычагов большим пальцем, и орган заревел. Я люблю эту часть пьесы: то место, где она вмиг перескакивает от звуков спокойного моря на закате к рычанию зверя в диких джунглях. Когда дело касается органной музыки, громко — значит хорошо, по крайней мере, с моей точки зрения.

Я подтянула колени к подбородку и забилась в угол сиденья в алтаре. Было очевидно, что Фели собирается пахать до упора и гори все синим пламенем, так что мне придется просто ждать.

Я осмотрелась, но изучать было особо нечего. В слабом свечении единственной лампочки над пюпитром мы с Фели казались потерпевшими кораблекрушение на крошечном плоту из света в море тьмы.

Если повернуть и наклонить голову, в конце консольной балки под крышей нефа я могу увидеть голову Святого Танкреда, вырезанную из английского дуба. В странном вечернем свете казалось, будто он прижался носом к окну и вглядывается из холода в уютную комнату, где в очаге весело горит огонь.

Я одарила его почтительным наклоном головы, хотя знаю, что он меня не видит, поскольку его кости гниют в подземном склепе. Но береженого бог бережет.

Вверху над моей головой в дальнем конце алтаря Иоанн Креститель и его убийца были уже почти незаметны. В эти облачные мартовские дни сумерки сгущаются быстро, и, если смотреть изнутри церкви, окна Святого Танкреда могут превратиться из разноцветного гобелена в мутную черноту быстрее, чем продекламируешь какой-нибудь длинный псалом.

По правде говоря, я бы предпочла сейчас быть дома в моей химической лаборатории, чем сидеть тут в полумраке продуваемой сквозняками старой церкви, но отец настоял.

Хотя Фели старше меня на шесть лет, отец запрещает ей ходить в церковь на вечерние репетиции и спевки хора одной.

— Сейчас в наши края понаедут чужаки, — сказал он, имея в виду группу археологов, которые вскоре приедут в Бишоп-Лейси на раскопки костей нашего святого-покровителя.

Как, предполагается, я буду защищать Фели от нападений диких ученых, отец не потрудился объяснить, но я знала, что дело не только в этом.

В недавнем прошлом в Бишоп-Лейси произошел целый ряд убийств: захватывающих убийств, и я изрядно помогла инспектору Хьюитту из полицейского участка Хинли в расследованиях.

Я мысленно загибала пальцы, пересчитывая жертвы: Гораций Бонепенни, Руперт Порсон, Бруки Хейрвуд, Филлис Уиверн…

Еще один труп, и можно будет загнуть все пальцы одной руки.

Каждый из них нашел свой печальный конец в нашей деревне, и я знала, что отец чувствует себя не в своей тарелке.

— Это неправильно, Офелия, — сказал он, — девушке, которая… чтобы девушка твоего возраста в одиночестве бренчала в старой церкви поздно вечером.

— Там никого нет, кроме мертвецов, — засмеялась Фели, может быть, немного слишком весело. — И они меня не тревожат. Вовсе не так, как живые.

За спиной отца моя вторая сестрица, Даффи, лизнула запястье и пригладила волосы по бокам воображаемого пробора на голове, словно умывающаяся кошка. Она изображала Неда Кроппера, помощника трактирщика в «Тринадцати селезнях», который страшно запал на Фели и временами преследовал ее, словно дурной запах.

Фели почесала ухо, давая понять, что поняла шуточку Даффи. Это был один из тех безмолвных сигналов, которыми обменивались мои сестрицы, словно сигналами флажков с корабля на корабль, непонятными тем, кто не знал шифр. Но даже если бы отец заметил этот жест, он бы не понял его значение. Система шифров нашего отца была совсем другим языком по сравнению с нашим.

— Тем не менее, — произнес отец, — если ты выходишь затемно, ты должна брать с собой Флавию. Ей не помешает выучить несколько псалмов.

Выучить несколько псалмов, да уж! Всего лишь пару месяцев назад, когда я была прикована к постели во время рождественских каникул, миссис Мюллет, хихикая и умоляя меня хранить секрет, шепотом научила меня парочке новеньких. И я все без устали мычала:

Hark the herald angels sing,

Beecham’s Pills are just the thing.

Peace on earth and mercy mild,

Two for a man and one for a child.[2]

Или вот еще:

We Three Kings of Leicester Square,

Selling ladies’ underwear,

So fantastic, so elastic,

Only tuppence a pair.[3]

Пока Фели не швырнула экземпляр «Псалмов старинных и современных» мне в голову. Что я точно знаю об органистах, так это то, что они совершенно лишены чувства юмора.

— Фели, — сказала я, — я замерзла.

Я задрожала и застегнула свой кардиган. Вечером в церкви было ужасно холодно. Хор ушел час назад, и без их теплых тел, сгрудившихся вокруг меня, словно поющие сельди в бочке, казалось еще холоднее.

Но Фели погрузилась в Мендельсона. С тем же успехом я могла бы обращаться к луне.

Внезапно орган издал задыхающийся звук, как будто поперхнулся чем-то, и мелодия булькнула и оборвалась.

— О ужас, — сказала Фели. Это было самое ужасное ругательство, на которое она способна, по крайней мере в церкви. Моя сестрица — благочестивая притворщица.

Она встала на педали и начала враскачку выбираться из-за органной скамьи, заставляя басы резко мычать.

— Ну и что теперь? — сказала она, закатывая глаза, как будто рассчитывая услышать ответ с небес. — Эта штуковина плохо себя ведет уже не первую неделю. Должно быть, влажность.

— Я думаю, он сломался, — заявила я. — Вероятно, ты его испортила.

— Дай мне фонарик, — сказала она после длинной паузы. — Мы пойдем и посмотрим.

Мы?

Когда Фели становилось страшно до потери пульса, «я» быстренько превращалось в «мы». Поскольку орган Святого Танкреда включен Королевским колледжем органистов в список исторических инструментов, любой ущерб этой ветхой штукенции, вероятно, будет расцениваться как акт национального вандализма.

Я знала, что Фели в ужасе от мысли, что придется сообщить викарию плохую новость.

— Веди, о виновная, — сказала я. — Как нам попасть внутрь?

— Сюда, — ответила Фели, быстро отодвинув скрытую консоль в деревянной резной панели около пульта управления органом. Я даже не успела заметить, как она это проделала.

Подсвечивая фонариком, она нырнула в узкий проход и скрылась в темноте. Я сделала глубокий вдох и последовала за ней.

Мы оказались в пахнущей плесенью пещере Аладдина, со всех сторон окруженные сталагмитами. В радиусе света от фонарика над нами возвышались органные трубы: из дерева, из металла, всех размеров. Некоторые были толщиной с карандаш, некоторые — с водосточный желоб, а еще какие-то — с телефонную будку. Не столько пещера, пришла я к выводу, сколько лес гигантских флейт.

— Что это? — спросила я, указывая на ряд высоких конических труб, напомнивших мне духовые трубки пигмеев.

— Регистр гемсхорн, — ответила Фели. — Они для того, чтобы звучать, как древняя флейта из бараньего рога.

— А это?

— Рорфлёте.

— Потому что он рычит?

Фели закатила глаза.

— Рорфлёте означает «каминная флейта» по-немецки. Они сделаны в форме каминов.

Точно, так они и выглядят. Они бы вполне вписались в компанию дымовых труб в Букшоу.

Внезапно в тенях что-то зашипело и забулькало, и я вцепилась в талию Фели.

— Что это? — прошептала я.

— Виндлада,[4] — ответила она, направляя фонарик в дальний угол.

Точно, в тени огромная кожаная штуковина, похожая на сундук, делала медленные выдохи, сопровождаемые бронхиальными посвистыванием и шипением.

— Супер! — решила я. — Похоже на гигантский аккордеон.

— Прекрати говорить «супер», — сказала Фели. — Ты знаешь, что отец это не любит.

Я ее проигнорировала и, пробравшись мимо нескольких труб поменьше, забралась на верх виндлады, издавшей удивительно реалистичный неприличный звук и немного просевшей.

В облаке поднятой мною пыли я чихнула — один раз, второй, третий.

— Флавия! Немедленно слезай! Ты порвешь эту старую кожу!

Я встала на ноги и выпрямилась во все свои четыре фута десять дюймов с четвертью. Я довольно высокая для своих двенадцати лет.

— Ярууу! — завопила я, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. — Я король замка!

— Флавия! Немедленно спускайся, или я пожалуюсь отцу!

— Посмотри, Фели, — сказала я. — Тут наверху старый могильный камень.

— Я знаю. Он для того, чтобы добавить веса виндладе. Теперь спускайся. И осторожно.

Я смахнула пыль ладонями.

— Иезекия Уайтфлит, — прочитала я вслух. — 1679–1778. Ого! Девяносто девять лет! Интересно, кто он?

— Я выключаю фонарь. Ты останешься одна в темноте.

— Ладно, — сказала я. — Иду. Нет нужды быть такой букой.

Когда я перенесла свой вес с одной ноги на другую, виндлада покачнулась и еще немного просела, так что у меня возникло ощущение, будто я стою на палубе тонущего корабля.

Справа от лица Фели что-то затрепетало, и она замерла.

— Вероятно, просто летучая мышь, — сказала я.

Фели издала дикий вопль, уронила фонарь и исчезла.

Летучие мыши стоят на одном из первых мест в списке вещей, которые превращают мозг моей сестрицы в пудинг.

Снова послышалось какое-то движение, как будто эта штука подтверждала свое присутствие.

Осторожно спускаясь со своего насеста, я подняла фонарь и провела им по ряду труб, как палкой по частоколу.

В помещении разнеслось эхо яростных хлопков чего-то кожаного.

— Все в порядке, Фели, — окликнула я. — Это и правда летучая мышь, и она застряла в трубе.

Я выбралась через люк в алтарь. Фели стояла там в лунном свете, белая, как алебастровая статуя, обхватив себя руками.

— Может, у нас получится выкурить ее, — сказала я. — Не найдется сигаретки?

Конечно же, я шутила. Фели терпеть не могла курение.

— А может, попробуем уговорить ее? — с энтузиазмом предложила я. — Что едят летучие мыши?

— Насекомых, — отрешенно сказала Фели, как будто пытаясь вырваться из парализующего сна. — Так что это бесполезно. Что нам делать?

— В какой она трубе? — спросила я. — Ты заметила?

— В шестнадцатифутовом диапазоне, — дрожащим голосом ответила она. — Ре.

— У меня есть идея! — заявила я. — Почему бы тебе не сыграть Токкату и фугу ре минор Баха? На полной мощности. Это прикончит маленькую тварь.

— Ты отвратительна, — сказала Фели. — Завтра я скажу мистеру Гаскинсу о летучей мыши.

Мистер Гаскинс — церковный сторож Святого Танкреда, и предполагается, что он должен разбираться со всеми проблемами от выкапывания могил до полировки меди.

— Как ты думаешь, как она попала в церковь? Летучая мышь, имею в виду.

Мы шли домой вдоль изгородей. Мимо луны проносились бесформенные облака, резкий встречный ветер трепал наши пальто.

— Я не знаю и не хочу говорить о летучих мышах, — заявила Фели.

На самом деле я просто поддерживала беседу. Я знаю, что летучие мыши не влетают в открытые двери. На чердаках Букшоу их водилось предостаточно, они обычно попадают туда через разбитые окна, или их, раненых, втаскивают внутрь коты. Поскольку в Святом Танкреде котов нет, ответ очевиден.

— Зачем открывают его могилу? — спросила я, меняя тему. Фели поймет, что я имею в виду святого.

— Святого Танкреда? Потому что исполняется пятьсот лет со дня его смерти.

— Что?

— Он умер пятьсот лет назад.

Я присвистнула.

— Святой Танкред мертв уже пятьсот лет? Это в пять раз дольше, чем прожил Иезекия Уайтфлит.

Фели ничего не ответила.

— Это значит, что он умер в тысяча четыреста пятьдесят первом, — сказала я, быстренько сосчитав в уме. — Как ты думаешь, как он будет выглядеть, когда его выкопают?

— Кто знает? — сказала Фели. — Некоторые святые не разлагаются. Их лица остаются такими же мягкими и персиковыми, как попка младенца, и они пахнут цветами. «Аромат святости», так это называется.

Когда у моей сестрицы есть настроение, она становится откровенно болтлива.

— Суперколоссально! — сказала я. — Надеюсь, я смогу хорошенько его рассмотреть, когда его вытащат из гроба.

— Забудь о святом Танкреде, — велела Фели. — Тебя к нему и близко не подпустят.

— Это все ‘рно что есть г’рячий ‘гонь, — сказала миссис Мюллет. Она, разумеется, имела в виду, что это «все равно что есть горячий огонь».

Я с сомнением воззрилась на миску супа из тыквы с пастернаком, которую она поставила передо мной на стол. В этой жиже, словно катышки птичьего дерьма, плавали зернышки черного перца.

— Выглядит почти съедобно, — мило заметила я.

Заложив палец в «Тайны Удольфо», чтобы не потерять место, где она читает, Даффи выстрелила в меня одним из своих парализующих взглядов.

— Неблагодарная маленькая дрянь, — прошептала она.

— Дафна… — начал отец.

— Что ж, такая она и есть, — продолжила Дафна. — Суп миссис Мюллет — не повод для шуток.

Фели быстро поднесла салфетку к губам, чтобы скрыть улыбку, и я снова уловила безмолвный обмен посланиями между моими сестрицами.

— Офелия… — произнес отец. Он это тоже не упустил.

— О, все в порядке, полковник де Люс, — сказала миссис Мюллет. — Мисс Флавия ч’ток шутит. Мы с ней п’нимаем друг друга. Она не х’тела обидеть.

Вот это новость для меня, но я изобразила теплую улыбку.

— Все хорошо, миссис Мюллет, — сказала я. — Они не ведают, что творят.

Отец очень тщательно сложил последний выпуск «Лондонского филателиста», который он читал, и вышел из комнаты вместе с ним. Через несколько секунд я услышала, как тихо закрылась дверь его кабинета.

— Ну что ты наделала, — сказала Фели.

Отцовские денежные проблемы давили все сильнее с каждым месяцем. Было время, когда тревоги заставляли его просто хмуриться, но с недавнего времени я начала замечать то, что меня пугало намного, намного больше: капитуляцию.

Капитуляция человека, который пережил лагерь военнопленных, была совершенно немыслима, и у меня неожиданно сжалось сердце, когда я поняла, что сухие человечки из налогового департамента ее величества сделали с отцом то, на что оказалась неспособна Японская империя. Они вынудили его потерять надежду.

Наша мать Харриет де Люс, которая унаследовала Букшоу от двоюродного дедушки Тарквина де Люса, погибла во время несчастного случая в Гималаях, когда мне был один год. Поскольку она не оставила завещания, стервятники ее величества сразу же набросились на отца и продолжают клевать его печень с тех самых пор.

Это долгая битва. Время от времени возникало ощущение, что обстоятельства повернутся в лучшую сторону, но с недавнего времени я стала замечать, что отец устал. Несколько раз он предупреждал нас, что, может статься, нам придется покинуть Букшоу, но как-то мы всегда выкручивались. Теперь казалось, что ему стало все равно.

Как же я люблю этот милый старый дом! Одна мысль о его высохших обоях и ветхих коврах заставляет все мое тело покрыться мурашками.

Первоклассная химическая лаборатория дядюшки Тара наверху в неотапливаемом восточном крыле была единственной частью дома, которая прошла бы инспекцию, но ее давно отдали на волю пыли, холода и забвения, пока я не наткнулась на заброшенное помещение и не завладела им.

Хотя дядюшка Тар умер больше двадцати лет назад, лаборатория, построенная для него снисходительным отцом, настолько опередила время, что даже сейчас, в 1951 году, ее можно было считать чудом науки. От сияющей меди бинокулярного микроскопа Ляйца до рядов бутылочек с химикалиями, от леса мензурок и графинов до газового хроматографа, который он распорядился соорудить, основываясь на трудах химика с завидным именем Михаил Семенович Цвет, лаборатория дядюшки Тара была теперь моей: мир стекла и чудес.

Ходили слухи, что перед смертью дядюшка Тар работал над распадом окиси азота первого порядка. Если эти слухи правдивы, он был одним из пионеров того, что мы недавно начали называть «бомба».

С помощью библиотеки дядюшки Тара и его подробных записных книжек я сумела превратить себя в чертовски хорошего химика, хотя мои интересы лежат не столько в сфере разложения атомов, сколько в области изготовления ядов.

По мне, так изрядная доза цианида калия может побить тупые крутящиеся электроны одной левой.

Мысли о том, что меня ожидает лаборатория, было невозможно противиться.

— Не трудитесь вставать, — сказала я Даффи и Фели, уставившимся на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

Я вышла из комнаты в гробовом молчании.

2

Если наблюдать через микроскоп при слабом увеличении, человеческая кровь сначала выглядит как вид сверху на коллегию кардиналов в шапочках и мантиях, прогуливающихся по площади Ватикана в ожидании, когда папа римский появится на балконе.

Но если усилить увеличение, цвет угасает, пока наконец не разглядим, что каждая из частиц в реальности имеет не более чем бледно-розовый оттенок.

Красный цвет крови проистекает от железа, содержащегося в гемоглобине. Железо легко связывается с кислородом, разносящим его в самые отдаленные уголки и закоулки нашего тела. Омары, улитки, крабы, ракушки, кальмары и члены европейских королевских фамилий, в противоположность, имеют голубую кровь, поскольку она скорее основана на меди, чем на железе.

Я полагаю, что на эту идею меня натолкнула дохлая лягушка. Бедняжка, вероятно, пыталась совершить путешествие от реки, протекавшей за Святым Танкредом, до маленького болотца через дорогу, когда с ней приключился ужасный несчастный случай с участием мотоцикла.

Какова бы ни была причина, ее расплющило еще до того, как я успела сунуть ее в карман и унести домой в научных целях.

Чтобы сделать частицы под микроскопом более прозрачными, я смешала образец крови с уксусной кислотой, разведенной в пропорции один к четырем, и, настроив точный фокус, ясно увидела, что частицы крови лягушки — плоские диски, скорее похожие на розовые пенни, а моя кровь, которую я добыла быстрым уколом булавки, состоит из частиц в два раза больше и вогнутых, словно дюжины красных пончиков.

Идея сравнить мою собственную кровь с кровью отца и сестер пришла позже и косвенно от Даффи.

— Ты такая же де Люс, как человек на луне, — рявкнула она, застав меня за чтением ее дневника. — Твоей матерью была трансильванка. У тебя в жилах кровь летучих мышей.

Выхватывая переплетенную в кожу тетрадь у меня из рук, она прилично порезалась краем бумаги.

— Теперь посмотри, что ты наделала! — завопила она, суя мне под нос кровоточащий дрожащий палец и эффектно стряхивая кровь на ковер гостиной. Для пущего драматического эффекта, она выдавила еще несколько капель из ранки. А потом, не говоря больше ни слова, на грани слез вылетела из комнаты.

Плевое дело — собрать приличное количество крови носовым платком. Отец всегда разглагольствовал на тему, как важно иметь при себе чистый сопливчик, и была в моей жизни пара случаев, когда я молча благодарила его за прекрасный совет. И вот еще один такой случай.

Я сразу же бросилась в лабораторию, приготовила предметное стекло для образца крови и сделала несколько неплохих заметок о моих наблюдениях, аккуратно разрисовав их карандашами из набора профессионального художника, подаренного тетей Миллисент Фели на Рождество несколько лет назад.

Затем, благодаря невероятному подарку судьбы, пару дней спустя Фели, необычайно гордившаяся своими руками, оторвала заусеницу за завтраком, и Флавия оказалась тут как тут — довольно удачная острота, если подумать.

— Аккуратно! Ты испачкала скатерть! — заявила я, выдергивая салфетку из ее пальцев и протягивая ей кусочек ваты из моего кармана. — Я прополощу в холодной воде, пока оно не впиталось.

В лаборатории я добавила еще одну порцию заметок в мой дневник.

Круглые плоские диски красных телец, — написала я, — имеют тенденцию слипаться. Они демонстрируют свой характерный красный цвет, только когда перекрывают друг друга. В противном случае они имеют бледно-желтый оттенок западного неба после вечернего дождя.

Разжиться образцом крови отца было более сложно. Мне это не удавалось аж до следующего понедельника, когда он появился за завтраком с клочком туалетной бумаги, прижатым к горлу в том месте, где он порезался во время бритья.

Накануне Доггер перенес один из своих ужасных полуночных эпизодов, во время которых жуткие хриплые крики сменяются хныканьем, еще более нервирующим, чем вопли.

Доггер — отцовский мастер на все руки. Его обязанности варьируются в зависимости от его способностей. Иногда он бывает камердинером, иногда садовником, в зависимости от того, куда дуют ветры в его голове. Доггер и отец вместе служили в армии и вместе сидели в тюрьме Чанги.[5] Это тема, на которую они никогда не говорят, и те немногие детали, что мне известны о тех ужасных годах, я по капле выдавила из миссис Мюллет и ее мужа Альфа.

Утром я поняла, что отец не спал, что он сидел с Доггером, пока тот не успокоился. В нормальном состоянии отец никогда бы не позволил, чтобы его увидели прижимающим к себе клочок туалетной бумаги, и этот факт сказал о его расстройстве больше, чем он мог бы выразить словами.

Легкое дело — добыть испачканный клочок бумаги из мусорного ведра в его гардеробной, но должна признать, что, занимаясь этим, я никогда в жизни не чувствовала себя такой виноватой.

Наши красные и белые тельца, отца, Фели, Даффи и мои, — записала я в дневник, хотя едва ли хотела верить в это, — идентичны по размеру, форме, плотности и цвету.

Из потрепанной и покрытой любопытными пятнами книги о микроскопах из библиотеки дядюшки Тара я знала, что кровяные тельца летучей мыши примерно на двадцать пять процентов меньше, чем человеческие.

Даже увеличенные в тысячу раз, мои кровяные тельца были идентичны тельцам отца и сестер.

По крайней мере, внешне.

Я читала в одном популярном журнале из тех, что замусоривали нашу гостиную, что человеческая кровь идентична по химическому составу морской воде, из которой, как говорят, выползли наши отдаленные предки: что морская вода на самом деле временами использовалась для переливаний в чрезвычайных медицинских ситуациях, когда настоящая кровь была недоступна.

Французский исследователь и артиллерийский офицер Рене Куинтон однажды заменил кровь собаки раствором морской воды и обнаружил, что собака не просто выжила и дожила до глубокой старости, но что через день-другой после эксперимента тело собаки заместило морскую воду кровью!

И кровь, и морская вода состоят преимущественно из натрия и хлора, хотя в разных пропорциях. Тем не менее забавно думать, что жидкость, текущая в наших жилах, немногим больше, чем раствор столовой соли, хотя, по правде говоря, то и другое содержат также крохи кальция, магния, калия, цинка, железа и меди.

На короткое время этот так называемый факт чрезвычайно меня взволновал, предполагая возможность бесчисленного количества смелых экспериментов, кое-какие из которых касались людей.

Но потом в дело вступила Наука.

Обширный и тщательно калиброванный набор химических тестов с использованием моей собственной крови (несколько недель меня одолевала слабость) показал явные отличия.

Я довольно убедительно доказала, что то, что течет в жилах де Люсов, — не морская вода, а другое сочетание элементов творения.

И что касается обвинения Даффи, что моя мать — трансильванка, что ж, это попросту нелепо!

Мои сестры много раз пытались убедить меня, что Харриет мне не мать: что меня удочерили, или подменили эльфы, или бросила после рождения неизвестная мать, которая оказалась не в состоянии рыдать каждый день при виде моего уродливого лица.

Почему-то мне было бы намного спокойнее знать, что мы с сестрами разной крови.

Кровь летучей мыши, точно! Эта ведьма Даффи!

Однако все, что теперь оставалось, чтобы завершить мой эксперимент должным научным образом, — это лично провести кое-какие дополнительные исследования и сделать выводы, основанные на собственных наблюдениях за жидкостями настоящей летучей мыши.

И я точно знала, где ее добыть.

Утром мне придется встать пораньше.

3

Стоял один из тех чудесных мартовских дней, когда воздух так свеж, что наслаждаешься каждым дуновением; когда каждый одурманивающий вдох создает в легких и в мозгу такие новые вселенные, что кажется, будто сейчас взорвешься от чистой радости; один из тех буйных дней с несущимися облаками и мелкими ливнями, резиновыми сапогами и уносимыми ветром зонтиками, когда чувствуешь, что и правда живешь.

Было слышно, как в лесу заливались птицы: ку-ку, жаг-жаг, пю-уи-ту-уитта-уо.

Был первый день весны, и Мать Природа, похоже, знала об этом.

«Глэдис» поскрипывала от радости, когда мы неслись под дождем. Пусть даже она намного старше меня, она любит хорошую пробежку во влажный день так же, как и я. Ее изготовили в Бирмингеме на Британском заводе стрелкового оружия в отделе велосипедов еще до моего рождения, и изначально она принадлежала моей матери Харриет, назвавшей ее «Ласточкой».

Я переименовала ее в «Глэдис»[6] из-за ее жизнерадостного характера.

Обычно «Глэдис» не любит мочить юбки, но в такой день, когда ее шины поют на влажном бетоне и ветер дует нам в спины, нет времени для жеманства.

Широко расставив руки, чтобы полы моего желтого макинтоша превратились в паруса, я отдалась на волю ветра.

— Ярууу! — завопила я, проносясь под дождем мимо парочки промокших коров, рассеянно взглянувших на меня.

В туманном зеленом свете раннего утра Святой Танкред напоминал георгианскую акварель, его башня зловеще маячила над выпуклым церковным кладбищем, и казалось, будто аэростат оторвался от причала и устремился в небеса.

Единственной резкой нотой в этой умиротворяющей сцене был алый фургон, припаркованный на мощеной булыжником дорожке, ведущей к главному входу. Я сразу же признала в нем фургон мистера Гаскинса, церковного сторожа. Рядом на траве под тисами стоял сверкающий черный «хиллман», и его блестящая лакировка сказала мне, что он не принадлежит никому из Бишоп-Лейси.

К западу от церкви, почти скрытый туманом, напротив часовни припарковался синий грузовик. Из его открытого откидного борта торчали пара старых лестниц и партия грязных ветхих досок. Джордж Баттл, подумала я. Деревенский каменщик.

Я резко затормозила и прислонила «Глэдис» к обветшалой усыпальнице некоей Кассандры Коттлстоун, 1685–1750 (точная современница Иоганна Себастьяна Баха, заметила я).

Высеченная в камне и печально поистрепавшаяся, Кассандра лежит на заросшей мхом гробнице с закрытыми глазами, как будто у нее болит голова, пальцы сомкнуты под подбородком, а в уголках рта виднеется легкая самодовольная улыбка. Складывалось впечатление, что она не сильно возражает против того, чтобы быть мертвой.

На основании выбиты слова:

I did dye

And now doe lye

Att churche’s door

For euermore

Pray for mye bodie to sleepe

And my soule to wake[7]

Я обратила внимание, что слово «ту» было написано двумя разными вариантами, и припомнила, что Даффи как-то рассказывала мне какую-то древнюю историю о гробнице Коттлстоун. О чем там шла речь?

Мои мысли оказались прерваны звуками голосов на церковном крыльце. Я быстро прошла по траве и вошла внутрь.

— Но право было дано, — говорил викарий. — Пути назад нет. Работа уже в процессе.

— Тогда вы должны остановить ее, — сказал крупный мужчина в темном костюме. Своим бугристым лицом, похожим на картофелину, и гривой белых волос он напоминал швабру, наряженную в лучшую одежду. — Вы должны прекратить это немедленно.

— Мармадьюк, — ответил викарий, — епископ заверял меня неоднократно, что не будет… о, Флавия, доброе утро. Ты рано на ногах, так сказать.

Крупный мужчина медленно повернул голову и перевел взгляд своих светлых глаз на мое лицо. Он даже не улыбнулся.

— Доброе утро, викарий! — выпалила я. Излишняя жизнерадостность на рассвете весьма огорчает некоторых людей, и я сразу же поняла, что беловолосый мужчина — один из них. — Прекрасненькое утро, ась? Несмотря на дождь.

Я знала, что хватила через край, но временами я ничего не могу с собой поделать.

— Ась? — добавила я с ударением.

— Флавия, дорогуша, — сказал викарий. — Как приятно тебя видеть. Я полагаю, ты ищешь мистера Гаскинса. Насчет цветочных корзин, верно? Да, я так и думал. Полагаю, он наверху в колокольне занимается веревками и тому подобным. Нельзя оставлять беспорядок в Страстную пятницу, не так ли?

Цветочные корзины? Викарий включил меня в какую-то маленькую драму собственного сочинения. Какая честь! Я вломилась в неподходящий момент, и он явно хотел от меня избавиться.

Меньшее, что я могла сделать, это подыграть.

— Точно-точно, что ж, я так и подумала. Отец будет так рад, если все лилии будут расставлены как положено.

И с этими словами я, словно юная газель, прыгнула на первую ступеньку крутой винтовой лестницы в башне.

Оказавшись вне поля зрения, я потащилась вверх, вспомнив, что старые лестницы в замках и церквях закручиваются по часовой стрелке, когда ты поднимаешься, так что нападавший, взбираясь по ступенькам, вынужден держать меч в левой руке, в то время как защитник, находящийся сверху, может использовать правую, обычно более сильную руку.

Я на секунду повернулась и сделала несколько финтов и выпадов в воображаемого викинга, а может, норманна или даже гота. Когда дело касается разбойников и мародеров, я довольно беспомощна.

— Эй! — крикнула я, становясь в позицию и вытягивая руку с воображаемым мечом. — Ангард и так далее!

— Чтоб мне провалиться, мисс Флавия, — произнес мистер Гаскинс, что-то роняя и прижимая руку к тому месту, где, предположительно, у него колотилось сердце. — Вы меня чертовски напугали.

Боюсь, я не смогла сдержать самодовольную улыбку. Не так легко напугать гробокопателя, особенно такого, который, несмотря на возраст, так же крепко сложен, как моряк. Полагаю, это его бугристые руки, узловатые ладони и кривые ноги наводили меня на мысли о море.

— Простите, мистер Гаскинс, — сказала я, снимая макинтош и вешая его на крючок для одежды. — Мне следовало свистеть по пути вверх. Что в сундуке?

Древний, видавший виды деревянный сундук стоял открытым у дальней стены, из него высовывался кусок веревки, который сторож только что бросил — с довольно виноватым видом, подумала я.

— В этом? Ничего особенного. На самом деле всякий хлам. Остался со времен войны.

Я наклонила шею, чтобы заглянуть за его спину.

В сундуке лежали еще несколько кусков веревки, сложенное одеяло, полведра песка, насос в форме буквы U со сгнившей резиновой частью, еще один кусок резины, лопата с прилипшей грязью, черный стальной шлем с белой буквой W и резиновая маска.

— Противогаз, — сказал мистер Гаскинс, поднимая эту штуку и держа на расстоянии вытянутой руки, словно Гамлет череп Йорика. — Во время войны здесь был пост парней из противовоздушной обороны и противопожарных сторожей. Я и сам провел тут немало ночей. В одиночестве. Странные вещи мне доводилось видеть.

Он полностью завладел моим вниманием.

— Например?

— О, знаете ли… загадочные огоньки, плавающие по церковному кладбищу, и всякое такое.

Он что, пытается напугать меня?

— Вы меня дурите, мистер Гаскинс.

— Может, да, мисс… а может, и нет.

Я схватила жуткую пучеглазую маску и натянула ее себе на голову. Она пахла резиной и застарелым потом.

— Смотрите, я осьминог! — сказала я, размахивая щупальцами. Искаженные маской, мои слова звучали как-то вроде: «Шмотрите, я ошминок!»

Мистер Гаскинс стащил эту штуковину с моего лица и бросил обратно в сундук.

— Дети умирали, играя с этими штуками, — сказал он. — Задыхались до смерти. Это не игрушка.

Он опустил крышку сундука и, защелкнув медный замок, убрал ключ в карман.

— Вы забыли веревку, — напомнила я.

Бросив на меня взгляд, который, я полагаю, называется прищуренным, он откопал в кармане ключ, открыл замок и достал веревку из сундука.

— И что теперь? — поинтересовалась я, стараясь выглядеть нетерпеливой.

— Лучше вам пойти и заняться своими делами, мисс, — сказал он. — У нас есть работа, и нам не надо, чтобы такие, как вы, путались у нас под ногами.

Что ж!

Обычно тот, кто позволил себе сказать мне что-то подобное в лицо, занял бы верхнюю строчку в моем списке жертв стрихнина. Пара кристаллов в тарелку с обедом — вероятно, смешанных с горчицей на сэндвиче, которая ловко скроет и вкус, и текстуру…

Но постойте! Ведь он же сказал «мы»? Кто эти «мы»?

Бывая в церкви, я знала, что мистер Гаскинс обычно работает в одиночестве. Он зовет помощника, только когда надо поднять что-то тяжелое, например, передвинуть упавшую могильную плиту из тех, что потяжелее, или похоронить кого-то, кто…

— Святой Танкред! — воскликнула я и бросилась к двери.

— Постойте! — запротестовал мистер Гаскинс. — Не ходите туда!

Но его голос позади был уже почти не слышен, когда я с грохотом неслась вниз по винтовой лестнице.

Святой Танкред! Они открывают могилу Святого Танкреда в усыпальнице и не хотят, чтобы я встревала. Вот почему викарий так резко сменил тему. Поскольку он отправил меня прямо к мистеру Гаскинсу в башню, это не имело никакого смысла, но у него вряд ли было время поразмыслить.

Цветочные корзины, однако! Где-то внизу они уже открывают могилу Святого Танкреда!

Когда я выбежала в вестибюль, там никого не было. Викарий и беловолосый незнакомец исчезли.

Слева от меня был вход в крипту, тяжелая деревянная дверь в готическом стиле, ее изогнутые очертания напоминали неодобрительно выгнутую бровь. Я толкнула ее и тихо пошла вниз по ступенькам.

У подножия лестницы вереница маленьких голых электрических лампочек, временно подвешенных под низким потолком, вела к передней части церкви, и в их неверном желтоватом свете окружающее пространство казалось только темнее.

Я была здесь однажды, играла в прятки с девочками-скаутами Святого Танкреда. Было это, разумеется, до моего бесславного изгнания из их рядов. Тем не менее даже спустя столько времени я не могла не вспоминать Делорму Хиггинсон и то, как много времени потребовалось, чтобы заставить ее замолчать и перестать пускать пену изо рта.

Передо мной во мраке таилась припавшая к земле груда металлолома, служившая в церкви печкой.

Я неловко обошла ее по кругу, не желая поворачиваться к этой штуке спиной.

Изготовленное на предприятии «Дикон и Бромвель» в 1851 году и продемонстрированное на Великой выставке, это знаменитое своей непредсказуемостью чудовище обитает в потрохах Святого Танкреда, напоминая гигантского кальмара, атаковавшего подводную лодку капитана Немо «Наутилус» в «20 000 лье под водой», жестяные щупальца его труб простираются во всех направлениях, а два круглых слюдяных окошка в дверце из кованого железа светятся, будто пара диких злобных глаз.

Дик Плюз, деревенский сантехник, годами питал к зверю то, что викарий именовал «сердечной привязанностью», но даже я знала, что это печальный оптимизм. Дик боялся эту штуковину, и все в Бишоп-Лейси об этом знали.

Иногда во время служб, особенно в периоды долгих пауз, когда мы все сидели на проповеди, по трубам с горячим воздухом поднимался поток коротких слов — слов, которые мы все знали, но притворялись, что нет.

Я содрогнулась и пошла дальше.

Теперь по обе стороны от меня располагались выложенные кирпичом арки. За ними, сложенные, будто вязанки дров, по словам мистера Гаскинса, лежали разложившиеся трупы давно умерших жителей деревни, в том числе изрядное количество усопших де Люсов.

Должна признать, что временами мне очень хотелось вытащить этих моих высохших, похожих на бумагу предков — не просто для того, чтобы увидеть, насколько они похожи на свои потемневшие портреты маслом, до сих пор висевшие в Букшоу, но чтобы доставить себе личное удовольствие от случающейся иногда встречи с трупом.

Только Доггер был в курсе этой моей необычной склонности и убедил меня, что это потому, что при изучении трупов удовольствие от познания превосходит боль.

Аристотель, по его словам, разделял мою привязанность к покойникам.

Старый добрый Доггер! Как он умеет меня успокоить.

Теперь до меня доносились голоса. Я находилась прямо под апсидой.

— Осторожно! — говорил кто-то во мраке передо мной. — Полегче, Томми, дружище.

По стене прыгнула темная тень, словно кто-то включил фонарь.

— Тише! Тише! Где Гаскинс с его чертовой веревкой? Прошу прощения за грубость, викарий.

Силуэт викария вырисовывался в открытом проеме спиной ко мне. Я наклонила голову, чтобы заглянуть за него.

В дальнем конце помещения из стены был практически вынут и повернут в сторону большой прямоугольный камень. Один его конец теперь покоился на деревянных козлах, а второй держался на краю нижнего камня. Под камнем виднелась пара дюймов холодной темноты.

Четверо рабочих — все незнакомцы, кроме Джорджа Баттла, — стояли наготове.

Подойдя для ближайшего рассмотрения, я наткнулась на локоть викария.

— Боже мой, Флавия! — изумленно воскликнул викарий, его глаза казались в холодном свете огромными. — Я чуть богу душу не отдал от страха, дорогая моя! Я не знал, что ты здесь. Тебе не следует тут находиться. Слишком опасно. Если твой отец об этом услышит, он мне голову оторвет.

В моих мыслях промелькнул Святой Иоанн Креститель.

— Простите, викарий, — сказала я. — Я не хотела вас напугать. Просто, поскольку меня назвали в честь Святого Танкреда, я хотела быть первой, кто увидит его благословенные старые кости.

Викарий безучастно смотрел на меня.

— Флавия Танкреда де Люс, — напомнила я ему, добавляя в свой голос чуток фальшивого почтения, скромно скрестив руки на груди и потупив глаза: приемчик, который я подсмотрела у Фели во время молитв.

Викарий долго молчал, а потом тихо хихикнул.

— Ты мне голову морочишь, — сказал он. — Я точно помню церемонию твоего крещения. Флавия Сабина де Люс — вот как мы тебя нарекли во имя Отца, Сына и Святого духа, аминь, и Флавией Сабиной де Люс ты останешься — разумеется, до тех пор, пока не решишь связать себя священными узами брака, как твоя сестра Офелия.

Моя челюсть отвисла до пола.

— Фели?

— О боже, — сказал викарий. — Боюсь, я проболтался.

Фели? Моя сестра Фели? Решила связать себя священными узами брака?

Едва могу поверить в это!

Кто же он? Нед Кроппер, мальчик на побегушках из «Тринадцати селезней», чьи представления об ухаживаниях выражаются в том, чтобы оставлять заплесневелые сласти на нашем кухонном крыльце? Карл Пендрака, американец-военнослужащий, желающий показать Фели достопримечательности Сент-Луиса, штат Миссури? («Карл собирается показать мне, как Стэн Мьюжл[8] подает мяч».) Или это Дитер Шранц, бывший немецкий военнопленный, решивший остаться в Англии и работать на ферме, пока он не сможет преподавать английским школьникам «Гордость и предубеждение». И еще, разумеется, есть детектив-сержант Грейвс, молодой полицейский, который всегда теряет дар речи и бурно краснеет в присутствии моей вялой сестрицы.

Но не успела я одолеть викария дальнейшими расспросами, как и в без того переполненное помещение впихнулся мистер Гаскинс с веревкой в руке и с фонарем, отбрасывающим диковинные колеблющиеся тени.

— Дорогу! Дорогу! — пробормотал он, и рабочие расступились, плотно прижимаясь к стенам.

Вместо того чтобы выйти из помещения, я воспользовалась возможностью проникнуть внутрь, так что к тому моменту, как мистер Гаскинс зафиксировал веревку на наружном конце камня, я вклинилась в дальний угол. Отсюда у меня будет лучший обзор на происходящее.

Я глянула на викария, казалось, забывшего о моем присутствии. Его лицо напряглось в свете маленьких колеблющихся лампочек.

Что там сказал этот Мармадьюк, мужчина в темном костюме? «Вы должны остановить это. Вы должны прекратить это немедленно».

Очевидно, что, несмотря на Мармадьюка, кем бы он ни был, работа продолжается.

— Где же ваш приятель? — внезапно спросил мистер Гаскинс, на минуту оторвавшись от своей работы, и его слова странным эхом отразились от арочного потолка крипты. — Я думал, он хочет присутствовать при главном событии?

— Мистер Сауэрби? — уточнил викарий. — Я не знаю. Очень непохоже на него — опаздывать. Возможно, нам следует немного подождать.

— Этот камень никого не ждет, — сказал мистер Гаскинс. — У этого камня свои резоны, и он собирается выйти наружу, нравится нам это или нет.

Он ласково потрепал огромную глыбу, и та жутко застонала, как будто от боли.

— Он висит на кончиках пальцев, и все тут. Кроме того, Норману и Томми надо возвращаться в Мальден-Фенвик, не так ли, парни? Они пришли сюда работать, и они будут работать.

Он широко махнул в сторону рабочих, один из которых был чрезвычайно рослым, а второй ничем особенным не выделялся.

Внизу в глубинах крипты мистер Гаскинс был правителем своего собственного мрачного королевства, и никто не осмеливался возвысить против него голос.

— Кроме того, — добавил он, — это только стена. Мы не попадем к саркофагу, пока не пройдем сквозь нее. Зафиксируй веревку, Томми.

Когда Томми обвязал веревку вокруг каменного выступа, мистер Гаскинс обратил внимание на меня. В этот ужасный миг я подумала, что он непременно меня выгонит вон. Но ему была нужна публика.

— Саркофаг, — сказал он. — Саркофаг. Вот вам редкое словечко. Но вы не знаете, что оно означает, мисс?

— Оно происходит от двух греческих слов и означает «пожиратель плоти», — ответила я. — Древние греки делали их из особого камня, привозимого из турецкого города Ассос, поскольку считалось, что он поглощает тело целиком, за исключением зубов, за сорок дней.

Хотя я делаю это нечасто, я вознесла безмолвную благодарственную молитву сестрице Даффи, прочитавшей мне вслух этот занимательный отрывок из какого-то черного, как гроб, тома энциклопедии в библиотеке Букшоу.

— Ага! — сказал мистер Гаскинс, как будто знал все это с самого начала. — Что ж, теперь мы это знаем из уст младенца.

Не успела я оскорбиться, как он сильно дернул за веревку.

Ничего не произошло.

— Помоги мне, Норман. Томми, толкни камень с другого конца, посмотрим, сможем ли мы его вытащить.

Но, несмотря на их попытки, камень не шелохнулся.

— Похоже, он застрял, — предположил викарий.

— Застрял — неподходящее слово, — сказал мистер Гаскинс. — Он хорошенько и чертовски…

— У кое-кого слишком длинные уши, — перебил его викарий, поднося указательный палец к губам и делая почти неуловимый кивок в моем направлении.

— Что-то его держит, вот что. Давайте-ка посмотрим.

Мистер Гаскинс уронил конец веревки и забрал фонарь у Томми.

Держа лампу почти у самой линзы, он придвинул лицо к расщелине.

— Ничего, — наконец объявил он. — Надо расширить посильнее.

— Не надо, пустите меня, — сказала я, забирая у него фонарь. — Моя голова меньше вашей. Я скажу вам, что там увижу.

Я думаю, они так были ошарашены моей инициативой, что никто даже не попытался меня остановить.

Моя голова легко проскользнула в отверстие, и, как акробатка, я маневрировала фонарем, пока он не осветил гробницу из положения над моей головой.

Холодный влажный сквозняк дунул мне в лицо, и я сморщила нос от резкого тошнотворного запаха застарелого разложения.

Я смотрела в маленькую каменную комнату, вероятно, семи футов в длину и трех в ширину. Первое, что я увидела, была человеческая рука, ее иссохшие пальцы крепко сжимали осколки стеклянной пробирки. А потом лицо — жуткую нечеловеческую маску с огромными уставившимися на меня пластиковыми глазами и резиновым поросячьим рылом.

Под этим красовались белые кружева, не до конца прикрывавшие почерневшие сосуды на горле. Над глазами виднелась копна вьющихся золотистых волос.

Более чем определенно — это не тело Святого Танкреда.

Я убрала фонарь, вытащила голову из щели и медленно повернулась к викарию.

— Полагаю, мы нашли мистера Колликута, — объявила я.

4

Разумеется, я узнала его по волосам. Сколько воскресных дней я наблюдала, как Фели скачет галопом по проходу, чтобы занять место на скамье в первом ряду, откуда у нее будет возможность в полной мере любоваться золотистыми локонами мистера Колликута.

Восседающий на органной скамье в белом стихаре, с головой, озаренной светом утреннего солнца, проливающимся сквозь витражное стекло, он часто казался ожившим херувимом Боттичелли.

И он знал об этом.

Я вспомнила, как он встряхивал головой и пробегал всеми десятью пальцами по золотистым локонам, перед тем как наброситься на клавиши и взять вступительный аккорд псалма. Фели однажды сказала мне, что мистер Колликут напоминает ей Франца Листа. Говорят, сказала она, в сувенирных шкатулках недавно умерших старых леди еще находили окурки сигар, которые курил в прошлом столетии Франц Лист. Я собиралась было провести обыск среди вещей Фели, чтобы проверить, не хранит ли она тайно пробковые кончики «Крейвен-Эй»[9] мистера Колликута, но эта идея ускользнула из моей памяти.

Все это пролетело в моей голове, пока я ждала, когда мужчины расширят расщелину и подтвердят мое открытие.

Не то чтобы я не была шокирована, разумеется.

Умер ли мистер Колликут от того, что я загибала пальцы, считая трупы? Стал ли он жертвой некоей мрачной и неожиданной магии?

Прекрати немедленно, Флавия! — одернула я себя. — Этот человек явно был мертв задолго до того, как ты искушала судьбу подсунуть тебе еще один труп.

Тем не менее, он мертв. Чего тут ходить вокруг да около.

В то время как часть меня хотела расплакаться из-за гибели золотоволосого прекрасного принца Фели, другая моя часть — часть, которую я не до конца понимала, — жадно пробуждалась от глубокого сна.

Меня разрывали на части отвращение и удовольствие — все равно что пробовать одновременно уксус и сахар.

Но удовольствие в таких случаях всегда побеждает. Одной левой.

Скрытая часть меня пробуждалась к жизни.

Тем временем рабочие принесли кучу прочных досок, чтобы с их помощью выдвинуть тяжелый камень, а также использовать их как пандус, по которому камень можно перетащить на пол.

— Легче, легче, — командовал мистер Гаскинс. — Мы же не хотим его раздавить, верно?

В компании трупа мистер Гаскинс чувствовал себя как дома.

Наконец, после продолжительного скрипа и пары проклятий, камень убрали и внутренности склепа стали доступны взгляду.

В дрожащем свете противогаз, надетый на лицо трупа, жутко поблескивал, как умеет только мокрая резина.

— О боже! — произнес викарий. — О боже. Лучше мне позвонить констеблю Линнету.

— Не особенно срочное дело, я бы сказал, — заметил мистер Гаскинс, — судя по его запаху.

Слова грубые, но верные. Я в точности знала по своим собственным химическим исследованиям о процессе, происходящем, когда человеческое тело после смерти переваривает само себя, и мистер Колликут далеко зашел по этому пути.

Томми и Норман уже достали носовые платки и прижали их к носам.

— Но перед тем, как я это сделаю, — продолжил викарий, — я прошу всех вас присоединиться ко мне в короткой молитве об этом очень — очень… эээ… несчастливом человеке.

Мы склонили головы.

— О Господь, прими душу верного раба твоего, которого постигло ужасное несчастье в странном месте.

Странное место, это уж точно! Хотя я бы так не сказала…

— И, вероятно, это было страшно, — добавил викарий после паузы, во время которой подыскивал должные слова. — Даруй ему, молим мы тебя, вечный мир и вечную жизнь. Аминь.

— Аминь, — тихо повторила я.

Я чуть не перекрестилась, но поборола этот порыв. Хотя наша семья покровительствует Святому Танкреду, потому что викарий — лучший друг отца, мы, де Люсы, как Даффи любила говаривать, были католиками так долго, что иногда называли святого Петра «дядюшкой Питом» и благословенную Деву Марию «кузиной Мэри».

— Флавия, дорогуша, — обратился ко мне викарий, — я буду тебе обязан, если ты сходишь наверх и поможешь мне разобраться с властями. Ты лучше разбираешься в этих делах, чем я.

Это правда. В прошлом случалось, что я указывала полиции верное направление, когда они оказывались в безнадежном тупике.

— С удовольствием, мистер Ричардсон, — ответила я.

На этот момент я увидела все, что хотела.

Снаружи шел дождь, и мы с викарием стояли бок о бок на крыльце, внезапно лишившись дара речи из-за того, чему только что стали свидетелями.

Полиция, прибывшая в знакомом синем «воксхолле», изображала полнейшее бесстрастие. Инспектор Хьюитт, выйдя из машины, одарил меня коротким кивком и подобием улыбки. Детективы-сержанты Вулмер и Грейвс были в своем репертуаре: Вулмер — будто большой угрюмый медведь в посудной лавке («воксхолл» ощутимо застонал от облегчения, когда он неуклюже выбрался наружу!), а Грейвс, молодой, светловолосый и с ямочками, улыбался мне во весь рот. Как я уже говорила, сержант Грейвс по уши втрескался в Фели, и по разным причинам я надеюсь, что это он сопроводит божественную Офелию (ха-ха! простите меня за смех!) к алтарю. Еще один детектив в семье даст нам темы для разговора длинными зимними вечерами, думала я. Кишки, кровь и чай «Тетли».

Сержант Вулмер едва взглянул на меня, доставая фотоаппарат из багажника. Я отвернулась и мило кивнула сержанту Грейвсу, который нес знакомый чемоданчик.

— Собираетесь взять пальчики, не так ли? — кротко поинтересовалась я, показывая, что помню его специализацию — отпечатки пальцев.

Сержант мило покраснел, хотя я всего лишь сестра Фели.

Как Санта-Клаус из американского стишка, они не произнесли ни слова, сразу же принявшись за работу. Гуськом взошли на крыльцо и направились в склеп, оставив меня и викария стоять в дверях.

— Как давно он пропал? Имею в виду мистера Колликута.

— Пропал?

Хотя викарий сам позвонил в полицию, он еще не вполне осознал ситуацию.

— На самом деле мы не думали, что он пропал. Думали, он просто покинул нас. О боже мой! Не самое подходящее слово.

Я ничего не сказала: полезный приемчик, почерпнутый мной из общения с инспектором Хьюиттом.

— Миссис Баттл сказала, что в тот последний день он спустился к завтраку, как обычно. Съел один тост. Очень заботился о фигуре. Должен был поддерживать талию в форме для игры на органе, педали, то-се. Боже мой! Я сплетничаю!

— Когда это точно было? — спросила я с таким видом, будто знала, но забыла.

— Во вторник перед Прощеным воскресеньем, насколько я помню, — ответил викарий.

— Примерно шесть недель назад, — быстро прикинула я.

— Да. Во вторник на Масленой неделе.

— В день, когда пекут блины. — Я сухо сглотнула, припомнив тарелку с резиновыми плоскими покрышками, которую миссис Мюллет поставила перед нами в то злосчастное утро.

— Точно. Накануне Пепельной среды он должен был отвезти мисс Танти в Хинли на офтальмологический осмотр.

Мисс Танти, солистка хора, в прошлом была школьной учительницей музыки, и ее мощное телосложение и сильные очки делали ее похожей на древний омнибус с огромными ацетиленовыми фарами, несущийся вам навстречу по узкой деревенской дорожке.

Ее голос всегда можно слышать во время «Магнификата», когда она перекрывает остальной хор: «Величит душа моя Господа…»

В мисс Танти все преувеличено.

И ее великолепное сопрано, и ее взгляд сквозь стекла толщиной с донышко бутылки вызывают у человека ледяные мурашки по всему телу.

— Когда в девять пятнадцать он еще не приехал, — продолжал викарий, — она позвонила миссис Баттл, и ее племянница Флоренс ответила, что он вышел из дома ровно в восемь тридцать.

— И никто не сообщил о его исчезновении?

— Нет. Вот в чем дело. Криспин, то есть мистер Колликут, очень часто участвовал в различных музыкальных фестивалях, поэтому в будние дни он редко бывал дома. «Вы изрядно сэкономите на селедке и капусте», — сказал он миссис Баттл, когда она приняла его в качестве жильца. И он сделал еще очень странное замечание насчет… Но я больше ничего не скажу. Синтия вечно твердит мне, что я склонен к болтовне, и боюсь, она права.

Синтия Ричардсон, жена викария, — это эквивалент оспы в Бишоп-Лейси, но я не позволю этой мысли сбить меня с пути.

— А кто этот мужчина с белыми волосами? — спросила я, резко меняя тему. — С которым вы разговаривали на крыльце.

Лицо викария омрачила тень.

— Мармадьюк Парр, — ответил он. — Из епископата. Он работает у епископа…

— Наемным убийцей! — выпалила я. Я узнала о наемных убийцах, слушая шоу детектива Филипа Оделла на радио: «Дело о медном кексе».

— …секретарем, — договорил викарий, пытаясь не улыбнуться в ответ на мою шуточку. — Хотя я должен признать, что Мармадьюк довольно… как бы это сказать… решительный тип.

— Он не хочет, чтобы открыли гробницу святого Танкреда, верно? Он приказал вам остановиться.

Но не успел викарий ответить, как перед нами предстал констебль Линнет, рука закона в Бишоп-Лейси. Он въехал на тропинку и соскочил с велосипеда прямо перед нами так ловко, как шериф в кино спешивается с лошади. Прислонил велосипед к тису, открыл блокнот и лизнул кончик карандаша.

Ну вот опять, — подумала я.

Констебль начал с того, что поинтересовался нашими полными именами и адресами. Хотя он прекрасно знал то и другое, для его начальства было важно, чтобы он вел записи безупречно — даже если делал это карандашом.

— Оставайтесь здесь, ладно, — сказал он, расстегивая нагрудный карман формы и убирая блокнот. С официальным видом ткнул в нас указательным пальцем и скрылся в церкви.

— Бедолага Криспин, — промолвил викарий после очень долгого молчания, как будто размышлял вслух. — И бедняжка Альберта Мун. Она будет в отчаянии, просто в отчаянии.

— Альберта Мун? — уточнила я. — Преподавательница музыки в школе Святой Агаты?

Однажды я слышала, как мисс Мун играла сонату Шуберта на деревенском концерте, и должна сказать, что ей до Фели, как до луны.

Викарий мрачно кивнул, и в этот самый момент констебль Линнет снова появился в дверях.

— Под землю, — скомандовал он, тыкая большим пальцем вниз с таким видом, с каким римский император объявлял поверженному гладиатору печальное известие. — Инспектор Хьюитт хочет задать вам пару вопросов. В склепе.

Инспектор стоял, обхватив подбородок рукой и вытянув указательный палец вдоль щеки. В сумраке гробницы он очень напомнил мне Джона Миллса,[10] подумала я, хотя я никогда не скажу это ему в лицо.

Скорбные останки мистера Колликута каждые несколько секунд освещались слепящей вспышкой фотокамеры сержанта Вулмера.

— Кто обнаружил тело? — спросил инспектор, и его вопрос показался мне очень уместным для начала.

— Эээ… Флавия, — сказал викарий, кладя руку мне на плечо жестом защиты. — То есть мисс де Люс.

— Мне следовало догадаться, — заметил инспектор.

И потом случилось чудо. Пока викарий с неловкостью взглянул на останки мистера Колликута, инспектор медленно закрыл и открыл правый глаз, так что это заметила только я.

Он мне подмигнул! Инспектор Хьюитт подмигнул мне!

Где-то зазвонили церковные колокола. Где-то пушки издали торжественный салют. Где-то в темном небе вспыхнули сумасшедшие фейерверки.

Но я их не услышала: мой слух заглушил шум собственной крови.

Инспектор Хьюитт и правда мне подмигнул!

Но постойте-ка…

Теперь он потер глаз, оттянул нижнее веко и начал что-то изучать на пальце — вероятно, частичку мусора.

Тысяча проклятий!

Это просто частичка могильной пыли или останков какого-нибудь древнего обитателя Бишоп-Лейси — может, даже моего предка.

Я посмотрела на инспектора с видом профессиональной озабоченности и протянула свой носовой платок.

— Благодарю, — ответил он. — У меня есть.

Затем он продолжил, как будто ничего не случилось:

— Теперь опиши мне все, что происходило, с самого начала, с того момента, как ты приехала на церковное кладбище сегодня утром.

Так я и сделала: рассказала ему о фургоне на кладбище, о викарии и Мармадьюке Парре на крыльце, мистере Гаскинсе в башне, Джордже Баттле, Нормане и Томми и других рабочих в склепе. Я поведала ему, как вынимали камень и о том, как я сунула нос в отверстие за ним. Единственной деталью, которую я упустила, был деревянный сундук, склонившимся над которым я застала мистера Гаскинса.

В конце концов, должна же я позволить бедняге хоть что-то обнаружить самостоятельно.

— Благодарю, — произнес инспектор, когда я закончила. — Если что-то понадобится, я пришлю кого-нибудь в Букшоу.

Всего лишь пару месяцев назад я бы рвала и метала от того, что меня так резко отстраняют. Но кое-что изменилось. Я узнала, хоть и немного, о жене инспектора Антигоне и их семейных трагедиях.

— Ладно, — ответила я. — Всего хорошего!

Думаю, я закончила на правильной ноте.

«Глэдис» ждала меня в траве, и она радостно скрипнула, когда я ухватилась за руль и тронулась в путь.

Когда мы понеслись домой, еще не закончилось время завтрака, и я насвистывала «Землю надежды и славы», а «Глэдис» позвякивала в такт цепью.

5

Только почти добравшись до дома — на самом деле только миновав каменных грифонов на воротах Малфорда, — я осознала, что упустила две важные вещи. Первая — это вопрос о летучей мыши и о том, как она проникла в церковь. Вторая: если в склепе лежат останки мистера Колликута, где же тогда сам святой Танкред?

Когда в конце длинной каштановой аллеи показался Букшоу, до меня дошло, что я вымокла до нитки. Утренний туман постепенно и почти незаметно, как это любят английские туманы, превратился в моросящий дождь. Я оставила свой макинтош в башне, и теперь мои кардиган, блузка, юбка и носки приклеились к телу, как пропитанные водой банные губки.

«Глэдис» тоже была покрыта комьями и потеками дорожной грязи.

— Нам надо принять ванну, старушка, — сказала я ей, когда мы хрустели по гравию, подъезжая к парадной двери.

Я знала, что отец, Даффи и Фели еще завтракают. Я не могла прокатить «Глэдис» через вестибюль, потому что она слишком грязная, а вход через кухню, по крайней мере в это время дня, находится под контролем миссис Мюллет.

Я приложила палец к губам и безмолвно повела «Глэдис» за угол и вдоль восточной стены дома, остановив ее прямо под окном моей спальни.

— Жди здесь. Я разведаю территорию, — прошептала я.

Я юркнула обратно к фасаду дома и тихо прокралась в вестибюль.

Не стоило беспокоиться. Из столовой доносились привычные звуки завтрака. Отец, как всегда, штудирует последние выпуски филателистических газет, Даффи уткнулась носом в «Монаха», которого Карл Пендрака подарил ей на Рождество. Я не могла не подумать о том, что у него были какие-то тайные мотивы.

Он пытается заручиться ее поддержкой, чтобы просить руки Фели? Или Даффи — его запасной вариант? В свои тринадцать Даффи была еще слишком молода для ухаживаний, но у американцев намного больше терпения, чем у нас, британцев, которые после шести лет войны хотят все и сразу, по крайней мере, как говорит Кларенс Мунди, водитель единственного такси в Бишоп-Лейси. Кларенс поделился этой информацией, когда отвозил нас с миссис Мюллет в Хинли купить новую медную печку взамен старой, которую я испортила химическим экспериментом по консервированию лягушачьих шкурок.

«Невесты войны! — сказал он. — Вот и все, о чем сейчас думают американцы, — найти себе невесту войны. Если они будут так продолжать и дальше, нашим рабочим парням никого не останется».

«Эт’ все бомбы, — ответила миссис Мюллет. — Вот что г’рит мой Альф. Все их боятся с тех пор, как они сбросили бомбы».

«Ммм», — пробурчал Кларенс, перед тем как погрузиться в молчание.

Я на цыпочках протопала вверх по лестнице в восточное крыло, где расположены моя лаборатория и спальня. Все спальни в Букшоу — это огромные, продуваемые ветрами пустоши, больше подходящие для роли самолетных ангаров, чем для сладких снов, и моя спальня — яркое подтверждение этого.

Восточная часть дома вообще большей частью покинута: неотапливаемые просторы, потрескавшиеся полы, пустые невидящие окна, отклеивающиеся обои, запах плесени и вечные сквозняки делают ее идеальным местом для одиночества. Я сама выбрала это место для уединения и покоя.

Я сняла простыни со своей кровати и, связав их с парочкой старых одеял, быстро соорудила импровизированную веревку с большой петлей на одном конце.

Распахнув окно, я опустила веревку так, чтобы зацепить «Глэдис» за руль.

— Осторожненько… осторожненько! — шептала я, аккуратно подтягивая ее вдоль стены и затаскивая в комнату.

Не успели бы вы произнести «цианид», как «Глэдис» уже стояла, прислонившись к моей кровати, еще подрагивая после подъема, но радуясь возвращению домой.

Я завела граммофон, выкопала из груды пластинок под кроватью Whistle While You Work[11] и поставила иголку на бороздки.

Принеся ведро воды из лаборатории, я частично наполнила жестяную сидячую ванну и начала драить «Глэдис» мочалкой. Труднодоступные места я прочистила зубной щеткой.

Моя «Глэдис» очень боится щекотки, хоть и не признается в этом. Не та это слабость, в которой хочется признаваться. Я до сих пор вздрагиваю при воспоминании о том, как Даффи и Фели меня щекотали, пока у меня пена изо рта не пошла.

— Успокойся, — сказала я. — Это всего лишь кабанья щетина.

Я быстренько отполировала ее фланелевой пижамой, пока она не заблестела.

— Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла, — напевала я за работой, даже умудряясь сохранять подобие мелодии.

Я — восьмой гном.

Хитрый.

Доделав грязную работу, я подышала на металлические части «Глэдис», еще пополировала их и отступила назад полюбоваться на дело рук своих.

— Годится, — сказала я.

Я прополоскала простыни в ведре чистой воды, выжала и развесила сушиться длинными петлями от рамы портрета Джозефа Пристли до люстры.

Быстро сполоснувшись в раковине, я надела чистую одежду, расчесалась, почистила зубы и спустилась к завтраку.

— Всем доброе утро, — сонным голосом сказала я, потирая глаза.

Не стоило и утруждаться. Фели уставилась в чашку с чаем, любуясь своим отражением. Она пьет чай только пустым, «без сливок, будьте добры», чтобы лучше видеть свое отражение на поблескивающей жидкой поверхности. Сейчас она аккуратно дула на чай, чтобы увидеть, как она будет выглядеть с волнистыми волосами.

Даффи погрузилась в чтение книги, оперев ее на подставку для тостов и вытирая липкие пальцы о юбку перед тем, как перевернуть страницу.

Я подняла крышку с тарелки и принялась изучать ее довольно жуткое содержимое: несколько ломтиков подгоревшего бекона, парочка копченых селедок, маленькая горка комковатого омлета и нечто, напоминающее пучок вареного вьюнка.

Я потянулась за последним остывшим тостом.

— Намажь на него немножко мармелада из пастернака, — предложила миссис Мюллет, торопливо входя в комнату. — Сестра Альфа выращивает его в своем огороде. Нет ничего более полезного для груди, чем пастернак, говорит Альф.

— Я не хочу, чтобы у меня на груди выросли волосы, — сказала я. — Кроме того, у Даффи их достаточно на всех нас.

Даффи сделала неприличный жест.

— Так когда же свадьба? — жизнерадостно поинтересовалась я.

Фели вытянула голову, словно свинья при звуке помоев, льющихся в корыто.

Ее вопль зародился где-то в глубине горла и протрубил воздушной тревогой.

— Отееееееец!

Потом он угас и сменился слезами. Меня всегда завораживало, как моя сестра превращается из королевы красоты в ведьму, не успеешь и глазом моргнуть.

Отец сложил газету, снял очки, снова их надел и уставился на меня леденящим фирменным взглядом голубых глаз де Люсов.

— Где ты узнала эту информацию, Флавия? — спросил он антарктически холодным голосом.

— Она подслушивает у замочных скважин! — сказала Фели. — Она вечно подслушивает под дверью!

— Или у решеток обогревателей, — добавила Даффи, на минуту оторвавшись от «Монаха».

— Ну и? — переспросил отец голосом, холодным, как сосулька.

— Я просто предположила, — сказала я, шевеля мозгами быстрее обычного, — что теперь, когда ей исполнилось восемнадцать…

Отец всегда говорил, что ни одна его дочь не выйдет замуж, пока ей не стукнет хотя бы восемнадцать, и даже тогда…

День рождения Фели был недавно, в январе.

Как я могла забыть?

Чтобы отпраздновать это событие, я спланировала небольшой фейерверк в доме: просто несколько шутих, честно, и парочка веселых разноцветных ракет. Я разослала всем в доме написанные от руки приглашения и с затаенной радостью наблюдала, обхватив себя руками, как каждый брал адресованное ему письмо с подноса для почты в вестибюле, открывал и затем откладывал в сторону, не говоря ни слова.

Потом я развесила серию сделанных вручную рекламных плакатов в стратегических местах по всему дому.

В тот самый день я расставила пять деревянных стульев в ряд: для отца, Фели, Даффи и рядышком для миссис Мюллет и Доггера.

Я приготовила свои химикалии. Назначенное время пришло и минуло.

«Они не придут, Доггер», — сказала я после двадцатиминутного ожидания.

«Позвать их, мисс Флавия?» — спросил Доггер. Он тихо сидел на стуле, держа наготове бутылку сельтерской минералки на случай небольших пожаров.

«Нет!» — сказала я слишком громко.

«Вероятно, они забыли», — предположил Доггер.

«Нет, не забыли. Им наплевать».

«Вы можете показать представление мне, — через некоторое время предложил Доггер. — Я всегда ценил славные фейерверки в гостиной».

«Нет! — закричала я. — Все отменяется!»

Как горько мне довелось пожалеть об этом со временем.

— И что? — повторил отец, возвращая меня к настоящему.

— Что ж, теперь, когда ей исполнилось восемнадцать, — продолжила я, — это естественно, что… что ее мысли должны были свернуть… в матримониальное русло! — торжественно договорила я.

Фели, прикрывшись книгой, хихикнула.

— Никто не должен был знать! — застонала Фели, театрально вцепившись себе в волосы. — Особенно ты! Черт бы тебя побрал! Теперь об этом узнает вся деревня!

— Офелия… — произнес отец без особого волнения.

— Ну да, это правда! Мы хотели объявить об этом на пасху. Единственный вариант, как ты могла об этом узнать, если ты не подслушивала, это от викария. Точно! Тебе сказал викарий! Я видела, как ты пробралась в вестибюль час назад, и только не говори, что нет! Ты была в церкви и выпытала все у викария, верно? Мне следовало бы догадаться. Мне следовало бы догадаться!

— Офелия…

Когда моя сестра заводится, можно брать стул и садиться. Я, конечно же, не хотела, чтобы вина пала на преподобного Ричардсона. Его жизнь и так трудна, Синтия и все такое.

— Ты маленькая тварь! — кричала Фели. — Ты грязная маленькая тварь!

Отец встал из-за стола и вышел из комнаты. Даффи, любившая старую добрую ссору, но ненавидевшая скандалы, последовала за ним.

Я осталась с Фели наедине.

С минуту я посидела, наслаждаясь ее раскрасневшимся лицом и выпученными глазами. Нечасто она позволяла себе так распуститься.

Хотя мне хотелось наказать ее, я не желала быть тем человеком, который вывалит на нее новость о несчастном мистере Колликуте.

Ладно, на самом деле я желала, но я не хотела, чтобы меня обвинили в том, что я разрушила ее мир.

— Ты права, — услышала я сама себя. — Я была в церкви этим утром. Я пришла рано, чтобы помолиться, и просто оказалась там в то время, когда обнаружили тело мистера Колликута.

Это проучит тебя за то, что обвиняешь меня в подслушивании у замочных скважин, — подумала я.

— Мистера Колликута? Тело?

Она вскочила на ноги, опрокинув чайник на пол.

— Боюсь, что да, — сказала я. — В склепе. С противогазом на голове. В высшей степени необычно.

С поистине ужасающим воплем Фели вылетела из комнаты.

Я последовала за ней вверх по лестнице.

— Прости, Фели, — мягко окликнула ее я, постучав в дверь. — Это само вырвалось.

Деревянные панели приглушали ее рыдания. Как долго она сможет сопротивляться желанию узнать кровавые подробности? Придется подождать.

— Я знаю, ты расстроена, но только подумай, как это воспримет Альберта Мун.

Долгие захлебывающиеся рыдания резко оборвались икотой.

Я услышала шаги туфель по ковру и поворот ключа. Дверь распахнулась, и появилась Фели, мокрая и опустошенная.

— Альберта Мун? — переспросила она, поднеся руку ко рту.

Я печально кивнула.

— Лучше впусти меня, — сказала я. — Это длинная история.

Фели бросилась на кровать лицом вниз.

— Расскажи мне все. С самого начала.

Довольно странно, она использовала почти те же слова, что инспектор Хьюитт, и я рассказала ей, так же, как и ему, свою захватывающую историю, опустив только те самые существенные моменты, которые я хотела приберечь для себя.

— Противогаз, — всхлипнула она, когда я закончила. — Почему, во имя неба, на нем был противогаз?

Я пожала плечами.

— Не знаю, — ответила я.

На самом деле я знала — или, по крайней мере, догадывалась.

За последние восемь-девять месяцев я провела изрядное количество часов, корпя над страницами «Принципов и практики медицинской юриспруденции» Тейлора,[12] проиллюстрированные фотографиями тома которой мне посчастливилось обнаружить на верхней полке бесплатной библиотеки Бишоп-Лейси, где они были спрятаны. Благодаря выдающемуся подарку удачи они были примерно такого же размера, как «Остров приключений», «Замок приключений» и «Море приключений» Энид Блайтон,[13] так что я, ловко поменяв суперобложки, смогла вволю изучить их в закутке читального зала.

— Боже мой, Флавия! — сказала мисс Пикери, главная библиотекарша. — Да ты книжный червь, верно?

Если бы она только знала.

— Может быть, произошла утечка газа, — приглушенным подушкой голосом сказала Фели. — Может, он пытался спастись от испарений.

— Может быть, — уклончиво сказала я.

Хотя утечка одноокиси углерода из подвального церковного монстра была вероятна, проблема заключалась вот в чем: поскольку этот газ без запаха, без цвета и без вкуса, как мистер Колликут мог его обнаружить?

И маловероятно, что спустя шесть недель в том, что осталось от его крови, найдутся хоть какие-то поддающиеся измерению следы этого вещества. В случаях отравления одноокисью углерода, как я хорошо знала, газ (СО) связывается с гемоглобином в крови, замещая кислород, который тот разносит по клеткам тела, и жертва умирает от простого удушья. Пока человек жив (если его, конечно, вытащат из отравляющей атмосферы), одноокись углерода довольно быстро выводится из крови, и кислород пополняется благодаря дыханию.

Трупы — совсем другой коленкор. Поскольку дыхание прекращается, одноокись углерода остается в теле на довольно продолжительный промежуток времени. И правда, хорошо известный факт, что одноокись можно обнаружить в газах, испускаемых трупом, который мертв уже несколько месяцев.

Не имея легкого доступа к крови или внутренним органам покойного мистера Колликута, я просто не могу быть уверена. Даже если бы под его телом осталась лужа крови, газ давно бы уже улетучился под действием воздуха в гробнице, каким бы вонючим тот ни был.

Я вспомнила тот момент, когда я сунула лицо в бездну, — волну холодного резкого запаха гниения, устремившегося в мои ноздри.

— Эврика! — воскликнула я, не в силах сдержаться.

— Что такое? — спросила Фели. Она тоже не смогла сдержаться.

— Летучая мышь в органе! — возбужденно сказала я. — Она как-то попала в церковь. Готова поспорить, что какое-то окно разбито! Как ты думаешь, Фели?

Моя отговорка была не особенно оригинальной, но это было лучшее, что я смогла придумать так быстро.

Хорошо, что она не может читать мои мысли. На самом деле я думала вот о чем: порыв холодного ветра из якобы запечатанного склепа напомнил мне о словах Даффи касательно стихотворения на надгробии Кассандры Коттлстоун.

I did dye

And now doe lye

Att churche’s door

For euermore

Pray for mye bodie to aleepe

And my soule to wake[14]

«Она лежит у порога церкви, — сказала Даффи, — потому что была самоубийцей. Вот почему ее не похоронили с остальными Коттлстоунами в склепе. По правилам ее и вовсе нельзя было хоронить на церковном кладбище, но ее отец был членом городского магистрата и мог перевернуть землю и небо, что он и сделал».

На секунду я вспомнила о бедном мистере Твайнинге, старом школьном учителе моего отца, который покоится на клочке общественной земли на дальнем берегу речки позади Святого Танкреда.[15] Его отец, по всей видимости, не был членом городского магистрата.

«Миссис Коттлстоун, тем не менее, заставила выкопать подземный ход между гробницей Кассандры и семейным склепом, чтобы ее дочь — или по крайней мере душа ее дочери, — могла бы навещать родителей, когда пожелает».

«Ты все это выдумала, Даффи!»

«Нет, отнюдь. Об этом говорится в третьем томе “Истории и древностей Бишоп-Лейси”. Можешь сама посмотреть».

«Подземный ход? Правда?»

«Так говорят. И до меня дошли слухи…»

«Да? Расскажи, Даффи!»

«Может, не стоит? Ты знаешь, как отец сердится, когда думает, что мы наполняем твой разум призраками».

«Я ему не скажу. Пожалуйста, Даффи! Клянусь!»

«Нууу…»

«Пожааалуйста! Чтоб мне лопнуть!»

«Ладно, слушай. Но не говори, что я тебя не предупреждала. Однажды мистер Гаскинс сказал мне, что он копал новую могилу рядом с гробницей Кассандры Коттлстоун, ее край отодвинулся, и его лопата упала в яму. Обнаружив, что он не может дотянуться до нее рукой, он был вынужден ползти туда головой вперед и… ты уверена, что хочешь это услышать?»

Я сделала вид, что грызу костяшки пальцев.

«На полу гробницы рядом с лопатой лежала мумифицировавшаяся человеческая ступня».

«Это невозможно! Она не сохранилась бы двести лет спустя!»

«Мистер Гаскинс сказал, что могла сохраниться в определенных условиях. Что-то насчет почвы».

Разумеется! Жировоск! Трупный воск! Как я могла забыть?

Похороненное во влажном месте, человеческое тело может удивительным образом изменяться. Аммиак, выделяемый при гниении, когда жировые ткани разлагаются на пальмитиновую, олеиновую и стеариновую кислоты, работающие рука об руку с натрием и калием в земле могилы, способен превратить труп в кусок хозяйственного мыла. Простой химический процесс.

Даффи понизила голос и продолжила:

«Он сказал, что незадолго перед этим рассыпал красную кирпичную крошку на полу гробницы, чтобы увидеть, могут ли крысы с берега реки найти дорогу в церковь».

Я вздрогнула. Не прошло и года с тех пор, как меня заперли в ремонтном гараже на берегу реки, и я знала, что крысы — не плод воображения моей сестрицы.[16]

Глаза Даффи расширились, и голос опустился до шепота.

«И знаешь что?»

«Что?»

Я не смогла сдержаться и тоже перешла на шепот.

«Ступня была окрашена в красный цвет, как будто вышла…»

«Кассандра Коттлстоун! — я чуть ли не кричала, и у меня волосы встали дыбом, как будто подул холодный ветер. — Она бродила…»

«Именно», — сказала Даффи.

«Не верю!»

Даффи пожала плечами.

«А мне какое дело, веришь ты или нет? Я излагаю тебе факты, а от тебя только головная боль. Теперь дуй отсюда».

И я дунула оттуда.

Пока я была погружена в воспоминания, рыдания Фели утихли, и она угрюмо уставилась в окно.

— Кто жертва? — спросила я, пытаясь подбодрить ее.

— Жертва?

— Ну ты знаешь, бедолага, которого ты собираешься отвести к алтарю.

— О, — сказала она, встряхивая волосами, и выболтала ответ с удивительно минимальным подбадриванием с моей стороны. — Нед Кроппер. Я думала, ты уже слышала это у замочной скважины.

— Нед? Ты же его презираешь.

— С чего ты взяла? Нед собирается однажды стать владельцем «Тринадцати селезней». Он хочет купить гостиницу у Тулли Стокера и перестроить ее целиком: эстрадные оркестры, дартс на террасе, боулинг на лужайке… вдохнуть свежий воздух в это дышащее на ладан место… принести в него двадцатый век. Он собирается стать миллионером. Ты только подожди и увидишь.

— Ты меня дуришь, — сказала я.

— Ну что ж, ладно. Если ты так хочешь знать, это Карл. Он умолял отца разрешить мне стать миссис Пендракой, и отец согласился — главным образом потому, что верит, что Карл происходит из рода короля Артура. Наследник с таким происхождением — бриллиант в короне отца.

— Что за дерьмо, — сказала я. — Ты меня за нос водишь.

— Мы будем жить в Америке, — продолжала Фели. — В Сент-Луисе, штат Миссури. Карл собирается сводить меня на матч, посмотреть, как Стэн Мьюжел выбьет дух из «Кардиналов». Это бейсбольная команда.

— На самом деле я надеялась, что это будет сержант Грейвс, — сказала я. — Я даже не знаю его имени.

— Жаль, — произнесла Фели, мечтательно разглядывая свои ногти. — Но с какой радости мне выходить замуж за полицейского? Я даже помыслить не могу о том, чтобы жить с человеком, который приходит домой каждый вечер после убийства.

Похоже, Фели неплохо справляется со смертью мистера Колликута. Вероятно, в ней все-таки есть хоть капля крови де Люсов.

— Это Дитер, — сказала я. — Это он подарил тебе кольцо дружбы на рождество.

— Дитер? Ему нечего предложить, кроме любви.

Когда она дотронулась до кольца, я в первый раз заметила, что она носит его на среднем пальце левой руки. И при упоминании имени Дитера она не смогла сдержать улыбку.

— Точно! — боюсь, я завопила. — Это Дитер!

— Мы начнем все сначала, — сказала Фели, и ее лицо стало таким нежным, каким я его никогда не видела. — Дитер выучится на школьного учителя. Я буду преподавать фортепиано, и мы будем счастливы вдвоем, как голубки.

Я не могла не пожать сама себе руку. Яру! — воскликнула мысленно я.

— Кстати, где Дитер? — поинтересовалась я. — Я его давненько не видела.

— Он поехал в Лондон сдавать экзамен. Это отец устроил. Если ты проболтаешься хоть словом, я тебя убью.

Что-то в ее голосе сказало мне, что она сдержит слово.

— Я нема как могила, — сказала я, тоже собираясь сдержать слово.

— Год мы будем помолвлены, пока мне не исполнится девятнадцать, — продолжила Фели, — просто чтобы сделать приятное отцу. А потом — коттедж, лютики и место, где можно будет при желании хоть на голове ходить.

Фели в жизни своей ни разу не ходила на голове, но я поняла, что она имеет в виду.

— Я буду скучать по тебе, Фели, — медленно сказала я, осознавая, что вложила душу в эти слова.

— О, как же это трогательно, — отозвалась она. — Ты справишься.

6

Когда я немного не в духе, я размышляю о цианистом калии, ведь его цвет так чудесно соответствует моему настроению. Так приятно думать, что растение маниока, растущее в Бразилии, содержит огромное количество этого вещества в своих тридцатифунтовых корнях. Но, к сожалению, все оно вымывается до того, как растение используют для приготовления нашей повседневной тапиоки.[17]

Хотя мне потребовался целый час, чтобы признаться в этом самой себе, слова Фели задели меня за живое. Вместо того чтобы поразмышлять об этом, я достала с полки бутылочку с цианистым калием.

Дождь за окном прекратился, и в окно лился столб теплого света, заставляя голубые кристаллы ярко сверкать под лучами солнца.

Следующим ингредиентом был стрихнин, по случайному совпадению, получаемый из другого южноамериканского растения, из которого также делают кураре — еще один яд.

Я уже упоминала о моей страсти к ядам и особенной нежности к цианистому калию. Но, если быть совершенно честной, я должна признать, что испытываю также слабость к стрихнину — не за то, чем он является, а за то, чем он может стать. Например, в присутствии образующегося кислорода эти довольно заурядные белые кристаллы сначала приобретают глубокий синий цвет, а затем поочередно становятся пурпурными, фиолетовыми, алыми, оранжевыми и желтыми.

Идеальная радуга уничтожения!

Я аккуратно поставила стрихнин рядом с цианистым калием.

Следом шел мышьяк: в виде порошка он выглядел довольно скучным рядом со своими братьями — больше всего напоминая пекарский порошок.

В виде оксида мышьяк растворяется в воде, но не в спирте или эфире. Цианид растворяется в щелоке и в разведенной соляной кислоте, но не в спирте. Стрихнин растворяется в воде, этиловом спирте, хлороформе, но не в эфире. Это все равно что старая задачка про волка, козу и капусту. Чтобы проявить их суть, каждый яд нужно держать в отдельной емкости.

Открыв окна для вентиляции, я уселась ждать час, пока все три раствора дойдут до кондиции.

— Цианистый калий… стрихнин… мышьяк… — я громко произнесла их названия. Вот что я называю моими «успокоительными химикалиями».

Разумеется, я не первая придумала соединять несколько ядов в единый губительный напиток. В XVII веке в Италии Джулия Тофана сделала бизнес на продаже «аквы тофаны» — раствора, содержащего помимо прочих ингредиентов мышьяк, свинец, белладонну и свиной жир, — более чем шестистам женщинам, желающим, чтобы их брак химически растворился. Говорили, что это вещество было прозрачно, как вода, и аббат Гальяни утверждал, что в Неаполе не найти женщины, которая не держала бы секретный флакончик среди своих духов.

Говорили также, что жертвами сего напитка стали два римских папы.

Как же я обожаю историю!

Наконец мои мензурки были готовы, и я радостно замурлыкала, смешивая растворы и фильтруя их в приготовленную бутылочку.

Я взмахнула рукой над дымящейся смесью.

— Нарекаю тебя «аква флавия»! — провозгласила я.

Ручкой дядюшки Тара со стальным пером я написала свежепридуманное название на этикетке и приклеила ее к бутылочке.

— «Ак-ва фла-ви-я», — громко произнесла я, смакуя каждый слог. Звучит прекрасно.

Я создала яд, который в достаточных количествах может убить слона. Что он может сотворить с нахальной сестрой, жутко представить.

Один из аспектов ядов, на который зачастую не обращают внимание, — это удовольствие, когда тайно злорадствуешь, представляя, как используешь его.

К тому же какой-то мудрец сказал, что месть лучше подавать холодной. Причина этого в том, конечно же, что, пока ты с ликованием предвкушаешь это событие, у жертвы есть предостаточно времени беспокоиться, когда, как и где ты нанесешь удар.

Например, можно представить себе выражение лица жертвы, когда она понимает, что то, что она потягивает из симпатичного стаканчика, — не просто апельсиновый сок.

Я решила подождать.

«Глэдис» терпеливо ждала там, где я ее оставила, свежевычищенная ливрея красиво блестела в утреннем свете, льющемся в окна моей спальни.

— Изыди! — воскликнула я. Это устаревшее слово я узнала от Даффи в один из наших обязательных культурных вечеров, когда она читала вслух «Ламмермурскую невесту». — Мы обе изыдем! — пояснила я, хотя на самом деле в этом не было необходимости.

Я вскочила в седло, оттолкнулась и выкатилась из спальни, покачиваясь, проехала по коридору, сделала резкий поворот налево и через несколько секунд остановилась наверху восточной лестницы.

С высоты велосипеда ступеньки кажутся круче, чем на самом деле. Далеко внизу в вестибюле черные и белые плитки напоминали зимние поля, видимые с горной высоты. Я крепко схватилась за тормоз и двинулась вниз под опасным углом.

— Траляля-траляля-траляля-траляля, — восклицала я на каждой ступеньке всю дорогу вниз, и мои кости приятно потряхивало.

Внизу стоял Доггер. На нем был надет холщовый передник, а в руках он держал пару отцовских сапог.

— Доброе утро, мисс Флавия, — сказал он.

— Доброе утро, Доггер, — ответила я. — Рада тебя видеть. У меня вопрос. Как проводят эксгумацию трупа?

Доггер приподнял бровь.

— Вы думали об эксгумации мертвого тела, мисс? — уточнил он.

— Нет, не конкретно, — сказала я. — Я имела в виду, какие разрешения надо получать и так далее?

— Если я правильно помню, первым делом согласие должна дать церковь. Это называется право, полагаю, и его дает епархиальный совет.

— Канцелярия епископа?

— Более или менее.

Так вот о чем говорил викарий. Право было дано, сказал он Мармадьюку Парру, человеку из канцелярии епископа. Секретарю епископа.

«Обратного пути нет», — сказал викарий.

Очевидно, было дано право на эксгумацию святого Танкреда и затем, по каким-то причинам, оно было отозвано.

Кто, подумала я, мог вмешаться? Какой вред в том, чтобы выкопать кости святого, умершего пятьсот лет назад?

— Ты потрясающий, Доггер, — сказала я.

— Благодарю, мисс.

Из уважения я спешилась с «Глэдис» и аккуратно покатила ее по вестибюлю во двор.

На лужайке рядом с гравием стоял раскладной походный стул, и рядом с ним лежали тряпки и баночка с кремом для обуви. Потеплело, и Доггер, видимо, работал во дворе на свежем воздухе, наслаждаясь солнечным светом.

Я собиралась было покатить в церковь, когда увидела, что у ворот Малфорда в нашу сторону поворачивает автомобиль. Он был странной формы, привлекшей мое внимание: довольно ящикообразный, как катафалк.

Если я сейчас уеду, могу пропустить что-нибудь. Лучше, подумала я, сдержать нетерпение и погодить.

Я уселась на походный стул и начала изучать машину, стремительно приближавшуюся по каштановой аллее. Если судить по виду спереди, по высокому элегантному блестящему серебряному радиатору, это «роллс-ройс» кабриолет — местами очень похожий на старый «Фантом II» Харриет, который отец берег в уединении и сумраке каретного сарая, словно святилище: такие же широкие очертания и гигантские передние фары. Но было и что-то отличное.

Когда автомобиль повернул и оказался ко мне боком, я увидела, что он яблочно-зеленый и что крыша чуть-чуть приоткрыта над водительским местом, как у банки сардин. На месте, где раньше было заднее сиденье, стояли ряды серых некрашеных деревянных коробок, плотно уставленных цветочными горшками, все горшки были непокрыты — словно дешевые места в экскурсионном автобусе, откуда рассада и растущие растения могли наблюдать окружающий мир.

Поскольку отец много раз читал нам нотации о том, что нельзя глазеть, я инстинктивно вытащила свой блокнот и карандаш из кармана кардигана и притворилась, что пишу.

Я услышала, как шины с хрустом затормозили. Дверь открылась и закрылась.

Я глянула исподтишка и зафиксировала высокого мужчину в желто-коричневом макинтоше.

— Привет, — сказал он. — Что это у нас тут такое?

Как будто я восковая фигура из музея мадам Тюссо.

Я продолжила писать в блокноте, сопротивляясь желанию высунуть язык.

— Что ты делаешь? — спросил он, подойдя на опасно близкое расстояние, как будто хотел посмотреть на мою страницу. Если есть то, что я искренне презираю, так это когда заглядывают сзади через плечо.

— Записываю номера машины, — ответила я, захлопывая блокнот.

— Гм-м-м, — протянул он, окидывая медленным взглядом окрестности. — Не могу представить, чтобы ты собрала большую коллекцию в этом захолустье.

С леденящим, как я надеялась, безразличием я произнесла:

— Что ж, у меня есть ваши, не так ли?

Это правда. GBX1066.

Он увидел, что я рассматриваю «роллс-ройс».

— Что ты думаешь о старушке? — спросил он. — «Фантом II» тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Бывший владелец, которому надо было иногда с комфортом перевозить скаковую лошадь, поработал над ней ножовкой.

— Должно быть, он сошел с ума, — сказала я. Не смогла сдержаться.

— Она на самом деле, — поправил меня он, — была такая. Сумасшедшая. Леди Дэнсли.

— Это которая «Печенья Дэнсли»?

— Она самая.

Пока я думала над ответом, он извлек из кармана серебряную визитницу, открыл ее и протянул мне карточку.

— Меня зовут Сауэрби, — представился он. — Адам Сауэрби.

Я бросила взгляд на потрепанную визитку. На ней аккуратно было напечатано мелкими черными буквами:

Адам Традескант Сауэрби, магистр искусств, член Королевского садоводческого общества и пр.

Археоботаник

Древние семена. Ростки. Исследования

1066 Лондон, Ройял, Лондон Е1ТХ, Тауэр-бридж

Гм-м, — подумала я. Те же четыре цифры, что и на регистрационном знаке. У этого человека явно есть связи.

— Должно быть, ты Флавия де Люс, — добавил он, протягивая руку.

Я собиралась вернуть ему визитку, когда до меня дошло, что он хочет обменяться рукопожатием.

— Викарий сказал мне, что я, вероятнее всего, найду тебя здесь, — продолжил он. — Надеюсь, ты не против моего непрошеного вторжения.

Конечно же! Это друг викария мистер Сауэрби. Мистер Гаскинс спрашивал о нем в гробнице.

— Вы имеете отношение к «Сауэрби и сыновья», гробовщикам из нашей деревни?

— Теперешний гробовщик, полагаю, мой троюродный кузен. Некоторые из Сауэрби избрали Жизнь, другие — Смерть.

Я интеллигентно пожала его руку, глядя прямо в его васильково-синие глаза.

— Да, я Флавия де Люс. Я вовсе не против вашего вторжения. Чем могу помочь?

— Денвин — мой старый друг, — произнес он, не выпуская моей руки. — Он сказал, что ты, вероятно, сможешь ответить на мои вопросы.

Денвин — так зовут викария, и я мысленно благословила его за откровенность.

— Я очень постараюсь, — ответила я.

— Когда ты бросила первый взгляд в то помещение позади камня, что ты увидела?

— Руку, — ответила я. — Высохшую. Она сжимала разбитую стеклянную трубку.

— Кольца?

— Нет.

— Ногти?

— Чистые. Ухоженные. Хотя ладони и одежда были грязными.

— Очень хорошо. Что ты еще увидела?

— Лицо. Во всяком случае, противогаз, закрывавший лицо. Светло-золотистые волосы. Темные полосы на шее.

— Что-нибудь еще?

— Нет. Фонарь светил довольно узким лучом.

— Отлично! Я вижу, твоя репутация, которая тебя опережает, вполне заслуженна.

Моя репутация? Викарий, должно быть, рассказал ему о нескольких старых делах, когда я смогла указать полиции правильное направление.

В глубине души я возгордилась собой.

— Никаких сухих лепестков… растений… что-нибудь такого плана?

— Нет, не заметила.

Мистер Сауэрби подобрался, будто собираясь задать щекотливый вопрос. И шепотом произнес:

— Должно быть, для тебя это такой шок. Я имею в виду труп этого бедолаги.

— Да, — сказала я и не стала объяснять.

— Полиция напортачила на месте происшествия, убрала останки и всякое такое. Все, что могло бы меня заинтересовать, теперь просто…

— Пыль на сапогах сержанта, — сострила я.

— Именно. Теперь мне придется ползать по земле с увеличительным стеклом, как Шерлоку Холмсу.

— Что вы рассчитываете найти?

— Семена, — ответил он. — Остатки от погребения Святого Танкреда. Присутствующие на похоронах часто бросали свежие цветы на могилу, знаешь ли.

— Но в склепе ничего не было, — сказала я. — Он был пуст. Если не считать мистера Колликута, конечно же.

Адам Сауэрби бросил на меня загадочный взгляд.

— Пуст? О, я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, вряд ли он был пуст. Расщелина, где ты обнаружила мистера Колликута, — это на самом деле камера перед самой гробницей. Ее крышка, если хочешь. Святой Танкред все еще уютно лежит где-то внизу.

Так вот почему там не было костей! Я получила ответ на свой вопрос.

— Значит, вполне вероятно, что вы найдете семена и всякое такое?

— Я удивлюсь, если нет. Просто в любом расследовании приходится начинать снаружи и пробираться внутрь.

Я бы сама лучше не выразилась.

— И эти семена, — поинтересовалась я, — что вы с ними будете делать?

— Я буду за ними ухаживать. Помещу в теплое место и предоставлю им необходимое питание.

По страсти в его голосе я поняла, что для него семена — все равно что яды для меня.

— А потом? — спросила я.

— Они вполне могут прорасти, — ответил он. — Если нам чрезвычайно повезет, один из них зацветет.

— Даже пятьсот лет спустя?

— Семя — удивительный сосуд, — сказал он. — Настоящая машина времени. Каждое семя может принести прошлое живьем в настоящее. Подумай только!

— А потом? — продолжила расспрашивать я. — Когда они зацветут?

— Я их продам. Ты удивишься, сколько денег некоторые люди готовы отдать за то, чтобы быть единственным владельцем вымершего растения. — О, ну и научная слава, разумеется. Кто может жить без нее в наше время?

Я понятия не имела, о чем он говорит, но информация о растениях меня интриговала.

— Вы не могли бы подвезти меня в деревню? — внезапно спросила я. Было еще рано, и мой план начинал выкристаллизовываться.

— Твой отец разрешает тебе ездить с незнакомцами? — полюбопытствовал он, но в его глазах вспыхнул огонек.

— Он не будет возражать, раз вы друг викария, — сказала я. — Я могу положить «Глэдис» сзади, мистер Сауэрби?

— Адам, — поправил он. — Поскольку мы оба под чарами викария, я полагаю, совершенно нормально называть меня по имени.

Я забралась на пассажирское сиденье. Машина заскрежетала и завибрировала, когда Адам выжал сцепление и включил первую передачу, и мы тронулись.

— Ее зовут Нэнси, — сказал он, показывая на приборную панель, затем глянул на меня и добавил: — в честь поэмы Бернса.

— Боюсь, я не в курсе, — отозвалась я. — Это моя сестра Дафна — книжный червь.

— «Пускай с тобою мы бедны, но ты — мой клад бесценный!»[18] — процитировал он. — Это из «Возвращения солдата».

— А! — сказала я.

Церковный двор, если на то пошло, зеленел более жизнерадостно, чем ранним утром. Синий «воксхолл» инспектора стоял на прежнем месте, как и фургон мистера Гаскинса.

— Я высажу тебя тут, — сказал Адам у покойницкой. — Мне надо кое-что обсудить с викарием.

Иносказательно это значило: «Я хочу поговорить с ним наедине», но он преподнес это так вежливо, что я вряд ли могла возразить.

Хотя я видела, что «Глэдис» понравилась ее первая поездка на «роллс-ройсе», я почувствовала, что она рада снова оказаться на твердой земле; уезжая, я помахала рукой.

Не успела я поставить ногу на порог церкви, как мне дорогу преградила огромная темная фигура.

— Постой-ка, — прорычал голос.

— О, доброе утро, сержант Вулмер, — сказала я. — Прекрасный день, не так ли? Хотя рано был дождь, сейчас распогодилось.

— Нет, мисс, — сказал он. — Вы не войдете. Здесь закрыто. Нельзя. Это место преступления.

— Я просто хотела помолиться, — сказала я, ссутулив плечи и приняв робкий вид в стиле Синтии Ричардсон, жены викария, а также добавив нотку плаксивости в голос. — Я ненадолго.

— Можете помолиться на церковном дворе, — ответил сержант. — У бога большие уши.

Я втянула воздух, как будто шокированная его богохульством.

На самом деле он подкинул мне идею.

— Ладно, сержант Вулмер, — сказала я. — Я помяну вас в своих молитвах.

Пусть призадумается, скотина! Пусть этот олух на досуге пораскинет мозгами, если они у него, конечно, есть!

Склеп Кассандры Коттлстоун напоминал массивный елизаветинский комод и выглядел так, будто его пытались утащить преступники, пойманные на месте преступления и бросившие добычу посреди церковного двора, где в течение столетий он превратился в камень.

Вокруг известняковой основы трава пустила длинные ростки — явный знак того, что эту часть церковного кладбища посещали редко.

Солнце скрылось за облаком, и я с дрожью подумала, что прямо под моими ногами проходит тайный туннель, по которому, как говорили, блуждает призрак Кассандры.

Pray for mye bodie to sleepe

And my soule to wake.

Когда я обошла склеп и приблизилась к его северной стороне, мое сердце подпрыгнуло.

Прилегающая могила просела, и земля теперь не полностью покрывала основание склепа Коттлстоун.

В точности как сказала Даффи!

В северо-западном углу к склепу прислонилась большая каменная плита, частично прикрытая обветшавшим брезентом, в котором образовались лужицы дождевой воды. Ткань удерживалась на своем месте обломками камня, и судя по наростам на ней, она здесь лежит уже какое-то время.

Либо мистер Гаскинс отвлекся от ремонта, либо он попросту ленив.

С того места, где я теперь стояла, на северном конце, громоздкий склеп блокировал вид на церковь, и наоборот. Как я уже сказала, никто никогда не приходит в эту часть церковного двора. С тем же успехом это могла быть другая планета.

Я опустилась на четвереньки и заглянула под брезент. Под ним зияла дыра. Вокруг нее на потревоженной земле в большом количестве виднелись отпечатки ног, часть из них размыл недавний дождь, некоторые оказались под защитой брезента и остались удивительно четкими. Их оставил не один человек.

Я убрала обломки камней и аккуратно оттащила брезент, стараясь, чтобы скопившаяся вода стекла с одного края на траву.

Теперь дыра полностью открылась передо мной. Снова встав на четвереньки, я всмотрелась внутрь. Ожидала ли я увидеть кости? Я не вполне уверена в этом, но под гробницей оказалось каменное помещение, большей частью скрытое темнотой.

О, мне бы фонарь! — подумала я.

Почему природа не снабдила нас фонарями во лбу, на манер светлячков, только с другой стороны туловища? И более мощными, разумеется: это был бы вопрос простой фосфоресцирующей химии.

Я выгнула шею, чтобы рассмотреть все получше, когда почва под моими руками подалась.

Я отчаянно пыталась удержаться за длинную траву, но стебли либо ломались, либо скользили между пальцами.

Какое-то время я пошатывалась на краю, размахивая руками и изо всех сил стараясь сохранить равновесие. Но бесполезно. Мои туфли скользнули по влажной земле, и я грохнулась в могилу.

7

Должно быть, на какое-то время я лишилась сознания. Мне показалось, на века, но на самом деле, вероятно, прошло всего несколько секунд, пока я лежала оглушенная.

А потом запах. О, запах!

Такое ощущение, будто меня в нос ударили кирпичом.

Внезапно в мои ноздри будто ввинтили коловорот.

Я прижала ладонь к носу и с трудом встала на колени, но стало только хуже. Я тут же поняла, что густая вонючая слизь, испачкавшая мое лицо, — это все, что осталось от Кассандры Коттлстоун и ее соседей.

Я знаю, что в тот миг, когда жизнь заканчивается, человеческое тело начинает весьма эффективно пожирать само себя. Наши собственные бактерии с удивительной легкостью превращают нас в газовые мешки, содержащие метан, углекислый газ, сероводород и меркаптан для начала. Хотя я уже некоторое время делала наброски к будущему труду под названием «Де Люс о разложении», до этого момента я не имела, так сказать, «опыта из первых рук».

Теперь я быстро поняла, что эта смесь действует как нюхательные соли.

Я вскочила на ноги с ощущением тошноты и ударилась о твердую каменную стену.

Когда мои глаза привыкли к темноте, я обнаружила, что отверстие, через которое я провалилась, на самом деле не больше входа в лисью нору. В слабом свете мне удалось разглядеть, что стены гробницы сделаны из крошащегося камня.

Если не считать нескольких булыжников на полу, прямоугольный склеп был пуст.

В противоположной от дыры стене располагалась маленькая, совершенно обычная на вид деревянная дверь.

Я ухватилась за ручку и попыталась повернуть ее. Дверь была заперта.

В других обстоятельствах я бы воспользовалась кусочком проволоки и с легкостью открыла замок — искусство, которому одной долгой зимой Доггер обучил меня в обмен на помощь в мытье цветочных горшков в оранжерее.

«Все в твоих пальцах, — говаривал он. — Ты должна научить слушаться кончики своих пальцев».

К несчастью, человек, только что свалившийся вниз головой в могилу, плохо укомплектован инструментами взломщика. Однажды я сымпровизировала, сняв брекеты и выпрямив их в сносное подобие отмычки, но сегодня на мне их не было.

Я могла бы при крайней необходимости выбраться из могилы и попросить разрешения у «Глэдис» одолжить спицу. Но поскольку это место кишело полицией, вероятнее всего, меня заметят и игра будет окончена.

Значит, люди инспектора Хьюитта, по всей видимости, слишком заняты в крипте и еще не обнаружили этот конец потаенного туннеля.

Я прижала ухо к двери и внимательно прислушалась. Острый слух, который я унаследовала от Харриет, чаще мешал, чем помогал, но это был как раз тот редкий случай.

По другую сторону двери царила тишина: крепкие полицейские еще не начали прокладывать путь по туннелю в поисках места, куда он ведет.

Я напоследок еще раз сильно тряхнула дверь, но она не шелохнулась.

Что-то удерживает ее снаружи, — подумала я.

Или внутри.

Мне придется вернуться сюда ночью: со спрятанным фонарем и в черной одежде.

Надо сделать это быстро. Сегодня. Если мне повезет, я буду на один шаг опережать полицию.

Теперь мне оставалось только выбраться из вонючего мешка и вернуться в Букшоу, чтобы принять ванну. Одежду, по-видимому, придется сжечь.

Я вернулась к дыре, вытянула руки, ухватилась за край и подпрыгнула изо всех сил, яростно цепляясь носками туфель за стену, чтобы удержаться.

На секунду мои пальцы коснулись выступа у подножия склепа, но удержаться мне не удалось.

Я снова упала в грязь. Если бы я была хоть на дюйм-два выше…

Выход оставался только один, если не считать воплей о помощи, но этот вариант меня явно не устраивал.

Грязными пальцами я развязала шнурки и сняла туфли и носки. Засунув один носок в туфлю, чтобы придать ей объем, я связала вторым носком обе туфли подошвами наружу. Устойчиво разместила свой импровизированный резиновый брусок вплотную к каменной стене и встала сверху.

Я сделала глубокий вдох, помолилась святому Танкреду, чтобы он приделал крылья моим пяткам, — и подпрыгнула изо всех сил.

На этот раз мои пальцы с легкостью уцепились за мраморный уступ, и усиленно работая ногами, я восстала из могилы.

На траве, с ужасом уставившись на меня, с белым как простыня лицом и открытым ртом в форме буквы О, стояла Синтия Ричардсон, жена викария.

Полагаю, мне следовало сказать что-нибудь вежливое, успокаивающее. Но я этого не сделала.

Не знаю, что промелькнуло у нее в голове при виде грязного вонючего привидения с черным лицом, внезапно вырвавшегося из могилы прямо перед ней, но в этот конкретный момент меня это не волновало. Я поступила так, как сделала бы любая разумная девочка в моих обстоятельствах: драпанула.

От идеи смыть с себя грязь в речке позади церкви пришлось отказаться.

О, Флавия! — подумала я. — О, Флавия!

И тут меня озарило вдохновение, подстегнутое страхом наказания, и я вспомнила, что оставила свой макинтош на крючке в башне. Если мне повезет, я незаметно заберу его. Да, точно! И я пойду в нем домой, прикрыв грязные лохмотья, в которые превратилась моя одежда.

У башни я бросила взгляд на Синтию, которая продолжала стоять в оцепенении там, где я ее оставила, белая, как кладбищенские ангелы.

Я медленно пробиралась вдоль стены башни, плотно прижимаясь спиной к камням. Взглянув украдкой за угол, я обнаружила сержанта Вулмера, сидящего на заднем сиденье «воксхолла» спиной ко мне, опустив ноги в траву. Он что-то писал в блокноте.

Пытаясь слиться со стеной, я скользнула за угол и устремилась к двери. Если кто-то окажется на крыльце, мне крышка.

Но Судьба была на моей стороне. На крыльце никого не было, и церковь погрузилась в сумрак и тишину. Полиция, видимо, продолжала работать в крипте.

На цыпочках я поднялась по винтовой лестнице и вошла в комнату наверху. Мой макинтош висел на том же месте, где я его и оставила.

Я сложила его как можно компактнее и спрятала под то, что еще утром называлось свитером. Не стоит привлекать взгляды флуоресцентным желтым плащом, не обратить внимание на которой не может ни один нормальный человек.

Если бы я наткнулась на кого-то на выходе, я бы просто прижала руки к животу и сочинила какую-нибудь историю. Например, что у меня живот болит.

И свалила бы это на мучной заварной пудинг миссис Мюллет.

Я кралась вниз по винтовой лестнице… останавливаясь на каждой ступеньке и прислушиваясь.

Сержант Вулмер был все еще поглощен своим блокнотом, и я выпорхнула из двери и скрылась за углом башни в мгновение ока. Хоть и считается, что это к неудаче, я обошла церковь против движения солнца, остановившись, перед тем как сунуться на северную сторону. Но дорога была свободна. Синтия Ричардсон ушла.

«Глэдис» радостно купалась в лучах солнца, и я медленно покатила ее по кладбищу, перемещаясь от одного надгробья к другому на запад, потом на юг и вдоль излучины реки. Мои серо-коричневые кардиган и юбка, еще больше закамуфлированные пятнами и потеками могильной грязи, делали меня практически невидимой среди старых надгробий. Когда мы достигли каменной стены, означавшей границу кладбища, я подняла «Глэдис» и бережно опустила ее на землю по другую сторону ограды, и через несколько секунд мы радостно неслись по дороге домой в Букшоу.

Раньше, подъезжая к дому по каштановой аллее, я не замечала, насколько обветшалым и потрепанным стал Букшоу. Из-за нескошенной травы, нестриженых изгородей, неразровненного гравия и немытых стекол дом приобрел запущенный вид, отчего мое сердце болезненно сжалось.

Отец был не виноват. Нехватка денег заставила его сузить свой личный мир до такой степени, что у него мало что осталось помимо небольшого кабинета: маленький рай или тюрьма? — где он мог изолироваться от жестокого мира за баррикадой из неизменных старых почтовых марок.

Доггера тоже нельзя было обвинить: он делал все, на что был физически и психически способен. Когда ему хватало сил, чтобы работать садовником, дом и окрестности выглядели так же нарядно, как в стародавние времена, запечатленные даже на страницах журнала «Сельской жизни». Но в остальное время я радовалась, если Доггер мог хотя бы почистить сапоги отцу.

Его раскладного стула нигде не было видно. Доггер куда-то исчез.

Как и прежде, надо было лишь незаметно пересечь вестибюль и подняться по лестнице. Если Фели или Даффи увидят, в каком состоянии моя одежда, это будет вопрос нескольких секунд перед тем, как они насплетничают отцу, а если отец сам заметит мою грязную одежду… ох, я содрогнулась при одной мысли о выволочке.

К счастью, мой макинтош, вымытый вчерашним дождем, был чист. Я подняла воротник и застегнула плащ сверху донизу. Кто знает? Может, меня даже похвалят за то, что я тепло одеваюсь и держу себя в сухости.

Единственной проблемой оставались ноги. Они не просто были босые, без носков и туфель, их покрывали вонючие останки Кассандры Коттлстоун.

Я сгибала колени, пока подол моего плаща не коснулся плиток пола, и неуклюже враскачку побрела по вестибюлю, словно пингвин, или, может быть, как мистер Пейстри, когда он покидает сцену после завершения пантомимы «Прощальная церемония». Должно быть, я выглядела так, будто мне отпилили ноги ниже колен или вбили меня в землю, как колышек для палатки.

Я была на середине лестницы, когда услышала шаги в коридоре второго этажа.

Проклятие! — подумала я.

Между перилами появились ноги: ноги в черных брюках.

Через секунду целиком показался Доггер.

— Я сейчас принесу горячую воду, — тихо сказал он уголком рта, спускаясь мимо меня по ступенькам.

Поразительный человек.

Я отмокала в сидячей жестяной ванне, пытаясь не думать о разнообразных кусочках грязи, всплывавших на исходящую паром поверхность. Горячая вода в сочетании с усталостью заставили меня задремать. Секунду назад я была похожа на распаренный вареник — и вот я снова в Святом Танкреде, сижу на скамье органа.

Я зачарованно следила, как длинные белые пальцы ласкают клавиши, освещенные только парой свечей по обе стороны инструмента.

Остальная часть церкви погрузилась во мрак.

Черные ноты летели по белой странице. Черные тени рук носились над белой слоновой костью, словно пауки.

Я узнала похоронный марш Шопена: Фели играла его две недели назад, когда старого мистера Фуллера в последний раз пронесли по проходу в церкви.

Дум-дум-да-ДУМ, дум-да-ДУМ-да-ДУМ-да-ДУМ.

В этой музыке было что-то такое, необратимое. Когда оказываешься в могиле, возврата нет. Если, конечно же, тебя не выкопают.

— Фели, — с дрожью сказала я, — тебе не кажется…

Я повернулась взглянуть на сестру, но это не Фели сидела рядом со мной на органной скамье.

Во мраке ко мне медленно повернулась черная поросячья морда, в стеклянных глазах плескалась кровь. Не успело оно заговорить, как я почувствовала запах его грязной резиновой шкуры, могильную вонь его горячего гнилостного дыхания.

— Харриет, — прокаркало существо. — Хар-ри-ет.

С воплем я проснулась, молотя руками и ногами по воде. Я выскочила из ванны, расплескав воду по полу.

Мои зубы стучали. Кожа, несмотря на еще тепловатую воду, была холодной как лед. Я пробежала через всю комнату, втиснулась в халат и съежилась на середине кровати.

Это все, на что я была способна. Дыхание никак не могло успокоиться, и сердце колотилось безумным барабаном.

Послышался легкий стук в дверь, но я не могла найти в себе сил ответить. Через несколько секунд дверь медленно открылась и появилось лицо Доггера.

— Вы в порядке? — спросил он, окидывая меня взглядом и приближаясь.

Я совладала с железными мышцами шеи лишь настолько, чтобы одеревенело кивнуть.

Доггер дотронулся до моего лба внутренней стороной запястья, а затем пощупал пульс на моей шее.

— Вы испугались, — сказал он.

— Это был сон.

— А, — произнес он, укрывая меня одеялом. — Со снами это случается. Пожалуйста, ложитесь.

Когда я вытянулась на кровати, Доггер положил подушку мне под ноги.

— Сны, — сказал он, — очень целебная вещь. Весьма полезная.

Должно быть, я посмотрела на него с мольбой в глазах.

— Испуг может быть удивительно целебным, — продолжил он. — Известно, что он исцеляет подагру и снижает жар.

— Подагру? — пробормотала я.

— Неприятная болезнь пожилых джентльменов, любящих вино больше, чем свою печень.

Наверное, я улыбнулась, но внезапно оказалось, что мои веки сделаны из свинца.

Железная шея, свинцовые веки, — подумалось мне. — Я становлюсь сильнее.

И потом я уснула.

8

Когда я открыла глаза, было уже светло, хотя стрелки моего медного будильника сонно показывали половину шестого.

Какая досада! Я проспала свой запланированный полуночный визит в склеп. Теперь мне придется ждать еще двадцать четыре часа, а к тому времени полиция, вероятно…

— Доброе утро, мисс Флавия, — произнес голос рядом со мной, и я чуть не выпрыгнула из своей кожи.

— О! Доггер! Я не знала, что ты здесь. Ты меня напугал.

— Извините. Я не хотел. Полагаю, вы хорошо спали?

По медлительности и неловкости, с которыми он поднялся из кресла рядом с моей кроватью, я поняла, что он просидел тут всю ночь.

— Очень хорошо, спасибо, Доггер. Мне кажется, я вчера перетрудилась.

— И правда, — согласился он. — Но я думаю, что этим утром вам лучше.

— Благодарю, да.

— Через десять минут я буду завтракать чаем и тостами на кухне, если вы пожелаете присоединиться ко мне, — сказал Доггер.

— Ни за что не пропущу! — ответила я, полностью осознавая, какая великая честь это приглашение.

Когда Доггер ушел, я умылась и аккуратно заплела косички, и даже повязала каждую новой белой (в честь Пасхи) ленточкой. После бессонной ночи Доггера меньшее, что я могу сделать, — это прилично выглядеть за завтраком.

Мы сидели на кухне, Доггер и я. Остальные еще не проснулись, а миссис Мюллет придет из деревни только через час.

Между нами повисло то, что Доггер однажды поименовал «общительным молчанием», небольшим отрезком времени, когда никому из нас не особенно хотелось разговаривать.

Единственными звуками, раздававшимися в кухне, были стук ножей, режущих тосты, и тихое гудение серебряного тостера, чьи маленькие красные змейки внутри превращали белые ломтики хлеба в коричневые. Это чудесно, если задуматься: то, как сухой жар раскаленных электрических элементов заставляет сахара в хлебе взаимодействовать с аминокислотами, создавая совершенно новый набор запахов. Реакция Майяра, так она называется в честь Луи-Камилла Майяра, французского химика, изучавшего приготовление тостов и загар.

Когда мои зубы вонзились во вкусную корочку, я внезапно осознала, что тост, съеденный горячим сразу из тостера, намного превосходит по вкусу тост, принесенный к далекому столу. Хотя здесь наверняка был какой-то урок, в тот момент я не могла понять, какой именно.

Я первой нарушила молчание.

— Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Адам Сауэрби? — поинтересовалась я.

— Знакомый вашего отца, полагаю, — ответил Доггер. — Довольно известный ботаник. Они вместе учились в школе.

Друг отца? Почему Адам не сказал мне об этом? Почему отец никогда не упоминал его имя?

— Его работа часто приводит его в старые церкви, — продолжил Доггер, не глядя на меня.

— Я знаю, — сказала я. — Он надеется найти старые семена в могиле Святого Танкреда. Подвез меня в деревню вчера.

— Да, — сказал Доггер, взяв еще один тост и намазывая его медом с хирургической точностью. — Я видел вас из окна второго этажа.

Никто даже не взглянул на меня, когда я вошла в столовую. Отец, Фели и Даффи сидели, как обычно, каждый в своем невидимом отсеке.

Единственным отличием сегодняшнего утра был внешний вид Фели: белое как мел лицо и красные круги вокруг глаз. Без сомнения, она провела ночь, горюя по покойному мистеру Колликуту. Я почти чувствовала запах свечей.

По-видимому, она еще не поделилась новостью о его кончине с отцом. По какой-то запутанной причине она оставила это при себе. Как будто хранила сокровище.

Мне стало как-то не по себе, как будто я только что соприкоснулась плечами с призраком.

Я скользнула на свой стул и подняла крышку патентованного подогревателя пищи. Главное блюдо этого утра состояло из королевских омлетов миссис Мюллет: плоских резиновых блинов из бледного яйца вперемешку с кусочками красного и зеленого перца и большим количеством чатни, — когда отец нас не слышал, мы именовали эту штуку «жаба на дороге».

Я подцепила одно такое кальмарообразное чудовище вилкой и передала его на тарелке Фели.

Она прикрыла рот ладонью, слабо, но все же различимо рыгнула, отодвинула стул и выбежала из комнаты.

Я вопросительно подняла бровь на отца, оторвавшегося от «Лондонского филателиста», но он не захотел отвлекаться от своего хобби. Несколько секунд он слушал удаляющиеся шаги Фели, как будто прислушиваясь к отдаленному лаю гончей, потом продолжил читать газету.

— Вчера я встретила твоего друга, отец, — сказала я. — Его зовут Адам Сауэрби.

Отец снова выплыл из глубин.

— Сауэрби? — переспросил он. — Где же ты его встретила?

— Здесь, — ответила я. — В Букшоу. Во дворе. У него удивительнейший старый «роллс» — полный растений.

— М-м-м, — протянул отец и вернулся к чтению о гравюрах головы королевы Виктории.

— Адам подвез меня в деревню, — продолжила я. — Он приехал искать древние семена в склепе Святого Танкреда.

Отец всплыл еще раз. Это было все равно что вести беседу с глубоководным ныряльщиком, погружавшимся после каждого предложения.

— Ты говоришь, Сауэрби?

— Да, Адам Сауэрби. Доггер говорит, он твой старый друг.

Отец сложил газету, снял очки для чтения и убрал их в карман жилета.

— Старый друг? Да, осмелюсь сказать, так и есть.

— Кстати, к вопросу о гробнице Святого Танкреда, — небрежно промолвила я, полностью завладев вниманием отца, — вчера там нашли труп мистера Колликута.

Голова Даффи отдернулась от книги. Она все время слушала.

— Колли? — переспросила она. — Колли мертв? Фели знает?

Я кивнула. Я не сказала, что она узнала об этом вчера за завтраком.

— Похоже, его убили.

— Похоже? — внезапно спросил отец. Пять баллов за молниеносную реакцию. — Похоже? Ты имеешь в виду, что ты там была? Что ты его видела, мертвого?

— Я обнаружила тело, — скромно призналась я.

Челюсть Даффи упала на пол.

— Правда, Флавия, — сказал отец. — Это уже чересчур.

Он выудил свои очки, нацепил их, опять снял и снова надел. В прошлом он, казалось, гордился моими открытиями в области трупов, но даже у трупов есть свой предел, заподозрила я.

— Колликут, ты говоришь? Органист? С чего бы ему умирать?

Глупый и одновременно отличный вопрос.

Миссис Мюллет, пришедшая из кухни в тот момент, когда отец говорил, фыркнула:

— Г’рят, вот как это с ним сл’чилось. Все из-за этих хождений на кладбище. Вот демоны и превр’тили его в свинью, как эти свиньи в Библии.

Хождения на кладбище? Что она имеет в виду? Когда я разговаривала в башне с мистером Гаскинсом, он упоминал загадочные блуждающие огни на кладбище, которые видели парни из противовоздушной обороны и противопожарные сторожа, но это было много лет назад, во время войны. Могут ли эти странные церемонии, или что там было, продолжаться до сих пор?

Одно, в чем я была почти уверена и что соединяло отдаленное прошлое с настоящим, было вот это: поскольку в сундуке остался только один противогаз, тот экземпляр, что был надет на лицо бедного мертвого мистера Колликута, должно быть, был взят из того же самого деревянного сундука в башне. Изначально наверняка там их хранилось несколько.

На самом деле, я была готова поспорить на свою бунзеновскую горелку, что эти два противогаза идентичны.

Не то чтобы я была экспертом по противогазам.

Конечно, у Даффи имелась разноцветная маска Микки Мауса из красного каучука с синим жестяным носиком, которую ей подарили, когда ей было всего три года, и которую она держала на своем зеркале, повесив за ремешок.

«Никогда не знаешь, что тебе пригодится», — однажды сказала она мне с довольно странным выражением лица.

Еще был древний противогаз, хранившийся у меня в лаборатории на случай химических происшествий. Его подарил лично дядюшке Тару незадолго до его смерти в 1928 году Уинстон Черчилль, который в то время был канцлером казначейства. Я составила картину их встречи по подробным дневникам дядюшки Тара, томик которых я всегда держала на ночном столике в качестве захватывающего чтения перед сном.

Как-то осенью Черчилль нанес дядюшке Тару визит в Букшоу, и когда они прогуливались вдоль искусственного озера, Черчилль предложил сигару (от которой дядюшка Тар вежливо отказался, потому что его особенной слабостью были «Пимм № 2 Кап»)[19] и сказал: «В воздухе витает война, Тарквин. Я ее ощущаю. Англия не может себе позволить потерять де Люса».

Я так и слышу, как этот человек-бульдог призносит эти слова в своей особенной черчиллевской манере.

— Благодарю, миссис Мюллет, — говорил отец, когда мои мысли вернулись к настоящему. Он благодарил ее не за истории о темных делишках на церковном кладбище, а за «жабу на дороге», чьи останки она убирала сейчас со стола.

Даффи, заложившая место в «Монахе», докуда она дочитала, гофрированной бумажной салфеткой, которыми мы были вынуждены пользоваться с тех пор, как наступили «трудные времена» (ее слова), молча выскользнула из столовой.

Отец вскоре последовал за ней.

— Расскажите мне о свиньях на кладбище, миссис Мюллет, — попросила я, когда мы остались наедине. — С недавнего времени я очень увлекаюсь чтением Библии. На самом деле я подумываю начать записную книжку о животных Нового Завета и…

— Это не для ваших ушей, — ответила она довольно раздраженно. — Альф г’рит, мистер Ридли-Смит, член г’родского магистрата, намекнул им, что небез’пасно б’лтаться вокруг церкви, пока служит слон юстиции,[20] что мне кажется весьма разумным.

— О, вздор, — сказала я, меняя тактику. — Это не более чем деревенские сплетни. Отец всегда говорит нам не обращать внимание на деревенские сплетни, и, думаю, он прав.

Я не могла поверить, что это произносит мой рот.

— О, д’ревенские сплетни? — фыркнула миссис Мюллет, ставя на стол стопку тарелок, которые она собиралась унести, и уперев руки в боки. — Тогда ск’жите мне на милость, мисс, почему им пр’шлось вызвать доктора Дарби к миссис Ричардсон сделать ей укол после того, что она видела на кладбище?

Я открыла рот. Если бы я могла пускать слюни по собственному желанию, я бы это сделала.

— Расскажите мне, — взмолилась я. — Пожалуйста. Что там произошло?

Миссис Мюллет закусила губу, изо всех сил стараясь быть благоразумной.

— Пр’видение вылезло из могилы! Вот что! — произнесла она тихим строгим голосом, при этом её огромные, как блюдца, глаза подозрительно следили за происходящим во всех четырех углах комнаты. — При свете дня! — добавила она. — При ярком свете! Имей в виду, я тебе ничего не г’рила.

Хотя меня еще немного потряхивало после ночного кошмара, я вскоре уже ехала на велосипеде в сторону церкви, меня словно влекло туда магнитом. Свежий воздух будет мне полезен, подумала я: немного свежего кислорода.

Подъехав к церковному двору, я обнаружила, что вход перекрыт. Хотя синий «воксхолл» был припаркован не в том месте, что вчера, он все равно стоял в неуютной близости от входной двери. Теперь в машине сидел не сержант Вулмер, а сержант Грейвс, неудачливый ухажер моей сестрицы.

Я резко остановилась, спешилась с «Глэдис» и нырнула за каменную стену. Как мне пройти мимо этого человека?

Поразительно, как работает человеческий мозг.

Я размышляла о церкви, что навело меня на мысль о псалмах, и тут у меня в голове, словно по волшебству, возникли слова: «Пути Господни неисповедимы, когда он чудеса творит».

Псалом 373.

Конечно же!

Совсем рядом вдоль стены буйно росли первые весенние цветы: крокусы, подснежники, примулы — даже горстка нарциссов, которые, вероятно, вывернули из земли во время очередных похорон и которые нашли убежище под сенью камней.

Я выбрала несколько образцов и собрала довольно приличный букет из синих, желтых и белых цветов, сиявших на утреннем солнце. В качестве финального штриха я вынула из одной косички белую ленточку и несколько раз обернула ею стебли цветов, завязав в замысловатый и довольно симпатичный бантик.

Потом с наглым видом я прошествовала по тропинке до самого входа в церковь.

— Цветы на алтарь, — сказала я, помахав букетом под носом у сержанта, проходя мимо него.

Кто бы осмелился остановить меня?

Я почти дошла до входа, когда сержант Грейвс заговорил.

— Постой, — сказал он.

Я остановилась, обернулась и подняла бровь.

— Да, сержант?

Внезапно у него сделался какой-то небрежный вид, он начал пожимать плечами, рассматривать ногти, как будто то, о чем он собирался спросить, ничего не значило, — просто мимолетная мысль.

— Это правда, то, что говорят о твоей сестре? Я слышал, она выходит замуж.

— Да ну, кто вам сказал?

Я ловила его на наживку.

— В полиции ходят слухи, — печально сказал он, и когда он это говорил, я заметила, что в первый раз за все время, что я знаю сержанта Грейвса, у него на лице не было постоянной мальчишеской улыбки.

— Это может быть просто слух, — сказала я, не желая быть той, кто разобьет сержанту сердце.

Несколько секунд мы простояли, глядя друг другу в глаза; просто два человеческих существа.

Потом я повернулась и вошла в церковь.

Чтобы удержаться и не обнять его.

Внутри царили прохладные, тусклые, слегка подсвеченные сумерки и чувствовалась неуловимая раздражающая вибрация, которая бывает в пустых церквях, как будто души похороненных в подземных криптах поют — или проклинают — на слишком высокой или слишком низкой ноте, чтобы мы могли слышать.

Но то, что я уловила своим обостренным слухом, не было хором душ. А скорее хором шершней: звук поднимался и падал — как Даффи любит это называть? Плач? Да, точно, это оно: слабое подвывание, будто отдаленный звук сирены воздушной тревоги, время от времени доносимый сюда ветром.

Я неподвижно стояла рядом с каменной колонной.

Звук длился и длился, отражаясь эхом от сводчатой крыши.

Никого не было видно. Я сделала осторожный шаг, другой, потом еще несколько.

Он доносится из органа, скрывающегося за алтарем? В трубе что-то застряло? Или это ветер воет в дыру?

Неожиданно я вспомнила, как вчера пришла в церковь — перед тем как меня отвлек труп мистера Колликута, — в поисках разбитого окна, через которое могла влететь летучая мышь.

На цыпочках я прошла по покрытым ковром ступенькам и вошла в алтарь. В этом месте гудение было громче.

Как странно! Такое впечатление, что это… да, это действительно была мелодия. Я узнала ее: «Savior, When in Dust to Thee».[21]

Фели пела этот псалом, упражняясь на пианино несколько дней назад.

«Savior, when in dust to thee, low we bow in adoring knee».[22]

Я задержалась тогда в вестибюле послушать эти печальные слова:

«By the anguished sigh that told, treachery lurked within thy fold…»[23]

Фели пела с таким чувством.

Я вспомнила, что подумала в тот момент: «Больше таких псалмов не сочиняют».

Эти неотступно преследовавшие меня слова вертелись сейчас в моей голове, когда я кралась по нефу и все мои чувства были настроены на поиск источника странного плача.

Скрипнула половица.

Я медленно повернула голову, у меня на затылке волосы встали дыбом.

Никого. Подвывание внезапно прекратилось.

— Девочка!

Голос донесся сзади. Я резко повернулась на каблуках.

Она сидела на дубовой скамье на краю алтаря, изящные резные крылья которого скрывали ее от моего взгляда, пока я не подошла совсем близко. Сильно увеличенные глаза уставились на меня сквозь толстые линзы, очень неуютно отражалось изображение отрубленной головы Иоанна Крестителя на витраже.

Это была мисс Танти.

— Девочка!

За исключением накрахмаленной белой салфетки в роли воротничка она вся была одета в черный бомбазин, такое впечатление, что ее одежду сшили из ткани, под которой фотограф прячет голову, перед тем как сжать резиновую грушу.

— Девочка! Что это ты здесь делаешь?

— О, доброе утро, мисс Танти. Простите, я вас не видела.

В ответ на мои слова послышалось довольно грубое хрюканье.

— Ты пряталась, и не притворяйся, что нет.

В обычных обстоятельствах человек, говоривший со мной подобным образом, не увидел бы следующий закат. По крайней мере мысленно я раздавала яды довольно щедрою рукой.

— Я не пряталась, мисс Танти. Я принесла цветы возложить на алтарь.

Я сунула ей букет под нос, и огромные круглые глаза двинулись из стороны в сторону, рассматривая цветы и стебли с таким видом, как будто это разноцветные змеи.

— Хм, — произнесла она. — Полевые цветы. Полевые цветы не кладут на алтарь. Девочка твоего происхождения должна была бы это знать.

Так она в курсе, кто я.

— Но… — сказала я.

— Никаких но! — возразила она, поднимая руку. — Я председательница алтарной гильдии и в таковом качестве считаю своим делом знать, что есть что. Дай их сюда, и я выброшу их в помойку, когда буду уходить.

— Я слышала, как вы гудели, — сказала я, пряча цветы за спину. — Звучало мило, плюс это эхо и все такое.

На самом деле это вовсе не звучало мило. Жутко — вот подходящее слово. Но правило № 9В гласило: «Смени тему».

— «Saviour, when in dust to thee», — продолжила я, — один из моих любимых псалмов. Я узнаю его даже без слов. У вас такой прекрасный голос. Люди должны умолять вас записать пластинку.

Лицо мисс Танти преобразилось — оттепель была очевидна. Вмиг температура в церкви поднялась как минимум на десять градусов Цельсия (или на двести восемьдесят три градуса Кельвина).

Она погладила себя по голове.

И потом, без предупреждения, вдруг сделала глубокий вдох и, положив руки на талию, запела:

— «Savior, when in dust to thee, low we bow in adoring knee».

Без сомнения, у нее был выдающийся голос: он пробирал до костей (по крайней мере, вблизи), можно сказать, даже вызывал трепет. Казалось, он льется откуда-то из глубин ее тела; откуда-то из района почек, предположила я.

— «By thy deep expiring groan, by the sad sepulchral stone, by the vault whose dark above…»[24]

Ее голос перехлестывался через меня волнами, будто окутывая теплой влажностью. Она спела все пять куплетов.

И с каким чувством пела мисс Танти! Такое ощущение, будто она устраивала экскурсию по своей жизни.

Допев, она сидела завороженная, как будто пораженная собственными силами.

— Это было здорово, мисс Танти, — сказала я.

Так оно и было.

Не думаю, что она меня услышала. Она уставилась на цветной витраж, на Иродиаду и Саломею, двух торжествующих женщин, вытравленных кислотой по стеклу.

— Мисс Танти?

— О! — изумленно сказала она. — Я была не здесь.

— Это было великолепно, — повторила я, воспользовавшись паузой, чтобы подобрать более изящное слово.

Ее большие глаза навыкате повернулись, словно на шарнирах, и сфокусировались на мне, будто пара прожекторов.

— Итак, — проговорила она. — Правда. Я желаю услышать правду. Что тебе надо?

— Ничего, мисс Танти. Я просто принесла эти цветы… — я достала их из-за спины, — чтобы возложить на алтарь…

— Да?

— В память о бедном мистере Колликуте.

У нее вырвалось шипение.

— Дай их сюда, — проскрежетала она, и не успела я возразить, как она выхватила букетик у меня из рук. — Не переводи свои крокусы понапрасну.

9

Бум!

Словно выстрел из пушки раздался в задней части церкви.

Миссис Танти и я с изумлением посмотрели друг на друга и повернули головы в сторону источника шума.

Массивная дубовая дверь церкви, стянутая железными, обитыми гвоздями скобами, захлопнулась. В темноте кто-то копошился.

— Кто здесь? — командирским голосом окликнула мисс Танти.

Ответа не было. Потом откуда-то сзади, из темных скамей донеслось лихорадочное бормотание.

— Кто здесь? Немедленно покажитесь.

— Чаши гнева. Кровь мертвеца![25]

Эти слова донеслись до наших ушей таинственным шепотом, отразившимся от поднимающегося ввысь стекла и окружающего камня.

— Выйдите на свет! — скомандовала мисс Танти, и энергичный сверток лохмотьев перебежками двинулся среди молитвенных скамеек.

— «…за то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь».

— Это Мег, — сказала я. — Из леса Джиббет.

— Ты имеешь в виду, сумасшедшая Мег, — громко поправила меня мисс Танти. — Мег, идите сюда немедленно, выйдите на свет, чтобы мы могли вас увидеть.

— Кровь святых дал пить Мег, — произнесла Мег с жутким влажным смешком.

— Чепуха! — сказала мисс Танти. — Вы несете чушь.

Наконец Мег добралась до светового пятна, находившегося в конце ряда скамеек. Одетая в выцветшие черные лохмотья, которые вполне могли принадлежать в прошлом мисс Танти, она двинулась к нам, кивая головой, и красная стеклянная вишенка на шляпе нахально и независимо подпрыгивала.

Грязным скрюченным пальцем она указала на балки под крышей, выгибавшейся над нашими головами.

— Кровь святых и пророков, — повторила она, снова кивая головой, как будто пытаясь убедить нас в своих словах, и жадно перевела взгляд с лица мисс Танти на мое в поисках признака понимания.

— Откровение, — сказала мисс Танти. — Глава шестнадцатая.

Мег решительно посмотрела на нее.

— Святые и пророки, — отозвалась она хриплым, но уверенным шепотом. — Кровь!

Ее светлые немигающие глаза были почти так же навыкате, как у мисс Танти.

В задней части церкви неожиданно на порог упал длинный палец слепящего дневного света, когда дверь распахнулась и появились две темные фигуры. В одной я сразу признала викария. Вторая… конечно же! Это Адам Сауэрби. Он почти вылетел у меня из головы.

Прогулочным шагом они прошлись по центральному проходу с таким видом, будто вышли на приятный променад по сельской улице.

— Разумеется, — говорил викарий, — как указывал старый добрый Сидни Смит, епископы очень любят говорить «мой престол», «мое духовенство», «моя епархия», как будто это все принадлежит им. Они забывают, что духовенство, епархия и сами епископы существуют исключительно для общественного блага.

— «Мучитель епископ и страдающий викарий» и так далее, — сказал Адам.

— Именно. «Викарий испытывает огромную боль, когда епископа опровергают».[26] Достаточно ясно, что надо что-то сделать.

— Возможно, это уже сделано, — заметил Адам.

Викарий застыл на месте.

— О боже! — воскликнул он. — О боже! Я не подумал об этом.

— Я тоже — до настоящего момента, — сказал Адам. — Привет! — добавил он, глянув в нашу сторону и обнаружив нас троих: Мег, мисс Танти и меня, стоящих у алтаря, словно покинутые невесты. — Кто у нас тут? Три грации, если не ошибаюсь.

Три грации? Какая из них я, подумала я: Невинность, Красота или Любовь?

А мисс Танти? А Мег?

— Привет, Мег, — поздоровался Адам. — Давненько мы не виделись, не так ли?

Мег присела в глубоком величавом реверансе, грубыми пальцами старательно растягивая свою юбку в черную палатку и демонстрируя полосатые чулки и пару ужасно поношенных рабочих ботинок на шнуровке на викторианский манер.

— Вы встречались? — боюсь, я не сумела совладать с собой. Ничего не могла поделать. Я с трудом верила, что кто-то вроде Адама Сауэрби, магистра искусств, члена Королевского садоводческого общества и пр., археоботаника и т. д., мог быть знаком с сумасшедшей женщиной из леса Джиббет.

— Мег и я — старые знакомые, не так ли, Мег? — сказал Адам с искренней улыбкой, прикасаясь рукой к ее потрепанной шали. — На самом деле больше, чем знакомые, полагаю, следует сказать — коллеги. Друзья, если на то пошло.

Рот Мег растянулся в широкую улыбку, которую лучше не описывать.

— Ее консультации как минимум один раз уберегли меня от того, чтобы сделать из себя фармакологического идиота.

— Кровь, — мило заметила Мег. — Кровь святых и пророков. Пить кровь.

Ее рука махнула куда-то в тень.

— И мисс Танти, если не ошибаюсь, — продолжил Адам. — Я слышал только хвалебные пеаны[27] на тему, как вы вдохнули новую жизнь в алтарную гильдию.

Мисс Танти изобразила сдержанную улыбку, еще более жуткую, чем у Мег.

— Делаю все, что в моих силах, — сказала она, вытягиваясь и бросая довольно сердитый взгляд на викария. На секунду я испугалась, что ярость в ее взгляде, сфокусированная толстыми, как донышко бутылки, стеклами очков, заставит его съежиться, как жука под увеличительным стеклом.

Она добавила:

— Могу только надеяться, что делаю все возможное, несмотря на…

— Боже мой! — громко воскликнул викарий, взглянув на свои наручные часы. — Сколько времени прошло! Куда оно только девается? Синтия ждет, чтобы я помог ей с церковной брошюрой. Она превратилась в Кассандру с тех пор, как епископ пожертвовал свой подержанный спиртовой копировальный аппарат взамен нашего старого доброго вышедшего из употребления гектографа.

Кассандра? Неужели он неумно намекал на призрак Кассандры Коттлстоун, могила которой могла послужить причиной предполагаемого обморока Синтии? Другая Кассандра, которая пришла мне на ум, была псевдонимом Уильяма какого-то для его временами скандальных колонок в «Дейли Миррор».

— Подобно «Таймс», — рассказывал викарий, — простыни Синтии отправляются на место ровно в полночь.

Я не верила своим ушам! О чем только думает этот несчастный?

— «Овощи викария» — так я называю свой вклад, — продолжал он. — Кое-что, что конгрегация сможет пережевывать в течение недели, видите ли. Я подумал, что капля несерьезности должна будет пройти долгий путь, но теперь… о боже! Что только подумает Синтия?

И правда, что подумает Синтия, — призадумалась я.

Последнее, что я слышала о Синтии Ричардсон, — то, что ей дал успокоительное доктор Дарби, после того как ее до смерти перепугал на кладбище призрак Кассандры Коттлстоун.

Либо укол был очередной деревенской сплетней, либо викарий использовал дымовую завесу. Вряд ли Синтия может быть одновременно одурманена хлоралгидратом и в то же время клепать церковные бюллетени на своей копировальной машине марки «Банда». В этом нет никакого химического смысла.

— Мне следовало догадаться, что вы печатаете что-то о мистере Колликуте, — сказала мисс Танти, бросив косой взгляд на викария.

Постойте-ка, — подумала я. — Что здесь происходит?

Несколько минут назад эта женщина говорила мне не переводить зря мои крокусы, а теперь она чуть ли не на коленях умоляет, чтобы мистеру Колликуту отдали кричащие заголовки в церковном бюллетене.

Взрослые иногда ведут себя так странно.

Вынуждена признаться, что я сама почти забыла о мистере Колликуте. В качестве первооткрывателя его трупа я чувствую некоторую ответственность, однако обстоятельства в настоящее время препятствуют мне вспоминать о нем чаще.

Позже, вернувшись в Букшоу, я открою чистую страницу в своем дневнике и бегло набросаю плюсы и минусы почившего мистера Колликута. Но сначала мне надо вызнать подробности у мисс Танти. Она, в конце концов, назначила его на должность.

Я была уверена, что при наличии некоторого времени смогу вытянуть из нее достаточное количество сплетен, чтобы шокировать даже самого закостенелого редактора таблоидов в Лондоне. Если бы я только могла увести ее от Адама и викария…

— Что ж, — сказал викарий мисс Танти, — и правда, прошу меня извинить. — И с этими словами он повернулся и медленно побрел по центральному проходу к двери.

У меня в голове возник образ усталого пахаря, возвращающегося домой.

— Сауэрби! Кровь! — возбужденно воскликнула Мег из восточного нефа. Пока остальные разговаривали, она ушла обратно в тень среди скамеек и теперь манила Адама немытым пальцем.

Адам двинулся к ней, и я пошла следом. Через секунду к нам присоединилась мисс Танти.

Викарий остановился на полпути и обернулся.

Никогда я не забуду этот момент. Он запечатлен в моей памяти словно бесценная рождественская открытка. Мы втроем: я, Адам и мисс Танти, нависли над скорчившейся Мег, будто в высеченной в дереве сцене из рождественской пьесы: неподвижный викарий, в ночи присматривающий за своим стадом из далеких мрачных просторов темного центрального прохода.

— Кровь, — повторила Мег, глядя на нас, словно в поисках одобрения, и указала грязным пальцем на пол.

Один из камней под ее ногами сочился кровью.

— Кровь святых и пророков, — она сказала это таким тоном, как будто это было само собой разумеющимся.

В моих воспоминаниях мы застыли на своих местах, хотя наверняка мы наклонялись и толкались, чтобы получше рассмотреть красную лужицу под ногами.

Мег, радуясь, что ее труды по убеждению нас закончены, сидит довольная рядом на корточках и по очереди рассматривает наши лица.

— Пить, — объясняет она.

Луч солнечного света пробивается через витражное стекло, освещая жидкость.

Сверху падает свежая капля, приземляясь со слышным хлюпаньем и создавая на красной лужице крошечные, идеально круглые волны.

Костлявый палец Мег устремляется вверх, туда, где вытянулось, будто небесные половицы, темное дерево крыши.

Там наверху, высоко над нашими головами вниз на нас смотрит резное деревянное лицо святого Танкреда, и оттуда падает еще одна красная капля.

И еще одна.

— Старик плачет, — просто говорит Мег.

10

Как ни странно, первой отреагировала мисс Танти, с удивительной гибкостью для ее возраста опустившись на колени и окунув палец в блестящую жидкость.

Потом она перекрестила сначала лоб, затем сердце. Я подумала, какая морока — вывести размазанное красное пятно с ее белого накрахмаленного воротника.

— Прости меня, Господи, — промолвила она, складывая ладони под подбородком и устремляя восторженный взор почему-то на калейдоскоп цветов, являвший собой голову Иоанна Крестителя.

Адам извлек белый льняной носовой платок из кармана пиджака и окунул уголок в рубиновую влагу. Тщательно рассмотрев пятно, он коснулся его языком.

Ладно, почему бы и нет? — прикинула я. — Раз уж все остальные изучают эту жидкость…

Сняв оставшуюся белую ленточку с косички, я окунула ее краешек в расширяющуюся лужицу в тот момент, когда с лица святого упала очередная капля.

Адам глянул мне в глаза с выражением, которое ничего конкретно не говорило и в то же время сказало все — будто он мысленно подмигнул мне.

Не думаю, что викарий что-нибудь заметил. Он все еще был на пути к нам, неуклюже шаркая вдоль длинного ряда скамеек, отделявших нас от центрального прохода. Такое ощущение, будто ему потребовалась на это вечность, но наконец он добрался до нас и остановился рядом с Адамом и мной, безмолвно уставившись на кровавую жижу на полу.

Вот так положеньице! — должно быть, думал он. — Когда в отдаленной деревушке деревянная голова святого внезапно начинает плакать кровью, куда звонить? В полицию? Архиепископу Кентерберийскому? Или во «Всемирные новости»?

— Флавия, дорогуша, — сказал он, положив дрожащую руку мне на плечо, — сбегай во двор и приведи сержанта Вулмера, будь хорошей девочкой.

Мое лицо сразу же налилось краской, и в голове начало усиливаться давление, словно в вулкане Везувии.

Почему люди вечно так со мной обращаются? Командуют, как будто я специальная горничная, которая всегда под рукой на случай необходимости.

Я сосчитала до одиннадцати. Нет, до двенадцати.

— Конечно, викарий, — сказала я, мысленно прикусив свой язык. Только уже почти в дверях я шепотом добавила: — Может быть, заодно принести вам чашечку чая и печенье?

Сержанта Вулмера нигде не было видно. Синий «воксхолл» исчез, и я предположила, что полиция сделала свои дела и покинула нас.

Это объясняет, почему сержант так легко пустил меня в церковь. Моя хитроумная выдумка с «цветами для алтаря» оказалась потерей времени. Потом явилась Мег, громко хлопнув дверью, и деревенский констебль даже ухом не повел.

Мне следовало догадаться раньше. Полиция собиралась уезжать, а теперь их и вовсе нет.

Вот же досада. Честно говоря, я должна признать, что очень хотела возобновить старое знакомство с инспектором Хьюиттом. В настоящее время нас с инспектором связывали отношения, которые можно было охарактеризовать как ни холодные, ни горячие. На заметку: не забыть проверить, откуда эти слова, насколько я помню, из Откровения: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Отношения, которые, такое впечатление, резко становились холодными или горячими в зависимости от прекрасной жены инспектора Антигоны. Я еще не прояснила все зубцы и рычаги, воздействующие на наш несколько шаткий треугольник, но определенно не потому, что не хотела или не пыталась.

И не раз специально наталкивалась на эту тепло-прохладную богиню в надежде…

В надежде на что? Что она поклянется стать моей верной подругой и тайной наперсницей на веки вечные до конца времен, аминь?

Что-то в этом духе, предполагаю. Но дело не сработало.

Я дала маху, поинтересовавшись, неужели они не могут позволить себе детей на зарплату инспектора. Несмотря на любезный ответ Антигоны, я поняла, что причинила ей боль.

Хотя я не привыкла извиняться, я старалась как могла, но ее потерянные младенцы неделями снились мне по ночам.

Как они выглядели, думала я. Темноволосые, как она, или светловолосые и кудрявые, как инспектор? Мальчики или девочки? Они улыбались, когда она ворковала с ними, и пинались маленькими ножками? Какие прозвища она для них придумывала, и какие, в конце концов, им дали имена, перед тем как похоронить?

Материнство может быть жестоким занятием, решила я, и до конца непостижимым. Несмотря на ее кроткий вид, в жене инспектора было что-то такое, что невозможно познать.

Может быть, со всеми матерями так.

Я размышляла на эту тему, когда с главной дороги свернул черный «хиллман» и устремился в сторону церкви по дорожке, не предназначенной для автомобилей. Я сразу же узнала водителя: это Мармадьюк Парр, секретарь епископа.

Его машина была такой чистой, что, когда он вышел из нее, его белая грива отразилась в отполированной дверце.

— Доброе утро, мистер Парр, — сказала я, инстинктивно стараясь не пустить его в церковь. У викария и так достаточно забот помимо мелкого бюрократишки из канцелярии епископа, лезущего в то, что может оказаться чудом.

Вырезанный из дуба святой с плачущими кровью глазами может навеки положить конец хроническим проблемам Святого Танкреда с деньгами. «Фонд крыши» спустя полвека будет ликвидирован, а вместе с ним, если повезет, и бесконечные концерты, праздники во дворе церкви и лотереи в приходском зале.

— Достопочтенный Парр, — поправил он меня в ответ на мое приветствие. — Или отец Парр, если тебе так больше нравится.

Этот человек пытался откусить больше, чем мог прожевать. Хотя он хотел проучить меня, он явно не знал, что для де Люсов, принадлежавших к католической церкви, не бывает слишком много колоколов, книг и свечей.

Поскольку викарий один из немногочисленных друзей отца, мы посещаем Святого Танкреда скорее по желанию, чем по принуждению. Отец благосклонно смотрит на многочисленные новшества, привнесенные Денвином Ричардсоном в приход, и однажды сказал викарию, возможно, в шутку, что всегда думал, будто Оксфордское движение[28] было возвращением в отчий дом. Однако все это слишком сложно, чтобы стать предметом обсуждения в церковном дворе.

Мармадьюк нетерпеливо смотрел на меня, желая продолжить свои нотации.

— В таком случае, доброго утра, — в конце концов сказал он и пошел к двери.

— На вашем месте я бы туда не ходила! — жизнерадостно крикнула я ему вслед. — Там произошло убийство. Запрещено входить. Это место преступления.

Я точно процитировала словами сержанта Вулмера, хотя и не побеспокоилась упомянуть, что запрет уже снят.

Он резко остановился и медленно вернулся ко мне. Его лицо и глаза казались еще бледнее, чем обычно.

— Что ты имеешь в виду? — требовательно спросил он.

— Убийство, — терпеливо объяснила я. — Кое-кого убили в склепе.

— Кого?

— Мистера Колликута, — с важным видом прошептала я. — Органиста.

— Колликута? Органиста? Невозможно! Он же просто…

— Да? — выжидательно сказала я.

— Колликута? — переспросил он. — Ты уверена?

— Вполне, — ответила я. — В Бишоп-Лейси все об этом только и говорят.

Это не совсем правда, но я пришла к выводу, что иногда можно подлить масла в огонь.

— Боже мой, — сказал он. — Надеюсь, что это не так. Очень надеюсь.

Вот теперь мы приблизились туда, куда надо.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросила я. — Мне хотелось поучаствовать в раскопках в Святом Танкреде — разобрать кости и тому подобное, но похоже, что этого не будет.

— Да уж наверняка! — сказал он. Его лицо тут же поменяло цвет с творожного на ярко-свекольный. — Это осквернение! Тем, кто покоится с Господом нашим, нельзя докучать в их могилах ради развлечения толпы бездельничающих поселян!

Бездельничающие поселяне, надо же. Ну что ж! Посмотрим!

— Я так понимаю, вы положили этому конец, — заметила я.

— Этому положил конец епископ, — ответил он, вытягиваясь во весь рост — немаленький, надо сказать, — с таким видом, будто у него на голове епископская митра и в руках посох. — И не только епископ, — добавил он, словно требовался решающий аргумент. — Канцлер тоже настроен категорически против. Он отозвал разрешение и запретил эксгумацию. Археологов отослали.

— Запретил? — переспросила я. Меня заинтересовало это слово, и не из-за его забавного звучания.

— Строго запретил. — Он произнес это с окончательностью страшного суда.

— А кто канцлер? — поинтересовалась я.

— Мистер Ридли-Смит, член городского магистрата.

Мистер Ридли-Смит, член городского магистрата? — призадумалась я.

Отец Кассандры Коттлстоун тоже занимал эту должность, как сказала мне Даффи, и в этом качестве был способен сдвинуть небо и землю — до такой степени, чтобы похоронить свою самоубийцу-дочь в освященной земле.

— Это Ридли-Смиты из Богмор-холла, — сказала я.

Все знали Ридли-Смитов из Богмор-холла в Незер-Уолси. Они были темой историй, которые когда-то шепотом рассказывались под прикрытием изящных бумажных вееров, а теперь обсуждались за сигаретами в чайном магазинчике «А. Б. С.».

Например, от подружки Фели Шейлы Фостер я слышала о Лайонеле Ридли-Смите, думавшем, что он сделан из стекла, и его сестре Антее, чей домашний крокодил съел горничную.

«Конечно, это было до Первой мировой войны, — уточнила Шейла, — когда горничные встречались чаще, чем теперь».

И разве Нетти, замужняя сестра мисс Пикери, библиотекарши, не обитала в Незер-Уолси?

Нетти пережила то, что мисс Маунтджой, бывшая библиотекарша, однажды поименовала «трагическим несчастным случаем» с швейной машинкой. И что там мисс Кул из кондитерской добавила к кладовой моих познаний о загадочной отсутствующей Нетти?

«…“Зингер”, иголка, палец, близнецы, заблудший муж, бутылка, счета…» — вот что она рассказывала.

Это все, конечно же, имело место почти год назад, но при счастливом стечении обстоятельств Нетти еще больше обрадуется тому, кто захочет посидеть с ее близнецами.

— Да, верно, — фыркнул Мармадьюк Парр. — Ридли-Смиты из Богмор-холла.

И не успели бы вы произнести «антипресуществление»,[29] как «Глэдис» и я унеслись по узкой бетонной дорожке в сторону Незер-Уолси.

Мытьем или катаньем, правдами и неправдами я заставлю канцлера Ридли-Смита подавиться своими словами. Строго запрещено, надо же!

На юго-западе от Букшоу расположен перекресток, его левая дорога ведет через Незер-Лейси на задворки Доддингсли. Направо Святая Эльфрида, а немного дальше к югу раскинулся Незер-Уолси.

Приехав, я сразу увидела, что это не самая симпатичная деревня в Англии. Отнюдь. Даже деревья выглядели уставшими.

Наиболее примечательным объектом была лавка мясника, съежившаяся среди домов с террасами, ее серые некрашеные стены провисли, будто деревянный занавес, и приобрели вампирскую бледность. В засиженном мухами окне висел странный ассортимент колбас, связанных в полоски и петли, и я не сразу разобрала, что они довольно безвкусно изображают слово МЯСО.

Когда я открыла дверь, звякнул колокольчик, и магазин снова погрузился в молчание, если не считать жужжания одинокой мухи у окна.

— Привет, — окликнула я.

Муха продолжала жужжать.

Половину задней стены узкого помещения занимала стеклянная витрина, демонстрирующая разнообразные образчики сырого мяса в мрачных красно-бело-синих тонах, и меня чуть не стошнило.

Рядом с прилавком на изящной подставке из кованого железа лежал сверток розоватой упаковочной бумаги. Моток грубой веревки удобно свисал из маленькой проволочной клетки, подвешенной к потолку.

В задней части магазина в углу стояла покрытая кровью колода мясника, а за ней открытая дверь, судя по всему, вела на территорию за магазином.

— Привет! — повторила я.

Ответа не было.

Я обошла стеклянную витрину и сунула голову в дверь.

В саду там и сям были разбросаны пустые деревянные ящики. Красноватое бревно явно служило местом, где находили гибель обитатели соседствующих с ним курятников.

Пока я там стояла, не зная, что делать дальше, из самого большого курятника вышла миниатюрная женщина в юбке, блузке и повязке на голове, держа за ноги большую коричневую курицу.

Птица, трепыхаясь, висела вверх тормашками, и ее плотные крылья беспомощно взмахивали.

Прижав шею курицы к бревну и потянувшись за топором, она заметила меня в дверях.

— Иди внутрь, — сказала она. — Я сейчас приду.

Ее обнаженная длинная и тонкая рука занесла отполированный клинок.

— Нет! Постойте! — услышала я себя. — Пожалуйста…

Женщина подняла глаза, задержав топор в воздухе.

— Пожалуйста, — продолжила я. — Можно мне купить эту птицу… только живой.

Что, черт возьми, на меня нашло? Хотя я не имела ничего против мертвых людей — на самом деле в некотором роде я даже получала от них удовольствие, — в этот самый момент я поняла, что одна мысль о том, что сейчас другому живому созданию могут причинить вред, была просто невыносима.

Вовсе не так давно в Бишоп-Лейси на меня набросился спятивший индюк, и тем не менее, несмотря на ту кровавую свалку, сейчас мои защищающие крылья распахнулись над всеми цыплятами во вселенной. Очень специфическое ощущение.

— Живой… — выдавила я, и моя голова закружилась, как юла.

Женщина отложила топорик и швырнула птицу прочь. Она пролетела — и правда полетела! — по двору, худо-бедно приземлилась и начала клевать твердую землю, как будто ничего не произошло.

Я знала, что если бы здесь была Даффи, она бы сказала: «Не раздастся звон вечерний».[30] Конкретно эта курица проживет хотя бы до завтра.

Это моя первая спасенная жизнь.

Есть ли жизнь после смерти для цыплят? — задумалась я. С перспективой топора, ощипывания, кипящей кастрюли, жара духовки и голодного щелканья наших зубов за воскресным столом — маловероятно.

И все же… и все же, несмотря на это, возможно, и правда есть награда в виде райского курятника где-то за ярко-синим небом.

— Я пришла без денег, — сказала я. — Но заплачу, как только смогу.

— Не из здешних мест, верно? — спросила женщина, идя ко мне.

— Нет, но не издалека, — ответила я, неопределенно взмахнув рукой в сторону севера.

— Я тебя раньше не видела? — поинтересовалась она, приблизившись и всматриваясь в мое лицо.

Именно в этот момент меня осенила блестящая мысль: скажи правду. Да, точно: скажи правду. Что я потеряю?

— Может, и видели, — ответила я. — Меня зовут Флавия де Люс.

— Точно, — сказала она. — Мне следовало догадаться. Голубые глаза и…

Она остановилась на полуслове, будто влетела в каменную стену.

— Да?

— Когда-то мы поставляли птицу в Букшоу, — медленно произнесла она, — для миссис Мюллет. Полагаю, ее давно уж нет с нами?

— Нет, — ответила я, — она работает у нас, — и быстро добавила: — К счастью.

— Но это было много лет назад, — произнесла женщина. — Много лет назад. До того как… Но скажи мне, что привело тебя в Незер-Уолси?

— Я ищу женщину по имени Нетти. Не знаю ее фамилии, но она…

— Сестра Пэтси Пикери.

Пэтси? Пэтси — это имя мисс Пикери?

Я поднесла руку ко рту, чтобы скрыть ухмылку.

— Да, — сказала я. — Она самая. Сестра мисс Пикери.

Мне нравилось, как звучит это имя, как оно перекатывается у меня во рту хромающим ритмом: «Се-стра Пэтси Пи-ке-ри».

— Уехала, — ответила женщина. — Взяла детишек и уехала. Жила прямо через дорогу, рядом с бензоколонкой, пока Рори не начал избивать ее слишком часто, и тогда она забрала детей и… А что ты от нее хотела?

— Задать ей вопрос.

— Может, я смогу ответить?

— Это насчет Богмор-холла, — сказала я и увидела, как лицо женщины начало меняться еще до того, как я договорила.

— Держись подальше от Богмор-холла, — предостерегла она. — Это место не для таких, как ты.

Таких, как я? Что она имела в виду?

— Мне надо кое-что обсудить с мистером Ридли-Смитом, членом городского магистрата.

— Ты попала в переделку, не так ли? — спросила она, прикрывая один глаз, как моряк Попай.[31]

— Нет, не совсем.

— Ладно, в любом случае не суйся туда. Дела там неладные, если тебя интересует мое мнение. — Ее палец почти на автомате поднялся к виску.

— Вы имеете в виду Ридли-Скоттов? Крокодила? Человека из стекла?

Женщина фыркнула.

— Из стекла, какой вздор! — сказала она. — Послушай меня. Есть вещи похуже стекла и крокодилов. Держись подальше от этого места.

Она взмахнула рукой куда-то в сторону юго-запада.

— Хорошо, — ответила я. — Спасибо.

Когда я повернулась и пошла обратно в магазин, она двинулась следом за мной.

— Я приду за курицей, как только смогу, — сказала я ей через плечо.

Я уже вышла на улицу и усаживалась на «Глэдис», когда эта женщина торопливо вышла из лавки с деревянной клеткой в руках. Внутри коричневая курица вертела шеей во всех направлениях и яростно сверкала желтыми глазами, глядя на этот широкий и неожиданный мир.

— Ее зовут Эсмеральда, — сказала женщина, торопливо пристегивая клетку к багажнику «Глэдис».

— Насчет денег… — начала я.

Но не успела я договорить, как она метнулась обратно в лавку и захлопнула дверь.

К югу от Незер-Уолси дорога начинает постепенно спускаться под горку. К западу еще одна дорога круто поднимается к высокому горному хребту, нависающему над деревней, словно темная бровь. Там вполне могла быть старая крепость.

Именно это направление указала женщина, предостерегая меня от Богмор-холла. Вряд ли он находится далеко.

Я повернула на запад.

Ведущая вверх дорога становилась все круче и круче и через некоторое время превратилась фактически в каменную тропинку. Даже на первой передаче «Глэдис» опасно раскачивалась. Я спешилась и медленно покатила ее вверх по крутому склону.

Когда я выбралась из глубокой расщелины на плато, не осталось сомнений в том, что готическое возвышение впереди — это Богмор-холл. Безумное сочетание острых фронтонов заставляло его выглядеть связкой древних копий, небрежно поставленных остриями вверх на подставку для зонтов.

Отрезанный от остального мира, дом стоял посреди моря дикой травы, из которой выступали поросшие мхом обломки камня — должно быть, когда-то это были херувимы, нимфы на урнах и фонтанах. Из земли торчала пухлая белая ручка, и казалось, будто младенец пытается выбраться из могилы.

Окна без занавесок слепо уставились на меня, и мне в голову прокралась мысль, что за мной наблюдает не только стекло. Крыльцом служил обветренный кусок камня, как будто в прошлом столетии начались ремонтные работы, которые затем почему-то прекратились.

Довольно чудное место для проживания члена городского магистрата, как мне кажется.

Я прислонила «Глэдис» к полуразрушенным перилам и позвонила в ржавый дверной звонок. Хотя я не слышала звук, но знала, что где-то в глубинах дома должен зазвонить колокольчик.

Конечно же, никто не ответил.

Я позвонила еще раз… второй… третий.

Даже прижавшись ухом к двери, я не могла ничего расслышать. Тем не менее неуютное чувство, будто за мной наблюдают, не проходило.

Повернувшись спиной к дому, я прогулочным шагом вышла на то, что когда-то было парадной лужайкой, а теперь превратилось в комковатую землю, покрытую прошлогодними растениями. Я приложила раскрытую ладонь ко лбу и притворилась, что рассматриваю вид, который с этой возвышенности выглядел действительно впечатляюще.

Потом я неожиданно резко повернулась.

На верхнем этаже от окна отдернулось белое лицо.

Я снова дернула за звонок, на этот раз еще более настойчиво. Но, как и прежде, дом продолжал хранить молчание.

Я подергала дверь, но она была заперта.

Поскольку в этом месте меня не было видно изнутри дома, я прижалась к стене и начала медленно двигаться, шаг за шагом, вокруг дома в сторону кухонной двери, где, как однажды уверила меня миссис Мюллет, «под ковриком всегда лежит ключ».

Она ошибалась. Ключ был не под ковриком, а под треснувшим цветочным горшком меньше чем в двух футах от порога.

Никогда я так не радовалась тому, что Доггер обучил меня искусству отпирать замки.

Это оказалась не обычная домашняя отмычка, а разновидность патентованного «йеля». Кто бы ни установил этот замок, он хотел, чтобы никто не мог попасть внутрь.

Странно, что ключ оставили так удобно под рукой под треснувшим цветочным горшком.

Я тихо сунула острые зубцы ключа в замок, повернула и проскользнула в дом.

Кухня представляла собой мрачную коробку, освещаемую холодным светом из одинокого окна высоко в стене. Из-за серой плитки на полу это место выглядело тюрьмой. Потухшая плита не давала ни тепла, ни уюта.

Широкая дверь, предназначенная, видимо, для того, чтобы выкатывать тележки с едой для старинных пиров — с головами медведей и тому подобным, вела в короткий коридор, а потом налево в комнату для завтраков, в которой были частично сервированы два места — с ножами, вилками, ложками и подставками для яиц. Кто-то готовился к завтрашнему дню, подумала я.

Я молча прошла по полутемному вестибюлю: треснувшие плитки, мрачные портреты угрюмых пожилых людей в судейских париках и слабый копченый запах. Высокие часы нервирующе тикали, как будто отсчитывая секунды до казни. Возможно, моей собственной.

Что я буду делать, если меня поймают? Притворюсь, что увидела дым в верхнем окне? Но если дело в этом, почему я не позвонила, чтобы предупредить обитателей дома? Или не покричала им снаружи?

Как я умудрилась найти ключ?

Возможно, мне следовало воспользоваться телефоном. Может быть, пока я ехала на велосипеде, у меня внезапно упало давление, закружилась голова и мысли спутались. Может, мне срочно нужен доктор.

Раздался звон! Потом еще, отдаваясь жутким эхом по всему вестибюлю. Вот теперь мое сердце и правда заколотилось. Неужели я включила какую-то скрытую сигнализацию? Семья судей — вполне вероятно, лакомый кусочек для грабителей.

Но нет, это просто дурацкие часы звонят в углу, составляя компанию самим себе в странном пустом доме.

Я заглянула в пару комнат и обнаружила, что они почти одинаковые: высокие потолки, голые полы, один-два предмета обстановки и большие незанавешенные окна, которые я заметила снаружи.

По ощущению от комнат первого этажа было очевидно, что дома никого нет, и через несколько минут я прогуливалась по помещениям так же свободно, как у себя дома.

Бильярдные комнаты, бальный зал, комната для рисования, библиотека — все остывшие, как пепел. Темный маленький кабинет забит до потолка юридическими бумагами и папками, внизу — более толстыми из пергамента, выше — более тонкими из пожелтевшей бумаги.

Срез человеческой жизни, — подумала я, — сваленный в кучи, ожидающие суда. Или уже преданные суду. В скольких из этих миллионов документов, — размышляла я, — на пыльных страницах упоминается имя де Люсов?

Я чихнула, и скрипнула половица.

Здесь есть кто-нибудь?

Нет, нет, по крайней мере, не в этой комнате. Это просто куча бумаг осела в углу.

Я вернулась в вестибюль. И с дрожью подумала, что этот дом тих, как могила.

— Привет! — крикнула я, и мой голос отдался эхом, как будто я в пещере.

Почему-то я знала, что никто не ответит, и так и было.

И тем не менее здесь кто-то есть, я в этом уверена. Белое лицо, отстранившееся от окна на втором этаже, вряд ли было плодом моего воображения.

Вероятно, служанка, слишком испуганная от того, что ее застали в одиночестве, чтобы показаться. А может быть, это призрак той прежней горничной, которую сожрал крокодил Антеи Ридли-Смит? Или прозрачный дух Лайонела Ридли-Смита, состоявшего из стекла?

Кто бы или что бы там ни было, оно ждало меня наверху.

Хотелось ли мне удрать?

Что ж, да, хотелось.

Но потом я подумала о том, как Мармадьюк Парр запугал викария, и о том, как разочарован будет весь Бишоп-Лейси — а больше всего я сама, если кости нашего собственного святого не будут представлены на обозрение на празднество по случаю его пятисотлетия.

Когда они наконец увидят свет, я, возможно, даже стану кем-то вроде местной героини, в мою честь будут устраиваться банкеты с послеобеденными речами отца, викария, епископа и да, может быть, даже самого члена городского магистрата Ридли-Смита собственной персоной, благодарящего меня за упорство и настойчивость и так далее.

Кажется, Даффи именует столь бурные восхваления панегириками, и я осознала, что уже очень давно меня не баловали панегириками.

Если вообще когда-то это было.

Я двинулась вверх по ступенькам, шаг за шагом, прислушиваясь к малейшим признакам жизни.

Дом это или ящик в шкафу — получаешь глубокое примитивное удовольствие от копания в чужой собственности. Хотя часть меня испытывала глупый страх, то все же большая часть наслаждалась. Мне хотелось свистеть, но я не отваживалась.

На верху лестницы длинный проход, напоминавший коридор в океанском лайнере, вел направо куда-то в отдаленные помещения. Пол был покрыт испещренным пятнами линолеумом. Спальни, предположила я, каждая с унылой кроватью с пологом на четырех столбиках, столиком, на котором стоят кувшин и таз, и эмалированным ночным горшком.

Быстрый взгляд в несколько таких помещений по обе стороны коридора подтвердил мою правоту.

Цельная деревянная дверь с маленьким глазком в начале лестницы, казалось, обещала еще один длинный коридор в противоположном направлении. Вероятно, комнаты слуг. Я сложила ладони домиком и всмотрелась в стекло, но увидела только мрак.

Я повернула ручку, и, к моему удивлению, дверь открылась.

За ней висели тяжелые зеленые портьеры, которые, судя по запаху, последний раз чистили в те времена, когда Генрих VII был холостяком.

Я неохотно отодвинула их, отряхнула ладони и оказалась перед еще одной дверью. В этой тоже был круглый глазок, но, в отличие от первого, из матового стекла.

Я повернула ручку, но вторая дверь оказалась заперта.

Такое ощущение, что запертые двери повсюду, подумала я. Сначала деревянная дверь в туннеле на церковном кладбище, теперь здесь.

Это совпадение?

В обычной ситуации я бы тайком спустилась вниз по лестнице на кухню, прикарманила бы дешевую вилку и щетку для чистки бутылок и быстренько разобралась бы с этой дверью.

Но тут опять был установлен йельский замок.

В это крыло дома можно было попасть, только взобравшись по наружной стене. Разве что имеется еще один вход с черной лестницы.

На секунду предавшись расстройству, я протянула руку и прижалась пальцами к холодному стеклу.

Что-то мелькнуло — просто движение света, и материализовалась черная ладонь, прижатая к двери с другой стороны так же, как и моя, палец в палец — только между этими пальцами были перепонки!

Если не считать стекло толщиной в четверть дюйма, эта штука, что бы это ни было, и я почти касались друг друга.

Я выдохнула.

Но не успела я пошевелиться, как щелкнул засов. Со сводящей с ума медлительностью ручка повернулась, и дюйм за дюймом дверь начала открываться.

Он был невысок, одет в широкую куртку с поясом, желтый клетчатый жилет и высокий целлулоидный воротник — должно быть, чьи-то обноски, найденные в сундуке.

Уголки его глаз и, как я уже заметила, пальцы имели перепонки. У него было круглое лицо с крошечным подбородком, слишком маленьким для его рта. Уши, круглые и тоже маленькие, низко сидели на голове, и кожа выглядела так, будто ее натерли свечным воском.

Это мужчина или мальчик? Трудно было понять. Его лицо было молодым и лишенным морщин, но аккуратно причесанные волосы — абсолютно белыми. Как у Доггера, с ужасом поняла я.

Я не шевелилась. Я стояла, замерев на месте, с вытянутой рукой и расставленными пальцами, как будто пыталась остановить лошадь на бегу, моя ладонь находилась в том же положении, как когда я прижимала ее к стеклу.

В течение неприятно долгого времени мы стояли, уставившись друг на друга.

Потом он заговорил.

— Привет, Харриет, — сказал он.

11

Меня сотрясла холодная дрожь, будто повеяло дуновением могилы.

Не зная, что она мертва, этот бедняга явно решил, что я — это Харриет. Смогу ли я подыграть этому заблуждению, или стоит сказать ему правду?

Он отступил и поманил меня в открытую дверь.

В такие моменты выясняешь, из какого теста ты сделана: моменты, когда все то, чему тебя учили, сражается с твоим сердцем. С одной стороны, я хотела убежать — вниз по лестнице, прочь отсюда, домой в Букшоу, в мою комнату, запереть дверь и спрятаться под одеялом. С другой стороны, мне хотелось обнять этого маленького кругленького человечка, положить его голову себе на плечо и обнимать его вечность.

Я вошла, и он резко захлопнул за мной дверь, будто поймал редкую бабочку.

— Иди сюда, — сказал он. — Садись.

Я последовала за ним в комнату.

— Тебя не было довольно долго, — сказал он, когда я взгромоздилась на предложенное мне кресло.

— Да, — ответила я, решив в этот самый миг следовать своим инстинктам. — Я была далеко.

— Прошу прощения? — Он наклонил голову в мою сторону.

— Я была далеко, — повторила я громче.

— Ты в порядке? — спросил он.

Его голос был довольно низким, слишком низким для мальчика, подумала я.

— Да, — сказала я, — вполне. А ты?

— Я страдаю, — произнес он. — Но помимо этого я в порядке, вполне. — И неожиданно он резко добавил: — Чаю!

Он подошел к буфету, где на маленькой плитке стоял эмалированный чайник. Включил плитку и остался стоять рядом, нервно вытирая пальцы о брюки, пока чайник грелся.

Я воспользовалась возможностью осмотреть комнату: кровать, комод, на котором лежала черная Библия, гладильная машина. На стене над кроватью висела пара фотографий. Первая, в черной рамке, запечатлела мужчину в мантии, опирающегося побелевшими костяшками пальцев одной руки на стол, держащего раскрытую книгу во второй руке и с презрением смотрящего в камеру. Член городского магистрата Ридли-Смит — я уверена.

Вторая фотография, по размеру меньше первой, была в овальной рамке, похожей на бамбуковую. На ней бледная женщина в отделанном оборками белом платье подняла испуганные глаза от шитья с таким видом, будто ей только что сообщили трагическую новость. Она сидела на веранде, и на заднем плане, вне фокуса, виднелись экзотические деревья.

В ней было что-то знакомое.

Осторожными маневрами я подобралась поближе.

Невысокий человек выключил плитку, поднял чайник и налил нам обоим немного черной, как смола, жидкости.

— Твоя любимая чашка, — произнес он, протягивая мне фарфоровую чашку на блюдечке, украшенные большими синими анютиными глазками. По краю чашка была сильно выщерблена, и от щербинок расходились черные трещинки, напоминавшие карту Амазонки и всех ее притоков.

— Благодарю, — сказала я, отворачиваясь от фотографии. Надо познакомиться поближе, перед тем как я наберусь смелости спросить о женщине. — Я сто лет не пила хорошего чаю.

И это правда, если не принимать в расчет завтрак с Доггером.

Я заставила себя поднести чашку ко рту и мило улыбаться, пока едкая смесь разъедала мои вкусовые рецепторы. Это зелье, похоже, настаивали месяцами.

После очень долгой паузы он поинтересовался:

— Как Букшоу?

— Как обычно, — ответила я.

И это тоже правда.

Он жадно смотрел на меня поверх края чашки.

— Весной так красиво, — заметила я. — Весной всегда красиво.

Он печально кивнул, как будто не вполне знал, что такое весна.

— Член городского магистрата сегодня дома? — спросила я. Мне не хотелось рисковать и гадать, кто этот любопытный человек, в обществе которого я пью чай, — сын или брат мистера Ридли-Скотта. Я никогда не видела его в Святом Танкреде, всех прихожан которого я знала на глаз — от последнего дедули до новорожденного ребенка миссис Лэнг.

— Отца? — уточнил он. — Мистера Ридли-Смита? Мистера Ридли-Смита никогда нет дома.

— Я надеялась повидать его по вопросу, связанному с церковью, — сказала я.

Он кивнул с умным видом.

— Насчет святого?

Я чуть не пролила чай.

— Да, — ответила я. — На самом деле так и есть. Откуда ты знаешь?

— Мистер Ридли-Скотт разговаривает с Бенсоном в воздухе.

— Прошу прощения?

— В воздухе, — повторил он, взмахивая рукой. — Мистер Ридли-Смит разговаривает с Бенсоном.

— Ясно, — произнесла я, хотя мне совершенно ничего не было ясно.

— Святого нельзя тревожить! — сказал он неожиданно громким сердитым голосом, и я поняла, что он копирует своего отца.

— Почему? — спросила я.

Он не ответил и уставился на потолок.

— Ш-ш-ш! — произнес он.

Мои уши уже уловили изменение в звуках комнаты, как будто она внезапно увеличилась в размерах. Слышалось гудение, шипение…

— Отторино Респиги, — из ниоткуда объявил унылый замогильный голос. — «Пинии и фонтаны Рима».

Эти слова были произнесены без всякого выражения, как будто говоривший человек утомился дышать. Еще он неправильно произнес фамилию Респиги.

Потом раздались треск и скрип иголки по желобкам крутящейся граммофонной пластинки.

Зазвучала музыка с металлическим призвуком. Я определила ее источник — зарешеченное отверстие высоко в стене.

— Откуда… — заговорила я, но он сразу же остановил меня, подняв руку.

— Слушай! — сказал он, поднеся палец ко рту.

Вероятно, должно быть еще одно объяснение, подумала я. В доме явно кто-то есть. Унылый голос не принадлежал комментатору «Би-Би-Си», и он явно не звучал как голос члена городского магистрата и канцлера.

Что, если он застигнет меня тут?

«Пинии и фонтаны Рима» продолжали звучать, сопровождая мои бурные мысли драматическим саундтреком.

Кто запер этого несчастного на втором этаже? И почему? Почему они заставляют его слушать музыку через спрятанный громкоговоритель? Кто такой Бенсон? Почему святого нельзя тревожить?

— Что говорил этот Бенсон? — спросила я, но мои слова опять были встречены пальцем у губ и настойчивым «ш-ш-ш».

Почему бы не помочь этому человеку совершить побег? — подумала я. Просто проведу его через две двери, вниз по лестнице, через вестибюль и наружу. Посажу его на «Глэдис», позволю обнять меня за талию и понесусь вниз с горы в Незер-Уолси, а потом, стоя на педалях, прокачу нас до Бишоп-Лейси. Отвезу его в дом викария и…

«Постой-ка, — заговорил голос в моей голове. — Дверь в эту комнату была заперта. Это он впустил тебя».

Кто же из нас пленник в таком случае?

Если вторую дверь можно открыть изнутри, в чем причина? Не впускать кого-то?

Можно ли наружную дверь тоже открыть изнутри? Есть ли там засов? Я не заметила. Она определенно не была заперта. Вероятно, Бенсон, или кому там принадлежит этот лишенный тела голос, случайно оставил ее незапертой.

Две двери, два замка: один открытый, второй закрытый.

Все равно что загадка в «Ежегоднике для девочек».[32]

Я размышляла на эту тему, когда музыка смолкла.

— Музыка учит. Музыка усмиряет дикого зверя, — произнес мой хозяин (или тюремщик?), и мне снова показалась, что он кого-то копирует.

Не успела я задать вопрос, как снова заговорил бестелесный голос, перекрывая гудение и потрескивание в громкоговорителе:

— Петр Ильич Чайковский, — сказал он. — Увертюра к «Лебединому озеру».

Послышался приглушенный треск, как будто кто-то уронил в соседней комнате что-то фарфоровое.

— Продолжаем, — скомандовал голос, и воцарилось неловкое молчание. Наконец он произнес уныло: — Франц Шуберт, «Смерть и дева».

Иголка снова опустилась на желобки пластинки, и из решетки громкоговорителя напряженно вырвались звуки струнного квартета.

«Смерть и дева?» — подумала я. Может, это предупреждение?

В какой дурдом я угодила?

Мой хозяин сейчас сидел совершенно спокойно, полностью погрузившись в музыку, закрыв глаза и сложив руки на коленях, и его губы беззвучно шептали слова.

С его слабым слухом маловероятно, что он разберет едва уловимые звуки, заглушаемые к тому же, благодаря Францу Шуберту, музыкой. Пока тень от меня не упадет на его лицо, я буду в безопасности. Я медленно поднялась на ноги и с леденящей медлительностью двинулась по комнате, обходя его справа и сзади, чтобы не оказаться между ним и окном.

Дойдя до комода, я открыла обложку старой черной Библии.

Аллилуйя!

Как я и надеялась, на первой странице, словно лианы в джунглях, извивались ветви семейного древа Ридли-Смитов. В самом низу под «Рождениями» была запись:

Вивиан Джойес Ридли-Смит. 1 января 1904 года.

Вивиан. Так вот как его зовут. Ему сорок семь лет.

Я закрыла Библию, и тут мои пальцы скользнули по острому краешку. Между двумя следующими страницами было что-то заложено.

Конверт. Я вытянула его.

Спереди летящим и явно женским почерком было написано: «Дражайшему Джослину».

Должно быть, это что-то из старых времен, из семейных бумаг. Но кто такой Джослин, адресат?

Почтового штампа не было, а значит, и даты на конверте тоже. Должно быть, его просто принесли.

Я поднесла конверт к лицу, втянула воздух носом, и мое сердце покрылось коркой льда, когда мои ноздри наполнил аромат маленьких голубых цветов, горных лугов и льда.

«Миратрикс»!

Духи Харриет!

Я часто чувствовала этот запах в ее будуаре. Он был знаком мне, как мои пять пальцев.

Неуклюжими пальцами я открыла конверт и извлекла один лист бумаги.

«Дражайший Джослин» — так начиналось письмо.

Джослин?

И тут до меня дошло. Конечно же! Джослин, Джосс — это производное от Джойес.

Прозвище. Имя, которым его называли только члены семьи и ближайшие друзья, или, может быть, только Харриет.

Дражайший Джослин,

Я уезжаю на некоторое время и не смогу навещать тебя. Мне будет не хватать наших совместных чтений, и я надеюсь, что ты продолжишь читать без меня. Помни, что я тебе говорила: книги заставляют душу летать.

Твой друг,

X.

P. S. Сожги после прочтения.

Как ни странно, только сейчас я узнала почерк Харриет.

Внезапно мои руки затрепетали, как листья на ветру. Моя мать написала эту записку, перед тем как отправиться в свое последнее путешествие.

Я убрала записку обратно в конверт и вернула его на место в Библию.

В мое сознание медленно снова вплывала музыка, звуки струнных инструментов, исполняющих трагическую мелодию.

«Смерть и дева».

Джослин продолжал внимательно слушать с закрытыми глазами.

Как часто Харриет навещала его здесь? — подумала я. Как она умудрялась пробраться сквозь все эти двери, как минимум две из которых были заперты?

Возможно, одиннадцать или двенадцать лет назад все было иначе. Возможно, как и Букшоу, когда-то Богмор-холл был счастливым местом.

Но почему-то я в этом сомневалась. Это место выглядело так, как я воображала покинутый зал суда: холодное, пустое, источающее запах приговора и последнего узника, которого уволокли исполнять наказание.

Если не считать Джослина, разумеется. Такое ощущение, будто он приговорен к жизни.

Я задумалась, какое ужасное существование, должно быть, он влачит, когда мой разум начал посылать мне срочные сообщения: что-то о двойных дверях. О чем речь?

Замки! Если Бенсон, или кто там тюремщик Джослина, действительно забыл запереть наружную дверь и по какой-то причине вернется, я тоже окажусь под замком.

Мне надо убраться отсюда как можно скорее! Все идеи насчет того, чтобы расспросить Джослина о его отце или Харриет, или о святом, которого не должно тревожить, придется отложить на другой день.

Пока он остается в своем музыкально-инструментальном пузыре, я тихо уйду незамеченной.

Я прикинула маршрут и начала медленно двигаться к двери. Я была уже на полпути к выходу, когда музыка закончилась.

Джослин слегка наклонил голову вправо, потом влево. Встал из кресла и повернулся кругом в тот момент, когда я коснулась дверной ручки.

Его глаза встретились с моими, лицо ничего не выражало. Невозможно было понять, о чем он думает.

Я не знаю, что заставило меня это сделать, должно быть, какие-то глубины памяти, но я, даже не думая, поднесла три пальца к губам и послала ему воздушный поцелуй.

И вышла из комнаты.

Я снова оказалась в маленькой прихожей, пыльные портьеры скользнули по моему лицу, будто паутина какого-то мерзкого огромного паука. Я пробралась сквозь них и отодвинула засов наружной двери. Все-таки здесь есть замок.

Однако стоп!

Что, если Бенсон сидит в засаде по ту сторону? Поймать нарушителя на месте преступления — это очко в его пользу.

Не приближаясь вплотную к глазку, я медленно повела головой из стороны в сторону, осматривая внешнее помещение постепенно, ярд за ярдом.

Пусто.

Я приоткрыла дверь и уже ступила наружу, когда услышала звуки шагов. Секунду спустя через перила я увидела голову. Голова была странно знакомой.

Кто-то поднимается по ступенькам! Мужчина.

Прятаться некуда. Поздно.

Хорошо, что я не закрыла дверь за собой. Я нырнула обратно в прихожую и тихо задвинула засов.

Он меня видел?

Я не могла вернуться в комнату Джослина, внутренняя дверь за мной закрылась. Я застряла в темном душном пространстве между двумя дверями, оказавшись в ловушке заплесневелых бархатных портьер.

В замке заскрежетал ключ.

Пыль скреблась в моем носу, словно черный перец, вызывая нестерпимое желание чихнуть.

Я зажала нос большим и указательным пальцами и попыталась дышать ртом, одновременно забившись в угол сбоку от двери, съежившись и изо всех сил пытаясь максимально уменьшиться в размерах.

Дверь открылась, придавив меня к стене и выжимая воздух из моих легких.

Возникла пауза, потом донесся звук ключа, открывающего второй замок.

Еще чуть-чуть — и я задохнусь!

Потом неожиданно давление ослабло, и наружная дверь закрылась.

Теперь я была заперта в этом отсеке вместе с мужчиной. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание. Оно пахло табаком и копченой рыбой.

Послышались шаркающие шаги, и портьеры заколыхались.

— Открой-ка дверь! — громко позвал он, чуть ли не крича мне прямо в ухо. — Я с подносом.

Раздались глухие удары, как будто он стучал носком ботинка во внутреннюю дверь.

Казалось, что прошла целая вечность, пока засов наконец отодвинули.

— Бенсон? — спросил через дверь голос Джослина.

— А кто еще, по-твоему, это может быть? — проворчал мужчина. — Король Сиамский?

Потом он исчез, и я осталась одна в душном отсеке.

Я сосчитала до трех и отодвинула засов наружной двери, оставив ее приоткрытой, когда вышла на лестницу.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать: я неслась по ступенькам вниз с такой скоростью, будто за моей спиной лаяли гончие ада. Я считала пролетающие подо мной ступеньки. Вот я уже достигла лестничного пролета. Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре — по две за один раз — двадцать шесть. Через вестибюль и во двор, и только там, как мне показалось, я перевела дыхание.

«Глэдис» стояла на том же месте, Эсмеральда долбила клювом пол клетки, погруженная в свои мысли.

Уезжая, я рискнула бросить взгляд через плечо на верхние окна. Они были пусты.

Никакого лица в окне. Ни Джослина, ни, слава богу, Бенсона.

Где-то я его уже видела…

Проблема в том, что я никак не могла вспомнить, где именно.

12

Солнце почти село на западе, когда я подъехала к Букшоу.

Отец, ясное дело, будет в ярости. Он требовал, чтобы все мы, без исключения, ни под какими предлогами не опаздывали на ужин, куда требовалось являться прилично одетыми. Теперь же из-за моего запаздывания («запаздывание» — одно из тех длиннющих слов, которыми Даффи любит в меня швыряться) миссис Мюллет придется задержаться, и отец, который отчаянно пытается сократить издержки, уменьшая ее рабочие часы, вынужден будет заплатить ей за переработку.

Но не успела я добраться до ворот Малфорда, как поняла, что дела плохи. На дороге у поворота толпились люди.

Несчастный случай?

Я набрала такую скорость, что мне пришлось тормозить двумя ручными тормозами и уйти вбок с разворотом, чтобы ни в кого не въехать.

Продолжая сидеть верхом на «Глэдис» и поставив ноги на землю, я подобралась ближе. Не могу поверить своим глазам.

Неровным полукругом стояли отец, Фели, Даффи, Доггер и миссис Мюллет. Никто из них и глазом не повел в мою сторону.

Их внимание было сосредоточено на мужчине с водянистыми глазами навыкате, одетом в куртку, которая была ему мала, с тесным целлулоидным воротничком. Он вколачивал в землю табличку.

ПРОДАЕТСЯ — гласили жуткие черные буквы.

БУМ! БУМ! БУМ! — звучал молоток, и каждый удар пронзал мне сердце насквозь.

Букшоу продается! Не могу поверить!

Конечно, были угрозы, и отец уже предупреждал нас, что он проигрывает свою продолжительную битву с государственным департаментом, который он как-то поименовал «Пиявками Его Величества». Но мы как-то всегда справлялись; что-то всегда подворачивалось.

Например, лишь несколько месяцев назад в нашей библиотеке обнаружилось первое издание «Ромео и Джульетты» Шекспира, но поскольку на его титульном листе сплелись инициалы отца и Харриет — в память о его ухаживаниях — отец отказался с ним расстаться.

Актер Десмонд Дункан осаждал его предложениями, одно другого безумнее, но отец отвергал их. Потом Дункан заручился поддержкой Британского музея, и отцу предложили столько, что за эти деньги, вероятно, можно было бы купить весь Стратфорд-на-Эйвоне до последнего лебедя.

Но отец был непоколебим.

А теперь вот до чего дошло.

Временами мне хотелось встряхнуть отца, схватить его за лацканы пиджака и трясти, пока перья не полетят, а потом прокричать в лицо: «Ты — упрямый глупец!»

Однако через некоторое время разум возвращался в мою бурлящую голову, и я понимала, до чего же мы с ним похожи и что именно этим отец больше всего меня и злил, тем, что вел себя точно так же, как и я.

Возможно, это глупо, но так оно и есть.

И вот мы стоим на дороге, словно неотесанная деревенщина на ярмарке, и глазеем, как незнакомец вколачивает табличку в землю наших предков.

Только увидев всю свою семью в полном составе здесь, у ворот Малфорда, находящихся достаточно далеко от дома, и поняв, что они пришли сюда, чтобы собственными глазами увидеть, как судебный пристав на законных основаниях отбирает у нас Букшоу, нашу землю, я вдруг остро осознала всю серьезность ситуации.

В первый раз на моей памяти мы действительно были вместе.

И вот мы стоим, де Люсы, мрачные, как смерть, а на нас смотрят едва сдерживающийся Доггер и плачущая миссис Мюллет.

— Это неправильно, — пробормотала она, покачивая головой. — Это совсем неправильно.

Кроме нее, больше никто не промолвил ни слова.

Спустя некоторое время отец медленно двинулся в сторону дома, следом пошли Фели, Даффи и Доггер.

Бейлиф, закончив свою работу, отряхнул ладони и бросил молоток в багажник грязной «англии»,[33] припаркованной на обочине. Через несколько минут он уехал.

Мы с миссис Мюллет молча стояли в сгущающихся сумерках.

— Твой ужин в теплой духовке, дорогуша, — сказала она, отвернулась и медленно побрела по направлению к Бишоп-Лейси.

Позже, когда я устроилась у себя в спальне среди подушек, неохотно жуя и время от времени бросая консервированные горошины на пол Эсмеральде, в дверь легонько постучали.

Это был Доггер.

— Я принес немного хлеба и воды для вашей подруги, — сказал он, ставя на пол две миски, которые принес с собой.

— Ее зовут Эсмеральда, — объяснила я. — Ее собирались зарезать.

С Доггером нет нужды в продолжительных подробных объяснениях. Он все понимает так быстро и легко, как будто читает мысли.

— Прекрасный образчик орпингтона,[34] — заметил он, бросив ей хлебную крошку. — Не так ли, Эсмеральда?

Эсмеральда атаковала крошку, и та исчезла. Доггер бросил ей еще.

— Она не будет есть, — сказала я. — Я пыталась угостить ее кукурузой.

— Может, она наседка, — произнес Доггер. — Некоторые разновидности кур весной к этому особенно склонны.

— Что значит наседка? — поинтересовалась я. Никогда не слышала это слово.

— Это значит, что она вспыльчива и хочет сидеть в гнезде, — объяснил Доггер.

— Как отец! — выпалила я. Не смогла удержаться.

Доггер бросил Эсмеральде еще кусок хлеба.

— Очень мощная порода, эти орпингтоны, — сказал он, — британская, говорят, королева их очень любит. Она держит целый курятник в Виндзорском замке, насколько я знаю.

— Может быть, мы могли бы разводить цыплят в Букшоу? — меня вдруг обуяло вдохновение. — Мы бы могли поставить несколько клеток в каретном сарае и продавать яйца на рынке в Мальден-Фенвике. Это было бы весьма забавно.

— Я боюсь, что одними цыплятами мы не обойдемся, — ответил Доггер с глубоким вздохом, помолчал и спустя целую вечность добавил: — Нет, цыплятами мы точно не обойдемся.

— Но что делать? — спросила я.

— Молиться, мисс Флавия. Вот и все, что нам осталось.

— Хорошая идея. Я помолюсь сегодня перед сном, чтобы никто не заметил табличку «Продается». А утром первым делом пойду и порублю ее на щепки.

— Это не поможет, — сказал Доггер. — Уведомление появится во всех газетах.

— Возможно, если помолиться святому Танкреду… — начала я, и в моем мозгу забурлили идеи. — В конце концов, он наш покровитель. Как думаешь, нам не повредит то, что мы не англикане?

— Нет, — ответил Доггер. — Во времена Танкреда не было англиканской церкви. Он был самым настоящим римским католиком.

— Ты уверен? — уточнила я.

— Вполне.

— Тогда дело в шляпе. Я буду там, когда его склеп откроют, и помолюсь за Букшоу до того, как кто-то еще успеет встрять со своей просьбой.

В мои мысли раздражающим диссонансом вторглись воспоминания о склепе и мертвом мистере Колликуте.

Прошлой ночью я проспала возможность вернуться на кладбище и исследовать туннель, соединяющий церковь и могилу Кассандры Коттлстоун.

Интересно, теперь уже слишком поздно? Полиция уже нашла этот подземный ход? Или они его просмотрели в своих стремлениях скорее отыскать убийцу?

Есть только один способ узнать.

— Спокойной ночи, Доггер, — сказала я, изобразив зевок. — Лягу спать, чтобы пораньше проснуться.

Вот только я не сказала, насколько рано собираюсь встать.

В четверть третьего утра дорога представляла собой полосу лунного света, точно как в балладе мистера Нойеса «Разбойник». В своем длинном темном пальто, в котором мне приходится ходить в церковь зимой, я и сама бы сошла за разбойника, вот только сейчас я ехала на велосипеде и не собиралась помереть как собака на дороге.

«Одевайся потеплее», — вечно твердит миссис Мюллет, и на сей раз я последовала ее совету. В теплых коричневых колготках и шерстяном свитере под воскресным пальто мне было тепло, как под одеялом, и я была идеально оснащена для спуска в подземный мир.

Прохладный ветерок раннего утра дунул мне в лицо, и прямо передо мной дорогу низко перелетела сова на охоте. Я хотела было прокричать «Яру!», но не отважилась. Никогда не знаешь, кто может услышать тебя в темноте.

Я вытащила фонарик из кармана и провела опыт. Вместо того чтобы светить на дорогу и выдать свое присутствие на мили вокруг, я сунула фонарь линзой себе в рот и нажала кнопку. В результате мои надутые щеки начали источать густой красный свет. Сработало.

Любому, кто не спит в этот уединенный час, например, браконьерам, будет казаться, что над дорогой в Бишоп-Лейси парит жуткая тыква-черепушка с черными глазами и головой, освещенной изнутри неземным огнем.

Я покрутила головой из стороны в сторону и осветила канавы.

Пойдут легенды. «Охотник из ада», — будут шептать люди своим детям, рассказывая, что слышали даже цокот копыт призрачной лошади. И велят не воровать конфеты и не лгать.

Хотя мне нравилось сочинять подобные истории, в глубине души я знала, что таким образом просто отгоняю страх.

Кто знает, что за ужасы я обнаружу в этом сыром подземном туннеле за церковью? Меня не столько беспокоили мысли о вампирах и духах, как знание того, что убийца до сих пор в Бишоп-Лейси.

В этот ранний час на месте преступления не будет полиции, никто не спасет меня, если я там застряну.

Церковное кладбище, когда я на него приехала, выглядело щекочущей нервы иллюстрацией из готических романов Даффи: провалившиеся тени, надгробья, напоминающие сломанные зубы, и повсюду этот потусторонний могильный мох, едва заметно светившийся несвежим зеленовато-голубым светом в холодном мерцании почти полной мартовской луны.

Я припарковала «Глэдис» у северной стороны гробницы Кассандры Коттлстоун и похлопала ее по кожаному седлу. Серебряный блеск ручек ее руля напомнил мне об испуганной лошади, показывающей белки глаз.

— Присматривай за окрестностями, — прошептала я. — Скоро вернусь.

Могильный холм и брезент выглядели точно так же, как и в прошлый раз. Насколько я могла разглядеть в лунном свете, новых отпечатков ног не было; никаких свежих следов служебных сапог.

Пока что все хорошо, — подумала я.

Я пробралась под брезент, поболтала ногами в воздухе пару секунд — и скользнула в склеп.

Как и в прошлый раз, мой нос сразу же пронзила вонь, но теперь я решила мысленно от нее отключиться.

Оставалась небольшая вероятность, что мой фонарь заметят, поэтому я его выключила и сосредоточила внимание на тяжелой деревянной двери.

Я захватила одну из самых своих любимых отмычек; брекеты, которые я испортила прошлым летом, использовав их по тому же назначению в Грейминстерской школе. Они и согнутая вилка для солений — о которой, надеюсь, никто никогда не вспомнит — вот и все, что нужно человеку, чтобы открыть практически любой замок в христианском мире.

Проблема заключалась в том, что замок проржавел. Он не мог сильно окислиться, подумала я, поскольку, если моя теория верна, его использовали не далее чем шесть недель назад. Тем не менее чертова штука не поддавалась.

И где я найду приличную смазку на дне вонючей могилы в полтретьего утра?

Не успела я задуматься об этом, как ответ пришел сам.

Есть ненасыщенный углеводород с молекулярной формулой C_30P_50 и несимпатичным названием «сквален», который содержится в дрожжах, оливковом масле, икре, печени некоторых акул и коже человеческого носа.

Из-за чрезвычайно высокой вязкости его используют часовщики для смазывания шестеренок, дворецкие для полировки черного дерева, взломщики для смазывания револьверов и курильщики для ухода за любимыми трубками.

Старый добрый привычный жир на носу — чтобы открыть старый добрый привычный врезной замок.

Сама дверь была сделана из прочных планок, и я могла разглядеть отметины стамески, с помощью которой грубо врезали замок. Обычный замок с язычком, открывается самым простым ключом с плоской бородкой.

Плевое дело.

Я провела ногтем большого пальца по крыльям носа и вытерла жирный осадок об один конец исковерканных брекетов. Зажав фонарь между плечом и подбородком, я вставила изогнутый конец проволоки в замочную скважину и елозила им туда-сюда, пока не пришла к выводу, что внутренности замка смазаны достаточно.

Потом я подцепила проволокой язычок, отжала его и — резко повернула.

Сначала ничего… Упирается. А потом — радостный щелк!

Я повернула ручку, и дверь распахнулась с замогильным стоном.

Я переступила грубый деревянный порог и вошла в туннель.

Сырой и едкий — вот два слова, лучше всего описывающие запах этого места. Сейчас я находилась в пяти-шести футах под землей, и с этой точки туннель уходил еще ниже в сторону церкви. Кто бы его ни выкопал, я полагаю, он хотел обойти неприятное содержимое церковного кладбища.

Медленно продвигаясь по туннелю, я прекрасно понимала, что в земле над моей головой и по обе стороны от меня лежит все, что осталось от мертвецов Бишоп-Лейси, в течение столетий их частицы просочились в рыхлую землю.

Внезапно в моей памяти всплыла одна проповедь викария — о том, что мы все — глина, а Господь — наш гончар: урок, который только сейчас здесь, на церковном кладбище, стал особенно понятным. Повсюду, куда я обращала взгляд, виднелись останки тел, будто обломки кухонной посуды, блестевшие белизной в свете моего фонаря.

Зрелище не менее поразительное, чем любая трехмерная геологическая выставка в Музее науки.

Держись, Флавия, — подумала я. — Не время предаваться размышлениям о чудесах разложения.

Я медленно продвигалась по туннелю, с каждым шагом погружаясь все глубже и глубже под землю. Здесь расстояние казалось куда большим, чем наверху на кладбище. Сейчас я наверняка должна уже добраться до фундамента церкви.

Может быть, туннель ведет не в церковь, возможно, он идет в совсем другом направлении.

Но нет, я иду по прямой, по крайней мере насколько я могу это определить.

Теперь пол туннеля начал подниматься, и довольно круто. Впереди показалось что-то вроде каменной арки.

И еще одна запертая дверь.

Этот замок был старее первого и еще хуже поддавался отмычке. Механизм более массивный, тяжелый, тугой, и почти не поддавался проволоке моих брекетов.

Я поздравила себя, что на всякий пожарный прихватила вилку.

Еще немного сквалена с моего носа, чуток работы по смазыванию замка с помощью проволоки, парочка ловких движений столовым прибором и — вуаля! — замок открыт, дверь распахнута.

Я вышла из туннеля.

Теперь я оказалась в низком каменном помещении — это явно часть склепа.

Железные подсвечники на стенах некогда служили для того, чтобы держать факелы: изрядных размеров пятна черной копоти на потолке, которым, вероятно, были сотни лет, демонстрировали, что когда-то здесь пылали огни.

Стены были испещрены именами и инициалами: Д. К., Р. О.; Плейфейр, Мадригол, Уэнлок — некоторые из них являлись предками семей, до сих пор обитавших в Бишоп-Лейси.

Но имя де Люсов здесь не встречалось.

В задней части помещения было то, что я сначала приняла за дыру: прямоугольник мрака примерно в пяти футах над полом. Я посветила туда фонарем, но ничего не увидела. Не хватало роста.

К счастью, кто-то соорудил прямо под отверстием импровизированную подставку из обломков гранита — вероятно, от старых надгробий.

И без отпечатков ног, повсюду видневшихся в пыли, было ясно, что это отверстие использовали совсем недавно.

Я забралась наверх и всмотрелась внутрь. Следующее помещение оказалось удивительно большим.

Подтянувшись на руках в темноту, я поползла дальше на четвереньках. На секунду мне вспомнился Говард Картер,[35] пробирающийся по лабиринтам коридоров в пирамидах.

Разве он умер не от того, что проигнорировал проклятие?

В тесном каменном коридоре я слышала стук собственного сердца.

Танк-ред, Танк-ред, Танк-ред, Танк-ред…

Интересно, святой, как Шекспир, не наложил ли проклятие на свою гробницу? «И проклят — тронувший мой прах»[36] и так далее.

Вот что случилось с бедным мистером Колликутом?

Маловероятно. Даже если духи мертвых могут убивать, сомневаюсь, что они в состоянии натянуть противогаз на лицо жертвы.

При мысли о мистере Колликуте по моему телу пробежала дрожь. Если моя теория верна, то его протащили, живого или мертвого, по этому самому туннелю.

Я сделала мысленную заметку — надо помолиться о нем хорошенько в пасхальное воскресенье.

И тут довольно резко узкий тесный проход разветвился, и я обнаружила, что смотрю прямо в просторный зал. Как и в предыдущей комнате, кто-то очень кстати свалил обломки камней прямо под отверстием, и я смогла с легкостью слезть на покрытый булыжниками пол.

На этом коридор заканчивался: конец.

Я медленно провела фонарем по помещению, но кроме имен и инициалов, выцарапанных в каменных стенах, ничего не обнаружила.

Пусто.

Пусто, только пара железных кронштейнов торчит из стены.

Две рукоятки воткнуты в противоположные стороны одного камня: явно для того, чтобы передвигать его.

Быстрый осмотр подтвердил мою правоту: тонкая, как лезвие бритвы, щель проходила над верхней частью камня и по бокам. В отличие от других камней в стене этот хоть и был подогнан идеально, не был закреплен известковым раствором.

Значит, его можно вытащить.

Ощупывая щель, я почувствовала кончиками пальцев сквозняк — тот же самый сквозняк, уверена, который я ощутила тогда в склепе.

Если не ошибаюсь, я сейчас прямо за стеной того помещения, где спрятали тело мистера Колликута.

Сначала до меня донеслось лишь легкое колебание воздуха. Острый слух, унаследованный мной от Харриет, воспринимал неразличимые поначалу звуки, почти молчание.

Только когда я осознала, что что-то слышу, звук окончательно оформился.

Кто-то разговаривал.

Голос напоминал жужжание мухи в бутылке — глухой тоненький звук, поднимавшийся и падавший… поднимавшийся и падавший.

Я не могла разобрать слова, только интонацию.

Первой моей реакцией было выключить фонарь.

Я осталась в темноте.

Но сразу же увидела, что в щели сочится свет.

Видели ли они луч моего фонаря? Маловероятно: они находятся в гробнице, освещенной целым рядом ламп. Вряд ли мой луч света был заметен на их фоне.

Но кто может быть в гробнице посреди ночи? Я решила, что там как минимум два человека, поскольку вряд ли кто-то будет разговаривать сам с собой в одиночестве.

Я прижалась ухом к щели и попыталась разобрать слова.

Бесполезно. Узкий зазор между камнями имел странный фильтрующий эффект: как будто я слышала только часть голоса — недостаточно, чтобы уловить слова.

Минуту или две спустя я сдалась и кончиками пальцев начала внимательно исследовать камень.

Он был восемнадцать дюймов в ширину и около фута в высоту. Глубина его, насколько я знала, должна равняться толщине стены, и по моим прикидкам должна быть тоже около восемнадцати дюймов.

Полтора на полтора — это примерно два с четвертью кубических фута. Сколько он может весить?

Это, само собой, зависит от его удельного веса. Из таблиц в дневниках дядюшки Тара я знала, что удельный вес золота — больше тысячи двухсот, а свинца — около семисот.

Святой Танкред славился красотой своего известняка, который, если я правильно помню, имеет удельный вес где-то между двумя и тремя и его тяжесть примерно сто пятьдесят фунтов на кубический фут.

Значит, этот камень весит примерно от трех до четырех сотен фунтов.

Смогу ли я сдвинуть его? Сейчас, когда по ту сторону кто-то есть, явно не время пробовать.

Но тем не менее мне надо точно знать, ведет ли этот туннель прямо в то помещение, где я обнаружила труп мистера Колликута.

Я не осмелилась трогать железные ручки, опасаясь, что меня обнаружат.

Может, мне надо посидеть тут в темноте и подождать, пока огни по ту сторону погаснут?

Сколько времени это займет? — прикинула я. Что, елки-палки, они там делают?

Ладно, я в любом случае могу устроиться поудобнее. Прижмусь спиной к стене сзади и соскользну на пол.

И буду ждать в темноте.

Я была на середине этого простого маневра, когда моя нога поскользнулась на булыжнике.

Я грохнулась на пол.

И что самое ужасное, я выронила фонарь.

13

Клац! — И он упал в темноту с леденяще громким стуком.

Я затаила дыхание.

Жужжание голосов внезапно прекратилось.

Я напрягла слух, но единственное, что до меня доносилось, это стук моего сердца.

Потом раздался скрежет, звук трения камня о камень, отражающийся эхом от стен. Я подползла ближе и прикоснулась пальцами к глыбе.

Она двигается!

Они толкают камень внутрь — в мою сторону!

Я поискала фонарь, но мои пальцы не могли нащупать его в темноте. Я тщетно хватала осколки булыжника, царапая ногтями о пол.

Камень продолжал двигаться. Я этого не видела, но слышала скрежет. Меньше чем через минуту они окажутся тут!

Если бы только был какой-то способ остановить камень — длинный кусок дерева, например, чтобы упереть его в противоположную сторону.

Но в помещении, где отдавалось эхо, ничего не было.

Только Флавия де Люс.

Позже я поняла, что мой мозг внезапно вытолкнул воспоминание о том, как я копалась в запретном ящике Фели в поисках ее дневника. Бросив эту затею, я, к своему раздражению, обнаружила, что ящик не хочет полностью задвигаться. Как я ни старалась, он не двигался с места.

Когда я толкнула его вперед и в сторону с направляющих, то обнаружила, что к задней стороне скотчем приклеен дневник. Урок был усвоен.

Я бросилась на пол, уперлась ногами в движущийся камень и прижалась плечами к противоположной стене комнаты.

Я напрягла каждый мускул и превратила себя в живой клин.

Камень остановился.

Повисла пауза, потом с той стороны донеслись звуки возобновившихся усилий.

Камень снова продвинулся на пару дюймов.

Они принесли рычаг? — задумалась я.

Может быть, теперь они толкают вместе?

Мои колени начали сгибаться. Я пыталась держать их прямыми, но они дрожали, словно натянутая струна.

Однажды Даффи читала мне рассказ, в котором жертву пытали с помощью устройства под названием «Дочь Скавенгера»,[37] которое, вместо того чтобы растягивать тело, как на дыбе, сжимало его в шар, пока телесные жидкости не прорывались наружу.

Я вытянула руки, отчаянно цепляясь за пол. Что угодно, только бы сохранить упор.

Появилась длинная узкая полоска света. Камень почти вышел из стены.

Теперь я могла слышать голоса.

— Чертова штука застряла, — говорил один. — Дай мне лом.

Раздалось металлическое клацанье, и я почувствовала ногами, что камень движется еще с большей силой. Я больше не могла сопротивляться.

И тут погасли огни, но через пару секунд снова зажглись.

— Кто-то идет! — прошипел голос, и камень со скрежетом остановился.

— Кто-то наверху лестницы, — сказал другой голос. — Они выключили и включили свет.

— Давай убираться отсюда! — отчаянно прошептал первый голос.

— Иди за печку. Воспользуйся загрузочным отверстием.

Послышалось шарканье, и потом воцарилась полная тишина.

Я поняла, что они ушли.

Медленно я сосчитала до ста.

Нет смысла ползти, словно десантник, всю дорогу назад до гробницы Коттлстоун, подумала я, теперь, когда свобода так близка.

Я ухватилась за железные рукоятки в камне и хорошенько дернула. Он сдвинулся, наверное, на четверть дюйма.

Я уселась на пол так, чтобы камень оказался у меня между коленями, уперлась ступнями в стену и снова потянула. На этот раз, наверное, на полдюйма или чуть больше.

Если я сосредоточусь на одном конце, камень отодвинется, как дверь, на достаточно большое расстояние, чтобы я, если мне повезет, смогла просочиться наружу.

Наконец я расширила отверстие примерно до четырех дюймов: недостаточно широкое, чтобы пролезть в него, но достаточное, чтобы осмотреться. Я встала на четвереньки и всмотрелась в гробницу. Лом лежал там, где его бросили неизвестные, примерно в двух футах от отверстия.

Я легла на живот и просунула руку как можно дальше. Мое лицо так сильно прижалось к камню, что я, должно быть, выглядела как расплющенная рыба из глубин океана.

Мои пальцы едва-едва нащупали скошенный конец лома, я боялась случайно оттолкнуть эту штуку.

Подцепив край лома ногтями, я медленно подтягивала его к себе, миллиметр за миллиметром.

Фели пилила меня за то, что я грызу ногти с младенчества, и совсем недавно я пришла к выводу, что она права. Химик, пристально вглядывающийся в мензурку в своей руке, которого будут фотографировать для «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», должен иметь более-менее приличный маникюр.

Мои ногти отросли еще недостаточно, но их хватило, чтобы провернуть дело.

Лом потихоньку пополз в мою сторону. Когда он оказался в пределах досягаемости, я втащила его в отверстие и вознесла хвалу святому Танкреду, лежавшему где-то в нескольких футах подо мной.

С этого момента вытолкнуть камень стало детской забавой.

Теперь в помещении было достаточно света, чтобы можно было отыскать фонарь, закатившийся в дальний угол. Я проверила его исправность, после него проползла сквозь стену в склеп, где наконец смогла выпрямиться и дать отдых своему затекшему телу. Ладони и колени были нещадно исцарапаны и ободраны.

Я возгордилась собой. Понимаю, что чувствовали ветераны, раненные на войне.

Перед тем как двинуться дальше, в основную часть склепа, я постояла, прислушиваясь.

Ни звука.

Кто бы ни был в склепе, эти люди ушли. Сомнений в этом нет. Помещение было наполнено неподвижностью, какая бывает, когда все обитатели мертвы.

Тем не менее, признаюсь, что, когда я кралась мимо печи, у меня побежали мурашки по коже — но только чуть-чуть.

Теперь я находилась у подножия ступеней, ведущих в церковь. Надо ли мне еще о чем-то беспокоиться? Может, полуночные визитеры притаились в ожидании меня на выходе из церкви?

Им достаточно просто спрятаться за могильным камнем, к которому припаркована «Глэдис», и наброситься на меня, как только я покажусь — похитить девочку на церковном кладбище посреди ночи нетрудно.

Вероятно, мне лучше пока остаться в церкви, свернуться клубочком на скамейке, вздремнуть немного и устремиться домой, когда взойдет солнце. Никто и не узнает о моей вылазке.

Да, так я и сделаю.

Я медленно поднималась по каменной лестнице — ступенька за ступенькой.

Наружная дверь церкви была закрыта, но не заперта — обычное ее состояние после эпохи Генриха VIII, при котором английские церкви грабили и разрушали.

Слева от меня, освещенный лишь светом луны, струившимся сквозь витражные окна, по центральному проходу расстилался красной лентой ковер.

Я снова подумала о балладе и о разбойнике, которого в конце концов пристрелили, как собаку, на дороге.

И почему-то я вспомнила о бедном мистере Колликуте.

Мистер Колликут, конечно же, не лежал в луже собственной крови посреди дороги с кружевным жабо на шее, но вполне мог.

Меня будто молнией озарила вспышка.

У него было кружевное жабо на шее.

Или что-то очень похожее.

Разбойник умер из-за любви, не так ли? Чтобы предупредить его, что таверна кишит людьми короля Георга, черноглазая дочь хозяина Бетси выстрелила себе в грудь.

Они погибли оба.

Будет ли еще одна жертва в Бишоп-Лейси? Планируют ли убийцы мистера Колликута заставить замолчать еще кого-то — кого-то, любившего несчастного органиста?

Я медленно прошла по центральному проходу, касаясь скамеек по обе стороны кончиками пальцев и вбирая чувство безопасности, исходящее от старинного дуба.

Света было достаточно, чтобы я смогла подняться по ступенькам на алтарь, не зажигая фонарь.

Займемся делом, — решила я.

Хотя панель в стене была почти невидима, Фели открыла ее с легкостью. Смогу ли я найти засов?

Я пробежала пальцами по полированному дереву и резным украшениям, но они были на ощупь такими же прочными, как и на вид. Я нажимала там и тут — бесполезно.

Мордочка резного деревянного чертенка нахально ухмыльнулась мне из теней. Я взяла его за выпученные отполированные щеки и попыталась повернуть.

Что-то щелкнуло, и панель отъехала в сторону.

Я осторожно вошла внутрь.

Прикрыв панель за своей спиной, я включила фонарик.

Будь благословен, святой Танкред, покровитель фактов!

На полу в свете фонарика в пыли виднелись отпечатки ног Фели и мои. Никто с тех пор больше здесь не ходил. Полиция не нашла повода изучить внутренности органа. Да и с чего бы им это делать? Орган и близко не находится с местом, где было спрятано тело мистера Колликута.

Даже мистер Гаскинс не заходил сюда достать летучую мышь из трубы органа — я узнала бы следы сапог могильщика за милю, а значит, вероятнее всего, труп летучей мыши до сих пор где-то в нижней части шестнадцатифутового диапазона.

Покойся с миром, малютка, — подумала я.

Она залетела через загрузочное отверстие в печи, предположила я, во время ночных хождений того, кто замуровал мистера Колликута в стене склепа.

Я постучала по трубе костяшками пальцев, но ничего не услышала. Наверняка летучая мышь погибла.

Мой фонарь осветил парочку свежих полукруглых царапин на дереве органа. Я встала на колени рассмотреть их получше.

Да, сомнений нет.

— Пуфф!

Я подскочила от неожиданности, когда виндлада в дальнем углу издала сухой свист. Надгробье Иезекии Уайтфлита шевельнулось, направляя струю воздуха в механизм органа.

Сзади меня что-то зашипело.

Я резко повернула луч фонаря и сразу же засекла источник звука. В деревянной системе труб было просверлено круглое отверстие чуть меньше в диаметре, чем свинцовый карандаш, и это сквозь него со свистом проходил воздух.

На полу прямо под отверстием виднелось высохшее красное пятно. Когда я сделала шаг вперед, под подошвой моей туфли что-то хрустнуло. Даже не глядя, я знала, что это стекло.

Мои труды в лаборатории позволили мне хорошо познакомиться с принципами работы манометра, этой наполненной жидкостью стеклянной трубки в форме буквы U, использовавшейся для измерения давления воздуха.

Разумно, что орган оборудован таким устройством, чтобы измерять давление в виндладе. Трубка, размеченная на дюймы, была раньше частично наполнена цветным спиртом, и его уровень позволял определять давление — примерно по тому же принципу, что и уличный термометр.

Сейчас от манометра остались только стеклянные крошки и зазубренное кольцо в том месте, где он треснул на уровне деревянного гнезда.

Остатки манометра, если я правильно понимаю, сейчас находятся в кулаке покойного мистера Колликута.

Вот на этом самом месте, внутри огромного органа, который он любил и на котором играл, органист нашел свою смерть.

Я в этом уверена.

У меня не было при себе карманного ножа, чтобы взять образец красного пятна, но это не проблема. Чтобы не загрязнить образец пальцами, я откручу крышку от фонаря и использую ее на манер импровизированного скребка.

И только направив свет фонаря себе на колени, я поняла, что натворила со своей одеждой. Мое лучшее черное пальто выглядело так, будто я каталась по золе. Его покрывали потеки могильной слизи, грязь туннеля и слой пыли. Еще один предмет одежды, подлежащий сожжению.

Полагаю, лицо выглядит не лучше. Я провела тыльной частью ладони по лбу, и моя рука покрылась отвратительной грязью.

Надо бы хорошенько помыться, — подумала я. Надеюсь, где-нибудь в церкви есть источник воды. Если это так, с учетом оставшегося до утра времени, я смогу даже принять презентабельный вид к завтраку.

Конечно же! — подумала я. — Купель!

Я осторожно выбралась из внутренностей органа и вошла в апсиду, стараясь не задевать церковную обстановку.

В случае необходимости, я даже смогу позаимствовать немного вина для причастия в качестве пятновыводителя.

При мысли о вероятной реакции викария я фыркнула. Выражение его лица…

Мои мысли прервал пронзительный вопль.

Я резко обернулась и обнаружила себя лицом к лицу с одетым в черное привидением.

У меня кровь застыла в жилах. Моим изумленным мозгам потребовалось несколько секунд, чтобы опознать привидение.

Синтия Ричардсон.

Она видела, как я выплыла из глухой стены, еще больше испачканная могильной грязью, чем в прошлый раз.

Ее челюсть отвисла, глаза выкатились.

— Ханна! — выдохнула она.

Глаза Синтии закатились, и она рухнула на пол, будто ее подстрелили.

Меня будто обдало ледяной водой.

«Ханна» — это имя, которое викарий произносил во сне в ту ночь, когда снегопад запер их с Синтией в Букшоу.

«Ханна, пожалуйста! Нет!»

Я будто снова услышала его страдальческий шепот.

Тогда я еще подумала, кто такая Ханна, и вновь задумалась об этом сейчас, уставившись на лежащую в обмороке Синтию.

В обмороке? Или она мертва?

Не могла же она умереть от испуга? Такое случается.

Я встала на колени рядом с ней и приложила палец к сонной артерии, точно так, как не раз делал Доггер. И нащупала сильный равномерный пульс.

У меня вырвался вздох облечения, во всяком случае, я ее не убила.

Следующим моим действием было убедиться, что она лежит удобно и нормально дышит. По курсам скорой помощи, которые читали девочкам-скаутам, я помнила, что жертву шока следует держать в тепле.

Я сняла свое тяжелое пальто и прикрыла ее, с состраданием думая о том, до чего же она маленькая — ненамного больше меня.

Прислушиваясь к дыханию, вырывающемуся из ее рта — вдох и выдох, — я вспомнила, как Синтия застала меня, когда я забралась на алтарь, чтобы взять образец синей краски со средневекового витража с целью химического анализа. Синтия перекинула меня через колено и отшлепала прямо на месте, найдя неподобающее применение экземпляру «Псалмов современных и древних».

Со временем этот эпизод стал казаться почти комическим. Но я до сих пор так и не простила ей свое первое в жизни настоящее наказание — если не считать моих сестриц конечно же.

Теперь, стоя рядом с ней на коленях, я хотела наслаждаться возмездием.

Но не могла. Просто не могла.

Должна ли я оставаться рядом с ней? Присматривать, пока не взойдет солнце?

Или мне побежать к доктору Дарби за помощью? Или разбудить викария?

Эти вопросы вертелись в моей голове, когда я услышала тихие шаги за спиной. Я вскочила и повернулась.

Передо мной стоял викарий, белый как мел.

— О боже, — сказал он, — о боже мой. Я так этого боялся.

Не «Что ты вынюхиваешь в церкви посреди ночи?» или «Что ты делаешь рядом с моей возлюбленной женой» и не «Что ты с ней сделала?».

Просто «О боже, я так этого боялся».

Боялся чего? — задумалась я.

И, если уж на то пошло, что Синтия делала в церкви посреди ночи? Вдруг это она…

Я не могла додумать до конца эту нелепую мысль.

— Думаю, она упала в обморок, — довольно глупо сказала я и с удивлением поймала себя на том, что заламываю руки.

— Это не в первый раз, — произнес викарий, покачивая головой, — нет, не первый.

Не зная, что делать, я просто стояла с глупым видом.

— Флавия, дорогая, — сказал он, опускаясь на колени рядом с телом Синтии. — Помоги мне отнести ее домой.

Странные, неестественные слова. Почему бы не дать ей прийти в сознание, перед тем как возвращаться в дом викария?

Это ведь не то же самое, как если бы она напилась в общественном месте и ее надо скорее увести с глаз долой, пока не увидели прихожане.

Или то же?

Нет, не может быть. Я не почувствовала ни малейшего запаха алкоголя, а ведь я горжусь своей способностью унюхивать кетоны.

— Конечно, — ответила я.

Викарий поднял жену с такой легкостью, будто она весила не больше куклы, и быстро понес ее по центральному проходу к дверям.

Я последовала за ним по мокрой кладбищенской траве к его домику, осматриваясь по сторонам, не следит ли за нами кто-нибудь из-за надгробий, но никого не было. Нарушители скрылись.

Около дома я обогнала викария и открыла перед ним дверь.

— В кабинет, — сказал викарий, когда я включила слабую лампочку в маленькой прихожей.

Кабинет, как обычно, представлял собой скопище книг. Я переставила несколько стопок ветхих томиков с дивана на пол: с того же дивана, заметила я, на котором лежала Мэг во времена дела Руперта Порсона.[38]

Викарий подоткнул мое пальто вокруг тела жены так осторожно, как будто укладывал спать ребенка.

Она чуть шевельнулась и застонала. Он нежно прикоснулся к ее лицу.

Глаза Синтии открылись, и она неловко повела взглядом в разные стороны.

— Все хорошо, дорогая, — произнес викарий. — Все в порядке.

Их взгляды встретились, и случилось чудо.

Она улыбнулась!

Синтия Ричардсон улыбнулась!

Я всегда считала эту женщину крысой, хотя, может быть, я несколько предубеждена против нее. Ее застывший оскал, выступающие зубы и постоянно нахмуренные брови придают ей вид злобного грызуна.

И тем не менее Синтия улыбалась!

И, чтобы быть до конца честной, я вынуждена признать, что ее улыбка была из тех, что обычно называют сияющими.

Ни одна Мадонна никогда не смотрела на своего младенца с такой нежностью; ни одна невеста никогда не улыбалась своему жениху с такой любовью, как Синтия Ричардсон викарию.

Я чуть не прослезилась.

— Мне сбегать за доктором Дарби? — спросила я. — Я мигом, одна нога тут, вторая там.

Правда заключалась в том, что мне хотелось оставить их наедине в такой момент. Я была лишней.

— Нет, — возразил викарий. — Ей просто нужен отдых. Посмотри, она уже спит.

И действительно. Сохраняя остатки этой чудесной улыбки в уголках рта, Синтия задремала.

Это подтвердило легкое похрапывание.

— Что произошло? — осторожно спросил викарий. — Должно быть… она, должно быть, испугалась.

— Это длинная история, — ответила я.

— Расскажи мне, — мягко попросил он. — У нас вся ночь впереди.

Одна из причин, почему я люблю нашего викария Денвина Ричардсона, это то, что он принимает меня такой, какая я есть. Он не задает идиотских вопросов.

Он не хочет знать, к примеру, чем я занималась в два или три часа утра в церкви, когда, покрытая могильной грязью, вошла в церковь через панель органа.

Он не хочет знать, почему я не дома, не лежу уютно в кроватке и не вижу младенческие сны.

В общем, он обращается со мной как с взрослым человеком.

Это дар.

Для нас обоих.

Вот почему я нарушила свое давнее правило и не только взяла на себя ответственность, но и добровольно поделилась информацией.

— Боюсь, это моя вина. Я ее испугала. Она приняла меня за кого-то другого.

Викарий печально поднял брови. Больше ему ничего не надо было делать.

— Она сказала «Ханна», — продолжила я. — И упала в обморок.

Повисло долгое молчание того сорта, когда, в замешательстве, ты отчаянно хочешь что-то сказать, но боишься или приходишь в еще большее замешательство и молчишь.

— Ханна, — медленно произнес он. — Ханна… была нашей дочерью.

Такое ощущение, что на меня свалилось что-то ужасно тяжелое: тяжелое, как целая вселенная, но только невидимое.

Я ничего не сказала.

— Она погибла, когда ей было четыре года, — сказал викарий. — Я убил ее.

14

Я с трудом набрала воздух, чтобы заговорить.

— Наверняка это не так, — выдавила я.

Прошла еще одна вечность, прежде чем викарий снова заговорил:

— Семь лет назад в рождественские каникулы я взял ее с собой на вокзал в Доддингсли, когда ездил за падубами для церкви, как обычно. Ханна любила Рождество… всегда хотела во всем участвовать. На платформе кто-то меня остановил… бывшая прихожанка… мы не виделись много лет… хотела поздравить меня с праздником, понимаешь ли… и я выпустил ручку Ханны… только на секунду, видишь ли, но… Поезд… поезд…

Внезапно по его щекам покатились слезы.

Я наблюдала, как моя рука потянулась к его руке.

— Я кричал ей вслед, пытался позвать ее…

— Мне так жаль, — сказала я, одновременно понимая, как бесполезны слова сочувствия, даже когда это все, что у нас есть. — Так жаль, — повторила я.

— Если бы она осталась жива, — в слезах добавил викарий, — она была бы твоей ровесницей. Синтия и твоя мать были близкими подругами, знаешь ли, Флавия. И они должны были стать матерями одновременно.

Еще один паззл из тех, что составляли Харриет, встал на место.

— Мне так жаль, — повторила я. — Я не знала.

— Откуда тебе знать? — сказал викарий. — Добрые люди Бишоп-Лейси сговорились молчать. О смерти Ханны не говорят. Они думают, что мы не знаем об этом, видишь ли, но мы знаем.

— Но вы не должны винить себя, — выпалила я, начиная злиться. — Это не ваша вина. Несчастный случай.

Викарий печально улыбнулся, давая мне понять, что мои слова ничего не меняют.

— Где она похоронена? — с неожиданной смелостью спросила я. Буду носить туда цветы и торжественно возлагать их на могилу маленькой девочки. Я положу конец этому душераздирающему молчанию.

— Здесь, — просто ответил викарий. — На кладбище. Рядом со склепом Коттлстоун. Тогда мы не могли позволить себе надгробье, видишь ли. Кошелек деревенского викария не позволяет… а потом… что ж, потом было уже слишком поздно. Тем не менее Синтия часто ходит туда, но боюсь, я…

Я вздрогнула, осознав весь ужас его слов.

Их ребенок похоронен в том самом месте, где Синтия увидела, как я выбираюсь из земли. А потом в церкви…

Как я смогу компенсировать причиненный мной вред?

— Она приняла меня за Ханну, — сказала я, делая первый шаг. — Я забралась в орган в поисках ключа к разгадке. Должно быть, ей показалось, что я прошла сквозь стену.

Когда я говорила, Синтия тихо простонала и повернула голову из одной стороны в другую.

— Я рада, что вы оказались в церкви, — добавила я. — Я не вполне понимала, что делать.

— Я последовал за ней, — мягко сказал викарий. — Я часто так делаю, чтобы убедиться, что она не причинит себе вреда, видишь ли.

Синтия пошевелилась.

Он бережно снял мое грязное пальто с ее плеч, протянул его мне и укрыл жену шерстяным покрывалом, сложенным в ногах.

— Мне лучше уйти, — сказала я, взяв пальто.

Когда я надевала его, на ковер упали комочки глины.

Я была уже в дверях, когда викарий снова заговорил.

— Флавия… — произнес он.

Я обернулась.

— Да?

Его глаза, все еще влажные, встретились с моими.

— Будь осторожна, — сказал он.

Вот еще одна причина, почему я люблю Денвина Ричардсона.

Залитый лунным светом Букшоу казался местом из грез. Проезжая по каштановой аллее, я видела, что он наполовину освещен бледным серебристым светом, а вторая половина погружена во мрак, и по Трафальгарской лужайке к востоку крадутся длинные черные тени, как будто пытаясь спрятаться в отдалении среди деревьев.

Я поставила «Глэдис» у кирпичной стены кухонного огорода и бросила взгляд на верхние окна. Света не было, и белых лиц тоже.

Идеально, — подумала я. Мне нужно время, чтобы состряпать химический очиститель. Я что-нибудь смешаю в ведерке для угля — что-нибудь аммиачное и какой-нибудь окисляющий агент на основе хлора. А может, бензина: я с легкостью нацежу галлон из «фантома II» Харриет. Сверну грязное пальто в комок, замочу на полчаса и потом повешу в окне лаборатории просушиться на ветру. Оно станет таким же безупречным и свежим, как будто его почистили в химчистке «Армфилдс» в Белгравии.

Открыв дверь и войдя в кухню, я почувствовала дикий голод, словно не ела целую вечность и мой желудок прилип к позвоночнику. Отрежу-ка я себе ломоть хлеба в кладовой и отнесу наверх, чтобы пожарить тосты на бунзеновской горелке.

Я прошла уже полкухни, когда меня остановил официальный голос, прозвучавший, словно удар колокола.

— Флавия.

Это был отец.

Я не сразу его узнала. Он сидел за столом в халате и тапочках. Я никогда не видела его в другой одежде помимо его привычного наряда из рубашки, галстука, жилета, пиджака, брюк и отполированных до зеркального блеска туфель.

— Я была в церкви, — начала я, надеясь получить какое-то преимущество, хотя представить не могла, какое именно, и неловко добавила: — Говорила с викарием.

— Я в курсе, — сказал он.

В курсе? Викарий донес на меня?

— Звонил канцлер.

Я не могла поверить своим ушам! Отец запрещал использование «инструмента», как он именовал телефон, за исключением самых печальных обстоятельств. Он относился к телефону так, как приговоренный к виселице.

— Он посоветовал мне запретить тебе слоняться вокруг церкви на время раскопок. Думает, ты можешь навредить себе.

И откуда он знает, что я слоняюсь вокруг церкви? — хотелось мне поинтересоваться.

Ответ очевиден: это его подхалим Мармадьюк Парр сказал ему.

— Дело не только в этом, — продолжал отец. — Как ты очень хорошо знаешь, в склепе произошло убийство.

Я вознесла к небу небольшую молитву. По крайней мере, это не инспектор Хьюитт звонил с требованием, чтобы я держалась подальше.

— Он упомянул бедного мистера Колликута? Имею в виду, канцлер.

— Так получилось, что нет, — ответил отец. — Но тем не менее я хочу, чтобы ты…

— Миссис Ричардсон упала в обморок у алтаря, — я перебила его, пока он не договорил. — Она приняла меня за свою дочь Ханну.

Отец взглянул на меня, и в лунном свете его морщины показались особенно глубокими. Он не брился, и его щетина безжалостно поблескивала. Еще никогда он не выглядел таким старым.

— Викарий сам рассказал мне о ней, — добавила я.

Тикали кухонные часы. Отец издал длинный вздох.

— Я тебя не вижу, — сказал он спустя некоторое время. — Мои глаза уже не те, что прежде. Принеси свечу из чулана. Не включай электрический свет.

Я захватила оловянный подсвечник и коробку деревянных спичек, и через минуту мы уже сидели друг напротив друга за кухонным столом в мерцающем свете восковой свечи.

— Жизнь Денвина и Синтии не из легких, — сказал отец.

— Да, — ответила я. Постепенно я училась тому, что лучший разговор заключается в спокойствии и умении слушать, а если и отвечать, то только односложными словами.

— Он винит в этом себя, — сказали мы в унисон.

Невероятно! Отец и я произнесли одни и те же пять слов в одно и то же время — практически хором.

Я не осмелилась улыбнуться.

— Да, — сказали мы.

Просто мурашки по коже.

Единственный раз, когда отец говорил со мной — я имею в виду, по-настоящему говорил, — был тогда, когда его посадили в тюрьму Хинли, обвинив в убийстве Горация Бонепенни.[39] В тот день он говорил, а я слушала.

Теперь мы оба говорили одновременно.

— Это был самый настоящий несчастный случай, просто несчастный случай. Трагический. Все же в тех обстоятельствах ничего нельзя было поделать и оставалось только жить дальше. Так или иначе, тогда каждый понес утрату. Ужасное время. Да еще потерять маленькую девочку.

— Ты был там, когда это случилось? — спросила я, изумив сама себя. Откуда эта внезапная смелость?

Лицо отца омрачила внезапная тень. Кухонные часы продолжали тикать.

— Нет, — через какое-то время ответил он. — Не был.

Я хорошо знала, что в то время он был в лагере военнопленных вместе с Доггером. Это была запретная тема для обсуждения в Букшоу.

Как странно, подумала я: вот четверо великих страдальцев — отец, Доггер, викарий и Синтия Ричардсон, и каждый заперт в своем прошлом, не желая делиться ни каплей своего горя даже друг с другом.

Может быть, в конце концов, печаль — это личная вещь? Закрытая емкость? Что-то вроде ведра воды, которое можно нести только на плечах одного человека?

И что еще хуже, целая деревня прикрывает каждого из них заговором молчания.

Ох уж эти чертовы милые люди! Благословляющие и благословенные!

Я покраснела при воспоминании о том, что дала обет публично принести цветы на могилу Ханны Ричардсон.

Но я не побеспокою отца рассказом о своих планах. У него и так много хлопот.

— Что мы будем с тобой делать? — внезапно спросил он.

— Не знаю, сэр, — ответила я.

Слово «сэр» пришло из ниоткуда. Я никогда так не обращалась к своему отцу, но сейчас это было правильно.

— Просто иногда… иногда мне кажется, что я очень похожа на свою мать.

Вот! Я это сказала!

Каковы будут последствия моей несдержанности?

— Ты не похожа на свою мать, Флавия.

Я задохнулась от этого удара.

— Ты и есть твоя мать.

Мой мозг превратился в рой — пчелиный улей, торнадо, тропический шторм. Мои уши и правда это слышали? Несколько лет мои сестрицы все активнее и активнее стараются убедить меня, что я подменыш, кусок угля, подброшенный Дедом Морозом в их чулки, что меня удочерили.

— Я уже какое-то время собираюсь поговорить с тобой, — сказал отец, копаясь в карманах халата, будто он что-то там потерял. — С тем же успехом можно сделать это сейчас.

У меня задрожал подбородок. В чем дело? Что он хочет сказать?

Он собирается содрать с меня шкуру за то, что я испортила свое лучшее пальто?

— Я осознаю, что твоя жизнь не всегда была… — неожиданно начал он. — Так сказать, я знаю, что ты иногда…

Он посмотрел на меня с несчастным видом, неверный свет свечи бросал отблески на его лицо.

— Черт бы все это побрал, — сказал он.

И снова начал:

— Как и твоей матери, тебе дарован роковой дар гениальности. Поэтому твоя жизнь никогда не будет легкой, и тебе не следует на это рассчитывать. Ты всегда должна помнить, что за великие дары приходится дорого платить. Вопросы есть?

Дорогой отец! Даже в самые трогательные моменты он говорит словно на параде. Как же я его люблю.

— Нет, сэр, — сказала я, как будто сапер, которому велено взорвать вражеские ряды. — Вопросов нет.

— Очень хорошо. Очень хорошо, — произнес отец, вставая и потирая ладони. — Что ж, тогда тебе лучше пойти и немного поспать.

И с этими словами он ушел, оставив меня за столом в одиночестве.

Я поразмыслила над всем, что он сказал.

Его замечания насчет Харриет — не то, о чем думают за кухонным столом. Мне надо обдумать это позже в уединении моей комнаты. В уютной кровати.

Одно было ясно. Отец не запретил мне напрямую приближаться к церкви.

15

— Г’рят, он кровоточит, п’тому что его кости потревожили!

Миссис Мюллет зачерпнула еще ложку своей каши, больше похожей на лаву, и положила мне в тарелку. У меня в голове промелькнули мысли об Оливере Твисте наоборот: «Пожалуйста, мэм, я больше не хочу».

— Кушай, дорогуша, пока она горячая. Будь хорошей девочкой. Помни: Маргарет Мюллет не сочиняет, овсяная каша к ребрам прилипает. О! Да я поэтесса, я и не знала!

Она хихикнула над своей шуточкой.

Одной мысли о том, что эта серая пакость прилипнет к моим ребрам — или еще к чему-то, — оказалось достаточно, чтобы мой желудок впал в спячку.

— Благодарю, миссис Мюллет, — вяло сказала я, добавляя побольше молока к овсянке. Может быть, я смогу выхлебать немного жидкости и не притронуться к подрагивающему ужасу, таящемуся под молоком, словно Лох-Несское чудовище.

Я почти не спала и была не в лучшей форме. Чистка пальто оказалась более сложной химической процедурой, чем я предполагала, и в результате заставила меня повторить знаменитый эксперимент 1821 года Майкла Фарадея, когда он синтезировал тетрахлороэтилен с помощью экстрагирования его путем термальной декомпозиции из гексахлороэтана.

Следовательно, мне пришлось провести всю ночь на ногах.

— На самом деле его кости еще не потревожили, — сказала я миссис Мюллет. — Они слишком глубоко закопаны.

— Что ж, он ведь прекрасно знает, к чему дело идет, — сказала миссис Мюллет. — Помяни мои слова. Они знают. Они могут видеть и слышать на расстоянии, как телевизор. Они слышат, когда миссис Фрэмптон молится, чтобы ее Элси Берт выиграла в футбольном тотализаторе, и тогда она сможет отправить свою мать в Блэкпул на пару недель и избавиться от нее, чтобы хорошенько помыть полы и выбить ковры. Имей в виду, я ничего не г’рила.

Я завтракала на кухне, потому что к тому времени, когда я выгнала себя из постели, миссис Мюллет уже убрала тарелки из столовой.

— Я слышала об этом от моей приятельницы миссис Уоллет. Она говорит, там повсюду была кровь.

— Вовсе нет. Я сама лично все видела, — возразила я.

Глаза миссис Мюллет расширились.

— Максимум пара чайных ложек, если собрать все вместе. На первый взгляд всегда кажется, что крови больше, чем есть на самом деле.

Если это и правда кровь. Я едва могла дождаться возвращения в лабораторию и проанализировать вещество, которое собрала своей белой ленточкой.

— Тем не менее, — сказала она, — мисс Танти пришлось положить в кровать и вызвать доктора. Просто ужас! Она бормотала что-то о мистере Колликуте и четырех всадниках карманных губ. Полная бессмыслица. Шок, если тебя интересует мое мнение.

— Думаю, вы правы, миссис Мюллет, — ответила я. Мои планы стремительно менялись. — Я отнесу ей цветы. И скажу, что они от всех нас из Букшоу.

— Это так мило с твоей стороны, дорогуша, — сказала миссис Мюллет. — Ты всегда так заботлива.

Конечно, я заботлива. Если язык миссис Танти развязался под действием лауданума, я хочу быть первой, кто услышит то, что она скажет.

Мисс Танти обитала в маленьком домике на западной стороне Кейтер-стрит, уходившей на север от Хай-стрит чуть западнее «Тринадцати селезней».

Я подъехала и прислонила «Глэдис» к воротам в тот момент, когда из парадной двери вышла мисс Гоул, казначей алтарной гильдии.

— Боюсь, она никого не принимает, дитя. Распоряжение доктора. Вот, давай сюда свои цветы. Я поставлю их в вазу и занесу ей попозже.

Я знала, что она этого не сделает. Она выбросит их на помойку. Не то чтобы это меня волновало. Я собрала этот букетик из полевых цветов на том же месте перед церковью, где в прошлый раз.

— Так мило с вашей стороны, мисс Гоул, — сказала я, протягивая цветы и принимая озабоченный вид. — Как мисс Танти?

— Сейчас отдыхает. Но ее нельзя беспокоить. Мы сделали ей инъекцию, чтобы она смогла выспаться и пришла в себя.

Мы сделали ей инъекцию?

И тут я вспомнила. Конечно же, мисс Гоул — в прошлом старшая медсестра. Вот почему она использовала слово «инъекция». Любой другой сказал бы: «Мы сделали ей укол». Или: «Дали успокоительное». И они бы не стали говорить: «Мы», а скорее: «Доктор дал ей снотворное».

Как много можно почерпнуть из одного слова!

Я одарила эту женщину своей лучшей улыбкой деревенской дурочки.

— Тогда я лучше пойду, — сказала я, сопротивляясь желанию добавить: «на пасхальную выставку коров».

Нахальству есть пределы.

Я покатила на «Глэдис» к месту, где улица упиралась в реку. С намеренно глупым видом я собрала горстку галек и начала бросать их по воде, высунув язык.

Один… два… три…

Когда я оглянулась, мисс Гоул уже ушла.

Я быстро вернулась к дому мисс Танти, посмотрела по сторонам, чтобы убедиться, что никто меня не видит, затем открыла дверь и скользнула внутрь.

Здесь было очень жарко, даже душно, как в тропических джунглях.

Справа находилась столовая с огромным столом и большим количеством стульев, чем у нас во всем Букшоу.

Слева — гостиная, одновременно служащая музыкальной комнатой со всеми атрибутами: маленьким роялем, пюпитрами, гипсовыми бюстами Бетховена, Моцарта и еще одного человека, которого я не узнала… А, Вагнер! Его имя было выгравировано в основании. И все трое имели вид холодный и далекий, будто их высекли из лунных камней. За кабинетом располагалась маленькая оранжерея, изобилующая экзотического вида растениями. В изящной клетке сидел нахохлившийся попугай.

— Милашка Полли, — сказала я, пытаясь подружиться.

Попугай бросил на меня суровый взгляд.

— Ути-пуси, хорошенькая пташка, — произнесла я, чувствуя себя полной дурой, но есть не так уж много тем для разговора с птицей.

Эта зараза меня проигнорировала. Возможно, она голодна. Может, мисс Танти была так озабочена, что забыла покормить своего попугая.

Я взяла кусочек сала, застрявшего между прутьями клетки.

Птица совершила резкий рывок, и я отдернула руку, чтобы не лишиться пальца.

Боюсь, я обругала Полли неприличным словом.

— Ну тогда голодай, — сказала я и повернулась к выходу из оранжереи.

Источник высокой температуры нашелся на кухне, в задней части дома. Огромная черная плита источала столько же тепла, сколько котлы «Королевы Елизаветы», и воздух был наполнен ароматами готовки. Я открыла самую большую духовку и всмотрелась внутрь. На подушке из картофеля, моркови, лука, брюквы и яблок покоился огромный кусок говядины.

Мясо хорошо подрумянилось. Оно готовилось уже не меньше часа.

Мисс Гоул сказала, что мисс Танти отдыхает, значит, она должна быть наверху.

Я вернулась в прихожую.

— Привет, Квентин, — по-дружески крикнул попугай из оранжереи. Эта зараза, видимо, поняла, что я хотела ее покормить, и теперь пыталась ко мне подлизаться. Но слишком поздно.

Прощение — не моя добродетель.

Слева от меня располагались ступеньки, выкрашенные так, чтобы имитировать клавиатуру пианино: сами горизонтальные ступени черные, а подъем белый.

Я медленно поднималась по клавишам, по пути разглядывая фотографии в черных рамках, увешивавшие стены по обе стороны: молодая мисс Танти в длинном вечернем платье поет на сцене, сложив руки на обширной талии; мисс Танти получает приз от кислого джентльмена, чье выражение лица говорило, что он предпочел бы отдать его кому-нибудь другому; мисс Танти стоит перед средневековым, наполовину обшитым деревом домом, судя по виду, где-то в Германии; мисс Танти дирижирует хором девочек, одетых — как и сама мисс Танти — в школьную форму из джемпера, блузки и черных чулок; мисс Танти в центре хоров Святого Танкреда, а рядом едва виднеется светловолосый затылок мистера Колликута, сидящего за консолью органа. Высоко на заднем плане, не в фокусе, резное лицо святого Танкреда.

Он не кровоточит.

Поднявшись по лестнице, я повернула направо и вошла в комнату в передней части дома. Мисс Танти ни за что не обустроила бы себе спальню в задней части.

Большинство дверей были распахнуты; только одна, спальня у фасада, была закрыта.

Я повернула ручку и сунула нос в дверь.

Скрестив руки на груди, монументальная мисс Танти неподвижно лежала на кровати. Хотя на носу у нее имелись толстые очки, ее глаза были закрыты.

Я на цыпочках пересекла комнату.

Меня немного беспокоило, что она не храпит. Мисс Танти произвела на меня впечатление человека, который ничего не делает наполовину, и мне думалось, что вряд ли она спит тихо. Но, вероятно, тренированных певцов учат контролировать язычок — этот маленький кусочек плоти, свисающий в задней части глотки, словно розовая сосулька, — даже во сне.

Мисс Танти действительно спит? Или ее кто-то прикончил? Убийца мистера Колликута вернулся для повторного представления? Может, кто-то убивает церковный хор, одного музыканта за другим? Может быть, следующая на очереди — Фели?

Все эти вопросы пронеслись в моей голове одновременно.

Я уже заметила темную бутылочку, стоящую на заполненной книгами полке, втиснутой между кроватью и стеной. Я наклонилась над кроватью, чтобы рассмотреть получше, когда один глаз мисс Танти медленно открылся.

Я чуть не проглотила язык.

Увеличенный толстыми линзами, ее водянистый глаз напомнил мне восходящую кровавую луну.

Она моргнула, и открылся второй глаз, еще более тревожащий, чем первый. Ее зрачки завращались, плавая в супообразной жидкости, и затем сосредоточились на мне.

— Я… я позволила себе войти, чтобы проверить, в порядке ли вы, — забормотала я. — Я беспокоилась.

Огромное тело мисс Танти начало сотрясаться от безмолвных содроганий от плеч и обширной груди и до самых щиколоток. На миг это зрелище напомнило мне неудачное заливное мисс Мюллет.

— Да ну, — сказала она, и это был не вопрос.

Только через несколько секунд до меня дошло, что она смеется. Ее щеки содрогались, она закусила нижнюю губу, и ее огромные влажные глаза чуть не выкатывались из орбит.

Ужасающее зрелище.

— Хо! — сказала она. — Кто бы мог подумать.

Она перекатилась к ночному столику и взяла бутылочку. Большими пальцами вытолкнула пробку и налила с дюйм красновато-коричневой жидкости в стоящий под рукой стакан.

— Это для моих связок, — объяснила она и выпила жидкость одним глотком.

И издала характерный звук, будто полощет горло, чтобы убедить меня.

Я сразу же опознала характерный аромат шерри. Миссис Мюллет добавляет его в рождественский пудинг и в то, что она именует «грешным варевом».

— Голосовые связки надо иногда баловать, — произнесла мисс Танти, затыкая бутылочку пробкой. — С ними надо обращаться, как с дрессированными львами: чередовать регулярный хлыст и периодические поощрения.

Точно ли это та самая мисс Танти, которую пришлось уложить в кровать и к которой пришлось вызвать доктора? Та самая мисс Танти, которой надо было сделать инъекцию, чтобы она уснула?

Если это правда, она уже вторая за весьма короткий промежуток времени женщина в Бишоп-Лейси, кому потребовалась инъекция. Первой была Синтия Ричардсон, пострадавшая от испуга на церковном кладбище. И теперь мисс Танти, которая пострадала от испуга непосредственно в церкви.

Та самая мисс Танти, которая сейчас баловала свои связки вторым глотком шерри.

— Простите, что вошла без приглашения, — сказала я, не упоминая мисс Гоул. — Я знала, какой шок вы испытали, увидев кровь в церкви. Я хотела…

— Господи! — сказала она, уставив на меня свои вращающиеся зрачки. — Я была не более шокирована, чем ты.

— Но…

Эта женщина снова расхохоталась, и ее тело заколыхалось.

— Конечно, я очень старалась, чтобы это так выглядело. Несколько слов из книги Откровения могут быть весьма убедительны. Ну… не так уж старалась, если на то пошло. В любой деревне один телефонный звонок может быть таким же убедительным, как передовица в «Таймс».

— Но…

— Это был спектакль, дорогуша. Спектакль! И великолепный, осмелюсь сказать. Мне особенно приятно, что даже ты купилась. «Прости меня, о Боже». Ты купилась, не так ли? Признай это. И я должна сказать, что это моя идея перекреститься каплями, так сказать, была проявлением чистого гения. Хотя должна сказать, что на несколько минут я было подумала, что ты видишь меня насквозь.

Мои мысли забегали по кругу. Возникло такое ощущение, будто я пришла последней в беге в мешках. Эта жуткая старуха побила меня в моей собственной игре.

— Купилась? — выдавила я. — Разумеется, нет. Поэтому я здесь.

Хилая отговорка, но что еще можно было изобрести в этих обстоятельствах.

Вздымающиеся массы мисс Танти теперь превратились в натуральный тропический шторм.

— Бог мой! — произнесла она, снимая очки и утирая слезящиеся глаза уголком розово-лиловой простыни. — Боже мой!

Потом она спросила, взмахнув рукой в сторону книжной полки:

— Что ж, оставим всю славу разоблачения мисс Как-бишь-ее-там?

И я впервые заметила, что ее библиотека состоит из сотен детективных романов в зеленых мягких обложках вроде тех, что Даффи прячет от жадных глаз в бельевом ящике.

— Я всегда считала себя более чем умной женщиной, — продолжила мисс Танти. — Не блестящей, но неглупой. Я всегда первая определяла, кто положил отравленные сливы в рождественский пудинг, кто оставил отпечатки ног в паддоке — и все такое. Совсем как ты, — добавила она, испепеляя меня своим пронзительным взглядом.

Мое сердце упало в пятки.

У меня появился соперник.

— И вот мы, трое нас, расследовали все на раз-два-три, и не было никого умнее.

Трое нас? О чем говорит эта женщина?

— Я была самая первая, полагаю, — продолжала мисс Танти. — Я встала на колени и взяла образец «красного вещества» — кажется, так именовал его Джек Потрошитель? — пальцем на воротник и, ты должна признать, что это был штрих мастера, Флавия, на лоб, когда крестилась.

Черт бы побрал эту женщину!

— Этот парень Сауэрби почти опередил меня со своим носовым платком. Манера, с которой он попробовал жидкость, выглядела мило, хоть и несколько показушно. А потом, конечно, явилась ты, испачкала свою белую ленточку, отчаянно надеясь, что никто этого не заметит.

Черт бы побрал эту женщину еще раз!

— И мы стояли словно трое великих сыщиков, которых неожиданно свела судьба над лужей крови на месте преступления. Какая картина! Какой бессмертный миг! Что за кадр для суперобложки детектива! Какая жалость, что я не захватила свой «кодак»!

Вот так номер. Полагаю, мне следовало обрадоваться тому, что я нашла в Бишоп-Лейси родственную душу, но нет.

Отнюдь.

Как я могу докопаться до причин печальной кончины мистера Колликута, если кто-то вроде мисс Танти будет мутить воду?

He говоря уже о полиции.

— Мы можем сформировать что-то вроде клуба, — продолжила она с растущим энтузиазмом. — Назовем себя «Большая тройка». Или общество «ТСД»: Танти, Сауэрби и де Люс.

Вот еще!

Я не собираюсь провести остаток трудно доставшейся мне жизни, играя роль третьей скрипки в компании любителей.

Или?..

Мисс Танти подняла интересную тему.

Я совсем упустила из виду Адама Сауэрби.

Я закрыла глаза и попробовала воскресить в памяти его визитку. Что там было написано?

Адам Традескант Сауэрби, магистр искусств, член Королевского садоводческого общества и пр.

Археоботаник

Древние семена. Ростки. Исследования

1066 Лондон, Ройял, Лондон Е1ТХ, Тауэр-бридж

Исследования!

Вот что я упустила из виду. Черт побери, дважды черт побери!

Это частный детектив.

Что проливает совершенно другой свет на обстоятельства. Как много, например, он уже знает о смерти мистера Колликута? И как я это из него вытащу?

Мисс Танти тоже, коли она шныряет по деревне в поисках ключей, вполне может быть еще более богатым источником информации, чем я представляла.

Надо с ней поладить. По крайней мере на какое-то время.

— Я уже слышала, — произнесла я, — как вы решили дело о трех пропавших вязальных спицах.

Мисс Мюллет поведала мне эту историю, когда подавала рыбу. «Осторожно, кости», — предупредила она. И потом рассказала, как разрешилась деревенская загадка.

— Это правда, — сказала мисс Танти, явно гордясь собой. — Бедная миссис Лукас. Она такая рассеянная. И всю жизнь такой была. Куда она подевала свои спицы? Они просто испарились, видишь ли. Вмиг. «Вы смотрели в своих волосах?» — спросила я. Она всегда закалывала свои волосы в огромный узел, как жуткие танцовщицы у Тулуз-Лотрека. Ла Гулю[40] и другие… Королева Монмартра. Миссис Лукас так странно на меня посмотрела, потянулась рукой вверх и — опля! Она не думая воткнула их в прическу, когда к калитке подошел почтальон. «Вы настоящий Шерлок Холмс, правда», — вот что она мне сказала.

Я одарила мисс Танти профессиональной вежливой улыбкой.

— Насчет мистера Колликута, — начала я.

Но не было необходимости приводить в боевую готовность эту помпу. Одно прикосновение к рукоятке — и на меня вылилась вся история.

— Это было во вторник, — рассказывала она. — Во вторник перед Пепельной средой, если точно. Это так мило — быть точной, не правда ли, дорогуша? Так полезно, когда ты занят тонким искусством наблюдения.

Продолжайте! — хотелось мне закричать. Но приходилось вести себя как паинька. Я слабо улыбнулась мисс Танти.

— Во вторник накануне Пепельной среды, как я точно помню, поскольку на следующий день мы собирались петь на заутрене «Бенедикте» в версии Шеллота. Мы уже некоторое время репетировали, но, как может подтвердить твоя сестра Офелия, это дьявольски сложная вещь. Звучит она легко, я знаю, как вся великая музыка, но на самом деле это ловушка для опрометчивых.

Поскольку у меня было недостаточно времени, чтобы выучить партитуру, я знала, что мне придется полагаться на свое умение читать с листа, которое те, кому доводилось быть свидетелями, считают выдающимся.

Единственная трудность — ложка дегтя в бочке меда, так сказать, — то, что мои глаза меня подводили. Временами, особенно когда меня обуревают чувства, ноты кажутся мне просто размытыми пятнами на странице. Я знала, что мне надо быстро сделать новые очки либо сменить медикаменты, следовательно, я записалась на прием к мистеру Гидеону в Хинли.

Обычно, когда я считаю необходимым совершить «паломничество», как я это именую, Милдред Баттл любезно отвозит меня в своем «остине». Настоящая святая, вот она кто: самый лучший проводник в паломничестве, ты так не думаешь?

Я прилежно улыбнулась.

— Но в то утро перед завтраком мне позвонила ее племянница Флоренс. «Тетя Милдред заболела, — сказала она. — Должно быть, что-то съела». «О боже, — ответила я, — как жаль. Мне придется вызвать такси Кларенса Мунди, хотя я содрогаюсь при мысли о том, во сколько мне обойдется поездка на целый день в Хинли».

Полагаю, мне следовало быть более чувствительной к затруднению Милдред, но уж как было, так было. Полагаю, я беспокоилась о жестоком разочаровании прихожан и викария тоже, да, в случае, если я не смогу поддержать своим голосом «Бенедикте». Видишь мою дилемму, да?

Я сказала, что да.

— «Но не беспокойтесь, — сказала Флоренс, не успела я и слова вымолвить. — Мистер Колликут предложил отвезти вас, и тетушка Милдред любезно согласилась одолжить свою машину. Он заедет за вами в восемь тридцать пять».

Я забыла, что мистер Колликут жил у мистера и миссис Баттл. Слава богу, мисс Танти напомнила мне об этом. Это значит, что надо опросить еще двоих людей — троих, если считать племянницу Флоренс.

— И это было как нельзя лучше, — продолжала мисс Танти. — Я записалась к мистеру Гидеону на девять тридцать, и хотя до Хинли ехать всего лишь десять или пятнадцать минут, я предпочитаю всегда приезжать заранее. Иногда кто-то отменяет запись, и меня могут принять раньше моего времени, и тогда я раньше возвращаюсь домой и экономлю три шиллинга.

«Я буду ждать у калитки», — сказала я Флоренс. Так я и поступила.

Когда в девять утра мистер Колликут все еще не приехал, я попыталась позвонить Флоренс, но линия была занята. На телефонной станции мисс Гулард сказала мне, что голосов на линии не слышно, видимо, кто-то плохо положил трубку. Я была вне себя, должна признаться. Но когда я попыталась позвонить еще раз через пятнадцать минут, звонок прошел нормально. Флоренс сразу же сняла трубку и сказала, что мистер Колликут вышел из дома ровно в полдевятого.

Я пришла в ярость и готова была его убить.

Должно быть, я выглядела шокированной. Мисс Танти заволновалась.

— Разумеется, это просто фигура речи. Из меня такая же убийца дорогого мистера Колликута, да и любого другого человека, как балерина. Наверняка ты это знаешь.

— Конечно, — ответила я, внезапно насторожившись.

Дорогого мистера Колликута? Неужели это та самая мисс Танти, которая велела мне найти лучшее применение моим цветам?

В этом было что-то странное, и это не любовь.

— Он был очень компетентным музыкантом, — продолжала она, — но, как все компетентные музыканты, был склонен перетруждаться. Если он не преподавал частным ученикам и не работал с хором или не уезжал судить музыкальные фестивали, он погружался в муки сочинительства. Милдред говорит, что она и Джордж часто слышали, как ночами он ходил туда-сюда по комнате этажом выше. Они бы сделали ему замечание, если бы не нуждались в деньгах. Сейчас не так просто найти жильца, как во время войны, но если ваш постоялец по ночам шастает на улицу, чтобы прогуляться, и этим доставляет хозяевам беспокойство, мешая спать, то, скажу я вам, это вряд ли кому понравится, особенно если вы работаете каменщиком и должны встать до зари.

— По ночам? — переспросила я. — Зачем?

— От беспокойства, думаю. Сочиняет гармонии и контрапункты. Я знаю, что иногда он ходил в церковь. Время от времени, когда дул западный ветер, до меня доносились обрывки органных мелодий в странное время суток. Я не раз думала отнести бедняжке термос с горячим чаем, но мне было неудобно вмешиваться. Музыка может быть такой суровой любовницей, видишь ли.

Она уставилась на меня своим гигантским глазом.

Пытается добыть из меня информацию?

Любовницы — это тема, на которую иногда говорит Даффи, но меня она никогда так не интересовала, как ее. Если только дело не касается убийства или яда, как в случае мадам де Бренвилье и шевалье де Сент-Круа,[41] я и яйца выеденного не дам за то, чем люди занимаются в свободное время.

— Иногда я и сама прогуливаюсь в темноте, — рассказывала мисс Танти. — Пусть даже некоторые говорят, что ночной воздух вреден для голоса. Надо просто идти, закрыв рот и спокойно дыша через нос.

Я содрогнулась при одной мысли о том, как мисс Танти плывет по деревне во мраке, закрыв рот и спокойно дыша через нос.

Неудивительно, что люди говорят, будто видели привидение!

Эти таинственные огни людей из противовоздушной обороны и пожарных, плававшие на церковном кладбище во время войны, вероятно, просто отблески луны в гигантских линзах мисс Танти.

Или это что-то более зловещее?

— Мне пора идти, — сказала я. — Не надо меня провожать. Рада видеть, что вы в порядке, мисс Танти.

Этот бесстыжий подхалимаж напоминал игру на сцене после того, как места в шатре опустели. Но мое кажущееся великодушие оставит лазейку для дальнейших расспросов, если они понадобятся.

— Подумай о том, что я сказала! — крикнула мне вслед мисс Танти, когда я была уже в дверях. — Если мы трое соединим наши умы, то можем стать силой, с которой будут считаться.

Я уклончиво улыбнулась в ответ и двинулась вниз по лестнице мимо музыкальной портретной галереи. На секунду притормозила, чтобы еще раз взглянуть на кислого, как уксус, джентльмена, вручающего мисс Танти музыкальный приз. Где-то я уже видела это лицо, но ни за какие коврижки не могла припомнить, где именно.

Исключительно ради удовольствия я перепрыгнула последние три ступеньки и с грохотом приземлилась в прихожей.

— Джеронимо! — завопила я. Это боевой клич, прославленный американскими парашютными войсками, во всяком случае, так мне сказал Карл Пендрака.

Справа от меня в гостиной человек, стоявший у стола мисс Танти, выпрямился от неожиданности и резко обернулся. Он копался в ее бумагах.

Это был Адам Сауэрби.

Он рассматривал меня лишь долю секунды до того, как по его лицу начала расползаться широкая усмешка.

— Клянусь Иовом! — сказал он. — Застигнут в процессе. Ты меня изрядно напугала.

— Вы частный детектив, — заявила я.

— Что ж, — ответил он, — должен признаться, что некоторые аспекты моей деятельности касаются не только левкоев.

— Вы частный детектив, — повторила я, не собираясь говорить околичностями, или как бишь там это называется. Надо спросить Даффи.

— Да. Раз уж ты так говоришь, то да.

— Я думала об этом. Это напечатано на вашей визитке: исследования.

— Очень проницательно с твоей стороны.

— Пожалуйста, не нужно снисходительности, мистер Сауэрби. Я не ребенок. Ну, на самом деле, строго говоря и в глазах закона, предполагаю, я ребенок, но тем не менее ненавижу, когда со мной так обращаются.

— Я брошусь ниц перед тобой и буду проливать горячие слезы на ковер, — с ухмылкой сказал он, размахивая руками, как сумасшедший.

Я промаршировала к выходу.

— Флавия, погоди.

Я остановилась.

— Извини. Трудно перестать валять дурака за одну минуту. Это все равно как съехать на мотоцикле с дороги в поле: нужно несколько ярдов, чтобы остановиться.

— Может быть, нам лучше выйти наружу, — сказала я, — пока мисс Танти не спустилась и не обнаружила, как вы копаетесь в ее вещах?

— Боже мой! — воскликнул он. — Ты хочешь сказать, она дома?

— Наверху, — ответила я, указав подбородком.

— Тогда exeunt omnes,[42] — прошептал он, прижимая длинный палец к губам, и зашагал к дверям, преувеличенно высоко поднимая ноги, словно замаскированный взломщик в пантомиме.

— Вы и правда глупы, — сказала ему я. — Лучше бы вам прекратить это дело.

16

Мы стояли на берегу реки в конце Кейтер-стрит, подальше от ушей мисс Танти. Дошли туда мы в полном молчании.

Теперь единственными звуками были шум текущей реки и приглушенное кряканье парочки уток, плавающих кругами по течению.

— Извини, — повторил он. — От старых привычек не так легко отделаться.

— Это часть вашего прикрытия? — спросила я. — Валять дурака?

Я слышала, как термин «прикрытие» использовался в детективных передачах Филипа Оделла на «Би-би-си». В «Деле любопытной королевы», если я правильно припоминаю. Это означает притворяться кем-то другим. Кем-то, кем ты не являешься.

Крайне редко мне подворачивалась возможность использовать этот прием самой, поскольку почти все в Бишоп-Лейси прекрасно знали Флавию де Люс. Только когда я оказывалась на безопасном расстоянии от дома, я могла надеть маску другого человека.

— Пожалуй, да, — сказал Адам, покрутив себя за нос. — Вот. Я это выключил. Теперь я снова я.

Его ухмылка исчезла, и я ему поверила.

— Мисс Танти считает, что мы должны объединить усилия, — сказала я. — Сформировать что-то вроде детективного клуба.

— Делиться информацией? — уточнил Адам.

— Да, полагаю, она хочет именно этого.

— Я не был в курсе ее расследовательских устремлений, — сказал он. — Хотя, вероятно, следовало бы. И это значит, конечно, что ее вчерашнее отвратительное представление в церкви было чистой воды притворством. Равно и как широко разрекламированный нервный срыв сегодня утром. Ты очень ловко разгадала ее маневр, молодец.

— Я тут ни при чем. Она сама созналась.

— Но почему? Это же бессмысленно. Зачем предпринимать столько усилий, чтобы потом проболтаться, причем по собственной инициативе?

Сейчас он разговаривал со мной, как со взрослой, и надо сказать, мне это пришлось по вкусу.

— Может быть только одна причина, — сказала я, делая ему ответную любезность. — Она хочет сделать меня своим союзником.

Адам на миг прикрыл глаза и затем произнес:

— Думаю, скорее всего, ты права. Готова вступить в игру?

До этого момента мое согласие обычно подтверждалось кивком, но не в этот раз.

— Да, — сказала я.

— Хорошо, — ответил он. — Я тоже.

Он протянул руку, и я просто пожала ее, чтобы не говорил лишних слов.

— Теперь, когда мы партнеры, так сказать, есть кое-что, что тебе следует узнать. Но сначала ты должна торжественно пообещать мне, что не скажешь никому ни слова.

— Торжественно клянусь, — ответила я. Где-то я уже слышала это выражение, и мне показалось, что оно прекрасно подходит для этой ситуации.

— Еще я хочу, чтобы ты пообещала, что не станешь рыскать по церкви, по крайней мере в одиночестве. Если тебе покажется, что тебе зачем-то туда надо, дай мне знать, и я пойду с тобой.

— Но почему?

Не имею ни малейшего желания позволить верховодить мной человеку, годящемуся мне в отцы.

— Ты когда-нибудь слышала о «Сердце Люцифера»?

— Разумеется, слышала, — ответила я. — Нам рассказывали в воскресной школе. Это легенда.

— Что ты помнишь?

— Говорится, что после распятия Господа нашего, — начала я, повторяя почти слово в слово рассказ мисс Лавинии Паддок, проливавшийся в наши детские уши, — Иосиф Аримафейский доставил в Британию Святой Грааль — сосуд, содержавший кровь Христа. Когда Иосиф сложил свой посох в аббатстве Гластонбери, тот пустил корни, и вырос куст, подобный которому никогда прежде не видели. Это был знаменитый терновый куст Гластонбери, и из его ветки для нашего дорогого святого Танкреда вырезали епископский посох, или посох пастыря, куда вделали драгоценный камень под названием «Сердце Люцифера», который, как утверждали, упал с неба, и некоторые считали, что это и есть Грааль. — И я добавила: — Звучит запутанно.

— Отлично, — сказал Адам. — Ты можешь видеть верхушку его посоха, высеченную рядом с его лицом.

— Которое кровоточит, — с энтузиазмом добавила я.

— Ты подтвердила это в лаборатории? — поинтересовался Адам.

— Я собиралась, но мне помешали. Я видела, вы пробовали это вещество в церкви. Что вы думаете?

— Я подожду твоего химического анализа. А потом мы посмотрим, совпадут ли результаты в твоих мензурках с моими вкусовыми рецепторами.

— Что вы хотели мне сказать? — спросила я. — О чем я должна знать?

Лицо Адама стало неожиданно серьезным.

— В последние дни войны человек по имени Джереми Поул, с которым я был знаком в университете, проводил исследования в Национальном архиве и совершил поразительное открытие. Изучая кипы довольно скучных хартий, он наткнулся на маленькую книжечку, которая когда-то хранилась в библиотеке или скрипториуме аббатства Гластонбери, разграбленного — нет другого слова, чтобы описать произошедшее, — Генрихом Восьмым в тысяча пятьсот тридцать девятом году, несмотря на то, что бенедиктинские монахи, как говорили, были в хороших отношениях с королевской семьей. Полагаю, это доказывает тот факт, что королевская семья не была в хороших отношениях с бенедиктинцами. Вестминстерское аббатство, как ты помнишь, началось как монастырь бенедиктинцев.

Их библиотеки славились редкими и уникальными документами; а в Гластонбери хранилось большое количество свидетельств о ранней истории Англии.

На самом деле я ничего не помнила. Эту часть истории я никогда не знала, но мне понравилось, как Адам делает вид, что я в курсе. Он явно прогрессирует с каждой минутой.

— В открытии Поула была некая странность; хотя старинная переплетенная в кожу книжица была засунута среди множества заплесневелых судебных свитков из сыромятной кожи, ни над ней, ни под ней не было никаких указателей или отметок.

— Ее поставили туда недавно, — сказала я.

— Отлично. К такому выводу пришел и Поул.

— Кто-то ее там спрятал.

— Пять баллов, Флавия, — сказал Адам. — Отличная работа.

Я с трудом сдержалась, чтобы не отмахнуться.

— Пролистав ее, он пришел к выводу, что это хозяйственная книга, написанная по-латыни, и что ее вел келарь аббатства Гластонбери, некий Ральф: расходы и прочее, и тому подобное. Ничего особенно любопытного. Несколько заметок там и сям о происходящих в аббатстве событиях: ужасных бурях, смертях и засухах. Не хроника как таковая, а скорее дневник занятого человека, в первую очередь обеспокоенного кладовой, пчелами и состоянием огорода с травами, и именно поэтому Поул обратил на него мое внимание.

Как это бывает со многими монастырскими документами, книга была испещрена заметками на полях — теперь мы именуем их сносками; короткими записями на разные темы, например: «не забыть яйца», «медовуха для живота отца-настоятеля» (медовуха — это приправленный специями медовый напиток, ферментированный результат пчеловодства, модный в монастырях, что-то вроде современного пива «Гиннесс»).

Так или иначе, Поул лениво листал эти заметки — на самом деле это была не его стезя, видишь ли, — когда он наткнулся на слово adamas: бриллиант по-латыни. Более чем необычное слово для монастырских заметок.

В заметке на удивление сухо говорилось о смерти епископа — Танкреда де Люси.

В течение нескольких секунд мой мозг не осознавал, что услышали мои уши.

— Де Люси? — медленно переспросила я наконец. — Может ли быть…

— Очень возможно, — ответил Адам. — Фамилия де Люсов, как ты знаешь, древняя и имеет норманно-французские корни. Есть, конечно, известная история о сэре Томасе Люси из Шарлкот-парка в Уорвикшире, заявившем — хотя, скорее всего, он ошибался, — что к нему привели молодого человека по имени Вильям Шекспир, обвиненного в браконьерстве и убийстве оленя в Шарлкоте.

— Проклятие! — сказала я.

— Именно, — согласился Адам.

Он поднял камешек и швырнул его в сторону бултыхающихся уток. Они взволнованно закрякали, захлопали крыльями и снова вернулись к нырянию и плаванию.

— Но это не все, — продолжил он. — Ты хочешь слышать продолжение?

Я на него так посмотрела.

— Несколькими страницами дальше келарь Ральф записывает, что епископа похоронили — это тебя заинтересует: в Лейси.

— Не в Бишоп-Лейси?

— Нет. До его смерти он не носил это название.

Его погребли, по словам Ральфа, который наверняка был на похоронах, «с великой торжественной помпой в митре, мантии и с епископским посохом».

— С посохом, в который было вделано «Сердце Люцифера»?

— Именно, — Адам проговорил это так тихо, как будто нас могли подслушать. — На полях Ральф записал: «oculi mei conspexi» и одно слово — «adamas», что означает: «я видел бриллиант своими собственными глазами». Любопытно, что для своих заметок на полях он выбрал латынь.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Потому что каждый человек в аббатстве мог прочитать их с такой же легкостью, как и сам дневник на английском.

— Может, кто-то другой сделал эту заметку.

— Нет, почерк тот же самый. Это значит, что у нас есть свидетельство очевидца — или почти очевидца — того, что святой Танкред был похоронен в митре, мантии и с епископским посохом, «Сердцем Люцифера» и так далее.

— Но почему никто это не обнаружил?

— История — словно кухонная раковина, — ответил Адам. — События идут кругами, до тех пор, пока, рано или поздно, не уходят в трубу. О многом забывают. Многое путают. Многое скрывают. Иногда дело просто в небрежности.

За последние полтора столетия попадались любители, превратившие в хобби поиски обломков нашей островной истории преимущественно ради собственного просвещения и развлечения, но с последними двумя войнами они почти перевелись. В наши дни прошлое — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Ни у кого нет на это времени.

— А у вас? — поинтересовалась я.

— Я пытаюсь, — ответил он. — Хотя не всегда преуспеваю.

— Это все? — уточнила я.

— Все?

— Все, что вы хотели мне рассказать? Ради чего я дала клятву молчать?

Его лицо омрачила тень.

— Боюсь, — сказал он, — это только начало.

Он подобрал еще один камешек, как будто собираясь снова бросить его в уток, но потом передумал и уронил его между пальцев.

— Дело в том, — продолжил он, — что примерно в последние десять лет кто-то наткнулся на заметки келаря Ральфа и принял их всерьез настолько, что спрятал их поглубже в куче старого пергамента. И есть у меня такое подозрение, что все дело в бриллианте.

— В посохе святого Танкреда? — Я присвистнула.

— Именно.

— В его гробнице! — сказала я, переступая с ноги на ногу.

— Полагаю, да, — подтвердил Адам. — Ты что-нибудь знаешь о бриллиантах в истории?

— Немного, — ответила я. — Только то, что они когда-то считались одновременно отравой и противоядием.

— Так и есть. Считалось, что бриллианты могут делать невидимым, защищать от дурного глаза и, во всяком случае если верить Плинию Старшему, давать людям силу видеть лики богов: «Anancitide in hyfromantia dicunt evocari imagines deorum». В начале шестнадцатого века благодаря венецианцу по имени Камилл Леонард верили, что они помогают лунатикам и одержимым дьяволом. Он также полагал, что они приручают диких зверей и предотвращают ночные кошмары. Бриллиант на нагрудном знаке иудейского первосвященника, как некогда считалось, в присутствии невиновного человека становится чистым и затуманивается в присутствии виновного. И раввин Иегуда, как сказано в Талмуде, во время своего путешествия возложил бриллиант на просоленных птиц, и они ожили и улетели вместе с камнем!

— Вы в это верите?

— Нет, — ответил Адам. — Но я предпочитаю помнить о том, что если считается, что вещь может оказывать определенное воздействие, то часто так и бывает. Также мудро было бы помнить о том, что бриллианты, согласно поверьям, обладают определенной властью над человеком и могут даже заставить пойти на убийство.

— Вы говорите о мистере Колликуте? — уточнила я.

— Откровенно говоря, да. Вот почему я хочу, чтобы ты держалась от церкви подальше. Позволь мне с этим разобраться. Вот зачем я в Бишоп-Лейси. Это моя работа.

— Правда? — спросила я. — Я думала, это дело инспектора Хьюитта.

— Есть много всего на земле и на небе помимо инспектора Хьюитта, — сказал Адам.

— Могу я задать вам один вопрос? — поинтересовалась я, собираясь с мужеством.

— Попробуй.

— На кого вы работаете?

Воздух между нами внезапно похолодел, как будто подул призрачный ветер из прошлого.

— Боюсь, я не могу тебе ответить, — сказал он.

17

Вернувшись в Букшоу, я засела в лаборатории за свой дневник. Опытным путем я обнаружила, что изложение мыслей на бумаге помогает очистить разум точно так же, как, согласно урокам миссис Мюллет, яичная скорлупа очищает консоме или кофе, но в этом случае, ясное дело, просто действует химия. Альбумин, содержащийся в яичной скорлупе, обладает свойством притягивать и связывать мусор, плавающий в темной жидкости, и потом это все можно извлечь и выбросить единым комком: идеальное описание писательского процесса.

Я взглянула на Эсмеральду, водрузившуюся на чугунный лабораторный стенд и, склонив голову, присматривавшую за двумя яйцами, которые она снесла в моей кровати: двумя яйцами, которые я сейчас варила в закрытой стеклянной мензурке. Если ее и печалило зрелище трагической гибели ее отпрысков в кипятке, Эсмеральда этого не показала.

— Держи верхнюю губу, или клюв, жесткой, — сказала я ей, но ее больше интересовала бурлящая вода, чем мои фальшивые соболезнования. Куры намного менее эмоциональны, чем люди.

«Паровые яйца делюкс де Люс» — так я назвала мое изобретение.

Омерзительные яйца вкрутую с зеленым ободком вокруг желтка, смахивающие на планету Сатурн с ядовитыми кольцами, — их готовила миссис Мюллет, и одна мысль о них вызывала у меня тошноту — вынудили меня найти химическое решение проблемы.

Яичная скорлупа, рассудила я, состоит главным образом из карбоната кальция CaCO_3, который хоть и не кипит, пока не достигнет очень высокой температуры, тем не менее при ста градусах Цельсия — в точке кипения воды — начинает разлагаться.

Если его подержать закрытым на пару десять минут, кристаллическая структура карбоната кальция ослабевает. Еще минут десять в холодной воде — и если яйцом легонько постучать по твердой поверхности и покатать его рукой по линии экватора, то скорлупа рассыпается на кристаллы и ее можно снять практически единым куском с такой же легкостью, как очистить мандарин. Белок будет плотным, но не резиновым, и желток приобретет идеальную желтизну нарцисса.

Прощайте, яйца вкрутую! Да здравствуют «Паровые яйца делюкс де Люс»!

Идеальное решение для всех, кто ненавидит возню со скорлупой вареных яиц или грызет ногти. Я напишу поваренную книгу и прославлюсь. «Флавия готовит!» — так я ее назову и стану известна как Яичная леди.

«Лучшая жизнь благодаря химии», как вечно пишут в своих рекламах в «Пикчер Пост» люди из «Дюпона».

Я взяла карандаш.

«Сердце Люцифера» — написала я, потом перечеркнула. Хорошенько подумав, я вырвала эту страницу и поднесла к пламени бунзеновской горелки, а потом смыла пепел в раковину. Хотя мне ужасно хотелось заняться описанием истории этого бесценного камня, я поняла, что не осмеливаюсь. Некоторые вещи небезопасно и неразумно предавать бумаге. Дневники и записные книжки могут быть прочитаны любопытными глазами. Такое случается.

Пока что придется ограничиться людьми.

АДАМ ТРАДЕСКАНТ САУЭРБИ — написала я на новой странице и подчеркнула. Это будет сложно. У меня столь смешанные чувства к этому человеку.

Признает, что он частный детектив, но кто его нанял? И что ему известно?

Странно, не так ли, что он не задал мне ни одного вопроса о моих собственных находках. Такое впечатление, что его ни капли не интересует информация, полученная мной.

Я провела линию, оставляя побольше места для Адама Сауэрби. Вернусь к нему позже.

Мисс Танти воображает себя детективом-любителем. К счастью, она считает, что Адам и я — тоже.

В качестве председательницы алтарной гильдии имеет безусловный доступ в церковь в любое время суток. Призналась, что разозлилась на мистера Колликута за то, что он за ней не заехал, чтобы отвезти ее к врачу, но вряд ли это может быть поводом для убийства. Другие мотивы? Музыкальные, вероятно? Она зарыдала, увидев, что в церкви капает кровь, «Прости меня, Господи», а потом попыталась убедить меня, что это было обыкновенное притворство. За что она просит прощения? (N.B. Вызнать у Фели).

Я вспомнила, что еще не проанализировала красное вещество на моей ленточке для волос. Сунула руку в карман.

Пусто.

Я вскочила со скамьи и начала отчаянно рыться в обоих карманах. Ленточка пропала.

Наверняка она была здесь утром, когда я разговаривала с миссис Мюллет. Или нет? Я точно думала о том, чтобы приступить к химическому анализу, но трогала ли я ленточку? Вероятно, нет.

Я потеряла ее на берегу реки, разговаривая с Адамом? Или где-то в доме мисс Танти?

— Проклятие! — сказала я.

Я могла выронить ее где угодно: в склепе, на кладбище, в туннеле, по дороге в Незер-Уолси, в лавке мясника в той деревне. Или она могла выпасть у меня из кармана в Богмор-холле? Может, она где-то лежит там в пыльных коридорах или даже в камере Джослина Ридли-Смита, чтобы выдать тот факт, что я там была? Возможно, ее уже нашел его отец, член городского магистрата, или слуга. Как бишь зовут того человека? Бенсон?

Неважно. Надо продолжать заметки, пока я не забыла подробности.

Безумная Мег — вполне безобидна. Во всяком случае, я так считаю. Хотя она первая обнаружила капающую кровь, она совсем не выглядела удивленной. На самом деле она сразу же начала цитировать Откровение, как будто явилась специально, чтобы объявить о чуде.

Мармадьюк Парр — даже не зная этого человека, могу определить, что он один из тех, кого мой отец называет «экклезиастическими хамелеонами». Довольно противный тип. Почему он так хочет остановить раскопки святого Танкреда? Или это и правда желание епископа? Или канцлера?

Что приводит нас вот к кому:

Член городского магистрата Ридли-Смит — я никогда его не видела, но уже терпеть не могу хотя бы за то, что он держит своего беднягу сына Джослина взаперти, словно принцессу в башне.

Моя рука замерла.

Разве это не «чрезвычайно странно», как выразилась бы Даффи, что хотя Харриет навещала Джослина Ридли-Смита в Богмор-холле — и кажется, часто, — она никогда не требовала, чтобы его освободили. Почему? Может быть, в этом и заключается самый главный вопрос?

С треском мой карандаш сломался!

Внезапно я осознала, что, пока писала, сгрызла его почти наполовину. Придется мне продолжить позже.

Эсмеральда прокудахтала, и я увидела, что вода, в которой варились яйца, почти выкипела. Должно быть, я их погубила. Я выключила бунзеновскую горелку и достала горячие яйца из мензурки никелированными лабораторными щипцами.

Соорудив импровизированную подставку для яиц из стеклянной воронки, вставленной в мензурку, я резко стукнула по первому яйцу мерной ложкой, которую позаимствовала из кухни, и сняла верхнюю часть скорлупы.

Воздух наполнился запахом сернистого соединения водорода.

Запах протухших яиц.

«Переваренное яйцо пахнет, как сама знаешь что», — сказала мне миссис Мюллет, и она была права, даже не зная химические подробности процесса.

Помимо жиров яйцо содержит магний, натрий, кальций, железо, фосфор и цинк, а также ведьминское варево из аминокислот, витаминов (в которые военно-морские силы Великобритании до недавнего времени не верили) и длинный список белков и энзимов, в том числе лизоцим, также встречающийся в молоке и в человеческих выделениях, как то: слезы, пот, слюна и сопли.

Но какая разница, я голодна.

Я только поднесла ко рту первую ложку, как дверь распахнулась и в комнату влетела Даффи. Должно быть, я забыла запереть замок.

— Посмотри на себя! — заорала она, тыкая в меня дрожащим пальцем.

— Что? — спросила я. Насколько я помню, за последнее время я не делала никаких пакостей.

— Посмотри на себя! — повторила она. — Только посмотри на себя!

— Хочешь яйцо? — поинтересовалась я, указывая на пустой стул. — Они немного переварились.

— Нет! — и она добавила: — Спасибо.

Хорошие манеры так же прилипчивы к Даффи, как соринка к глазу.

— Ладно, в любом случае садись, — сказала я. — Ты меня нервируешь.

— То, что я хочу сказать, надо говорить стоя.

Я пожала плечами и предложила:

— Застрелись.

Но она даже не улыбнулась.

— У тебя нет ни капли мозгов? — продолжала орать она. — У тебя совсем нет ни капли мозгов?

Я подождала объяснений, каковые, я уверена, воспоследуют незамедлительно.

— Разве ты не видишь, что ты делаешь с отцом? Он раздавлен, он болен, он не спит, и ты еще ввязываешься в проблемы. Как ты вообще можешь так поступать?

Я пожала плечами. Я могла бы сказать ей, что не далее как прошлым вечером я имела с отцом совершенно цивилизованную беседу.

Но потом вспомнила, что наткнулась на него, когда он сидел на кухне в одиночестве и в темноте.

Лучше переждать, пока Даффи бесится. Даже у истребителя рано или поздно заканчивается боезапас. Но к этому времени Даффи настолько разъярилась, что хотя она и взглянула в сторону Эсмеральды несколько раз, даже не зафиксировала ее присутствие.

Минут десять я слушала, как Даффи психует, расхаживая по комнате, размахивая руками, перечисляя все мои грехи с момента рождения и выуживая из памяти инциденты, о которых забыла даже я.

Это был впечатляющий спектакль.

А потом она внезапно разрыдалась, словно потерянный ребенок, и я оказалась рядом с ней, обнимая ее, в эту минуту все вокруг перестало для нас существовать.

Мы не произнесли ни слова, да этого и не требовалось. Мы стояли, вцепившись друг в друга, словно осьминоги, мокрые, дрожащие и несчастные.

Что с нами будет?

Мое сознание всячески противилось тому, чтобы глубоко погрузиться в эту проблему.

Куда мы пойдем, когда Букшоу продадут? Что мы будем делать?

На эти вопросы ответов не было и счастливого конца не предвиделось.

Если нам повезет, продажа Букшоу поможет расплатиться с долгами отца, но мы останемся без дома и без денег.

Я знала, что отец никогда не примет милостыню, его кровь воспротивится этому.

Вот снова это слово: кровь. Она повсюду, не так ли? Сочится из отрубленной головы Иоанна Крестителя, капает с деревянного лица святого Танкреда, пачкает мою ленточку, демонстрирует все свое великолепие на стеклянной пластинке под микроскопом…

Повсюду. Кровь.

Вот что связывает нас воедино, Даффи, Фели, отца и меня.

В этот момент я точно знала, что мы — одно целое. Несмотря на дурацкие сказки, которыми изводили меня сестры, моя кровь сейчас кричала мне, что мы — одно целое, и никто не разлучит нас.

Самый счастливый и при этом самый печальный момент в моей жизни.

Мы простояли целую вечность, Даффи и я, обнимая друг друга, не желая разлучаться и не глядя друг на друга. В моменты вроде этих лучше уткнуться лицами друг другу в плечи.

А потом, невероятно, я обнаружила, как говорю:

— Успокойся, успокойся, — и похлопываю ее по спине.

Мы могли бы рассмеяться в ответ на это, но нет. Наконец Даффи в соплях отодвинулась от меня и пошла к двери. Наши глаза так и не встретились.

Все возвращалось на круги своя.

Спускаясь по восточной лестнице, я чувствовала себя странно. Что со мной происходит?

С одной стороны, что-то заставило меня последовать за Даффи, когда она вышла из комнаты: какая-то потребность продолжить контакт, который только что между нами был. С другой стороны, мне хотелось ее убить.

Из моих двух сестер Даффи я боялась больше всего. Думаю, это из-за ее склонности к молчанию. Чаще всего она сидела, свернувшись калачиком, с книгой — сама по себе довольно приятная картина, но эта ее манера сворачиваться в клубок напоминала змеиную.

Никогда не знаешь, когда она бросится на тебя, а когда она это делала, ее слова действовали, словно яд.

Я остановилась на лестничном пролете поразмыслить.

Меня разрывало на части: с одной стороны, изнутри рвалась какая-то полусонная благодарность, а с другой стороны, снаружи на меня давила невероятная тяжесть сложившейся ситуации.

Взорвусь я, или меня расплющит?

Я продолжила в каком-то полусне спускаться по лестнице, потом, сама того не осознавая, прошла на кухню.

Миссис Мюллет, по локти в пене, мыла гору посуды.

— Что с тобой, дорогуша? — спросила она, вытирая руки и поворачиваясь ко мне. — У тебя такой вид, будто ты увидела привидение.

Может, так и было.

Может, я видела призрак того, какой могла бы быть жизнь нашей семьи, если бы мы не были тем, кто мы есть.

Это все так чертовски запутанно.

Миссис Мюллет сделала то, что она не делала с тех пор, как я была совсем маленькой девочкой. Она встала на колени, положила мне руки на плечи и заглянула в мое лицо.

— Скажи мне, в чем дело, — мягко произнесла она, убирая волосы с моих глаз. — Расскажи все миссис М.

Полагаю, я могла бы это сделать, но не стала.

— Думаю, это просто мысли о том, что Фели выйдет замуж и переедет, — сказала я, и моя нижняя губа задрожала. — Я буду скучать по ней.

Почему, подумала я, произнося эти слова, проще всего лгать там, где в деле замешаны чувства?

Эта мысль первый раз пришла мне в голову, и она меня испугала. Что ты делаешь, когда твой разум извергает вопросы, на которые ты не знаешь ответы? Вопросы, которые ты даже не понимаешь?

— Мы все будем скучать по ней, дорогушенька, — сказала миссис Мюллет. — Этому дому будет не хватать ее прекрасной музыки.

И тут я не выдержала. Я разрыдалась.

Почему?

Трудно объяснить. Отчасти при мысли о том, что миссис Мюллет будет скучать по Людвигу ван Бетховену и Иоганну Себастьяну Баху; что ей будет не хватать Франца Шуберта, Доменико Скарлатти и Пьетро Доменико Парадизи и сотен других, населявших стены Букшоу всю мою жизнь.

Каким пустым станет это место. Каким кровавым и ужасно пустым.

Миссис Мюллет утерла мои глаза передником.

— Тихо, тихо, дорогуша, — сказала она, в точности как я Даффи перед этим. — В духовке вот-вот испекутся лепешки. Чтобы осушить слезы, нет ничего лучше лепешек.

Я улыбнулась при этой мысли, но лишь чуть-чуть.

— Садись за стол, и я поставлю чайник, — продолжила она. — Чашечка хорошего чаю полезна для горла, как сказал епископ хористке. Ой! Прости, дорогуша! Я не должна была такое говорить. Одна из тех шуточек, что Альф подцепил во время полковых обедов. Не знаю, что на меня нашло.

О чем она говорит? В ее словах не было совершенно ничего смешного. На самом деле они вообще не имели смысла.

Тем не менее они напомнили мне кое о ком: о епископе.

А епископ напомнил мне о канцлере.

— Вы что-нибудь знаете о члене городского магистрата Ридли-Смите? — Я поймала себя на том, что задаю вопрос.

— Только то, что он ненормальный, — ответила она. — Эти Ридли-Смиты вообще странные. Не все в порядке у них с головой.

— Я слышала об одном, который был сделан из стекла, — добавила я, — и еще об одной, которая держала домашнего крокодила, съевшего ее горничную.

Миссис Мюллет фыркнула.

— Они с ним ни в какое сравнение не идут, — сказала она. — Он очень плохой, член он городского магистрата или нет. Держись от него подальше.

— Но Харриет часто навещала Богмор-холл, — заметила я.

Миссис Мюллет остановилась на полпути к плите «Ага», и чайник замер в ее руке.

— Где вы это услышали, мисс?

В комнате внезапно похолодело, как бывает, когда заходишь слишком далеко.

— О, не знаю, — небрежно ответила я. — Должно быть, Даффи или Фели говорили.

— Мисс Дафна и мисс Офелия ничего не знают об этом. Это был наш с мисс Харриет секрет. Даже полковник не знал. Я, помнится, собирала корзину с продуктами, а она относила.

— Джослину Ридли-Смиту? — переспросила я.

— Теперь послушай-ка меня, мисс Всезнайка. Не смей упоминать это имя в этом доме. Подумают, что это моя вина, и меня уволят за болтовню. Теперь иди и выбрось Ридли-Смитов из головы.

— Вы думаете, это грех, что Харриет подружилась с Джослином?

— Вопрос не в том, что думаю я. Это не мое дело — думать. Я прихожу сюда каждый день и готовлю для вас всех, а потом иду домой, и все тут.

— Но…

— Никаких но, — громко сказала миссис Мюллет. — Если я приду домой и скажу Альфу, что потеряла место, даже думать не хочу, что он скажет. А теперь ступай.

И я ушла.

Мисс Мюллет подала мне идею.

Миссис Мюллет и Альф жили в живописном коттедже вблизи того места, где заканчивается Кобблерс-лейн, узкой тропинки, которая отходит от Хай-стрит и идет в никуда.

В окне сидела рыжая кошка, наблюдая за мной одним глазом.

Я постучала в дверь и постаралась принять респектабельный вид.

Я мало что знала о семейной жизни Мюллетов за исключением крох информации, неизбежно выбалтываемых миссис Мюллет. Например, я знала, что Альф любит пирог с заварным кремом; что их дочь Агнес уехала из дома в последний год войны учиться стенографии (по методу Питмана) и что ее спальня с тех пор содержится в том же виде, словно святилище, но помимо этого мне мало что было известно.

Дверь открылась, и появился Альф. Это был мужчина средних лет, среднего роста, средней густоты волос и среднего сложения. Единственной необычной его чертой была манера стоять — прямо, будто шомпол проглотил. Насколько я припоминала, Альф служил в армии и, как отец с Доггером, знал множество вещей, о которых не говорил.

— Что ж, мисс, — сказал он. — Чему мы обязаны столь поразительным великим удовольствием?

Точно такими же словами он приветствовал меня в прошлый раз, когда я была здесь шесть месяцев назад.

— Я провожу кое-какие исследования, — сказала я. — И буду очень благодарна за ваш совет.

— Исследования, да? Входи-ка и расскажи, в чем дело.

Не успели бы вы просвистеть и пару тактов «Правь, Британия», как мы уже сидели в крошечной кухне, аккуратной, как кукольный домик.

— Прости, что не принимаю тебя в бальной зале, — сказал Альф, — но миссис не любит, когда нарушают расположение ее подушек.

— Все в порядке, мистер Мюллет, — ответила я, — я тоже не люблю.

— Разумная девочка, — одобрил он. — Бездна здравого смысла.

Я сделала решительный шаг.

— Сегодня я болтала с миссис Мюллет о Ридли-Смитах, — заявила я небрежно.

Что было правдой, хоть и притянутой за уши.

— А, — неопределенно протянул Альф, не глядя на меня. — О чем-нибудь еще?

— Нет, только о Ридли-Смитах. Члене городского магистрата Ридли-Смите, в частности.

— А, — повторил Альф.

— У него была очень красивая жена, — продолжила я. — Кажется, я где-то видела ее фотографию.

— Странная штука, не так ли, — сказал Альф, — в каждой деревне есть свои секреты. То, о чем не говорят. Никогда не обращала внимание? Я да.

— И это один из таких секретов, верно? — спросила я.

Альф занялся чайником точно так же, как миссис Мюллет на кухне в Букшоу. Полагаю, когда люди женаты сто лет, они начинают совпадать друг с другом, как части одного целого.

— Чудесный день, — сказал Альф, усаживаясь за кухонный стол. — Немного ветрено. Но неплохо для марта.

— Я была в Богмор-холле, — продолжила я. — Видела Джослина Ридли-Смита. Говорила с ним.

Он едва заметно заколебался. Если бы я не следила за его реакцией, я бы не уловила это.

— Бог мой, это правда?

— Да, — сказала я.

Патовая ситуация.

Альф смахнул хлебную крошку со стола, потом нагнулся и поднял ее с пола, внимательно рассматривая с таким видом, будто это кусочек упавшей лунной пыли.

— Мне нужна ваша помощь, мистер Мюллет, — объявила я. — Я провожу генеалогическое исследование для статьи, которую подумываю написать — «Норманнские корни некоторых фамилий, населяющих приход…»

Еще не закончив предложение, по его ухмылке я поняла, что это не сработает.

— Правда заключается в том, что я знаю, что вы служили в армии, — я сменила тактику. — Я знаю это, потому что из-за того, что существует официальный акт о тайнах, есть вещи, о которых вы не можете говорить. Я не собираюсь спрашивать вас о них. Я, например, не собираюсь расспрашивать вас о моем отце и о Доггере. Это поставило бы вас в затруднительное положение.

Альф кивнул.

— Но я хочу спросить вас о миссис Ридли-Смит, потому что… что ж, потому что мне надо знать. Это важно и для Джослина. Надеюсь, вы поймете. Это может быть вопрос жизни и смерти. — И я добавила: — Секреты там или нет.

По тому, как он избегал моего взгляда, я поняла, что он колеблется.

— Я знаю, что вы большой эксперт по британским вооруженным силам. Все в Букшоу это говорят. «Ходячая энциклопедия» — так вас прозвали.

— Это правда? — спросил Альф.

— Да, — сказала я ему, перекрестив сердце двумя скрещенными пальцами и вытянув вторую руку, чтобы он видел, что я не аннулирую крест тайком за спиной. — Это факт. Миссис Мюллет тоже так говорит.

Видно было, как он смягчается.

— Ты слышала о битве при Плесси, — сказал он. Это было утверждение, а не вопрос.

Я отрицательно покачала головой. Раз уж он заговорил, я не осмеливалась его перебить.

— А о Клайве Плессийском?

Я снова покачала головой.

— Кошмар, — сказал он. — Следует немедленно это исправить.

Какое отношение это все могло иметь к Ридли-Смитам?

Не стоило и пытаться угадать.

18

— Индия в те времена напоминала ад и рай, кипящие в каменном чайнике. Тем не менее, всем до смерти хотелось туда попасть — французам, голландцам, португальцам и да, англичанам тоже, и все ругались, выясняя, кто хозяин. Не говоря уже о мусульманах и монголах, цеплявшихся за то, что им по праву принадлежало.

Страну, изобилующую змеями, слонами, львами, леопардами, тиграми, реками, горами и малярией, сотрясало большее количество войн, чем у тебя пальцев на руках и ногах.

— Но почему? — спросила я.

— Бизнес, — ответил Альф. — Сельское хозяйство. Чай и древесина. Рис. Кофе и хлопок. Опиум.

— А, — протянула я с таким видом, будто все понимаю. — Кто победил?

— Разумеется, мы.

— А битва при Плесси? — уточнила я, пытаясь опередить его.

— В числе прочих, — сказал Альф. — Просто очередная битва. Хотя и одна из лучших. Бенгалия, Тричинополи, Пондичерри, Коромандел — теперь эти названия звучат не так громко, как тогда.

Он встал из-за стола и, открыв ящик буфета, вытащил две пригоршни столовых приборов: дюжину ножей, вилок и ложек, и бухнул это все на стол.

— Черная дыра Калькутты, — произнес он, снова усаживаясь. — Должно быть, ты о ней слышала?

— Нет, — ответила я.

— Сто сорок шесть англичан заперли в камере размером не больше кладовки в Букшоу. Июнь. Самый жаркий месяц в году. На следующее утро в живых осталось всего двадцать три человека.

Я на миг попыталась представить, как открываю дверь чулана Доггера, и оттуда на кухню вываливаются сто двадцать три мертвеца, а две дюжины выживших бедолаг испуганно съежились в темных углах. Но не могла. Невообразимо.

— Адская жара, — продолжал Альф. — Воздуха не хватает. Это убийство, самое настоящее убийство. Что ты будешь делать?

— Мстить? — спросила я, ответ мне казался логичным.

— Именно, мстить! — подтвердил Альф, ударив кулаком о столешницу, отчего столовые приборы подпрыгнули.

— И вот река Бхагиратхи, — продолжил он, быстро выложив нож. — А здесь… — он поставил солонку, — Сирадж-уд-Даула, последний наваб Бенгалии. Враг. Ему девятнадцать лет, и у него темперамент разъяренной кобры. И армия из пятидесяти тысяч человек, восемнадцати тысяч лошадей, пятидесяти трех пушек и сорока сотрудничающих с ним французов.

Альф внезапно оживился. Легко заметить, что он так же увлечен военной историей Британии, как я ядами.

— Дальше к западу стоит Клайв с тридцать девятым полком. Роберт Клайв. По профессии он даже не военный, если уж на то пошло. Он бухгалтер. Бухгалтер! Но британский бухгалтер. И, несмотря на это, однажды он привел своих людей на битву сквозь бурю, когда гремел гром, вспыхивали молнии. Туземцы подумали, что это какой-то бог войны.

Альф вздохнул.

— Были деньки, да, были деньки. Тогда, под Плесси, у него были три тысячи двести человек и девять ружей. Сезон дождей. Льет как из ведра. Противник превосходит нас больше чем в пятнадцать раз. Как ты думаешь, что сделал Клайв?

— Атаковал, — предположила я.

— Да еще как атаковал, — сказал Альф, взмахнув сахарной ложкой и бросив ее на стол так, что она подпрыгнула. — Сурадж-ад-Даула драпанул на верблюде, только пятки сверкали.

Он сбросил вилки и ножи армии наваба со стола на пол.

— Уберу попозже, — сказал он. — Пятьсот трупов. Потери британцев? Двадцать два трупа и пятнадцать раненых.

Я присвистнула.

— Как такое может быть? — спросила я.

— Наваб не сумел сохранить порох в сухости, — объяснил Альф. — Нельзя воевать с мокрым порохом.

Я с умным видом кивнула.

— Очень любопытно, — сказала я. — Что с ним стало?

— С навабом? Через неделю его казнил его преемник.

— А с Клайвом?

— Он перерезал себе горло много лет спустя в Лондоне.

— Бе-е-е, — выдохнула я, хоть мне и было интересно.

— Полагаю, ты удивляешься, почему я все это тебе рассказываю, — продолжил Альф.

— Немного, — призналась я.

— Потому что, — сказал Альф, внимательно наблюдая за моей реакцией, — одним из офицеров Его величества (это был Георг Второй, имей в виду) Тридцать девятого пехотного полка был предок миссис Ридли-Смит.

Я втянула воздух.

— Миссис Ридли-Смит? Жены члена городского магистрата? Матери Джослина?

— Именно, — сказал Альф. — Мир полон чудес, не так ли?

— Но откуда вы это знаете? — поинтересовалась я.

— Мне сказал старик Битти. Он работал садовником в Богмор-холле с юности до старости, лет шестьдесят или даже больше. Я ему помогал. Я был тогда совсем мальчишкой, но старик Битти радовался, что ему есть кому рассказывать свои истории. Прекрасным рассказчиком он был, старик Битти. Очень был им предан, Ридли-Смитам. Член городского магистрата привез его из Индии присматривать за садом. Из самой Калькутты. Великолепные цветы, говаривал старик Битти. Чертовски великолепные.

— Секундочку, — вмешалась я. — Я запуталась. Член городского магистрата Ридли-Смит был в Индии?

— В юности. Служил кем-то вроде окружного судьи. Познакомился там с женой. Ада, вот как ее звали. Ее семья жила в Индии целую вечность. Британцы, конечно же, но они жили там много поколений. Джослин родился там.

— А его мать?

— Она умерла.

— Она умерла, когда он родился?

— Так рассказывал старик Битти.

Ага! Вот, значит, как. Миссис Ридли-Смит действительно была той женщиной с печальными глазами на фотографии у Джослина.

— Она болела? — спросила я. — Имею в виду, до рождения Джослина.

— Она была нервной, — ответил Альф. — Закрытой. Проводила все время со своими солдатиками.

Он наблюдал за мной, улавливая мою реакцию.

— Солдатиками?

— Оловянными солдатиками. У нее были тысячи.

Я не могла поверить своим ушам. Оловянные солдатики? Взрослая женщина играет с оловянными солдатиками?

— Она покупала их для Джослина? — уточнила я.

— Нет, она же умерла, когда он родился, помнишь?

— Возможно, она берегла их для него, когда он вырастет.

Альф улыбнулся.

— Нет. Она играла в них с детства. Получила в наследство от своих предков-военных. Каждый из них добавлял что-то в коллекцию. У нее было такое хобби.

— Солдатики, — повторила я. Никак не могла поверить.

— Солдатики, — сказал Альф, наклоняясь и подбирая упавшие столовые приборы один за другим. Разложил их аккуратными рядами на столе и, бережно помещая в позицию, стал давать им.

— Вот Первая дивизия, — говорил он. — Первый мадрасский европейский полк. Вот Вторая дивизия — Первый мадрасский и бомбейский европейский полки. Третья дивизия. Его величества Тридцать девятый пехотный полк. В одном их них — бог знает в каком — служил ее пра-пра-пра-какой-то-прадед. Четвертая дивизия, Бомбейский европейский полк, две тысячи сипаев, местных солдат-пехотинцев, Первый бенгальский полк, Королевская артиллерия. — Вот и все, — закончил он. — У нее были все участники.

— А что насчет наваба? — спросила я. — И его пятидесяти тысяч бойцов?

— О, они там тоже были, — спокойно сказал Альф. — Старик Битти говорил, что у нее была маленькая игрушка для каждого из них. До самого последнего бенгальца.

Он дал мне возможность все это переварить.

— Вы хотите сказать… — начала я.

— Именно, мисс, — сказал он. — У нее была специальная комната. Она держала ее на замке, словно сокровищницу, так вот. Никому не позволялось туда входить, кроме нее. Только старик Битти знал, что там, потому что один раз его позвали вынести ее из комнаты, когда она потеряла сознание. Но это не помешало ему хорошенько осмотреться.

Я сдвинулась на краешек стула, глазами умоляя его продолжать.

— У нее была битва при Плесси в миниатюре. Точная копия настоящего сражения. Огромная. Горы, холмы, деревья из ершиков для чистки трубок. Река Бхагиратхи из зеркала голубоватого оттенка. Вся комната была заполнена от стены до стены, от стены до стены. Удивительное зрелище, говаривал старик Битти.

— А миссис Ридли-Смит?

— Запиралась в этой комнате и проводила там дни напролет, передвигая фигурки, разыгрывая битву при Плесси снова, снова и снова.

— А ее муж? — поинтересовалась я. — Член городского магистрата, канцлер, он не думал, что у нее…

— Проблемы с головой? Никто не знает. Никто никогда не упоминает ее имя.

Меня пробрала дрожь, надо будет поразмышлять потом над этим.

— Сейчас это называется депрессией. Раньше именовалось хандрой или чем-то в этом роде.

— А ее семья? Они тоже были такими же?

— Крепкие, как утесы, все они. Солдаты, юристы, набобы в Вест-Индской компании — много лет. Они не мешали ей играть в ее игрушки, по крайней мере, так говорил старик Битти.

— Спасибо, мистер Мюллет, — сказала я, поднимаясь с кресла и пожимая ему руку. — Мне надо идти. Не хочу, чтобы обо мне начали беспокоиться.

На самом деле мне срочно надо было поговорить с Доггером.

Вопрос жизни и смерти.

Проезжая мимо Святого Танкреда, я увидела толпу людей, слонявшихся перед входом в церковь.

Я резко затормозила.

На крыльце стоял викарий, подняв руки.

— Джентльмены… джентльмены, — говорил он.

Я прислонила «Глэдис» к стене и медленно прокралась сквозь толпу, пытаясь остаться незамеченной. Большинство людей были жителями Бишоп-Лейси, но некоторые — неместные.

Одним из незнакомцев был высокий худой мужчина в сером тренчекоте с красным галстуком-бабочкой, держащий в руках записную книжку. Рядом с ним стоял мужчина ниже ростом, одетый почти также и прижимающий камеру к глазам.

— Но говорят, это чудо, викарий. Наверняка, вы можете сказать нам пару слов.

Викарий безуспешно попытался пригладить растрепанные волосы, раздуваемые ветром. Щелкнула вспышка.

— О чем вы подумали, когда увидели кровь? — обратился к нему другой человек. — Говорят, кто-то бросил костыли. Это правда?

По толпе пронеслись возгласы.

— Джентльмены, пожалуйста. Всему свое время.

— Как насчет трупа в склепе, викарий?

Я уже видела сенсационные заголовки в завтрашних «Хрониках Хинли» и «Морнинг Пост-Хорн», и викарий, скорее всего, подумал о том же.

ТРУП В СКЛЕПЕ! СВЯТОЙ ПЛАЧЕТ КРОВЬЮ!

С такой рекламой епископ скоро отправит его на новую должность где-нибудь в районе Амазонки. Пресса безжалостна, и церковь тоже.

— Джентльмены, прошу вас… Помните, что сегодня Страстная пятница. Ничто не должно осквернить…

— Пропустите меня! — крикнула я. — У меня важное дело! Пожалуйста, пропустите!

Я протолкалась локтями сквозь толпу и оказалась рядом с викарием. Взяв его за локоть, сценическим шепотом, достаточно громким, чтобы услышали репортеры, я прошептала:

— Боюсь, ей стало хуже, викарий. Доктор говорит, что она протянет недолго. Вы должны прийти.

Я переминалась с ноги на ногу, жутко мигая в надежде выдавить слезу.

Викарий взглянул на меня так, как будто он только что пробудился на другой планете.

— Пожалуйста, — прохныкала я, потом мой голос поднялся до громкого завывания: — Пока не стало СЛИШКОМ ПОЗДНО!

Я потянула его за руку, повернула и втащила его в церковь, захлопнув за нами дверь и задвинув засов.

— Фьюить! — присвистнула я. — Какая осада! Как в «Айвенго». Мы можем тайком выбраться через ризницу.

Секунду викарий смотрел на меня пустыми глазами. Он был еще больше потрясен, чем я думала. Вся эта история играла свою роль, не говоря уже о его проблемах с Синтией.

Я подвела его к задней скамье и села рядом с ним.

— Все будет хорошо, — сказала я. — Я почти во всем разобралась.

Его лицо, окрашенное в лиловый оттенок светом, падающим сквозь витраж, неохотно повернулось ко мне.

— О, Флавия, — произнес он. — Если бы это только была правда.

19

Только когда я была уже на полпути к дому, меня осенило.

«Если бы только это была правда», действительно! Очевидно, что, несмотря на призвание викария, ему не хватает веры.

Я взяла его за руку, провела через дверь ризницы, на цыпочках прошла с ним по церковному двору и доставила домой в безопасности. Потом спряталась за большим надгробием и наблюдала, как ворчащая толпа медленно рассеялась и исчезла.

Никто из них не сообразил заглянуть за церковь. Никому не пришло в голову проследовать за нашей печальной процессией к воображаемому смертному одру. Их всех так тронула моя притворная миссия милосердия, что никто — даже самые ожесточенные газетчики — не прикоснулись к двери в церковь.

И при этом викарий не имел веры в меня.

Ненавижу признаваться, как это меня ранило.

Самое лучшее средство для успокоения разочарованного ума — это кислород. Пара глубоких вдохов старого доброго O возрождает в теле каждую клетку. Полагаю, я могла бы подняться в лабораторию за бутылочкой этого добра, но, как по мне, это был бы обман. Нет ничего лучше кислорода в его натуральной форме — кислорода, естественным образом произведенного в лесу или оранжерее, где множество растений с помощью процесса фотосинтеза поглощают отравляющий углекислый газ, который мы выдыхаем, и вырабатывают взамен кислород.

Однажды я сказала Фели, что благодаря кислороду дышать свежим воздухом — все равно что дышать Богом, но она ударила меня по лицу и заявила, что я святотатствую.

Оранжерея в Букшоу, как я обнаружила, всегда поднимает мне настроение сразу же, хотя какую часть этого следует приписать обществу Доггера, а какую — кислороду, я не могу сказать. Вероятно, пятьдесят на пятьдесят. Одно было точно: оранжерея — безмятежное место. Никогда не услышишь об убийстве, совершенном в оранжерее.

Моя теория гласит, что дело в O.

Я обнаружила Доггера среди цветочных горшков, он перевязывал свои инструменты толстой бечевкой.

— Доггер, — небрежно сказала я, наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть нарцисс в горшке, и подавляя зевок, — что бы ты сказал, если бы я спросила тебя о причине атрофии мускулов большого пальца и слабости рук?

— Я бы сказал, что вы были в Богмор-холле, мисс Флавия.

Полагаю, мне следовало остолбенеть, но почему-то этого не случилось.

— Ты видел фотографию миссис Ридли-Смит?

— Нет, — ответил Доггер, — но я слышал досужую болтовню слуг.

— И?

— Очень печально. Из того, что я слышал, могу заключить, что это классический случай отравления свинцом. Затронуты сгибающие мышцы и в меньшей степени разгибающие. Но вы уже это обнаружили, не так ли, мисс?

— Да, — ответила я, — но мне нужно было, чтобы ты подтвердил.

Между нами повисло молчание, пока мы оба размышляли о том, что неизбежно воспоследует.

— Ты все время это знал, — я попыталась сделать так, чтобы мои слова не прозвучали обвинением.

— Да, — ответил он, и в его словах была печаль, — я все время знал об этом.

Между нами снова воцарилось молчание, причина которого была в том, что мы оба избегали любого упоминания Харриет.

— Она часто навещала его, не так ли? — спросила я. — Имею в виду Джослина.

— Да, — просто ответил Доггер.

— И ты ходил туда с ней!

— Нет, мисс. Вы должны помнить, что в те времена я не жил в Букшоу.

Конечно же! Как глупо с моей стороны. О чем я только думала? Доггер появился в Букшоу только после войны. Должно быть, он услышал о Ридли-Смитах, как и я, от кого-то еще.

— Но он же пленник! Как они могут держать его взаперти?

— Он заперт… — начал Доггер.

— Конечно, он заперт, — произнесла я, вероятно, слишком громко. — За двойными дверями!

— …или его защищают.

Теперь я поймала себя на том, что говорю слишком тихо.

— Я не подумала об этом, — призналась я.

— Нет, — сказал Доггер. — Люди часто не думают. Читают истории в газетах и делают поспешные выводы. Факты зачастую лежат в противоположном направлении от допущений.

— От газетных заголовков, — добавила я, сразу же подумав о викарии.

— Да, — сказал Доггер. — Как вы знаете по своим опытам, отравление свинцом — не очень приятная штука.

Это правда. Я читала о том, что случалось с женщинами, которые использовали его для окрашивания волос или наносили на лицо вредную косметику, содержащую карбонат свинца, под названиями вроде «Надежное средство» или «Сокровища пустыни от Али Ахмеда».

Я позволила своим мыслям унестись вдаль к толстым книжкам в библиотеке дядюшки Тара, где я впервые наткнулась на подробности: «Трактат о ядах» Кристисона, «Принципы медицинской юриспруденции» Тейлора и «Яды, их воздействие и обнаружение» Блисса, которые, с тех пор как я на них наткнулась, стали моим Ветхим и Новым Заветом и апокрифами.

Я подумала о кошмарных, но захватывающих ужасах, таящихся на их страницах: свинцовом параличе, бледности, обескровленности, головных болях, неприятном привкусе во рту, судорогах в ногах, затрудненности дыхания, рвоте, поносе, конвульсиях, обмороках. Я знала, что, если каким-то чудом мы могли бы раздвинуть губы Ады Ридли-Смит на той старой черно-белой фотографии, мы бы обнаружили как минимум едва заметную синюю каемку в месте, где десны соединяются с зубами — классический признак сатурнизма, более известного как свинцовое отравление.

Неудивительно, что у этой женщины была депрессия!

— Свинцовые солдатики, покрашенные свинцовой краской, — сказал Доггер. — Предполагалось, что на них надо смотреть, а не трогать, во всяком случае, не играть так долго.

— А Джослин… — начала я.

— К несчастью, вред уже причинен, — Доггер покачал головой. — Он родился с отравлением.

Эта мысль так шокировала, что, казалось, ее нельзя облечь в простые слова.

— Мозг нерожденного ребенка — крайне восприимчивый объект, — сказал Доггер. — Женщины, страдающие от отравления свинцом, чаще всего теряют ребенка. — И добавил: — Но не всегда. Не всегда.

— Расскажи мне о «не всегда», — тихо попросила я.

— Ребенок, родившийся у женщины, страдающей от свинцового отравления, редко живет больше двух-трех лет. Шансы выжить — меньше, чем три к сотне.

— Но что можно сделать? — спросила я. — Нельзя же позволить, чтобы его держали вот так взаперти. Это неправильно.

Доггер отложил свои грабли и тяпки.

— Иногда, — произнес он, — искусственная семейная жизнь — лучшее, что можно сделать.

Он помолчал и затем продолжил с таким спокойствием, как будто вытирал пыль с мебели.

— Может, это не идеальный вариант, но, тем не менее, лучший в данных обстоятельствах. Малейшее вмешательство может разрушить все, как карточный домик.

Внезапно мне расхотелось говорить на эту тему. Странно. Наверное, я переутомилась. Отец не раз читал нам нотации на тему перенапряжения, но, может, он был прав. У меня и правда был довольно суматошный день.

— Я позволил себе вольность приготовить гнездо для Эсмеральды, — сказал Доггер, ловко меняя тему, — и обеспечить ей запас подходящей еды.

Он показал на деревянную коробку в углу, где на роскошной соломенной подстилке устроилась Эсмеральда. Я ее даже не заметила.

— Доггер, — сказала я, — ты так мил!

Не знаю, что на меня нашло. Выскользнуло само собой. Я пришла в ужас. Такое могла бы ляпнуть Шейла Фостер, подружка Фели.

— Извини, я не хотела…

И я убежала, оставив Доггера работать в его кислородной атмосфере.

Что творится с моим миром? Все шиворот-навыворот. Букшоу собираются продать. Отец сказал мне, что я Харриет, и примерно то же сказал Джослин Ридли-Смит. Даффи меня обняла. Викарий усомнился во мне. Я узнала, что я, вероятно, дальняя родственница святого. Почти полюбила ненавистную Синтию. Позволила себе разрыдаться перед миссис Мюллет. И теперь я заговорила с Доггером так, будто я кинозвезда, а он простой наемный служащий. Вселенная менялась, и эти изменения мне отнюдь не нравились.

Если бы только можно было вернуться в прошлое на неделю назад, когда мы вращались по нашим безопасным старым, припорошенным пылью орбитам.

И только Фели, казалось, остается единственным оплотом постоянства в этом меняющемся мире, как сказал Шерлок Холмс доктору Ватсону. Несмотря на события последних дней, она сохраняла свою противную сущность.

Может ли быть так, что хорошее прибывает и убывает, как луна, и только зло постоянно?

Если бы я могла найти ответ на этот вопрос, возможно, все остальное бы прояснилось.

В некотором роде мы сейчас столкнулись с одной и той же проблемой: мы с инспектором Хьюиттом и, в меньшей степени, полагаю, Адам Сауэрби с мисс Танти.

Возможно ли, чтобы человек, прошлое которого безупречно, внезапно слетел с катушек и совершил убийство? Или мистер Колликут нашел свою смерть в руках кого-то, кто уже убивал?

Скажем, профессионала?

Его смерть не соответствовала тому, что могло ассоциироваться с деревенским убийством: ревность, злые слова, удар, удушение, отравление, взорвавшийся прикроватный обогреватель.

Нет, он был жестоко убит во внутренностях исторического органа, его тело вытащили из церкви, пронесли по кладбищу, бросили в открытую могилу, проволокли по туннелю и в конце концов оставили в тайной комнате над могилой давно умершего святого.

Совершеннейшая бессмыслица.

Или нет?

Правда, подозреваю я, таится в клочке ткани.

В белых рюшах, которые торчали у горла мистера Колликута из-под противогаза.

Я бросилась на кровать, чтобы дать отдых глазам.

Когда я проснулась, уже стемнело.

Я медленно спустилась по восточной лестнице, потирая глаза после бессонной ночи. Мне снился Букшоу — мрачные сны, в которых повсюду появлялись дыры, словно какие-то чудовища вслепую рыли ходы под домом в земле безустанно и беспрерывно.

Проснувшись, я обнаружила, что уже давно десятый час. Мне придется найти отца и извиниться не только за то, что я пропустила вчерашний ужин, не говоря уже об обеде, но и за сегодняшний завтрак.

Отец, как я говорила, — ярый сторонник посещаемости. Отговорки не принимаются.

Я поплелась по коридору, оттягивая неизбежное столкновение настолько, насколько возможно.

Я остановилась у гостиной и прислушалась. Если отец не здесь, то он в своем кабинете, и я определенно не стану его тревожить.

В некотором роде, я соскочу с крючка.

Приложив ухо к двери, я прислушалась к тихому бормотанию голосов. Хотя я не могла расслышать, о чем говорится, по вибрации панелей я определила, что один из собеседников — Фели.

Я встала на колени и приложила глаз к замочной скважине, но это не помогло: в ней торчал ключ, блокируя мое зрение.

Я еще прислушалась, крепко прижимаясь ухом к деревянной панели, но напрасно. Даже моего сверхъестественно острого слуха оказалось недостаточно.

Решение озарило меня — как часто бывает с блестящими решениями — как молния.

На цыпочках я поскакала в вестибюль и вверх в лабораторию, тихо посмеиваясь.

Из шкафчика под раковиной я достала отвертку, кусок резинового шланга и две воронки, которые обычно использовались для наполнения бутылок, но теперь для них была уготована более волнующая роль.

Вернувшись в коридор второго этажа, я прошла по редко посещаемому северному крылу и миновала обитую байкой дверь, ведущую в фамильные апартаменты. Прямо напротив будуара Харриет, поддерживаемого отцом в первозданном состоянии, как очередная святыня в память о ней, располагалась комната Фели. За исключением комнаты Харриет это была самая большая спальня в Букшоу и самая роскошная.

Я постучала в дверь ногтем, чтобы убедиться, что путь свободен.

Если Фели там, если я перепутала ее голос с чьим-то другим, она сразу же отреагирует на малейший шум громким и сердитым: «Что?»

Среди всех де Люсов у Фели больше всего развит инстинкт защиты своей территории, и она так же грозно оберегает свои владения, как Бог — рай.

Я снова постучала.

Ничего.

Я подергала дверь, и — о чудо из чудес — она открылась. Должно быть, Фели побежала вниз в такой спешке, что забыла об этом гаранте приватности.

Я тихо прикрыла дверь за собой и на цыпочках пересекла комнату. Теперь я находилась прямо над гостиной, и мне не хотелось, чтобы меня выдали звуки шагов. Вряд ли это могло случиться — Букшоу массивен, как какой-нибудь древний собор: высокие потолки, толстые полы, но, тем не менее, я не хотела споткнуться о ковер и проиграть всю игру.

Одно из чудес Букшоу, по крайней мере, в викторианские времена, заключалось в том, что камины, изначально оборудованные традиционными дымоходами, были переделаны в запатентованную регулирующую тягу систему. Благодаря хитроумному соединению воздухоотводных труб первого и второго этажей и примитивному клапану — на самом деле не более чем пластинке из кованого железа — обитатели дома были защищены от опасности отравления углекислым газом от угля, сгорающего на решетке камина, в случае, если вдруг какой-то дымоход будет заблокирован птичьим гнездом.

Я обнаружила эти клапана почти случайно, пока занималась исследованиями в своей лаборатории, пытаясь найти более эффективный, чем просто открытые окна, способ вентиляции помещения для избавления от отравляющих газов вроде цианида водорода и тому подобных, пока они не погубили мою плоть и кровь.

Эти железные пластины в задней части каждого камина, покрытые слоями сажи, с помощью небольшого усилия можно было открутить и снять.

Следовало бы принести что-нибудь, чтобы собрать сажу — старое покрывало или одеяло, но уже слишком поздно. Мне надо слышать разговор Фели с незнакомцем — первым посетителем Букшоу за несколько месяцев. Тема — наверняка ее свадьба, подробности которой по необъяснимым причинам держатся от меня в тайне. Я не хочу упустить ни слова.

Где-то я слышала, что трубочисты использует простыни, чтобы прикрыть мебель, и, по-моему, это ужасно удобно. Первым под руку мне подвернулось стеганое ватное одеяло Фели, я подняла его и стянула верхнюю простыню с кровати. Позже я заменю ее свежей.

Я расстелила простыню в холодном очаге, нырнула внутрь, как будто пролезала в низкую дверь, и выпрямилась.

А! Вот она — прямо у меня над головой. Забравшись на решетку, я с легкостью доберусь до винтов, удерживающих клапан на месте. Я нащупала выемки ногтями больших пальцев.

Снимая железные детали в каминах, важно помнить, что надо сохранять тишину, поскольку кирпич с удивительной эффективностью передает малейший звук.

Клапан отошел без сопротивления, и я осторожно опустила его на простыню.

Затем я взяла две воронки — большую, сделанную из олова, и маленькую стеклянную — и вставила носики в противоположные концы резинового шланга.

Я просунула большую воронку в новообразовавшееся отверстие и, орудуя шлангом как веревкой, медленно… осторожно… дюйм за дюймом… фут за футом… начала опускать ее все ниже.

Спустя целую вечность весь шланг оказался в дымоходе. Если мои расчеты верны, большая воронка должна быть сейчас на одном уровне с камином гостиной.

Я приложила маленькую воронку к уху как раз вовремя, чтобы услышать, как Фели говорит:

— Я думала, может быть, что-то из Элгара. «Прощание ангела». Это очень по-британски.

— Да, но слишком по-католически, не так ли? — ответил незнакомый голос. — Основано на стихах ренегата Ньюмена. Равносильно тому, чтобы исполнить «Аве Марию». Не хочу вкладывать неверные идеи в девичьи головы. Они все будут там. Все его обожали.

Вот оно что, я подслушиваю разговор между Фели и Альбертой Мун, преподавательницей музыки в школе Святой Агаты — Альбертой Мун, которая, по словам викария, будет в полном отчаянии от известия о гибели мистера Колликута. Они обсуждают не свадьбу Фели, а похороны мистера Колликута.

— Возможно, «Песнь Симеона Богоприимца», — предложила Фели. — «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром». Он так часто исполнял ее на вечерне. Я подумала, что мы можем попросить мисс Танти исполнить ее соло.

Повисло ледяное молчание, казавшееся еще более холодным и долгим сквозь длинный шланг, с помощью которого я подслушивала.

— Нет, не думаю, мисс Офелия. Мисс Танти, будем искренни, его ненавидела.

За этими словами последовал сухой смешок.

Фели ответила что-то, что я не сумела разобрать, но, судя по интонации, она опечалилась. Я вытащила стеклянную воронку и воткнула резиновый конец себе прямо в ухо.

— …часто общалась с ней в школе до того, как она отошла от дел, — говорила мисс Мун. — …в те дни мы еще старались быть вежливы друг с другом.

Я забыла, что мисс Танти была предшественницей мисс Мун в Святой Агате.

— Как ни трудно вам в это поверить, наверное, это мой вынужденный долг проинформировать вас, что она испытывала к Криспину то, что мои девочки именуют «нежными чувствами».

Криспин? Ага! Она говорит о мистере Колликуте.

— О, не надо так изумленно на меня смотреть, Офелия. Разумеется, она достаточно стара и могла бы быть ему матерью, но никогда не стоит недооценивать напор сопрано, милочка.

Моим ушам — или, скорее, моему уху, поскольку я подслушивала с помощью резинового шланга, вставленного только в одно ухо, — мисс Мун слышалась скорее сердитой, чем убитой горем.

— Я не позволю этой женщине петь соло на похоронах Криспина! Позволить этой несостоявшейся возлюбленной щебетать над останками любимого? Это просто неприлично, Офелия. Выбросите это из головы. Нет, я окажу ему эту честь сама. Вероятно, это будет Перчелл. «Когда меня предадут земле» из «Дидоны и Энея». Самая подходящая вещь. Я буду сама себе аккомпанировать на органе и петь, поэтому вам нет необходимости разучивать эту вещь.

Нет-нет, не благодарите меня. Я уверена, что вам и без того нелегко… Такая жалость, что Букшоу… не так ли? Я видела табличку у ворот. Так ужасно. Но надо искать положительную сторону. Птичка нашептала мне, что у вас скоро будет повод для праздника. Мы так рады за вас, Офелия, правда. Как бишь там его зовут? Парня с фермы «Голубятня». Виктор? Я знаю, вы с Виктором…

Это уже чересчур!

Я схватила маленькую стеклянную воронку, лежавшую на решетке, и воткнула ее носик в шланг. Поднесла ее ко рту и прокричала:

— Дитер! Его зовут Дитер, глупая старая тюлениха!

Что я натворила? Неужели я позволила минутному приступу злости разрушить остатки достоинства де Люсов? Может, сейчас в церкви святой Танкред качает своей деревянной головой, плача кровавыми слезами и не веря, что его пра-пра-правнучка оказалась такой занудой?

Я снова прижала воронку к уху и прислушалась. Ничего, только молчание.

Потом хлопнула дверь.

Через секунду раздался стук каблуков по камню камина и безошибочно узнаваемое царапанье ногтями по дальнему концу моего шланга.

В мои пальцы и маленький рупор воронки просочился придушенный узкой резиновой трубкой голос Фели, напоминающий голосок рассерженного эльфа.

— Я тебя ненавижу! — выкрикнула она.

20

Как одна уединенная деревушка, расположенная в сельской местности в милях от всего на свете, может одновременно вмещать мисс Танти и мисс Альберту Мун? Если подходить к этому делу математически, провидение должно было разместить их на противоположных концах страны — одну в Лендс-Энд, а вторую — в Джон-о’Гроутс.

Я размышляла на эту тему, спускаясь по западной лестнице с испачканной сажей простыней Фели в руках. Высыплю золу где-нибудь на Висто, где ее рано или поздно смоет дождь. Я уже нашла чистую простыню в комоде и аккуратно постелила ее на кровать Фели. Грязную я постираю в лаборатории, высушу в своей спальне и верну в кладовку в подходящий момент. Какая же я умная.

Фели стояла внизу лестницы, постукивая ногой.

Я уж было собиралась развернуться и драпануть, но не сделала этого. Мои ноги внезапно что-то заморозило. Ну и ладно, все равно рано или поздно она до меня доберется. Мне не скрыться. С тем же успехом я могу получить свое и сейчас.

Когда я неуклюже сошла с последней ступеньки, Фели налетела на меня.

Я уронила простыню, сажу и закрыла глаза руками.

Она схватила меня за плечи. Сейчас она выдавит из меня весь воздух, сломает ребра, как американские рестлеры, которых нам показывают в хрониках в кино.

— Ты была великолепна! — сказала она, сжимая меня. — Спасибо!

Я высвободилась, не доверяя ей.

— Несколько минут назад ты меня ненавидела, — заметила я.

— То было тогда, а это сейчас, — ответила Фели. — У меня было время поразмыслить. Вероятно, я погорячилась.

Я знала, что это максимально близкие к извинению слова, которые мне светит услышать от Фели за всю мою жизнь.

— «Глупая старая тюлениха!» — повторила Фели, качая головой. — Стоило видеть ее лицо. На миг я подумала, что она наделает на ковер.

Моя сестрица бывает удивительно жестока, когда забывается.

— Всегда пожалуйста, — ответила я, продолжая купаться в неожиданных благодарностях Фели и желая, чтобы это ощущение продолжилось как можно дольше.

Из-за столь неожиданного окончания военных действий мой мозг внезапно забурлил жаждой доброй воли, я просто умирала от желания поделиться с ней новостями — о том, что в ее жилах, вероятно, течет кровь святого, историей о бедной малышке Ханне Ричардсон, о гробнице Кассандры Коттлстоун и о моей встрече с Джослином Ридли-Смитом.

Мне хотелось обнять ее, как я обнимала Даффи. Сжать ее изо всех сил.

Но я не могла. Такое впечатление, словно мы разные полюсы одного магнита, как будто мы должны быть одинаковыми, но на самом деле друг друга отталкиваем, вечно движимые таинственной невидимой силой.

— Когда похороны? — неловко спросила я.

— В следующий вторник, — ответила Фели. — Когда Пасха уже наконец закончится.

Хотя я несколько удивилась, услышав, что моя благочестивая сестрица говорит об одном из величайших праздников церкви, как о том, что должно наконец закончиться, я ничего не сказала. Я училась, по крайней мере в том, что касалось Фели, держать язык за зубами.

— Гроб будет открыт? — уточнила я.

Я очень надеялась, что да. Было бы лучше, — думала я, — хранить память о мистере Колликуте без противогаза.

— Господи, нет, — ответила Фели. — Викарий не одобряет открытые гробы. На самом деле он категорически против. «Устав погребения умерших» подчеркивает воскресение, а не смерть. «Я есмь воскресение и жизнь»,[43] — сказал Господь.

— Полагаю, когда в центре событий труп с равнодушной физиономией — это немного расхолаживает, — заметила я.

— Флавия!

— К вопросу о равнодушных физиономиях, — продолжила я. — В церкви я наткнулась на мисс Танти.

Я не стала упоминать, что при этом с балок капала кровь.

— Меня об этом проинформировали, — сказала Фели.

Проклятие! Есть хоть немного личной жизни в этой деревне?

Но кто мог ей сказать? Явно не викарий и тем более не Адам Сауэрби. Она с ним даже не знакома. Безумная Мег вообще не обсуждается.

Должно быть, Фели заметила озадаченность на моем лице.

— «Успешный органист, — процитировала она, — должен иметь достаточно длинные пальцы, чтобы доставать до регистров органа, достаточно длинные ноги, чтобы доставать до педалей, и достаточно длинные уши, чтобы проникать в жизнь каждого хориста». Вэнли, «Об органе и его приятностях», глава тринадцатая, «Руководство певчими». — И добавила: — На самом деле я слышала это из уст самой Иезавели.

— Иезавели?

Я взяла себе на заметку выудить из Фели информацию о мисс Танти, но даже не ожидала, что сведения польются на меня, не успею я, так сказать, тронуть кран.

— О, ты наверняка обратила внимание, — сказала Фели. — Эти две старые гарпии, мисс Мун и мисс Танти, чистят перышки и прихорашиваются, сцепившись над могилой бедного мистера Колликута. Это все равно что наблюдать за бегами колесниц в Древнем Риме.

— А репутация! — подхватила я, стремясь присоединиться к игре. — «Встречный пожар» и «Вечер в Мальден-Фенвике».

— «Ревность», — добавила Фели, и на миг я призадумалась, почему так редко разговариваю со своей сестрой.

Но наше веселье быстро улеглось, как часто бывает, когда оно наигранное, и мы остались в неловком молчании.

— Почему мисс Танти выкрикнула: «Прости меня, Господи», когда увидела кровь?

— Потому что ей надо быть центром внимания, даже когда святой кровоточит.

— Она призналась мне, что это был спектакль, — сказала я, умалчивая о том, что услышала это позже в доме мисс Танти. — Она мнит себя детективом и хочет участвовать в этом деле, возможно даже, что ее тоже можно подозревать в убийстве.

— Убийстве?! — фыркнула Фели. — Я тебя умоляю! Она и слона не разглядит, чтоб его убить, даже если тот будет стоять прямо перед ее носом. А уж что касается детективных расследований, так эта женщина не в состоянии найти собственный зад в юбке.

— Но все равно да благословит ее Господь, — сказала я. Это формула, которую мы используем, когда заходим слишком далеко.

— Но все равно да благословит ее Господь, — эхом отозвалась Фели, правда, довольно кисло.

— И остается мисс Мун, — ловко ввернула я.

— С чего бы мисс Мун убивать мистера Колликута? — спросила Фели. — Она в нем души не чаяла. Носила ему полные сумки омерзительных морских ирисок собственного приготовления. Даже взяла на себя стирку его стихарей и носовых платков.

— Правда? — переспросила я, сразу же вспоминая белые рюши, торчавшие из-под противогаза.

— Конечно, — ответила Фели. — Миссис Баттл всегда считала недопустимым стирать одежду своих постояльцев.

Эти слова натолкнули меня на мысль.

— Твои уши уже достаточно длинные, чтобы проникать в жизнь каждого хориста, — сказала я с усмешкой. — Из тебя получится прекрасный органист, Фели.

— Да, я на это рассчитываю, — отозвалась она. И, указывая на перемазанный сажей сверток на полу, добавила: — А теперь приберись тут, пока я не сказала отцу.

Пансион миссис Баттл, старинная постройка из покоробившихся, истрепанных погодой досок с отслаивающейся краской, располагался посреди изрезанного рытвинами двора в южной части дороги на полпути между Святым Танкредом и «Тринадцатью селезнями». В прежние времена это была пивная «Адам и Ева», и ее название и слова «Эль и стаут» до сих пор поблекшими буквами виднелись над дверью. Все здание посередине прогнулось, словно змея, и казалось отсыревшим.

Я постучала и подождала.

Ничего не произошло, и я снова постучала.

Опять ничего.

Возможно, прикинула я, как и в лавке мясника в Незер-Уолси, хозяева в огороде.

Я прогулялась за здание с таким видом, будто я неторопливый заблудившийся турист.

Территория позади дома напоминала археологические раскопки: кучи песка, будто гигантские изгороди, ощетинившиеся лопатами. Повсюду виднелись неопрятные горы досок и пакеты с цементом. Везде торчали сломанные камни, как будто их разбросал в приступе гнева ребенок-великан.

Обиталище каменщика Джорджа Баттла.

Я заглянула в темный сарай, стоявший с краю. Еще больше цемента, деревянная коробка с мастерками, старомодная парта с бухгалтерскими книгами и чернильницами, ряд колышков, на которых висела разнообразная черная резиновая непромокаемая одежда, электрический звонок и эмалированный чайник, и еще в углу ковер, которым, должно быть, когда-то укрывали давно умершую собаку.

Нет смысла изучать здесь все слишком подробно, — подумала я. — Вдруг кто-то наблюдает из дома.

Я сунула руки в карманы кардигана, взглянула на небо, как будто интересуясь погодой, и, насвистывая, продефилировала к парадному входу.

Постучала… снова постучала. Целый залп стуков.

После того, что показалось мне часом, послышались приближающиеся к двери тяжелые шаги, и в боковом окошке отдернули кружевную занавеску.

Выглянул и исчез глаз.

После еще одной мучительно долгой паузы дверная ручка медленно повернулась на несколько градусов и дверь распахнулась внутрь, открывая длинный темный туннель, ведущий почти в бесконечность и заканчивающийся крошечным клочком света где-то в задней части дома.

— Ну?

Голос раздался откуда-то из сумрака.

— Миссис Баттл? — уточнила я. — Я Флавия де Люс из Букшоу. Могу я войти?

Просите и обрящете, как меня учили, но это не сработало. Обычному человеку трудно отказать в такой прямой просьбе, но миссис Баттл явно не была обычным человеком.

— Зачем? — спросила она.

— Это насчет мистера Колликута, — ответила я. — На самом деле вопрос довольно личный. Я бы предпочла обсудить его в доме, где нас не могут подслушать.

Шаг второй: намекни, что твое послание одновременно тайное и пикантное.

— Ну… — нерешительно протянула она.

— Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь здесь видел, — сказала я, понижая голос и оглядываясь как будто в поиске подслушивающих.

— Входи, — скомандовала она, и мясистая рука из теней за дверью поманила меня в сумрак.

После яркого света улицы моим глазам потребовалось несколько секунд, чтобы адаптироваться к темноте, но когда я приспособилась, то обнаружила себя лицом к лицу с хозяйкой дома. Или по меньшей мере наполовину лицом к лицу. Вторая половина все еще скрывалась в тенях за дверью.

Хотя время от времени мы встречались с миссис Баттл в деревне, но вблизи я никогда ее не видела и с ней не разговаривала. В действительности она выглядела больше, чем я припоминала, и была более краснолицей.

— Ну?

— На самом деле… — начала я, повторяя те же слова, что и раньше.

Слова «на самом деле», как и их родственники «откровенно говоря», должны сами по себе быть для людей знаком, что сейчас последует откровенная ложь, но почему-то это не так.

— На самом деле… — повторила я, — дело в моей сестре Фели. Офелии, имею в виду.

— Да?

Глаз в сумраке слегка расширился. Ага, отлично. Пока я ехала в деревню из Букшоу, я мысленно отрепетировала весь разговор.

Я переступила с ноги на ногу, бросая неловкие взгляды на темный коридор, как будто опасалась, что меня услышат.

— Она… она собирается замуж, видите ли… а кое-какие письма…

Однажды Даффи читала нам французский роман, где весь сюжет строился вокруг писем.

Я задержала дыхание и напряглась, чтобы заставить свое лицо покраснеть, хотя мои усилия наверняка пропали втуне в темноте.

— Мистер Колликут… — начала я объяснять.

— Письма, да? — сказала миссис Баттл. — Ясно. И ты хочешь их вернуть.

Опля!

Я закусила губу и кивнула.

— Сестре.

Я опять кивнула, пытаясь изобразить отчаяние.

— Очень мило, — сказала она. — Очень трогательно. Должно быть, ты ее любишь.

Я смахнула воображаемую слезу и долго вытирала палец о юбку.

Это сработало.

— Не то чтобы от этого был толк, — продолжила она, махнув рукой в сторону темной лестницы. — Полиция там уже хорошенько покопалась.

— О нет! — воскликнула я. — Фели просто умрет.

Произнося эти слова, я почувствовала что-то странное.

Никто ведь просто не умирает.

Например, мистер Колликут встретил свою смерть в руках парочки убийц — теперь я в этом уверена, и его в противогазе протащили (или противогаз надели позже?) по церковному кладбищу к исхоженной могиле Кассандры Коттлстоун, потом по влажному земляному туннелю и затем бросили в склепе давно умершего святого.

Ничего простого в этом нет.

— Перевернули все вверх тормашками, инспектор Хьюитт и его люди. И даже не потрудились навести порядок. Вся комната была в таком состоянии…

— Просто кошмар, — ввернула я.

— Ты читаешь мои мысли, — сказала она. — Просто кошмар.

Я предоставила нам возможность помолчать пару минут, чтобы мы ощутили связь как сестры по несчастью.

— Надеюсь, теперь вам лучше, — заговорила я. — Мисс Танти сказала мне, что вы просто святая, что регулярно отвозите ее к врачу. У вас такое большое сердце, мисс Баттл.

— Да. Раз уж ты так говоришь, то, полагаю, так и есть.

Никто, даже святой Франциск Сальский,[44] последним словом которого было «Смирение», не мог бы отклонить комплимент вроде этого.

— В тот день я маялась мигренью, — продолжила она без всяких поощрений. — Мне ужасно не хотелось ее подводить, но Флорри, моя племянница, предложила отвезти ее, поскольку она должна была приступить к работе только после полудня.

«Нет, Флорри, — сказал ей Криспин, то есть мистер Колликут. — Мне все равно надо поговорить с этой женщиной. Ты заслуживаешь полдня отдыха, а я вернусь задолго до полудня».

— С этой женщиной? — переспросила я. — Он всегда называл мисс Танти «этой женщиной».

Глаза миссис Баттл обежали комнату и сосредоточились на мне.

— Нет, — ответила она, — не всегда.

Я задумалась, не это ли «довольно странное замечание» имел в виду викарий?

— Бог мой, должно быть, это такое беспокойство для вас и Флоренс, ваша машина пропала. Вместе с мистером Колликутом, конечно же.

— Машина никуда не девалась, — сказала она. — Он так и не сел в нее. Во всяком случае, далеко не уехал. Флорри нашла ее припаркованной перед церковью.

— Уфф, — сказала я скучающим голосом.

И вздохнула.

— Письма… — добавила я почти извиняющимся тоном.

Она махнула рукой в сторону лестницы.

— Первая дверь налево, — сказала она. — Наверху.

Я поймала себя на том, что медленно крадусь по лестнице, как будто мне дают очки за тишину, пусть даже четвертая и седьмая ступеньки жутко скрипят. Первая дверь слева оказалась настолько маленькой и располагалась так близко к лестнице, что я чуть не пропустила ее.

Я повернула фарфоровую ручку и вошла в спальню мистера Колликута.

Полагаю, я ожидала увидеть что-то просторное. Меня, привыкшую к спальням Букшоу размером со стадион, это крошечное пространство под скосами крыши шокировало. Такое впечатление, будто несколько футов чердака пришлось превратить в еще одну спальню, а потом никто не позаботился вернуть все в прежний вид. Довольно своеобразная комната.

И что за комната!

Она чуть не лопалась от изобилия органных труб. Словно крысы в «Гамельнском крысолове», они были повсюду: огромные трубы, маленькие трубы, тонкие трубы, толстые трубы, коричневые трубы, черные трубы, серые трубы, желтовато-коричневые трубы, серьезные старые работяги, веселые юные шалуны, отцы, матери, дяди — лабиринт из труб и цилиндров. Подставки с клапанами, будто говяжьи ребра в окне лавки мясника, и на каждом на диске из слоновой кости выгравировано название: труба, гемсхорн, скрипка, флейта, рорфлёте, бурдон и другие. В угол под покатым потолком втиснулась жалкая крошечная кроватка, аккуратно застеленная.

На один внезапный головокружительный миг мне показалось, будто я снова внутри органа Святого Танкреда, в том месте, где убили мистера Колликута.

Деревянная виндлада, поставленная вертикально, служила столом, и на ней лежала неопрятная кипа бумаг. Я забралась на что-то, по-видимому, долженствующее быть диапазоном, и подняла верхний лист, исписанный мелким муравьиным почерком — Даффи назвала бы его «минускулом».

Там говорилось: «Находка органа Ренатуса Харриса[45] 1687 года в Браксхэмпстеде и отчет о его реставрации». Эти слова были дважды подчеркнуты красными чернилами, а под ними было написано: «Криспин Савой Колликут, бакалавр музыкального искусства, член Королевского колледжа органистов».

Под этими словами черной ручкой и другой рукой было приписано одно слово: «Покойный».

21

Кто мог это сделать?

Черное слово, должно быть, добавилось в последние несколько дней, когда обнаружили тело мистера Колликута.

Если только кто-то не написал его раньше как предостережение.

Видел ли его инспектор Хьюитт? Наверняка. Но если да, почему он не забрал бумагу с собой как улику?

Я быстро пролистала стопку бумаг. Кажется, здесь примерно страниц пятьсот. Да, точно — они пронумерованы. Пятьсот тринадцать листов, каждый из которых исписан микроскопическим почерком мистера Колликута. Должно быть, он работал над этим трудом с тех пор, как был еще школьником в коротких штанишках.

Несмотря на убористый почерк, на полях почти каждой страницы были втиснуты тысячи замечаний и исправлений, и от каждого шла тонкая линия, соединяющая его с тем местом в тексте, к которому оно относилось, «неисправность» заменялась на «расстройство», «устройство» на «приспособление» и тому подобное.

Очень прямолинейно.

Это те самые замечания, которые друг Адама Поул именовал заметками на полях? Вероятно, нет. Заметки на полях — это информация о повседневной жизни, а эти каракули — правки мистером Колликутом собственной рукописи.

По крайней мере, так я думала, пока не наткнулась на слово adamas.

Сначала я подумала, что речь идет об Адаме. Мистер Колликут сделал заметку в своей книге об Адаме Сауэрби? «Adamas» — это обозначение для «Адам Сауэрби»?

Но нет, этого не может быть. Второе имя Адама — Традескант. Я видела это на его визитной карточке.

И тут до меня дошло, да так, что мне показалось, будто меня стукнули палкой по черепу.

Adamas — это же латинское слово, обозначающее «бриллиант». Так сказал Адам!

Это слово было обведено кружком и связано линией-стрелкой со списком различных регистров, которые когда-то были частью старинного органа в Браксхэмпстеде. Он хотел вписать это слово между «гемсхорном» и «скрипкой».

— Ты еще не нашла?

Голос миссис Баттл и ее тяжелые шаги по скрипучей лестнице.

Я подскочила к двери и высунула голову в коридор.

— Я уже иду, миссис Баттл, — окликнула ее я и услышала, как ее шаги замерли. Должно быть, ей тяжело подниматься по ступенькам и она не хочет делать это без необходимости.

— Можно ли мне воспользоваться туалетом, пока я тут? — прокричала я с неожиданной назойливостью. — Боюсь, я…

Я не уточнила, но нужды в этом не было. Человеческое воображение способно на все, когда ему позволяют самостоятельно заполнить пробелы.

Я отчаянно взмолилась, чтобы наверху была уборная. Она должна быть, это же пансион.

— В конце коридора, — проворчала она, и ее шаги двинулись обратно.

Я вернулась к изучению пожитков мистера Колликута. Для такой переполненной комнаты их было на удивление мало, если не считать свалки из органных труб.

Горы книг по музыке, метроном, камертон-дудка, бюст Иоганна Себастьяна Баха — родившегося и умершего в те же годы, что Кассандра Коттлстоун, припомнила я с дрожью удовольствия.

На боковом столике в стакане стояла зубная щетка, рядом — баночка с зубным порошком. Пилка для ногтей и щипчики были идеально выровнены параллельно друг другу, как и следовало ожидать. Органистам следует особенно тщательно ухаживать за руками.

Я подумала об иссохших пальцах мистера Колликута, какими я их видела в гробнице Святого Танкреда, и о его чистых ногтях на той руке, которая сжимала осколки стекла.

Он был уже мертв, когда его волокли по туннелю. Он не цеплялся за землю кладбища.

Я встала на колени и заглянула под кровать. Слишком темно, чтобы что-нибудь увидеть. Я прижалась щекой к половицам, подалась вперед и просунула руку так далеко под кровать, как только смогла. Мои пальцы коснулись чего-то — почувствовали — схватили — и медленно потащили это поближе.

Это оказалась плоская коробочка из-под сигарет. «Плейерс Нейви Кат». Сто сигарет.

Наверняка полиция ее видела. Но если да, зачем они засунули ее обратно под кровать?

Может, они только увидели, но не трогали — положились скорее на глаза, чем на пальцы. Крупный полицейский сержант не так привычен, как я, ползать на животе под кроватями. Тонкую жестяную коробочку легко не заметить в темном углу.

Я встала на колени и села на пятки. Судя по весу, коробочка не совсем пустая.

Я потянула за застежку, и крышка отскочила.

Что-то выпорхнуло мне на колени.

Банкноты! С полдюжины банкнот по сто фунтов каждая!

Шестьсот фунтов! Больше денег, чем я когда-либо видела в своей жизни! Должна признаться, что в моей голове пронеслось большое количество идей, когда банкноты вывалились мне на колени, но поскольку каждая из них подразумевала кражу, я сразу же подавила свои побуждения.

Банкноты были сложены вдвое и вложены в конверт, который выскочил, как чертик из табакерки, когда я открыла крышку.

Шестьсот фунтов!

Неплохо для мистера Колликута, бедного, как церковная мышь, — и это деревенский органист, который еле сводил концы с концами на пятьдесят фунтов в год.

Я перебрала банкноты по очереди и уже собиралась вернуть их в коробочку, когда заметила на конверте что-то странное. Клапан был оторван, оставив неровный край.

— Ты уже закончила?

Опять миссис Баттл. На этот раз нетерпеливо.

— Да, уже иду, — отозвалась я. — Сейчас спущусь.

Я сложила банкноты и засунула их обратно в жестяную коробочку. Снова улегшись на живот, я вернула ее в дальний угол за ножку кровати.

Я прикарманила конверт и двинулась к выходу.

Тихо прокралась на цыпочках в конец коридора, вошла в туалет, дернула за цепочку и спустила воду… подождала… еще раз спустила воду… и еще раз. Потом захлопнула дверь и неторопливо спустилась по ступенькам, пытаясь принять благодарный вид.

— Ну? — спросила мисс Баттл, уперев руки в бока.

Я угрюмо покачала головой.

— Ничего, — ответила я. — Фели будет опустошена. Пожалуйста, обещайте, что вы сохраните все в тайне.

Миссис Баттл долго на меня смотрела и затем неожиданно смягчилась. По ее лицу скользнуло подобие улыбки.

— Веришь или нет, когда-то я тоже была молода, — сказала она. — Я не обмолвлюсь ни словом.

— О, благодарю вас! — сказала я и добавила: — Кстати, ваша племянница дома? Я бы хотела лично поблагодарить ее за великую доброту к мисс Танти. Я знаю, моя сестра высоко ее ценит, то, что она делает для хора и прочее. Мисс Танти такое сокровище, правда?

— Флоренс работает, — ответила миссис Баттл, распахивая передо мной дверь. — Я передам ей твои слова.

— О да, — произнесла я, лихорадочно пытаясь выцарапать еще хоть какой-то обрывок информации. — Она же домработница у Фостеров, да?

Это был выстрел наугад.

— Домработница? — фыркнула она. — Отнюдь. Флоренс — личный секретарь члена городского магистрата Ридли-Смита.

Домой, домой, трампампам! Если бы не «Глэдис», у меня бы давно уже ноги отвалились.

В лаборатории я взяла фонарик из ящика и отправилась в темную комнату, устроенную дядюшкой Таром в углу.

Светонепроницаемая. Темно, как в могиле.

Я включила фонарик и вытащила из кармана конверт.

В комнате мистера Колликута мои пальцы нащупали на поверхности бумаги какую-то неровность. Зачем, подумала я, кому-то отрывать клапан от конверта, в котором держат деньги? Ответ казался очевидным: чтобы избавиться от того, что на нем написано.

Я положила конверт лицом вверх на рабочий столик и рядом с ним фонарь. Кусочек картона сфокусировал луч света.

Теперь тонкий длинный узкий луч света освещал бумагу под очень низким углом — с правой стороны. Теперь любые неровности будут заметны.

Я взяла увеличительную линзу и наклонилась поближе.

Вуаля! — как сказала бы Даффи.

Бумага была старой, высокого качества — сорт, использовавшийся перед войной для личной корреспонденции. Вовсе не дешевый тонкий блестящий хлам, в котором кредиторы отца присылают регулярные счета.

На недостающем клапане был вытиснен герб или монограмма, и длительное пребывание под давлением, или в коробке, перенесло это изображение на пустую лицевую часть конверта.

Едва заметная, очень слабая, но тем не менее в косом луче света эта монограмма поддавалась расшифровке.

КРС

Кто-то Ридли-Смит.

Ридли-Смит — записала я в дневник. Ридли-Смит — отец, не сын. Как его зовут?

Член городского магистрата Ридли-Смит, канцлер Ридли-Смит, дал лично или прислал шестьсот фунтов в банкнотах мистеру Колликуту, который говорил всей деревне, что он слишком беден, чтобы отдавать свои носовые платки и стихари в прачечную.

Уж слишком большое совпадение, что племянница миссис Баттл Флоренс работает на Ридли-Смита, — записала я. Может быть, она неумышленно в этом тоже замешана.

А может, и все они.

С какой стати, задумалась я, член городского магистрата Его величества, канцлер Церкви Англии, дал деревенскому органисту такую огромную сумму денег? Только для того, чтобы тот спрятал ее под кроватью? Для чего бы эти деньги ни предназначались, почему мистер Колликут не поместил их на безопасное хранение в банк?

Ответ казался очевидным.

Кое-кому тайно платили за то, чтобы он кое-что сделал.

Но что?

Я уже собиралась занести в дневник свои подозрения, когда раздался легкий стук в дверь. Это был Доггер.

— Мистер Адам Сауэрби желает вас видеть, мисс Флавия. Проводить его сюда?

— Спасибо, Доггер. Конечно, — ответила я, стараясь сдержать волнение, пока дверь не закроется. Адам Традескант Сауэрби, магистр искусств, член Королевского садоводческого общества и пр., наносит официальный визит мисс Флавии де Люс! Подумать только!

Я закрыла дневник и убрала его в ящик стола, потом побежала в темную комнату, чтобы спрятать фонарь и конверт.

Мне едва хватило времени, чтобы вернуться к окну, взять мензурку с цветной жидкостью и поднести ее к свету — на самом деле это был чай, — когда дверь открылась, и Доггер провозгласил:

— Мистер Сауэрби, мисс Флавия.

Я медленно сосчитала до семи, затем обернулась.

— Входите, — пригласила я. — Как мило снова вас видеть.

Адам присвистнул, осматривая мою лабораторию.

— Господи боже мой, — сказал он. — Я, разумеется, слышал о твоем знаменитом химическом кабинете, но я понятия не имел…

— Мало кто имеет, — ответила я. — Стараюсь сохранять его приватным, насколько возможно.

— Тогда мне оказана великая честь.

— Именно, — сказала я.

Нет смысла изображать притворную скромность, когда обладаешь сокровищем.

Он приблизился к микроскопу.

— Эрнст Ляйтц, ей-богу, — сказал он. — Еще и бинокулярный. Очень мило. Просто очень мило.

Я изящно кивнула и придержала язык за зубами. Погодим и поглядим, подумала я, что нам кошка на хвосте принесла.

— Я видел тебя в церкви, — продолжил он. — Довольно находчиво — то, как ты спасла викария от травивших его репортеров.

— Вы там были? — удивилась я.

— Рыскал среди кладбищенского антаблемента,[46] — сказал Адам. Потом, увидев выражение моего лица, быстро пояснил: — Прятался за надгробием, имею в виду. Ты была великолепна.

Я слегка покраснела. Второй раз мне говорят, что я великолепна, — сначала Фели, теперь Адам Сауэрби.

Я не привыкла к столь неожиданным похвалам. Не знаю, что сказать.

— Думаю, тебе интересно, зачем я пришел, — сказал Адам, спасая ситуацию.

— Да, — ответила я, хотя на самом деле это была неправда.

— Первая причина…

Он извлек из кармана пробирку, в которой было что-то свернуто.

— Абракадабра, — сказал он, протягивая ее мне.

Я сразу же узнала содержимое.

— Моя ленточка для волос! — сказала я.

— В пятнах и всем таком, — подтвердил Адам.

— Где вы ее нашли?

— Там, где ты уронила. На крыльце церкви.

Я не склонна богохульствовать, но сейчас я была опасно близка к этому.

— Спасибо, — выдавила я, откладывая пробирку в сторону. — Я проведу анализы позже.

— Почему бы не сделать это прямо сейчас, чтобы я посмотрел?

У меня был соблазн отказаться, но мысль о славе меня победила. Химия — столь одинокое занятие, что в величайшие моменты никогда нет зрителей.

— Ладно, — согласилась я без дальнейших уговоров.

Я отлила немного дистиллированной воды в чистую мензурку, потом осторожно дюйм за дюймом извлекла ленточку из стеклянной пробирки, в которой ее принес Адам.

— Отобрал ее у одного моего давшего ростки образца, — сказал он. Увидев выражение обеспокоенности на моем лице, он добавил: — Сначала простерилизовал.

Ножницами я отрезала испачканный коричневым конец ленты и с помощью щипчиков погрузила его в воду.

Зажгла бунзеновскую горелку и протянула Адаму мензурку и пару никелированных щипцов.

— Держите ее над огнем, — проинструктировала я. — И она должна постоянно двигаться. Я мигом вернусь.

Я подошла к батарее бутылочек с химикалиями и достала азотную кислоту.

— Снимайте с огня, — скомандовала я. — Осторожно.

Я капнула в мензурку несколько капель кислоты.

— Благодарю, — сказала я и забрала мензурку.

Я медленно подогревала жидкость, постоянно поворачивая пробирку и наблюдая, как азотная кислота и вода быстро растворяют пятно.

Я продолжала это делать, пока вода не испарилась почти полностью, оставив на дне пробирки густую грязь. Затем добавила немного спирта, процедила смесь и отставила остывать.

— Какую кровь вы ожидаете получить у деревянного святого? — поинтересовалась я, пока мы ждали. — Артериальная кровь имеет больше кислорода и меньше азота, в то время как венозная — наоборот. Поскольку резной святой не дышит, каким, вероятнее всего, должен быть состав его крови?

Адам ничего не сказал, но пристально посмотрел мне в глаза.

Он сразу же понял, что в моем вопросе есть нечто большее, чем просто химия.

Когда все было готово, я поместила каплю осадка на чистую стеклянную пластинку и положила ее под микроскоп. Я улыбалась, когда изображение обрело резкость.

Адам весело выдохнул у меня над плечом.

— Смотрите, — пригласила я. — Четырехсторонние призмы. Из игольчатых кристаллов. CH_4N_2O.

— Умно, — заметил Адам. — Чертовски умно с твоей стороны подумать об этом.

Я согласилась с ним целиком и полностью.

— Вы сказали, что ленточка для волос — это первая причина, по которой вы пришли. А вторая?

— Вторая причина? О да, я подумал, что тебе это интересно. Прямо сейчас, когда мы с тобой говорим, святого Танкреда поднимают из гроба.

— Что? — изумленно произнесла я.

— Я подумал, тебе захочется посмотреть, — сказал он. — Подвезти тебя?

— Разумеется!

22

Мы неслись по дороге в Бишоп-Лейси в открытом «роллс-ройсе» Адама «Нэнси», и ветер свистел у нас в ушах.

— Они решили сделать это прямо сейчас, пока никто не вмешался. Мне намекнул викарий, — рассказывал Адам, перекрикивая шум открытой машины. — Я знал, ты никогда не простишь мне, если я не позволю тебе туда попасть.

— Но почему? — спросила я раз уже, наверное, в третий. — Вы не обязаны.

— Скажем, я просто хороший парень.

— Нет, — твердо возразила я. — Хочу знать правду.

— Что ж, — ответил Адам, — я всегда считал, что, когда эксгумируют кости великого человека, должен присутствовать настолько юный свидетель, насколько возможно, тот, кто будет жить дольше других присутствующих; тот, кто пронесет через года память о встрече лицом к лицу, так сказать, с историей.

— И я самый юный свидетель, насколько возможно? Это единственная причина?

— Да, — сказал Адам.

Черт бы побрал этого человека!

— Потом еще, — продолжал он, — я подумал, что тебе захочется быть первой в очереди тех, кто захочет бросить взгляд на «Сердце Люцифера».

Теперь уже я глупо ухмылялась.

«Сердце Люцифера!»

Мне в голову пришла неожиданная замечательная идея.

— Если то, что вы говорите, правда, — сказала я Адаму, — и окажется, что святой Танкред и правда был де Люсом, разве это не значит, что «Сердце Люцифера» по праву принадлежит отцу?

— Церковь может считать иначе, — ответил он, поразмыслив.

— О, бог с ней, с Церковью. Если они были достаточно глупы, чтобы выбросить бесценный бриллиант в могилу, вряд ли они так уж хотят его. Наверняка это дело проходит по одному из тех странных законов вроде закона об обломках кораблекрушения. Я спрошу у Даффи. Она наверняка знает.

Даффи читала нам какой-то роман Виктора Гюго, где законы об обломках кораблекрушения объяснялись подробно, аж до тошноты.

— Так или иначе, будет интересно, — заметил Адам, — хотя на твоем месте я бы не слишком надеялся.

Должно быть, он сразу заметил обескураживающий эффект, который произвели на меня его слова.

— Вот что я тебе скажу, — произнес он. — Я тут долго думал…

Я хранила молчание.

— Думал о том, что нам, вероятно, можно было бы произвести обмен. Скандал на скандал. Баш на баш.

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду, — ответила я, не желая слишком быстро утратить свое преимущество.

— Ты расскажешь мне, что нашла в спальне мистера Колликута, а я тебе — результаты аутопсии.

Он ухмыльнулся мне с выражением: попробуй откажись!

— Договорились! — сказала я. — Это были деньги, и изрядные деньги. Шестьсот фунтов, спрятанные под его кроватью в жестянке из-под «Плейерс».

— Фьюить! — присвистнул Адам и рассмеялся. — И полиция их не заметила?

— По-видимому, — ответила я, и он расхохотался еще громче.

— Теперь ваша очередь, — объявила я. — Аутопсия. Как вы о ней узнали? Выжали из доктора Дарби?

— Бог мой, нет! Добрый доктор Дарби слишком благоразумен. Я просто перемолвился словечком с кузеном Уилфридом.

Должно быть, у меня был глупый вид.

— Уилфридом Сауэрби из «Сауэрби и сыновья», местным гробовщиком. «Поставщики всего для похорон и помещений». Почти скороговорка.

Конечно же! Я совсем забыла об их родстве.

— Те, кто избрал смерть, а другая часть вашей семьи избрала жизнь, — сказала я. — Теперь припоминаю.

Как это похоже на де Люсов, — хотелось мне сказать, но это не та мысль, которой я собиралась делиться.

— Да, — подтвердил Адам. — Угрюмые Сауэрби.

— И?

— И что?

Он снова прикидывался дурачком.

— Ах да, аутопсия, — сказал он, когда я не купилась на его наживку. — Кузен Уилфрид был очень информативен. Разрыв внутренних органов. Все от пищевода до органов к югу от экватора. Уилфрид сказал, что никогда не видел ничего подобного. Впечатляюще, так он сказал.

— А причина?

Я едва могла сдержаться, но терпела изо всех сил.

— Они понятия не имеют. По крайней мере, сейчас.

Мне срочно надо сменить тему.

— Уф, — сказала я с таким видом, будто мне это неинтересно. — Подумать только.

Мы ехали молча минуту или около того, погруженные в собственные мысли, а потом я сказала:

— Постойте-ка, как они могут производить вскрытие могилы святого Танкреда? Я думала, епископ запретил им.

— Похоже, епископ передумал. И канцлер Ридли-Смит тоже.

— Что?

— Это правда, — сказал Адам. — Хотя епископы в целом не славятся своей гибкостью, этот, похоже, кардинально поменял свой взгляд на данный вопрос. Он отменил отозвание разрешения.

— Но почему? С чего ему это делать?

— Есть много, друг Горацио, такого, что тебе и не снилось, — с эффектной улыбкой сказал Адам.

Почему люди вечно цитируют мне эту заезженную старую фразу? Последний раз это был доктор Дарби, а до него сестрица Даффи.

Почему люди всегда цитируют «Гамлета», когда хотят казаться умными?

По мне, так слишком много Шекспира!

— Что вы имеете в виду? — боюсь, я высказалась слишком резко.

— Возможно, его заставили, — ответил Адам.

— Ха! — сказала я. — Никто не отдает приказы епископу.

Я не эксперт в теологии, но даже я это знаю.

— Разве? — поинтересовался Адам, несколько самодовольно, как мне показалось.

— Вы знаете что-то, о чем мне не говорите, — поняла я.

— Возможно, — сказал он, с каждой секундой все больше и больше напоминая Чеширского кота.

Как он меня раздражает!

— Вы знаете, кто командует епископом, и не скажете мне? — спросила я.

— Не могу сказать, — ответил он. — Вот в чем разница.

Мы приближались к болотистой местности, окружавшей церковь. Адам нажал на тормоза, чтобы не задавить дикую утку, переходившую дорогу.

Я выскочила из машины, хлопнув дверью.

Глядя прямо перед собой, я направилась в церковь, оставив Адама Традесканта Сауэрби, магистра искусств, члена Королевского садоводческого общества и прочая и прочая, упиваться сознанием собственной значимости.

— А, Флавия, — произнес викарий, когда я спустилась в крипту и начала пробираться среди камней, — мы тебя ждали.

— Так мило с вашей стороны дать мне знать, — ответила я, изгибая шею, чтобы заглянуть ему за плечо.

Джордж Баттл и его рабочие вбили клинья под ту плиту, на которой лежал труп мистера Колликута.

— На самом деле это крышка саркофага, — приглушенным шепотом объяснил викарий с таким видом, будто он комментатор на «Би-би-си» и ведет репортаж с какой-то особенно торжественной церемонии для «Хоум Сервис».[47]

Компактная лебедка должна была поднять камень, и веревки уже были подсунуты снизу.

— Ты как раз вовремя. Боже мой, подумать только, что через несколько секунд мы посмотрим в лицо… конечно, с учетом твоих склонностей, я знаю, ты бы не хотела пропустить момент, обещающий…

— Поднимаем! — скомандовал Джордж Баттл.

С гулким стоном камень приподнялся на дюйм.

— Говорят, когда открывали кое-какие королевские гробницы, рабочие находили обитателей нетронутыми временем, облаченными в доспехи, в золотой короне и с такими лицами, будто они только что заснули. А потом внезапно, через минуту или около того, оказавшись на воздухе, они рассыпались в прах. Представители королевских семей, разумеется, не рабочие.

— Тянем!

Камень со скрежетом приподнялся еще на дюйм.

— Возможно, тебя заинтересует, Джордж, — произнес викарий, — что каменщику, который вскрывал могилы цареубийц Кромвеля и Айртона,[48] заплатили семнадцать шиллингов за беспокойство.

Джордж Баттл ничего не ответил, только с мрачным видом снова дернул веревку.

— Тянем!

Вот вокруг камня появилась темная трещина.

— О небеса! — проговорил викарий. — Я волнуюсь, как школьник. Давайте я помогу вам.

— Осторожно пальцы, викарий! — крикнул Джордж Баттл. — Вы лишитесь их, если эта штуковина упадет!

Викарий отскочил.

Теперь камень высвободился из своей выемки и медленно покачивался из стороны в сторону, будто двухтонный мраморный маятник.

Я ощутила порыв ветра и вдохнула холодную вонь могилы.

— Теперь поворачивай его, Норман. Хватайся за этот клин, Томми. Осторожно! Осторожно!

Камень сошел со своего места, обнажив черную зияющую дыру. Я подалась вперед, но смогла рассмотреть только несколько кирпичей, окаймляющих ее. Викарий положил мне руку на плечо и улыбнулся. Представлял ли он, что я его дочь Ханна, вернувшаяся из могилы ради этого чудесного, но жутковатого момента?

Он сжал мое плечо, и я положила свою ладонь на его руку. Никто из нас не произнес ни слова.

— Теперь ниже… ниже… ниже… Вот так… ниже… ниже…

С раздражающим грохотом камень опустился на пол.

— Хорошая работа, — сказал Норман, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Дай-ка сюда этот фонарь, — попросил Томми, и Джордж Баттл протянул ему его.

Томми забрался на край, широко расставил ноги и посветил фонарем в бездну.

— Чтоб мне провалиться, — пробормотал он.

Следующим был викарий. Он медленно выступил вперед, наклонился и, выглядывая из-за ног Томми, долго смотрел вниз.

Не говоря ни слова, он поманил меня согнутым пальцем.

Хотя прошло всего пару дней, мне казалось, будто я ждала этот момент целую вечность. Теперь он наступил, и я поймала себя на том, что колеблюсь.

Что я сейчас увижу? Святого Танкреда с нетронутым лицом? Бриллиант размером с яйцо индюшки — «Сердце Люцифера»?

Я медленно склонилась над краем ямы и заглянула внутрь.

На дне в свете фонаря, вероятно, десятью футами ниже, валялась куча заплесневевшей ткани и старых зеленых костей, запорошенная пылью и слегка пованивающая.

Это все покоилось в свинцовом саркофаге, крышка которого была снята и стояла в углу.

Ветхая палка из черного резного дерева, по форме отдаленно напоминавшая пастуший посох, была небрежно брошена поверх кучи, словно высохшая, потрепанная непогодой ветка, валяющаяся на угольях потухшего костра.

Епископский посох святого Танкреда, вырезанный из терновника Гластонбери, происходящего, как говорили, от самого Святого Грааля.

В более толстой части четко виднелась зияющая овальная дыра с гнутыми металлическими зажимами там, где что-то было. «Сердце Люцифера» исчезло.

Кто-то побывал здесь до нас.

23

— Бог мой, — сказал викарий. — Кто-то нас опередил.

Мы вдвоем стояли плечом к плечу на краю дыры, уставившись в нее, будто в недра колодца. Из неровного проема на полпути вниз нам в лицо повеяло холодной вонью. На дне ямы жалкие обрывки мантии святого Танкреда задрожали на ветру.

— Кто-то проделал дыру в стене, — сказала я.

— Обвал, — предположил Джордж Баттл, отстраняя меня от ямы и занимая мое место. — В старых церквях такое бывает.

Неожиданно и тихо за нашими спинами появился Адам. Он был одет в мягкую кепку, резиновые сапоги и куртку, укомплектованную кучей карманов, раздувшихся от научных причиндалов. Его экипировку завершала массивная сумка с камерой.

— Если можно, — довольно резко сказал он викарию, — я бы хотел спуститься до того, как нам помешают.

— Разумеется. Альберт, вы не могли бы дать мистеру Сауэрби лестницу…

Он обращался к мистеру Гаскинсу, вошедшему в склеп следом за Адамом.

— Лестницу? — переспросил мистер Гаскинс с таким видом, будто не знал значения этого слова или не хотел, чтобы его беспокоили.

— В кузове грузовика мистера Баттла есть лестница, — любезно подсказала я. — Даже несколько.

— Норман, — сказал мистер Баттл, глянув на подручных. Высокий Норман наклонил голову и вышел в сводчатый дверной проем.

Очень долго никто ничего не говорил, все переминались с ноги на ногу и смотрели куда угодно, только не друг на друга.

Я задумалась — почему.

Я мельком осмотрела оставшихся рабочих. Томми из Мальден-Фенвика воспользовался перерывом, чтобы выкурить сигарету. Другой мужчина, имени которого я не знала, отрицательно покачал головой, когда Томми достал пачку и предложил ему угоститься.

Никакой праздной болтовни не было. Только группа рабочих, беспокойно ожидающих, когда можно будет продолжить начатое.

Потом вернулся Норман с лестницей, и его громкое появление разрушило чары молчания. В результате шумного обсуждения лестницу наконец установили так, чтобы можно было спуститься в могилу святого.

Адам вскочил на край камня и поставил ногу на верхнюю перекладину.

— Пожелайте мне удачи, — сказал он, взял фонарь у Томми и начал спускаться.

— Адам… — начал викарий.

Адам остановился, уже почти скрывшись из виду. Вид у него был удивленный.

— Давайте помолимся, — обратился к нам викарий удивительно сильным голосом, и мы все склонили головы. — Господи! Ты стал для нас прибежищем от рода в род. Прежде чем появились горы и были созданы земля и вселенная, и от века и до века Ты существуешь. Не подвергай человека унижению! И сказал Ты: «Возвратитесь, сыны человеческие». Ибо тысяча лет в очах Твоих, Господи, как день вчерашний, который прошёл, и как стража в ночи. Аминь.

— Аминь, — эхом отозвались мы.

Вопросительное лицо Адама было обращено к нам и казалось странно бледным в свете фонаря.

— Просто на всякий случай, — сказал викарий.

— Спасибо, — тихо отозвался Адам и скрылся из виду.

Я узнала слова викария, это псалом 90 из «Устава погребения умерших». Но почему он его выбрал? Думал о святом Танкреде? Об Адаме? О потерянной дочери или о себе?

Пока Адам спускался, лестница подрагивала. Я заглянула за край и увидела, как он достает из сумки мощную вспышку. Вскоре шахта и даже комната, где мы находились, были освещены сериями белых вспышек из ямы.

Сверху мало что можно было рассмотреть. Мне пришлось довольствоваться тем, что можно было услышать. Сначала царила тишина, лишь иногда разбиваемая сдавленными восклицаниями. А потом Адам начал насвистывать.

Я сразу же признала мелодию. Это песня, которую мы пели в отряде девочек-скаутов, и мне вспомнились слова:

Упакуйте свои проблемы в старый мешок и улыбайтесь, улыбайтесь, улыбайтесь.

Пока у вас есть «люцифер»,[49] чтобы зажечь сигарету, улыбайтесь, парни, в этом шик…

Никто в помещении не улыбался, как намекала нам песня. Рабочие неловко переглядывались, как будто насвистывание Адама, отражавшееся странным эхом, нарушило некое великое табу.

— Адам… — окликнул его викарий.

— Извините. — Слово всплыло из могилы и эхом повисло в воздухе.

Свистел ли он бездумно, или в этом скрывался некий смысл? Если так, то какой?

Только сейчас я осознала, что в склепе появились и другие люди. Одним из них был крупный мужчина в черном костюме, пасторском воротнике и с видом подчеркнутой святости.

Епископ. Никаких сомнений.

— Ваша милость, — сказал викарий. — И канцлер Ридли-Смит.

Он обменялся рукопожатиями с новоприбывшими, но не очень радостно.

Так вот он какой, канцлер — или член городского магистрата — Ридли-Смит, отец Джослина. И я его уже видела: он был тем мужчиной на фотографии, который вручал приз мисс Танти.

Я внимательно его изучила.

Суровый человек, подумала я, с жесткими водянистыми карими глазами, профессионально бегавшими по сторонам, постоянно перещелкивавшимися с одного из нас на другого, словно каретка пишущей машинки. Я сразу же пожалела всех обвиняемых, кому когда-либо доводилось стоять в суде перед этими неподвижными круглыми глазами.

Лоб у него был постоянно нахмурен, как у человека, который только что учуял неприятный запах, и это впечатление усиливалось тем фактом, что у него полностью отсутствовали брови и ресницы. Его покрытый пятнами нос был расплющен, как будто в молодости он занимался боксом, но не очень успешно.

Пьяница, — решила я.

Хотя член городского магистрата Ридли-Смит не был физически крупным человеком, одно его присутствие, казалось, выдавило весь воздух из склепа, и внезапно стало душно.

Он покачивался на удивительно крошечных ногах и нетерпеливо смотрел по сторонам.

— Ну что ж, давайте закончим с этим, — сказал он необыкновенно хриплым грубым голосом, доставая из кармана жилета часы с крышкой, выдвинул губу и проверил время. — Где останки?

Когда он неловко вернул часы на место, я не могла не обратить внимание, что его запястье, точно как запястье миссис Ридли-Смит на фотографии в Богмор-холле, было необычно слабым и гибким.

Что там говорил Доггер? Классический случай отравления свинцом.

Интересно, в давние дни в Индии член городского магистрата тоже проводил время с оловянными солдатиками жены?

— Мы еще не подняли их, — ответил викарий. — Я подумал, лучше подождать, пока вы…

— Не надо, вы заставляете церковь, суд и полицию ждать. Предлагаю продолжить.

Под церковью он имел в виду епископа; под судом себя. Кто же, черт возьми, представляет полицию?

И тут я заметила инспектора Хьюитта. Он стоял в тени рядом с епископом. Я улыбнулась ему, но, кажется, он меня не заметил. Его глаза двигались по склепу с тем же холодным выражением, что и у члена городского магистрата Ридли-Смита. А может, еще более холодным.

— Продолжайте, — распорядился епископ, облизывая губы.

И в этот самый миг на верху лестницы появилась голова Адама, его подбородок оказался точно на уровне каменного края могилы святого. Мне тут же вспомнилась голова Иоанна Крестителя.

— Что ж, — сказал он, нарушив иллюзию. — Внизу чисто.

— Кто этот… человек? — вопросил член городского магистрата Ридли-Смит. — Он не имеет права находиться внизу. Кто дал ему разрешение?

— Мы дали, — ответил епископ. — Может, вы припоминаете…

Но член городского магистрата Ридли-Смит уже не слушал. Его лицо стало похожим на одну большую грозовую тучу.

— Пойдем, Мартин, — прорычал он и неловко отступил от дверного проема.

Мартин, четвертый рабочий, тот Мартин, который все время молчал, который не обмолвился ни словом с тех пор, как я его впервые увидела, сказал бесцветным дерганым голосом:

— Теперь все кончено.

Три слова. Но их оказалось достаточно, чтобы в моем мозгу вспыхнул фейерверк, распространяя огни и искры во всех направлениях.

Этот голос! Я его уже слышала. Но где?

Мой слух никогда не подводил меня в прошлом, и я ожидала, что он не подведет меня и сейчас.

Я мысленно проиграла слова мужчины: «Теперь все кончено».

В глубине моего мозга что-то щелкнуло, и я услышала этот самый голос, говорящий: «Петр Ильич Чайковский… Франц Шуберт… «Лебединое озеро»… «Смерть и дева»…» Тот самый голос, который доносился из спрятанного громкоговорителя в комнате Джослина в Богмор-холле!

Бенсон!

Этот молчаливый рабочий — сторож Джослина! Он был здесь с самого начала и шпионил, когда вскрывали могилу святого Танкреда!

Когда я мельком увидела часть его лица на лестнице, я сразу поняла, что где-то его видела, но не могла вспомнить где. Разумеется, это было здесь, в склепе, где его безмолвное незаметное присутствие в тени не привлекало внимания.

Теперь он уходил из каменного помещения, шаркая следом за своим хозяином.

И как будто чтобы подтвердить то, что я и так знала, Томми сказал:

— Пока, Бенсон.

— Ну что ж, — вмешался епископ. — Я предлагаю продолжать. Уже поздно. Завтра Пасха. У нас осталась лишь пара часов и еще много работы. Пожалуйста, сообщите мне, когда останки извлекут, мистер Гаскинс, и мы приготовим оссуарий.

И он тоже удалился.

Адам забрался на край камня и уселся, болтая ногами в дыре.

Откуда-то снизу раздался грохот дерева, и лестница застучала о каменные края.

— Привет! — окликнул Адам, глядя в дыру. — В могиле кто-то шевелится.

Лестница снова дернулась, и появилось красное лицо, измазанное грязью и удивившееся при виде нас.

Это был сержант Грейвс.

— А вот и вы, шеф, — сказал он инспектору Хьюитту, освещая фонарем путь, по которому пришел сюда. — Этот туннель и правда ведет отсюда на церковное кладбище.

Блестяще, — хотела сказать я, но придержала рот на замке. Очевидно, что вторая ветвь туннеля, та, по которой я не пошла, ведет в настоящую могилу святого Танкреда.

Сержант слез с лестницы и уселся на краю ямы рядом с Адамом, смахивая грязь с одежды.

Инспектор кивнул, его лицо не выражало никаких эмоций. Он не произнес того, что наверняка было у него на уме: что марш-бросок сержанта по туннелю, словно пылесос, наверняка стер все следы грабителей.

Но и следы моей разведки тоже, так что я решила ничего не говорить. Возможно, инспектор вообще не знает о «Сердце Люцифера». И епископ с канцлером тоже.

Однажды я слышала пословицу: «Не буди лихо, пока сидит тихо».

Придержу-ка я язык за зубами. Да не скажет никто и никогда, что Флавия де Люс — болтушка.

Но что это? Инспектор Хьюитт поймал мой взгляд и движением головы в сторону и закатыванием глаз посылал мне послание, ясное, как газетные заголовки. НАВЕРХ, говорило оно. НЕМЕДЛЕННО.

Мы мило прогуливались по длинной траве в задней части кладбища, инспектор и я.

— Твои отпечатки повсюду в этом туннеле, — сказал инспектор, указывая на оживленную гробницу Кассандры Коттлстоун.

Я изобразила удивление и затруднение. Легко заметить, что куча людей носит легкие парусиновые туфли на резиновой подметке.

— Не утруждайся, — добавил он. — У нас есть отпечатки твоих ног в документах. И отпечатки пальцев тоже.

— Что ж, — сказала я. — Это долгая история. В трубу органа угодила летучая мышь, и я пыталась выяснить, как она попала в церковь. Я боялась, что у нее бешенство. Не хотела, чтобы с Фели что-нибудь случилось. Она помолвлена и собирается замуж, знаете ли, и я опасалась…

Я попыталась разыграть спектакль под названием «содрогания и всхлипывания», но не получилось.

Проклятие! Я всегда могла пустить слезу в случае необходимости. Что, черт побери, со мной произошло? Я становлюсь черствее? Вот что значит двенадцать лет?

— Очень похвально, я уверен, — заметил инспектор. — И что ты обнаружила в кроличьей норе?

Поскольку слезы меня подвели, я решила поразить его подробностями.

Я зачастила, и довольно честно:

— Туннель ведет от гробницы Коттлстоун в место, где я обнаружила тело мистера Колликута. Было еще одно ответвление, но я туда не ходила. Есть камень, который можно сдвинуть с помощью железных ручек. Вот как они его туда принесли. Его убили внутри органа и принесли туда либо через гробницу, либо через кладбище и туннель. Судя по отпечаткам ног, которые были там до моих, я подозреваю, что убийца не один человек.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался инспектор.

— Нет, — откровенно солгала я.

Как я могу рассказать ему о мисс Танти, или Безумной Мег, или о Джослине Ридли-Смите, или о миссис Баттл, или даже об Адаме и «Сердце Люцифера»?

Как я уже говорила ранее, надо же дать ему возможность хоть что-то обнаружить самостоятельно. Это честно.

— Флавия…

Я люблю, когда он произносит мое имя.

— Ты должна помнить, что на свободе опасные убийцы.

Мое сердце заколотилось.

Опасные убийцы на свободе! Это слова, услышать которые мечтает каждый сыщик-любитель. С тех пор как я впервые услышала их по радио, когда их произнес Филип Оделл в «Деле о пропавших мраморных шариках», я жаждала, чтобы кто-то сказал их мне. И вот оно! «Опасные убийцы на свободе!» Мне хотелось пожать инспектору руку.

— Да, — отозвалась я. — Знаю. Буду осторожна.

— Это не просто вопрос осторожности. Это дело жизни и смерти.

«Дело жизни и смерти!» Еще одна великая фраза! Вероятно, еще более великая, чем «опасные убийцы на свободе».

Чаша преступлений переполнена, — подумала я.

— Флавия, ты меня не слушаешь.

— Слушаю, инспектор, — уверила его я. — Просто думала о том, как благодарна вам за предупреждение.

— Ты должна держаться от церкви как можно дальше. Понимаешь?

— Но завтра же Пасха!

— Можешь посещать ее со своей семьей. Все.

Все? Меня отсылают? Выгоняют, словно горничную, которую поймали на том, что она сунула нос в хозяйский шерри?

Он уже уходил прочь по высокой траве, когда я додумалась его окликнуть:

— Инспектор, как миссис Хьюитт?

Он не остановился и не обернулся. На самом деле он даже не замедлил шаги.

Явно он меня не услышал.

24

Не спрашивайте меня откуда, но, проезжая на «Глэдис» мимо каменных грифонов на воротах Малфорда, я знала, что что-то не так.

Трудно объяснить, но было такое ощущение, что между ударами сердца дом куда-то исчезает, словно невидимый художник то стирает его, то рисует заново.

Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного.

Казалось, каштановая аллея никогда не кончится. Чем усерднее я крутила педали, тем медленнее, казалось, приближалась.

Но наконец я открыла входную дверь.

— Привет! — окликнула я, будто путник, неожиданно наткнувшийся на ведьминский домик посреди леса, будто я не живу здесь всю свою жизнь. — Привет! Кто-нибудь дома?

Разумеется, ответа не было.

Они, скорее всего, в гостиной. Они всегда в гостиной.

Я побежала в западное крыло, стуча ногами по коврам.

Но гостиная пустовала.

Я удивленно стояла в дверях, когда за моей спиной что-то стукнуло.

Должно быть, звук донесся из отцовского кабинета, одной из двух комнат Букшоу, доступ в которые был запрещен. Второй был будуар Харриет, который, как я уже говорила, отец сохранял как мемориал, где каждая бутылочка из-под духов, каждая пилка для ногтей и пуховка оставались точно в том виде, как они были, когда она покинула дом в тот последний день.

В будуар нельзя входить ни при каких обстоятельствах, а в кабинет отца можно входить только по его распоряжению.

Я постучала и открыла дверь.

Доггер с удивленным видом поднял глаза. Неужели он не слышал, как я бежала по вестибюлю?

— Мисс Флавия, — произнес он, откладывая альбом с марками, который упаковывал в коробку.

— Что случилось? — спросила я. — Где все? — Я все еще чувствовала неловкость после нашей последней встречи, когда меня внезапно накрыла волна сентиментальности.

— Полагаю, мисс Офелия ушла в спальню по причине головной боли. Мисс Дафна сортирует книги в библиотеке.

Мне не требовалось спрашивать — зачем. Сердце мое упало.

— А отец?

— Полковник в своей комнате.

— Доггер, — выпалила я, — что случилось? Я поняла, что что-то не так, когда только проехала ворота Малфорда. В чем дело?

Доггер кивнул.

— Вы тоже это чувствуете, мисс.

Никто из нас не мог подобрать слова, а потом Доггер произнес:

— Полковнику де Люсу позвонили.

— Да? От кто?

Мне так не терпелось, что я даже не смогла сказать «от кого?».

— Боюсь, не могу сказать, — ответил Доггер. — Звонивший не представился. Он настоял на том, чтобы говорить непосредственно с полковником де Люсом.

— Это все дом? — спросила я. — Букшоу продали?

Мои кости вскипели. Душа застыла. Кажется, меня сейчас стошнит.

— Не знаю, — сказал Доггер. — Полковник не поделился со мной. Должен признать, что я тоже об этом подумал.

Если бы я не была Флавией де Люс, я бы отправилась в комнату отца и потребовала объяснений. В конце концов, это же моя жизнь, не так ли?

У меня было такое ощущение, будто я за минуту повзрослела на несколько лет.

Признай это, Флавия, — подумала я. — У тебя просто не хватает пороху схватить льва за гриву в его логове.

По какой-то странной ассоциации я вспомнила о члене городского магистрата Ридли-Смите и его специфическом львином лице.

— Доггер, — спросила я, меняя тему со скоростью курьерского поезда, — что бы ты сказал, если бы я спросила тебя об ослабленных мышцах, вялых ладонях и подволакивающихся ногах?

— Я бы сказал, что вы снова побывали в Богмор-холле, — ответил Доггер с честным и преисполненным добродетели лицом.

— А если бы сказала, что не была там?

— В таком случае, мисс, мне бы пришлось спросить вас о дополнительных подробностях.

— А я бы тебе ответила, что встретила кое-кого с такими симптомами, а кроме этого — с большими круглыми немигающими глазами, без ресниц и бровей, с провалившимся носом, пятнистым коричневатым лицом и жуткими морщинами между бровями.

— А я бы сказал, хорошая работа, мисс Флавия. Весьма наблюдательное описание facies leonia — так называемого львиного лица. Уместно ли, если я поинтересуюсь, бывал ли этот человек в Индии?

— В точку, Доггер! — обрадовалась я. — В самую точку! Классический случай отравления свинцом, я полагаю?

— Нет, мисс, — ответил Доггер. — Классический случай болезни Хансена.

— Никогда о такой не слышала, — заметила я.

— Осмелюсь возразить, — сказал Доггер. — Более широко она известна как проказа.

Проказа! Ужасная болезнь, о которой нам всем рассказывали в воскресной школе, страшная болезнь, которой отец Дамиан[50] заразился от прокаженных Молокаи: побелевшая, покрытая коростой, шелушащаяся кожа, голубоватые язвы, сгнившие носы, отваливающиеся пальцы рук и ног и лицо, в итоге превращающееся в безнадежную развалину. Прокаженные Молокаи, которым мы регулярно посылали пожертвования, собираемые в воскресной школе.

Проказа! Тайный страх каждой девочки и мальчика в Британской империи.

Наверняка Доггер ошибается.

— Я думала, люди от нее умирают, — сказала я.

— Да. Иногда. Но в некоторых случаях она переходит в спящую форму, не развивается активно, и это может длиться годами.

— Сколько?

— Десять, двадцать, сорок, пятьдесят. По-разному. Нет общего правила.

— Она заразна? — спросила я, и внезапно меня охватило отчаянное желание вымыть руки.

— Не настолько, как можно было бы подумать, — ответил Доггер. — На самом деле почти не заразна. У большинства людей естественный иммунитет к возбудителю этой болезни — Mycobacterium leprae.

Годами я страстно мечтала расспросить Доггера, откуда у него такие обширные познания в медицине, и до сих пор мне удавалось сдерживать свой порыв. Это не мое дело. Даже легкий намек на его тяжелое беспокойное прошлое станет непростительным вторжением.

— Я сам знавал случай, когда папулы продромальной стадии…

Внезапно он умолк.

— Да? — подтолкнула я.

Такое впечатление, будто глаза Доггера упаковали свои пожитки и улетели в какое-то отдаленное место. В другой век, быть может, в другую страну или на другую планету. Спустя какое-то время он произнес:

— Как будто…

Как будто меня тут не было. Внезапно голос Доггера упал до шелеста листьев, вздохов ветра в исчезнувшей иве.

Я затаила дыхание.

— Бассейн, — медленно проговорил он, и его слова бусинами нанизывались на длинную нитку. — В джунглях… иногда вода чистая, и ее можно пить… иногда мутная. Погрузи в нее руку — и она исчезает.

Доггер вытянул дрожащую руку, чтобы прикоснуться к чему-то, чего я не видела.

— Она исчезла… или она там, невидимая? Кто-то ищет в глубинах, беспомощный, в надежде найти… что-то… что угодно…

— Все хорошо, Доггер, — сказала я, как всегда, и прикоснулась к его плечу. — Это не имеет значения. Неважно.

— О, но это имеет значение и это важно, мисс Флавия, — возразил он, поразив меня своей настойчивостью. — И может быть, сейчас более чем когда-либо.

— Да, — автоматически повторила я. — Может быть, сейчас более, чем когда-либо.

Я не совсем понимала, о чем шла речь, но была уверена, что разговор должен быть продолжен во что бы то ни стало.

Не меняя темы, я заметила мимоходом, как будто ничего не произошло:

— Не нарушая ничьей конфиденциальности, могу сказать, что человек, которого я имею в виду, это член городского магистрата Ридли-Смит.

В конце концов, если бы Доггер был со мной в склепе, он увидел бы его своими глазами.

— Я слышал о нем, не более, — ответил Доггер.

— А тот другой, о котором я спрашивала тебя раньше, это его сын Джослин.

— Да, припоминаю. Отравление свинцом.

— Именно, — сказала я. — Ты заключил, что я была в Богмор-холле.

— Я слышал разговоры о сыне, — продолжил Доггер. — Слуги говорят. На рынке ходят слухи.

— Но не о его отце? — подсказала я.

— Нет. Об отце нет. Во всяком случае, описание наружности.

— Бедный Джослин! — воскликнула я. — Если твой диагноз верен, его мать страдала от отравления свинцом, а отец — прокаженный.

Доггер печально кивнул.

— Такое случается, пусть даже мы делаем вид, что нет.

— Они будут жить? — спросила я.

Я медленно подвела разговор к самому важному вопросу.

— Сын — может быть, — ответил Доггер. — Отец нет.

— Странно, не так ли? — сказала я. — Начавшая развиваться проказа убьет его.

— Сама по себе проказа редко бывает смертельна, — заметил Доггер. — Ее жертвы, как правило, умирают от почечной или печеночной недостаточности. А теперь, если вы меня извините, мисс…

— Разумеется, Доггер, — ответила я. — Прости, что помешала. Знаю, у тебя дела.

Все висело на волоске. Доггер был на грани того, чтобы провалиться в один из своих «эпизодов». Я знала, что он просто хочет уйти в свою комнату и тихо развалиться на части.

Но худшее позади, по крайней мере сейчас, и ему надо дать возможность побыть в одиночестве.

— Что происходит, Дафф? — спросила я, врываясь в библиотеку с таким видом, как будто в Букшоу был обычный приятный день.

Моя сестрица удивительно проницательна, пусть даже она делает вид, что это не так. Если и правда звонили с плохими новостями, Даффи уже наверняка разнюхала все подробности.

По этой части она очень похожа на меня.

— Ничего, — ответила Даффи, не отрываясь от сортировки книг. Такое ощущение, что чувство трогательной близости, возникшее между нами во время нашего сестринского перемирия, утекло, словно песок в песочных часах.

— Кто звонил? — спросила я. — Мне показалось, я слышала звонок.

Звонящий телефон был такой редкостью в Букшоу, что на эту тему можно было распространяться, не вызывая подозрений.

Даффи пожала плечами и открыла «Незнакомку из Уайдфелл-холла».[51]

Что бы ни огорчило отца, он этим не поделился.

Что, в некотором роде, успокаивало. Мои сестры все знали. Что знала Даффи, то знала и Фели. Что знала Фели, то знала и Даффи.

Что знала Флавия, было шишкой на бревне в морской впадине. Темной, мрачной и никому не ведомой.

Пытаясь немного разрядить обстановку, я сказала:

— Хочу почитать хорошую книгу. Посоветуешь мне что-нибудь интересное?

— Да, — отозвалась Даффи. — Священную. Библию.

С этими словами она захлопнула «Незнакомку из Уайдфелл-холла» и величаво покинула комнату.

Вот тебе и родная кровь.

25

Ужин был шарадой.

Отец не почтил нас своим присутствием.

Фели, Даффи и я сидели за едой, ведя себя до отвращения прилично: передавали соль и перец, подавали холодный горох, сопровождая все это изысканными просьбами и благодарностями.

Ужасно.

Никто из нас не знал, что происходит с Букшоу и с отцом, и никто не хотел быть первым, кто об этом спросит, — тем, кто бросит последний камень, тот самый камень, который навеки разрушит наш хрупкий стеклянный дом.

Как будто слова могут вызвать его окончательное падение.

— Прошу прощения, могу я вас покинуть? — спросила Даффи.

— Разумеется, — слишком быстро ответили мы с Фели в унисон.

Мне хотелось заплакать.

Еще мне хотелось уйти в лабораторию и приготовить огромную партию йодистого азота и взорвать весь мир и всех в нем, превратив их в огромный гриб багрового дыма.

Люди подумают, что настал конец света.

Море стеклянное, подобное кристаллу… звезда Полынь, семь светильников, радуга вокруг престола, и второй ангел проливает свой сосуд на море, которое превращается в кровь мертвеца.

Я им покажу!

Им придется задуматься.

Кровь мертвеца.

Все началось с крови, не так ли?

Вот что вертелось в моем мозгу, когда я поднималась по ступенькам.

В начале были кровь раздавленной лягушки и кровь моей семьи, отливающая красным под микроскопом. Витраж с кровью Иоанна Крестителя и кровь, капавшая с деревянного чела святого Танкреда. Мне до сих пор не представилась возможность рассказать викарию о результатах моего анализа.

Потом кровавое пятно на полу внутреннего помещения органа, где убили мистера Колликута, но, конечно, это была не кровь. Это окрашенный красным цветом спирт из сломанного манометра органа.

Крови мистера Колликута там не было.

Конечно же!

Ни капли.

Ни в помещении, где его убили, ни в могиле, где оставили его тело, нигде между этими двумя точками, насколько я знала.

В деле мистера Колликута стоял вопрос не столько о кровавых пятнах, сколько об их отсутствии.

Очевидный вывод: его не зарезали и не застрелили, а отравление, к моему превеликому сожалению, даже не обсуждалось.

Несмотря на то что гробовщик Уилфрид Сауэрби сказал Адаму о внутренних разрывах, очевидно, что эти повреждения были нанесены уже после смерти.

Никакой крови.

Что и требовалось доказать.

Не надо быть профессором Эйнштейном, чтобы понять, что мистер Колликут, вероятнее всего, умер от удушья. На самом деле я поняла это, как только его увидела.

Один противогаз уже о многом говорил.

И тут я вспомнила, что были еще белые рюши под подбородком. Как у разбойника.

Носовой платок. Засунутый под противогаз.

Но зачем?

Ответ стукнул меня словно упавший на голову кирпич.

Эфир! Диэтиловый эфир!

Старый добрый (C_2H_5)2O.

Это вещество открыли в VIII веке персидский алхимик Абу Абдалла Джабер бен Хайям бен Абдалла аль-Куфи, иногда именуемый Гебером, а в XIII веке Раймунд Луллий, иногда называемый Доктор Иллюминатус, и его в мгновение ока можно состряпать дома из серной кислоты и нагретого винного камня. Его также можно утащить из больницы или приемной врача.

Легко было представить последние секунды мистера Колликута: влажный платок, прижатый к носу, сначала холод, а потом сильное жжение, сменившееся онемением. Горячий сладковатый привкус, когда он пытался вдохнуть, тепло в желудке, притупление всех чувств, кружащаяся темнота, а потом… что?

Что ж, разумеется, смерть, если эфир держали слишком долго или его было слишком много. Вполне могли случиться паралич центральной нервной системы и отказ дыхательного аппарата, если не оказать необходимую помощь. Я прочитала эти скверные подробности в классическом труде Генриха Брауна «Местная анестезия», зачитанный экземпляр которого дядюшка Тар держал на полке над письменным столом. Его собственные эксперименты с новокаином и стоваином (названным в честь француза Эрнеста Фурно,[52] фамилия которого по-французски означала «печка»)[53] были хорошо задокументированы на полях дневников дядюшки Тара микроскопическими заметками.

Но кто в наши дни в Бишоп-Лейси может раздобыть эфир? Очень немногие.

На самом деле, если задуматься, врач — это единственный человек на земле, который регулярно носит с собой в чемоданчике это вещество.

Мне надо поговорить с доктором Дарби.

Завтра пасхальное воскресенье. Он почти наверняка будет дежурить в церкви на случай медицинской необходимости, как обычно, организуя игры с пасхальными яйцами. Можно поймать его у покойницкой и мимоходом поинтересоваться, не пропадало ли у него что-либо из его чемоданчика в последнее время.

Но сначала мне надо поспать.

Должно быть, это Доггер принес Эсмеральду из оранжереи, потому что я обнаружила, что она с довольным видом взгромоздилась на железное кольцо лабораторного стенда, снеся свежее яйцо мне в кровать.

Сохраню его на утро, решила я. Завтра предстоит долгий день. Отец разбудит нас в пять утра, чтобы мы могли легко позавтракать перед трехчасовой службой.

Будучи католиками, мы обязаны поститься как минимум с полуночи, перед тем как получить святое причастие. Только те, кто был очень болен или находился при смерти, могли съесть тост с мармеладом.

Однако отец был с этим не согласен.

«Горячий завтрак необходим, если не обязателен, — говаривал он нам. — Никогда не знаешь, когда ты поешь в следующий раз и поешь ли ты вообще».

Это мудрость, которую он, по-видимому, сформулировал во время военной службы, но мы были достаточно умны, чтобы не задавать вопросы. В дискуссии с викарием он установил срок в три часа, достаточный, чтобы удовлетворить и желудок, и дух закона.

Должна сказать, что отец намного опережает время. Он не видит ничего плохого в том, чтобы принимать святое причастие у алтаря англиканской церкви, вместо того чтобы ездить за этим в Хинли в Деву Марию Семи Скорбей.

«Это наш непременный долг, — вечно твердит он нам, — поддерживать местного производителя».

Что ж, да будет так.

В восемь утра мы будем присутствовать на утрене, а в одиннадцать примем участие в литургии, где будут задействованы все: хор, орган, псалмы с традиционными ответами, первоклассная проповедь — в общем, весь парад.

Я откопала под кроватью коллекцию пластинок, позаимствованных из спальни Фели: «Концерт для фортепиано ля минор» Грига, который, по словам Фели, изображал солнечный свет и тени в ледяных фьордах, где в море падают блестящие, как бриллианты, куски льда размером с Букшоу.

Я завела граммофон, поставила иголку на бороздки пластинки, нырнула под одеяло и подтянула его к ушам, когда зазвучала музыка.

Под колыбельную в исполнении струнного оркестра Лондонской филармонии я уснула мертвым сном еще до начала весны.

Мне снилось, что я на кладбище Святого Танкреда, где среди могил были расставлены столы, примерно с дюжину. За столами сидели жители Бишоп-Лейси и окрестностей, все одетые в костюмы Арлекина с ромбовидными узорами. Цвета их шелков были настолько роскошными, что люди казались фигурами на витражах.

На столе перед каждым игроком — или участником соревнования, я не уверена, — стояли одинаковые пазлы, запечатанные, и за каждым человеком стоял рефери с пестрым флагом.

О, вот так веселье, — подумала я. — Турнир по сбору пазлов.

Раздался свисток, флаги метнулись вниз, и игроки открыли коробки и начали, как безумные, лихорадочно разбирать части пазла. Один или два человека уже нашли детали, образующие край картинки.

Судья в напудренном парике и пенсне прогуливался между столами, останавливаясь за спиной каждого игрока на пару секунд, чтобы сделать какие-то заметки в огромной старой папке.

Когда я приблизилась, чтобы рассмотреть пазлы получше (похоже, они изображали либо святого с золотым свечением вокруг головы, либо залитую лунным светом скалу, выступающую из полуночного моря), темная фигура в церковном облачении (это викарий?) жестами дала понять, что мое вмешательство тут же будет пресечено человеком с лопатой.

Я резко повернулась и оказалась лицом к лицу с надсмотрщиком — человеком с лопатой. Мисс Танти.

Тут я проснулась и села в кровати с колотящимся сердцем.

Если до этого момента я не понимала до конца, как и почему был убит мистер Колликут, теперь я это знала точно.

Часы показывали без десяти пять. Слишком поздно, чтобы еще вздремнуть.

Я выпрыгнула из кровати на холодный пол, облила холодной водой из кувшина руки и лицо и влезла в накрахмаленное белое платье, отделанное оборками, которое приготовила для меня миссис Мюллет.

Приготовленное на пару яйцо Эсмеральды и парочка тостов, поджаренных на бунзеновской горелке, сошли за плотный завтрак.

Я достала пробку из ящика стола и обуглила ее в огне горелки. Когда пробка остыла, я повозила ею по своим векам, уделяя особенное внимание нижним, потом втирала сажу, пока она не приобрела правдоподобный пурпурно-серый оттенок.

В качестве финального жеста я взбила волосы в воронье гнездо и побрызгала холодной водой на лоб.

Я взглянула на себя в зеркало.

Довершенный остатками яйца, прилипшими к губам, эффект был поразительно убедителен.

Отец, Даффи и Фели уже сидели за столом, когда я, спотыкаясь, вошла в столовую и удивленно осмотрелась.

Я села на свое место, не говоря ни слова, и не двигалась, уныло сложив руки на коленях.

— Господи! — воскликнула Фели. — Ты только посмотри на себя!

Отец и Даффи подняли взгляды от сухих тостов.

— Я… я… боюсь, я не в состоянии, — выдавила я. — Простите. Я почти не спала. Кажется, я съела что-то не то.

Я поднесла ладонь ковшиком ко рту и надула щеки.

— Съешь кусочек тоста, — сказал отец. — И отправляйся обратно в постель. Я зайду взглянуть на тебя, когда мы вернемся домой.

— Спасибо, — ответила я. — Но я не голодна. Сон — лекарство от всех болезней, — процитировала я слова миссис Мюллет.

Наверху я переоделась из пасхального платья в юбку и свитер и сменила туфли пай-девочки на более удобную обувь.

Через несколько минут я уже вылезала — тихо, осторожно — из окна портретной галереи на первом этаже.

Ночью шел дождь, и «Глэдис» промокла. Я встряхнула ее хорошенько, и холодные сконденсировавшиеся капли полетели с нее, словно дождь из бриллиантов в лунном свете.

Меньше чем через десять минут мы будем в Святом Танкреде.

26

Со стороны реки, протекающей за церковью, поднимался изменчивый туман, дрейфуя среди могил, словно серый дым, и заглушая бормотание бегущей воды.

Церковное кладбище, залитое лунным мартовским светом, испугает кого угодно, только не меня.

В конце концов, я тут уже бывала.

Я постучала кулаками по груди и глубоко вдохнула влажный утренний воздух — смесь сырой земли, мокрой травы и старого камня с легким оттенком увядающих цветов.

Понятно, почему многие священники любят свою работу.

Скоро здесь будут две леди из алтарной гильдии, принесут пасхальные лилии, так что мне надо поспешить. Если мне повезет, до их прихода у меня будет час, максимум полтора.

Не то чтобы мне требовалось так много времени. Мой сон помог мне собрать последние части пазла в единое целое. До этого, хотя у меня были все факты, я не могла их сложить.

Но теперь все было ясно, как божий день, я точно знала, что и где искать.

Я ступила на порог и включила фонарик, стараясь светить им только на пол. Легчайший отблеск света на витраже — и снаружи церковь засияет, как лампа Тиффани.[54]

Я открыла дверь и с крыльца перешла в основную часть церкви, или, как сказала бы Фели, из нартекса в неф. Когда дело касается церковной архитектуры, Фели любит швыряться техническими терминами с таким видом, будто болтает за чаем и печеньем с архиепископом Кентерберийским, если не с самим папой римским. Пьет ли папа чай? Не знаю, но уверена, что Фели сможет поддержать беседу до второго пришествия.

Я остановилась в центральном проходе и прислушалась.

Это место было наполнено такой совершенной тишиной, какая бывает только в церквях — такой обширной, бесконечной и громкой, что ушам больно.

Может, это плач мертвых, лежащих в стенах и склепе подо мной? Лежат ли они и ждут, как однажды сказала мне Даффи, ночного гостя, чтобы схватить его и уволочь в гроб, где будут пережевывать его кости до Страшного суда, а потом выплюнут их и поспешат на небеса?

Прекрати, Флавия, — одернула я себя.

Почему я позволяю такой чепухе заполнять свой мозг? Я уже была тут ночью и не видела ничего хуже мисс Танти.

Мисс Танти и Синтии Ричардсон.

Если подумать, то Святой Танкред — почти такое же суетливое местечко, как вокзал Виктория в середине дня.

Поезд на небо.

Прекрати, Флавия!

Медленно я двигалась по проходу — шаг за шагом.

Потом внезапно в моих мыслях возникла Даффи, видимо, чтобы составить мне компанию, она шла рядом и пела торжественным замогильным голосом: «Поговорим о могилах, о червях и эпитафиях»…

Прекрати, Флавия! Прекрати это немедленно!

Если мне повезет, я управлюсь за пару минут. Пару минут до того как…

Что-то скрипнуло.

Что-то деревянное, судя по звуку.

Я застыла.

Прислушалась.

Ничего.

Чепуха, — подумала я. Кроме камней в старых церквях полно дуба и тиса. Деревянные планки потолка, выгнувшиеся над моей головой, скамьи, кафедра, перила — все они когда-то были деревьями в английском лесу. Когда-то они все были живыми, и до сих пор были живы, устраиваясь поудобнее, растягивая мышцы во сне.

По проходу я дошла до органа, не осмеливаясь поднять луч фонаря, чтобы проверить, капает ли еще со святого Танкреда.

Сквозь окна под углом проникали разноцветные лучи лунного света, из-за чего тени казались еще более густыми.

Вот я достигла органа, его три клавиатуры поблескивали в темноте, словно три ряда зубов.

Что-то скрипнуло. Опять.

Или это что-то другое?

Я повела лучом фонарика, и из мрака мне подмигнул резной деревянный чертенок.

Я прижалась ухом к деревянной панели и прислушалась, но из внутренностей органа не доносилось ни малейшего звука.

Повернула чертенка, ухватив его за пухлые щечки, — и панель отъехала.

Я ступила внутрь.

Вот и снова я здесь. В том самом месте, где умер мистер Колликут и где, если только я, к прискорбию своему, не ошибаюсь, он спрятал «Сердце Люцифера».

Это был просто вопрос выстраивания фактов в правильном порядке, словно нанизывание жемчужин на нитку. Как только я это сделала, ответ пришел сам собой. Я едва могла дождаться возможности объяснить все инспектору Хьюитту — в качестве жеста доброй воли преподнести ему развязку на блюдечке с голубой каемочкой.

Конечно же, он поделится подробностями со своей женой Антигоной, она сразу же мне позвонит и снова пригласит на чай, несмотря на мои былые социальные промахи.

Она скажет пару слов о том, как блестяще я все решила, а я отвечу, что это мелочи.

Вокруг меня вздымались трубы органа — такое ощущение, что их тысячи, они ряд за рядом окружали меня горными пиками из олова и дерева.

У каждой трубы было входное отверстие, горизонтальная узкая прорезь внизу, через которую она издавала звуки, и я была уверена, что именно там мистер Колликут спрятал Сердце Люцифера.

Вопрос заключался вот в чем: в какой именно трубе?

Я провела часы, сидя рядом с Фели на органной скамье и наблюдая, как она переключает регистры, благодаря которым звучит орган: либлих бурдон, гайген принципал, контрафагот, гемсхорн, вокс селесте, салисет, дульсиана, либлих гедакт.

В каком из них мистер Колликут спрятал Сердце Люцифера?

Как ни странно, именно склад ненужных труб в его спальне натолкнул меня на эту мысль.

Где бы органист спрятал бриллиант?

Это загадка, и как в любой загадке, ответ, когда ты его находишь, до смешного очевиден.

В гемсхорне![55]

Фели однажды объяснила, что трубы регистра гемсхорн должны звучать, как флейты, сделанные из рогов животных, — они напоминали мне духовые трубки пигмеев.

Их, должно быть, дюжины две, ранжированных по длине от нескольких футов до пары дюймов. Самые маленькие слишком малы, чтобы спрятать хоть что-то, их прорези слишком узки, чтобы внутрь можно было что-то просунуть.

Я решила начать с самой большой трубы.

Я засунула два пальца в ее металлический рот и поводила ими верх-вниз — над и под отверстием.

Внутренность трубы была гладкой, словно жестяная банка из-под чая.

Хорошо, перейдем к следующей.

За работой я не могла сдержать улыбку. Уже несколько недель Фели жаловалась, что орган расстроен, но она ошибочно винила в этом погоду.

Но я знала, в чем дело.

Кто бы мог предположить, что спрятанный бриллиант встанет комом в горле у старого усталого инструмента.

Флавия де Люс, вот кто!

— Флавия, ах ты шельма, — прошептала я, засовывая два пальца в отверстие следующей трубы.

Неписаный закон вселенной гласит, что то, что ты ищешь, всегда оказывается в последнем месте, куда ты заглянешь. Он относится ко всему в жизни — от потерянных носков до поставленных не туда ядов, и само собой, он сработал и в данном случае.

Единственной трубой среди гемсхорнов, которую я еще не проверила, была самая большая и самая последняя, находящаяся дальше всего от отодвигающейся панели, через которую я вошла внутрь органа.

Я хорошенько вытянулась, чтобы добраться до нее, молча помолилась — и сунула руку в отверстие.

Мои пальцы что-то нащупали!

В трубе был какой-то комок — что-то высохшее, вроде окаменевшего чернослива.

Я ощупала эту штуку, аккуратно изучая кончиками пальцев ее размеры и очертания.

Размером она была, вероятно, с лесной орех, и на ощупь такая же.

Я пошевелила эту штуку, и с глухим щелчком она освободилась и упала мне в ладонь.

Осторожно, — подумала я. — Не дай ей упасть в трубу.

Я медленно и аккуратно потащила эту штуку к отверстию, и наконец она оказалась в свете фонарика.

Какое горькое разочарование!

Это просто кусок старой оконной замазки.

Я сунула фонарик между двумя трубами и, используя большие пальцы, вонзила ногти в замазку и расколола ее, как яйцо.

«Сердце Люцифера»!

Мое сердце замерло, и, боюсь, я сказала кое-что небезгрешное, за что мне потом будет стыдно.

В свете фонарика огромный бриллиант, лежащий на моей ладони, отбрасывал искры в окружающий мрак, словно маленькое солнце.

Как я и подозревала, мистер Колликут спрятал камень внутри органной трубы.

Как умно с его стороны, — подумала я, — и как еще более умно с моей стороны догадаться, как найти камень.

«Сердце Люцифера»! Подумать только!

Я не могла дождаться, когда расскажу обо всем отцу.

Я держала огромный драгоценный камень между большим и указательным пальцами, поворачивая из стороны в сторону и разбрасывая тысячи отблесков, когда за моей спиной раздался голос:

— Хватай ее, Бенсон!

И потом все произошло в считаные секунды. Кто-то схватил меня за плечо, вонзив сильные пальцы в мои мышцы. Вся моя рука онемела.

Я резко повернулась, пиная нападавшего на ходу и с удовольствием чувствуя, как моя туфля ударяет его в голень.

— Черт бы тебя побрал! — с болью воскликнул незнакомец. — Я тебя проучу…

И тут фонарик погас.

Мой локоть сбил его с места между органными трубами, и он с глухим стуком упал на пол.

Теперь мы оказались в кромешной темноте, и я открыла рот, чтобы закричать. Но удержалась.

Вместо этого я сделала то, что никогда не забуду.

В меня снова вцепились руки и соскользнули, когда я отскочила, ударившись о трубы. Виндлада где-то в углу. Может быть, у меня получится вскарабкаться на нее и спрятаться за ней…

Сильные руки вцепились в мою лодыжку и выкручивали… выкручивали ее…

И тут снова включился фонарик. Кто-то нашел его на полу и посветил лучом прямо мне в глаза.

— Где он? — прогремел голос из темноты, находящейся за фонариком.

Голос Ридли-Смита, члена городского магистрата. Я в этом уверена.

— Дай его сюда, — потребовал другой голос, и мне чуть не выдернули руку из сустава. Пальцы незнакомца впились в мое побелевшее запястье.

— Давай его сюда, и поживее!

— Что давать? — выдохнула я. — Отпустите меня. Я не знаю, о чем вы говорите.

— Камень! — горячо проскрежетал голос прямо мне в ухо. Я почувствовала его дыхание, и не могу сказать, чтобы это было приятно.

Первой моей мыслью было потянуть время. Когда может появиться помощь?

Час? С тем же успехом это может быть вечность.

Бенсон (теперь я уже видела, кто на меня напал) схватил меня за плечи и встряхнул так, как терьер трясет мышь.

Такое ощущение, что у меня мозги стукнулись о черепную коробку.

— Никаких игр, — яростно прошипел он. — Дай его сюда.

Я протянула пустые руки.

— Это, должно быть, какая-то ошибка, — сказала я, широко раскрывая глаза навстречу слепящему свету фонарика и пытаясь изобразить честность. — Честно.

Меня еще раз встряхнули, более болезненно, чем в первый раз.

— Вы делаете мне больно, — сказала я, моя голова закружилась. — Отпустите меня.

Опять встряхнули так, что кости загремели.

Я больше не могла это выносить. Бежать некуда. Бенсон и член городского магистрата преграждали единственный выход из этой адской комнаты.

Мне надо переменить тактику.

Чуть-чуть.

— Ладно, — заговорила я. — Я знаю, что вы вдвоем убили мистера Колликута.

Меня перестали трясти. Первое очко в мою пользу.

— На этом самом месте, — задыхающимся голосом продолжила я, жестом охватывая все внутренности органа. — Я знаю, что вы… вы и ваши люди… прокопали туннель под кладбищем… чтобы украсть камень… и работали над этим очень долго… может быть, годами… Я знаю, что вы, член городского магистрата Ридли-Смит, наткнулись на упоминание… о «Сердце Люфицера»… в Национальном архиве… в документах на Чансери-лейн. И спрятали книгу в куче древних хартий. Кто еще имел туда доступ, кроме юристов?

Я тяжело дышала, как будто мне перекрутили завод, словно шестипенсовым часам.

Член городского магистрата молчал. Я не была достаточно убедительна.

— Мистер Колликут был одним из ваших… — как там бишь это называется? Подельники? Исполнители? Сообщники? Даффи знает. — Наемников, — продолжила я, понимая, что это слишком слабое слово. — Он вас перехитрил. Вы поссорились. И убили его прямо тут, внутри органа. Способ? Диэтиловый эфир. Орудие убийства?

Я сделала драматическую паузу. Тяни время, сколько сможешь, — подумала я.

— Платок, вымоченный в эфире и засунутый под противогаз. А потом вы протащили его по туннелю и бросили в помещении над гробницей святого Танкреда.

Повисло мертвое молчание, и Бенсон отпустил мое плечо.

— Вот почему вы заставили епископа отозвать разрешение на раскопки. Вы знали, что обнаружится, когда откроют склеп, и было уже слишком поздно переносить тело.

Все это время член городского магистрата Ридли-Смит хранил молчание. Но теперь он заговорил, и его слова прозвучали на удивление мягко в этой каменной комнате.

— Так вот что ты думаешь? — спросил он. — Ты и правда так думаешь?

— Да! — выстрелила я в ответ, стараясь вложить нотку обвинения в голос.

— Боюсь, ты неправильно истолковала факты, юная леди, — сказал он.

Ха, — подумала я. — Я знаю, к чему он клонит. Юная леди, подумать только!

Он хочет исхитриться и попробовать завоевать меня фальшивым уважением.

— Правда? — поинтересовалась я настолько холодно и пренебрежительно, насколько смогла в данной ситуации.

— Правда, — отозвался он, вложив в это слово столько души, что на миг я была готова ему поверить. Мне послышалось, или в его голосе действительно прозвучало потрясение?

Он повторил:

— Правда. На самом деле все было наоборот.

Я позволила ему увидеть, как я кусаю нижнюю губу. Сколько еще я смогу тянуть время?

О, благословенные леди из алтарной гильдии, — взмолилась я. — Простирайте свои крылья! Прямо сейчас! И летите на мою защиту!

— И что же есть истина? — услышала я свои слова, смутно припоминая, что однажды Понтий Пилат сказал примерно эти же слова, но в других обстоятельствах.[56]

— Истина в том, что мы отчаянно пытались оживить Колликута. Бенсон принес резиновый шланг из башни. Присоединил его к какому-то клапану здесь, в органе. Попытался дать ему воздух. Но бесполезно.

Шланг с воздухом? Об этом я не подумала! Это явно объясняет разорванные внутренности.

— Я вам не верю, — ответила я.

Произнося эти слова, я услышала внезапное шевеление в церкви за спиной члена городского магистрата, за которым последовал гулкий удар молитвенной скамьи о каменный пол.

Спасение в нескольких секундах!

— Помогите! — заорала я самым высоким и пронзительным голосом, какой смогла изобразить. — Помогите мне! Пожалуйста, помогите!

Послышались шаркающие шаги.

И над плечом члена городского магистрата появилось огромное лицо — лицо в очках, линзы которых были толщиной с «Сердце Люцифера».

Мисс Танти!

— Что здесь происходит? — требовательно вопросила она.

27

Никогда — даже в самых безумных грезах — мне и присниться не могло, что я буду так рада видеть эту женщину.

Я грубо протолкнулась мимо Бенсона и члена городского магистрата и спряталась за мисс Танти, выглядывая из-за ее обширных юбок.

— Что здесь происходит, Квентин? — повторила она, обвиняюще глядя то на одного нападавшего, то на другого, то на меня, и ее толстые стекла фокусировали этот жуткий взгляд, словно зажигательное стекло.

— Непонимание, — ответил член городского магистрата с извиняющимся поддельным смешком. — И больше ничего.

— Ясно… — протянула мисс Танти, колеблясь, что делать дальше. Казалось, ее тянут в разные стороны два ума, если не больше.

Продолжительное время она молча смотрела на них, а они на нее.

— Пойдем, девочка, — внезапно сказала она и, резко повернувшись, схватила меня за руку.

Я поморщилась. Не сразу осознала, какую боль мне причинил Бенсон.

Не говоря больше ни слова, она провела меня в центральный проход, и мы вместе пошли дальше к двери, словно жених и невеста из кошмарного сна.

Мы вышли во двор и зашагали по дороге, мисс Танти тащила меня, словно маленькую собачку на поводке.

Должно быть, я упиралась.

— Пойдем, девочка, — повторила мисс Танти. — У тебя ужасный шок. Я вижу это по твоим глазам. Надо тебя согреть. Приготовить какое-нибудь теплое питье.

Я не могла не согласиться с ней. Мои колени уже дрожали, когда мы повернули на восток к Кейтер-стрит и дому мисс Танти.

Внезапно я почувствовала себя без сил, как будто у меня из щиколотки вынули затычку и вся энергия вытекла на землю.

Мысль о чашке чаю и горсти печенья была одновременно странно утешительной и странно знакомой. Как в волшебной сказке, как-то раз услышанной и давно забытой.

Повернув на Кейтер-стрит, мы зашагали быстрее.

— Я забыла «Глэдис!» — воскликнула я, внезапно остановившись. — Мой велосипед! Я оставила его на кладбище.

— Я схожу за ним, пока ты будешь пить чай, — сказала мисс Танти. — Позвоню кому-нибудь, чтобы тебя отвезли домой.

У меня возникло странное видение, как кто-то — возможно, мисс Гоул — гонит меня по узкой тропинке в Букшоу, подталкивая пастушьим посохом, а может быть, епископским, словно я заблудший ягненок.

— Вы так добры, — сказала я.

— Пустяки, — ответила мисс Танти с ужасной успокаивающей улыбкой.

Мы оказались у ее дома так неожиданно, как будто нас принес ковер-самолет.

Так вот что делает шок? — подумала я. — Искажает время?

Можно ли одновременно быть в шоке и наблюдать, как находишься в шоке?

Мисс Танти полезла в карман за ключом и открыла замок, и мне показалось это странным, поскольку никто в Бишоп-Лейси не запирал двери.

Когда мы вошли внутрь и она задвинула засов, из зимнего сада крикнул попугай:

— Привет, Квентин! За дело! — И просвистел четыре ноты, в которых я узнала начало Пятой симфонии Бетховена: — Да-да-да-ДУМ!

Привет, Квентин! — задумалась я. Эти же слова птица сказала, когда я была здесь в прошлый раз. Этим именем мисс Танти назвала Бенсона. Нет, погоди-ка, Бенсона зовут Мартин.

Должно быть, она обращалась к члену городского магистрата?

— Садись, — скомандовала мисс Танти. Теперь мы волшебным образом оказались у нее на кухне. — Я поставлю чайник.

Я осмотрелась и увидела, что все вокруг голубое. Странно, но это так. Основное, что я помню о кухне мисс Танти, это то, что она в голубых тонах. Раньше я этого не заметила.

На столе стояли кувшин для молока, полный увядающих лилий, маленькая доска для хлеба и половинка буханки «Ховис»,[57] электрический тостер, оловянный подсвечник с частично оплавившейся свечой и коробок спичек.

Очевидно, что мисс Танти ест в одиночестве.

Потом, словно по мановению волшебной палочки, передо мной оказалась дымящаяся чашка чаю, и я ощутила особую благодарность.

— Пей, — сказала мисс Танти. — Вот, бери.

Она сунула мне под нос блюдечко с песочным печеньем, потом отвернулась и начала копаться в буфете.

— Эти люди, — заговорила она слишком небрежно и слишком между прочим. — Эти люди в церкви. Что они с тобой делали?

— Они думали, что я кое-что нашла, — ответила я. — Они хотели, чтобы я это отдала.

— А ты?

— Нет, — сказала я.

Огромные круглые линзы повернулись и уставились на меня.

— Нет, ты не нашла ничего? Или нет, ты не отдала?

Я завороженно смотрела ей в глаза и не смогла произнести ни слова.

— Ну и?

Слишком поздно, правда вышла наружу.

— Мне пора идти домой, — сказала я. — Мне нехорошо.

Внезапно руки мисс Танти вылетели из-за спины. Одна сжимала стеклянную бутылочку, другая — носовой платок.

Она плеснула жидкость на ткань и прижала платок к моему носу.

Ага! — подумала я. — (C_2H_5)2O.

Опять диэтиловый эфир.

Я узнаю его сладковатый щиплющий пищевод запах повсюду.

Химик Генри Уоттс однажды охарактеризовал его запах веселящим, а «Энциклопедия Британника» назвала его приятным, но ни профессор Уоттс, ни «Энциклопедия Британника» явно не оказывались в ситуации, когда им прижимает эту штуку к носу в выкрашенной в голубой цвет кухне массивная и удивительно сильная сумасшедшая женщина в толстых, как донышко бутылки, очках.

Он обжигал.

Прожег мои ноздри и взорвался в мозгу.

Я попыталась встать на ноги, но не смогла.

Мисс Танти согнула руку вокруг моей шеи и сзади вдавливала меня в кресло. Второй рукой она крепко удерживала платок у меня на носу.

— Я проучу тебя! — говорила она. — Проучу!

Я замахала руками и ногами, но бесполезно.

Прошло меньше десяти секунд, и мой мозг погружался в сладковатый тошнотворный водоворот забвения. Все, что мне надо сделать, — отдаться ему.

Отпустить себя.

— Нет!

Кто это прокричал?

Это я?

Или Харриет?

Я слышала голос как будто на расстоянии.

— Нет!

Теперь она отпустила мою шею и начала копаться в моих карманах — сначала в одном, потом в другом.

Я дернулась вперед, растопырив пальцы, и сбила очки с лица мисс Танти.

Немного, но уже кое-что. Я повернула голову в сторону и втянула полные легкие свежего воздуха — один быстрый глубокий вдох, другой, третий.

Лишившись своих мощных линз, мисс Танти осматривала кухню, и ее безумные глаза были огромными и усталыми, слабыми, водянистыми и несфокусированными.

Пытаясь выбраться из кресла, я сделала маневр влево, но она блокировала меня бедрами, словно игрок в регби.

Я подалась вправо, но она была и там.

Пусть даже я виделась ей не более чем размытым пятном, эта женщина умудрялась перегораживать мне дорогу при каждом моем движении.

Выхода нет. Задней двери нет.

Вот она снова схватила меня рукой за шею, крепче, чем прежде.

Я увидела только один шанс.

В отчаянии я потянулась за спичечным коробком. Рванула, и деревянные спички посыпались на стол.

Когда мисс Танти снова занесла надо мной массивную руку с носовым платком, я чиркнула головкой спички по боковой поверхности коробка и неуклюже подняла ее за спиной.

Она потухла.

Я слишком быстро двигалась.

Я схватила еще одну спичку, зажгла и медленно, до боли медленно согнула локоть, поднося спичку к мисс Танти.

На секунду показалось, что ничего не произошло, а потом раздался звук, как будто очень большой сенбернар сказал: «Пф!»

К низкому потолку поднялся огромный клуб пламени, словно оранжевый воздушный шар, потом пламя волнами черного жирного дыма скатилось по стенам на пол и закрутилось у наших лодыжек густым удушающим дымом.

Бесконечно долгую долю секунды мисс Танти являла собой застывшую статую, в одной руке держащую горящий факел над головой, словно Деметра, спустившаяся в подземный мир в поисках потерянной дочери Персефоны.

А потом она заорала.

И все орала и орала.

Она уронила пылающий носовой платок и начала метаться от стены к стене, закашлявшись.

Кашель… вопль… кашель… вопль…

Этого достаточно, чтобы кого угодно довести до белого каления.

Она носилась кругами по комнате, налетая на мебель, словно чудовищная обезумевшая трупная муха, и билась то об одну дымящуюся стену, то о другую.

К этому времени я уже и сама кашляла, а мое лицо пекло, как будто я часами спала на пляже под августовским солнцем.

Я затоптала горящий носовой платок.

Мисс Танти продолжала орать.

— Прекратите, — сказала я. — Дайте мне посмотреть.

Я уже увидела, что у нее обожжена рука.

— Прекратите, — повторила я, но она продолжала вопить. — Прекратите!

Я ударила ее по лицу.

Может быть, я не такой хороший человек, каким предпочитаю себя считать, потому что я вынуждена признать, что это действие доставило мне большое удовольствие. Не потому, что это создание только что пыталось меня убить, и не потому, что моими действиями руководила месть, а потому, что в данных обстоятельствах это казалось правильным.

Она сразу же умолкла и уставилась на меня так, будто ни разу в жизни не видела.

— Сядьте, — приказала я, и — чудо из чудес — она смиренно повиновалась. — Теперь дайте руку.

Она вытянула покрасневший кулак, глядя на него с таким видом, будто это не ее рука — кого угодно, только не ее.

Я обыскала с полдюжины кухонных ящиков, пока не нашла марлевую салфетку, которой накрыла ее запястье. Взяла бутылочку с эфиром, которую она поставила на сушилку.

Я вытащила пробку и налила эфир на салфетку, наблюдая, как по ее лицу распространяется равнодушное облегчение, и она посмотрела на меня с немым обожанием или чем-то в этом роде.

Я открыла шкафчик под раковиной и наконец в проволочной корзине нашла то, что искала: картофелину.

Наполовину очистила ее, потом порезала на настолько тонкие ломтики, что сквозь них можно было бы читать Библию. Соорудив из них влажные припарки, я, убрав салфетку, разложила их на ее руке и запястье.

— Больно, — сказала мисс Танти, уставившись в мое лицо огромными лунными глазами, ее очки валялись на полу осколками.

— Не повезло, — ответила я.

28

Я вылетела из дома мисс Танти, будто за мной гнались все гончие ада, и не исключено, что так оно и было.

Я помчалась за угол и на Хай-стрит и через минуту уже колотила в дверь коттеджа констебля Линнета, часть которого служила полицейским участком Бишоп-Лейси.

Через на удивление короткое время взъерошенный констебль был уже в дверях, натягивая синюю форму, нахмурив лоб и выгнув брови.

— В доме мисс Танти! — закричала я. — Быстро! Попытка убийства!

Оставив изумленного констебля стоять в дверях, я бросилась в противоположном направлении к приемной доктора Дарби.

Будет ли мисс Танти еще сидеть в кухне, когда придет полиция? У меня были причины полагать, что да. Во-первых, у нее шок, а во-вторых, она не родилась с умением бегать на короткие дистанции. А в-третьих, прятаться негде. Бишоп-Лейси слишком мал для убежища.

Мне повезло. Когда я добралась до приемной, доктор Дарби был уже на улице и с помощью ведра и губки смывал пыль и грязь сельской практики со своего «морриса».

— Мисс Танти обожгла руку, — сказала я ему, задыхаясь. — Взрыв эфира! Я уже приложила немного холодного эфира и примочку из картофеля.

Доктор Дарби кивнул с умным видом, как будто такие происшествия случались с ним каждое утро перед завтраком. Когда он нырнул в свою приемную за чемоданчиком, я снова бросилась бежать.

Я могу его опередить. По крайней мере, надеюсь на это.

Но его «моррис» обогнал меня, не успела я еще добраться до Коровьего переулка.

Я догнала констебля Линнета в тот момент, когда он подошел к калитке мисс Танти.

— Стой тут, — приказал он, поднимая руку с весьма официальным видом. — Снаружи, — добавил он, как будто я могла не понять.

— Но…

— Никаких но, — отрезал он. — Теперь это сцена преступления. У нас есть приказ.

Что он имеет в виду? Инспектор Хьюитт официально запретил пускать меня?

После всего, что я для него сделала?

Констебль Линнет скрылся в доме до того, как я успела задать еще хоть один вопрос.

Через секунду мисс Танти снова начала орать.

Зайдя за угол стены, окружавшей кладбище, я наткнулась на отца, Фели и Даффи, шедших по дороге навстречу мне.

Жар от взрыва эфира оставил на моем лице ощущение, как от радиации, но теперь я по крайней мере знала из первых рук, что чувствовала мадам Кюри.

Мои юбка и свитер превратились в лохмотья, ленточки для косичек болтались обугленными клочьями.

— Ты только посмотри на себя! — воскликнула Фели. — Где ты была? Ты не можешь в таком виде идти в церковь, правда, отец?

Хотя отец бросил взгляд в моем направлении, я знала, что он меня на самом деле не видит.

— Флавия, — вот и все, что он сказал, перед тем как вяло отвести взгляд прочь и сфокусироваться на каком-то своем далеком горизонте.

— Я думала, ты болеешь, — заметила Даффи.

Именно Даффи всегда откапывала инкриминирующие детали.

— Мне уже намного лучше, — сказала я, внезапно вспомнив, что у меня до сих пор круги от сгоревшей пробки вокруг глаз.

— Всем доброе утро, — произнес голос за моей спиной.

Это был Адам Сауэрби. Я не слышала, как он подъехал на своем тихом «роллс-ройсе».

— Что с тобой произошло? — поинтересовался он. — Перегрелась на солнце?

Я кивнула. Была готова обнять этого человека.

— Я только что из приемной доктора Дарби, — сказала я, что правда. — Он говорит, не о чем беспокоиться. — Что ложь.

— Гм-м-м, — протянул Адам. — Что ж, боюсь, я не доктор, но я знаю парочку трюков из моих скитаний по Лимпопо и другим местам. Если с тобой все в порядке, Хэвиленд, — сказал он, обращаясь к моему отцу, — я думаю, мы…

Отец рассеянно кивнул с таким видом, как будто он не слышал слова Адама, а просто пытался удержать голову, чтобы она не скатилась с плеч в грязь.

— Пойдемте, — сказала Фели. — Мне надо еще раз пробежать псалом, и у меня нет времени…

Она махнула рукой в мою сторону с таким видом, будто говорила: «на некоторых». Ей очень хотелось скорее сесть за орган, знала я. В конце концов, сегодня ее официальный дебют в роли органистки.

Отец продолжал рассеянно смотреть в поля, но когда Фели и Даффи двинулись к двери в церковь, он медленно — почти послушно — пошел за ними.

Даффи оглянулась на меня через плечо, как будто я уродец в пип-шоу.

Что, черт подери, — задумалась я, — может происходить с продажей Букшоу? Я была так занята своими заботами, что даже не подумала спросить.

Не осмелилась спросить.

Но теперь, когда я увидела отца, похожего на привидение, глубоко внутри меня что-то зашевелилось.

В некотором роде я им гордилась. Какие бы демоны ни грызли его нутро, они не воспрепятствовали ему исполнить свой пасхальный долг. Где-то внутри мой отец оставался человеком, имеющим веру, и я надеялась ради него самого, что этого будет довольно.

— Сюда, — говорил Адам, уводя меня за церковь, дальше по кладбищу, мимо дремлющей вечным сном Кассандры Коттлстоун на берег реки.

Я вздрогнула, вспомнив, что однажды на этом самом месте столкнулась с убийцей Горация Бонепенни. Это было почти год назад, но с тем же успехом могло быть в прошлой жизни.

Адам спустился по влажному берегу и вырвал из земли пучок нарциссов.

— Вы испачкаете ботинки, — заметила я.

— Уже. Ты права, — сказал он, мельком глянув вниз, но не придавая этому значения.

Он снова забрался наверх и достал из кармана жилета перочинный ножик.

— Ты знаешь, что это? — спросил он, нарезая луковицы на ломтики.

— Нарцисс, — ответила я.

— А еще?

— Нарциссин, — сказала я. — Содержится в корнях. C_16H_17ON. Смертельный яд. Если кто-нибудь тебе мешает, накорми их вареными луковицами нарциссов и сделай вид, что думал, что это просто лук.

— Фью! — присвистнул Адам. — Ты определенно разбираешься в луковицах, да?

— Именно, — ответила я. — И в нарциссах тоже.

Прохладными кусочками корней он начал аккуратно натирать мое лицо, одним ломтиком за другим, напевая за работой:

— Едва проглянет в полях златоцвет —

Гэй-го! С девчонками в дол зеленый!

Наступает года лучший расцвет,

Алой крови власть над зимой студеной.[58]

У него был приятный голос, и он пел с такой уверенностью, будто привык выступать на сцене.

— Что это значит? — спросила я. — «Алой крови власть над зимой студеной».

— То, что кровь доминирует, — ответил он, — даже в самой холодной среде.

Почему-то я вздрогнула, и это не просто потому, что Адам втирал мне в лицо и шею охлаждающий яд.

Кровь и нарциссы, подумала я.

Похоже на название детективного романа, написанного милой старой леди, увлекающейся выпечкой и убийствами.

Все это дело с начала до конца было кровью: моей кровью, кровью летучей мыши, кровью лягушки, кровью святого и отсутствием крови у мистера Колликута.

И нарциссы. Букет нарциссов и крокусов привел меня лицом к лицу с мисс Танти. Что там она сказала? «Не переводи свои крокусы понапрасну»?

— Вы полагаете… — начала я.

— Ш-ш-ш, — перебил меня Адам. — Мы же не хотим, чтобы эта штука попала тебе в рот, верно?

И без поощрения с моей стороны он продолжил декламировать:

— Где нарциссы,

Предшественники ласточек, чья прелесть

Пленяет ветры марта?

Его пение вызывало в моей голове разные образы, и я подумала об отце, «Глэдис» и о цветах. Мы не увидим следующую весну в Букшоу.

— Я ненавижу нарциссы, — сказала я и внезапно заплакала.

Адам продолжил, сделав вид, что ничего не замечает:

— Фиалки… скороспелки бледные… буквицы-вострушки и царские венцы… разных лилий семья, ирис…[59] Старик Шекспир знал толк в царстве растений, видишь ли.

— Вы это выдумали, чтобы сделать мне приятное, — сказала я.

— Уверяю тебя, вовсе нет, — возразил он. — Это из «Зимней сказки». Вы, де Люсы, известны уже на удивление давно.

— Ой! — воскликнула я. Адам приложил сок нарцисса к особенно чувствительному месту на моем носу.

— Да, немного жжет, не так ли? — сказал Адам. — Полагаю, это нарциссин. Алкалоиды имеют свойство…

— О, замолчите, — сказала я, но уже смеясь.

Как он может понять?

Безнадежно.

— Ну что, мы тебя подлатали, — заметил он. — Пойдем в церковь?

— В церковь? — переспросила я и расправила свою юбку. — Разве вам не будет стыдно появиться вместе со мной?

Адам только рассмеялся и, взяв меня за руку, повел наверх между старыми камнями в церковь.

Когда мы шли по проходу, все головы поворачивались в нашу сторону. Как только мы втиснулись на первую скамью рядом с отцом и Даффи, Фели взяла первые аккорды церковного гимна.

Теперь вступил хор, располагавшийся в задней части нефа, запевший «Слава в вышних Богу» под бурный аккомпанемент органа.

Приблизившись к нам, каждый певец не преминул бросить косой взгляд в мою сторону, хотя все делали вид, что все как обычно и ничего не происходит.

Я сидела с чрезвычайно чопорным видом, представляя то еще зрелище: глаза почернели от пробки, лицо и шея покраснели от теплового удара и блестят от отравляющих соков нарцисса, одежда испачкана пылью органа, обуглилась и вся в подпалинах из-за взрыва эфира.

Даже глаза викария расширились, когда он проходил мимо и пел:

— The lamb high banquet call’d to share.

Array’d in garments white and fair…[60]

Звуки громыхали, сотрясая запятнанные временем скамьи, заставляя вибрировать старое дерево, когда содрогался остов древней церкви.

29

Я мало что помню о пасхальной службе. Для меня она стала не более чем неясным пятном и шумом пения, стояния, вставания на колени и механических ответов.

Потом мне рассказали, что Фели была великолепна; что хор пел ангельски (даже без мисс Танти) и что игра на органе установила новые стандарты музыкальной виртуозности в Бишоп-Лейси. Конечно, я могла полагаться только на слова Шейлы Фостер, и поскольку Шейла — лучшая подруга Фели, я бы и гроша не дала за ее мнение.

Неписаным правилом выхода из Святого Танкреда всегда было «Первые ряды выходят первыми», так что после благословения, двигаясь к дверям, мы всегда имели возможность рассмотреть тех, кто сидел сзади нас.

Когда мы плелись к задней части церкви, в четвертом ряду с конца рядом с проходом я неожиданно заметила инспектора Хьюитта и его жену Антигону. Поскольку я еще мучилась от неловкости из-за моего дерзкого поведения во время нашей последней встречи, мне надо было держаться с осторожностью. Следует ли мне отвести взгляд в сторону? Одарить изысканным приветствием кого-нибудь в другом конце прохода и притвориться, что я ее не заметила? Изобразить притворный кашель и пройти мимо с зажмуренными глазами?

Мне не стоило беспокоиться. Когда я проходила мимо, Антигона встала, протянула тонкую руку в перчатке, взяла меня за руку и притянула к себе.

Прошептала кое-что мне на ухо.

И когда она закончила, боюсь, я просто засияла. Я даже сунула руку ее сидящему мужу и настояла на том, чтобы мы обменялись рукопожатиями.

Неудивительно, что он обожает эту женщину!

Снаружи все рассредоточились на группки, чтобы поболтать и сделать вид, что поздравляют друг друга с пасхой. Пусть даже настоящие старые добрые сплетни начнутся только после следующей службы, обитатели Бишоп-Лейси представляли то еще зрелище в такую несусветную рань — за исключением отца, который вышел из дверей, обменялся с викарием дружеским рукопожатием и медленно двинулся в сторону дома, уставившись на землю.

В этот момент я решила, что определенно возьмусь за него. Как только вернусь в Букшоу, я приду к нему и потребую, чтобы мне рассказали, что происходит. Что с Букшоу?

Я потребую, чтобы мне изложили суть телефонного разговора и причины, повергнувшие отца в состояние такой тревоги.

Я не видела агента по продаже недвижимости с тех пор, как у ворот Малфорда вколотили знак «Продается». Может быть, Доггер в курсе.

Да, точно — я посоветуюсь с Доггером, перед тем как бросить вызов отцу в его логове.

Я бездельно болталась у надгробия, ожидая появления Хьюиттов, когда ко мне приблизился Адам.

— Как действует нарциссин? — поинтересовался он. — Больно?

Я покачала головой. Не собираюсь делиться своими переживаниями с Адамом Сауэрби, магистром искусств, членом Королевского садоводческого общества и пр., пусть даже мы партнеры, так сказать, связанные моей самой торжественной клятвой.

Не то чтобы она что-то для меня значила.

— Хороший фокус, — сказала я настолько небрежно, насколько смогла. — Ловкий трюк. Где вы о нем узнали?

— Как я тебе уже говорил, — начал он, — в моих странствиях по Лимпопо…

Тут он остановился.

— На самом деле, — продолжил он, — меня научила Безумная Мег. Мальчиком я часто гостил у тети на ферме Мальплакетов. Однажды во время своих летних шатаний в лесу Джиббет я наткнулся на Мег рядом с виселицей. Она добывала мох из черепов покойников.

Хотя это причиняло мне боль, я широко раскрыла глаза.

— Чепуха, конечно же. Но тем не менее…

— Тем не менее? — переспросила я.

— Если уж на то пошло, она была моим первым учителем ботаники.

— Думаю, она ведьма, — сказала я. — Христианская, но ведьма. Вроде той женщины из рассказа, который читала нам Даффи, которая верила в баньши и в Святой Крест.

Адам рассмеялся.

— Она та, кого называют «самоучка». Собирает травы в лесу и продает их в аптеки.

— Мег?

— Да, Мег. Докторам тоже продает, но никому не говори, что я тебе это сказал.

Должно быть, вид у меня был скептический.

— Откуда, по-твоему, химики и аптекари узнают о растениях? Большинство из этих парней отродясь не ступали в сельскую местность.

— От самоучек? — догадалась я.

— Верно. От самоучек, старых женщин, собирающих растения в лесах и среди изгородей. Веками секреты передавались из уст в уста. И откуда, по-твоему, медики могли узнать эти секреты?

— От химиков и аптекарей.

— В точку! — сказал Адам. — Одно удовольствие быть твоим партнером, Флавия де Люс. Я предсказываю нам большое будущее. Кстати, — добавил он, — к нам приближается кое-кто. А, инспектор Хьюитт. Я знал, что это лишь вопрос времени.

Инспектор не особенно сердился, но это был не тот человек, которого я несколько минут назад видела на церковной скамье. Где-то на пути из церкви к кладбищу он нацепил новое лицо, в этот раз официальное.

Антигона задержалась в дверях церкви, викарий держал ее за руку и что-то шептал на ухо. Оба покраснели.

— Ну что ж, — произнес инспектор, переводя взгляд с меня на Адама и обратно. Он не постукивал ногой, но с тем же успехом мог это делать.

— Это был заговор, — ответила я. — Член городского магистрата Ридли-Смит — зачинщик. Он использовал местных рабочих. Мистер Баттл, каменщик, — его подручный, и его помощники Томми и Норман тоже. Не знаю их фамилий. Слуга Ридли-Смита Бенсон — тоже. Они копали подземный ход в склеп святого Танкреда очень долго, возможно, годами. Пойдемте, я вам покажу, — добавила я и махнула рукой в сторону церковного кладбища. — Они копали его от старого склепа Коттлстоунов.

— Нет необходимости, — сказал инспектор. — Мы уже видели.

При слове «мы» он бросил взгляд в сторону, и я заметила детективов-сержантов Вулмера и Грейвса, идущих к нам по кладбищу.

— Хорошая работа, инспектор! — заметил Адам. — Я и сам провел кое-какие расследования и…

— Мне об этом говорили, — довольно холодно перебил его инспектор. — Мы были бы очень благодарны, если бы вы оставили расследования нам.

Адам улыбнулся, как будто ему только что сделали шикарный комплимент.

— На данный момент могу сказать, что член городского магистрата и его подельники задержаны. Нет необходимости в вашем дальнейшем… содействии.

— Великолепно! — сказал Адам. — Следовательно, предполагаю, вы обнаружили «Сердце Люцифера»?

Непонимающие взгляды непонимающим взглядам рознь, но инспектор Хьюитт превзошел сам себя.

В поисках помощи он оглянулся на сержанта Вулмера, затем на сержанта Грейвса, но они тоже были поставлены в тупик.

— Полагаю, вы мне об этом расскажете, — наконец заговорил он, сохраняя приказной тон.

— С радостью, — отозвался Адам и начал с самого начала.

Он рассказал о человеке по имени Джереми Поул, о его открытии, о Национальном архиве, о заметках Ральфа, келаря в аббатстве Гластонбери, и о своей находке слов adamas и oculi mei conspexi — «я видел бриллиант собственными глазами».

Я бы сама лучше не справилась.

Пока Адам рассказывал, к нам приблизились Антигона Хьюитт и викарий. Он продолжал держать ее за руку и оживленно что-то рассказывать, и их лица сияли.

По пятам за ними шли Фели и Даффи, а следом Шейла Фостер, и каждые несколько шагов Фели останавливалась, принимая комплименты, реверансы и лобзания рук от восхищенных подданных.

Но вскоре все они обступили нас кольцом и внимательно слушали рассказ Адама. Это зрелище напомнило мне сельский танец вокруг майского дерева, когда поселяне, облаченные по случаю пасхи в лучшие одежды, стекаются со всех сторон света, чтобы устроить импровизированное сборище на траве.

— Так что «Сердце Люцифера» было похоронено вместе со святым в Бишоп-Лейси, — заключил Адам, — где и пролежало эти пятьсот лет. До недавнего времени.

Он окинул взглядом изумленные лица с видом прирожденного рассказчика.

— И где он сейчас? — спросил инспектор Хьюитт. — Камень святого Танкреда, это «Сердце Люцифера»?

Я больше не могла терпеть.

— Здесь! — выкрикнула я. — У меня в животе! — И я гордо похлопала себя по упомянутой части тела. — Я его проглотила!

Сборище погрузилось в неловкое молчание, обмениваясь изумленными взглядами, а потом взорвалось возбужденным гомоном — натуральный Вавилон. Сделав такое объявление, я знала, что пока «Сердце Люцифера» не выйдет естественным путем наружу, Бишоп-Лейси будет с острым интересом следить за каждым моим шагом.

— Я нашла его в трубе регистра гемсхорн, где его спрятал мистер Колликут, — объяснила я. — Член городского магистрата Ридли-Смит и его шайка собирались…

— Довольно, Флавия, — сказал инспектор Хьюитт. — Сейчас не время и не место.

— Совершенно верно, инспектор, — согласилась я, в точности копируя его снисходительную манеру. — Особенно в свете того факта, что на расстоянии брошенного камня отсюда, на Кейтер-стрит, было совершено покушение на убийство. Наверняка вы хотите этим заняться. Констебль Линнет остался наедине с хладнокровной убийцей.

Нахальство, конечно, но я была готова поспорить на что угодно, что констебль Линнет не успел дозвониться инспектору Хьюитту до того, как тот направился в церковь. Даже если из полицейского участка в Хинли пришло сообщение по радио, инспектор и оба его детектива-сержанта еще не садились в машину и не успели его получить.

— Покушение на убийство? — переспросил инспектор.

— На Кейтер-стрит, — с небрежным видом сказала я. — В доме мисс Танти. Предполагаемая жертва — я. — И добавила: — Нет нужды суетиться. Как я сказала, констебль Линнет уже на месте преступления.

Я должна поставить инспектору пять баллов за то, как аккуратно он управился с неловкой ситуацией.

— Антигона, — обратился он к жене, — будь добра, отвези мисс де Люс и ее сестер в Букшоу в своей машине. Я загляну позже на чай и допрос.

Чай и допрос?

Я обожаю этого человека! Просто обожаю!

— Благодарю, инспектор, — сказала я. — Ужасно мило с вашей стороны.

— Какой чудесный пасхальный кекс, — говорила Антигона Хьюитт. — Вы должны дать мне рецепт, миссис Мюллет.

Когда тарелку передавали по кругу, я подавала разнообразные знаки, чтобы предупредить ее: скашивала глаза, высовывала язык и оттягивала нижнюю губу на собачий манер, но тщетно.

— Я всегда пеку его на пасху, — сказала миссис Мюллет, — но в этом году никто не голоден. Отведайте горячих булочек с изюмом, не то мне придется их выбросить.

Эти слова были произнесены с мрачным взглядом, брошенным в нашу сторону — Фели, Даффи и меня, но он не подействовал. Мы, буквально выражаясь, сидели на собственных руках с таким видом, как будто так и родились.

— Спасибо, непременно, — сказала Антигона и намазала булочку маслом так, как в моем воображении это делала Мойра Шерер,[61] если бы Мойра Шерер мазала маслом горячие булочки с изюмом.

— М-м-м, как вкусно, — солгала она, улыбаясь идеальными белыми зубами.

Затем она повернулась к Фели:

— Ты прекрасно играла сегодня утром.

Фели мило покраснела.

— Благодаря Флавии, — сказала она. — В последнее время орган плохо звучал из-за этого камня, который расстраивал одну клавишу.

Благодаря Флавии? Не верю ушам своим!

Похвала от Фели — такое же редкое явление, как лед на солнце, и вот уже второй раз за последние дни она делает мне комплимент.

Прямо не знаю, что с этим делать.

И обозвать «Сердце Люцифера» «этим камнем»!

Я еще не разгласила новость о том, что святой Танкред происходит из рода де Люсов. Этот удар молнии я приберегаю для отца.

Если и есть новость, которая может означать спасение Букшоу, жизненно важно, чтобы она была объявлена в надлежащий момент. Не так давно отец отказался продать редкое издание Шекспира, которое могло обеспечить будущее нашей семьи. Надо найти к нему подход.

— Могу я выйти? — спросила я. — Мне нужно покормить курицу.

Даффи фыркнула, как будто я украдкой собираюсь в туалет.

— Может, ты пока сбацаешь что-нибудь из Бетховена для миссис Хьюитт, — предложила я Фели. — Я вернусь через пару минут.

Не ожидая разрешения, я направилась в вестибюль под лестницу, где размещался запретный инструмент. Быстрый взгляд в телефонный справочник Хинли дал мне требуемую информацию.

— Хинли 80, — попросила я мисс Гулар на коммутаторе. Идеальный номер для окулиста — пара очков и следом монокль.

— Приемная мистера Гидеона, — произнес скрипучий женский голос. — У телефона Сондра.

Голос был такой, будто она сдерживает хихиканье.

— Доброе утро, Сондра, — начала я, ныряя в омут с головой. — Я звоню по просьбе мисс Танти из Бишоп-Лейси. Она, кажется, потеряла карточку с датой следующего приема. Не могли бы вы проверить расписание?

— Приемная закрыта. Пасхальное воскресенье, видите ли.

Разумеется! Как я могла забыть.

— Перезвоните на следующей неделе, — сказала она и закашлялась судорожным кашлем курильщика.

— Боюсь, мы не сможем, — сымпровизировала я. — Мы будем… в Уэльсе.

Меня не волновало, имеют смысл мои слова или нет. Самым главным было удержать ее на линии.

— Извините, перезвоните в понедельник.

— Постойте, — сказала я. — А что вы делаете в приемной, если она закрыта?

— Я просто убираю, дорогуша. Глаза не имеют ко мне отношения. Не мой отдел.

— Тогда почему вы взяли трубку?

Еще один зловещий приступ кашля и за ним придушенный смешок.

— Придется сказать правду, детка. Я думала, это Найджел, мой жених. Он всегда звонит узнать, как мои дела. Такая душка, мой Найджел. Звони на следующей неделе.

— Послушайте, Сондра, — сказала я. — Только между нами, потому что это вопрос жизни и смерти. Видимо, мисс Танти будет выдвинуто обвинение в покушении на убийство, если это уже не случилось. Ей надо доказать, что она была в приемной мистера Гидеона во вторник на Масленой неделе — шестого февраля.

Даже по телефону я чувствовала, как расширяются глаза Сондры.

— Говоришь, убийство?

— Убийство! Или даже хуже… — я перешла на страшный шепот, обхватив микрофон ладонями и вжимая в него губы.

— Постой, — сказала Сондра, и я услышала шелест бумаги на том конце линии.

— Шестого февраля? — переспросила она.

— Точно.

— Да, вот оно. Вторник. Твоя мисс Танти была записана на девять тридцать, но позвонила и отменила визит.

— Вы знаете, который час?

— Сейчас? — уточнила Сондра.

— Нет! Время, когда она отменила визит.

— Девять часов утра. Вот оно: «Мисс Т. позвонила в девять ноль пять, отмена. Позвонить Д. Робертсону перенести прием». Инициалы Л. Г. Это Лора Гидеон, жена мистера Гидеона.

— Спасибо, Сондра, — сказала я. — Вы золото.

— Ты же не скажешь ни слова, верно? Найджел будет вне себя от ярости, если меня уволят.

— Нема как рыба, — поклялась я, но не уверена, что она меня услышала. В трубке послышался очередной приступ кашля.

Когда я возвращалась по вестибюлю, прозвенел звонок в дверь. Это был инспектор Хьюитт.

Он снял шляпу, что означало, что он хочет войти.

— Мы в гостиной, — сказала я. — Не желаете присоединиться к нам?

Как будто у нас там встреча лиги звонарей.

30

— Ну что ж, — заговорил инспектор Хьюитт. — Приступим.

Я не могла не думать о том, какие успехи он сделал со времени нашего знакомства девять месяцев назад, когда он первым делом отправил меня принести ему чаю.

Все-таки этот человек не совсем потерян.

— Полагаю, ты все это вычислила с самого начала, — продолжил он с довольно приятной улыбкой.

Его жена Антигона дотронулась до своих волос, и я уловила пролетевший между ними тайный сигнал.

— Так что, надеюсь, ты не откажешься заполнить кое-какие пробелы.

— Разумеется, не откажусь, — сказала я голосом послушной умницы. — Буду рада помочь. С чего начать?

Но не перегибай палку, — говорили его глаза.

— Начнем с подозрений, — ответил он, взял блокнот и положил его себе на колени.

Я увидела, как он пишет «Флавия де Люс» — и подчеркивает мое имя.

Как-то раз во время одного нашего расследования он добавил букву Я после моего имени и отказался объяснить, что это значит. На этот раз никакой Я не было.

— Когда ты впервые заподозрила, что в Святом Танкреде что-то творится?

— Когда церковный сторож — это мистер Гаскинс — упомянул загадочные огни на кладбище во время войны. Зачем ему говорить мне такие вещи, если он не хотел отпугнуть меня?

— Так ты думаешь, что Гаскинс замешан в этом?

— Да. Не могу доказать, но группа мужчин вряд ли могла прокопать подземный ход под церковным кладбищем без его ведома, не так ли?

— Полагаю, да, — согласился инспектор Хьюитт.

Один — ноль в пользу Флавии.

— Как сказал вам мистер Сауэрби, — продолжала я, — они охотились за «Сердцем Люцифера». Они искали его очень долго, возможно, годами. Член городского магистрата Ридли-Смит платил им…

На этом месте он в прошлый раз остановил меня, и я умолкла, ожидая, позволят ли мне сейчас продолжить.

Фели и Даффи разевали рты, будто парочка изумленных гуппи, а Антигона улыбалась мне с видом Мадонны, которой только что сделали массаж ступней.

Это придало мне необходимую смелость. Временами честность — не лучшая тактика, но единственная.

— Должна признаться, что я провела небольшой обыск в комнате мистера Колликута в пансионе миссис Баттл.

— Да, я так и думал, — сказал инспектор Хьюитт. — Хорошо, что мы успели тебя опередить.

— Я обнаружила шестьсот фунтов, спрятанных под кроватью мистера Колликута. Они лежали в коробке из-под сигарет «Плейерс».

Кажется, я официально влипла.

На лице инспектора читалось явное раздражение, но, надо отдать ему должное, он сдержался. Вероятно, этому способствовало присутствие его жены.

— Шестьсот фунтов, — повторил он, и эти слова вырвались из его рта, словно горячий пар.

Я жизнерадостно улыбнулась с таким видом, будто думала, что заслуживаю похвалы.

— Они лежали в конверте, на котором были вытиснены инициалы члена магистрата Ридли-Смита: КРС — Квентин Ридли-Смит. Маловероятно, что это инициалы кого-то другого. Не так много людей имеют имя и фамилию из трех слов, начинающихся на последовательные буквы алфавита.[62]

Надо признать, что инспектор Хьюитт прилагал выдающиеся усилия, дабы контролировать свой нрав. Его выдавал только цвет ушей.

Я решила отвлечь его внимание.

— Полагаю, вы заметили, что кто-то приписал на его рукописи слово «покойный» рядом с его именем?

— Если да, то что?

Этот человек ничего не выдает.

— Это было сделано женским почерком. В доме Баттлов нет других женщин, кроме миссис Баттл и ее племянницы Флоренс. Говорят, мистер Колликут…

— Стоп, — сказал инспектор. — Ты хочешь сказать, что одна из них…

— Вовсе нет, — возразила я. — Я просто указываю на факт. Почерк Джорджа Баттла повсюду в его бухгалтерских книгах, которые хранятся в кладовой. Крупные неразборчивые буквы. Это написал не он.

Из дальней части дома донесся дверной звонок, и не успели мы продолжить нашу дуэль интеллектов, как в дверях появился Доггер.

— Детективы-сержанты Вулмер и Грейвс, — объявил он. — Могу я пригласить их?

Ответить должна была Фели как старший член семьи в комнате, но не успела она открыть рот, как я ее опередила.

— Спасибо, Доггер, — сказала я. — Будь так добр.

Вулмер и Грейвс вошли в гостиную и слились с викторианскими обоями.

— Шестьсот фунтов в жестянке из-под «Плейерс» в пансионе Баттл, — сказал инспектор Хьюитт сержанту Грейвсу. — Мы их обнаружили? Я не припомню.

Румянец сержанта Грейвса ответил сам за себя, но тем не менее он ответил:

— Нет, сэр.

Инспектор Хьюитт перевернул страницу и сделал заметку, вряд ли обещавшую сержанту Грейвсу радостное будущее.

— Что ж, продолжай, — сказал он мне после мучительно долгой паузы.

— Что ж, — заговорила я, — шестьсот фунтов — изрядная сумма для бедного сельского органиста. То, что они были спрятаны под кроватью, а не лежали в безопасности в банке, внушало подозрения. Но только когда я встретилась с Джослином Ридли-Смитом, я сложила два и два.

Инспектор Хьюитт не смог скрыть свое изумление.

— С сыном члена магистрата?

— Да. Полагаю, член магистрата Ридли-Смит проводил поиски в Национальном архиве в Лондоне, когда наткнулся на заметки на полях, сделанные Ральфом, келарем в аббатстве Гластонбери. Там было написано — «adamas». Бриллиант на латыни. Ральф видел его собственными глазами. Он также довольно явно высказался, что камень похоронен вместе со святым Танкредом в Лейси. То есть здесь.

— Продолжай, — сказал инспектор.

— Он верил, что камень исцелит Джослина от его недуга.

Антигона открыла рот от изумления, и мне это ужасно понравилось.

— Мистер Сауэрби говорит, что в старые времена верили, что бриллианты исцеляют лунатиков и одержимых дьяволом. Что еще пожилой член магистрата мог хотеть от бриллианта? Но Джослин не лунатик, — выпалила я. — Он одинокий человек, пленник, и он страдает от отравления свинцом, которое унаследовал от матери. Слишком поздно для бриллиантов, — продолжила я. — Или для чего-то еще. Я ничем не могу помочь ему по части отравления свинцом, но я могу помочь ему в его одиночестве — так, как делала Харриет, моя мать, до самой своей смерти.

Комната медленно наполнилась молчанием, и я внезапно ощутила комок в горле. Я замаскировала его несколькими большими ненужными глотками чаю и взглядами в окно.

Потом я сделала вид, что у меня зачесался глаз.

— Член магистрата, — продолжила я, — мог с легкостью купить бриллиант, конечно же, но это не было бы «Сердце Люцифера». Он не обладал бы властью камня, к которому прикасался святой.

Инспектор посмотрел на меня скептически.

— Он умирает от проказы, видите ли. Даже если я ошибаюсь насчет магии, я думаю, что он надеялся выручить достаточно денег за «Сердце Люцифера», чтобы обеспечить Джослина после своей смерти. Я делаю предположения конечно же.

— Ясно, — сказал инспектор, но я знала, что ему ничего не ясно.

— Мистер Колликут был в деле с самого начала. В качестве органиста он мог посещать церковь посреди ночи, не привлекая внимания. Мисс Танти сказала мне, что время от времени слышала, как он играет в странное время суток. Должно быть, он первым попал в нижнюю часть склепа, когда заговорщики наконец проломили стену гробницы и он прополз внутрь один. Ни отверстие, ни сама гробница не могли вместить двоих. Он приподнял крышку саркофага, отодрал бриллиант от епископского посоха и положил его в карман. И вероятно, сказал остальным, что гробницу уже ограбили. Но, как я уже сказала, я всего лишь делаю предположения.

— Любопытно, — произнес инспектор Хьюитт. — А потом, наутро в День покаяния, он вернулся в церковь и припрятал бриллиант в органной трубе?

— Именно! — подтвердила я.

— И его убили член магистрата Ридли-Смит и Бенсон, или Гаскинс, или их сообщники — как их имена? — Он пролистал страницы блокнота. — Томас Уолкотт и Норман Эндерби, — прочитал он. — Его убили член магистрата Ридли-Смит и Бенсон, или Гаскинс, или Томми Уолкотт и Норман Эндерби, в общем, кто-то из них? Это ты хочешь сказать?

Инспектор попытался подколоть меня, но мне было все равно.

— Да, — ответила я. — Но непреднамеренно. На самом деле его пыталась убить мисс Танти.

Я подождала, пока мои слова произведут ожидаемый эффект, и была более чем вознаграждена. Как однажды сказала миссис Мюллет, можно было слышать, как упадет булавка.

— Мисс Танти, — повторил инспектор Хьюитт. — А ее мотив?

— Отвергнутая любовь, — сказала я. — Он посмеялся над ее притязаниями.

Даффи и Антигона захохотали одновременно. У Антигоны хватило хороших манер, чтобы сразу же подавить смех и прикрыть рот рукой. У Даффи нет, и я на нее так посмотрела.

— Еще более любопытно, — заметил инспектор Хьюитт, и поскольку я натренировалась в чтении вверх ногами, то я заметила, что он записывает «отвергнутая любовь» в блокнот.

— Возможно, ты будешь так добра объяснить.

— Дело в носовом платке, — сказала я. — Как только я увидела, что он торчит из-под противогаза, я сразу поняла, что мистера Колликута убил не мужчина. Мне все сказала отделанная рюшами каемка.

— Отлично! — сказал инспектор Хьюитт. — Мы пришли к примерно такому же выводу.

Я бросила быстрый взгляд на Антигону, чтобы проверить, насколько она внимательно слушает, и да, она была вся внимание. Она одарила меня лучезарной улыбкой.

— Сосуды у него на шее были все еще темными, даже шесть недель спустя.

— Постой-ка, — остановил меня инспектор Хьюитт. — Это слишком быстро для меня.

— Общеизвестный факт, — объяснила я, — что применение эфирных испарений окрашивает кровь в темный цвет. То, что кровеносные сосуды оставались черными через шесть недель после его смерти, показывает, что мистер Колликут умер после использования эфира, но до того, как его тело успело восстановить запасы кислорода в крови.

— Ты в этом уверена, да? — переспросил инспектор, не глядя на меня.

— Совершенно уверена, — ответила я. — Вы найдете это в «О ядах» Тейлора.

Я не упомянула, что держу этот захватывающий справочник на своем ночном столике, чтобы почитать и расслабиться перед сном.

— Давай вернемся к мисс Танти, — предложил инспектор. — Я не вполне понял, как она это провернула.

Я одарила его терпеливой улыбкой.

— Мисс Танти договорилась с миссис Баттл, что та отвезет ее к окулисту в Хинли, но когда Флоренс, племянница, позвонила с сообщением, что миссис Баттл заболела и что мистер Колликут предложил свои услуги, мисс Танти увидела свой шанс.

Но мистер Колликут, вместо того чтобы отправиться прямиком в дом мисс Танти, сначала поехал в церковь спрятать бриллиант. Она, вероятно, наблюдала, как он едет мимо нее и останавливается у церкви. У нее неплохой вид и на дорогу, и на восточную часть церковного кладбища.

Она взяла бутылочку эфира, которую, как я подозреваю, добыла у мисс Гоул, хотя я не могу это доказать. Ее донышко помечено красными буквами Д. X. Ю., что обозначает «Дистрикт Хелс Юнит». Я предприняла меры предосторожности и приберегла ее в качестве улики, не беспокойтесь, в любом случае испарения эфира стирают отпечатки пальцев, она наверху в моей лаборатории. Вы сможете взглянуть на нее позже, если пожелаете.

— Вот она, пропавшая бутылочка, значит, — проворчал детектив-сержант Вулмер.

Инспектор мрачно кивнул, когда сержант окинул меня взглядом, который вряд ли можно охарактеризовать как одобрительный.

— Что ж, продолжай.

— Хорошо, — сказала я. — Мисс Танти поймала его в углу органа и прижала пропитанный эфиром платок к его носу. Для этого не требуется ни особенной силы, ни много времени. Полагаю, десяти секунд достаточно, чтобы человек потерял сознание.

Мисс Танти, будучи значительно больше мистера Колликута, легко с ним совладала. На самом деле она дала ему такую дозу, что у него случились конвульсии.

— Конвульсии? — переспросил удивленный инспектор.

— Да, вы найдете свежие царапины и полукруглые отметины на чехле одной из труб. Их легко увидеть, если опуститься на четвереньки.

Инспектор не поднял взгляд, но сделал довольно длинную запись в блокноте.

— Итак, — сказал он, — она убила его, отравив эфиром.

— Нет, — возразила я, — она его не убила.

— Что?

Он произнес это слово с одним восклицательным знаком и шестью вопросительными, которые я не пытаюсь здесь воспроизвести.

— Она усыпила его эфиром и решила, что он умер. Она собиралась его убить, но, по всей видимости, не сделала этого.

Инспектор записал мои слова и остановился в ожидании, его «биро» зависло над бумагой.

— Как только она ушла, на месте происшествия появились член магистрата Ридли-Смит и его сообщники. Вы найдете любопытные отпечатки ног внутри органа: сапоги рабочего, подошвы необычно маленьких туфель ручной работы — это член магистрата. Они, конечно, подумали, что мистер Колликут мертв и в таком случае бриллиант — если только он не в его кармане — потерян для них навеки. Потом они, должно быть, заметили признаки дыхания. Им надо было оживить его, и быстро!

Кто-то — может быть, мистер Гаскинс, — кто помнил о старом сундуке военно-воздушной защиты в колокольне, сбегал в башню и принес противогаз, U-образную трубку и кусок резинового шланга.

Но они вскоре обнаружили, что кишка, присоединяющая старую помпу, сгнила почти полностью. На самом деле я это заметила, когда увидела противогаз в первый раз.

У них не было ни одной лишней секунды. Не было времени возиться с остатками и ошметками. Кто-то натянул маску ему на лицо. Они даже не потрудились убрать носовой платок, в лучшем случае отодвинули его. Кто-то подумал о том, чтобы включить компрессор органа и соединить резиновую трубку с манометром. Конечно же, мы знаем, что в этот самый момент мистер Колликут был еще жив.

Я сделала паузу, чтобы мои слова уложились в их головах.

— Разумеется, — сказал инспектор. Иногда он умнее, чем кажется. — Сломанное стекло!

— Именно, — подтвердила я. — Он схватился за стеклянный манометр, и тот сломался в его руке. Шесть недель спустя в склепе он продолжал сжимать его в руке. Может быть, мысль им подал звук уходящего воздуха.

— Хм-м-м, — протянул инспектор Хьюитт.

— Должно быть, в этой маленькой комнатушке был сумасшедший дом, — продолжила я. — Все, о чем они могли думать, это о том, чтобы заставить его заговорить. Отдать «Сердце Люцифера» или хотя бы сказать, где он его спрятал. Но они недооценили убийственную силу воздуха. Стоило им коснуться резинового шланга — и при таком огромном давлении его внутренние органы сразу же были разорваны.

— Постой, — сказал инспектор. — Откуда ты взяла эту информацию?

— Ну, это же логично, не так ли? — возразила я. — Какое давление производит компрессор? — спросила я, повернувшись к Фели, чье лицо становилось все более пепельным с каждой минутой.

— От трех до пяти дюймов, — прошептала она, первый раз поднимая глаза от пола.

Я торжествующе посмотрела на инспектора.

— Господи Боже мой, — произнес он.

— Они, вероятно, предположили, что с помощью противогаза смогут насытить его легкие кислородом. Что-то похожее каждый день делают в больницах и в самолетах с кислородными масками. Странная идея на самом деле, но под давлением люди делают странные вещи. Адам — мистер Сауэрби — сказал мне, какое неожиданное воздействие оказывают на некоторых людей бриллианты.

Я бросила еще один взгляд на Фели, но она не смотрела на меня. Она снова тупо уставилась на ковер.

— Ты хочешь сказать, что член магистрата Ридли-Смит и компания не совершали убийство, верно?

— Да, — подтвердила я. — На самом деле наоборот: они пытались спасти ему жизнь с помощью искусственного дыхания, старались реанимировать его. Они ничего не знали о плане мисс Танти, а она ничего не знала о «Сердце Люцифера».

Я прямо видела, как инспектор все это переваривает.

— Реанимировать, — наконец промолвил он. — Довольно умное слово, не так ли?

Он не добавил «для маленькой девочки», но с тем же успехом мог.

— Нас учили методу искусственного дыхания в скаутском отряде, — сказала я, не вдаваясь в подробности о том, что меня исключили из этой организации за излишнюю рьяность.

— Нас тщательно обучали методам Сильвестра, Шефера, Хольгер-Нильсена и Барли-Плоумана.

Первые три действительно существовали, а метод Барли-Плоумана я придумала только что, просто чтобы поставить этого человека на место.

— Ясно, — сказал инспектор, и я понадеялась, что на него снизошло смирение.

— Так или иначе, — продолжила я, — проблема вот в чем: в тот момент, когда мистер Колликут схватил стеклянную трубку, он был еще жив. Когда они наконец подключили его к компрессору, он уже умер от удушья из-за противогаза.

— Это точно? — уточнил инспектор.

— Да, — ответила я. — Компрессор не насытил его кровь кислородом.

Требовалось обладать мудростью Соломона, чтобы определить точный момент смерти и, следовательно, личность убийцы или убийц. Это эфир, платок, противогаз или виндлада?

В вопросе смерти доли секунды могут решить — виселица или похлопывание по руке.

— Тем не менее надеюсь, что их попытки спасти ему жизнь им зачтутся, — добавила я. — Мне не хочется думать, что я помогла повесить невиновного.

— Я бы не беспокоился на этот счет, — сказал инспектор. — Можешь быть уверена, что если есть человек, который знает, как обвести суд вокруг пальца, так это член городского магистрата. Почему ты улыбаешься?

Это правда, я не могла сдержаться.

— Я просто подумала о том, какое у него будет выражение лица, когда вы его спросите, почему попугай мисс Танти называет его по имени.

— Прошу прощения?

— «Привет, Квентин!» — проскрипела я, копируя попугая.

Теперь наступила очередь инспектора улыбаться.

— Я понял, о чем ты, — сказал он и снова что-то записал в блокнот. — Последний вопрос, если не возражаешь, — добавил он. — Вопрос с кровоточащим святым. Он не имеет отношения к делу, разумеется, но я должен признаться, что мне любопытно. Я узнал от мистера Сауэрби, что ты взяла образец этого вещества и что он помогал тебе проводить химический анализ.

— Верно, — ответила я, несколько обозлившись на Адама за болтливость.

— И? Можем мы узнать результаты?

— Довольно убедительные, — ответила я. — CH_4N_2O. Я подвергла его воздействию азотной кислоты в тесте на мочевину. Это моча летучей мыши.

Все в гостиной, за исключением Фели, внезапно начали кивать с умным видом, как будто знали с самого начала.

— Адам уже попробовал ее и пришел к тому же выводу.

Где Адам, интересно? Было бы так чудесно, если бы он стал свидетелем моего триумфа.

— Я с радостью поделюсь своими записями, если они будут иметь какое-то отношение к этому делу.

— Хорошо, — сказал инспектор, вставая и убирая блокнот. — Что ж, спасибо, Флавия. Думаю, это все, по крайней мере на сейчас. Будь добра, сопроводи сержанта Вулмера наверх, чтобы он забрал упомянутую бутылочку. Антигона?

Он повернулся к жене и подал ей руку, помогая подняться с кушетки.

Я была поражена! Я преподнесла им дело на блюдечке с голубой каемочкой! Где щедрые похвалы? Где благодарность? Где поздравления? Рукоплескания, в конце концов?

Где фанфары?

Но тут Антигона взяла меня за руку, и ее улыбка засияла, как Средиземное море.

— Спасибо, Флавия, — сказала она. — Ты очень помогла. Позвоню тебе на следующей неделе, и мы поедем за покупками в Хинли. День для девочек — только для нас двоих.

Неплохая награда. Я стояла у окна с сентиментальной улыбкой и без единой мысли, наблюдая, как она уходит, потом как муж увозит ее по каштановой аллее через ворота Малфорда в сторону Бишоп-Лейси, и только тогда я обратила внимание на то, во что превратились мои юбка и свитер.

Ох, будет беда, я чувствую.

Как страх имеет привкус железа, так беда имеет привкус свинца.

А потом мои мысли обратились к бедному Джослину Ридли-Смиту, и мне в голову пришла неожиданная идея.

Я уговорю Антигону взять его с нами! Купить одежду в Хинли и потом перекусить в чайной лавке «А. Б. В.». Мы втроем устроим целый пир с булочками и взбитыми сливками!

Какое приключение это будет для Джослина! Я уверена, что мы сможем это устроить. Я позвоню викарию или, если потребуется, даже епископу, как только отец закончит со своим объявлением, что бы там ни было.

Даффи и Фели ушли незаметно, и я обнаружила себя в гостиной в одиночестве — в первый раз за незнамо сколько времени.

Сколько еще нам осталось, подумала я, до того как из наших окон начнут выглядывать незнакомцы, называя этот дом своим? Сколько до того, как нас вышвырнут в холодный безразличный мир?

Послышался сдержанный стук — не более чем ногтем по дереву, — и вошел Доггер.

— Прошу прощения, мисс Флавия, — сказал он.

— Да, Доггер? Что такое?

— Я хотел сказать, что позволил себе вольность подслушать у двери. Вы были великолепны. Просто превосходны.

— Благодарю, Доггер, — выдавила я, и мои глаза наполнились слезами. — Это много для меня значит.

Я могла бы продолжить, но у меня закончились слова.

— Полковник де Люс, — продолжил он, — просит вас быть в гостиной через сорок пять минут.

— Только меня? — уточнила я, опасаясь очередного запрета на мои занятия.

— Вас троих — мисс Дафну, мисс Офелию и вас.

— Спасибо, Доггер, — коротко поблагодарила я, понимая, что нет смысла выспрашивать подробности.

Полагаю, я и так уже все знаю. Но перед ужасным сообщением мне нужно исполнить свой долг.

В безмолвнии я обойду дом, может быть, в последний раз. Попрощаюсь с комнатами, которые любила, и пройду мимо тех, которые нет. Я начну с будуара Харриет, пусть даже он считается под запретом. Прикоснусь к ее гребням и расческам и вдохну ее аромат. Посижу там в молчании. Оттуда я перейду в оранжерею и каретный сарай, где провела так много счастливых часов, болтая с Доггером обо всем на свете.

Я прогуляюсь напоследок по галерее с портретами, попрощаюсь с торжественными рядами хмурых предков. Скажу им, что не судьба портрету Флавии де Люс висеть среди них.

А потом в кухню: милую кухню, где витают воспоминания о миссис Мюллет и позаимствованных мной продуктах. Я посижу за столом, где со мной разговаривал отец.

Из кухни я поднимусь по восточной лестнице в свою спальню, где заведу старый проигрыватель и включу «Реквием» Вольфганга Амадея Моцарта. Прослушаю его до конца.

И наконец, в лабораторию.

В этом месте я вынуждена закончить мое описание.

Невыносимо продолжать.

В назначенный час мы втроем медленно вошли в гостиную. Фели и Даффи спустились из своих спален в западном крыле, а я приплелась из восточного.

Я переоделась в чистое платье, нацепила старый уютный кардиган и припудрила обожженное лицо пудрой, которую стянула из комнаты Фели пару недель назад в целях экспериментов с отравленной косметикой. Новые брови и парочку ресниц я нарисовала растертым в крошку углем.

Мы не разговаривали, а в ожидании прихода отца просто молча уселись в разные концы гостиной как можно дальше друг от друга.

Фели поигрывала нотами, разглаживая страницы ладонью, как будто они в этом нуждались. Даффи выудила книжку из-за подушек дивана и начала читать с того места, на котором она открылась.

Наконец отец вошел в гостиную. Несколько минут он постоял спиной к нам, опираясь ладонями о каминную полку и склонив голову.

Его руки дрожали, когда он начал вертеть в них карманные часы.

В этот самый момент я полюбила его всей душой, новым и необъяснимым образом.

Мне хотелось броситься к нему, обхватить его руками и рассказать ему о «Сердце Люцифера», о том, что есть шанс, пусть и слабый, что камень святого наконец принесет счастье в наш дом.

Но я этого не сделала, и причины тому неисчислимы, как песчинки Сахары.

— Должен вам сказать, — начал он, наконец повернувшись, и его голос звучал словно призрачный мартовский ветер, — что у меня есть новости и что вы должны приготовиться к огромному потрясению.

Мы трое сосредоточились, уставившись на него с застывшим видом, словно каменные статуи.

— Я провел несколько мучительных дней, раздумывая, говорить вам или пока оставить эту новость при себе. Только этим утром я принял решение.

Я сглотнула.

Прощай, Букшоу, — подумала я. — Дом продан. Нас скоро выставят отсюда, заставят покинуть наши дорогие старые камни и дерево, сны и воспоминания, оставить все варварам.

Мы никогда не знали другого дома, кроме Букшоу. Жить в другом месте — это немыслимо.

Что станет с миссис Мюллет? Что станет с Доггером?

А с Фели и Даффи?

Что будет со мной?

Отец повернулся и медленно подошел к окну. Он поднял занавеску и окинул взглядом свою усадьбу, как будто силы преобладающей невидимой армии уже собирались в огороде, продвигаясь по лужайке.

Обернувшись, он посмотрел прямо нам в глаза, сначала Фели… потом Даффи… и наконец в мои, и его голос дрогнул, когда он произнес:

— Обнаружили вашу мать.

Благодарности

Каждая книга — это паломничество в обществе родственных по духу спутников, большинство которых остаются невидимы читателю.

На этом пути эти родственные души дарят доброту, общение, вдохновение, пропитание, дружбу, любовь, поддержку и заботу.

Как всегда, моими спутниками были мои редакторы Билл Мэсси из «Орион Букс» в Лондоне, Кейт Мисиак из «Рэндом Хаус» в Нью-Йорке и Кристин Кочрейн из «Даблдей Канада», Лорен Новек и Рэнделл Клейн из «Рэндом Хаус» в Нью-Йорке; мой литературный агент Дениз Буковски и Джон Гринуэлл из агентства Буковски в Торонто оказали огромную помощь.

Со мной была и семья, они махали флагами и выкрикивали слова поддержки на каждой промежуточной станции, и я хочу особенно поблагодарить Гарта и Хельгу Тейлор, Джин Брайсон, Билла и Барбару Брайсон и с теплотой упомянуть моего покойного кузена Джона Брайсона, разделившего со мной энтузиазм и радость жизни.

Мне очень недостает покойной мисс Дорис Велла. Ее выдающаяся способность полностью погружаться в мир Флавии останется непревзойденной. Ее любовь и дружба никогда не будут забыты.

Доктор Джон Харланд и Джанет Харланд снова добровольно выступили в качестве резонаторов и предложили множество прекрасных идей, а также работали в качестве бесплатных медицинских консультантов. Любые промахи в этой специализированной области — разумеется, мои собственные.

Особая благодарность Кси Кси Табоун, отрывавшей время от своих дел, чтобы помогать мне разными путями.

И наконец, моей жене Ширли, путешествовавшей со мной и подбадривавшей меня с самых первых шагов этого путешествия. Слов никогда не будет достаточно: только любовь может отдать этот огромный долг.

Примечания

1

(англ. дословный перевод)

Теперь от того черного похоронного тиса,

Что омывает склеп росой,

Мне показалось, донесся голос:

«Вы, вороны, прекратите громко каркать,

Вы, звонящие колокола, не время раздаваться

Над длинным озером и полуночной землей».

Он посылает отзвуки глухих стонов

И так вещает из гробницы.

Томас Парнелл, «Ночные стихи о смерти», 1717 г.

(Здесь и далее — примечания переводчика)

2

Слушай, ангелы-вестники поют:

«Пилюли Бичема» — то, что надо,

Мир на земле и сострадание,

Две для взрослого и одна для ребенка.

3

Мы, три короля с площади Лестер,

Продаем дамское белье,

Такое прекрасное, такое эластичное,

Всего лишь два пенса за пару.

4

Виндлада — резервуар для сжатого воздуха в органе. В виндладу воздух попадает из мехов, а из виндлады поступает непосредственно в трубы.

5

Чанги — тюрьма в Сингапуре, построенная англичанами и, по иронии судьбы, во время Второй мировой войны использовавшаяся японцами, оккупировавшими Сингапур, в качестве лагеря военнопленных для британцев.

6

Прозвище Глэдис, по-видимому, происходит от английского слова glad — довольный, веселый, жизнерадостный.

7

Я умерла

И теперь покоюсь

У церковной двери

Вечно

Молитесь, чтобы мое тело спало,

А моя душа пробудилась.

8

Стэн Мьюжл (род. 1921) — легендарный американский бейсболист.

9

«Крейвен-Эй» — марка сигарет, названных в честь Джорджа Крейвена, третьего графа Крейвена и особенно популярная во время Второй мировой войны. Отличались тем, что у них вместо фильтра был кусочек пробки.

10

Джон Миллс (1908–2005) — известный английский актер, снявшийся за 70 лет своей кинокарьеры в 120 фильмах, лауреат премии Оскара за лучшую роль второго плана в фильме «Дочь Райана» (1970).

11

«Свисти за работой» — песенка из диснеевского мультфильма 1939 года «Белоснежка и семь гномов».

12

Альфред Суэйн Тейлор (1806–1880) — английский токсиколог, автор многих научных трудов, прозванный отцом британской судебной медицины.

13

Энид Блайтон (1897–1968) — знаменитая английская писательница, автор детских и юношеских романов, переведенных на 90 языков, в том числе на русский. Ее юные смышленые героини-сыщицы — явно прообраз Флавии де Люс.

14

Я умерла

И теперь покоюсь

У церковной двери

Вечно.

Молитесь, чтобы мое тело спало,

А моя душа пробудилась.

15

Флавия вспоминает о событиях, описанных в первой книге Ала на Брэдли, — «Сладость на корочке пирога».

16

Флавия вспоминает леденящие события, описанные в романе «Сладость на корочке пирога».

17

Тапиока — крахмальная мука.

18

Стихотворение Р. Бернса цитируется в переводе С. Я. Маршака.

19

Алкогольный напиток на основе виски.

20

В юриспруденции используется термин — «тест на слона», используемый в случае, когда нечто трудно описать словами, но увидев это, сразу понимаешь о чем речь.

21

Псалом авторства сэра Роберта Гранта (1779–1838), английского юриста и политика, «Господь, из праха к тебе».

22

Господь, из праха к тебе мы низко склоняемся на коленях, почитая… (Здесь и далее в этой главе — англ.).

23

По мученическому вздоху, сказавшему, что среди твоей паствы затаилось предательство…

24

По твоему глубокому затихающему стону, по печальному надгробью, по склепу, темный потолок которого…

25

Здесь и далее курсивом — цитаты, точные или перефразированные, из Откровения Иоанна Богослова.

26

Викарий и мистер Сауэрби цитируют Сиднея Смита (1771–1845) — знаменитого английского проповедника, писателя, эссеиста, богослова.

27

Пеан — хвалебная песнь в честь Аполлона.

28

Оксфордское движение — движение в англиканской церкви, которое зародилось в XIX веке и привело к появлению англо-католицизма.

29

Пресуществление — термин в католичестве и православии, обозначающий превращение хлеба и вина в Тело и Кровь Христову во время евхаристии.

30

«Не раздастся звон вечерний» — баллада американской поэтессы Розы Хартвик Торп (1830–1939) о приговоренном к казни, которого спасла его возлюбленная.

31

Моряк Попай — герой комиксов и одноименного мультсериала. Придуман американским карикатуристом Элси Крайслером Сегаром. Отличительные признаки: все время ест шпинат, закрывает один глаз (есть также версия, что у него просто нет этого глаза) и постоянно добивается благосклонности красотки Олив Ойл.

32

Это ежегодный альманах для девочек, выходивший в Англии в 1880–1940-е годы, аккумулировавший материалы из еженедельной «Газеты для девочек» (Girl’s Own Paper) и представлявший собой срез жизни среднего класса того времени. Темы варьировались от кулинарии до моды и светской хроники, от этикета до искусства, также в альманахе печатали художественные произведения — в общем, все, что входило в сферу девичьих интересов. Сейчас это букинистическая редкость, его выпуски собирают коллекционеры.

33

«Англия» — модель машины марки «форд», выпускавшаяся в Англии в 1939–1967 годах.

34

Орпингтон — порода кур, выведенная в одноименном английском городе.

35

Говард Картер (1874–1939) — знаменитый английский археолог и египтолог, открывший гробницу Тутанхамона.

36

На могиле Шекспира выбита эпитафия:

Друг, ради Господа, не рой

Останков, взятых сей землей;

Нетронувший блажен в веках,

И проклят — тронувший мой прах

(пер. с англ. А. Величанского).

Согласно легенде, сам Шекспир сочинил ее и распорядился выбить на своей могиле, однако доподлинно это не известно.

37

«Дочь Скавенгера» — пыточный инструмент, изобретенный во время царствования Генриха VIII сэром Леонардом Скеффингтоном, лейтенантом Тауэра. Судя по документам, использовался редко.

38

Флавия упоминает события, произошедшие в романе «Сорняк, обвивший сумку палача».

39

Флавия опять вспоминает события, описанные в романе «Сладость на корочке пирога».

40

Ла Гулю — псевдоним знаменитой французской танцовщицы кабаре Луизы Вебер (1866–1929), модели Ренуара и Тулуз-Лотрека. Она стала символом канкана и получила прозвище Королевы Монмартра.

41

Маркиза де Бренвилье (1630–1676) — знаменитая французская отравительница, отравившая свою семью с помощью любовника шевалье де Сент-Круа, чтобы унаследовать их состояние. По слухам, использовала ту самую «акву тофану», о которой Флавия говорила раньше. Плохо кончила — ее казнили.

42

Все выходят (лат.).

43

Евангелие от Иоанна, 11:25.

44

Любопытно, что из всех святых Флавия упоминает именно Франциска Сальского. Думается, что в этом есть некий скрытый смысл, ведь в 1923 году папа Пий XI провозгласил его покровителем журналистов и писателей, то бишь литературного отца Флавии Алана Брэдли.

45

Харрисы — династия английских мастеров, создававших органы. Трое из них носили имя Ренатус. Конкретно этот Ренатус жил в 1652–1724 гг. и был одним из двоих самых выдающихся мастеров своего поколения, наряду с Бернардом Смитом (1630–1708). Органы руки одного и другого фрагментарно сохранились до сих пор.

46

Похваляясь эрудицией, Адам употребляет слово не по назначению. Антаблемент — это верхняя выступающая часть колонны, например, карниз, фриз. К надгробьям он имеет мало отношения.

47

«Хоум Сервис» — радиостанция «Би-би-си» в период с 1939 по 1967 г.

48

После реставрации монархии в Англии тела Оливера Кромвеля и его ближайшего помощника Генри Айртона были выкопаны из могил, труп Кромвеля повесили, а Айртона закопали под виселицей.

49

«Люцифер» — это марка спичек, использовавшаяся во время Второй мировой войны, с головкой из серы и сушеной пасты, состоящей из фосфора и хлората калия. Также это прозвище Сатаны. И украденный бриллиант святого Танкреда.

50

Флавия говорит о Дамиане де Веспере (1840–1889) — католическом священнике, посвятившем жизнь миссионерской деятельности на Гавайях. Он также занимался улучшением условий жизни прокаженных, которых в то время ссылали в колонию на острове Молокаи, и сам заразился проказой, от чего и умер. Был причислен католической церковью к лику святых.

51

Роман Эмили Бронте.

52

Эрнест Фурно (1872–1949) — французский химик, сыгравший большую роль в развитии местной анестезии.

53

Непереводимая игра слов: англ. stovaine (стоваин) и stove (печка).

54

Лампа Тиффани — светильник с абажуром из витражного стекла, придуманный американским художником Л. К. Тиффани около 1985 года.

55

Опять непереводимая игра слов: слово gem, с которого начинается название регистра гемсхорн, по-английски обозначает «драгоценный камень».

56

Понтий Пилат произнес эти слова в аккурат перед тем, как Христа приговорили к распятию.

57

«Ховис» — британская марка хлеба, существующая с 1886 года.

58

Здесь и далее в этой главе «Зимняя сказка» В. Шекспира цитируется в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник.

59

Опять непереводимая игра слов: ирис по-английски fleur-de-lis, Адам произносит его в оригинале как fleur-de-luce, обыгрывая фамилию Флавии.

60

Призванные разделить высокий пир с агнцем,

Облаченным в чистые белые одежды (англ.).

61

Мойра Шерер (1926–2006) — знаменитая британская балерина и актриса, прославилась благодаря фильму «Красные башмачки», который считается одной из вершин британского кино. Наверняка Флавия знает ее именно по этому фильму, вышедшему в 1948 году.

62

По-английски его имя пишется Quentin Ridley-Smith: QRS, и в английском алфавите эти буквы идут подряд.

Content

Алан Брэдли
Я вещаю из гробницы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Благодарности

Примечания