Ad Валентина

Сеанс длиною в жизнь (СИ)

ГЛАВА 1

- Ма, мне безумно неудобно обращаться к тебе  с подобной просьбой, но не могла бы ты мне занять немного денег. Я верну, как только со мной рассчитается пациент. Может на неделе, максимум две…

Да, никто не говорил что взрослая, а главное самостоятельная жизнь это легко. А тем-более ни в каком университете никакой страны ни один преподаватель не станет вам рассказывать о недостатках приобретаемой вами профессии. А именно о том, что получение диплома по определенной специальности совершенно не гарантирует безбедного существования. Так вышло и со мной. «Психотерапевт», как принято считать, достаточно престижная и востребованная профессия, но мне от этого не легче. Никто не хочет связываться с неопытным, пусть и хорошим, не побоюсь этого слова, специалистом.

- Надежда, какие еще неудобства? Заедешь вечером, сколько нужно, столько и дам. А на счет возврата можешь не переживать, вернешь, когда сможешь.

Мама как всегда была сдержанной, но достаточно заботливой.

- Ма, я сказала не «дай», а «одолжи». Так что я верну в кратчайшие сроки. И еще, можешь папе ничего не говорить. Он и без того считает меня не самой одаренной, а когда узнает что у мены финансовые проблемы, еще больше начнет иронизировать по этому поводу. Нет, я, конечно, уже привыкла к подобного рода проявлению его любви, но все же…

- Я все понимаю, он часто заигрывается. Но, рада, что ты знаешь, он тебя любит. Я ничего ему не скажу, можешь не переживать. Жду вечером дома.

- Спасибо.

Я распрощалась с мамой и, прижав своего черного Рыжика к груди, откинулась на спинке кресла. Котенок довольно замурлыкал, а я принялась анализировать последние месяцы своей жизни.

Итак, что у нас получается?

Я почти успешно окончила университет, ну, не будем вспоминать о денежных отцовских вложениях и моем далеко не красном дипломе. Так вот, я получила диплом, а вместе с ним и специальность. Получила на блюдце с голубой каемочкой личную практику и новенький уютный кабинет. И за, почти месяц этой самой практики, одного единственного клиента. Не слишком обнадеживающе, правда?

Майя, которая была тем самым единственным пациентом, а в какой-то момент стала моей квартиранткой и просто другом, уже больше недели как съехала. У нее все отлично и в карьере и в личной жизни, что безусловно меня радует. Вот только меня не радует то, что у меня больше нет профессиональных причин для радости.

С отъездом моей пациентки-квартирантки мне стало до ужаса тоскливо возвращаться вечером домой. Да и с ее исчезновением я вновь вынуждена была перейти на жесткую диету. Хотя, это может и к лучшему. Не имея возможности по утрам лакомиться всевозможными оладушками, блинчиками и омлетами, а по вечерам наслаждаться вкуснейшей домашней стряпней состоящей из первого, второго и компота, я благоприятно вернула свой вес. Кстати говоря, за то время что я приютила у себя Майю, моя попес стала на несколько сантиметров шире, а лицо, и без того «сочное» обещало в ближайшее время лопнуть. Так что вернемся к одной из любимых моих истин – нет худа без добра.

Кроме позитивного момента моих весовых колебаний, позитивного больше ничего не произошло. Я осталась без кормилицы, без домработницы и без ежедневного визуального напоминания, что все же сумела принести пользу человеку. Пусть даже пока только одному.

Все вернулось на круги своя, и я скатилась до уровня попрошайки и родительской содержанки, которая выдает желаемое за действительное (вроде и не было этих двадцати пяти лет, за которые я должна была уже научиться «обслуживать» себя самостоятельно). Каким образом мне раздобыть клиента который пусть через пару недель, но все же принесет мне доход, я не знала. Радовало одно – в нашем обществе не все так печально, как может показаться на первый взгляд. Народ, похоже, со своими проблемами прекрасно справлялся сам. А еще более обнадеживающий вариант – у людей просто нет этих самых проблем, которые разрешаются с моей непосредственной помощью.

- Надь, ну ты не расстраивайся раньше времени. – Привычно успокаивала, моя добросердечна подруга Елизавета Югозова, которая искренне верила в мой прирожденный талан, в который переставала верить я. – Сразу ведь редко у кого все гладко идет. Поверь, наступит время, когда ты еще не будешь знать, как отделаться от чужих неразрешенных проблем. Так что радуйся и наслаждайся затишьем перед бурей. Я уверена, такого специалиста как ты, рано или поздно оценят.

Да уж, «рано или поздно». Может для кого-то это норма – сидеть у моря и ждать погоды, но меня это нисколько не устраивает! Я не хочу рано. Мне не нужно поздно. Я хочу наслаждаться своей работой уже сейчас!

Может, стоило в университете учиться, а не играть во всезнайку, которому на фиг не нужно образование? Может мой преподаватель был не прав и чтобы чего-то добиться в этой области, мало прирожденного таланта, нужно было еще и терминологию учить и случаи различные разбирать. А что делала я? Я охотно игралась в психотерапевта, предпочитая теории практику и, как мне казалось, у меня все получалось. Пусть даже моими так называемыми «пациентами» были шесть лучших подруг и несколько обратившихся за советом однокурсников. Но ведь им всем я помогла!

Объяснить в телефонном режиме людям, которых смог привлечь мой сайт, что я отличный специалист и запросто разрешу любую их проблему, у меня отчего-то не получалось. Может, стоит заглянуть в учебники, которые я ни разу не открыла за все годы учебы?..

- Юнг Надежда Мироновна? – видно кто-то сверху сжалился надо мной и в мой кабинет, наконец, постучали.

Медленно, но уверенно, на моей территории впервые за долгое время появлялся кто-то кроме меня и кота. Пожилая, но очень милая женщина с помощью трости вплывала в кабинет. Я моментально избавилась от Рыжика и с серьезным лицом  утвердительно закивала головой.

– Признаюсь, когда увидела вашу рекламку,  я долго решалась – стоит ли вас посетить? Вот. Решилась. Да, наверное, зря. Извините.

Едва оказавшись на пороге, старушка резко, насколько это было возможно в столь почтенном возрасте, сделал разворот поворота. Не скажу, что мне было обидно, но все же… Раскрыв рот, я изо всех сил соображала – «Неужели все мои беды оттого, что я ужасно выгляжу?», другие уважительные причины столь быстротечного знакомства найти было сложно.

Я быстро встала и отряхнулась, мало ли, может мой котуха на меня нагадил, а я и не заметила? Хотя нет, все было в порядке.

- Эээ.. ммм…, женщина! – Я просто прокричала в спину одетую в вязаный, скорее всего собственноручно, ярко фиолетовый жакет. – Простите, а можно поинтересоваться, почему вы решили, что зря пришли?

То ли отчаяние в моем голосе, то ли еще что действовало, но старушка замерла у двери и не спеша повернулась ко мне лицом. Может это моя карма, навязывать свои услуги? Вот уже второй раз мне приходится останавливать человека решившегося заглянуть ко мне на прием. Может для сказочного успеха мне стоит ходить по улицам  и приставать со своими услугами ко всем подряд и тогда будет мне счастье?

- Да так… - Скорее всего забыв свой полезный аксессуар, очки, дома, немного щурясь бабуля принялась пристально меня разглядывать. – Я ведь на этой бумажке вычитала «Надежда Мироновна Юнг – психологическая помощь двадцать четыре часа в сутки». – В руках у бабушки я заметила свой потрепанный флаер. - А как вы сможете помочь, если вам годков меньше чем некоторым моим внукам? У вас, поди, в голове одни гулянки да любовь, вам точно не до старческих проблем.

Бабушка была искренне разочарована, а я в очередной раз оказалась права – все таки виной всему мой внешний вид. : (

- Ну, допустим, мой профессионализм нисколько не зависит от возраста, но дело не в этом. Вы ведь пришли сюда, значит решили, что вам нужен человек моей профессии. Не так ли? – я решила идти до конца, терять мне все равно было нечего.

- Понимаешь, Наденька, можно я вас так буду называть? – я утвердительно закивала. – Понимаешь, я ведь что подумала, раз ты Мироновна да еще и Юнг, а не Алина или Карина какая, значит тебе не намного меньше лет чем мне. Ну, в крайнем случае, в дочки сгодишься. А ты, вон оказывается, какая.

Слова старушки меня повеселили, а оказывается, не у одной меня выработана подобная ассоциация.

От своего имени я и сама не в восторге (так как все мои подружки обладательницы прекрасных современных имен - Алина, Елизавета, Ангелина, Карины, Каролина, Анфиса, а я какая-то Надя), но это все мои родители-доктора, или наоборот доктора-родители. Девочка, появившаяся на свет в династии врачей, просто обязана была носить имя какого-нибудь известного доктора. А что может быть авторитетнее, чем имя первой женщины-врача в Европе? (Хотя этой информацией и владеют единицы, собственно, если бы мне об этом как-то не сообщила мама, я бы тоже не была в курсе). Кто ж знал, что наградив меня достойным, с их точки зрения, именем, ума они мне тем самым не прибавят, да и врачебным талантом не наградят. : (

Раньше я часто терзала маму вопросом - «Почему я не Варвара, Виолетта, Алиса или Жанна?». На что у нее всегда был один и тот же ответ – «Потому что ты – Надежда». Собственно мне ничего не оставалось делать, как смириться ведь, в конце концов, бывают случаи и покруче. Марфа, например, или Даздраперма, или Кончита какая, а Ноябрина...  Так что банальность моего имени, это  и не такая уж страшная родительская ошибка. Спасибо, что не Даздраперма : )

Но, вернемся к рабочим будням Надежды Мироновны, то есть, себя любимой.

Очаровательно улыбнувшись мне хотелось сообщить этой бабульке-симпатюльке, что молодость это единственный недостаток, который с годами по-любому исчезнет. Но я не стала этого делать. Вдруг она меня не правильно поймет? Чтобы отпускать подобного рода шутки, нужно знать человека, в присутствии которого ты можешь или не можешь себе это позволить.

- Поверьте, ммм… - и тут я поняла, что понятия не имею, как обратиться к этой милой даме. – Простите, а как вас величать?

- Василина Степановна я.

- Поверьте, Василина Степановна, то, что мне нет пятидесяти, даже тридцати, это вовсе не показатель. Знаете, вы ведь должны знать о том, что встречают человека по одежке, а провожают по уму. Думаю наш с вами случай это именно тот самый. Давайте не будем делать поспешных выводов. Вдруг вы будете глубоко поражены, а? Может я намного лучше любого взрослого специалиста?

Я как могла цеплялась за такого необходимого мне потенциального клиента, хотя вера в то, что у меня поднимется рука взять с этой бабульки хоть копейку. Это, наверное, мое предназначение такое работать бесплатно. Ведь раз бабулька ко мне забрела, значит, ей нужна помощь. Если ей нужна помощь, я обязательно помогу. Третьего не дано. А деньги мне хоть и не помешают, но только не с пенсии этой очаровательной бабушки. Как-нибудь выкручусь.

Женщина аккуратно поправила свою величественную «ракушку» на голове и с виноватым видом проговорила:

- Нет-нет, вы не подумайте, что я что-то имею против вашего прекрасного возраста, просто надеялась на… на… Надеялась увидеть не очень молодую немку, которая поймет меня и не без интереса выслушает. А что вам, мои старческие трели?..  Я, наверное, родственную душу искала, решила на старости лет излить свою… Мне не нужно никаких советов и наставлений. Все у меня хорошо. Просто хотелось скрасить свое одиночество. Захотелось поговорить с кем-то живым. А то ведь стены моей квартиры скоро сбегут от моих долгих монологов. – Старушка улыбнулась собственным выводам. -  А мои подруги, я подозреваю, глохнут именно от моих бесконечных воспоминаний.

Василина Степановна из последних сил держалась, даже попыталась пошутить, лишь бы не расплакаться. А я, глядя на ее изрезанное многими морщинами, но все же прекрасное лицо, решила – я обязательно помогу этой женщине. Ей, скорее всего, нужно простое человеческое тепло, да доброе слово. В ее возрасте всем хочется одного и того же – внимания.

Один мой дедуля Федор (мамин папа), чего стоит! Да чтобы переслушать все его истории из жизни, не хватит собственной. Но он никогда не навязывался, мне всегда было интересно слушать его наблюдая за тем, как он, словно по волшебству, из старика превращался в того беззаботного повесу, о котором так восторженно рассказывал. А что остается старикам, когда вся жизнь уже за плечами? Прошлое, да и только.

Я поспешно вышла из-за стола и вежливо усадила старушку на практически девственный диван. Что-что, а слушать я умею.

- Василина Степановна, а кто вам сказал, что я не могу стать той самой «родственной душой»? Давайте попробуем. Вы закрывайте глаза и представляйте меня именно такой, какой представляли, направляясь сюда. Наше воображение знаете, какая сильная штука! Я как-то навоображалась до того, что в двадцатиградусный мороз выперлась на улицу в шортах и вьетнамках. А все почем? Да потому что реально видела себя на пляже. Так что я совершенно точно не имею ничего против не молодой немки. В этом даже что-то есть.

Женщина рассмеялась, сверкнув своими идеальными протезами (хотя, может это у нее свои зубки так хорошо сохранились?):

- Спасибо вам, Наденька, вы уже мне помогли – повеселили старую одинокую женщину.

- А почему это вы одиноки? Вы ведь сами только что проговорились о внуках. – Может и некрасиво с моей стороны улучать старушку в не состыковках, но за что-то мне же нужно было ухватиться.

- Сказала. Да вот кому я сейчас нужна? Дочка давно живет в Германии, а сын в Италии. Внуки, соответственно, тоже за границей. Так, приезжают раз в год, а то и в два… Вся моя частная компания это четыре стены, в пустой квартире, где когда-то царили любовь и счастье… - Василина Степановна опечаленно выдохнула. - Радость окончательно покинула стены моего дома, когда умер муж. Мой Юрочка больше года назад меня покинул. Так я его ласково называла - Юрочка. Вообще-то он Юрген Фляйшер. Вот я и осталась вдовствовать. Фляйшер Василина Степановна, хотя по паспорту – Федосимова, как и Юра. Чтобы выжить при советской власти нам пришлось скрывать истину, но мы никогда и ни о чем не забывали.

Василина Степановна быстренько опустила усеянную пигментными пятнами руку в карман. Маленький, скорее всего еще совдеповский, платочек (сейчас такого качества не встретишь, да и уж больно он выстиран) практически сразу коснулся лица, на котором появилась влага.

- Я ведь в девичестве вообще была Потоцкой, может слышали. Мой пра-пра-пра-родственник принадлежал к старинному польскому графскому роду Потоцких, которые кажись в пятнадцатом веке были в великой милости у тогдашнего правителя и числились чуть ли не местными «королями». – Василина Степановна снова тяжело вздохнула, а мне моментально стало понятно откуда в этой не молодой женщине столько аристократизма. – Хотя и это не принесло мне в жизни никакой радости. В тридцатых годах советская власть принялась раскулачивать панов, в число которых входил и мой род. Я ничего не помню из зажиточной, сытой жизни, мне едва исполнилось три года, когда деда сослали, а нам из «хором», как рассказывали позже родители, пришлось «переехать» в лачугу. Ничего, выжили. Пережили и массовую коллективизацию и не один голодомор. Кто-то свыше помог выжить. Хотя, тоже со слов родителей, приходилось ой как не просто. Я из того периода помню только серость и какой-то несказанный холод и зимой и летом. А еще, вкус перемерзшей, наполовину сгнившей картошки…

Василина Степановна вновь прошлась платочком по лицу, а я, разинув рот, внимала каждое слово. Нет, ну согласитесь, это вам не в малолетних любовных похождениях разбираться (хотя это тоже бывает забавно), это история жизни.

Выслушивать своих Алину, Кристину, Лизу, Ангелину, Каролину или Анфису, с их современными проблемами мне всегда было интересно. Да и к тому же всегда было что послушать. Одна Алинка чего стоит со своими любовными похождениями и веселыми взглядами на жизнь. Но едва старушка начала свой рассказ, я поняла – это будет гораздо занимательнее всего, что я могла слышать от своих подруг. Да и у девочек давно ничего интересного в жизнях не происходит, а тут такая новизна!

- Но сейчас не об этом. У меня ведь другая рана кровоточит, просто ее корни уходят в далекое детство, юность. Вижу, вы не зеваете от скуки и безысходности, тогда я, с вашего позволения, начну тот рассказ, который, собственно меня и привел сюда. Мне сейчас очень нужно, чтобы меня просто выслушали, а все мои немногочисленные подруги если не умерли, то жалуются на слух. А если со слухом все более-менее, то им точно не до моих воспоминаний. У всех их и своих проблем в жизни с лихвой хватило… Так я вот решилась нанять того, кто все-таки сможет выслушать историю моей жизни, если конечно вы не возражаете?

Я, возражаю? Ну уж нет. Я только могу возражать против слова «нанять», но и то, об этом не сейчас.

Мое сердце учащенно забилось, искренне радуясь привалившей работе, да еще столь неожиданной. Я чувствовала, что получу море удовольствия от путешествия во времени, пусть и не заработаю при этом ни копейки.

- Василина Степановна, опуская банальные слова «в этом и заключается моя работа», я с удовольствием выслушаю вас. Мне правда, очень интересно.

Я моментально представила себя в таком почтенном возрасте, со своими оглохшими Анфисой, Ангелинкой, Каролиной, Лизой, дай Бог дожить, и мне вдруг стало страшно. А если мне тоже не с кем будет поделиться? Вдруг история моей жизни тоже никому не будет нужна и интересна? Это, наверное, слишком больно. Да и страшно, наверное. Это сейчас мы с девочками с азартом чешим языками, нам все друг о друге интересно, а что с нами станет через лет ммм… сто? Да уж, об этом я как-то никогда не задумывалась, и, наверное, пока повременю.

- Тогда я, Наденька, начну. Так хочется свою жизнь по запчастям перебрать. Вспомнить, простить, забыть, отпустить… А то ведь дома хоть волком вой, все о Юрочке напоминает, а разве я могла знать в юности, что доживу до того момента, когда не будет его рядом. Когда не кому будет меня пожалеть. Когда не с кем будет повздорить. Когда не кому будет сказать «с добрым утром» и «спокойной ночи». Скажешь, у меня ведь есть дети и внуки. А что они? У них свои жизни. Они создают свои истории, и я их за это ни в коем случае не осуждаю. Так должно быть, все люди должны полноценно проживать свою собственную историю. Я не хочу никому быть обузой. А единственный человек, который с благословения небес должен был быть всегда рядом, который и в горе и в радости, это твоя вторая половинка. Муж и был моей личной историей, моей радостью, и только когда он покинул меня, я сполна ощутила всю «прелесть» одиночества. Если бы вы, Наденька, только представить могли, как это невыносимо больно, а слез уже почти не осталось…

ГЛАВА 2

… В далеком 1944, мы с мамой жили в селе Гарбузин, на Черкасщине. Отец уже два года как воевал, а больше из нашего семейства никого не осталось. «Жили», конечно, слишком красиво звучит. Так, существовали, прислуживая то нашим, то немцам. Спасибо Господу, и те и другие встречались более-менее человечными, и нам удалось избежать сильных побоев и изнасилований, как часто случалось в те времена. Хотя я видела однажды, как мама заплаканная и растрепанная выходила из сарая, но она ни словом не обмолвилась, а я не стала лезть в душу.

Изо дня в день мы старательно готовили обеды, стирали, лечили тех, кто был у власти в нашей деревне. Не спорили, не бросались грудью на амбразуру, не скандалили, просто пытались выжить. Получилось.

Зимой сорок четвертого, наша деревня выглядела просто ужасно. Белый снег был черным от копоти сожженных домов. Грязь практически вокруг была вперемешку с кровью как наших, так и немцев. Все вокруг горело, дымилось и взрывалось. От постоянных залпов автоматов и взрывающихся снарядов, в ушах стоял неимоверный гул.

Мама ежедневно молила Бога, чтобы только он уберег отца, а я… Я молила его о завтрашнем дне, который вполне мог и не наступить. Мне было всего семнадцать, совсем еще дитя, которое не знало что значит быть сытой, довольной, счастливой, а так хотелось… Жизнь только начиналась, а все, что происходило вокруг, было на столько страшно, что я до сих пор закрыв глаза вздрагиваю, как будто это было только вчера.

В один из лютых февральских дней, а именно такими раньше были зимы, не то что нынче. Как сейчас помню - восемнадцатого числа, я поздним вечером вышла во двор. В то время нашу деревню уже освободили от захватчиков и бои велись в Корсуне, нашем районном центре. Я спешила за сарай, в уборную, а разинув рот, заодно успела полюбоваться редкими звездами. Как они были прекрасны в ту ночь, как завораживали… Их было не так много, как хотелось бы. Мы уже давно не видели синего неба. Но в ту ночь, дым немного развеялся. Тучи тяжелые и черные, были разорваны, и кусками плавали по небу, давая хоть малую возможность взглянуть на что-то невероятно прекрасное.

От неимоверного холода, я поеживалась в старенькой фуфайке, но в дом не торопилась, даже справив нужду. Так меня заворожило поднебесье… В один момент, когда тяжелая мрачная туча открыла моему взору кусочек звездного неба, я увидела как с него сорвалась одна яркая звездочка. Она очень быстро погасла, где-то там, в недосягаемости, но я все же успела загадать желание – «Полюбить».

Возможно, это странно, но в тот момент мне не хотелось ни мирного неба, ни спокойных дней. Самым большим моим желанием была любовь. Я так боялась, что умру так и не испытав этого загадочного, практически неведомого в те времена чувства. Хотя, может и «ведомого» кому-то, но не видимого, если быть точной. Я хотела познать его больше всего на свете, а потом и умирать не страшно. Думала тогда я, и могу с уверенностью сказать, что и сейчас так думаю. Это самое лучшее, что было со мной за всю жизнь. А она у меня выдалась не столь и короткой, так что я смело об этом заявляю. Любовь в нашей жизни – это все, Наденька.

В те страшные дни, когда вокруг была разруха и смерть, чего могла хотеть юная девчонка? Мне было наплевать на голод, который я стойко переносила. К трупам и крови, быстро привыкаешь. Ко всему в жизни можно привыкнуть, вот только не очень хотелось подстраиваться под те условия, которые мне диктовала та самая жизнь. Хотелось простого человеческого счастья. Так хотелось жить, а не выживать. Так хотелось любить и быть любимой. Я уже тогда догадывалась, что именно в слове «любовь» скрывается весь смысл нашей жизни. Да и вообще счастливой я никогда себя не чувствовала, а так хотелось…

Сейчас в это трудно поверить, ведь нужно было мечтать о жизни, но тогда я была всего лишь юной романтичной особой, которая живя в жутчайшем страхе, находила время для мечтаний. В те далекие семнадцать как-то все, что меня тогда окружало, не выглядело таким страшным, как сейчас помнится. Я ничего не боялась. Наверное, просто верила. Спроси у меня сейчас - откуда во мне бралась вера в светлое будущее и счастливый исход страшных дней? Как мне удавалось закрывать на все происходящее вокруг глаза и представлять свою счастливую жизнь? Как в разгар военных действий мне удавалось сохранять наивность? Я не смогу дать ответа.

Возможно, это просто молодость, в которой так хотелось успеть полюбить, выйти замуж, нарожать детей. Возможно, именно в мечтах была заключена моя собственная сила выживания. Да это, собственно, уже не имеет особого значения. Главное, что моим мечтам было суждено сбыться. Хотя в то время это была непозволительная роскошь.

Так вот, едва в моей голове мелькнуло это «полюбить», как тучи вновь затянули все небо, и разглядывать моментально стало нечего. Все вокруг вновь стало черным, от чего стало еще холоднее. Расстроенно вздохнув, я решила уйти прочь, но тут-же остановилась. Мое внимание привлек какой-то шорох, движение. Вертя головой то в одну, то в другую сторону, я ничегошеньки странного не обнаружила.

Первая мысль - показалось. Потом мне показалось, что все-же кто-то пытается пробраться к нам во двор. Скорее всего, какое-то дикое животное, совершенно случайно выжившее в схватке с войной. Продолжая внимательно всматриваться в пустоту, гоня прочь мысли о холоде я, наконец, увидела ЕГО.

Практически в двух шагах от туалета, прямо на снегу у сарая, свернувшись калачиком в том месте, где когда-то была огромная куча навоза, кто-то, тяжело дыша, пытался что-то сказать. Это не был зверь, и не волшебное, сказочное, внеземное существо. Это не была галлюцинация. Это был человек.

Я просто замерла на месте, лишь глаза болезненно косились в ту сторону. Все происходило очень быстро и первая мысль - «Доложить о находке расположившимся в доме «нашим»», сменилась другой - «Господи, а если где-то далеко, точно так же замерзает на ледяном снегу мой отец? Если он молит о помощи, а вокруг ни души? Либо все просто обходят его стороной, либо он просит о помощи на территории врага…»

Мысль еще не до конца созрела в голове, как отбросив все сомнения, я бросилась к «находке».

- Битте… битте… -  оказавшись совсем рядом, услышала я, что с немецкого означает «пожалуйста».

Весь окровавленный, в разодранной в клочья немецкой форме, у нашего сарая просил о помощи ВРАГ. ВРАГ, которых я ненавидела с той искренностью, с которой только могла. ВРАГ, которых я проклинала бессонными ночами и всякий раз мечтала о их бесчисленных смертях. ВРАГ, благодаря которым я должна выживать в этом аду, когда сердцу хотелось счастья, любви, покоя.

Я упала рядом с ним на колени, пытаясь сообразить - «Что делать дальше?». Сердце в груди, казалось, вот-вот выпрыгнет и именно оно подсказало, как мне поступить. Ответ нашелся тогда, когда он из последних сил сжал мою руку, и я рискнула взглянуть ему прямо в лицо. Он плакал.

Враг, который возможно убил не одного моего односельчанина, не одного моего соотечественника, а возможно даже от его руки где-то там умирает отец, просто плакал. В нем не было ничего вражеского и ни капли ненависти, только слезы. Он был беспомощен на столько, что даже я, девчонка, запросто могла его прикончить. Но в то же время он был беспомощен на столько, что такая девчонка как я, просто не могла не помочь испуганному загнанному человеку. В ту ночь я не видела перед собой врага, я видела человека, которому страшно было умирать.

- Сейчас я вам помогу, - шептала я, когда пыталась поднять с виду худосочного, но, как оказалось, очень тяжелого парня.

Поняв, что все не так просто, я молнией сбегала в сарай и нашла там кусок брезента. Аккуратно расстелив его на земле, я перевернула солдата с одного бока на другой, и уже спустя несколько минут, старательно тащила его в сарай.

Когда я заволокла его в загон для свиней, которых у нас давным-давно не было, он тяжело дышал и чуть слышно постанывал. До сих пор не понимаю, откуда в те минуты у меня взялись силы. Набрав в охапку самого чистого, который только смогла найти, снега, я тщательно смыла всю кровь, на всех просматриваемых местах. С его лица, шеи и рук. Затем разорвала собственную ночную рубашку, и без того похожую на лохмотья, и перевязала все места, где моментально выступила свежая кровь.

- Я накрою тебя соломой, чтобы ты не замерз. А завтра, с утра пораньше, принесу что-то поесть и кое-какие отцовские вещи. Ты только не умри. Дождись.

- Данке, - «спасибо» с немецкого, услышала я.

Не зная, понял ли он хоть слово из того, что я ему говорила, я вынуждена была покинуть свою находку. Но «данке» с таким трудом давшееся этому немецкому солдату и чуть заметная благодарная улыбка, не дали мне сомкнуть глаз до самого утра. «Он ведь просто человек, которому больно, и которому нужна моя помощь» - эта мысль не давала мне покоя. Я изо всех сил пыталась оправдать свои действия, которые в те времена были ничем иным, как «измена родине». За что полагалось соответствующее наказание, о котором знал весь советский народ от мала до велика - расстрел. Но, как ни странно, меня это в ту ночь волновало меньше всего.

Стоило первому свету попасть к нам в маленькие, закоптившиеся от курева и сажи окошки, как я вскочила на ноги. Тихонько, чтобы не потревожить лишний раз все еще мирно спящих в соседней комнате солдат советской армии. Еще тише, чтобы не разбудить спящую на кухонном полу маму. Я проворно засуетилась на кухне, лишь надеясь на то, что мои старания не окажутся пустыми и солдат все еще дышит.

Пожитков у нас было не много – каша пшенная да килька с квашеной капустой. То, что приносили с собой в пайках солдаты, а мы с мамой готовили. То ли дело, когда нас захватили немцы, у тех и колбаса в наличии имелась, и хлеб вкусный, и мясо в ежедневном рационе. Супы мы с мамой на протяжении дня варили по нескольку раз, особенно в холодное время, но на второй день никогда ничего не оставалось.

Завернув в тряпку миску с остатками вчерашнего второго, набросив на свою фуфайку еще и старую шинель (одного из солдат, который так и не вернулся с поля боя) я решительно направилась в сарай.

На улице были утренние сумерки. Мороз, казалось, только усилился, а в голове лишь одно – «Только бы был жив. Только бы не замерз». Я буквально перелетела двор, а оказавшись в сарае, отлично зная, что в нем где-то находится человек, мне не сразу удалось разглядеть – в какой куче соломы? Что несказанно меня порадовало, если уж я легко могла ничего не заметить, то залетные солдаты и подавно. В более-менее теплое время года в нашем сарае часто оставались на ночлег солдаты, а зимой вряд ли, но все в то время могло случиться.

- Эй, вы где?

Сбросив с плеч тяжелую шинель и опустив на пол алюминиевую миску, я принялась разбрасывать солому, приблизительно вспомнив, где я оставила своего немца. Он не отзывался даже когда я его нашла и попыталась перевернуть. На мгновенье я даже подумала, что он все же замерз, поэтому безмолвно лежал в копне моей соломы.

- Эй, эй, молодой человек. Хер, - усадив его, как смогла, я обратилась к нему так, как неоднократно слышала среди немцев, что означало «господин». – Хер, молодой человек, очнитесь. Прошу вас не нужно умирать.

Я видела много мертвых, но на моих руках никто не умирал, и мне безумно хотелось, чтобы этого не произошло. Я панически стала растирать его руки и лицо. Он был едва теплым, но сердце билось, пусть даже чуть слышно. Приложив руку к его груди, я чувствовала едва прослушивающиеся удары.

От моего так называемого «массажа» он, наконец, раскрыл глаза. Они были слишком безжизненными, а губы ужасающе синими. Я пулей помчала обратно в дом. Ему нужно было горячее питье, а не каша. Каша потом.

Так, ранним утром, совсем ранним, наплевав на всех и все, я растопила печку и принялась греть воду. В то утро чувство страха во мне полностью отсутствовало, как у маленьких деток лет до трех-четырех. Я даже не думала о том, какой угрозе подвергаю не только себя а и маму. Я вообще ни о чем не думала. Кроме, конечно, своего немца.

В первый закипевший чугун с водой я бросила щепотку чая, второй же, предназначен был для щей.

К моему счастью от всего происходящего проснулась лишь мать.

- Васька, а ты это чего удумала? Случилось что? – она покосилась на прикрытую дверь в другую комнату. – Или ЭТИ, приказали приступить к работе?

- Нет. Никто ничего не приказывал, и ничего не случилось. Просто бессонница у меня. Совсем глаза не закрываются. Так я вот решила, чего зря себя мучить, лучше уж делом займусь.

- И то верно.

- Но ты еще можешь спать, пока ЭТИ не проснулись.

- Как скажешь, доченька. Я тогда еще немного подремлю, а то что-то вставать сейчас никаких сил нет.

Мама отвернулась лицом к стене и с головой укуталась в некогда приличное одеяло. Я почти сразу услышала ритмичное посапывание символизировавшее сон. А я, по-прежнему ни о чем не переживая кроме полуживого солдата, скоренько готовила стряпню.

ГЛАВА 3

- На вот. – Я протянула горячую алюминиевую кружку чая все так же безжизненно сидевшему в соломе немецкому солдату. – Пей. Тебе нужно горячее даже больше чем воздух. Пей.

Солдат болезненно поднял ко мне глаза, из которых вновь покатились слезы. Только тогда я обратила внимание, как прекрасны его серые радужки и как много в них боли и мольбы. У него не было сил даже на то, чтобы удержать кружку и, скорее всего, сидеть тоже было не просто.

- Ты не можешь? Я поняла. – Сев у изголовья я положила его голову себе на согнутые в коленях ноги. – Сейчас я тебе помогу.

Подув на горячий напиток и остудив его ровно до той степени, чтобы я могла спокойно держать в руках кружку, я медленно поднесла ее к пересохшим и обмерзшим губам солдата, потихоньку наклоняя ее. Он глоток за глотком отпивал чай, и буквально на моих глазах его лицо приобретало жизненные краски, а обычный чай становился для него чем-то вроде «живой воды».

- Данке, фройляйн.

«Спасибо, девушка» - перевела я с немецкого, от чего мне стало тепло. И я даже порадовалась тому, что некоторое время мы находились в оккупации у немцев, ведь только благодаря этому, могла понимать своего полуживого солдата.

- Нихт эээ… нихтс… - я пыталась хоть приблизительно вспомнить что-то похожее на наше «не за что» но как-то все выходило кривовато. – Нихтс данке. В общем – не за что.

Видно у меня «отлично» получилось, так что парень впервые открыто улыбнулся. А я в тот миг отметила, что он совершенно не похож на вояку, который с радостью убивает людей. Скорее этот немецкий юноша, как и большинство наших, был насильно принят в ряды своей армии. Скорее всего, у него просто не оказалось выбора, так как по всем параметрам он как нельзя лучше подходил для пополнения немецких рядовых. Молодость, самый важный критерий для солдата. Возможно, он был немецким доктором, или пастухом каким, или учителем, или простым крестьянином, но никак не зверем с жадностью проливающим чужую кровь. Таких я тоже повидала, и среди наших, и среди их. Так вот беспомощный немец в моем сарае таковым не являлся, это мне тоже нашептало сердце.

- Ладно. Вижу, ты немного отошел. Допивай чай, а я за супом. Потом будем кушать кашу.

Парень внимал каждое мое слово, но по всему было заметно, что не особо понимал. Это ведь я жила некоторое время плечо о плечо с немцами, а ему вряд ли бы посчастливилось долго находиться среди наших и остаться в живых. Я аккуратно убрала его голову с колен и не без усилий подтащила его к дальней стене. Так, опиравшимся на стену с кружкой в руках, я его и оставила, но ненадолго.

Когда я возвратилась в дом, на кухне уже суетились наши «квартиранты». Видно их разбудили запахи раннего завтрака, которые не в моих силах было скрыть. Капитан Воеводов, как обычно по утрам, восседал за столом с трубкой и кружкой горячего чая.

- Доброго утра вам, Василина Степановна.

- И вам того-же.

- А что это вы ни свет, ни зоря, прям пчела трудовая?

Сердце мое бешено колотилось, руки начинала пробирать дрожь, а пронзительный взгляд красивейшего капитана Советской армии, чуть ли ни довел до инфаркта. Мне ничего кроме вранья не оставалось. А как еще я могла спасти жизнь тому, кого он непременно бы пристрелил?

- Да я ведь для вас стараюсь. Чтобы вы не ждали завтрак, а проснулись, моментально покушали, да и к делам своим приступили. Слышала, что Корсунь наш уже освободили, но ведь впереди у вас еще много сел и городов.

- Даа, что есть, то есть. – С гордой улыбкой во все лицо протянул красавец капитан. – Дай Бог так же успешно и другие города отстоять. А тебе спасибо за заботу. Сила в нашем деле не последняя штука, а где ее взять, если не в куске хлеба да горячей похлебке? Так что благодарствую за поддержку наших штанов, так сказать.

Я никогда особо не сближалась со всеми теми, кто использовал наш дом в качестве гостиного двора. Так, общие фразы и редкие разговоры о военных действиях. А что толку засматриваться на них и в душу пускать? Сегодня они есть, а завтра? Сколько уже было таких, что не возвращались? Так и с этой группой солдат, некоторых я даже по именам не помнила. Кроме капитана Воеводова, который был неимоверным красавцем и очень добрым и учтивым мужчиной средних лет. Он чем-то напоминал мне отца, от чего и доверие мое к нему было больше обычного.

- И вам спасибо, что себя не жалея родину нашу отвоевываете.

- Да уж, постараемся прогнать с земель наших этих тварей немецких. В этом деле жалости не место. Ни к врагу, ни к себе. Нельзя себя жалеть, когда от твоих действий может зависеть жизнь не одного человека, а может и будущее всей родины. Не спать – так не спать. Не доедать – так не доедать. Воевать – так воевать. А фрицам проклятущим никогда не сломить наш дух! Корсунь не последний освобожденный город, это я вам точно говорю. До последней капли крови будем отстаивать родину, уж поверьте Василина Степановна. Отовсюду прогоним эту мерзость немецкую. Будут бежать в свою Германию как шакалы вонючие!

В такие моменты, когда речь заходила о немцах, вежливость и доброта в поведении капитана куда-то девались, а оставалась лишь ненависть. Бескрайняя, безграничная, глубокая ненависть к тем, кто изуродовал нашу землю. Странно, но такую ненависть я видела лишь в глазах и на лицах наших солдат. Немцы же, никогда не были так эмоциональны, и никогда не излучали такого гнева. Может потому, что наши были гораздо большими патриотами. Может потому, что наш народ и так отставал от европейских, а с приходом войны вообще оказался на самом дне, и кроме ненависти, голода и холода, им ничего не оставалось. Наши солдаты охотно вымещали эту бескрайнюю ненависть в боях. Возможно, именно поэтому и победили в итоге.

Наши «квартиранты» один за другим то появлялись на кухне, то исчезали. Мама проворно накрывала на стол и доготавливала пшенную кашу с остатками костей. Я же, оставив капитана наедине с его мыслями, была полностью погружена в свои раздумья – «Как вырваться из этой толпы и незаметно пронести в сарай свежие щи и одежду?».

Всякий раз как очередной солдат выходил на улицу покурить, мое сердце падало в пятки. Этой ночью, даже если бы кто-то застукал немца в сарае, никто бы и не подумал, что ему кто-то помог там очутиться. Мало ли, может сам пробрался в поисках хоть какого-то тепла и крова. А сейчас доказать, что он случайно там оказался, уже было бы не реально. Миска с едой и кружка, а еще перевязки, пусть из тряпок, но чистых…

- Ма, а налей-ка мне щей в баночку. Я на улице поем. – Хвала Господу, мозги мои в семнадцать работали отменно, и мне не пришлось слишком долго ломать голову над поиском выхода.

- Это еще почему? На улице холод собачий, это ведь тебе не май месяц. Не выдумывай. Вот товарищи солдаты поедят, и мы присядем.

- Ма, я просто не очень хорошо себя чувствую. Видно килька вчера была совсем испорченной. Да и капитан слишком надымил. Меня тошнит все время, да и расстройство... Так что мне жиденькое и свеженькое не помешает, вот только есть его нужно во дворе. А то здесь от курева вообще голова туманится… А ведь день только начинается. На свежем воздухе я быстро соберусь.

- Дочка, а ты уверена, что все дело в кильке?  – мама испуганно всматривалась в мое лицо, а на ее, отпечатался страх посильнее, чем страх войны. – Может… может, дочка… может ты в сарай с кем из солдат выходила? Может, пока меня дома не было, кто-то тебя обидел? Ты скажи, не держи все в себе. Нужно ведь вовремя спохватиться, чтобы не опоздать с... – тут мама осеклась, больно схватила меня за плечи и стала трясти.

Я в упор смотрела в ее испуганное лицо, но никак не могла понять, что именно ее так напугало? Какие еще походы в сарай с солдатами?

Что могла знать о походах в «сарай» простая деревенская девчонка, которая-то толком понять не могла, почему ежемесячно с нее вытекает кровь? Я знала одно, что есть любовь, от которой непременно появляются дети. А странная реакция матери, меня безумно напугала и заставила лишний раз переживать о ее психическом состоянии. Мало ли, война даже некоторых мужчин до безумия довела, что уж говорить о женщине, которая теперь и не вспомнит, когда последний раз мужа видела. А постоянно выполнять роль прислуги то для «наших» то для «ваших», видеть ежедневно незнакомые лица в собственном доме и не иметь никаких прав, кроме права прислуживать, тоже не каждая женщина выдержит.

Еще раз взглянув на мать я поняла, что дело тут не в сумасшествии. А в чем именно, у меня не было ни времени, ни желание разбираться.

- Ма, никуда я ни с кем не ходила! Никто меня не обижал. Я просто отравилась!

Так, пользуясь подходящей ситуацией, я красноречиво хлопнула дверью, мол «знай, я у тебя гордая и неприступная». Не забыв при этом прихватить с собой банку щей, а в сенях я захватила заранее приготовленную торбу с отцовскими вещами и ринулась туда, где в это время во мне больше всего нуждался человек.

- Вась, а ты чего это в сарай бежишь, неужто живность там какая появилась?

Я вздрогнула, но это было ощутимо лишь мне. Солдатик, щупленький такой, но уж больно глазастый, заметил, как я семеню через двор, и сладко затягиваясь махоркой, поддернул меня. Странно, он обратился ко мне по имени, в то время как я понятия не имела – кто он. Просто один «из».

- Да. Крыс да мышей развожу. – Как можно шутливее выпалила я.

- А что, разве крысы еще остались? – остроумно подметил он.

- Ну, не то чтобы, но парочку воспитываю, выхаживаю, а вдруг мясные вырастут, сальные, - весело хохоча, я продолжала свой спектакль, чувствуя, как банка в кармане постепенно остывает, напитываясь морозом, но просто сбежать,  я не имела права – вдруг ему вздумается за мной пойти.

- Фууу, мерзость какая! – сразу было видно, что солдату не приходилось голодать, как моей семье. В тридцатых годах у них не то что крысы, вороны были на вес золота. Мама часто мне об этом рассказывала, советовав при этом все дочиста выедать за столом. Но я и без того старательно вылизывала тарелки.

- Ладно, шутки шутками, а мне за соломой нужно сбегать, а то печь не чем будет завтра растопить. А она еще должна подсохнуть успеть, с отсыревшей долго буду возиться.

Я с опаской сделала несколько шагов в сторону сарая. Сердце сжималось от одной только мысли, что солдат может пойти за мной. Наконец во мне проснулся страх, вот только совсем некстати. Я все не решалась сделать последний шаг, и уже у самой двери, лишний раз решила убедиться - не увязался ли за мной этот «глазастый». Обернувшись, я никого не обнаружила. На нашем крыльце было пусто, а в моей душе - спокойно.

- Ну как ты, держишься? - В сарае я обнаружила немца в том самом положении, как и оставляла. Он все так же подпирал спиной стену, а в руках сжимал пустую кружку. – Что ж ты ее держишь, в ней ведь уже ничего нет. На  вот, свеженького похлебай. Это, конечно, не борщ с мясом, но все же лучше чем сухомятка.

Парень без лишних слов благодарно кивнул головой и жадно вцепился во все еще теплую банку, уже собственноручно переворачивая ее себе в рот.

- Извини, ложку забыла, - виновато поспешила оправдаться я, наблюдая за каким-то первобытным поглощением пищи.

- Данке, - на секунду прервавшись, процедил солдат.

- Что ты все время «данкаешь»? Что, совсем меня не понимаешь? Я вот за время войны и то выучила несколько ваших слов. В принципе даже могу понять о чем вы говорите, даже если сама проговорить не смогу. А ты все «данке» да «данке». Смешной.

Глотая щи, парень время от времени поднимал на меня глаза. Глаза, которые, казалось, проникают мне в саму душу. Серые, бездонные, переполненные горечью и болью, но в то же время благодарные и добрые. В них не было и тени злобы, лишь доброта.

Пока парень с аппетитом уплетал мои не хитрые блюда, я вдоволь смогла рассмотреть его. Светло-русая челка торчала из под неуклюжей каски, падая на перебинтованный накануне лоб. Густые брови. Глаза внешние уголки которых располагались ниже внутренних, чем придавали общей картинке еще более печальный вид. А еще они немного выпуклые, совсем чуть-чуть. Нос очень смешной формы в виде капли срывающейся с рукомойника и замершей на несколько секунд. А губы очень красивые, широкие такие, пухленькие, немного не вписывающиеся в общий облик слегка вытянутого лица. Такими губами зачастую обладали НАШИ круглолицые богатыри, а на сухоньком лице немца, они выглядели забавно и даже неуместно.

Я отметила, что он был молод, года на три-пять старше моего. А еще, он мне очень понравился. Вот так просто, взял и понравился. Такой потешный он был, такой беспомощный и такой запретный. Он не был тем беззаботным, уверенным в своей победе фашистом, которые зачастую селились у нас. И не был ненавидящим врага до дрожи во всем теле нашим, которых я тоже много перевидала. Он был тем, кому мне захотелось отдать все свое нерастраченное тепло и заботу. В свои семнадцать во мне проснулось что-то наподобие материнского инстинкта, который выплеснулся на этого раненного немецкого солдата, словно на раненного воробышка. Мне просто захотелось помочь ему. От чистого сердца – помочь.

- Спасибо.

Слово, которое произнес парень, заставило меня присесть рядом с ним. Неужели не «данке»? «А может, он просто прикидывался все это время?»

- Так значит, ты говоришь по-русски?! Понимаешь меня, и все это время дурачил?! – минутное тепло в душе, было моментально развеяно.

- Нет, что вы, я очень плохо понимать вас. А говорить хуже. Я нихтс дурачок!

Когда я услышала изуродованную родную речь, не смотря на приятный голос, я не смогла сдержать искренний смех. Только страх быть обнаруженными не дал мне сполна похохотать, я вынужденно закрыла рот обеими руками.

- Даа, теперь понимаю, почему ты лыбился, когда я пыталась говорить на вашем. Смешно до невозможности.

Парень, улыбаясь, протянул мне пустую банку.

- Спасибо.

- На здоровье. Ну, коль ты меня все же понимаешь, пусть даже совсем немного, слушай. Пока сиди здесь, тише воды, ниже травы. Не высовывайся из соломы, разве только в крайнем случае. Нууу, если в туалет… Кстати, захочешь в туалет, выбирай любой из углов. Главное не стесняйся, это все-таки сарай и живность наша раньше очень даже благополучно справляла здесь свою нужду. Нет, не подумай, я ни в коем случае не хочу тебя обидеть, и не сравниваю тебя с животными, просто тебе никак нельзя высовываться. Понимаешь, у нас полон двор наших солдат, так что придется как-то изловчиться. Но, думаю, это ненадолго. Они со дня на день должны покинуть нашу деревню. Так что пока план таков. А что с тобой дальше делать, будет видно. Пока отдыхай, набирайся сил. Я буду к тебе по возможности заглядывать. О еде и питье не переживай – прокормлю. Вот, кстати, чистая сухая одежда. Она совсем старенькая, отцовская, но все же лучше твоей грязной формы. Тем более вражеской. В общем, располагайся, как сможешь, но не шуми, а то нам обоим не жить.

- Хорошо. – Парень утвердительно кивнул головой и даже прикрыл глаза, всем своим существом показывая, что он все понял.

- Вот и договорились. Не скучай. Как только появится возможность – загляну.

Вот уж который десяток лет подряд никак понять не могу и от куда у меня тогда появилась храбрость и дерзость, под носом у наших защитников, выхаживать врага?

Я бегала к нему в сарай по несколько раз в день, а он просто на глазах набирался жизненных сил. Порой я даже подшучивала, что у меня баланда волшебная и чай магический. Я ни разу не оставила парня без утренней кружки чая и горячей похлебки. Все эти ранние пробежки к сараю стали совсем обычным для меня делом, так что я даже стала меньше опасаться «квартирантов». Да и НАШИМ было в те дни как-то не до нас с матерью. Они все о войне да о планах на будущее заботились.

- Ну, спасибо вам, хозяюшки, за все. Пора нам заканчивать то, что не нами было начато. - Спустя пять дней после моей находки нам с мамой объявил капитан Воеводов. – Спасибо вам за тепло и уют, а нам пора дальше продвигаться. Время не ждет, а на нашей земле, к сожалению, еще достаточно немцев, чтобы нам скучать не приходилось.

Шумно отпраздновав победу, одержанную в Корсуне, и получив сверху дальнейшие указания, они покидали нашу деревню победителями.  А прежде чем навсегда уйти из этих краев, наши и не только «квартиранты», вдоль и поперек исколесили всю деревню и близлежащие леса в поисках врага, засады или укрытия. Я в те дни очень много молилась, чтобы мой «тайник» не обнаружили.  И то ли Бог услышала мои молитвы, то ли просто повезло, но кроме нескольких мертвых фашистов в окрестностях, воякам не удалось обнаружить никогошеньки.

Так, полностью спокойные за безопасность тыла, они отправились воевать дальше, распрощавшись с теми сослуживцами, кто был не в силах вести бои. Такие тоже имелись. Кое-кто из деревенских приютил некоторых солдат, оказывая уход и помогая залечивать раны и ранения.

Для нас же наступало послевоенное время восстановления, которое не сказать что было легче самой войны.

ГЛАВА 4

Пока наши прочесывали леса, в моей голове созревал план, как вывести на свет божий того, кто стал моим самым большим и страшным секретом, а заодно и товарищем. Моя «находка» не мог вечно прозябать в сарае.

- Юрген, - за эти дни мы уже успели раззнакомиться и обращались друг к другу по именам. – Я знаю, что ты Юрген Фляйшер рядовой немецкой армии, и ты это знаешь, а больше не знает никто. Наша задача сделать все возможное, чтобы и дальше было именно так. Незачем кому-то еще знать о твоем происхождении. Тем более если всплывет этот факт, боюсь что вы, рядовой, навсегда покинете не только нашу страну, а и этот мир. А заодно и меня прихватите.

Для того чтобы продолжать благополучно жить на территории страны советов, я ему предложила кардинально изменить свою биографию. Переименоваться в рядового советской армии – Юрия Федосимова (я лично несколько ночей напролет не сомкнула глаз, подбирая более-менее созвучный псевдоним, чтобы не слишком резал его немецкий слух и был НАШИМ). Более того, чтобы никто и никогда не усомнился в его гражданском происхождении, я велела ему стать глухонемым. Моя легенда гласила - его контузило, и он потерял слух. А разговаривать не умел с детства, проблемы с языком. Так же из-за контузии он частично потерял память, а документы, свидетельствовавшие о его существовании, просто пропали на поле боя.

Вот так в один миг на простого немецкого солдата свалились все несчастья мира рожденные моим бескрайним полетом фантазии. Дааа, это была чистейшей воды афера, но ведь мне теперь есть что вспомнить.

- Хорошо. Я стану Юрой, - не раздумывая согласился Юрген, а куда ему было еще деваться?

- Вот и славненько. Ты с этого мгновения начинаешь свою новую жизнь. Привыкаешь. Адаптируешься ко всем нововведениям в собственной биографии. А через пару деньков я познакомлю тебя с мамой. Пока, правда, не придумала, откуда ты взялся такой, на мою головушку. Но ничего, у меня еще есть время как до мамы донести твое появление. Ты только не забудь, что ты глухой и немой, и контуженый. – Проговорив все это, я улыбнулась своей фантазии и поймала себя на мысли - «Как же хорошо, что это все не правда».

- Я буду стараться.

- А как же.

Два дня я запрещала новоиспеченному Юре говорить, а сама изо всех сил пыталась что-то изображать жестами, чтобы потом объяснить маме, как я его понимаю.

Те дни были прекрасными. В нашем доме больше не было никого лишнего, а в сарае проживал мой личный «секрет», с которым мне было бесконечно весело и тепло. Стоило маме уйти из дому, как мы начинали сходить с ума, хохоча над собственной выдумкой. Совершенно не опасаясь никого и ничего, мы весело проводили время в соломе моего сарая, все больше и больше сближаясь друг с другом.

Совсем скоро Юра полностью окреп. Как сам он рассказывал, его задело осколком, поэтому иногда все еще побаливала голова, но не более того. А еще он получил ранение в ногу, но видимо ничего серьезного, он нормально передвигался, лишь изредка ее подволакивая. То, что он все время своей реабилитации провел в холоде, даже пошло на пользу, так как это не оставило шанса никаким микробам и бактериям съесть его воспаленную плоть. Наверное, произойди что-то подобное летом, в полной антисанитарии и без нужных медикаментов мне вряд ли удалось спасти Юргена. Я как-то видела солдата с пораженными гангреной конечностями, это очень страшно и, к сожалению, непоправимо.

А еще, мой немец окреп на столько, что в один из дней, в самый неожиданный момент схватил меня в охапку и повалил в теплую солому, где еще недавно сладко спал.

- Их либе дих, Вася. – Услышала я, но кроме своего имени ничего не поняла, а только разозлилась, что лежу в соломе, совершенно беспомощная, словно перевернутый на спину жук.

- Что, резко русскую речь позабыл, Юрчик? – собравшись с силами, я подпрыгнула словно пружина.

- Нет.

- Тогда отчего-же обращаешься ко мне на непонятном языке? Ты ведь знаешь, я не на столько сильна в немецком, на сколько тебя поднатаскала в русском.

В тот момент мне и самой было странно, что я ничего не поняла кроме «их» - я, а самое главное – никогда раньше не слышала такого словосочетания из уст оккупантов. И как ни старалась, не могла припомнить ничего похожего.

Прежде чем ответить, Юрген уже бережно уложил меня на спину. Нос «капелька»  приблизился к моему лицу, а теплое дыхание нежно обжигало замерзшие щеки. Впервые за все время нашего общения, мне стало страшно. Страшно не за свою жизнь или свою нелепую смерть, нет. Страшно мне стало от того, что в голове всплыли мамины слова о «походе в сарай». Воображение стало рисовать самые странные и нелепые картины, ведь что именно ему рисовать, оно не имело ни малейшего понятия. Сердце бешено заколотилось, а в следующий момент мир перевернулся с ног на голову.

Прекрасные губы Юргена, нежно-нежно и едва ощутимо прикоснулись к моим. Я едва ль успела насладиться произошедшим, как он отпрянул от меня.

- Прости. Энтшульдиген битте… - он начал сыпать словами, а я продолжала лежать затаив дыхание, тайно надеясь, что он повторит то, за что так яростно извиняется на обоих языках. – Прости, Вася. Я не должен был…

Чувство почти панического страха в моей душе моментально свергло болезненное разочарование. Мне было так обидно от того, что мною, такой доступной и податливой пренебрегли. А потом ужасно стыдно. Но Юрген больше не сделал ни одной попытки коснуться моих губ. От чего безумно хотелось расплакаться. Мне так хотелось чтобы он продолжил… И в этих своих желаниях я почувствовала себя падшей женщиной, отчего стало совсем невмоготу. Я чувствовала, как мои глаза наполняются влагой, но как ни старалась сдержать это, ничего у меня не вышло.

- Вася, не плачь, не нужно. Я больше никогда не обижу тебя. Я больше никогда не прикоснусь к тебе, обещаю, только не плачь. – Немного обветренной шершавой ладошкой Юрген принялся вытирать мои слезы. - Битте нихтс… Тойфиль! (потом я узнала, что это переводится как «черт»).

Его теплая рука, его виноватый тон, его бессмысленные извинения сделали свое дело. Не сказав ни слова, я бросилась прочь из сарая. Мне хотелось убежать от собственного позора как можно дальше, и это дальше я нашла на печи.

Не знаю сколько я пролежала на горячей и уютной печке, вот только этого хватило, чтобы я окончательно в своих мыслях отнесла себя к падшей женщине, по уши увязшей в грязи. Да, именно так я себя ощущала, боясь того неведомого чувства, которое разбудил во мне Юрген. В тот миг, когда его губы прикоснулись к моим, я была готова на все. Я БЫЛА ГОТОВА НА ВСЕ! А ОН, именно ОН остановился.

Я совершенно не понимала, что творится в моей груди и голове, но больше всего не понимала, что за пожар разгорелся внизу живота. Мне казалось, там все сжалось, а иногда казалось, что сердце вдруг переместилось именно туда и что есть мочи пульсирует. Мне было стыдно за все, что со мной тогда творилось. В особенности за то, что мне совершенно не хотелось, чтобы Юрген сдержал свое слово и больше не прикасался ко мне. Мне вдруг безумно захотелось, ощутить тепло его губ не только на своих губах… Но в то же время мне казалось, если он будет это делать, я просто сойду с ума от наслаждения. Целый ком неведанных ранее чувств, разрывал мое сознание, а раскаленная печка жестоко поддерживала пылающий во всем теле жар.

Я попыталась воспроизвести в памяти хотя бы самый мизерный обрывок воспоминания, на котором отец касается своими губами, обросшими густыми усами - маминых, но сколько не силилась - все зря. Все, что выдавала память, лишь картинка, на которой многочисленные солдаты поочередно лобзают своими грязными проспиртованными губами - губы, щеки, шею, Домны Сахаровой. Прямо посреди улицы, даже не выпуская из этих самых губ папиросу. Эта картинка всякий раз разрывала всю меня изнутри, но других воспоминаний связанных с отношениями между мужчинами и женщинами – в моей голове так и не возникло.

Стоило нам столкнуться с Домной и компанией на улице, мама всегда  говорила – «Вот, смотри дочка, как не должна вести себя уважающая себя девушка, ни при каких обстоятельствах. Стыд и срам». Потом она щедро плевала на землю, и резко схватив меня за руку уводила, неважно куда, лишь бы подальше от этого срама.

В тот день я четко понимала – все, что произошло со мной в сарае, был «стыд и срам», а мне ведь так понравилось прикосновение мужских губ…

Что делать? Я слабо представляла себе, как теперь смогу смотреть в глаза матери, так мне было стыдно за свою порочность. А еще, как после того что случилось смогу общаться с Юргеном? Как прежде, точно не выйдет. Он что-то пробудил во мне, что-то зажег, что-то растревожил, и это все мне безумно понравилось. Понравилось до сумасшедшего стыда. Хотя это был лишь один-единственный невинный поцелуй. Думается мне, нынче вряд ли у кого возникают такие ощущения, когда впервые целуются. Да и не впервые тоже. Сейчас не умеют так тонко чувствовать, уж слишком все стало доступным и допустимым. Нет никакой магии, что ли. Все всем ясно и понятно уже в подростковом возрасте. А вот мне тогда ничего не было ни ясно, ни понятно. Было только страшно стать второй местной Домной.

Вдоволь нарыдавшись, я покинула свое убежище. Скоро должна была прийти мать, а объяснить ей от чего лью горькие слезы, я никак не могла. Объяснил бы мне кто?

В голову пришла одна отчаянная мысль – сходить к той самой Домне. Отчего-то я была уверена, что со всех жителей нашей деревни мне сможет помочь только она, и не ошиблась.

Ноги сами привели меня к известному на всю округу дому, вот только войти в него у меня не находилось сил.

- О, Васька, а ты чего кругами ходишь, понадобилось чего? Или так, поглазеть на местную пропащую душонку решила?

С самокруткой в руках, на пороге собственного покосившегося от времени дома, укутанная в солдатскую шинель, сидела она. Та, при случайной встрече с которой женщины брезгливо сплевывали. Та, с которой мечтал встретиться наедине практически каждый мужчина нашей и не только деревни. Но позволяли это себе лишь залетные солдаты, о которых никто не вспомнит, а на родине об их похождениях никто никогда не узнает.

Домна была очень красивой молодой женщиной, такой красивой, что я даже иногда мечтала, чтобы моя мать была на нее похожа, а я на маму. Она редко покрывала свою голову платками, как это было принято, чаще на ней можно было увидеть что-то из мужского гардероба – то шапку-ушанку с яркой звездой в центре, то немецкую каску, то шлем танкиста, а иногда и шлем летчика. Она легко примеряла на себя мужские наряды, прогуливаясь в мужской компании по местным улицам, весело хохоча в ответ на плевки и оскорбления женщин, которые готовы были ее растерзать. Она всегда была приветливой и милой, хотя мама говорила, что это лишь от того, что Домна все время в пьяном угаре.

Так было не всегда…

Умница и красавица, черноволосая, кареглазая, статная. Она была мечтой практически всех парней в нашей округе. Каждый мечтал иметь при себе не жену, а картинку, всем на зависть, во времена, когда красоты было не так уж и много. Ее длинную тяжелую косу чуть ниже спины, мечтала иметь у себя на голове каждая девушка. А ее малиновые уста (по деревне даже слухи ходили, что они всегда пахли этой самой малиной), не давали спокойно спать ни мужчинам, ни женщинам. Одни – мечтали, другие – завидовали. А вдобавок ко всему, она была очень работящей, все-все в доме родительском помогала и за чтобы не взялась – все ладилось. В общем – кровь с молоком, да еще трудяга каких поискать. Два в одной, так сказать. Кто б о такой жене не мечтал? Кто бы не ревновал к такой, мужей?

Но она, вдобавок ко всему, была еще и очень хорошо воспитана. Ей чужого не нужно было, а свое она заполучила без особого труда. Так в свои шестнадцать с небольшим, она выскочила замуж за Петьку Курносого, сына местного мельника. Мужики - расстроились, бабы – успокоились.

Жили они душа в душу, и снова на зависть всем. Вот только Господь ребеночка им не посылал. Но они не отчаивались, все равно радовались каждому дню. Всегда и везде вместе. Всегда с улыбкой и поклонами. Всегда со счастьем в глазах. Пока не пришла война…

Петька в свои тридцать с небольшим пошел добровольцем защищать нашу родину, а Домне, как всем женщинам, ничего не оставалось делать, как молиться за супруга, да верно ждать. Ждала. Верно, честно, преданно. Больше года ждала, пока ей не сообщили что муж ее погиб в бою. Погиб как герой. Спасая чью-то жизнь, Петька сам нарвался на вражескую пулю.

Видно в тот момент у нее в голове что-то и сломалось. Спустя ровно девять дней, на протяжении которых ее никто не видел и не слышал, она появилась на деревенских улицах в компании нескольких довольных солдат. На голове у нее была фуражка, из-под которой свисала небрежно заплетенная коса, на лице истерическая улыбка, а в руках самокрутка. Деревня вновь разделилась на два лагеря. Женщины – возненавидели доступную девицу пуще прежнего. У мужчин вновь появилась, теперь уже более реальная, надежда на свой счастливый шанс оказаться в объятиях страстной красотки.

Вот и тогда, стоя у своего дома, она была прекраснее всего самого прекрасного, что я только тогда знала. Даже в мужской шинели и даже с растрепанными волосами, и даже без счастливого блеска в глазах.

- Я… я …

Признаюсь, ее обращение ко мне застало врасплох, но не заметить у своего двора, снующую туда-сюда девицу, было бы глупо с ее стороны. А еще, я безумно удивилась, что она знает мое имя. Странно, но мне всегда казалось, что она не видит никого и ничего вокруг, а все, что было «ДО», специально вычеркнула из головы, чтоб не беспокоило.

- Что, немцы язык откусили? – весело улыбнулась она. – Они могут.

А у меня едва не остановилось сердце, а в голове - «Откуда она знает о немце?». А потом - «Господи, я вовсе сошла с ума, мы же ведь воюем с немцами!»

- Нееет… просто… – С чего бы начать? – Просто, мне очень нужно с вами поговорить.

До этого старательно избегая взгляда глаза-в-глаза, я впервые смело уставилась на Домну.

- Поговорить? – Домна откровенно удивилась, а по ее лицу я четко прочла что-то похожее на - «И кто-же отпустил ко мне, такой пропащей, такое юное, наивное создание?» - Ну, раз «поговорить», проходи в дом. Я уже успела промерзнуть, так что на улице с тобой говорить нет ни какого желания.

Мои ноги моментально сделались деревянными. Я не могла ступить даже шага нормально, мне хотелось убежать. Я плохо понимала, что я делаю во дворе этой женщины, но какая-то незримая сила, толкала войти в этот дом. В котором, как я надеялась, развенчаются все мои тревоги и страхи.

Как и весь дом снаружи, внутри комнатки были тоже неухоженными. Везде копоть и грязь, а в дальней слышались мужские не трезвые голоса. В воздухе витал стойкий запах перегара и табака.

- Дома, это ты? – донеслось из закрытой двери.

- А кто же еще!

- А сваргань что-нибудь к столу, что-то мы проголодались. Да и без закуски не лезет уже.

- Хорошо. Как только приготовлю, позову. – Раздраженно отрезала Домна, и тут же обратилась ко мне. – Ну что ж, я тебя внимательно слушаю.

Даже не пытаясь приступить к «готовке», Домна просто разместилась за пустующим кухонным столом и придвинула табурет мне. Ее черные глаза, казалось, видят меня насквозь. По телу пробежались мерзкие мурашки, а речь отнялась. Только вот мои глаза бегали в разные стороны, словно у воришки, боясь задержаться на чем-то одном.

- Слушай, Вась, я, конечно, не против твоей компании, но, если честно, уже отвыкла от каких-либо гостей, кроме мужиков. Так что ты давай выкладывай, чего пришла, а нет - тогда не отымай у меня время. – Не очень ласково, даже грубо, начала наш разговор Домна.

- Да, конечно. – Я виновато опустила глаза и чуть дыша, прошептала. – Вы простите меня, но кроме вас, мне с подобным вопросом не к кому обратиться. Какая разница между настоящей любовью и … и… распутством?

Когда  я это говорила, думала проглочу собственный язык и больше никогда в жизни не смогу произнести ничего более глупого. Дожидаясь хоть какого ответа, я за секунду прокляла сотню раз свой порыв прийти в этот дом. Я ненавидела себя за все, что творила весь день. А еще, мне было безумно страшно, что эта роскошная женщина сейчас отругает меня и с позором выставит вон. Но Домна меня поразила.

- Между ними нет никакой разницы, между ними пропасть и ничего общего. – Ни слова укора, что я посмела задавать подобные вопросы, лишь достойные уважения ответы. – Думаю, ты не просто так пришла ко мне с таким вопросом. Что ж, тогда слушай. Любовь, это все. Это воздух, это жизнь, это свет, это рай. Любовь, это когда твое сердце горит так сильно, что ты вокруг ничего не видишь, ослепленная его огнем. Любовь, это когда ты дышишь ради НЕГО. Любовь, это когда ты хочешь отдать ЕМУ все самое дорогое, что у тебя есть. Даже если все твои сокровища только плоть и кровь. Любовь, это когда наплевать на все и всех, лишь бы ОН был рядом. Любовь, это когда за ЕГО жизнь, ты переживаешь во сто крат сильнее, чем за свою. Любовь, это когда не хочешь жить без НЕГО… Когда не мил весь белый свет, если нет рядом любимых рук, глаз, губ…

Я смотрела на эту женщину широко открытыми глазами и понимала, что она еще прекраснее, чем казалась мне раньше. Я поняла, чем именно она притягивает к себе людские взгляды – искренностью, какая-бы она ни была. По розовым щекам Домны стекали два тоненьких ручья, а глаза стали совершенно отреченными. Вот тогда-то я отчетливо разглядела в них такую боль, которую вряд ли могла бы пережить слабая женщина. В двух бездонных черных дырах была лишь боль, пустота, и непонимание – «За что ей все это?». Женщина, которую ненавидели и которой хотели обладать в равной степени, была глубоко несчастной вдовой. А дальнейшие ее слова, лишь подтвердили каждую мою догадку.

- Знаешь, Васька, ты если встретила своего человека, держись за него обеими руками. Не отпускай никуда и никогда. Даже защищать родину… - Домна прервалась, что бы выдохнуть и спрятать за веками бездонную черную скорбь, которая все рано выливалась наружу двумя солеными ручьями. – Любовь это все, что есть у человека в этой жизни. Потеряв ее, тебе весь мир станет одинаково противным и мерзким. И уже не будет никакой радости, никакого смысла, никакого счастья… Только страдания, которые, наверное, сможет унять лишь смерть. Да. Я думала о смерти, но вдруг после нее у меня не останется воспоминаний о том счастье, которое у меня было? Вдруг, у меня отнимут и это? Воспоминания, только они меня держат здесь, в этой разрухе полной смертей, ненависти, разврата. А распутство… О нем даже говорить не хочется. Это то, чем последние годы занимаюсь я. Думаю, уточнять не нужно, ты, как и все в деревне, прекрасно об этом осведомлены. В нем нет и капли от того, о чем я только что поведала тебе. Распутство, это голая похоть и никаких чувств.

Ответ на «Что такое любовь?», был более чем понятен, но что делать с тем огнем внизу живота и желанием повторить поцелуй, и не только повторить, а продлить? Домна ни о чем подобном не упомянула, а если распутство это голая похоть, а похоть это то, что почувствовала я - «Получается, что я распутная?». Кровь с силой ударила в виски. Не желая теряться в догадках, да и боясь сойти с ума после того, как покину этот дом, я твердо решила докопаться до истины, и пошла до конца.

- Домна, вы меня простите. Я искренне соболезную вам и вашей утрате, но ответьте еще на один вопрос по поводу всего… этого. Я совершенно в этом не разбираюсь, но мне кажется, точнее, я себя чувствую именно так – распутной. Что мне сделать, чтобы это чувство перестало меня преследовать? Вы же как-то с этим справляетесь?

Моя наглость не знала границ, но слово не воробей. После услышанного, вместо того чтобы выбросить меня за шкирку как паршивого котенка, женщина заметно повеселела. Вместо того чтобы выставить малолетнюю нахалку за дверь, она смахнула грязной ладошкой слезы, и вновь превратилась в улыбающуюся нимфу.

- Ооо, так вот значит  в чем дело. Что ж, давай тогда разберемся. Ты услышала, что такое любовь в моем понимании. Так вот для начала, чтобы я разобралась в твоей истории, мне нужно узнать испытываешь ли ты что-то подобное? От этого и будет зависеть мой ответ по поводу твоего «распутства». Хотя я и без того знаю, что ты просто запуталась в собственных ощущениях из-за своего незнания «как должно быть». Как было и у меня когда-то… Ты просто напуганная маленькая девочка, а не какая не распутница.

Слова Домны заставили меня задуматься. А ведь правда, мой страх перекрыл все, что я чувствовала кроме него. А я – чувствовала. Вот только тогда  мне нелегко было ответить – то ли это чувство, о котором так прекрасно только что рассказала мне та, которую в своем уме никто бы не стал слушать.

Покопавшись несколько минут в своем собственном душевном сундуке, я поняла, что мне далеко до всех тех ощущений, о которых только что услышала. Ничего такого я не чувствовала, но в безразличии собственного сердца, вряд ли смогла бы сама себя упрекнуть. Было что-то в моей душе, что заставляло надеяться – я не пропащая. Но как рассказать Домне о Юргене? А если не расскажу, она ведь может ошибиться со своим выводом, и тогда я собственноручно себя уничтожу.

- Есть один парень… - Я начала очень неуверенно и чуть дыша, но полностью карты открывать я не собиралась. – Не могу сказать, что у меня «горит» сердце… да и ничего из вышеупомянутого вами вроде тоже не происходит… Нет, какое-то тепло в душе я чувствую… но вот здесь, точно пожар…

Я слегка прикоснулась к низу живота и почувствовала, как впервые в жизни покраснела. Мне было так неудобно произносить такие странные вещи вслух, что я готова была провалиться сквозь землю. Мне было так стыдно, как будто я разделась догола перед толпой солдат, но желание обрести душевный покой, оказалось сильнее.

Слова, которые произнесла потом Домна, остались со мной на всю жизнь. Я по сей день благодарна ей за понимание и участие. Она не стала лезть ко мне в душу. Не стала выведывать - «что?» или «кто?» или «когда?» или «как?», со мной происходило. Она просто ответила на поставленный вопрос, без намека на смущение или укор. Ответила так, как никогда не смогла бы мне ответить мама, которая, скорее всего, лишь упрекнула бы меня в том, что я несу полную ерунду и велела бы повыбросить дурь из головы.

- Васька, могу заверить тебя, что это нормально. Так должно быть. У кого-то вначале воспламеняется в груди, а потом уже ТАМ. А у кого-то наоборот. Не должно быть одинаковых чувств у всех. Поэтому, наверное, они так прекрасны. Девочка моя, ты просто взрослеешь. Первым признаком этого была кровь, появляющаяся на твоем белье раз в месяц, а сейчас и вот это. Так на настоящих женщин действуют мужчины. Но поверь, не все, а только те, которых выбирает для себя женщина. Скорее всего, ты еще не поняла что парень, который заставил тебя прийти ко мне, очень близок тебе, а вот твоя женская сущность, это быстро прочувствовала. А чтоб окончательно разуверить тебя в том, что ты такая, кокой стала я, скажу – кроме Пети, во мне никто не пробуждал огня в том месте, куда ты указала. Любовь и желание взаимосвязаны, и если пришло одно – жди другого появления. Не может твой организм возжелать безразличного тебе человека. Поверь, Васька, я точно это знаю.

На этом мой разговор с умудренной жизненным опытом женщиной закончился и, поблагодарив ее за все, я бегом покинула ее лачугу.

ГЛАВА 5

- Дочка, а ты где это пропадала? – беспокойно выпалила мама, едва я перешагнула порог дома. - Вечереет уже и хоть наши обошли все окрестности, но гарантии, что немец внезапно не нападет, никто ведь не давал. Мало ли, может эти ублюдки фашистские хорошо прятались и теперь только и ждут улучить момент, а ты разгуливаешь в одиночестве Бог весть где. – Мама действительно была напугана, но моя головушка была занята иными мыслями и  слишком негативные слова о немцах, я не могла пропустить мимо ушей.

- Мама, они такие же люди, как и мы, - в свои семнадцать я это произносила уверенно, точно зная, мы ничуть не лучше, в желании выжить.

- Что?

- Ничего.

Скорее всего мать действительно не расслышала моих слов, и только поэтому не стала рвать на себе волосы доказывая обратное, как часто уже случалось. Немцы для нее были самым большим злом, несравнимым даже с тогдашним правительством, его законами и правилами. То, что НАШИ, а совсем не немцы или французы или еще кто, заставили ее семью превратиться в голодающих голодранцев, ее ничуть не смущало. А вот то, что «проклятые фашисты» решили захватить родину и лишили многих людей жизней, в числе которых мог оказаться отец, доводило ее до безумия. Она даже однажды, когда мы были под немцами, хотела перерезать им спящим горлянки, но остановил страх за меня. Мама испугалась, что другие немцы, обязательно отыграются на мне, а когда у меня не останется никаких сил, я сама стану молить у них о смерти. Она ненавидела фашистов даже больше чем капитан Воеводов. А я в тот момент уже не знала, кого больше ненавидеть – тех, кто решил захватить нашу великую родину; или тех – кто свою родину на протяжении долгих лет сам гнобил и заставлял народ массово умирать от голода? Да и стоит ли ненавидеть в принципе?

В силу своего юного возраста, я не сильно вникала в политические дела, а вот то, что родная мать никогда не сможет принять в доме моего немецкого «подкидыша», у меня просто не выходило из головы. Да, у нас был «план», но что если Юрген проговорится? Он ведь просто человек, и запросто может инстинктивно что-то ляпнуть, перечеркнув все наши старания одним словом. Было бы не плохо, если хотя бы мама смогла не осудить и поддержать меня. Но я была уверена – мама первая, кто захочет прикончить врага. Не моргнув глазом она вонзит ему в сердце нож, а может просто отрубит топором голову. В этом я ни на секунду не сомневалась. Она никогда не сможет понять, чем я руководствовалась, когда решила спасти жизнь ЧЕЛОВЕКУ. Не фашисту, не врагу, не убийце – ЧЕЛОВЕКУ.

Возвратившись от Домны, я хоть и не совсем совладала с собой и не до конца поняла ее последние слова, но мне заметно стало легче. В голове хоть и варилась каша из разных сортов зерновых и примеси бурьяна, но все же я кое-что стала понимать. Главное, в меня постепенно вселялось чувство спокойствия и осознание того, что никакая я не «пропащая», а все так должно быть.

Я как раз собиралась в сарай, отведать и накормить Юргена, как в дверь настойчиво постучали.

- Господи, кого это могло принести? – мама реально испугалась, а я пошла открывать дверь.

- Здравствуй Васенька, а мама дома?

- Да, где же ей еще быть?

Это была соседка, тетя Лукерья, вот только выглядела она как-то странно. Она всегда выглядела немного странно, а в тот вечер особо. Я до сих пор помню эти прозрачные глаза навыкате и искаженное ужасом не по годам осунувшееся лицо.

- Это хорошо, что дома… - Больше не сказав ни слова, она прошла в дом и только там, заговорила. – Ты извини меня Маруся, что я так поздно, но тянуть нет смысла. И ты, Васька, не убегай. Вы должны вместе это услышать.

Я испуганно смотрела то на маму, не менее перепуганную поздним визитом, то на взволнованную тетю Лукерью. В голове было лишь одно – мой секрет каким-то образом раскрылся, и соседка прибежала нас предостеречь, что совсем рядом поселился враг. Мысли хаотично забегали, пытаясь подыскать правильный выход. Найти нужные слова и оправдание своего поступка. Внутри все переворачивалось.  Я словно тонула, и панически пыталась схватиться за какую-нибудь соломинку. Но все это утратило смысл, со следующими словами нашей «гостьи».

- Маруся, мой Остах полчаса как возвратился с фронта, и возвратился не на своих ногах…  у него их больше нет… - прерывисто продолжила Лукерья.

- Господи Иисусе! – не дав договорить сразу-же взвыла мать. – Лукея, как же так?! Несчастье-то какое… Но все равно, благодари Бога, что вернулся. А ноги… Как-то оно будет. Господи, Боже мой!.. Ты не переживай, мы всегда поможем.  Да я своим мужем всегда с радостью поделюсь. Дров нарубить нужно будет, или воды натаскать, или огород вспахать. Степка мой с радостью поможет, об этом даже не думай. Главное ведь что Остах живым вернулся. Вот только мой Степка вернется, сразу же скажу ему, что вам помогать будем, как родным. Не волнуйся даже. А он, я уверена, будет только рад.

Пока мама тороторила, я вглядывалась в лицо соседки, и было в нем что-то зловещее. Это не была боль из-за потери мужем конечностей, это было что-то сродни пытки. Вроде эту женщину сейчас безбожно пытают, а она из последних сил держится. Выражение ее лица, я запомнила на всю жизнь, и больше никогда не встречала ничего подобного. Дай Бог никому и никогда не видеть такие лица на пороге собственного дома.

- Не вернется… - прошептала тетка Лукерья.

- Не поняла? – мама, которая ласково поглаживала по плечам соседку, прижимая ее к себе, немного отстранилась, пристально уставившись в наполненные горем и сожалением глаза.

- Не вернется твой Степка. Никогда не вернется. Прости. - Соседка выпалила, и моментально из ее глаз полились ручьи, а из глубины души раздался пронизывающий душу вой. – Остах мой с первого до последнего дня воевал рука об руку с твоим Степкой. На мине они подорвались, тоже – рука об руку. Вот только моему ноги оторвало, а твоему… Маруся прости…

Слезы не дали женщине договорить, а рухнувшая на пол мама, заставила испуганно вскочить на ноги и придушить рыдания.

- Маруся!.. Маша!.. Очнись!..

Я наблюдала за всем произошедшим со стороны, отказываясь во все это верить. Моя реакция на новость была не такой, как у мамы, я просто остолбенела.

- Васька! А ты чего стоишь?! Воды подай, что ли! Не видишь, мамка помирает!

Не совсем понимая, чего от меня хочет эта вопящая женщина, я скорее интуитивно, нежели осознанно, бросилась к кадушке с водой. Протянув кружку, я дальше продолжала стоять в стороне, а тетка Лукерья находясь в припадке, колотила мать. Она бесполезно одаривала лицо пощечинами и изо всех сил трясла маму, которая так и не пришла в сознание. Ни через минуту, ни через десять, ни через двадцать. А я все время стояла в стороне, боясь пошелохнуться, словно мои движения могли еще больше навредить.

- Скорее всего у нее разорвалось сердце – инфаркт. – Констатировал наш местный фельдшер, как только сделал осмотр и узнал все в подробностях, как и чего у нас тут случилось.

Иван Петрович был хорошим доктором, а то, что этот доктор остался в те черные дни в нашей деревне, а не был отправлен на фронт, так это благодаря его возрасту. Ему давно было за пятьдесят, и он сам часто жаловался на собственное сердечко, куда уж воевать?

Я и сейчас не смогу ответить на вопрос, что в тот момент, когда он произносил приговор, у меня сработало или не сработало в мозгу, но я не проронила ни слезинки. Мне было безумно неудобно и совестно перед всеми односельчанами, которые помогали с похоронами, но я не смогла выдавить с себя ни единой капли. Я все время старалась держаться в стороне, словно ожидая чудесного воскрешения. Все случилось слишком быстро для моего сознания. Организм наотрез отказался реагировать так, как было положено. Как было естественно для каждого человека потерявшего самого близкого и родного, а в моем случае сразу двоих.

Пару раз я даже слышала, как за моей спиной судачили о моем сумасшествии. Я же была более чем когда-либо в здравой памяти. Мне было безумно жаль мать, но тот факт, что она не превратилась в Домну, даже радовал. Лучше уж так, чем терпеть в доме толпы пьяных мужиков. Она сама внушила в мой маленький мозг, что разврат самое страшное в нашей жизни. Вот так и получилось, что даже смерть казалась мне тогда не столь страшной. Хотя, не одна мать потеряла на войне мужа, и не все те жены стали шлюхами, но мне было так спокойнее. А еще я радовалась за папу, что они вновь воссоединятся на небесах. Мама его так долго ждала, и без него, она бы точно сошла с ума или наложила на себя руки, а так…

В деревне прочно укреплялось мнение, что я бесноватая. Но я не держала на людей зла за это. Мне, собственно, в тот момент это было как нельзя кстати. Юрген без проблем перебрался из сарая жить в мой дом, который односельчане успешно обходили десятой дорогой.

Вот так, волею судьбы, в один день я узнала, что где-то под Черниговом потеряла отца, голову которого так и не нашли на поле боя, и тут же потеряла мать. Война забрала у меня самых близких и родных, хотя мы и не были никогда чрезмерно близки. Да и судя по моему поведению на похоронах и после, вряд ли кто-то из односельчан считал меня достойной дочерью. Да и вообще, хоть какой «дочерью», так как многие соседки горевали намного красноречивее меня, воя над маминой могилой.

Родителям всегда было не до нежностей, когда нужно было что-то кушать и как-то выживать. Они от заката до рассвета, как проклятые, вкалывали не разгибая спин. Не сторонились никакой работы и часто выступали в роли самой настоящей прислуги в более зажиточных домах. Мне ни разу не довелось услышать в их разговорах в адрес друг друга какие-либо нежные признания, не то что в мой. Я и сама никогда не слышала слов любви и не утопала в нежных родительских объятиях. Наверное, самый вкусный кусок хлеба, протянутый мне за обедом или неизвестно откуда взявшийся кусочек мяса лишь в моей тарелке, и были проявлением их чувств.

Да, сейчас я знаю, это было гораздо значимее всех не произнесенных - «мы тебя любим». Сейчас гораздо чаще можно услышать эти слова, но не потому что родители или дети так чувствуют, а потому что так принято, что ли. А у меня тогда не было этих слов, хотя признаюсь, мне безумно хотелось их услышать. А значение жертвенности ради своего ребенка, я поняла гораздо позже.

Мамы и папы не стало. У меня остался только Юрген. Немец, который ни на миг не забывал побаловать меня добрым словом, добрым взглядом, да и по хозяйству здорово помогал. Этот «найденыш», стал для меня в то время настоящей находкой. Уж и не знаю, что бы со мной было, если бы не немецкий солдат в моем доме. Скорее всего, я бы даже разучилась разговаривать, так как в деревне никто со мной не хотел общаться. Да и я особо не горела желанием. А со временем и вовсе одичала бы. Но, слава Богу, всего этого не произошло. Рядом со мной был тот, кто заменил мне и папу и маму и брата с сестрой, которых у меня никогда не было.

Скорее всего, меня бы просто растерзали, или забили на смерть камнями, если бы кто узнал, что я живу с врагом народа. Но мне не было до этого дела. Я была твердо убеждена в том, что поступаю правильно. Нельзя всех немцев считать убийцами, как и всех наших – святыми.

Юрген стал моей опорой и поддержкой, а в деревне сами собой появились еще и слухи, что я стала жить со своим двоюродным или троюродным братом. Причем «жить» было в смысле «спать». Так, совершенно этого не желая, я затмила Домну в два счета. Никто уже не осуждал эту красотку, все косились в мою сторону и даже иногда плевались. В такие моменты я всегда вспоминала мать и представляла, как она переворачивается в гробу. Сбылся ее самый большой кошмар – в глазах окружающих я стала падшей женщиной. Будучи при этом невинной, в смысле - девственницей. Поэтому, собственно, я и не испытывала чувство стыда перед мамой. Я вполне уверенно шагала по деревенским улицам. С высоко поднятой головой и с улыбкой на лице я ловила на себе осуждающие взгляды, на которые мне было наплевать. Господь – единственный перед кем я буду отчитываться за содеянные и не содеянные грехи, и ему точно виднее – кто судит и кто судим. С небес, однозначно, все виднее.

В роли брата и сестры мы с Юрой прожили почти год, а на весне сорок пятого, он не выдержал. Он уже достаточно хорошо говорил на русском языке, но свидетелем его успехов по-прежнему оставалась только я. А он был единственным, кто понимал и поддерживал меня на протяжении всего года.

- Вася, а давай мы переедем в другую деревню, - как-то предложил Юра. – Здесь просто не выносимо стало. Я больше не могу изображать глухонемого, так как хочу всем собственноручно позакрывать рты! Кто дал право всем этим глупым людям так относиться к тебе? Да они все и мизинца твоего не стоят! Откуда берется весь этот бред, я понять не могу?! Да у нас в Германии это просто не допустимо! Мы ведь живем, никого не трогаем. Не лезем ни в чью жизнь. Так почему всем так не наплевать на нас, даже спустя столь долгое врем?!

Мы как раз ужинали в тот момент, и Юрген выпустив из рук ложку, схватившись обеими руками за мою руку, продолжил:

- Вася, ты только подумай, мы можем спокойно жить где-то в другом месте, позабыв обо всем этом кошмаре. Война подходит к концу, весь народ разбросан по стране и в чужой деревне ни для кого не будет большим удивлением - как муж с женой к ним попали. Я там смогу стать полноценным человеком, мне не нужно будет все время молчать. А мой все еще заметный акцент всегда можно списать на длительный плен у немцев. Мы можем жить нормально, а не в вечном страхе, что кто-то через нехватку ума подпалит наш дом или в очередной раз разобьет камнем окно. Давай бросим все и изменим наши жизни.

В серых глазах я видела мольбу и впервые за год, вновь заметила, как они прекрасны. Я напрочь позабыла о своих ощущениях и волнениях годовалой давности, которые толкнули меня в дом Домны, но слова о том, что мы можем выступить в роли мужа и жены, возвратили меня в тот злосчастный день. День, когда случилось все что могло и даже то, что не могло.

Я вспомнила, как бегала к Домне за советом и разъяснением. Вспомнила о причинах и ощущениях и почувствовала, как кровь в жилах закипает. Как-то по-особому стало биться сердце, не так умиротворенно, как обычно, а волнующе и громко. Впервые за прошедший год я взглянула на уцелевшего благодаря моим стараниям немца теми самыми глазами, что и тогда. Он был по-прежнему нежен и прекрасен. А еще, в его глазах появился какой-то новый огонек, которого раньше не было, или я просто не замечала.

Он все верно говорил да и играв в «мужа и жену» меня больше прельщала чем в «брата и сестру», но мне совершенно не хотелось покидать то место, где была похоронена мать. Находясь в нескольких шагах от ее могилы, я в любую минуту могла пойти и поплакаться на ней, извиниться, раскаяться, исповедаться. Я с закрытыми глазами могла добраться до заповедного для меня холмика на отшибе деревни. А что меня ждет в чужом краю? Кому МЫ там будем нужны? Хотя, мы и здесь-то никому не нужны.

- Юр, прости, но я не могу тебе ответить вот так сразу. Мне нужно подумать. А вообще идея не плохая, - откровенно не уверенно прошептала я.

- Что тут думать, Вася? Нас абсолютно ничего здесь не держит, кроме людской ненависти и неприязни. А разве ЭТО для тебя важно? Разве это ТО, ради чего стоит продолжать жить здесь?

- Юрген, я обещаю подумать, но не стоит на меня давить.

С этими словами я покинула обеденный стол и отправилась во двор. Тот день не сильно радовал теплом, были лишь первые числа апреля, но это не помешало мне побрести в лес, на прогулку.

В апреле сорок пятого по всей стране каждый день проводились успешные операции по освобождению нашей родины. То и дело изо всех уголков нашей страны к нам в деревушку доносились известия о том, что война скоро закончится, причем нашей победой. Народ потихоньку оживал и приободрялся. Жизнь вновь начинала иметь смысл. На фоне всего этого, мысль о личных кардинальных переменах не выглядела так уж плохо.

Шагая по проторенной лесной дорожке, я пыталась представить себе, как мы с Юргеном будем жить на новом месте. Чем станем заниматься? Как сложатся наши дальнейшие судьбы вне войны?

За весь год, что мы провели под одной крышей, я больше не слышала из уст Юргена словосочетания «их либе дих». Так же он стойко держал свое слово, больше никогда не прикасаться ко мне. Он действительно стал мне братом, но это было не сложно. А как молодой мужчина сможет исполнять роль «мужа», я даже не представляла. Да и что значит быть «женой», я особо понятия не имела. Так, совершенно в повседневной обстановке, я вроде как получила предложение руки и сердца, но что-то в самой глубине моего сознания кричало, что все не так.

Война уходила за горизонт и той весной, впервые за бесконечные четыре года ада, я дышала полной грудью. Небесную синеву и звезды теперь можно было разглядеть гораздо чаще, чем это удавалось даже год назад. Уже практически не чувствовался запах гари и копоти. Слух перестали резать страшные взрывы и выстрелы. Да, война по-прежнему продолжалась, но это происходило уже вдали от нашей деревни в которую изредка возвращались бойцы, пусть и не совсем в здравии, но все же возвращались.

Я, целиком и полностью окрыленная новыми перспективами, прикрывая глаза от приятного привкуса новой жизни, брела в лесную чащу. Все вокруг казалось безумно красивым и обновленным. Вокруг пахло свежестью, а шум деревьев как нельзя лучше прочищал мозг. Где-то в небе раздавались непонятные трели птиц, а со стороны деревни доносился лай дворняг. Я пребывала в таком возвышенном состоянии в тот миг, что, казалось, вот-вот смогу летать. В этом состоянии меня и настиг «фашист». Только это был не немецкий фашист, а НАШ, можно сказать - местный.

- Ну здравствуй, подстилка. – Зло прошипел взрослый мужчина с изуродованным лицом, в старом потрепанном мундире. – Слышал ты превратилась в шлюху, что ж, грех не воспользоваться таким подарком судьбы.

Мужчина стремительно наступал, а я просто окаменела. Со мной случился ступор подобный по силе тому, который я испытала в момент смерти матери. Я просто не в силах была сдвинуться с места, а в наступавшем на меня озверевшем уроде, мне едва ль удалось узнать капитана Воеводова. Вместо того чтобы бежать, я, тратя драгоценное время, всматривалась в его лицо, которое было в страшных не совсем затянувшихся шрамах. Скорее всего, его контузило в бою, может быть даже не один раз. Его одежда, если тряпки покрывавшие его тело можно так назвать, была вся в грязи. Его правая ладонь перевязана каким-то неимоверно грязным лоскутом. От статного красавца не осталось и следа, возможно только взгляд, полный ненависти. Глаза сверкали еще сильнее, чем в те моменты, когда в моем доме заходил разговор о немецких захватчиках. Капитан был полностью во власти лютой, всепожирающей и безмерной ненависти, вот только уже не к немцам, а ко мне.

- Что шалава, пошалим? – его глаза свирепо сверкнули и уже в следующий момент я оказалась на земле.

- Что вы делаете?! Капитан, отпустите! Не трогайте меня! Перестаньте! – но мои слова никто не слышал, а мои удары были равносильны детскому лепету.

- Что, сучка, выросла уже? Даже брату дала, а мне не дашь, что ли? – я не успевала задумываться над сказанным, а его руки с силой задирали мою юбку и срывали нижнее белье. – Сейчас, сучка, ты узнаешь, что значит «настоящий мужик», а не этот твой больной на голову ублюдок!!! Тебе понравится, обещаю. Матушка твоя никогда не отказывалась от удовольствия, и тебе понравится…

Капитан лежа на мне без умолку говорил, обжигая мое лицо стойким ароматом самогона и махорки. Его руки достигли нужной цели слишком быстро. Коснувшись моего обнаженного тела, он вдруг резко одной рукой схватился за шею, а второй с силой прижал меня к земле. В какой-то миг я даже успела порадоваться тому что он пришел в себя, что больше не станет совать свои грязные  лапы ТУДА. «Пусть лучше просто убьет» - пронеслось в голове. Но не тут-то было. Капитан тут же занял свои руки личной одеждой, старательно высвобождая из своих штанов, то, что я еще ни разу до этого не видела.

Я бешено продолжала кричать и молить о пощаде, на что капитан Воеводов лишь истерически смеялся, расхваливая то, как хорошо мне сейчас будет.

- Пожалуйста, ради всего святого, отпустите меня… Я никому ничего не скажу, обещаю, только не делайте со мной ничего плохого… Пожалуйста… С вами ничего плохого не сделают, обещаю. Только отпустите меня. Я буду молчать, клянусь. Пожалуйста, отпустите… - Слезы сами полились из глаз, а слова были больше похожи на мольбу, чем на просьбу.

- Я тебе, милая, тоже ничего плохого не сделаю, поверь.

Почувствовав его обнаженную плоть на своем животе, я крепко закрыла глаза и вцепилась пальцами в сырую землю. Я понимала – мне никуда не деться от этого зверя. Я так же понимала, что после того что сейчас со мной произойдет, я вряд ли захочу жить. А еще, я поняла, что значили слезы на глазах у выходящей из сарая растрепанной мамы, которые я хоть единожды, но все-же видела.

В тот миг я чувствовала себя попавшейся в мощнейший капкан глупой добычей, и не в моих силах было из него высвободиться. Я четко понимала – кричать бесполезно, вырываться – глупо. Оставалось одно – смириться. Как только все в голове четко обрисовалось я замолчала и прекратила бесполезно колотить урода. Я осознанно смирилась со своей неминуемой участью.

- Швайн!!! – услышала я и тут же почувствовала неимоверное физическое облегчение.

Не легкая туша капитана в следующий момент оказалась на земле. Я лишь на миг раскрыла глаза чтобы убедиться – он больше не причинит мне боль. Капитан неподвижно лежал рядом со мной. Из его раскроенного черепа вытекала прямо на слегка позеленевшую землю алая жидкость. Он больше не двигался, как, собственно, и я.

Я продолжала лежать на холодной земле, не сделав ни одной попытки встать, а перед глазами была плачущая мама. Только лежа на холодной земле в лесу, с собственными глазами полными застывших слез, я отчетливо смогла восстановить то воспоминание. Лицо матери было изуродовано болью и ненавистью. В растрепанных волосах было полно соломы. Мама шла чуть живая. Совершенно обессиленная она пыталась поправлять одежду, а в глазах стояли слезы. Картинка в голове была слишком отчетливой, от чего мне стало еще хуже, если такое было возможно. «И почему я тогда не заметила всего этого?»

Как так могло произойти, что в их доме когда-то жило это чудовище? Как мать после того, что он с ней делал, все равно продолжала ненавидеть немцев? Почему стиснув зубы, она молча прислуживала капитану, охотно поливая грязью немецких захватчиков? Но ответ напрашивался сам собой – война не пожалела никого. Мать, скорее всего, даже в том, что с ней проделывал советский солдат, винила именно ВОЙНУ. Думаю, силы терпеть издевательства ей придавали мечты о том дне, когда война окончится и она вновь окажется рядом с папой, оставив далеко за плечами все ту боль, которую им обоим довелось пережить.

Я еще раз взглянула на лежащее рядом тело. Всего год назад он был красивейшим мужчиной, который так напоминал мне отца. А сейчас… Подумать только, ему удалось выжить в нелегких сражениях, а смерть настигла его именно сейчас. Хотя, скорее всего он был мертв уже давным-давно. Его душа была съедена той самой гангреной, душевной, не физической. Которой он, скорее всего, был заражен в этой самой войне еще в первые дни. Возможно, для своей родины, этот вояка и принес много побед. Возможно, он остался в истории отважным героем и его имя числится сейчас в списке героев Советского Союза, как павшего в боях смертью храбрых. Но героем лично для меня он точно никогда не был, даже перебей он миллион немецких захватчиков.

Из водоворота мыслей меня резко вытащило нежное прикосновение родных «вражеских» рук, которые аккуратно опустили мою юбку на место и едва ощутимо натягивали на меня сорванное нижнее белье. Затем Юрген снял со своего плеча теплую рубаху, и немного приподняв меня, укутал словно младенца. Он осторожно положил мою голову к себе на колени и принялся вытирать мои слезы.

Его руки были теплыми и пахли жасмином, с которым он безумно любил заваривать чай. Его слова были решительными, но в них не было и тени грубости, лишь уверенность в завтрашнем дне.

- Вася, я люблю тебя. Я больше не могу допустить подобного. Мы завтра же уедем из этой проклятой деревни, хочешь ты того или нет!

В тот миг я смогла промолвить лишь:

- Хорошо.

А потом сильно прижалась своим промерзшим дрожащим телом к его -  теплому и сильному.

Какое-то время мы оба приходили в себя, а немного отойдя от шока, дружно, с помощью палки, которой Юрген размозжил череп, вырыли не слишком глубокую яму и закопали тело капитана. Возможно это было и странно, но ни я ни Юрген не чувствовали ни капли угрызений совести, раскаяния или сожаления. Мы проделали это легко, словно закапывали какой-то хлам, не более того. Мы похоронили животное, и лишь об одном нам было неприятно думать - его «сородичи» слишком быстро обнаружат свежее мясо. Волки хоть изредка, но встречались в наших лесах, а в то время они были слишком изголодавшимися и злыми. Именно поэтому, окровавленную землю, мы старательно сгребли в ладони и разбросали далеко от места происшествия. Пытаясь таким образом сбить со следа добычи немногочисленных хищников. Но покидая лес, нам, откровенно говоря, было все равно как быстро наш «клад» отроет какой-нибудь зверь. Как говорится – собаке собачья смерть.

ГЛАВА 6

Этим же вечером мы собрали кое-какие свои пожитки и решили ранним утром отправиться в неизвестность. Нам было не важно «куда». Для нас было важным «вместе». Нет, мы не бежали со страха быть пойманными и наказанными за содеянное, мы знали никто не станет искать убитого капитана. Тем более в то время – трупом больше, трупом меньше, никому до них не было дела.

Мы просто решились на то, о чем накануне разговаривали. После случившегося мне уже ни о чем не хотелось раздумывать, я была, как никогда, готова покинуть Гарбузин.

- Знаешь, а я ведь так и не ответила на твое признание. Ни сегодня, ни тогда, еще в сарае.

Блик от керосиновой лампы, освещающей наше скромное жилище, игриво блуждал по умиротворенному лицу Юргена. Я вглядывалась в ставшие родными черты лица и понимала - огонь, о котором мне когда-то поведала Домна, постепенно разгорается в моей груди. Я физически ощущала, как внутри жжет, как учащается пульс. Все было так же как и год назад, вот только в груди, а не в животе.

- Вася, не нужно сейчас об этом, - Юрген смущенно отвел глаза. – Ты сегодня пережила страшный шок, удар, и не способна здраво оценить мои слова. Я не хочу, чтобы ты только из чувства благодарности ответила не так, как есть на самом деле. Не стоит.

«Сколько же в этом немецком парне благородства?» - мелькнуло у меня тогда в голове. Вот уже второй раз он дает мне время все обдумать и ни на чем не настаивает.

- Юрген, не смей так говорить, никогда. Слышишь? – парень поднял ко мне свои глаза. – Да, сегодня не лучший из моих дней. Но, смею тебя заверить, все что сегодня случилось не так сильно ранило меня, как ты можешь подумать. Когда вокруг разруха и смерть, как-то перестаешь на это все обращать внимание. Я и до капитана Воеводова успела повидать уродов. Не один раз наблюдала, как местных тетушек за волосы втаскивали в дома и, думаю, делали с ними именно то, что ты помешал сегодня сделать со мной капитану. Признаюсь, никто и никогда не пытался со мной сделать то… ну… В общем ты понимаешь. Как-то мне везло, наверное. А скорее всего мама ради меня жертвовала собой, поэтому… - При воспоминании о маме, мне вновь стало не по себе, тело пробрала мелкая дрожь и я почувствовала, что еще чуть-чуть и разговор повернет совершенно не в то русло.

Я испугалась, что могу упустить тот самый момент, когда хочется расставить все по своим местам, когда нужно расставить все по своим местам. Война забрала у меня слишком много, и я не могла ей позволить отобрать у меня еще и право на счастье. А в том, что мое счастье сидит прямо передо мной, я на тот момент была полностью уверена. Целый год живя под одной крышей с Юргеном мне было не до нежностей и не до сантиментов. Как-то все происходящее тогда вокруг съедало все мои девичьи грезы, мечты… Но вдруг я словно проснулась. Мне вновь захотелось любви.

- Но сейчас не об этом. Я не хочу растрачивать НАШЕ время на разговоры о прошлом. Все что случилось – уже случилось. Так что не переживай за мое психологическое состоянии, я в полном порядке. А, возможно, чувствую себя сейчас даже лучше, чем когда либо. – В подтверждение собственных слов я улыбнулась. – А еще, я хочу чтоб ты знал - я тоже тебя люблю. Я поняла это в тот самый день, когда ты мне на немецком признался в этом. Точнее, тогда я что-то почувствовала. Помнишь, в сарае, в соломе. Вот только тогда не была уверена, из-за незнания, что это именно любовь. Я почувствовала что люблю тебя вот здесь, а возможности почувствовать эту любовь вот здесь, у меня не случилось. Ну, если помнишь, тогда все пошло не так…

Говоря это, я взяла его руку и положила ее сначала себе на живот, а потом на грудь. Затем, продолжая смотреть ему прямо в глаза, я смело продолжила.

- Знаешь, когда сегодня я думала, что со мной произойдет что-то очень плохое, самое худшее, я решила, что покончу с собой. Я была уверена, что не смогу жить с таким позором. А сейчас я понимаю, что именно об этом мне рассказала в том году Домна. Именно это она пыталась до меня донести, когда говорила о пожаре внизу живота в момент близости со своим Петей и его отсутствием рядом с другими мужчинами. Когда на меня навалился Воеводов, у меня кроме отвращения и страха, не было никаких ощущений. А стоило тебе сейчас лишь прикоснуться к моей груди, как я вдруг вновь ощутила ноющую боль внутри. Но боль, какую-то по-особому приятную… Помнится еще что Домна говорила, что таким образом на настоящую женщину действуют мужчины, которых они для себя выбирают, пусть даже неосознанно. Так вот я хочу сказать, что ты именно ТОТ мужчина. А еще… - тут я замялась, ведь совсем не знала, как предложить себя этому прекрасному мужчине. – А еще, я хочу, чтобы ты навсегда остался моим мужчиной и прямо с этой минуты взял то, что должно тебе принадлежать по праву.

В тот самый момент я ожидала, что Юрген стремительно сделает свое дело, набросившись на меня овладеет мною. Тогда я думала, что именно так все и происходит – очень быстро. Но этого не произошло. С окаменевшими от неожиданности глазами он продолжал сидеть на месте, и лишь спустя несколько минут после моего монолога проговорил.

- Ты не представляешь, каким счастливым я в этот миг себя чувствую. – И он был прав, я не представляла, я видела, как он светится счастьем изнутри. - Мне хотелось обладать тобой уже со второй нашей встречи. Не с первой только потому, что был не в силах хотеть чего-то другого кроме жизни. Я очень сильно сомневался, что вообще выживу. Но даже не смел дум…

В тот миг я не дала Юргену закончить, дерзко взяв инициативу в свои руки.

- Юра, я не знаю, как и что должно произойти между нами… Но я знаю, что это должно произойти у меня с тобой, а не с еще каким-нибудь сумасшедшим солдатом. Мне безумно страшно… Но что-то мне подсказывает, что зря. Сегодня я поняла, как никогда, что жизнь слишком коротка, а прелести в ней и без того не много. Я люблю тебя, думаю, этого более чем достаточно чтобы сделать ЭТО. А все разговоры давай оставим на потом.

Затем я наклонилась к нему и просто впилась своими губами в его. Это был мой первый поцелуй, не считая того минутного прикосновения годовалой давности. Он был немного неуклюж и чрезмерно настойчив, но в нем было столько страсти…

В ту самую ночь я стала женщиной, в самом прямом понимании этого слова. Вот только этот факт меня ничуть не порадовал. Мне было безумно больно, не смотря на то, что Юрген был очень нежен и аккуратен. Страх полностью сковал мое сгоравшее до этого, от желания тело и вся страсть испарилась, словно роса в полдень. Я с силой сжимала простыни в кулаках и терпела ритмичные движения Юры, сцепив зубы, и моля Бога, чтобы это все поскорее закончилось.

Юра периодически интересовался у меня, все ли он правильно делает или что-то изменить? Нравится ли мне? Не больно ли? А я врала напропалую, отвечая, что все хорошо.

Слава Богу, все продолжалась не долго. У молодого здорового парня слишком давно не было женщины, поэтому он быстро достиг пика своего блаженства. А я, я сразу же покинула любовное ложе. Ссылаясь на чрезмерно повышенное давление и головокружение, я убежала на улицу, заверив Юргена, что все будет хорошо, просто нужно отдышаться на свежем воздухе.

Оказавшись наедине с самой собой, я расплакалась так, как никогда в жизни. Не знаю, что тогда на меня нашло, но я чувствовала себя совершенно раздавленной и опустошенной. В тот момент мне казалось, что несчастнее человека и на всей планете не сыскать.

Почему-то мне опять вспомнилась мама, на похоронах которой я не проронила ни слезинки. Папа, могилой которого стала – братская, где-то в неведанных мне краях. Капитан, который чуть не лишил меня жизни… В общем, за последние несколько минувших лет в своей жизни я не могла обнаружить ничего позитивного, одни беды и ненастья, как тут не разрыдаться?.. А тот, кто стал лучиком в кромешной тьме, не ведая того всколыхнул давно дремлющий океан слез. То, что только что между нами с Юрой произошло, стало какой-то последней каплей, вытолкнувшей наружу весь океан. Нет, я плакала не от телесной боли. Хотя внизу живота все безумно болело, и я едва могла свести ноги в кучу. Я плакала от своих внутренних ощущений. От того что произошло я ожидала чего-то другого, а кроме огромного разочарования не получила ничего, поэтому чувствовала себя просто ужасно.

Сидя за сараем прохладной апрельской ночью старательно смахивая с лица слезы, я уже знала, что больше не допущу Юргена к своему телу. Я не хочу этого больше. Тот огонь, который зажегся в теле от одного только прикосновение его губ год назад, так и не превратился в пожар сейчас. Более того, даже он исчез. Я не почувствовала от всего процесса первой близости с мужчиной никакого блаженства, лишь пустоту. А я ведь поверила словам Домны. Поверила, что именно Юрген мой мужчина. Но, видно год проведенный под одной крышей в роли брата и сестры наложил свой отпечаток на ощущения, восприятие, отношение друг к другу.

Когда я вернулась в дом, Юра уже спал. Прежде чем лечь самой, я присела рядом с кроватью, на пол, и почти до утра наблюдала за его беспокойным сном. Он все время постанывал и то и дело менял позу. Мне было безумно жаль его, но в тоже время во всем этом я не находила ничего странного, вряд ли кто пройдя войну может спать спокойно.

Я долго наблюдала за молодым мужчиной и понимание того, что не смогу сделать его счастливым усердно подкатывало к горлу огромный ком слез. Мне безумно хотелось стать той, которая достойно ответит на его любовь, но я не чувствовала в тот момент, что мне это под силу. Я продолжала плакать ровно до тех пор, пока не увидела в окнах первых лучей солнца. Слезы высохли вместе с ними, а еще с их появлением ко мне пришло и понимание того, что выматывая себя, я никому не сделаю лучше. Легче не станет ни мне, ни Юре, если уже через пару часов я не смогу нормально передвигаться, обессиленная после бессонной ночи. Слезами горю не помочь, а тем более не отмотать время вспять.

Нормально отдохнуть мне так и не удалось. Я ничем не выказала веселому светящемуся Юре, что мои мысли далеки от той радости, которой переполнен он. А глядя на него, только в собственных мыслях я позволяла себе думать о том, как виновата перед этим парнем.

- Ну что, в путь? - Присев на дорожку, за кухонным столом мы лакомились чаем с черным хлебом. Юра светился от счастья, а я в ответ лишь натянуто улыбалась. – Васька, теперь-то у нас все будет как у людей. Никто на нас косо смотреть не будет. Никто не осудит и не кинет камень в твою сторону. Мы теперь будем настоящими мужем и женой. Мы станем такой семьей, которой все будут завидовать, а не осуждать. А где именно - да куда ноги приведут!

Юрка в то утро был полон энтузиазма. Я потом долго его таким не видела.

- Юр, - я неуверенно начала, хотя даже не представляла как именно донести до него то, что отказываюсь становиться его «женой» в полном смысле этого слова. – Юр, ты меня извини, но… Я буду твоей женой но… В общем… я хочу чтобы у нас все осталось так, как до вчерашнего дня. На чужбине мы будем числиться супругами, но на самом деле…

Нужно было видеть, как у парня на лице нарисовалась боль, а глаза моментально погасли, как церковные свечи при легком дуновении ветра. Я понимала, что режу его без ножа, но поделать с этим ничего не могла.

- Так значит ты этой ночью мне врала? – Полными упрека глазами Юра пристально смотрел в мои, полные стыда.

- Нет, но…

- Не важно. Как скажешь - так и будет. Я уже однажды обещал тебе, что не стану к тебе прикасаться, вот и сейчас… Правда в этот раз мне будет сложнее, ведь… Да что объяснять. Я согласен.

- Спасибо.

Язык больше не поворачивался продолжать. Мы молча, взяв в руки три небольших сумки с вещами, вышли из дома.

- Что ж, спасибо хоть не передумала покинуть эту твою деревню. – Выдохнул уже за калиткой Юрген.

- Было бы что покидать. - Обернувшись напоследок, я не смогла сдержать порыв. – Юр, обожди, я сейчас.

Я быстро забежала в дом и, схватив спички, бросилась в сарай. Поджегши остатки соломы во всех уголках, я направилась к дому. Там, прямо в сенях, я разбила керосиновую лампу и, бросив в мокрые осколки спичку, поспешила выйти вон.

- Вася, ты зачем так? – Юрген не совсем понял мой поступок.

- Чтоб никто не смел устраивать здесь ни экскурсии по местам «боевой славы» Васьки Степиной, ни притон какой не развели. Да и… - Перед глазами вновь стояла мать с полными глазами слез в разорванном платье, а потом весело улыбающийся капитан Воеводов сидящий за нашим кухонным столом с трубкой во рту. – Да и этот двор совершенно не то, чему нужно оставлять жизнь.

Мы даже не успели покинуть нашу деревню, когда на дым и копоть сбежалась толпа. Люди со всех дворов бежали на пожар. Кто-то испуганно выкрикивал предположение, что вновь напали немцы. Кто-то, перекрикивая остальных, старался донести в массы, что наверняка это Васька совсем из ума выжила и дом подожгла, а может и ее полюбовник недоразвитый. А некоторые просто крестились, стоя у собственного дома и лишь испуганно вглядывались в происходящее.

Мы же с Юргеном без оглядки шагали вперед. Прочь из деревни, где нас все ненавидели, навстречу лучшему будущему. Точнее – на поиски лучшей доли…

ГЛАВА 7

… - Надежда Мироновна, милая, я вас еще не утомила своими рассказами?

Услышав свое имя, я  от неожиданности даже вскочила с кресла. Рассказ Василины Степановны поглотил меня с головой. В первую секунду, после того как я пришла в норму, почувствовала даже, что сижу с широко раскрытым ртом.

- Нет-нет, что вы. Василина Степановна, вы ничуть меня не утомили, наоборот, я вся нахожусь на таком нерве, который никак нельзя назвать состоянием усталости.

Старушка благодарно улыбнулась.

- Спасибо вам Наденька за такие слова. Я уж и подумать не могла, что моя жизнь будет кому-то, кроме меня самой, интересна. – Василина Степановна тяжело вздохнула. – Детей моих никогда не интересовала история их появления на свет, не говоря уже о внуках.

- Это от-того, что они даже представить не могут себе, какая непростая жизнь была у их мамы и бабушки. – Я вежливо подбодрила старушку, которую ко всему еще мне безумно захотелось обнять, но я сдержалась, вот только не знаю – надолго ли.

- Тогда, с вашего позволения, я продолжу, мне еще есть в чем исповедаться. А вы уж не осудите старушку. Это в молодости мне казалось что я знаю, что такое жизнь, а сейчас… Человек никогда знать не может, что ему уготовано и как сложится его судьба, как-бы ему не хотелось и как-бы не казалось, что он самый умный. А еще, сейчас я знаю, что нельзя разбрасываться подарками судьбы, когда она тебе дарит счастье. Да и жалею только об одном - о тех минутах, в которые я решила больше не допускать Юргена к себе. Как же я сейчас жалею о прожитом впустую времени.

Старушка украдкой смахнула слезинку и продолжила. А я, затаив дыхание, вновь настроилась погрузиться в такую далекую, тяжелую, но настоящую, прожитую жизнь Василины Степановны.

… В мае вторая мировая война официально была закончена, и весь народ праздновал так тяжело давшуюся победу. Мы с Юрой не стали исключением, а оставив позади все наши потери, целиком и полностью были настроены на мирную жизнь.

В середине лета мы облюбовали себе пристанище в небольшой деревеньке близь Киева, именуемой Калиновкой. Это живописная деревушка, где людям не было дела до сплетен и рассматриваний чужой жизни в микроскоп. Каждый в Калиновке был занят своими делами. Каждому было чем занять свое время и кого оплакивать. Весь народ радовался вместе со всей страной окончанию бесконечной, казалось, темени, взрывам и слезам.

Молодой паре, с удовольствием предложили пустующий дом местных учителей. Тарас Константинович погиб на фронте, а его супруга Валентина Кузьминична, не захотела жить в той стороне, где все напоминало о когдашнем счастье. Она, оставив все пожитки и не запертой дверь, перебралась в свою бывшую деревню, родом из которой была.

Так, спустя три месяца скитаний, мы наконец нашли свое место под солнцем. Наше счастье не знало границ, и тот факт, что мы хоть и объявили себя супругами, но оставались братом и сестрой, не мог затмит приятных ощущений нашего светлого будущего.

С первого дня как мы покинули нашу деревню, Юрген не мог нарадоваться весомым жизненным изменениям связанных с переездом. Он, наконец, не был больше ни глухонемым и не ненормальным. Он никак не мог наговориться, охотно вступая со всеми, кто встречался на пути, совершенно в пустые разговоры. А я радовалась тому, что ни у кого из наших собеседников не возникло вопроса о его едва заметном акценте. Скорее всего это было связано с тем, что кроме Юргена, с уходом войны многие вплетали в свою речь немецкие словечки. Уж слишком долгое время этот язык резал советскому народу слух. Кто-то хотел таким образом насмехнуться над грубоватым языком. Кому-то понравились некоторые слова, употребляемые фашистами, вот он и не забывал при возможности ими пользоваться. А кто-то, возможно, действительно долго пробыл в плену у немцев. Выжил, и теперь и хотел бы, но не мог до конца избавиться от ненавистного вражеского языка.

Глаза Юргена светились неимоверной радостью, когда односельчане чуть ли не сразу предложили ему занять место этого самого Тараса Константиновича, который был учителем в начальной школе. А как еще, если внешность Юргена вызывала полное доверие у всех, кто с ним сталкивался, а его любовь к общению и нежный, словно бархат, голос, обезоруживал всех и каждого. Он был просто в восторге и сразу-же согласился. Высшим блаженством для него было обучать детей грамоте, но прежде он тщательно обучался сам, найдя в школьной библиотеке кое-какие учебники. Немецкий он-то знал отлично, а вот грамматику нашей речи, упорно и усердно учил.

До начала школьного года оставалось еще около двух месяцев, а нам предстояло в это время вместе со всеми остальными, привести школьное помещение в порядок. В сельской школе еще совсем недавно был обустроен госпиталь, в котором больше не было никакой надобности, и который подлежал теперь огромнейшему ремонту и уборки.

Словно на невидимых крыльях мы ежедневно летели в будущую обновленную школу и отдавали все силы, чтобы избавиться даже от намека на пребывание здесь раненых и умерших. Благо на школьной территории не устроили кладбища, а то все наши труды были бы бесполезны, так как нельзя было себе представить – как в помещении, во дворе которого покоятся десятки солдат, могли бы учиться дети.

Так, в один из таких дней мне поручили сжечь все обнаруженные использованные повязки и окровавленную одежду, которую зачем-то хранили в одном из классов. Огонь был каким-то тяжелым. Одежда никак не хотела сгорать, а запах стоял такой, что я до сих пор его чувствую в каждом костре. Вещи неизвестных мне солдат были слишком окровавленными и до невозможности грязными. Хотя, чему удивляться, они защищали родину, и на гигиенические процедуры в их ежедневном распорядке точно не было времени. А еще, те мундиры которые долгое время пролежали в этой комнатушке, начали прогнивать, а на многих из них поселились опарыши. Все это в огне, превратилось в невыносимый беспощадный аромат. Мой организм не выдержал. Закончить начатое мной, пришлось Юргену, тат как я безудержно блевала в стороне. Тогда мне показалось, что с меня наружу через рот вылетят и все внутренние органы. Так плохо мне еще никогда не было. А в носу, казалось, навсегда укоренился этот запах.

Следующий день я пролежала в кровати, тошнота так и не отпустила. А когда недомогание затянулось на неделю, Юрген не выдержал и пригласил доктора.

- Василий Семенович, вот, не знаю что и делать. – У моей кровати стоял мужчина лет сорока, а в руках у него был небольшой забавный чемоданчик с нужными в профессии принадлежностями. – Она уже неделю не может нормально поесть, а любой резкий запах вызывает приступ рвоты. Ей тяжело ходить, все время кружится в голове, и неимоверная слабость… Не знаю что и думать. Все началось в тот день, когда Васька сжигала солдатские вещи и грязные тряпки. Я уже грешным делом подумываю, а не подхватила ли она заразу какую в тот день? Мало ли чем в окопах мог заболеть солдат. Да и не только солдат.

Доктор был очень симпатичным мужчиной-колобком. Круглое, как луна, лицо. Маленькие, близко посаженные глазки и нос картошкой. Невысокий росточек. Коротенькие ножки и маленькие пухленькие ручки. Добродушие и участие читалось на лице, а когда он лукаво улыбнулся, я тоже не сдержалась. Из нас троих только Юрген, полностью поддавшись опасениям за меня, не мог выдавить улыбки.

- Опасения ваши, конечно, уместны, но… - Когда Василий Семенович открыл рот, я вообще чуть не рассмеялась, его звонкий, мальчишеский голосок, никак не вписывался в его образ в целом, а придавал общему виду еще больше комизма. – Не могли бы вы, Юрий, покинуть нас на несколько минут. Поверьте, осмотр не займет много времени, и скорее всего после, я смогу вас утешить. А может и порадовать.

- Порадовать? – ничего не понимая, Юрген все же послушно вышел вон.

- Ну что, милая. Приступим. - Доктор не стал ходить вокруг да около, а сразу приступил с осмотра, по его личному мнению, органа виновного в моем недомогании. – Что ж, милая, спешу вас заверить, что никакой болезни вы не подцепили. А еще, поздравляю, со скорым пополнением в вашем семействе.

Доктор ликовал. Его улыбка была такой счастливой в тот миг. Мне даже на мгновенье показалось, что он принимает произнесенное известие слишком близко к своему совершенно не причастному к этому процессу, сердцу. Тем более я не совсем понимала, что в моей… ну… в моем организме, могло вызвать такой восторг.

- Василинушка, поздравляю вас с пополнением! – выпалил доктор, а я снова ничего не поняла.

Глупо сейчас, конечно, в этом признаваться, но я была такой наивной и неопытной.

- Что это вы имеете в виду? – с широко раскрытыми глазами я уставилась на доктора колобка.

- Я имею ввиду, что вы беременны и скоро в вашей семье прибудет радости и счастья, - гордо ухмыляясь, разъяснил мне доктор, а у меня в очередной раз помутнело в голове.

- Простите, - только и успела я сказать, прежде чем опорожнила желудок в подготовленное для подобных целей ведро у кровати.

- Ничего деточка. Так оно бывает. Не у всех, конечно, и не всегда, но… Так твой организм реагирует на твоего будущего ребенка. Он просто не понимает, что с ним происходит что-то прекрасное, и таким  образом пытается высвободиться от непонятного инородного тела. Ты главное не беспокойся, заверяю, это вполне нормально. Просто старайся придерживаться постельного режима, чтобы не сомлеть где-то в неподходящем месте. Судя по всему у тебя где-то чуть больше двух месяцев сроку, может три, так что потерпи еще немного. Может месяц, может два… Не могу точно ничего гарантировать, все может прекратиться даже завтра. Просто знай, что это нормально и от сегодняшнего дня береги себя пуще прежнего. Ничего не таскай тяжелого. Не нервничай чрезмерно, да и, собственно, война за плечами, все переживания которые только возможно было себе представить тоже. А остальное все – мелочи. В общем, повезло вам с беременностью, не придется рожать в окопе, в страхе, что на свет появится почти стопроцентно - будущий сирота. Началось спокойное время, в котором и должны рождаться дети. Еще раз поздравляю. Иии, мужа вашего мне обрадовать иль вы сами?

Доктор все говорил и говорил, а я все слушала, слушала, но отказывалась верить его словам. Как так-то? Зачем ребенок? Почему ребенок? Какое еще пополнение? Я была близка с Юргеном лишь один раз. Только раз…

Передать словами то, что в тот момент творилось в моей голове, не в моих сейчас силах. Я просто была убита. Нет, не могу сказать, что не хотела стать мамой, скорее – боялась. А еще была просто шокирована. Это ведь такая большая ответственность. Мы с Юргеном ведь просто играли в мужа и жену, а тут… Я понятия не имела, как мы с этим справимся.

- Василий Семенович, можете вы сообщить Юре, что он скоро станет папой. У меня просто нет сил.

Да, чувствовала я себя не очень, но на самом деле не в этом была причина. Я просто опасалась, что эта новость породит в Юргене надежду на наше полноценное супружество. Которого он, несомненно, заслуживал. И которого я ему все еще не могла дать. Я решила пусть доктор возьмет на себя возможность сделать Юру счастливым, ведь знала, он безумно любит чужих детей, что уж говорить о своих.

- Васька! Василинушка!!!! Как же я счастлив!!! Ви глюклих их бин!!! Я так счастлив!!!

Впервые за долгое время Юрген произнес родные слова. Точнее он их прокричал. Это была радость, которую он не мог контролировать и благо, что мы были в доме одни, а доктор для проведения наставлений прилежно ожидал счастливого папашу во дворе.

Юрген схватил меня прямо таки в охапку и покрыл все мое лицо поцелуями, а потом добрался до живота. От неожиданности, я даже не успела его остановить, да и стоило ли?

- Василинушка моя! Родненькая! Как же я счастлив! Ты даже представить себе не можешь – КАК!

- Тише ты, Юрчик. – Зашипела я. – Контролируй себя немного.

- В смысле? – совершенно не поняв моих слов уставился Юрген.

- Ты даже не заметил, как начал радостно выкрикивать на родном языке. А нам этого не нужно.

- Точно. Не заметил. – Юру очевидно испугали мои слова и он подозрительно завертел головой. – Но, вроде, никого рядом, слава Богу. Извините, родные мои. Простите. Ради вас, я готов навсегда позабыть о своей речи. Только бы не подвергнуть вас никакой, даже мнимой опасности.

Тут уже пришла не понимать моя очередь, скорее всего с непривычки.

- В каком это смысле «нас»?

- Ну как же? Ты ведь теперь не одна, а одно целое с нашим малышом, - Юра нежно поглаживал мой еще плоский живот. – Теперь у меня не только ты есть, а ВЫ. Спасибо тебе, родная.

Говоря эти слова, Юра не отводил от моего лица взгляда, ища в нем то, что я видела в его – любовь. Но я еще была не готова. А глядя в наполнявшиеся радостной влагой глаза, чувствовала себя каким-то зверем, по отношению к Юре.

- Юр, ты ступай пока к доктору, а мне… - тут я сымитировала приступ рвоты. – Мне что-то снова не хорошо. Наговоримся еще.

- С доктором ничего не станется. Подождет. А тебе может чем-то помочь? Родная моя, может воды, или полотенце свежее?

- Юр! – пока я не прикрикнула, он не уходил.

Сейчас я его прекрасно понимаю, ведь знаю, что значит любить человека. А тогда я этого не знала и отказывалась принимать его чувства. Если б только знать тогда, как я спустя много десятков лет буду об этом жалеть… Но, мозги лучше всего начинают работать у тебя именно тогда, когда другие органы с течением времени постепенно отказывают.

Пока Юра, не долго, общался с Василием Семеновичем, я аккуратно поглаживала живот и пыталась понять – как так случилось?

Будучи маленькой, я иногда интересовалась у мамы почему у меня нет братика или сестрички? А она всегда мне говорила, что не простое это дело. Не всегда получается обзавестись большой семьей, в силу разных обстоятельствах. Очень это дело хлопотное, и не всегда благополучное. Не дает мол, Господь больше деток. А тут… Не такое уж и хлопотное это дело оказалось, вот только немного болезненное и не совсем приятное. Может просто мама тоже была близка с папой лишь единожды? Вполне даже может быть, когда им бедным было друг по другу ползать? Но ведь походы в сарай…

- Василина, с сегодняшнего дня ты полностью привязана к дому. – Едва распрощавшись с доктором, в комнату влетел Юра и многозначительно заявил. – Мне важно, чтобы все прошло как нельзя лучше, а поэтому, я запрещаю тебе любую физическую работу. Ты теперь будешь лишь кушать и отдыхать. Высыпаться. А таскать тяжелые чугуны, управляться с огородом и скотом, пусть и немногочисленным я буду сам.

- А как же…

- Я сказал – не возражать.

Впервые в жизни я видела в Юргене столько решительности и какой-то невидимой доселе, категоричности. Он всегда для меня был забавным мальчуганом, а в тот момент я по-настоящему прочувствовала что он мужчина. Мужчина, от корней волос до пят, который сделает все возможное и невозможное для своей семьи. Мужчина, который полностью уверен в своих жизненных ценностях. Добытчик, защитник, стена. Такие сейчас на вес золота.

- Юр, но ведь ты с осени на работу выходишь. Разве можно все успеть? – все же не сдержалась я, ведь прекрасно понимала, что тянуть на себе полностью все, не так уж будет и просто.

- Родная моя, я могу выйти хоть на десять работ, но ты все равно останешься не при делах. Твоя главная теперь задача беспокоиться о нашем малыше и беречь его. Доктор сказал, что первая беременность у женщин зачастую самая сложная. А зачем нам ее и без того усложнять? – Юра вновь оказался у кровати и встал на колени. – Василина, я хочу попросить тебя о двух вещах. Первое – не ослушаться меня и спокойно выносить ребенка. Второе – выходи за меня замуж.

Я смотрела на родное лицо с печальными глазами и понимала, что вот оно, мое счастье. Любовь, скорее всего, это и есть счастье. А я постепенно осознавала, что большего счастья, чем было послано мне судьбой в облике раненого немецкого солдата, мне не стоит искать. Этот молодой мужчина был целиком и полностью моим. Именно он помог мне пережить потерю родителей. Именно он спас мне жизнь. Именно он всегда держал свое слово. Именно он всегда рядом. А главное, именно этот мужчина любил меня по-настоящему. Страсть во взгляде, решительность в словах, значимость этих слов, не могли оставить меня равнодушной. Да я и не имела права доставить еще раз боль этому человеку. А еще, я вновь почувствовала жжение где-то внутри.

- Я согласна на оба твои предложения. Вот только…

Юра не дал мне закончить. Он страстно впился в мои приоткрытые уста, что заставило низ моего живота сжаться. Этот поцелуй разжег во мне давно погасший пожар.

Я с не меньшей страстью ответила на поцелуй, но тут же отстранилась. Мысль о том, чем все закончилось в прошлый раз, настигла меня быстрее, чем желание продлить наслаждение. Мне хотелось продолжить, но не хотелось вновь испытать все то, чем был чреват первый мой сексуальный опыт. Встряхнув головой, я попыталась прогнать нахлынувшие чувства, которые были совсем некстати.

- Юр, нас люди не поймут, мы вроде как муж и жена, - начала совершенно в другую степь, чем несказанно огорчила Юру и увидела обреченность на его лице.

Он встал с колен. Поняв, что продолжение не последует, он коротко ответив на мой вопрос поспешил удалиться.

- Какая теперь разница, что подумают эти люди? Разве ты не хочешь, чтобы наш малыш родился хотя бы в законном браке, если не в нормальной семье?

Слова пропитанные горечью, больно ранили меня, но хоть как-то оправдать свое поведение, я не могла. Я просто не могла признаться Юре, в чем истинная причина моей холодности. Боялась что ли. А он, естественно, находя свое объяснение всему происходящему, наверняка не веселое, просто пошел прочь.

Встав с кровати, наперекор сильнейшему головокружению, я подошла к окошку, выходившему на улицу, и проводила взглядом быстро удаляющегося куда-то Юру. Затем были слезы.

Я была противна самой себе, но в тот момент, твердо решила, как только у нас появится малыш, я все же попробую еще раз подарить себя Юре. Он слишком любит меня, и заслуживает не только словестных моих признаний и сотен «прости». Он достоин того, чтобы рядом с ним была настоящая женщина, которая умеет делать его жизнь счастливее не только тем, что она есть, а и тем, что она может ему дать. Я решительно была настроена на воплощение в реальность своего обещания, так же, как всего несколько месяцев назад, обещала, что не допущу больше Юргена к своему телу. Но тогда я представить не могла  как все обернется. А еще, оглянувшись назад на пару лет, я поняла что люблю его, пусть даже как-то не совсем правильно.

ГЛАВА 8

Меня полоскало еще около месяца. Потом, вроде, все наладилось. Я уже спокойно могла заниматься домашними хлопотами, хотя Юра и был против. Чтобы его категоричность хоть немного спала, мне даже пришлось подговорить доктора, подыграть мне, мол - «Беременным ничуть не помешают небольшие физические нагрузки, а даже наоборот – помогут еще больше укрепиться плоду».

Так мы и зажили. Юра прекратил меня чрезмерно оберегать, хотя и не спускал с меня глаз. А я потихоньку прибавляла в весе и радовалась этому неимоверно. Кто бы мог подумать, что носить под сердцем ребенка, это такое блаженство. Конечно осознание этого приходит когда тебя перестает от всего воротить, и ты начинаешь просто наслаждаться этим процессом.

Это были одни из счастливейших дней в моей жизни. Я каждый день разговаривала со своим малышом. Я все время гладила живот и представляла, как буду ласкать свое дитя, изначально решив, что мой ребенок непременно не будет лишен материнской ласки. Он узнает с моих слов, что значит любить. Он обязательно будет чувствовать тепло моих рук, и не только, когда я буду прикладывать его к своей груди. Я изо дня в день, из года в год, неустанно буду признаваться своему чуду в том сладком чувстве, которым наполнилось мое сердце чуть ли ни с первой минуты, как я узнала о его существовании. Я обязательно буду целовать, обнимать, и хвалить его за все и всегда. Я дам ему все то, чего была лишена сама. Так я решила.

Ни что не предвещало беды. Юрка, как обычно, побежал на работу, а я осталась хлопотать по хозяйству. На дворе стоял ноябрь, который в том году выдался слишком холодным, но не слишком снежным. Было пятнадцатое число, как сейчас помню. Мне нужно было позарез выйти на улицу за дровами. Я забыла попросить Юру внести несколько поленьев, а в доме было не достаточно тепло. Переживая, как бы не промерзнуть в доме до возвращения Юры, я решила сама выйти на улицу. Кто же знал, что едва запорошивший лужи снег, сыграет со мной такую жестокую шутку.

Я тепло нарядилась, будто шла за тридевять земель, и неуклюже потопала во двор. Стоило мне сделать первый шаг за порог, как правая нога резко скользнула вперед и потащила за собой всю меня. Я изо всех сил пыталась схватиться за дверь, но вторая нога, оказавшись на льду, тоже предательски скользнула вперед. Удержаться на обледеневшей почве, у меня не было ни единого шанса. Я упала, ударяясь своим, на тот момент уже приличных размеров животом, об угол крыльца. Сумасшедшая боль пронзила все мое тело, а обезумевший крик вырвался наружу.

В то мгновенье мне казалось, что я сойду с ума, и первое, что пришло в голову, орать не своим голосом, звать на помощь. Но стоило мне немного поднатужиться, как я почувствовала, что с меня что-то вытекает. Коснувшись рукой того места, где было мокро, я с ужасом обнаружила на ладонях кровь. Это был один из ужаснейших моментов моей жизни. Мысль о крике я тут же отмела, да и звать на помощь было все равно бесполезно, ведь наш дом находился на отшибе. Этот фактор был чуть ли не решающим в выборе нашего жилища, ведь мы все еще опасались людских глаз и ушей, наученные прежним местом жительства.

Самой отправиться за помощью. Но как? Я чувствовала, если встану, ребенок просто выплывет из меня на кровавой волне. Боль с каждой минутой усиливалась, и я продолжала ощущать как с меня все время что-то льется. Меня начали душить слезы отчаяния, которые в тот момент были совершенно некстати.

Мысленно я взывала к Господу и просила сохранить жизнь моему ребенку, взамен предлагая свою. Отчаянно зажимая в одну ладонь то место с которого просачивалась кровь, другой рукой я помогала себе добраться хотя бы до сеней. И спустя несколько болезненных попыток, мне удалось вползти в дом. Я не стала рисковать и тратить силы на возможность попасть в комнату, а осталась лежать на полу в сенях.

Изо всех сил сдерживая истерику, я еще сильнее удерживала кровоточащее место. Забившись в угол с грязными тряпками, которыми мы пользовались для мытья полов и вытаскивания горячих чугунов из печи, я просто молила Бога, о спасении малыша и скорейшем возвращении домой Юры. Кроме Бога и Юргена, надеяться мне больше было не на кого.

Не знаю, как долго я так пролежала, но мне казалось целую вечность, и уже даже успела попрощаться с жизнью и попросить у Господа за все свои грехи прощения, когда на пороге появился Юра.

- Господи Иисусе!!! Вас из дас?!!.. Вася?!!!

Юра не вбежал, он влетел. Не было ни лишних слова, ни лишних вопросов. Схватив меня на руки, чуть ли не в два раза большую за него в весе, он словно перышко донес меня до койки, а потом молнией помчал за помощью.

К тому времени, как доктор-колобок оказался у моей койки, я уже практически отключилась. Как сейчас помню последнюю свою мысль – «Господи, пусть мой не родившийся ангелочек попадет к тебе в Рай!». А дальше – темнота.

С помощью нашатыря и еще каких-то чудо препаратов, меня привели в чувства, чтобы обречь на еще большие мучения. Василий Семенович начал принимать роды, так как возможности довезти меня до больницы никакой не было, уж слишком много я потеряла крови и была вероятность того, что я просто не доживу до нее. А в домашних условиях у доктора был шанс спасти хотя бы одного из нас.

Боль, которую я испытала в момент зачатия, показалась мне тогда меньше комариного укуса. Рожая, мне казалось что передо мной разверзлись ворота Ада. Младенца с меня просто вытаскивали, так как нормальных схваток у меня не было. В те минуты я проклинала день и час, когда позволила Юре сделать это со мной. Я готова была самолично достать из себя ребенка, лишь бы облегчить боль, но он решительно не хотел появляться на свет раньше срока. Не знаю, чем уж меня пичкал доктор, и каким образом провоцировал хоть какие-то схватки, но мой малыш спустя пару часов увидел свет, а я вновь погрузилась во мрак.

Очнулась я спустя два дня в реанимации, куда меня сразу же после родов доставили. Мне было больно даже дышать, но первое, о чем я поинтересовалась у дежурившей рядом медсестры:

- Где мой малыш?

- Очнулась, слава Богу! Счастье-то какое. – Худосочная медсестричка всплеснула в ладони, а я готова была убить ее за игнорирование жизненно важного для меня вопроса. – Не переживай, все с твоим Богданчиком хорошо. Крохотный он у тебя очень, но такой здоровенький! У кормилицы он, сил набирается. Мамку же достойно нужно встретить.

- Богданчик? – я чуть слышно прошептала имя сына, которое в тот миг услышала впервые.

- Да. Муж твой говорит «Богом он нам дан, значит - Богдан». Вот. Но тебе сейчас не об этом думать надо, а сил набираться. С дитем твоим все в порядке. Муж за дверью караулит. Я ему скажу, что опасность миновала, что б он хоть дух перевел. А то, бедненький, третьи сутки почти разрывается меж родильным и тобой. Так что ты пока отдыхай, восстанавливайся и ни о чем не беспокойся, еще успеется.

Я бы и хотела остановить эту шуструю сестру, и хорошенько обо всем расспросить, но не успела, так быстро она исчезла за дверью. И почему она сказала что Юрген дежурил трое суток? Я все никак не могла взять в толк, что именно столько, врачи боролись за мою жизнь.

«Сын. У меня родился сын!» - именно эта мысль удалила из головы все остальные. Гордость переполняла меня и лишь невероятное жжение и боль, старательно не дали порадоваться вовсю мочь. Мне так хотелось прижать к груди своего Богданчика. Подержать в руках эту кроху, которая в абсолютно не равном бою отстояла свое право на жизнь. Мне уже хотелось рассказать ему, как сильно его любит мамочка и как благодарна небесам за такое чудо. Но я прекрасно понимала, что мне никто не доверит младенца, пока я хоть чуточку не отойду от таких крайне жестких родов. Поэтому, и только поэтому, я не стала звать Юргена, не стала растрачивать и без того мизерный запас энергии на пустую болтовню, я решила отоспаться.

- Доброе утро, а можно мне повидаться с мужем и сыном? – на утро, едва раскрыв глаза, заявила я суетящейся в палате медсестре, но уже не той, которая была до этого.

- Доброе. А ты, я смотрю, шустрая! Не успела оправиться, как ей уже подавай всех и сразу! – не высокая женщина средних лет с не очень приятным лицом и еще менее приятным голосом набросилась на меня словно коршун. – Могу подать только супруга и то, на пару минут!

Сил спорить и отстаивать свои права в тот момент у меня не было. Да и муж, все же лучше чем вообще никого.

- Хорошо. Позовите тогда Юру.

Буркнув что-то себе под нос, женщина удалилась, а спустя несколько секунд в моей палате появился Юрген. Осунувшийся, какого-то землистого цвета, а его и без того грустные глаза, были переполнены страданием.

- Здравствуй родная, - чуть слышно, бережливо что ли, прошептал Юра. – Спасибо тебе, что не покинула нас.

Никаких вопросов по поводу моего самочувствия, никакого лишнего слова, только тихая благодарность и два прозрачных ручья на щеках.

- Юрочка, прошу не плачь. Все обошлось ведь. Со мной, с НАМИ, теперь будет все в полном порядке. Все будет хорошо, даже лучше. Спасибо тебе, за сына. Юра, как он там, как наш Богданчик? Мне его пока не доверяют, говорят, сначала я должна окрепнуть, а что делать с вот этим, - я схватилась обеими руками за налитую молоком грудь. – Это ведь его еда, что мне с этим делать? Зачем ему какие-то там кормилицы, когда у него есть любящая мать?!

Совершенно не заметно для самой себя, я с благодарности перешла на крик. Я безумно хотела увидеть своего малыша.

- Вася, но ведь докторам виднее, - смахивая собственные слезы, принялся успокаивать меня Юрген.

- Что они понимают?! Я уже прекрасно себя чувствую, более чем достаточно для того, чтобы взять на руки собственного ребенка! – Я все еще продолжала кричать, но понимала, что в этом нет смысла, и сменила тон. – Юр, я тебя очень прошу, поговори с врачами, пусть отдадут мне малыша. Пожалуйста. Скажи, что я не собираюсь с ним на руках гулять по палате, я просто хочу его видеть, чувствовать его запах, наблюдать, как он будет пить молоко… Это для меня так важно, и ничего в этом опасного ни для меня ни для него нет. Правда ведь?

- Ну, да, в принципе. Хорошо, я поговорю с врачом.

- Юр, только поговори сейчас, не затягивай. Вот прямо сейчас, сходи и поговори. А я подожду вас.

- Как скажешь.

Юра послушно вышел, чтобы уже через несколько безумно длинных минут вернуться ко мне с нашим счастьем на руках.

- Господи, какой же он крошка. Совсем еще малютка. – Щебетала я беря его на руки. – Маленький мой, сладенький…

Юра стоял у койки и с сияющим отцовской гордостью лицом и блестящими от радости глазами наблюдал за моим первым кормлением. Это, хочу признаться, было нечто. Мне казалось, что это легко – всунул младенцу в рот сиську, он и сосет. А нет. Помучиться пришлось еще как. Но на помощь я все равно не стала никого звать. Спустя несколько безуспешных попыток и у меня и у Богданчика все стало получаться.

- Да, он у нас кроха, но точно не слабак. Доктора говорят, что это вообще чудо, что наш Богданчик остался жив. Практически в девяноста случаях из ста, детки не выживают, при подобных преждевременных родах. Но он у нас не из таких, он знал, что его очень сильно здесь ждут и любят и просто не мог подвести маму с папой.

- Вот так, мой сладенький. Кушай, мой ангелок. Мы с папой тебя очень сильно любим. Маленький наш, хороший... – Шептала я тому, кому не было никакого дела до всех моих слов, он взахлеб наслаждался материнским молоком, самым вкусным на всем белом свете. – Юр, ты прости, что я проклены слала в твой адрес… Это все было не со зла, просто… Прости пожалуйста и спасибо за нашего ангелочка.

После того как я пришла в себя и вспомнила как вела себя на родах, какие ужасные речи выкрикивала, мне безумно хотелось извиниться перед Юрой, что я и сделала, как только появилась такая возможность.

Юра присел на краешек кровати:

- Васька, да я что, не понимаю что ли? Я бы на твоем месте вообще бы не пережил всего случившегося. А ты молодец, и сын у нас такой же, весь в мамку. А вообще, я вас обоих очень сильно люблю. Вы для меня все!

- А ты для нас.

В больнице меня продержали две недели. Потом был длительный период восстановления дома. Мне было больно ходить в туалет еще на протяжении месяца, а то и больше. Внизу все сначала жгло, а потом безумно чесалось, дискомфорт ужасный. Но я старалась ни на что не обращать внимания, а сходила с ума от счастья всякий раз, когда брала на руки сына. Всякий раз, когда он своими маленькими ручонками пытался за меня схватиться, и даже тогда, когда мне совершенно не удавалось поспать, я все равно была счастлива. Я просто обожала его. Обожала ИХ обоих.

ГЛАВА 9

Когда Богданчику было четыре месяца, я почувствовала себя полностью окрепшей. Мы с Юрой решили окрестить нашего сына. На свой страх и риск, ведь в то далекое время церковь не признавалась. Но мы были верующими людьми, а после моих тяжелых родов и появления нашего сына на свет божий, стали глубоко верующими. Поэтому мы тайно, от греха подальше, съездили в далекую деревушку, где располагалась маленькая рабочая церковь, и в ней батюшка Николай охотно провел обряд крещения.

- Вась, а ведь мы с тобой так и не расписались, хоть ты и ответила мне «да». – Неуверенно проговорил Юра, как только мы покинули стены храма и уже готовы были отправиться в обратный путь. – Может, хоть перед Богом станем мужем и женой?

Прижимая к себе сына, я не могла ответить нет его отцу, ведь давно для себя решила, что он и есть мой муж и перед Богом и перед людьми.

- Я с удовольствием.

Счастливый Юра набросился на меня с объятиями и поцелуями, зажимая в объятиях не только меня, а и задремавшего после перенесенного стресса сына.

Наше венчание было прекраснейшим таинством двоих, после которого регистрация в загсе утратила хоть какой смысл, кроме формальностей, без которых в наше время никуда. Но с ничего не значащей для нас росписью и печатью, мы не стали торопиться.

Оказавшись дома после завершения всех запланированных и незапланированных процедур, мы с Юрой решили отметить наши праздники. Мы не были дикарями в деревне, но и не спешили обзаводиться друзьями, так как нам и втроем весело жилось. Поэтому я, покормив самого меньшенького члена нашей семьи, накрыла скромный праздничный стол на две персоны и для нас с Юрой.

- Что ж родная, за тебя, - в нашем доме кроме вишневой настойки, приготовленной собственноручно со своих же вишен, не было алкоголя, и муж торжественно поднял рюмочку приторного напитка. – За нас, за наше счастье, за все, что у меня есть. Я люблю тебя.

- А я люблю тебя.

Глядя друг другу в глаза, мы оба прекрасно понимали, что это незыблемая истина и со стороны Юры и с моей. В этот миг мы понимали, что бы ни происходило ранее в наших жизнях, что еще будет происходить, но мы любили и будем любить друг друга всегда. Не важно, что наши отношения не были классическими и совершенно не были правильными, но они были уникальными, а это тоже не маловажно. Мы многое повидали в своих не долгих жизнях. Мы через многое прошли. Мы готовы были пройти еще дальше, и только рядом друг с другом.

Я смотрела на Юргена пытаясь представить, как бы сложилась моя жизнь, не спаси я когда-то ему жизнь. Кем бы я была в это время, если бы не была мамой Богдана и женой Юргена? Кем или чем было бы занято мое сердце, если бы не этим красавцем с печальными глазами и забавной «каплей» посередине лица? Мне всего этого даже не хотелось представлять. Я просто чувствовала, что именно немецкий солдат был моей судьбой. Именно я должна была его спасти, и именно он должен был стать моим мужем и отцом наших детей. Я любила его, и в этот вечер, в очередной раз, решила попытаться доказать ему свои чувства, в которых он не был уверен до конца. Да что там, я видела недоверия в его взгляде изо дня в день, и совершенно не осуждаю его за это. Как можно поверить в любовь, если человек, который тебе говорит о своих чувствах, ничем не подкрепляет своих слов? А ведь главное не пустые слова, а действия. А зачастую именно действия служат доказательством той самой любви. Сейчас я понимаю, как это было глупо, ведь любовь либо есть – либо нет, ее просто невозможно доказать. Но тогда все было именно так, как было, и это уже история.

В отличие от прошлой моей попытки доставить удовольствие Юре, да и себе, из которой ничего хорошего, кроме сынишки не получилось, я не стала брать ничего в свои руки. Я просто решила соблазнить своего супруга. Как могла. Как сумела.

- Вась, скажи, я сейчас правильно понимаю твой томный взгляд и кокетливое покусывание губ? Эту игру с локонами… Если ты просто не контролируемо себя так ведешь, мне лучше покинуть тебя. – Нервно сглатывая, пролепетал Юрген, ему нелегко было себя контролировать рядом с женщиной, которая была для него запретным, но таким желанным плодом.

- Юр, я все прекрасно контролирую и… тебе не показалось, - не совсем уверенно, но изо всех сил соблазнительно прошептала я.

- Но ведь… Мы ведь уже однажды пытались, после чего ты стала сторониться меня и моих прикосновений. Боюсь, если снова тебе что-то будет не по душе…

- Юра, я тоже боюсь. Боюсь сильнее, чем в ту самую первую ночь. Но ведь мы не можем не попробовать еще раз…

Дальше слов не было. Юра больше не желал разговаривать, он желал обладать своей супругой.

Мы не прогадали, когда решили рискнуть, в этот раз все было по-другому. Даже не так, в этот раз все было волшебно и неимоверно приятно.

Юрген был еще более нежен, но в то же время я ощущала всю его страсть. Когда он прикасался к моей шее своими пылкими устами, я просто закатывала глаза от наслаждения. Когда он обнажил мою грудь и стал играть с моими искусанными Богданчиком сосками,  мне сначала было больно и не очень приято, но сквозь пелену боли, вскоре пробилось удовольствие. Его губы блуждали по всему моему телу, что заставляло меня изгибаться на встречу им. Страх, который сковал меня в тот первый раз, был умело побежден, и я пусть очень медленно и неопытно, но пыталась получить от всего этого высшее наслаждение. Внизу живота все пылало и сжималось, я ощущала физическую потребность в том, чтобы меня полностью заполнил собой Юра. Я этого желала, от чего степень моего блаженства увеличивалась в миллионы раз.

В этот раз, когда Юра вошел в меня, я уже не ощущала сильной боли, но прекрасно поняла, почему она заполнила меня в прошлый раз. У Юры был слишком большой, ну, вы понимаете. Возможно, этот раз тоже был не удачен, если бы я не родила Богдана, который был гораздо больше чем отцовское достоинство. Первые толчки были не очень приятными, но потом…

Юра хоть и изредка, но все же интересовался, все ли он делает правильно в этот раз, а я ничего не говорила, не могла. Кроме вырывающихся наружу стонов, я не проронила ни слова, а ему этого было более чем достаточно, чтобы подвести нас обоих к состоянию полнейшей эйфории и фейерверков в голове.

По окончании этого поистине магического действия, я уже никуда не сбегала, а жалась всем своим удовлетворенным и взволнованным до невыносимости телом к своему МУЖУ.

- Родная моя, Васенька, надеюсь, в этот раз меня не обманули твои эмоции?.. Надеюсь, ты больше не станешь запрещать мне целовать и обнимать тебя, когда мне этого захочется? Скажи, ты действительно любишь простого немецкого солдата?

Юра чуть слышно сыпал волнующими вопросами, а мне хотелось прокричать о своих чувствах и ощущениях во все горло, и если бы не сладко дремлющий по соседству Богданчик, я бы так и сделала.

- Юрочка, я очень сильно тебя люблю и очень давно. Я никогда и ничего больше не стану тебе запрещать. И целовать меня можешь не только, когда захочется тебе, а и когда мне. А еще, ты не просто немецкий солдат, ты мой МУЖ. А разве может жена не любить своего мужа?

После обмена признаниями началась вторая серия безумно страстного фильма. Я думала что умру от удовольствия, и почему-то вспомнились слова Домны – «Любовь и желание взаимосвязаны, и если пришло одно – жди другого появления». Видно пришло мое время, и теперь связались воедино и любовь и страсть и желание. До всех пережитых мной ощущений в ту ночь, наверное, нужно было просто дожить. Как говорится – всему свое время. Но, должна признать, у нынешней молодежи все происходит гораздо раньше. Мои внуки начали влюбляться еще в подростковом возрасте, такие у них страсти творились… Думаю и первый качественный секс они попробовали тоже гораздо раньше бабушки. А я за них только рада. Все в этой жизни должно быть вовремя и если их время наступило раньше моего, мне остается только радоваться за них.

В ту ночь, как и на следующий день и через очередные девять месяцев, да и до последнего Юриного вздоха, я была самой счастливой женщиной. В моей жизни, наконец, стало гармоничным все.

Рождение нашей Марии, я решила назвать дочку в честь ее бабушки, уже не было таким болезненным. Сама беременность протекала гораздо легче, чем с Богданом. Не было невыносимого токсикоза, зато был неимоверный секс с супругом на протяжении всей беременности.

Мы с упоением дарили себя друг другу. Наша любовь росла с каждым днем, с каждым часом. Наши любовные утехи доходили до рискованных авантюр. Мы занимались этим у Юры на работе. Мы занимались этим на сеновале, в кукурузе на чердаке. Вы когда-нибудь занимались ЭТИМ на чердаке? Если нет, то советую попробовать. Это что-то! Простите уж старушку. Только это в том случае, когда на улице идет проливной дождь, а то ведь в жару под раскаленной крышей не очень-то, хотя если любишь и хочешь, тоже ничего. А вот когда в воздухе пахнет свежестью, где-то далеко-далеко небо раскалывают молнии и громыхает так, что сердце уходит в пятки. Ты изо всех сил жмешься к любимому… Капли возбуждающе барабанят по крыше, и ты просто мечтаешь о том, чтобы ливень никогда не прекращался!

Мы любили друг друга на зависть всем.

Эта зависть росла среди наших новых односельчан в геометрической прогрессии и в основном возникала у неудовлетворенных женщин, которых было в деревне - восемь из десяти.

Война никого не пощадила и забрала почти с каждого двора брата, сына, мужа или отца. Всем было нелегко и в основном женщины учились жить без мужчин, а тех же кого миновала лихая участь остаться вдовой, этот факт не долго радовал. Многие мужчины, вернувшиеся с фронта, принялись безбожно пить, или гулять напропалую, или и то и другое вместе. А кому это будет в радость? Женщины мучились, но терпели, стараясь просто радоваться тому, что пусть такой, но у них есть в доме мужчина. А те у кого мужья не вернулись, наоборот искали в этом плюсы – хоть не рвет сердце своими пьянками да гулянками, раз оплакала и все. Но ни те, ни другие не были по-настоящему счастливы ни в мыслях, ни наяву.

Я никогда не хвастала своим личным счастьем, тем более путь к моему счастью тоже не был гладким. Никогда не выставляла напоказ нашу семейную жизнь и не сплетничала направо и лево о жизнях других. Но «подруги» любили поговорить со мной о своих жизнях. Точнее, большинство из них, поливали грязью своих мужей, которые были не теми, кем бы им хотелось их видеть. Одни жаловались, что муж пьет. Другие, что муж бьет. Третьи, что мужья их не удовлетворяют в физическом смысле. В общем, жалоб было множество, и практически каждая, глядя мне в глаза мечтательно заявляла, что неплохо было бы иметь такого, как мой Юра.

- Вот твой Юрка, всегда при параде. Наглажен, пахуч, выбрит, вычищен, глаза прям радуются. А мой Леня… Вечно с перегаром и со щетиной, а эти его черные руки! Смотреть противно. А на твоего смотришь и … Васька ты ведь такая счастливая. Красавец, умен, весел и такой трудяга, и успевает же ведь все! А я своему говорю, помойся, выбрейся, приведи себя в порядок, а то как черт после своего комбайна. А у него один ответ «Не нравится – не смотри». – Постоянно ныла Оксанка Конюхова.

А ведь Ленька ее был настоящим красавцем. Два метра росту, кареглазый, чернявый, мускулистый, а улыбка… Он прошел практически через всю войну и вернулся целым и невредимым. Вот только у него не было времени на стирку и глажку собственных вещей, а Оксана тоже «не нанималась». У нее хватало времени только засматриваться на моего щупленького немецкого солдатика с печальными глазами. А на то, что муж выглядит таким, каким его делает жена, ей было наплевать.

- Я за него мыться не пойду, а смысл ему готовить чистое белье, если тело все в пыли? Он видите ль, не видит смысла в обмывании, если с утра вновь в поле. Вот что тут скажешь?

Я бы, конечно, могла что-нибудь сказать, но я с детства усвоила одну поговорку, еще из маминых уст – «Чужая семья – темный лес». Что мне было лезть со своим уставом? Так, время от времени я выслушивала Оксану, и понимающе кивая головой лишь приговаривала:

- Ничего, Оксана, все наладится, поверь. Все у вас будет хорошо.

А про себя добавляла – «Наладится, когда кроме себя любимой и моего Юры, начнешь уделять своему Леньке должное внимание. Он у тебя герой, а ты…»

Зинка Стародубова тоже любила заходить ко мне в гости с подобными жалобами, вот только она не упрекала своего Семена в неопрятности, а жаловалась на его похотливые взгляды в сторону других баб.

- Вот твой Юрка, от тебя глаз отвести не может. Не вооруженным взглядом видно, как его глаза начинают по-особому светиться, стоит только тебе появиться на горизонте. Даже его голос становится нежнее. Его глаза навеки прикованы лишь к тебе, и какое ему дело до миллиона других. А мой…

- Зин, да перестань ты. Твой Семен ведь тоже при тебе всегда. Всегда обнимет, приголубит, так что перестань. Ну посмотрит разок другой на кого-то, что уж тут мужики многие так устроены. Но ведь он с тобой, а это значит, что посмотрев по сторонам все же понимает, что лучше тебя ему не найти. Зинка, да он от ваших троих малышей с ума сходит, а ты глупостями голову забиваешь. – Часто успокаивала я Зину, но в очередной раз умалчивала о более реальной картине.

Зинка была очень хорошей женой и мамой. Хозяйка просто великолепная. Но во всей повседневной суете ей просто не было дела до себя самой. Она не была красавицей, но была очень милой молодой женщиной, вот только прабабушкиными неряшливыми нарядами, вряд ли удержишь взгляд молодого мужчины на себе любимой. Да, в то время мы все не знали что такое вещи от кутюр и модные новинки. Но ведь даже в те времена можно было ухаживать за собой в тех пределах, какие были тогда доступными. По крайней мере, можно было вещи стирать, как-то ушить под себя, чем-то украсить, например вышивкой. Ну кто я такая, чтобы учить Зину, что нужно следить за собой, чтобы не приходилось следить за мужем?

Среди так называемых «подруг» были и такие, которые жаловались на побои, на лень, на безбожное пьянство. Мне было всех их безумно жаль, но чем я могла помочь? Я просто слушала и искренне сопереживала. А на вопрос, где я умудрилась отхватить идеального мужа, всегда отвечала правду:

- На улице подобрала. Выходила, выкормила, а потом и замуж вышла, - не вдаваясь в подробности о том, что наши отношения не всегда были настолько идеальными, смело заявляла я.

Как ни странно, но эта правда всегда вызывала, причем у всех, лишь смех. Все были уверены, что я шучу и что просто скрытничаю. А я с удовольствием подхватывала их смех и не старалась никого убедить в обратном. Каждый кузнец своего собственного счастья и если бы я не решилась на «еще одну попытку», благодаря которой все встало на свои места, я бы тоже была одной из тех несчастных женщин, которые не знали, что делать с собственным супругом. Хотя, были среди моих «подруг» и те, которые горделиво рассказывали мне, как великолепны их мужья. Шикарно сложены, работящи, почти не пьют, а в постелиии…

- Ой, даже не знаю чтобы и делала с таким хлюпиком, как твой Юра. – Иногда слышала я. – И чего это девки за ним воздыхают, ну ничего ведь особенного? Глаза, как у самого несчастного щенка, губы во все лицо… А вот мой …(Коля, Вася, Петя, Дима…. не важно), он ведь такой мужественный, такой красивый, такой…

- Ну, не всем же таких иметь. Кто чего достоин. Тут уж ничего не поделаешь. – Спокойно отвечала я.

То, что эти писаные красавцы гуляют на право и лево, похоже знали все, кроме тех, кто хвастался столь прекрасным мужчиной в своей жизни. Проблема лишь была в том, что он был так прекрасен, что практически каждая свободная, да и не только, женщина, мечтала отбить его у законной жены, а он охотно этим пользовался. Но какое мне было дело до их «счастья», когда я ежесекундно наслаждалась своим? Мне в моем муже нравилось абсолютно все. Кто-то подумает что это невозможно у каждого есть недостатки. Но я знаю, что возможно.

Я любила его глаза. Обожала нос-каплю. И просто сума сходила всякий раз, как его пухлые губы ласкали мое тело. Мне нравилось, как неуклюже он кушает, усеивая все вокруг крошками и каплями. Мне нравилось как он побыстрее пытался построить предложение на русском языке, переполняемый какими-либо эмоциями, и просто выдавал несусветную чушь. Я обожала наблюдать за ним, когда он увлекательно повествовал несмышленым Богдану и Машеньке сказки придуманные на ходу. Любила даже его храп и тихое посапывание. Я любила его таким, каким он был. Ничего не пыталась изменить в своем, и никогда не заглядывалась на чужое.

В Калиновке мы прожили десять счастливых лет. Не могу сказать, что они были безоблачными, нет. Но то, что все десять были счастливыми – да. Наше маленькое семейство круглосуточно купалось в любви друг друга. И в то время, когда все мои «подруги» перестав жаловаться на мужей, переходили к жалобам о детях, я и здесь не могла ничего сказать.

Наш десятилетний Богданчик с удовольствием помогал мне в огороде, а восьмилетняя Маруся, не желая оставаться в стороне, тоже принимала активное участие в ежедневном распорядке. Дети охотно соглашались на любого рода помощь, а иногда даже Богданчик встанет с утра и в огород убежит, пока я сплю. А потом, сразу с порога:

- Мамочка, я все-все, прополол! Тебе не нужно сегодня на огороде горбатиться, лучше давай в лес, по ягоды сходим.

Или:

- Мамочка, я уже всю картошку выкопал, так что мы можем сходить по грибы с Маруськой. Она ведь еще ни разу с нами не ходила, а это ведь так здорово. Дадим ей маленькое лукошко, то, которое дед Семен принес вчера, оно как раз для нее. Посмотрим, на что она способна!

А как он корову доил! Это было просто волшебно. Наша чересчур активная Зорька все время норовила меня лягнуть либо хвостом либо копытом, но только не Богдана. Этот мальчишка во время своей дойки все время поглаживал ее и без остановки рассказывал корове, какая она умница, красавица и кормилица. Как я тогда смеялась! А сердце от гордости за такого сына, просто выпрыгивало из груди.

Маруська же старательно стремилась не отстать от брата. Возьмет веник в руки и давай уборку устраивать. Пыль столбом, дышать просто не чем, а моя кроха счастливо заявляет:

- Мамочка, я уже убралась! Правда, я у тебя хорошая помощница?!

А я и отвечаю:

- Конечно, золотце мое, ты самая лучшая помощница!

- Даже лучше Богдана?

- Конечно. Ведь Богдан помогает мне в одних делах, а ты в других. Вы оба самые лучшие мои помощники, каждый в своем деле. Ты – лучшая в домашних хлопотах, как настоящая хозяйка. Один твой суп чего стоит! – Маруська как-то попробовала помочь мне с завтраком, из супа получилась макаронная каша с мясной косточкой, но с каким аппетитом мы все ее уплетали… - А Богданчик лучший в других делах, более тяжелых. Вы у меня оба самые лучшие!

Мы со своими детьми и на отдыхе вместе и на работе. Даже колхозные паи, которые раньше выдавали, всегда всей семьей за пару-тройку дней приводили в порядок. А на других посмотришь… Да что там «посмотришь», Оксанка, Зинка, Танька и другие «подруги», все время плакались.

- Вон у тебя какие Богдан с Маруськой молодцы. Просто «золотые дети». Не то что мои. Мой Иван за твоего Богдана на три года старше, а до сих пор ноет, что тяжело ему с косой в поле управляться и огород, это бабская работа. То ли дело днями в саду пропадать, землянки рыть да в войнушки играть. На это силы всегда найдутся! А Рая, так вовсе заявила, что еще слишком мала, что бы сапку таскать. А попросишь по дому что помочь, так только и услышишь - «Ма, мне всего одиннадцать, я не умею суп варить, да и убираюсь так, что ты всегда переделываешь. Выросту, вот тогда и буду помогать. А пока, я еще маленькая!». Вот и весь ответ. Знай, зимой с санями на горках пропадают, а летом на речке или в парке с ума сходят. А твои-то - малыши, а некоторым взрослым форы дадут.

- Да, дети помогают, когда захотят. – Даже в этом, я не стремилась выхваляться, мы с Юрой никогда не просили и не заставляли детей, они сами стремились быть полезными. Такие уж они у нас выросли. Мы любили и жалели их, ничего не требуя взамен, а они – нас. -  А ты не переживай, не всем же быть одинаковыми. Придет время и твои поймут, что родителям нужна помощь. Дети ведь растут, а с возрастом и понятие меняется. Твои, может, еще просто не осознали значимость своего участия в вашей жизни. Ничего, все наладится. Не переживай, все будет хорошо.

Хотя, были и такие, которые гордились своими бездельниками. Ну и что, что лбы здоровые вымахали, а в голове только самогон да гармошка от заката до рассвета. А родители гордятся своими красавцами да красавицами, и дальше продолжают гнуть спины на бесконечной колхозной работе. Жалеют, оберегают своих детишек – «Успеют еще в своей жизни напахаться. А пока, пусть гуляют». Что ж, такое воспитание тоже имело место быть. Каждый имеет право любить по-своему. У них в семье было принято «так» у нас «этак», я никогда никого не осуждала. Никому не завидовала, никого не поучала.

Мы просто изо дня в день продолжали наслаждаться  проведенным вместе временем. Юра любил меня так же сильно, как и много лет назад. Я любила его еще сильнее. Мы обожали наших детей, а они усыпали нас своими признаниями, объятиями, поцелуями и улыбками. Это все было неописуемо прекрасно.

Когда же Юра получил повышение и перевод в одну из Киевских школ, мы вынуждены были дружно покинуть ставшую родной деревню.

В 1956 году, мы перебрались в Киев. Начался новый этап наших жизней.

ГЛАВА 10

Наш переезд в Киев совпал с Хрущевской оттепелью, и кто бы что ни говорил против Хрущева, после Сталина он для всего народа стал просто находкой. Стало намного легче дышать. Хотя, сейчас часто от моих ровесниц можно услышать «Сталина на вас не хватает!». Но, дело все в том, что он уже и не нужен. Это давно пройденный этап и довольно таки не простой. Зачем желать своим детям и внукам такого правителя? В общем, политика политикой, но мне до нее дела особо нет. Это раньше я безумно боялась за своего Юру. А сейчас…

Перебравшись в пятьдесят шестом в Киев, мы первых пять лет ютились в выделенной государством небольшой комнатушке коммунальной квартиры. Могу честно признаться – нелегко приходилось, порывались даже несколько раз возвратиться в Калиновку. Вернее я – порывалась.

Запереть себя в городе в четырех стенах, было невыносимо не только для меня, а и для Богдана и для Маруськи. Дети слишком были привязаны к земле, как и я, только. Мы слишком были привязаны своими сердцами к бескрайним просторам, к лесам и озерам, к необъятной голубизне неба и огромному количеству звезд, которых среди городских многоэтажек тебе не разглядеть на клочке неба. Даже раннего пения петухов стало ужасно недоставать. Из нас всех только Юра быстро акклиматизировался. Ему попросту некогда было сравнивать и обращать внимание на значительные перемены нашего быта и окружающей среды. Он практически ежедневно пропадал на занятиях, полностью погружаясь в школьные дела. Дети тоже любили ходить в школу, это было чуть ли ни единственное место, где они не чувствовали себя одиноко. А дома…

Этот период нашей жизни я смело могу отнести к самому кризисному.

Я никогда не была слишком открытым человеком, да и практически всю жизнь было что скрывать. А тут, жить через стенку с совершенно посторонними тебе людьми. Делить с ними не только крышу над головой, а и кухню, ванную, туалет. Не быть хозяйкой в доме до конца. Это меня безумно угнетало. Не спасали уже ни утешительные слова Юры – «Родная, потерпи, вот-вот квартиру должны дать. Ты вновь станешь полноправной хранительницей домашнего очага. Родная, мы все сможем пережить вместе». Ни его «Васька, я ведь так тебя люблю…». Когда мы все ютились в одной комнате, и речи о регулярном сексе не было. Да что там «регулярном», хоть бы о каком. А для той, которая обожала это занятие, было не выносимым не получать желанного в момент возбуждения. В киевском жилище не было никакого и ни от кого укрытия, а еще не было просторных полей и лесов и нашего чердака, где на нас с Юркой неоднократно накатывала страсть. Ни сеновала, ни личного пространства… Что б не сказать что это было ужасно, я просто говорю, что было тяжело. Да, безусловно, то, что Юра был рядом – радовало, но ведь быт и невозможность выплеснуть до конца эту свою любовь в чисто физическом плане… Подумать только, после своего первого любовного опыта, я  и представить себе не могла, что когда-то мне ЭТОГО будет не доставать до сумасшествия. Некоторые называют это природой, я – любовью.

Среди многих знакомых вполне здоровых женщины я не раз слышала о том, что их утомляет секс. Им не хочется этого всего, да и они все понять не могли что в ЭТОМ может завораживать мужчин и некоторых, таких как я, женщин. Но даже в таких случаях я не пыталась навязать свое мнение или что-то разъяснить, или еще что, каждому свое. Значит мне просто повезло. Только мое везение закончилась с переездом в Киев. Я стала чувствовать себя несчастной, как бы громко это ни звучало, но тогда я чувствовала себя именно так. Сейчас, понимаю, глупо было тратить столь быстротечное время на всю эту ерунду, нужно было просто наслаждаться жизнью рядом друг с дружкой. Но, видно человек так устроен, ему обязательно нужно что-то переживать – либо очень хорошее, либо – плохое.

Спустя год подобного безумия, иногда истерик, иногда игнорирования, а иногда еще что в голову придет, муж устроил меня к себе в школу. Таланта учительствовать во мне никогда не было, куховарить я сама не имела желания, поэтому я пошла туда работать обычной техничкой. Это было не жизненно необходимо в планет денег, просто я больше не могла сидеть в четырех стенах, это было не выносимо. Я была постоянно на взводе, а чтобы беспочвенно не выплескивать негатив на детей и Юру, мучительно страдала внутренне, медленно, но уверенно сходила с ума. «Ведро» моего отчаяния было практически переполнено и любая новая совершенно безобидная со стороны окружающих капля, могла легко заставить меня отчаянно бежать в деревню. Я видела выход в работе, но не просто работе, а обязательно рядом с Юрой. Я безумно за ним скучала, поэтому готова была изо дня в день мыть полы, только бы поближе видеть его и почаще общаться. Юра настаивал на более престижной работе и даже подыскал мне некоторые варианты, но я настояла. Я пожелала остаться рядом с мужем, пусть поломойкой при этом, но ничуть не пожалела о своем решении. Ни разу в жизни.

Так, все потихоньку стало налаживаться. Я часто вместе с Юрой или детьми шла на работу. На протяжении дня тоже много раз могла встретить их в школьных коридорах, и не только. Четыре стены маленькой комнатушки уже не давили на меня так сильно. А секс в школьных классах после занятий или перед, ммм… Занятие любовью иногда в спортивном зале или в учительской, предавало нашим немного угасшим отношениям небывалого огня и страсти. А адреналинааа! Да, секса в советском союзе не было, но только не  у нас. Безумно стыдно вспоминать об этом жизненном случае, но ведь и не вспомнить нельзя – это ведь моя жизнь.

- Черт возьми! Что за?...

- Господи! Степан Петрович, мы сейчас вам все объясним! – кричал в спину обалдевшему физруку Юра, в то время как я пыталась натянуть колготы. – Степан Петрович!

Юра старательно пытался застегнуть ширинку, но у него не особо получалось, я же от стыда готова была провалиться сквозь пол. Степан Петрович, за которым был закреплен спортзал, замер у выхода.

- Блин, Юрий Федорович, вы что, вовсе из ума выжили? Что за … Я-то думал что вы ключи от спортзала по несколько раз в неделю просите потому что хотите поддерживать физическую форму, а вы… Да еще с собственной супругой! Вам что дома места мало?!! – сам того не ведая Степан Петрович попал в яблочко, о чем незамедлительно поведал ему Юра, а я забилась в углу спортивного школьного зала и даже натянула на себя огромный мат, лишь бы меня не было видно.

- Нет, я конечно понимаю, что дело молодое и что в комуналке жизнь не сахар… Но ведь можно было рассказать? – Степан Петрович был приблизительно нашим ровесником, молодой и симпатичный парень, к тому же не женат, только поэтому ему ничего не пришлось объяснять долго, но он все равно был шокирован. – Юр, ты ведь только представь, а если бы в зал я вошел не один, а? Если бы нашему Любомиру Даниловичу что-то понадобилось в моих, так сказать, владениях, что тогда?! А я вам скажу что – увольнение, если не расстрел.

Я не могла видеть лица Степана Петровича, но легко представляла, как его черные брови вздымаются вверх от негодования, а серые глаза стремятся покинуть свои орбиты. А еще, я больше чем уверена, он все  же в этот момент улыбался, так как сам неоднократно использовал свой «кабинет» в подобных личных целях, о чем не раз делился с Юрой. Думаю, ему просто стало обидно, что его товарищ не поделился с ним таким «перчиком».

- Петрович, ты ведь все понимаешь… Прости что не признался, но ведь о таком и вправду не очень хочется распространяться. Ладно ты, молодой и неженатый, а мы с женой, словно воришки пытаемся насладиться тем, чем не удается в других условиях. В нормальных для супругов условиях. – Я вновь услышала голос мужа. – А на счет Любомира Даниловича ты абсолютно прав. Он бы нас точно расстрелял, ну, если не сам, так обязательно нашел бы тех, кто этим вопросом занялся. Но ведь знаешь, когда гормоны бурлят, как-то не вспоминаешь о последствиях.

- А стоило бы. Ты думаешь я почему тебе всегда сообщаю где я и чем занимаюсь? Думаешь потому что трепло? Так вот знай, не поэтому. Я страхую себя таким образом. Вот Любомиру вдруг вздумается посетить спортивный зал, или я вдруг зачем-то понадоблюсь, или какой-то спортивный инвентарь, а меня нигде нет. К кому он обратится с вопросом о моем местоположении? Ну конечно к моему товарищу Федосимову. А что знает Федосимов чего не знает Любомир Данилович? – Степан Петрович немного помедлил. – То-то. Так что Юрка, ты меня конечно извини, но попасть вы могли конкретно. Радуйся, что у тебя есть я и эта тайна умрет вместе со мной. Как, надеюсь, и мои?

- Степ, ну о чем речь?

- Так и быть выделю вам на общий сбор еще время. Нуууу, если вы не закончили, можете теперь смело продолжать, я сюда никого не впущу. Главное верни ключ, когда вам больше не нужен будет мой «кабинет». Возможно, он пригодится сегодня мне.

Я прямо таки видела эту многозначительную улыбку на симпатичном лице Степана Петровича, когда он закончил разговор, а потом услышала виновато-послушный голос Юры:

- Хорошо, Степан Петрович. Договорились.

Затем я услышала как щелкнул пару раз дверной замок и тишина, но все так же  не могла заставить себя выползти из своего укрытия.

- Вась, ну что ты, в самом деле, словно школьница прячешься? Мы ведь ничем плохим не занимались, а все вполне законно – мы ведь муж и жена.

- Ага, муж и жена. Скажи, а ты много таких мужей и жен как мы с тобой знаешь? Да нас бы точно ославили на всю страну, как самых злостных нарушителей общественного порядка да еще в стенах школы! – Я была на грани истерики, но вместо слез с губ сорвался пронзительный смех. – Да в нашей стране все словно мыши прячутся по норкам и там под одеялком деток делают. И то, я догадываюсь, что сколько у семьи детей, столько раз у них это и было. А тут мы с тобой! На школьных матах!..

Я смеялась словно ополоумевшая:

- Юр, ты только представь этого старого борова Любомира Даниловича с его угрюмым лицом и ненавидящим взглядом, который бы нас постиг. Он ведь никогда не был женат, а скорее всего даже ни разу не залез ни на одну бабу, а тут мы… Учителя ведь призваны формировать у учащихся коммунистические взгляды и убеждения, воспитывать детей в духе высокой нравственности, советского патриотизма и социалистического интернационализма! А Юрий Федорович на все наплевал! Да еще и его супруга оказалась безнравственной дрянью… Дааа, Степан прав на все сто – он бы точно настаивал на расстреле! А ты «муж, жена», да кого бы это волновало, если бы этот престарелый чайник закипел?!

- Ну ты Васька и выдала «престарелый чайник». Он, между прочим, глубоко уважаемый в городе человек, а ты вот так о заслуженном учителе…

К моему заразительному смеху не мог не добавиться Юркин. Он легко подхватил мои издевки по поводу всей сложившейся ситуации и нас обоих накрыл душераздирающий хохот, а затем:

- Юр, знаешь… А до меня ведь только начало доходить, что мы муж и жена и ничего плохого не делали. Мы ведь не на глазах у детей этим занимаемся. Это ведь так здорово, что наша страсть не исчезла. Хотя могла… Я люблю тебя, и мне абсолютно все равно, кто и что бы подумал о нашем поведении, если бы в зал вошел не Степан Петрович. Пусть нас тысячу раз осудят. Пусть я стала бы позором хоть для всей страны, но ведь у меня всегда будешь ты и наши дети, которые уж точно не появились бы на свет без определенного процесса…

Возможно это покажется кому-то странным, но я действительно больше не ощущала себя провинившейся школьницей. Меня отпустил стыд. Что-то в мозгу перемкнуло, и я вмиг стала взрослой женщиной имеющей законное право исполнять свой супружеский долг, а заодно получать море удовольствия. Мной вновь стала овладевать страсть, которая не обошла стороной и моего Юру.

- Вася, я тебя тоже безумно люблю. Словно десять лет назад. Словно этих лет и не было вовсе. Ты для меня все та же прекрасная, добрая, наивная девчушка, которая не побоялась спасти подстреленного немца. Которая словно почувствовала, что этот немец уже на следующий день будет готов отдать свою жизнь за ее… - Нашептывая признания, Юра не спеша принялся расстегивать мою кофту, которую я еще не успела до конца застегнуть. – Кажется, нам немножко помешал Степа, как на счет продолжения?

Его рука скользнула под мою и без того смятую юбку, а губы принялись ласкать грудь… Устного ответа на свой вопрос в тот миг Юра так и не получил. Зачем тратить драгоценное время на болтовню? Я достойно ответила ему и без лишних слов.

Спустя неделю после этого случая, я ощутила в себе новую жизнь. Мой организм даже за столь маленький срок дал мне понять, что во мне вновь зародилось чудо.

Юра и в этот раз был рад не меньше, чем когда узнал о нашем первом малыше. А я тоже светилась от счастья, но единственное, что меня немного пугало – жилье.

- Юр, если тебе не дадут в этом году отдельную квартиру, я даже не знаю, как нам ютиться впятером в нашей комнатушке. Да ладно Маруська с Богданом уже выросли, но малыш… Я как мать готова к очередной серии бессонных ночей, криков и пеленок, а дети? Они ведь однозначно не будут ни высыпаться, ни отдыхать нормально… - пребывая на втором месяце не очень спокойной беременности начала я. – Прости за мое предложение, но может стоит возвратиться в Калиновку? Хотя, уверена, наш дом уже занят, но мы можем поселиться в любом другом и даже не обязательно в Калиновке. Юр, ведь сейчас все силы нашего правительства направлены на развитие сельского хозяйства, колхозов. Таких специалистов как ты с руками и ногами захотят заполучить многие из деревенских школ. Ты по-прежнему будешь заниматься любимым делом, а мы с Богданчиком, Маруськой и малышом, обретем физическую свободу. В огромном, по сравнению с нашей комнатой, сельском доме нам всем будет намного комфортнее. Как думаешь?

- Вась, даже думать забудь о возвращении в прошлое. Мы теперь жители города и именно потому, что я не плохой учитель мы таковыми стали. Меня перевели в Киев не за красивые глаза, так почему ты решила, что меня с радостью отправят обратно? Да даже если и отправят – зачем нам это? У нас ведь и так все просто замечательно, - Юра весело улыбаясь попытался прильнуть к моим губам.

- Да, просто прекрасно! – я не выдержала, бурлящие гормоны накрыли меня волной откровенного негодования, которая мгновенно остановила порыв мужа. – Юра, разве ты не видишь, как нам тесно в этой конуре именуемой нашим домом?! Разве ты не замечаешь, как некомфортно нашим детям в городе? Разве ты не понимаешь, что с появлением малыша недосыпать по ночам придется не только нам, а и детям, которые совершенно этого не заслуживают?! Юра, ты думаешь лишь о себе и о своей дурацкой работе! Ты совершенно не понимаешь, как это сидеть сутками в четырех стенах и сверлить глазами потолок, когда за окнами кипит жизнь! В деревне кипит жизнь! А здесь… здесь мы все, кроме тебя, задыхаемся!

Впервые за долгое время я заметила во взгляде мужа искреннее непонимание. Впервые за всю нашу совместную жизнь и то, благодаря гормонам, он услышал от меня вот такую правду-матку, о наличии которой даже не подозревал. Откуда ему было знать о моих истинных чувствах, если я всегда и всем была довольна и всегда и во всем его поддерживала? Как он мог догадаться что я задыхаюсь в этой комнатушке, если я привыкла переживать это внутри себя? Я старалась быть самой лучшей женой, а такие, с моей точки зрения, не жалуются и не ноют.

- Вася, но ведь ты ни разу не заикнулась? Ты никогда прежде не говорила, что тебе здесь на СТОЛЬКО плохо. Почему ты молчала? – взгляд Юры безжалостно уничтожал меня своим непониманием.

- А что я могла сказать? Ты светился от счастья, получив под свою опеку несколько десятков детей. Ты ведь не идешь, а летишь на работу. Твои глаза светятся от счастья, стоит тебе заговорить об успехах твоих подопечных. Как я могла заговорить о том, что мне тяжело?.. Что детям не нравится там, где их отец по настоящему обрел себя… Юрочка, везде где ты будешь со мной рядом, я буду самой счастливой, я все ради тебя стерплю и вынесу, но ведь дети… Да и ты обещал что скоро мы получим отдельную квартиру, где же она?

Муж присел у моих ног и принялся слегка поглаживать их:

- Глупенькая моя Василина. Ты же не один год знаешь меня и… Мне не понятно почему ты молчала, честно. Не нужно было ничего терпеть и не стоило молчать. Я всех вас безумно люблю, люблю гораздо больше, чем все своих вместевзятых подопечных. Если тебе уж так не сила терпеть и дети хотят вернуться в деревню, я не против. Я не стану причиной вашего недовольства и ненависти. Если для ВАС всех это важно, я готов все бросить. Мы хоть завтра можем отправиться в деревню, скажи только в какую. – Юра поднялся, легонько обнял меня за плечи и притянул к себе. – Я очень сильно люблю всех вас, чтобы приносить в жертву собственным амбициям и мечтам. Мой дом там, где будет хорошо всем вам. Видишь, даже стихами заговорил.

Мы поцеловались, а по моим щекам стекали две горячие капли. И это было не потому что в состоянии беременности мы, женщины, часто воспринимаем все слишком близко к сердцу, слезы покатились потому что мне стало больно за свои собственные слова.  Я не имела права упрекать мужа в эгоизме, которого в нем было не больше чем соли в сладком чае. Он всегда и все делал ради меня, ради нас, а я… Именно я была в этой истории эгоисткой и мне захотелось тут же все исправить.

- Юр, не нужно «завтра» никуда выезжать, в конце концов, ребенок ведь появится не раньше чем через семь месяцев. А до тех пор, кто знает, может действительно правительство выделит нам квартиру. – Я незаметно смахнула слезу и не сдержалась от возможности воспользоваться своим положением для оправдания сказанного. – Прости меня, это все гормоны.

- Я и не обижался. Родная, я все понимаю. Но, если вдруг твоим гормонам нужно будет катастрофически вернуться в деревню, обещай, что скажешь? – Юра нежно поддерживал мой подбородок, не давая возможности ответить в пол.

- Обещаю.

Поцелуй скрепил наш «договор» и, скорее всего, последовало бы продолжение, но в этот самый момент на пороге комнаты появилась запыханная Маруська и с криком:

– Папочка, мамочка, он меня догоняет! - бросилась прятаться в шкафу.

А следом за ней в комнату влетел Богдан и с воплями:

- Маруся верни кепку! – принялся ломать этот самый шкаф.

Юра крепко прижал меня к себе.

- Вась, я тебе обещаю, если в этом году не получится ничего с жильем – вернемся в деревню.

В ответ я лишь улыбнулась глядя сначала на немного расстроенного мужа, а затем на детей. Богдану было почти пятнадцать, а Маруське тринадцать, но они все еще оставались беззаботными карапузами, хотя и часто демонстрировали нам свою «взрослость». Да и Богдан уже был довольно взрослым даже внешне, хотя для нас с Юрой все еще оставался тем самым крошкой, который так тяжело нам достался.

ГЛАВА 11

В 1961 под Новый год мы получили нашу долгожданную квартиру, хотя глубокой радости в тот момент она не доставила.

За неделю до дня рождения одного ребенка – Богдана, мы совершенно неожиданно потеряли другого.

Я выносила нашу девочку почти три месяца и именно на третьем не могла ничего ни есть, ни пить, ни спать. В этот раз все повторилось словно в первый. Я вновь во всей красе прочувствовала, что значит быть беременной. Но если в случае с Богданом все протекало как положено – с головокружениями и рвотой, то в этот раз ко всему еще и добавились ужасные боли в спине и в самом животе.

Днями и ночами у меня болело все, но это все я легко списывала к симптомам моего состояния. Мало ли что и как происходит с организмом всякий раз, когда в нем зарождается жизнь. В первый раз было так, во второй этак, а сейчас вот так. Свято веря в собственную правоту, я отказывалась идти на прием к врачу и запрещала Юре вызывать доктора на дом.

- Юр, ну вспомни как я с Богданчиком мучилась и ничего, родила, - не уставала успокаивать я мужа.

- Васька, но ведь тогда ты не плакала по ночам от боли.

- Ничего, пройдет. В прошлый раз ведь меня перестало полоскать тоже не сразу. Всему свое время. Вот увидишь, все скоро наладится. А лишний  раз вторгаться в мое и без того измученное тело какому-то доктору, я не позволю. Успеется еще. Ближе к родам и отправлюсь в больницу, а пока я и так все что они мне скажут знаю.

Муж, как всегда, не стал настаивать, полностью доверяя моим внутренним ощущениям.

- Ну смотри, Васька, тебе виднее.

Но «виднее» в этот раз было не мне, а Господу. Когда 7 ноября, ранним утром я почувствовала нереальную боль и потребность опорожниться, я почти бегом побежала в туалет. В тот момент мне казалось что я хочу и по маленькому и по большому одновременно, но на самом деле наружу полилось совершенно из другого отверстия.

Я истерически завопила, а когда на крик прибежал Юра, он тоже не сдерживал эмоций.

- Господи Боже мой!!! Господииии!!!!!!

Я без умолку рыдала, когда врач констатировал факт внематочной беременности, а Юра, как обычно, старательно успокаивал меня не показывая своей боли от утраты.

- Вась, не стоит так убиваться, мы ведь родители двоих прекрасных детишек, хватит с нас и этого. Не плачь, родная, мы потеряли эту малышку, но ведь у нас есть Богдан и Маруська, их ведь у нас уже никто не отымет.

Я сглатывая слезы проговорила:

- Юр, но ведь я так хотела подарить тебе еще детей, ты ведь их так любишь…

- Родная, ты мне много чего в жизни подарила, даже саму жизнь. Для меня этого более чем достаточно. Вспомни, как ты спасла раненого незнакомца. Вспомни, как смогла сохранить жизнь Богдану. Вспомни, как подарила мне дочь. Разве мало чудес было в нашей жизни? А сколько еще будет… Мы никогда не забудем нашу не родившуюся куколку. Она всегда будет в наших сердцах, но ведь Маруська и Богдан нуждаются в нашей любви сейчас. Слава Богу, нам есть ради кого жить.

Только эти слова заставили меня в тот момент не уйти в себя и не разочароваться в жизни. Даже факт моего дальнейшего бесплодия, именно Юра научил меня воспринимать правильно и без слез.

- Родная, сама посуди – мы теперь можем заниматься своим любимым делом без опасений, что наша семья с каждым разом будет увеличиваться на одного члена. Мы подарили этому миру двух прекрасных людей. Мы вполне можем считать нашу миссию выполненной! Нашу семью полноценной и счастливой. А что еще нам нужно?

- Да но…

- Никаких «но». У нас скоро внуки пойдут, так что еще нанянчишься. А пока нам стоит продолжить наслаждаться страстью, которая от нас никуда не делась и денется еще не скоро.

На заявление о скорых внуках, я не могла не отреагировать смехом. Хотя в этом и была доля правды, ведь еще пару лет и Богданчик вполне может стать папой, а Маруська через каких-то пять лет достигнет того возраста в котором ее мама уже носила под сердцем ее брата. Так что слова Юры не были так уж и не обоснованными, а порох в наших с ним «пороховницах» действительно сохранился даже спустя годы.

Первое время в новой трехкомнатной квартире я часто плакала, тайком, что б никто не видел. Но появившиеся мои чисто женские «домашние хлопоты» не давали слезам полностью овладеть мной. А дети, которые не могли нарадоваться новому жилищу, танцуя и щебеча каждый в своей комнате, вносили в каждый новый день столько радости и счастья, что я постепенно отпустила свою утрату. Нашу, утрату.

Еще во время последней беременности я уволилась со школы и когда потеряла ребенка, подумывала вернуться, но этому не суждено было случиться. Получив долгожданное жилье, мне было чем заняться и дома, а проблема в недостатке секса и «четырех стен» отпали сами по себе.

В 1962 году, Юра получил должность директора школы. Любомир Данилович ушел на заслуженный отдых, а его приемником единогласно избрали моего Юргена. Я и по сей день содрогаюсь, когда пытаюсь представить что бы с нами сделали, если б узнали, что такой уважаемый советский учитель, на самом деле – немец.

О его корнях знала только я. Мы даже детям никогда не говорили, кем на самом деле являлся их отец. Они знали, что их папа самый любящий, преданный, внимательный и добрый, а зачем малышам знать больше? Да и дети, не самый надежный тайник. Мало ли, вдруг бы им захотелось похвастаться или выделиться чем-то среди одногодок? Юра был таким отцом, о котором можно было лишь мечтать, а что еще нужно детям?

А вот о его происхождении я и сама знала не так уж и много. Еще в 1944, когда Юрген немного пришел в себя, он мне, между прочим, обмолвился что он шестой, и последний, ребенок в семье немецких рабочих проживающих в городе Мюнхен. И больше ничего. Я никогда не затрагивала этот вопрос, а он никогда не горел желанием начинать подобный разговор. Я считала, что ему до сих пор больно, от того, что он не имеет возможности встретиться со своими родственниками и не бередила раны рожденные войной. А он… Он так никогда и не рассказал мне, как и чем жил раньше до меня, всегда настаивая на том, что важно то, что он имеет сейчас и что еще может быть. А не то, что осталось историей и чего уже все равно не изменить. У него было все, о чем только мог мечтать нормальный мужчина, а большего ему не нужно.

Так, волею судьбы сошедшиеся вместе две сироты, обрели друг друга в страшной второй мировой войне, которая принесла лично нам двоим помимо утрат и огромное человеческое счастье.

В новой нашей квартире, в которой мы прожили долгих двадцать лет, мне нравилось все. Нравилось наводить свои порядки. Нравилось встречать детей и мужа со школы за накрытым столом. Нравилось хозяйничать на балконе, который со временем превратился в некое подобие зимнего сада. Нравилось ежедневно наполнять дом мелочами и создавать уют. Нравилось заниматься любовью везде, не опасаясь, что чужие глаза застигнут врасплох.

Дети выросли быстро, и первым из родительского гнезда выпорхнул Богдан. Он поступил в аграрный университет и категорически отказавшись жить на шее у родителей, переехал в общежитие. Мы, конечно, старались помогать ему, как могли, но он всегда твердил, что у него все в порядке и что ему вполне хватает стипендии.

После окончания учебы была не легкая работа в колхозе агрономом. Там же наш Богданчик и женился на местной библиотекарше Аллочке Матюшко. Девочка тоже попала в далекую деревню по распределению, что и послужило немаловажным фактором для их сближения. Да и симпатюлей она была несказанной. Там же в Жихарево, полтавской области, и увидел свет наш внучок Захар, а потом и Зоряна. А когда детям было столько, сколько их папе и тете, когда мы перебрались в Киев, они решили покинуть Украину. В конце семидесятых болезненная, затяжная, но все же удавшаяся эмиграция за границу состоялась и до конца девяностых, мы больше не видели ни своего Богданчика, ни нашу Аллочку, ни любимейших внучков. Уж больно наше тогдашнее правительство не любило выпускать за границу молодые кадры. А боясь, что в следующий раз им не удастся пересечь границу, наши дети строили свою жизнь на чужбине.

Маруська тоже недолго нас радовала своим присутствием, а отучившись в педагогическом институте на учителя, пойдя по стопам отца, она еще раньше за Богдана покинула родину в поисках лучшей доли. Получая образование на факультете иностранных языков, Маруська, будучи круглой отличницей, легко попала в десяток тех студентов, которых посылали на усовершенствование изучаемого языка. Она отправилась всего на пару месяцев в Германию, но назад не вернулась, успев обзавестись женихом и забеременеть.

Нашим властям ничего не оставалось делать, как признать нашу дочь предательницей и отказаться от нее, как от ненужной вещи. А она, собственно говоря, была только «за». Так, сама того не понимая, наша Маруська оказалась на своей исторической родине. Видимо в генетике что-то все же есть…

Счастливо проживая в Германии, дочь раз в три года радовала нас известием о появлении на свет очередной нашей внучки. Первую они назвали в мою честь – Василиной. Вторая девочка получила имя – Хелен (по-нашему Елена), а самая маленькая и последняя – Кэйтлин (Катюшка). Всех своих внучек мы просто обожали, но имели возможность видеть их только на фото.  Лишь в конце девяностых, когда у Василины уже был свой жених, а Леночка и Катюша, тоже начали заглядываться на парней, они все вместе навестили нас – стариков.

Все у наших детей сложилось «слава Богу», вот только когда наше «трехкомнатное гнездышко» опустело, мы с Юрой вспомнили о нашей утрате.

- Юрочка, а ты представь, как было бы сейчас кстати иметь еще одного ребенка, - сидя на диване у телевизора в обнимку, словно нам было по семнадцать, а не под пятьдесят как-то заявила я.

- Родная, но где гарантия, что наше умершее дитя, не последовало бы за Богданом и Маруськой? Даже если бы у нас было десять детей они бы все равно рано или поздно, выпорхнули бы из отчего дома. Тем более девочка.

- Но лучше бы «поздно», а то ведь без них так одиноко…

- Васенька, мне тоже одиноко. Но нужно учиться жить друг для друга и друг ради друга, радуясь тому, что наши дети устроены и у каждого из них своя счастливая жизнь.

Юрген, как всегда, был прав и постепенно, мы научились жить так, как он говорил. Радуясь счастью наших детей, о котором они охотно докладывали в каждом письме. Радуясь каждому новому дню, что наступал для нас. Радуясь солнцу, дождю и снегу, не смотря ни на что.

Мы, с моим Юрой прожили 68 счастливейших лет вместе. Мы подарили этому миру двух прекрасных людей, которые подарили ему еще пятерых. Мы никогда и ни о чем в наших жизнях не сожалели и ни о чем не печалились, а если и давали волю слабости, то на совсем короткий, практически незаметный, миг.

До глубокой старости мы испытывали потребность в интиме и пусть не так бурно, как в юности, но достойно наслаждались взаимным притяжением. Мы дарили друг другу поцелуи чуть ли не до последнего его вздоха. Мы умели смеяться каждый день, даже над старческими болячками и болезненными воспоминаниями. Мы охотно вспоминали молодость и все, что было в ней прекрасного, гордясь тем, что прошли через всю жизнь рука в руке.

Юрка, разменяв седьмой десяток, даже как-то признался как его в Калиновке соблазняли мои подруги, чуть ли не голышом бросаясь к нему на шею. Всякий раз, когда меня не оказывалось рядом. Хотя я и так об этом всегда знала, уж слишком лакомым кусочком для все в Калиновке был мой Юрген.

А я ему поведала, как его товарищ Степан Петрович, охотно начал ухлестывать за мной после того случая в спортивном зале, совсем не тонко намекая, что с ним мне понравится гораздо больше.

Обговаривая это, мы весело смеялись над тем, что никто из нас не рассказывал об этом раньше, боясь обидеть свою половинку, вызвать необоснованную ревность или недоверие. А на восьмом десятке, какая уж ревность?

А еще, мы очень часто возвращались в наш первый совместный год и наши мнения по поводу «сестерских» взаимоотношений целиком и полностью сходились.

- Какой же я был глупец, что не настоял на повторном занятии любовью. Мы ведь целый год страсти и обладания друг другом просто оставили за бортом наших жизней. – Огорченно вздыхал поседевший дедуля, с уст которого это звучало безумно забавно.

- А какой же я была дурой, что допустила мысль о том, что процесс, благодаря которому на свет появляются дети, может быть невыносимо болезненным… Я была тогда так слепа и глупа, что легко отказала себе в удовольствии принадлежать тебе каждую ночь и даже день… - Грустно констатировала дряблая старушка в моем лице.

Затем мы страстно целовались, словно напоминая себе, что наша страсть никуда не делась. А потом весело хохотали, понимая, как нелепо со стороны выглядят два стареньких человека целующихся на одной из скамеек парка, словно подростки, которыми были переполнены парки ранней весной.

Мы любили все шестьдесят восемь лет. Наша любовь была одинаково сильной как в семнадцать, так и в восемьдесят. Наша жизнь была прожита не зря и никакие соблазны, потери, быт, режим и прочие предрассудки, не сумели ее искалечить своим клеймом.

Мы оставались преданны друг-другу до последнего вздоха Юры. И я буду оставаться преданной ему, до последнего своего вздоха.

Когда Юрочку настиг инсульт, последнее, что он успел мне сказать было:

- Вася, я хочу что б ты знала, я благодарен Гитлеру за начатую войну ибо никогда бы не познакомился с тобой и никогда бы не узнал, что значит счастье быть любимым тобой, если бы не этот диктатор. Я даже прощаю вашей власти, что расстреляли моих близких. Как ты, простила моему народу свои потери. Их либе дих…

И тишина…

Вот так, только после его смерти, мне стало ясно – почему он никогда не заводил разговор о своих корнях, и никогда не стремился отыскать родных. Скорее всего, он давным-давно навел справки, исходя из которых, отыскивать было некого. Война, никого не пощадила.

А на его признание, я ответила своим:

- Я буду продолжать тебя любить, и если мы на этом свете смогли встретиться во время всенародного кошмара, будь уверен, я тебя и на том свете отыщу. Я тебя тоже очень сильно люблю.

Поспевший врач скорой помощи, лишь констатировал факт смерти. Но хоть начинающее охладевать тело было одно, в тот день я тоже умерла. Все, что было мне дорого в этой жизни забрал с собой Юра. Тепло, любовь, заботу, доброту, ласку… У меня ничего не осталось, кроме трех огромных, пустующих, холодных комнат.

Весь прошедший год я провела на кладбище, у его могилки. Я все так же продолжаю разговаривать с ним, и вспоминать прошлое, словно он рядом. Я все время представляю, как он целует меня, как обнимает, как поддерживает и приободряет, от чего становится немного легче. Но стоит по шире раскрыть глаза, понимаю – все ощущения мне только снятся.

Сейчас ведь люди совершенно разучились ценить то, что имеют. Каждый стремится достичь чего-то недосягаемого. Каждый в погоне за иллюзорной мечтой, совершенно не понимая – все необходимое для счастья рядом. Все, что человеку нужно, это не быть одиноким и никому не нужным. Любовь заключает в себе это понятие. Дружба, в какой-то степени компенсирует эту потребность. А все остальное лишь пустота.

Прожив жизнь, я с уверенностью могу заявить, что мне не нужно никакое мирное небо над головой, когда рядом нет Юры. Сейчас я бы с удовольствием ютилась даже в коммуналке, только бы рядом с ним. Я бы не глядя вновь окунулась в те далекие сороковые с их потерями и злом, лишь бы вернуть все прожитое. Я согласна с каждым предсмертным словом моего мужа, ибо, если бы не было тех страшных дней, не известно, как бы мы прожили наши с ним светлые годы. Да простят меня люди за такие слова, но я бы вернула все, зная, что Юра вновь в ближайшие шестьдесят восемь лет будет рядом…

ГЛАВА 12

… В минуту, когда Василина Степановна замолчала, я трудно понимала - где нахожусь и какой за окном год. Я полностью поддалась ее речам и, казалось, даже видела ее Юргена. После того, как я впитала в себя каждое слово из рассказа этой не молодой внешне, но моложе многих молодых внутренне женщины, меня пробрала легкая дрожь.

После ее рассказа я уже не была уверена как прежде в своем убеждении об отсутствии такого чувства как любовь. Видно любовь все же существует, вот только распознать ее в наше время не просто, а порой и вовсе не возможно. А Василина Степановна смогла пронести свои чувства сквозь годы, голод, лишенья, беды. Они с Юргеном сохранили свою тайну и любовь на всю жизнь, в то время как мои подруги не могут держать язык за зубами более пяти минут. А любовь у них случается чаще, чем у кроликов. О себе, любимой, промолчу, ведь хранить чужие секреты мне не сложно, а о любви я знаю только из книг, фильмов и из уст всех, кто это чувство испытывал.

Не знаю, что именно привело эту женщину к моему кабинету, но точно знаю – помогла мне она, а не я ей. В этот момент я поняла, что я никакой не психотерапевт, а просто слушатель. Благодарный слушатель.

Да, она хотела выговориться, и ей это удалось. Но что делать мне со всем тем, что творится теперь в моей душе? Василина Степановна рассказала мне трогательную историю длиною в жизнь, но чего она ждет от меня? Я вообще не понимаю, что ей сказать. Какие слова сейчас уместны, когда по ее немного усохшим белоснежным щекам стекали два ручья. Меня переполняли неведомые доселе чувства, чуть ли ни впервые в жизни мне тяжело было найти нужные слова.

- Василина Степановна, вы меня, конечно, извините, если я сейчас что не так скажу, но я восхищаюсь вами. Вашей преданностью. Вашей любовью. Вашим счастьем. Уверена, ваш Юрген ждет вас на небесах и, непременно, вы там вновь найдете друг друга. Я просто в этом уверена.

Я вглядывалась в потухшую синеву ее глаз, и тепло сожаления смешанного с восторгом, пробирало все мое тело. А еще, к горлу почему-то подкатывал ком. Где-то, глубоко в душе, я понимала, что мне никогда не стать такой же преданной и такой же счастливой, от чего хотелось плакать. А еще, мне было ужасно стыдно перед своими родителями, которых мне безумно захотелось увидеть и перед которыми захотелось за все попросить прощения. В рассказе Василины Степановны слишком многое я почерпнула лично для себя и для будущих своих клиентов. Именно эта женщина дала мне гораздо больше информации о человеческих взаимоотношениях, нежели годы учебы. Именно искренность ее голоса и срывающиеся с глаз слезы заставили меня пересмотреть собственное отношение ко многим вещам.

- Милая Наденька, спасибо вам за участие. Спасибо, что выслушали. – Старушка раскрыла глаза и привстала  с дивана. – Вы даже представить не можете, как мне полегчало. Я словно вновь пережила все прекрасные годы собственной жизни. Я выговорилась, выплакалась… Я словно вновь прожила жизнь полную любви, в которой еще был Юра. Впервые за целый год моим слушателем был живой человек в вашем лице, а не пустые стены квартиры и могилка с сырой землей. Детям я не желаю жалиться, они и без того настаивают на моем переезде к ним. А я не хочу. Не хочу покидать родную землю. А главное, я никогда не смогу жить вдали от своего Юрочки. Да и сколько мне уж тут осталось – год, два? Максимум десяток, а быть обузой ни для кого из своих детей и внуков мне не хочется. Спасибо вам Наденька за все, и если вы не откажете старушке, можно я буду к вам время от времени заходить. Так иногда становится тоскливо, хоть волком вой.

- Меня абсолютно не за что благодарить, я ведь совершенно ничего не сделала. Даже слова не обронила. Это вам огромное спасибо. Это вам огромное спасибо за то, что я теперь знаю, что такое настоящая любовь и преданность. За то, что вы дали мне понять - есть настоящее счастье. А еще за то, что я теперь знаю цену времени. – Я подошла к дивану и перестала сдерживать эмоции, заключив в кольцо своих рук Василину Степановну. – Заходите ко мне, как только почувствуете потребность в общении и просто так. Я всегда рада буду вас видеть, слышать. Можете в любое время дня и даже ночи звонить. Держите мою визитку, вот здесь указаны все возможные мои контакты. Адрес вы знаете, так что эта дверь всегда для вас открыта.

Бабушка «божий одуванчик» горячо обняла меня в ответ:

- Спасибо Вам, Надежда Мироновна, за теплоту Вашу душевную, за искренность. - В следующую минуту Василина Степановна отпрянула от меня и интенсивно стала шарить рукой в кармане своей вязаной жилетки. – Держите, Наденька, уж не знаю, сколько принято платить за такие дела, но вот.

Мои глаза скользнули на укрытую пигментными пятнами старческую руку в которой было зажато двести евро!

- Василина Степановна, что это вы удумали? Мне не нужно никаких денег! Спрячьте немедленно, а то я обижусь.

Если честно, этот жест привел меня в такой шок, что я едва смогла возмутиться. Пенсионерка в нашей стране мало того что рассчитывается валютой, так еще и в таком количестве! Скорее всего она что-то перепутала, недосмотрела, не понимает сколько это на наши деньги. Возможно, не стану утверждать, но может быть, кто-то другой на моем месте и позарился бы на «халяву», но не я.

Следующие слова старушки меня убили еще больше, чем ее жест.

- Милая моя Наденька, это всего лишь бумажка, но в нынешней жизни только они что-то значат. Берите, и ничего не выдумывайте, вам деньги не помешают, а я лишь забиваю такими купюрами шкатулку у изголовья кровати. Сын и дочь ежемесячно высылают мне помощь, заботясь о моей сытой старости… - Василина Степановна вздохнула, от чего повеяло горечью. – А мне не нужны их бумажки, лучше бы на себя да на внуков тратили, но они ни в какую, мол - «Мама, твоим внукам всего хватает, как и детям. А ты не откладывай «на черный день», как любишь, а трать в свое удовольствие. Вы с папой и так в жизни ничего не видели. Хочешь красной икры – купи. Нужен телевизор новый – приобретай. Может очки уже совсем испоганились, или готовить тяжело – заказывай еду с доставкой на дом. Мамуля, трать деньги, как считаешь нужным и ни в коем случае не вздумай пересылать обратно!». Дети заботятся, спасибо. Да вот только мы с их папой может и не ели красную икру ложками, зато были счастливы. А сейчас мне уж точно не нужны никакие деликатесы и телевизор свой старенький, который мы с Юрочкой в последнее время часто вместе любили смотреть, я ни на какой другой не променяю. Так что Наденька это вам. Мне ведь было велено тратить «капитал» в свое удовольствие, а нашу с вами встречу я по-другому и не расцениваю.

Эти слова заставили мое сердце сжаться еще сильнее. Подумать только, дети пекутся о благополучии мамы как могут, а ей всего-то и нужно – что бы было с кем поговорить, а не чем наполнить свою шкатулку.

- Василина Степановна, спасибо, конечно, но это слишком большая сумма. А я ведь ничего, собственно говоря, и не сделала. Я не заработала… - но старушка меня остановила.

- Наденька, перестаньте. Я не возьму деньги обратно, а спустя какое-то время, когда я до ужаса надоем вам своими разговорами и посещением, вам будет даже казаться, что этого слишком мало, а не слишком много. Так что не перечьте мне. – На лице Василины Степановны появилась чуть заметная улыбка, которая придавала ее образу еще больше доброты и какого-то неосязаемого тепла.

- Хорошо. В таком случае – договорились. С сегодняшнего дня можете смело считать меня своим личным слушателем с дипломом «психотерапевта». А еще лучше, просто хорошим другом.

Если бы за нами наблюдал кто-то со стороны, стопроцентно его бы не обошел стороной вопрос – «Что может быть общего у столь разных поколений и о какой дружбе между двадцатипятилетней девчонкой и восьмидесяти шестилетней бабушкой может идти речь?». Но я не только была «за» подобную дружбу, а была просто в восторге от этого. У меня появилась возможность черпать жизненный опыт у той, которая охотно им поделится и кто знает, может ее рассказ еще не один раз поможет мне в начатой практике. Может именно ее опыт сможет спасти чью-то душу ищущую помощи в моем кабинете.

- Тогда, Наденька, на этом и остановимся. Устала я немного, пора домой топать. Отдохнуть от всех воспоминаний и вернуться в реальность. Почти семьдесят лет за несколько часов прожить, шутка ли? До скорой встречи, милая девушка. – Уже у выхода Василина Степановна остановилась и окинула меня озорным взглядом. – Знаете, а ведь вы так похожи на меня в молодости, такая же кровь с молоком, такая красавица. Не то что нынешние худощавые доски, нормальному мужику и ухватиться не за что, - весело подметила старушка.

Я ничего не успела ответить, а Василина Степановна с улыбкой на устах исчезла за дверью.

- Да уж, «молоко» или нет, а Анфисе Чеховой и Джей Ло я благодарна за восхищение собственными формами и умение с достоинством нести в массы свои прелести. - Уже в пустом кабинете я, разговаривая сама с собой, принялась разглядывать себя. Не могу сказать, что нашла сходство с Василиной Степановной, но я ведь не имела возможности видеть ее в молодости.

Вернувшись в свое кресло, я все еще продолжала чувствовать запах нафталина, который вновь возвратил меня к Василине Степановне и ее рассказу. Прогоняя от себя вопрос «Почему это практически все пожилые люди пахнут именно так?», я то и дело прокручивала в голове всю ее жизнь и почувствовала, что не могу ее отпустить просто так. Я обязана ей чем-то помочь, хоть как-то развеселить. Хоть какую-то рану залечить. Я должна сделать для нее что-то значимое, то, что доставит ей больше счастья, нежели присланные детьми бумажные купюры. Мне безумно захотелось чтобы эта женщина доживала свои дни счастливо, а не обреченно.

В голове моментально всплыли самые трепетные моменты из жизни Василины Степановны, и если Юргена я возвратить ей никак не могла, то прогуляться по местам ее боевой славы, было в моих силах.

Решено, я найду этот ее Гарбузин, затем Калиновку, а еще обязательно отыщу место захоронения ее отца. Я с удовольствием свожу Василину Степановну в те места, где она обрела и лелеяла свое счастье. Мы обязательно сходим на могилку к ее маме.

Я сотворю для нее маленькое чудо, которого она заслуживает. Если, конечно, ей понравится моя затея.

ГЛАВА 13

Возвращалась домой после удачного трудового дня я не к себе, а к родителям.

После того, как Василина Степановна покинула мой кабинет, мне безумно захотелось утонуть в маминых и папиных объятиях. Да, мои взаимоотношения с родными гораздо ближе нежели у Василины Степановны, но в последнее время я не часто радую родительский дом своим присутствием, избегая расспросов о собственной взрослой жизни.

Всю дорогу за рулем своего любимого гранатового «жука», меня не покидал образ милой бабушки в вязаной жилетке с накрахмаленным носовым платком в руках. Зачастую дети и внуки просто пытаются откупиться от своих стариков, не понимая, что этим родным людям нужен не холод купюр, а простое человеческое тепло. Но это еще не худший вариант. Многие дети и внуки, только и ждут, когда уж у их «родственничков» наконец откажет сердце. А некоторые и не ждут, а просто выставляют за порог тех, кому обязаны не только «мирным небом», а и собственной жизнью. Но кого это волнует, когда речь заходит о квадратных метрах? Душа разрывалась от того, что таких как Василина Степановна – миллионы, а тех кто может, но не хочет их выслушать – гораздо больше. Господи, как бы мне хотелось всем-всем им помочь! Но исправлять ситуацию я решила с себя.

Я летела к своим родителям с глазами полными слез, как никогда понимая, что они ведь тоже не вечные. Я решила уже сейчас сообщить им о том, что им будет с кем поговорить в свои сто пятьдесят лет, и будет перед кем открыть душу. А еще, готова была выслушать все, что только они могли мне поведать прямо сейчас!

- Мамочкааа! Папочкааа! Аууу! Вы дома?

Преодолевая не малый коридор отчего дома, я прямиком летела в родительскую спальню ииии…

- Надяяя!!! Господи! – завопила, натягивая на голову простыню, мама.

- Дочка, ты чего это без предупреждения?!!! – старательно пытаясь выхватить для себя хоть кусочек белоснежной ткани, проорал папа.

А я в этот момент наоборот потеряла дар речи и продолжала стоять с выпученными глазами на пороге комнаты, не до конца понимая – бежать обратно или исполнить миссию, которая привела меня сюда.

- Наденька, может, ты пока чай заваришь… - смущенно пролепетала мама.

Надо же, а я все-таки стала «Наденькой», пусть даже и в совершенно неожиданный способ.

- … да, конечно, - пришло мое время «лепетать». – Я на кухне вас подожду. Пока вы, эээ, м-м-мм.., ну, в общем, я буду на кухне.

Пряча глаза и медленно начиная сходить с ума, я побрела на кухню. Подумать только, еще сегодня утром я полагала что секс – привилегия тех, кому до тридцати. Для меня стало откровением, что любовью можно заниматься и в преклонном возрасте, в случае с Василиной Степановной. Но я и подумать не могла, что мои родители!.. Вот я идиотка, не правда ли? : )

Чай был где угодно, только не в чашках. Сахаром усеяна вся кухня, а вместо кипятка чашки наполнились водой из под крана. Из рук все валилось, а перед глазами голая задница отца и испуганный мамин взгляд. Ужас! После такого, мне и самой понадобится психотерапевт, иначе эта картина перед глазами просто сведет меня с ума.

Все мысли, с которыми я сюда летела – испарились. Им на замену пришли другие – рано я своих «стариков» со счетов списала. Подумать только, я значит вся в эмоциях, как бы мои родители не решили, что они никому не нужны. Спешу обнять и подарить свою любовь, а им и без моего участия довольно таки не плохо. Я бы даже сказала – очень хорошо!

Что ж, отлично. Значит им пока и вдвоем не плохо. Как поведала мне Василина Степановна – пока у нее был Юрген, она была самой счастливой вне зависимости от других жизненных обстоятельств. Судя по всему пока мои родители есть друг у друга, им тоже не будут знакомы одиночество и тоска. Они до сих пор любят, как и много лет назад. А мне ведь всегда казалось, что они просто живут по привычке. Сегодня точно не тот день, когда им нужно мое тепло.

- Дочка, а ты чего это без звонка? – первым в комнате появился папа, с раскрасневшимися щеками, словно у пойманного на горячем подростка.

- Да я… я… - вопрос, конечно был уместный, но почему-то честно на него ответить мне совсем не хотелось. – Я так, просто. Была неподалеку, решила заглянуть и, – пошарив в сумочке, я достала кошелек, а из него первые заработанные деньги, именно деньги, ведь Майя (первая моя клиентка) рассчиталась со мной золотым украшением, - вот, решила похвастаться первым заработком.

- Ого, - как раз на кухне появилась мама. – Нам с отцом даже стыдно заикаться о своем «первом заработке», по сравнению с твоим. Ты Надежда кому помощь оказала, а? Не уж то помогла бизнесмену какому вспомнить где он спрятал свой «черный нал»?

- Это, мать, явный перебор. – Не мог сдержаться папа. - Может ей заплатили чтобы она от человека отстала. Кто-то быстро смекнул к кому на прием попал и решил бежать, куда глаза глядят. Откупившись первой попавшейся купюрой.

- Мама, папа, вы чего это! Нет, я, конечно, знаю КАК вы в меня верите, но не до такой же степени. – Если честно меня немножко задели догадки обоих родителей, нет, чтобы просто порадоваться. -  Я всего на всего выслушала одну милую старушку.

- В смысле «выслушала»? – непонимающе смотрел отец.

- В прямом. Василина Степановна оказалась очень одинокой бабушкой с интереснейшей жизненной историей.

- Но ведь ты должна была ее за такие деньги месяц, как минимум, слушать! – рассмеялся папа.

- Вообще-то я бы ее и без денег год слушала, но она настаивала.

- Хорошо. Ты просто слушала ее, насколько я понимаю? – тут уже завелась мама, а я в ответ положительно кивнула. – Тогда за что она заплатила? Ведь ты ничем не помогла.

Хотя слова мамы был моим собственным недавним заключением, почему-то из ее уст это прозвучало обидно. Нет, ну то что она многим детям оказывает реальную помощь никто не спорит, но это ведь не означает, что моя помощь, пусть даже такая необычная чем-то хуже.

- Мама, если хочешь знать, если ты этого еще не поняла, в мои обязанности именно это и входит. Я должна уметь выслушать, а если будет нужно – помочь советом, выводом, подтолкнуть человека к решению той или иной проблемы, помочь разобраться в себе и так далее. Но для этого я должна сначала выслушать!

Автоматически опустошая при помощи раковины чашки с моим «чаем», мама принялась заваривать нормальный, продолжая возмущаться.

- Дочка, чтобы научиться выслушивать, не обязательно было столько лет учиться. Некоторые этим занимаются совершенно бесплатно. А вот если бы ты помогла бесплодной женщине обзавестись ребенком. Или избавила человека от мучительной зубной боли. Или мастерски наложила гипс. Или…

- Мама, прекращай! – я отказывалась верить своим ушам, она никак не уймется, а мне казалось, что они приняли все как есть. – Поверь, я помогла сегодня восьмидесяти шести летней женщине ничуть не меньше чем хирурги, гинекологи или проктологи своим пациентам! Она мне сама об этом сказала, между прочим.

- Конечно, а что же она еще могла сказать?

- Все что угодно. Ну уж точно не «Спасибо вам огромное, Наденька»! – в миг, когда старушка решила со мной рассчитаться, я и сама не была уверена, что заслужила эти деньги, но мама явно перегибала.

- Девочки, не ссорьтесь. Полно вам. – Папа не выдержал накала страстей. – Оля, прекращай давить на девчонку. Заработала первые, не малые, деньги – молодец. Слава Богу не украла. Не украла же? – Папа специально дразнил меня бросая нарочито подозрительные взгляды. Ну любит он меня так, что уж тут поделаешь. - Может и вправду люди готовы платить за возможность откровенно излить душу. Может, мы действительно никогда не поймем этого, но ведь наше мнение это лишь «наше мнение». Сейчас стало модно иметь собственного личного психотерапевта, а кто сказал, что наша дочь не достойна стать для многих этим самым личным доктором? Наша Надюха еще Фрейда переплюнет!

- Спасибо, папочка, - я отблагодарила не менее ироничным тоном.

- Не за что, дочка. Судя по блеску, который был в твоих глазах, когда ты говорила о своей первой пациентке, тебе понравилось помогать. А что может быть прекраснее и может принести больше удовольствия и удовлетворения, если не любимая работа и искренняя благодарность людей, которым ты помог? Правда ведь, Оля?

Мама виновато улыбалась, старательно размешивая в чашке десятую ложку сахара.

- Правда, Мирон. Прости меня, Надежда, я не хотела тебя обидеть или усомниться в твоей компетентности. Рада, что у тебя все получилось.

Оставив в покое чашку, мама подошла ко мне и обняла, как уже давно не обнимала. Я почувствовала тепло ее рук, которое совершенно магическим образом разлилось по всему моему телу и достигло сердца. Это были именно те объятия, за которыми я сюда, собственно, и примчала.

- Мамочка, спасибо. Я знаю что вы в меня верите, пусть даже и не всегда об этом говорите. Пусть даже я умудряюсь вас чаще разочаровывать, чем радовать, вы все равно в меня верите.

- Конечно верим, дочка. – Папа на мгновенье обнял нас обеих. – А теперь давайте чай пить.

Так наша дискуссия и начавшаяся с конфуза встреча, переросли в теплое семейное чаепитие. Я не долго просидела у родителей так как все еще была взволнована трогательной историей о жизни Василины Степановны и сгорала от желания воплотить в реальность все, что было в моих силах.

Спустя час, пообещав родителям, что больше без предупреждения я к ним не нагряну, мы и распрощались. А дома меня ждал план, точнее его составление.

ГЛАВА 14

Спасибо Богу, Билу Гейтсу, Сергею Брину и всем остальным чертовски умным людям, которые принимали непосредственное участие в развитии компьютеров и интернета. Только благодаря техническому прогрессу мне не пришлось неделями выискивать все нужные факты в библиотеках, а всего лишь легким движением руки попасть в гугл и в считаные минуты выяснить все и сразу. Свою Ангелинку, компьютерного гения из нашей семерки ангелов, в этот раз я решила не привлекать к своим делам, все же и у самой руки не из одного места растут.

План действий нарисовался такой – как только Василина Степановна переступает порог моего кабинета, я, не оставляя ей особого права выбора, заталкиваю ее в машину и мы покидаем город ради маленькой деревушки в Черкасской области. Ну, или что-то в этом роде.

От Киева до Гарбузина 142 км это приблизительно два с половиной часа пути. Прогулявшись по родным и близким сердцу местам Василины Степановны, мы однозначно отправимся в ее Калиновку. Это займет еще около трех часов пути. А затем продолжим свой путь к могиле неизвестного солдата, отыскать которую мне было сложнее всего.

Я до шести утра просидела за ноутбуком. Глаза слипались, руки нажимали не те кнопки которые нужно было, а мозги запутались окончательно во всех Потоцких Степанах, которых щедро мне выдавал интернет. Рука неоднократно тянулась к телефонной трубке в желании связаться с моим личным «агентом ФБР», но я все же устояла. Кофе отказывался помогать, а когда сон стал непреодолим, я все же нашла то, что мне было интересно.

Уснула я прямо на письменном столе с работающим компьютером у головы и открытой на нем вкладкой с нужным мне Потоцким Степаном Митрофановичем. Да, даже «гуглу» было не легко отыскать хоть какие-то данные… Хотя, мне предстоит еще сделать несколько звонков, прежде чем отправляться в деревню Елино, Черниговской области. На дорогу туда, если прямо с Калиновки, уйдет около четырех часов, путь не малый, так что нужно подстраховаться и уточнить по обнаруженным телефонам местного правительства, действительно ли у них есть братская могила со списком солдат захороненных в ней. Попросить, за определенное вознаграждение, чтобы кто-то пересмотрел этот перечень и нашел в нем нужного мне человека. А то, приеду с бабушкой, которой не думаю, что будет легко провести в машине целый день, в это Елино, а там уж ни кола ни двора. Не то что памятников каких.

С мыслями о грядущем путешествии я и уснула, а когда открыла глаза, поняла – идти сегодня на работу смысла нет. Времени было далеко за полдень и даже если Василина Степановна и заглянет, остатка дня не хватит чтобы воплотить в реальность мой замысел. Но с другой стороны – за окном будний день, все мои девчонки заняты, никто не станет меня развлекать, а тухнуть дома, тоже не вариант.

Недолго размышляя, приведя себя в порядок и схватив в охапку Рыжика, я все же решила посетить работу. А вдруг именно сегодня на моем пороге суждено появиться следующему клиенту?

- Здравствуйте, Надежда Мироновна, не помешаю?

Как ни странно, но я в этот раз не ошиблась. Не прошло и часа, как в моем кабинете появился клиент, пусть и не новый. С лучезарной улыбкой на лице и миниатюрной, но увесистой сумкой в руке, в распахнувшуюся дверь вошла Василина Степановна.

– Вот, решила заглянуть к вам на минуточку. Ничего, что без предупреждения?

- Нет, конечно. Я же говорила - всегда вам буду рада. – А как еще, эта милая женщина стала по-настоящему дорогой моему сердцу, клиенткой. – Мы же договаривались с вами, что в любое время можете ко мне обращаться по любому поводу.

- Да, Наденька, я помню. Но все равно ведь неудобно надоедать, мало ли, может у вас вновь какой посетитель, а тут я, со своими пирожками. Вот, кстати, это вам.

В ту же минуту на моем, можно смело сказать «девственном», рабочем столе, оказался внушительных размеров пластиковый контейнер.

- Знаете, я как вчера вам выговорилась, так на душе полегчало… Вот, с утра на кухне крутилась, пирожков с капусткой да творогом напекла. А еще, вареники с вишней. Юра мой их так любил… Так мне захотелось быть полезной, что вы уж не обессудьте, попробуйте. А коль моя стряпня не придется по вкусу, более не стану вам надоедать.

Да уж, этой милой и доброй женщине некуда девать свою любовь и внимание, а моей маме всегда было не до нежностей. По крайней мере не в мою сторону. Всю себя она всегда отдавала чужим детям, своим пациентам, а на меня сил уже не оставалось… Нет, ну я за это на нее не в обиде, просто в жизни оказывается по-всякому бывает.

- Спасибо вам огромное. Я с удовольствием попробую ваши блюда, что-то мне подсказывает, я буду в восторге! – тем более что домашней выпечки не ела с детства, с тех самых пор, как умерла моя бабушка, а у мамы просто нет к этому способностей, да и времени. – Я обожаю домашнюю выпечку.

Василина Степановна просто засветилась от счастья. Видно, желание быть кому-то нужной и полезной, для нее действительно очень важно.

- Ой, Надежда Мироновна, вы даже представить себе не можете, как долго я кроме похлебки какой ничего не куховарила. Юрке в последнее время нельзя было есть ничего вкусненького, все диетическое, язва у него на старости лет обнаружилась. А что ж, если кому думается, что с чужими детьми изо дня в день возится, воспитывать их, да людей из них делать, легко, они ошибаются. Вот на нервной почве иии… Не берег себя мой Юрочка совсем, а все болезни-то наши от нервов. Вот мне последние лет пять пришлось его беречь. Все на пару, все без излишнего жира, без соли, сахара, перца. А он ведь так все это любил…

Всякий раз как Василина Степановна вспоминала о своем муже, глаза ее загорались ярче весеннего солнышка. Но стоило ей коснуться реальности, как в этих самых глазах появлялась влага. Сердце просто сжималось от этой картины и я вспомнила, что накануне решила немного попутешествовать по стране. Может земля, по которой они гуляли вместе, и места где увидели свет их дети согреют душу этой милой старушки.

- Василина Степановна, вы, если что, меня остановите, но хочу вам кое-что предложить. – Возможно это не профессионально и неправильно, но мне безумно хотелось окунуть эту женщину в такие дорогие ее сердцу воспоминания, где еще не было потери любимого, где у них все начиналось и где не смотря ни на что, они были счастливы. – Я вот что подумала. А не желаете ли вы прокатиться с ветерком?

Я нарочно начала шуточно, чтобы Василина Степановна не восприняла мое предложение не так, как было задумано. Она ведь вполне может расценить мою попытку приблизить ее к счастливым дням, как желание причинить боль от того, что ничего уже невозможно возвратить вспять. Затея моя была рискованной, но мне почему-то казалось, что все будет именно так, как я того хочу. Интуиция.

- «Прокатиться с ветерком» - интересное предложение, вот только куда мы отправимся? Я не люблю современный город, мне совершенно не интересно гулять в каменно-бетонных джунглях. Все эти торговые центры, многоэтажки, бесчисленные киоски и супермаркеты, просто сводят меня с ума. Раньше ведь все было зелено и свежо. Вокруг была совершенно другая жизнь, именно – жизнь. А сейчас даже в парке невозможно насладиться природой и покоем. Возьмите любой из наших скверов, да в нем больше палаток с пивом, нежели деревьев. Даже зоопарк, в котором я уж и не помню когда была в последний раз, сейчас словно «Диснейленд», а животные всем побоку. Вы видели, какие у всех этих волков, обезьян, слонов и носорогов, несчастные глаза? – я отрицательно закивала, ведь и сама в зоопарке была раз в жизни и то еще в школьные годы. – А я вот, видела. По телевизору, правда, но мне этого хватило. То ли дело в деревне… Я часто вспоминаю всю прелесть жизни вне стен города. Это были лучшие годы моей жизни. Ну, или одни из лучших.

Разве не чудо?! Сам Бог велел свершиться моим замыслам.

- Василина Степановна, вы не поверите, но именно это я вам и хочу предложить!

- Предложить что? – откровенно не поняла старушка.

Я быстро подошла к Василине Степановне и, усадив ее на диван, уверенно расположилась рядом, схватив старушку за обе руки.

- Василина Степановна, я хочу провести для вас маленькую экскурсию в прошлое. – Тут уже мои глаза стали гореть, я прям чувствовала, как они наполняют своим светом душу и сердце сидящей напротив милейшей женщины. – Уделив некоторое время изучению вашего жизненного пути, мне пришел в голову один не хитрый план. В любое время, а лучше не откладывая в долгий ящик, а можно даже завтра, мы можем отправиться в ваш Гарбузин и Калиновку. Я с радостью доставлю вас в эти деревни, где вы сможете насладиться красивейшей природой, чистейшим воздухом, и сладчайшими воспоминаниями. Только представьте себе, как ваши ноги вновь коснутся тех самых троп, по которым они уверенно шагали несколько десятков лет назад. Как ваши глаза вновь увидят те леса и поля, на которых вы с Юргеном провели не один день вместе. Как забьется ваше сердце там, где вы впервые стали мамой и впервые осознали, что значит для вас Юра и его любовь!

Я просто задыхалась от предвкушения предстоящего счастья, но увидев, как на глазах у Василины Степановны заблестели слезы, осеклась. «Она восприняла мои идеи, как издевку» - моментально промелькнуло в голове. Ну конечно, а как человек может радоваться ТОМУ, что уже никогда к нему не вернется, как бы сильно ему этого не хотелось. Вот я дура, снова дров наломала со своей помощью!

- Простите, ради Бога. Я слишком много взяла на себя. Простите. – Еле слышно проговорила я.

- Нет-нет, что вы, Наденька. – Старушка смахнула покатившуюся слезу. -  Вы даже представить себе не можете, на сколько счастливой заставили меня себя почувствовать. А ведь у меня есть дети, внуки, и никому, никогда в голову не приходило ничего подобного… Знаете, есть такое выражение – «Увидеть Париж, и умереть». Так вот мой Париж, это все, что вы только что перечислили.

Старушка смахнула еще одну покатившуюся слезу, но даже сквозь тонкую пелену влаги, я прекрасно могла видеть ее искреннюю радость, восторг, и благодарность. Ощущение вселенского счастья молниеносно заполоняло и всю меня. Я словно стала отражением Василины Степановны и всецело ощущала ее чувства, от чего было чертовски хорошо.

- Выражение мне знакомо. Вот только пообещайте, что в вашем случае оно не сбудется. По крайней мере не в ближайшие лет двадцать. – Василина Степановна весело захохотала и одобрительно закивала, а я продолжила. – Что ж, тогда договорились. Завтра часов в девять, жду вас у себя и в путь.

- Договорились. Только вот можно и не столь рано выезжать, ведь до Гарбузина всего пару часов езды, а Калиновка и вовсе под боком. Знаю, вы, молодежь, любите поспать, и я вас насиловать не стану. Отдохните вдоволь, а там и в путь.

Старушка не переставала удивлять меня степенью своего понимания, заботы и тепла. Она была настоящей мамой и женщиной от корней волос до самих пят. Такая, в моем понимании, и должна быть истинная славянская женщина. Только такие могут любить, раз и на всю жизнь. Только такие могут жертвовать собой, ради дорогих людей. Только такие достойны всего самого прекрасного в этой жизни. И только такие женщины умеют ценить все, что предоставлено им судьбой.

- Скажете тоже – «отдохните». Да я глаз сомкнуть не смогу, пока не реализую все задуманное. Поверьте, провести с вами вместе целый день, для меня будет лучше любого отдыха и сна.

Я нежно обняла Василину Степановну.

- Тогда договорились. Завтра в девять ждите меня у своего порога. – Василина Степановна засуетилась. – А сейчас я, пожалуй, удалюсь восвояси, не буду более отвлекать вас от дел.

Едва женщина привстала с удобного до безумия дивана, как на нее от куда ни возьмись, налетело маленькое существо, которого все время нашей беседы не было ни слышно, ни видно.

Котенок, подражая самому ловкому гепарду или пантере, попытался с разгону заскочить на колени практически вставшей старушки. Но то ли от отсутствия наглядного примера, то ли не обладая практикой, а скорее всего из-за слишком маленьких габаритов, маленький чертенок просто повис на прекрасной вязаной юбке Василины Степановны.

- Господи, Боже мой!!! – от неожиданности женщина вновь опустилась на диван, боясь прикоснуться к сбившему ее с пути существу. – Это еще кто у нас такой?

Придя в себя Василина Степановна с интересом наблюдала за непоседой, который ласково терся головой о ее теплую жилетку, при этом не забывая восторженно мурлыкать.

- Это мой Рыжик, правда он забавный? – Почти с гордостью проговорила я. - Это чудище я недавно обнаружила на ступеньках с той стороны двери. Вот, решила оставить себе, только пока не знаю, не придется ли мне об этом пожалеть. Если он и дальше будет продолжать в том же духе нападать на моих гостей, боюсь кому-то это придется не по душе.

Аккуратно взяв в ладошки груду из тончайшего пушка и набора костей, Василина Степановна запротестовала.

- Господи, да кому же может не понравится такая прелесть? – совершенно не беспокоясь о совсем еще недавнем статусе бродяжки, женщина смело расцеловала довольного котенка. – Он ведь просто чудо! Такое нежное, теплое, доверчивое существо. Ну кому в голову может прийти не влюбиться в него с первой секунды?

- Нууу, все люди ведь разные. Да я и сама до недавнего времени не могла отнести себя к любителям животного мира в доме. – Честно призналась я.

- Да, вы правы, но ведь и животное к кому попало не пойдет. Вспомните мои слова, когда на вашем пороге, не дай бог, появится какой подонок или стерва. Вряд ли вашему малышу захочется понежиться в их объятиях. Так что он еще и помогать вам будет. Я в этом просто уверена. Вы, Наденька, дарите ему свою любовь и тепло, а он обязательно ответит вам взаимностью.

- Да, я тоже где-то слышала о кошачьем седьмом чувстве, но не думаю, что это коснется этого сорванца.

- Что ж, поживем, как говорится – посмотрим. – Василина Степановна еще раз крепко поцеловала котенка и протянула его мне. – А я вот даже такого малыша боюсь заводить, а вдруг умру раньше, что с ним тогда станется? В нашем мире не всегда родные дети или родители оказываются нужными, не то что те, кого мы приручили… Ладно, Наденька, заболтала я вас совсем. Пойду, а завтра загляну не с пустыми руками, и обязательно для вашего непоседы что-то придумаю.

- Даже не вздумайте. У него, уж поверьте, рациончик не скудный, я об этом всегда забочусь. Вкусностей разных от лосося с тунцом, до говяжьей печени в подливке, в его рационе хватает.

- Ничего. Вкусности, вкусностям рознь. У вас, небось, все с пакетиков, а я настоящую еду приготовлю. Такое прекрасное создание просто нельзя проигнорировать, не зря же он ко мне так стремительно ринулся.

- Нууу…

- Все Наденька, полно вам. До скорого.

Прежде чем исчезнуть за дверью женщина по-матерински тепло обняла меня и поцеловала в щеку.

- До завтра, - попрощалась я.

Василина Степановна исчезла так же быстро, как и появилась, а я вновь осталась один на один с мурчащим чудом.

- Что, Рыжик, поехали дальше?

- Мяу, - послышалось в ответ.

- А что, может и в правду, благодаря тебе я смогу упростить себе жизнь, если ты будешь мне подсказывать «кто есть кто»? Может, принесешь удачу?

Котенок довольно заурчал и, скрутившись на теплых руках клубочком, сладко задремал.

В этот момент с меня можно было писать картины на тему – «мать и дитя». Думаю, мои глаза излучали по отношению к этому животному ничуть не меньше тепла, любви и ласки, чем глаза только что разродившейся мамочки. Странно, и почему это у меня никогда не было домашних любимцев? В этом явно что-то есть.

Подхватив в одну руку домик, в другую все остальное, я решила покинуть четыре стены рабочего дома, чтобы переместиться в большее количество стен и комнат, другого.

ГЛАВА 15

Оказавшись дома, я еще некоторое время занималась кошачьими делами, так как других все равно не было. Купала, кормила, играла. Кошачьи дела как нельзя лучше веселили и отвлекали, но все же вечно играться с пушистиком, я не могла себе позволить.

Очень плотно поужинав всеми вкусностями, презентованными мне Василиной Степановной, чего категорически нельзя делать на ночь глядя обладательницам таких пышных, в основном нижних, частей моего тела, я наконец-то расслабилась. Меня очень быстро сморил сон, которому я особо и не сопротивлялась, ведь предыдущую ночь вовсе глаз не сомкнула, а дневной отдых все равно не заменит полноценного ночного. А тут сам Бог велел - сытый до отказа желудок, счастье в душе, и такие волшебные планы на завтрашний день…

Утро следующего дня уже привычно для меня началось с забот не о себе любимой и задало мотив на весь день.

- Что ж, Рыжик, нам пора в путь. – Котенок весело мяукнул в моих руках. – Да, ты тоже думаешь будет весело?

Котенок вновь мяукнул и ласково потерся о мою руку своей довольной мордашкой.   Так, в это прекраснейшее утро нового дня я целиком и полностью была готова к предстоящим приключениям.

- Доброго утра вам, Надежда Мироновна.

Стоило мне освободить от своего присутствия автомобиль, как прозвучал знакомый голос.

- И вам, доброго, Василина Степановна. – Я машинально взглянула на наручные часы. – А что это вы так рано, вроде на девять договаривались, а сейчас без четверти восемь?

- Ой, Наденька, старость не радость. Всю ночь память бередила, уснуть не могла, минуты считала до предстоящей поездки. А когда светать начало, думаю, зачем насиловать свой организм, да и принялась собираться в путь. Но вы не переживайте, я не с пяти утра здесь околачиваюсь. – Скорее всего заметив мои выпученные от удивления глаза, поспешила объяснить Василина Степановна. - Пока покушать в дорогу приготовила. Пока принарядилась… Я всего на несколько мину раньше вашего прибыла, а вы это что так рано?

Я не без радости окинула Василину Степановну взглядом, она ведь действительно принарядилась. Облачив себя в нежно-розовый трикотажный костюм, подкрасив ему в тон губы и чуть заметно воспользовавшись подводкой для глаз, она помолодела на несколько лет. В одной руке черный лакированный клатч, в другой лукошко, похожее на те, в которых на Пасху в церковь продукты носят, а каблук на ее лакированных туфлях, пусть и не последней модели, но однозначно новых, придавал всему образу королевского величия. Передо мной стояла прям королева Елизавета, как минимум.

- Василина Степановна, вы просто красавица! – прежде чем ответить на поставленный вопрос я прильнула к старушке. – А я так рано по той же причине что и вы – бессонница. Мне так хочется побродить по местам вашей юности, что как только начинаю об этом думать, мой организм наполняет несказанное возбуждение. Какой уж тут сон?

Так, встретившись раньше срока, нам ничего другого не оставалось, как отправиться в путь.

Василина Степановна любезно предложила нам потрапезничать перед дорогой, но я, так же любезно отказалась. Куда тут трапезничать, если вечерняя трапеза еще всецело занимает мой желудок. А вот Рыжик был более сговорчивым и не без удовольствия предпочел фаршированную рыбку – кошачьему корму.

- Нууу, вы его так с детства разбалуете, что мне тогда с ним делать? Я ведь выготавливать точно ничего не стану, а он возьми да и откажись от корма.

- Не беспокойтесь, Наденька, пока я жива, он не пропадет. Мне ведь так побаловать кого-то хочется и не потому что «надо», а потому что «хочется». Так что пусть уплетает на здоровье, а завтра, Бог даст, еще чем-то порадую вашего ммм-м-м, как прикажете величать?

- Рыжика.

Так, вооружившись едой, котом и навигатором, мы и отчалили.

- Ну, с Богом, - перекрестилась в дорогу Василина Степановна.

- Точно, - моментально повторила движение правой руки я.

В моем компактном «жуке» удалось комфортно разместиться всем членам нашей экспедиции, так что путь чуть больше чем в два часа, промчался незаметно. Сначала мы с Василиной Степановной болтали ни о чем. Затем она полностью погрузилась в далекие воспоминания и замолчала. Чем ближе к ее Гарбузину мы приближались, тем четче на старческом лице я видела страх и неуверенность. С помощью зеркала заднего вида я легко прослеживала все изменения на лице Василины Степановны, но без инициативы с ее стороны не стала лезть в душу.

- Надя остановись! – в какой-то момент моя пассажирка почки прокричала, а я автоматически надавила на тормоз.

- Что? Что случилось? Василина Степановна, в чем дело? Вы нехорошо себя чувствуете? – машина резко затормозила, а я в считаные минуты покинула водительское кресло и помчала к взволнованной женщине. - Василина Степановна, милая, ну что же вы так...

Страх, волнение, паника – все это излучала не молодая женщина. Капли пота выступили на ее лице, которое побагровело, а руки изо всех сил старались выполнить роль вееров.

- Наденька, не хорошо что-то мне… Ой, не хорошо… - задыхаясь твердила старушка, глядя на состояние которой, я и сама готова была отдать Богу душу, но решительно взяла себя в руки «Спокойно, Надежда Мироновна, это всего лишь приступ паники и ничего более!».

- Василина Степановна, родненькая, возьмите себя в руки. Дышите глубоко. Вздоооох… Выыдох… Вздооох… Выдоооох. Повторяйте за мной. Гоните от себя плохие мысли, ведь все же хорошо. Все в полном порядке. – Достав с кармана мятную конфету, которые я всегда таскала с собой, на всякий случай, я протянула ее старушке. – Держите, и медленно рассасывайте. Отвлекитесь от того, что вам неприятно. Подумайте о хорошем. Например о Рыжике, смотрите, как сладко ему спится в пути, а ведь совсем еще кроха! Ну или о погоде. Солнце ведь сияет в этих краях намного ярче и теплее, чем в городе. А этот хвойный запах… А это пенье птиц… Разве вы не мечтали о подобной прогулке?

Василина Степановна послушно послала леденец в рот. Будучи занятой процессом рассасывания и старательно вслушиваясь в мои слова, паника понемногу стала ее отпускать. Цвет лица приходил в норму, как и дыхание.

- Ну вот. Так на много лучше. – Держа в своих ладонях руку Василины Степановны, я чувствовала, что легкая дрожь ее все же не отпустила.

- Наденька, спасибо вам за все, но… Я что-то уже сомневаюсь в правильности нашего решения… И, вы правы, все вокруг действительно прекрасно, намного лучше чем в военное время… Надежда, вынуждена признать, я безумно трушу. Какой-то неведомый страх завладел всем моим телом и душой. Боюсь, не перенесу такой встречи с прошлым…

Василина Степановна вновь менялась. Прямо на глазах, эта женщина опять начинала задыхаться.

- Василина Степановна, вы меня, конечно, извините, но моя задача, как психотерапевта, помочь вам, и именно это мы и приехали сюда делать. Вы должны освободиться от груза сожаления и перестать упрекать себя в том, что ваш Юра ушел раньше. Вы не могли подарить ему жизнь еще раз, как это произошло в сорок четвертом. Простите за жестокие слова, но пришло его время. Вы же должны достойно прожить остаток вашей жизни, сберегая все самое-самое, в своем израненном, но познавшем истинную любовь сердце. Вы поведали мне прекрасную историю вашей жизни. Вам хотелось ею поделиться, вновь пережить, ощутить это далекое прошлое. Так что вам мешает сегодня ощутить все в полную мощь, чтобы отпустить? Вы должны все это увидеть, пережить и сохранить самое-самое, в душе. А потом, найти место для чего-то нового. Для кого-то из настоящего, а не из прошлого. Но для того чтобы не доживать, а жить, вы должны сейчас с головой окунуться во всю прелесть и горечь давно минувших дней. Так что берем себя в руки, и не спеша отправляемся на прогулку по Гарбузину. Кстати, подскажете, куда именно мне нужно будет свернуть, чтобы попасть к вашему бывшему жилищу?

Ничего мне не ответив, Василина Степановна лишь едва заметно улыбнулась. Видно было что женщине трудно совладать с собой, но в то же время, ей были приятны все мои слова.

- Кажется, приехали. – Слегка притормозив у покосившейся синей таблички с надписью «Гарбузин 4», констатировала я. – Что ж, теперь слушаю вас, куда нам дальше?

- Наденька, езжайте по указанной дороге, а как дома завиднеются, я подскажу, - без особого энтузиазма прошептала Василина Степановна, а ее рука активно массировала левую грудь, именно там, где находилось ее доброе и любящее сердце.

Дорогу, по которой мы въезжали в ее деревню, назвать асфальтированной язык не повернется. Но моя малышка не зря же «жук», медленно, но уверенно доползла до первого деревенского дома. Как ни странно, но это не была «избушка на курьих ножках», как мне представлялось выглядят деревенские дома, это был шикарный, обложенный белоснежным кирпичом дом, скорее всего даже двухэтажный. О том, что под крышей этого дома не томится всякий хлам, свидетельствовал маленький балкончик во французском стиле с огромными вазонами красочных петуний. Полагаю, чердак обустроен великолепно и в нем точно не хранят ни сена, ни соломы.

От любования домиком, меня оторвала Василина Степановна:

- Езжай прямо, минуя дом Лопуховых, ежели это еще их владения. А дворов через десять-пятнадцать, свернешь на лево. Дальше подскажу по факту. Я ведь почти сто лет здесь не бывала, могло многое измениться. Да и память могла изменить.

- Хорошо. Слушайте, а ваша деревня, совершенно не такая, какой я ее себе представляла. Думала у вас тут три улицы в два ряда стареньких хижин, а уже при въезде – такая красота. Домики прям – один в один! Да и в самой деревне асфальт отличный и люди такие опрятные ходят. А мне почему-то всегда казалось, что в деревне грязь и нищета. Вы уж простите за прямолинейность.

- Так оно и было в те годы, когда я здесь жила – грязь, нищета и море боли. Люди в основном были не счастливы и утомлены до невозможности, какая уж там красота… Есть особо было нечего, да и наряжаться не во что. А дома, действительно были такими, как ты представляла себе, разве что у Гарбузовых и Москаленко приличные хоромы были… Но я умудрилась и в таких условиях найти свое счастье. Не смотря на полное отсутствие в ежедневных пейзажах ярких красок. Все было черно-белым, мрачным, но что уж тут поделаешь, коль война тогда была. А в послевоенное время я ни разу здесь не появилась. Даже к батюшке с вопросом ходила «Не беру ли грех на душу, не навещая мамину могилку?», и услышала в ответ «Совершенно не важно, где мы поминаем наших умерших предков, в каком краю, главное чтобы поминали и помнили. Они везде нас услышат. А могилка, могилка это всего лишь бугорок земли с прахом. Души ведь в небесах, а небеса везде, где не подними голову, хоть в Китае, хоть в Америке». Так, услышав слова успокоения, я более не порывалась проведать этот край, а в церковь регулярно хожу, да свечки за умерших ставлю. Панихиды заказываю. Где отец схоронен, мне ведь даже не ведомо, так что я просто поминаю их с мамой всегда в одной и той же церквушке и всегда вместе. Надеюсь, они хоть на небесах встретились и обрели друг друга.

О том, что я уже знаю, где схоронен ее отец, я решила пока не говорить. Старушка и так была чуть жива от переживаний, что уж еще больше масла в огонь? А вот когда она все же избавится от боли и ее глаза наполнятся не слезами горьких воспоминаний, а самых теплых, тогда я ее еще больше порадую.

- Василина Степановна, в нужный поворот я уже вписалась. Что дальше? – я не стала поддерживать разговор о слишком болезненных воспоминаниях.

- Ой, Наденька, погоди минутку. Дай осмотреться. - Старушка с любопытством вглядывалась в деревенские дворы. Ее глаза постепенно начинали светиться возбуждением, а рука с района сердца незаметно исчезла. – Господи, подумать только, как все отстроено и современно! Я не узнаю ни одного дома. Да и как я могу их узнать, коль тех домов, что были раньше, уже и в помине нет. Дааа, навели красоту… От былой нищеты ничего не осталось. Езжай и дальше прямо, а у дома Домны, крайнего на этой улице, свернешь вновь на лево. А там и мое пепелище должно показаться.

Только когда Василина Степановна упомянула о пепелище, я вспомнила, что они с Юргеном ведь сожгли свой дом. Дом, где они познакомились, где они были когда-то счастливы и где когда-то их оболгали. Господи, я ведь совершенно выпустила из головы момент того, что будучи юными, они просто бежали от людских не добрых взглядом и слов. Окрыленная прекрасной историей любви длиною в целую жизнь, я совершенно выпустила из виду, что в Гарбузине, кроме встречи с Юргеном и нескольких недель до смерти матери, у Василины Степановны ведь ничего радостного не было. Она потеряла здесь мать, узнала о гибели отца, познала всю «прелесть» людского сквернословия… А я возьми и брось ее в этот очаг горестей!

Мне захотелось прокричать «Стоп!» и резко развернуться в обратном направлении, но было поздно что либо менять. «Господи, ну какой из меня на хрен – психотерапевт! Если я только хуже делаю!» - промелькнуло в голове, а глаза моментально скользнули на заднее сиденье.

Совершенно неожиданно для меня самой, на лице Василины Степановны я увидела легкую, едва уловимую улыбку и некое тепло. Паника окончательно ее отпустила. Было видно, что нахождение в этой деревне ей начинает нравиться.

- Вон, смотри, дом Домны, - жестом указала Василина Степановна в сторону «избушки на курьих ножках», которая на фоне новых деревенских домов смотрелась совсем нелепо. – Подумать только, а ведь он так и осталась в своем прежнем состоянии. Я именно таким и храню в памяти этот двор. Он еще в те годы был слишком перекошенным и стареньким, а сейчас и вовсе от него остались рожки да ножки.

Я всматривалась вместе с Василиной Степановной в то, что когда-то было жилищем местной шлюхи. Дааа, скажу я вам, на хоромы это было не похоже ни сейчас, ни думается тогда. Крыша поросла мхом, в окнах стекол практически не было, забора с калиткой отсутствовали, а вокруг дома красовался бурьян в человеческий рост. Только проторенная узенькая тропка, говорила о том, что кто-то сюда все же наведывается.

- Похоже, не живет здесь никто. Видно Господь так и не подарил Домне дитя, а сама она, скорее всего, давным-давно померла. – Печально выдохнула старушка.

- Но ведь кто-то сюда частенько наведывается. Видите тропу?

- Да.

- Можем на обратном пути заглянуть, вдруг кого обнаружим?

- Можно Наденька и заглянуть. Вот только давай сперва к моему дому, затем на кладбище, маму навещу, а там и в этот двор можно будет заглянуть. Да и мало ли, может кого встретим из старожилов. Расспросим о долях людских. Пусть давно все это было, но мне все же будет интересно послушать.

- Как пожелаете, начальник, - попыталась пошутить я. – Как пожелаете, так и поступим. Тогда подсказывайте путь к вашему дому?

- А ты прямо сейчас в проулок сворачивай. Воооот… Теперь мимо домов Колодяжных, Стрижовых, Рябко, а вот и мой. Точнее то место, где когда-то был мой дом.

Успешно минуя перечисляемые Василиной Степановной дворы, я остановилась у указанного. Дом был добротный, почти такой же красивый, как и при въезде, вот только балкончика с цветами не было, а красота цвела в палисаднике под большими окнами.

- Вот, Наденька, мы и на месте. – Старушка не спеша покинула «жука». – Вот здесь я и росла, в то время как над головами свистели снаряды. В этом доме мы с мамой кормили немцев и наших. Именно в этом дворе, я и нашла раненного немецкого солдата, когда глядя на это самое небо загадала свое заветное желание, познать любовь… Я часто сейчас смотрю на мирное небо над головой, особенно по ночам. Когда падает очередная звезда я, словно в юности, закрыв глаза, загадываю желание – быть рядом. «Полюбить» - исполнилось скорее, чем я того ожидала. А вот последнее мое желание загаданное не на одну и даже не на десять падающих звезд, все никак не осуществится. А мне, признаюсь вам, Наденька, больше ничего в этой жизни не надо. Мне бы только к моему Юрочке под крылышко… Да ладно, не об этом сейчас. Да и тот дом, где я нашла свое счастье, скорее всего сгорел дотла… Да и неважно это. Важно то, что воздух здесь все так же чист и свеж, а земля ведь все равно прежняя осталась, хоть и стены на ней чужие выросли.

Я ничего не говорила, а лишь оглядывалась по сторонам и старалась незаметно поглядывать на Василину Степановну, опасаясь за ее самочувствие. Но, как оказалось зря.

Женщина не сделала ни шагу, а молча наслаждалась картинкой, воздухом, деревней. Было видно - она полностью погрузилась в прошлое, и какое-то время я осталась наедине сама с собой. Не теряя зря времени, я сладостно впитывала в себя деревенские прелести, пытаясь представить как холодной зимой в сорок четвертом именно в этом дворе храбрая девушка принялась отхаживать «ВРАГА».

Из состояния некой эйфории нас обеих успешно вывело появление золотоволосой девчонки, из того самого дома.

ГЛАВА 16

- А чего это вы тут высматриваете? – любопытные глазенки на усеянном веснушками лице подозрительно засверкали. – Что это вам нужно у нашего дома, а? Если купить хату какую хотите, это не к нам. А так, нечего в окна заглядывать.

Девочка лет тринадцати уверенно и решительно намеревалась спровадить нас. А эта серьезность из уст малолетней красотки, просто обезоруживала. Я хотела было расставить все точки над «i» но Василина Степановна меня опередила.

- Что ты детка, никто к вам в окна не заглядывает, просто дом у вас очень красивый, вот мы и любуемся.

- Ничего особенного, дом, как дом. Даже хуже чем у Лопуховых, да и у Москаленко с мансардой, - завистливо выпалила юная особа. – Но мама говорит, что бабушке он вовсе сгоревшим достался, так что, что сумела баба Катя своими силами соорудить, то и имеем. А расстраиваться и расширяться, все равно смысла нет. Я здесь жить точно не буду. Еще годков три и в город укачу. А там замуж за олигарха выйду и все, прощай халупа и нищета.

Я ошарашенно вскинула брови, а Василина Степановна продолжила интереснейшую беседу.

- Не похоже, чтобы вы в нищете жили. Да и дом ваш «халупой» назвать трудно. Кирпичом обложен, свежо выглядит, да и не такой уж и маленький, хоть и без мансарды. А еще вижу двор у вас не малый, хозяйство небось имеете, чего ж нищета?

Девчонка борзо уселась на скамейку у дома, забросив нога на ногу.

- Да уж поверьте, омаров в глаза не видела и икра красная только по праздникам. А курятина и свинина уже надоели! А еще этот вечный запах от всех наших гусей, курей, коров. Молоко домашнее терпеть не могу – Буренкой нашей воняет, бе-е-е-е. Такое впечатление, что навоз пьешь. А магазинное мама не разрешает покупать. Все наше хозяйство просто достало! Даже ногти отрастить нельзя, вечно ломаются или напоминают ковши с грязью. Не говоря о том, что папа заставляет доить Лауру, а ей больно, когда я впиваюсь своим маникюром. А еще Костя вечно соплями своими все пачкает, и ладошками грязными липкими весь компьютер изгадил, а пульт от телевизора так и вовсе сгрыз. А вы говорите не нищета! Хорошо живут только богатые и знаменитые. Хотя… - девчонка серьезно призадумалась. – Можно и без знаменитости. Просто быть богатым и все. Не жизнь, а сказка. Огромные виллы, лимузины, бриллианты, прислуга, салоны красоты, курорты, вокруг одна сплошная красотаааа! Весь мир у твоих ног, а не коровы с сопливым братцем.

Мы внимательно слушали монолог юной материалистки изувеченной СМИ. Ее глаза при одном только воспоминании о неземном богатстве начинали гореть, как те самые дорогущие бриллианты. Наблюдая за происходящим со стороны, я медленно перевела взгляд с мечтательницы на ту, для которой самое большое богатство в жизни это счастливые дети и живой Юрген.

- Милое дитя, если бы ты только знала, как сильно заблуждаешься в своих мыслях и ценностях. Знаешь, скажу лишь одно, иногда и корочка черствого хлеба намного вкуснее и сытнее самых изысканных блюд. А еще, знай, самое большое богатство в твоей жизни, это здоровые мать и отец рядом. Это братец, который будет радовать тебя и всегда сможет избавить от невыносимого одиночества. Это твои молодые годы, которые не стоит растрачивать даже на самых богатых олигархов. – Девочка менялась в лице, и посему было видно, что эти слова ей вовсе не по душе. – Нет, ты не подумай, что я собираюсь тебя учить уму разуму, ни в коем случае. Просто подумай на досуге обо всем, что я сказала. Может не сейчас. Может через год, или пять. Главное чтобы не было поздно, ведь, как известно, люди часто не ценят то, что им дарует Господь, а потеряв плачут и спрашивают «За что?».

- Ага, то не я уже деревенскую жизнь оплакиваю, катаясь на огромной яхте где-то в тихом океане. Ха-ха-ха, вот не смешите, пожалуйста. – Саркастично прохихикала деревенская принцесса.

На что Василина Степановна ответила не менее ироничной улыбкой.

- Строить свою жизнь так, как он считает правильным, дело каждого. Я больше не стану ничего говорить по этому поводу. Лучше скажи как тебя величать, и чья ты будешь? – Старушка потихоньку топала к скамейке, а я старательно семенила за ней.

- Мяууу! – послышалось из приоткрытого окошка автомобиля совершенно отчаянная кошачья речь.

- Ну конечно, о тебе забыли, - спохватилась я, и незамедлительно исправила ситуацию. – Так лучше?

Я изо всех сил старалась удержать непоседу в руках, но ничего не получалось. Котенок просто рвался погулять по земле, и спустя несколько секунд, я послушно опустила его на зеленую траву.

- Вот еще, делать вам нечего только разных котов с собой таскать! – послышалось со стороны скамейки. – Да еще таких страшных, до ужаса. У нас Флешка и Рыжик во дворе живут, и то лучше выглядят.

Тут уже я не сдержалась и ответила неудовлетворенной всей своей короткой жизнью девчонке так, как она того заслуживала.

- На себя посмотри. А мой Рыжик совсем скоро превратится в первого красавца в моем городе, - чтобы еще больше уколоть малолетку, я не упустила шанс упомянуть, что я, в отличие от некоторых, являюсь жительницей того самого желанного города. Не профессионально до ужаса, но ведь разбираться в проблемах малолетней сказочницы и не было моей работой.

- Господи, еще и кликуху дала – Рыжик. Ослепла, что ли? Он ведь черный! – Совершенно не обращая внимания на мои колкости, продолжала в своем духе хамоватая девчонка.

Не знаю, до чего мы бы с ней договорились, если бы в нашу «беседу» не вмешалась шокированная Василина Степановна.

- Полно вам кусаться. Бог с вами, Наденька. – Старушка широко раскрытыми от шока глазами, ведь с ней я себе не позволяла ничего подобного, выискивала во мне ту, которая привезла ее сюда – заботливую, добрую, чувственную. – Надежда Мироновна, это всего лишь ребенок, а вы ведь взрослая, образованная женщина.

В этот момент мне стало так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю, или же просто испариться. «Образованная! А как же. А еще неуравновешенная и злобная. Как показала данная ситуация».

- Простите, - виновато прошептала я.

- Прощаю. – Услышала я от девчонки и чуть не сорвалась на - «А ты то здесь при чем?», но все же смогла отделаться лишь злобным взглядом в сторону этой занозы. – А кот ваш все равно плешивый.

- Деточка, прекращай язвить. – Не покидала попыток усмирить острую на язык девчонку Василина Степановна. – Давай лучше к моим вопросам вернемся. Как зовут тебя? Чья ты будешь? Да и вообще, что знаешь о своей деревне, если тебя не затруднит мне все это поведать.

- Не затруднит. Только вот зачем вам все это нужно?

- Так, просто хочется расширить кругозор. Да и в вашей деревне, кажется, моя хорошая подруга проживала. Давно, правда, это было. Но, думается мне, ей будет интересно узнать кое-какие новости.

- Хорошо. Я вам расскажу все, что знаю. Только есть одно условие. Это не будет бесплатно. Я слышала что за разного рода информацию принято платить.

- Ладно. У меня, правда, нет с собой сладостей… - начала было Василина Степановна.

- Эээ-э-э, вы чего это?! Какие еще сладости. Мне давно уже не пять лет. Деньги на бочку, либо ищите другие источники. Но предупрежу сразу – все взрослое население нашего хутора, горбатится в это время не покладая рук. Кто на полях, кто в огородах, а кто в доме. Так что информатора вам придется долго искать.

От хамства и предприимчивости Скарлетт (а именно так звали эту веснушчатую красоту, фантазия у ее родителей явно имела какой-то извращенный вид – Скарлетт Федоровна или Васильевна или Сергеевна или еще какая, звучит, ничего не скажешь), мы с Василиной Степановной пришли в истерично-шоковое состояние, но не пристать на ее предложение не смогли.

Так, в считаные минуты, Скарлетт весьма доходчиво рассказала нам все, что знала сама об истории своей деревушки и ее местных жителях.

Как оказалось, ее бабушка сразу по окончанию войны заняла никого не интересующее пепелище и потихоньку,  отстраивалась. Сама она была родом из соседней деревни, но в желании избавить себя от ненавистных воспоминаний об утратах причиненных войной, готова была зимовать в недостроенных стенах этого дома. Война забрала у нее мужа, а у мамы Скарлетт – отца. Так бабуля и пристроилась в этой глухомани. Мама же юной фантазерки пыталась покинуть деревню, но отучившись в медицинском училище, по направлению вновь была командирована в эту самую глухомань. А там и с отцом любовь у них закрутилась, местным конюхом, а сейчас более-менее успешным фермером.

О той «полоумной», что жила на этой земле до бабушки, Скарелетт ничего не знала, но некоторые старики до сих пор поговаривают, что они вместе с братом дебилом в сарае сгорели. Даже отговаривали ее бабулю селиться в этом проклятом доме. Мол -  «Жизни не будет. Дом не счастливый».

Соседка, бабушка Алена, как в народе ее прозвали – «Аленка Остаха безногого», умерла два года назад, а с ее правнучкой Татьяной, Скарлетт очень крепко дружит. Они даже вместе планируют взять олигархов штурмом. А с Анькой и Маргаритой Сотниками, они не дружат:

– Слишком эти две жабы околхозены, дурами нас и пустышками считают. А мы с Танькой так думаем, не зря говорят – человека из села вывезти можно, а село из человека – никогда. Так вот это не про нас, а про них. Дуры деревенские! Представляете, они ведь даже страничек своих в интернете не имеют! Времени у них не хватает, видите ли! Коров доить хватает, свиней порать – хватает! А в контакте зарегистрироваться – нет. Так я вам скажу – у них ума не хватает. Там ведь столько возможностей, столько друзей и новых знакомств можно завести. Я вот уже вычислила пару мажоров и активно обрабатываю их. Ну и что, что им всего по четырнадцать, но ведь у них будущее принцев! Да и аватарки у них зачетные.

Слушая это, я отказывалась верить собственным ушам. Избалованная до «немогу», завистливая и расчетливая тринадцатилетняя девочка это нормально? Вот к чему приводит вседозволенность и демократия. Имея доступ к интернету, уже не родители воспитывают подрастающее поколение, а именно он. Да у меня бы в жизни мозгов не хватило в свои тринадцать, да что там, даже двадцать пять, так просчитывать свою жизнь и так выражаться, а эта – Скарлетт!!! То ли родители с именем не прогадали, уж слишком оно подходило этой особе. То ли именно оно повлияло. Но то, что своим гонором и наполеоновскими планами это юное создание напомнило мне героиню одноименного романа, это точно.

О Домне, кроме того, что почти старуха, выжившая из ума, померла при родах своего единственного отпрыска, Скарлетт ничего не знала. А вот то, что этот ее Юрка местный бродяжка и живет в почти рухнувшем доме, девчонка поведала не без интереса.

- Вообще, мы его немного боимся. Говорят он такой же больной на голову, как и его мать. Вроде дядька не страшный, но злой до ужаса. Болтают что он полузверь. Даже взрослые стараются обходить его стороной, ведь он зверей в лесу голыми руками ловит и сразу шкуру сдирает, пока животное еще тепленькое и даже шевелится. Кровь выпивает, и только потом домой добычу тащит. Как такого не бояться? Это еще одна из причин, почему я побыстрее хочу отсюда сбежать. В городе точно таких экземпляров не найти.

- Да, Скарлетт, таких не найти. В городе нет полузверей, зато много истинных хищников водится. – Вздыхая проговорила Василина Степановна. – Видно ничто в Гарбузине не меняется. Как было семьдесят лет назад гнилым болотом наполненным черноротой нечистью, так и по сей день осталось таковым.

С просто небывалой горечью и отвращением прошептала старушка, а маленькая рассказчица непонимающе захлопала ресницами.

- Это вы о чем?

- Ни о чем, деточка. Не обращай внимания и спасибо тебе за помощь. Вот, держи. – Старушка протянула купюру в сто гривен. – Думаю, этого будет достаточно за твои старания?

Увидев перед собой вескую бумажку, Скарлетт, казалось, готова была с новым рвением и мельчайшими подробностями повествовать нам еще больше историй.

- Огооо! Слушайте, я же вам еще не обо всех рассказала! Вы еще не знаете как бабка Христя с свету сжила деда Антона. А еще вам будет полезно узнать, что наша Катерина Гавриловна, древняя училка физики и химии, настоящая ведьма. Да-да, это все точно знают. А тетя Зина Капитонова и вовсе детей без отцов каждый год рожает, вот уже на протяжении восьми лет. Все они оборванцы еще те, аж смотреть противно, не то что дружить. Ааа… А..

- Скарлетт, мы услышали все, что было нам интересно, а твоих теть Зин и бабушек Христь, мы знать не знаем и не имеем ни малейшего желания судачить об их жизнях. Не обижайся, дитя дорогое, но нам правда пора. – Василина Степановна привстала со скамейки. – Разве что подскажи где у вас кладбище находится, а большего нам не нужно?

- А это еще вам зачем? – расстроенно и недовольно буркнула Скарлетт.

- Хочу навестить родителей своей давней подруги, которая давным-давно здесь проживала. Схоронены они на нем. – Негромко прошептала Василина Степановна.

- Тогда вам прямо. Езжайте все время прямо и как раз туда попадете.

- Значит все еще там… - Василина Степановна томно посмотрела вдаль. – Скарлетт, милая, а не позволишь ли ты воспользоваться старой больной женщиной вашей уборной? Уж больно надо.

- Позволю. – Загадочно улыбнулась девчонка. – Десять гривен и наше деревянное произведение искусства в полном вашем распоряжении. А еще за десятку, я с удовольствием провожу вас на кладбище.

Звучало, если честно, ужасно. Это – «провожу вас на кладбище». Зато я чуть не лопнула от смеха и от наличия такой хватки и наглости у, с виду, милой девочки.

- Нет уж, милая предпринимательница, так у нас никаких денег на тебя не хватит. Дорогу, по крайней мере в одно из перечисленных мест, мы в состоянии найти сами. А это, - я протянула десять гривен, опередив Василину Степановну, - за пользование туалетом. Кстати, если ты не в курсе – у нас это стоит минимум в семь раз дешевле.

- Но ведь и туалеты у вас – общественные, а у нас – частный. Сервис, как ни как.

В это раз предел моего смеха достиг пика. Думала – разорвет в клочья. А Василина Степановна, несколько секунд поддержав мой порыв, исчезла за калиткой.

- Что ж, Скарлетт, желаю тебе всяческих успехов во всех твоих начинаниях, а нам, пожалуй, пора собираться. Рыжик, Рыжик, ты куда это подевался?!! Кис-кис-кис, - завопила я, не обнаружив в поле зрения совсем еще крошку. – Рыжик!

Скарлетт злостно захихикала.

- Вам его так ни в жизнь не сыскать. - Девчонка молниеносно стала в позу «руки в боки». – Рыжик, Рыжик. Рыжуляяя, кис-кис-кис! Это я своего зову, который реально рыжий, а не ваш дефективный. Флэшку звать не стану, она у нас уж больно занятая дама, скорее всего солнечные ванны на крыше принимает. А вот Рыыыжииик! Рыжуляяя!!!

В тот самый момент из-за калитки появился лоснящийся рыжий красавец килограммов десяти весу, а из-под колес «жука» неслось на кличку «Рыжик» маленькое черное чудище. Оба «Рыжика» с упоением терлись о ноги Скарлетта.

- Посмотрите как прекрасен мой Рыжик и какой чахлый и облезлый ваш. Смешно и жалко смотреть на это убожество.

Звонко расхохотавшись, Скарлетт схватила на руки своего «тюленя», так как котом ее представителя мужского пола можно было назвать с трудом, и резко направилась во двор. А я, ошалевшая от невоспитанного до беспредела деревенского подростка, едва пришла в себя.

- Ладно. Заболталась я тут с вами, а меня уже наверное в соцсетях обыскались. Езжайте на свое кладбище, а мне пора свое будущее обустраивать. Скорее всего Слава уже сто сообщений прислал, а Тимур лайков наклепал немерено. Точно, я ведь фотки новые только загрузила! Инстаграмчик мооой, я уже бегууу!

Девочка почти исчезла, когда я прокричала свое никому не нужное - «До свидания», а ответа так и не услышала. Схватив своего «Рыжика» в охапку, я тоже удалилась от дома к машине.

ГЛАВА 17

- Да, милого ребенка нам Господь послал, - присаживаясь на переднее сиденье шутливо проговорила Василина Степановна. – Ох и Скарлетт! Ох и оторва! Избалована до невозможности. Обута, одета, сыта, и так не благодарна. Дай Бог чтоб ей никогда в жизни не стало известно, что значит настоящая нищета. А еще, дай Бог узнать, что значит любить по-настоящему, а не за что-то и стать все же хорошим человеком не смотря на миллион соблазнов в этом мире.

Взглянув в этот миг на Василину Степановну, от меня не укрылись покрасневшие глаза и легкая припухлость под ними.

- А я вот к землице, на которой Юрочку своего нашла, прикоснулась и так мне тепло стало. Так бешено сердце застучало, будто вот-вот услышу то самое «битте». Внутри все запылало, как в юности, а снаружи стало холодно до невозможности, словно я оказалась вновь в том самом феврале… Знаете, Наденька, сарай ведь родители Скарлетт на том же месте отстроили, где я Юру выхаживала. Даже слышала издаваемые свиньями звуки именно с той стороны, где Юрка прятался несколько недель. До сих пор в ушах звенит его невыносимый акцент, а перед глазами печальный, но такой добрый силуэт молодого немецкого солдата. А еще… еще я вспомнила, даже почувствовала, как губы Юргена впервые прикасаются к моим… Знаю, это звучит нелепо, но я и вправду это почувствовал. Даже, не поверите, возбудилась немножко, что ли. Прекрасные, прекрасные ощущения… Хоть и защемило в груди.

Я изредка проглядывала на раскрасневшуюся, видимо от того самого «возбуждения», старушку, боясь не случился бы с ней очередной приступ паники от нахлынувшего, и не заметила, как деревня закончилась.

- Все, Наденька, мы на месте.

Я автоматически нажала на тормоз и уставилась в открывшийся пейзаж. Все вокруг было зелено-черно-белым от множества берез. Деревья ритмично пошатывались от порывов легонького ветерка, а доносящиеся издалека трели кукушек, оживляли то место, где жители села «Гарбузин» обретали вечный покой.

- Надо же, а ведь раньше здесь не было этих огромных деревьев. Когда я была совсем крошкой, здесь был пустырь, почему люди и воспользовались им с такой целью. А когда началась война, то, что насадили заботливые односельчане, желая как-то облагородить это место, было сожжено практически дотла. Могилки вырастали уже не в зарождающейся роще, а в изуродованной снарядами земле. Видно, кто-то не покинул надежду создать некий рай, для тех, кого уже нет рядом. Все так красиво. Огорожено. Ухожено. Только вот больно много новых бугорков. Смогу ли отыскать нужный?

- Вас приведет само сердце.

- Может и так.

Василина Степановна сделала несколько шагов в сторону кованной величественной кладбищенской ограды, обрамленной десятками берез, а я продолжала стоять у автомобиля. Это ведь ее личное, я вряд ли имею право присутствовать в такой момент рядом. Все, что от меня зависело, я уже выполнила.

- Наденька, а вы чего это в стороне? Идемте со мной, прошу. – Словно прочтя мои мысли, обернулась старушка. – Мне от вас нечего скрывать, я перед вами, как перед батюшкой исповедалась, так что идемте. А то вдруг старческие ноги подведут, или голова откажет, или сердце, буду валяться на холодной земле, а вы будете думать, что я никак наговориться не могу. – Попыталась пошутить моя подопечная.

- Вы мне перестаньте ерунду разную говорить. Нужно, значит пойду. Просто я подумала, что вам захочется уединиться в такой момент…

- Милая моя Надежда Мироновна, я уж больше года все уединяюсь да уединяюсь. Куда уж дальше? Да и когда окажусь под одним из подобных холмов из землицы, тоже ведь не с товарищем буду, а одна-одинешенька. Так что позвольте насладиться вашим обществом, пока не пришло мое время.

Я послушно шагнула на встречу Василине Степановне, а из «жука» послышалось пронзительное «мяу».

- Нет, Рыжик, тебе там точно нечего делать.

И снова:

- Мяууу.

- Не скучай. Мы скоро.

Минуя десятки неизвестных могил, мы забрались практически в самый конец, некогда «начало», не маленького кладбища. С детства испытывая не приязнь к подобным местам, я молча терпела дискомфорт в душе и старательно смотрела лишь себе под ноги, а не по сторонам. Желания лицезреть портреты незнакомых людей на различнейших крестах и памятниках, совершенно не было, и только когда Василина Степановна склонилась над одним из чуть заметных бугорков, я оглянулась по сторонам.

Мы пришли в какие-то дебри, и если в начале кладбища было множество современных не дешевых памятников, то в этой части несколько десятков похожих один на другой заброшенных холмов с трухлявыми деревянными крестами.

- Хорошо, все же, что в сорок четвертом в этот дуб ударила молния и от него остался такой внушительный огрызок. – Старческая рука, усеянная пигментными пятнами, нежно поглаживала торчащие с высокой травы осколки какого-то дерева. – Не зря Юрген для маминой могилки выбрал именно это место, а то ведь среди этих безликих могил я бы вряд ли поняла сейчас, какая из них, принадлежит маме.

На эти слова я ничего не ответила. Да и не нуждались они ни в чьих комментариях, как и все последующие.

В минуты, когда Василина Степановна оголяла у могилы матери душу, я чувствовала себя третьей ногой, но уйти не посмела.

Я стала немым свидетелем горьких слез и самых откровенных слов раскаяния. Пожилая женщина рыдала, словно ребенок, над могилкой той, которую не смогла оплакать в далеком сорок четвертом. Василина Степановна, опустившись на колени, просила у поросшего бурьяном холмика, прощенье за все свои ошибки и прегрешения. Она просила прощения у матери и за сворованный со стола кусочек хлеба, в сорок втором. И за то, что не смогла орошить ее путь в загробный мир своими слезами. Она умоляла простить за то, что скрывала от нее своего Юргена. А потом за то, что не осталась верна своей малой родине и сбежала куда глаза глядят. Затем женщина долго рассказывала маме о ее зяте, внуках и правнуках, а после достала со своего пасхального лукошка коробочку «Рафаэлло» и кусочек фаршированной рыбки, со словами – «Таких конфет при жизни ты не могла попробовать, но уверена, ты была бы от них в восторге. Ты ведь так любила сладости… А это твоя любимая рыбка, которую в своей не простой жизни тебе доводилось есть не так уж и часто», она оставила их у креста.

- Мамочка моя, родная, любимая, прости меня за все. Надеюсь, вы с папой обрели друг друга на небесах и там ты такая же счастливая, как я была здесь, на земле, рядом со своим мужем… - было последнее, что произнесла Василина Степановна.

В эти минут было сказано многое и вспомнилось тоже многое. После всего услышанного, мне показалось, что все сказанное этой не молодой женщиной, проникло глубоко под землю и каждое слово достигло своего адресата. А в подтверждение моих ощущений, откуда ни возьмись, налетел сильный ветер и принес с собой пусть не долгий, но такой обильный дождь. Дождь, который стал символом прощения. Дождь, который смывал все, о чем просила милая старушка, стоя на коленях у небольшого бугорка. Дождь, который стала живой водой, исцеляющей от всех ран прошлого. Я, как и Василина Степановна, точно знала, это вместе с ней плачет мать - прощая, понимая, благодаря своего ребенка за то, что она достойно прожила жизнь. Именно мать, послала волшебное омовение, после которого даже я почувствовала неимоверное облегчение и вдохновение.

С кладбища мы возвращались молча. Каждая из нас, думала о своем. Я – о том как быстротечна и непредсказуема наша жизнь. А мысли Василины Степановны мне были не ведомы, но, скорее всего, похожи на мои.

Вновь воспользовавшись навигатором, я готова была нестись прочь с этой красивой снаружи, но гнилой изнутри деревни. Мои мысли уже были в «Калиновке» где этой пожилой женщине не довелось пережить столько ужаса и боли, но на крутом повороте, Василина Степановна меня остановила.

- Наденька, а как же дом Домны?! Прошу, давай остановимся хоть на минутку, а вдруг ее сына увидим. Скажу ему хоть одно ласковое слово, ведь уверена, он в нем нуждается, ведь за всю жизнь, скорее всего, кроме как «дебил» или «дурачок», ничего лучше не слышал. А я-то ведь знаю, как больно могут ранить слова, и как начинаешь со временем ненавидеть весь мир, который жестокого оболгал тебя.

Точно, а я ведь совсем забыла об обещании заглянуть в этот двор.

- Конечно остановимся, вот только как бы не стать ненавистными незваными гостями.

- Наденька, только не говори, что ты поверила в сказки Скарлетт о психическом расстройстве Домниного сына. Он просто платит всем односельчанам той же монетой. Поверь, это так и есть. Я через это проходила. Ненависть и презрение не может породить ничего другого, а если его с детства травили, ясное дело что сейчас, он не без удовольствия может отплатить тем же. Да и фантазия у местных извращенная. Это я тоже знаю.

Не спорю, в словах Василины Степановны была какая-то доля истины, мы даже в университете что-то похожее рассматривали, но откуда этому Юре знать о наших помыслах? Не хочу никого обижать, но ведь дыма без огня не бывает.

- Наденька, если ты опасаешься неожиданного поворота событий, можешь не ходить, - прозорливо взглянув на мою испуганную физиономию, проговорила старушка.

- Нет, просто он ведь не знает, что мы с миром.

- Думаю он поймет это с первого слова или даже взгляда. А еще, я просто обязана рассказать ему правду о его матери. Очень сомневаюсь, что о ней он слышал что-то кроме «проститутка» и «помешенная».

С этими словами я точно не могла поспорить.

- Есть кто живой? – бредя по проторенной тропе поочередно выкрикивали мы, но в ответ – тишина.

- Тук-тук, можно? – Василина Степановна легонько постучала в перекосившуюся до невозможности дверь. – Надо же, даже дверь та самая выжила.

Мы несколько минут заглядывали в грязные окна. Наверное, даже если бы кто-то смотрел с той стороны прямо нам в глаза, мы все равно ничего не заметили бы.

- Ладно. Давай не будем зря время тратить а заглянем во внутрь. Если никого дома не окажется, уйдем ни с чем. Значит не судьба.

Едва ступив в коридор, точнее сени, так как коридор в моем понимании нечто другое, я ощутила принеприятнейший запах старья. Создалось такое впечатление, что со времен второй мировой, здесь никто никогда ничего не менял и не избавлялся от хлама. Шагая все дальше я поняла что так оно и было. Маленькое помещение было просто переполнено солдатскими атрибутами, по странной случайности не сопревшими за все эти годы. Хотя, думается, что вонь царит в этих сенях именно потому, что нижний ряд все же медленно тлеет пораженный плесенью. Но кому до этого есть дело?

Старательно оберегая собственный нюх, я изо всех сил сжимала его, чтобы не допустить проникновения убийственного аромата в легкие.

- Господи, неужто в этом доме кто-то может жить? – услышала я Василину Степановну, которая уже распахнула дверь в следующую комнату и была поражена уже следующим видом. – Ладно в сенях свалка, но ведь в доме…

- Это кто там такой умный? – послышалось с дальней комнаты.

Голос был грубым, но тон не устрашающий, что и сдержало меня от побега.

- Не судите строго мои высказывания, но уж слишком здесь все… все… Знаете кроме – трущоба, язык не повернется назвать ваше жилище по другому. Простите меня, ради Бога, но такова правда. Здесь просто не возможно жить.

Не видя еще самого владельца убитой исторической жилплощади, я с ужасом оглядывалась по сторонам и, признаюсь, было противно до ужаса. Все вокруг ветхое, грязное, практически черное. Печка, которая по идее должна быть белоснежной – чернее самой сажи. Потолок весь в дырах и пятнах от сочившейся воды, а на полу ржавые тазик и пару ведер, ловящие стекающие ручьи недавно прошедшего дождя. Справа, за печкой, голая железная койка с обвисшей и порванной сеткой. Пол глиняный, а те доски, которые когда-то его покрывали, кое-где торчат из стен небольшими огрызками. В левом углу, почти под потолком, прибиты гвоздями несколько пожелтевших до невозможности фотокарточек. Стены все облуплены, а те места, где все еще держалась побелка, можно было смело зачислять к архивам с отпечатками пальцев, которых на грязно-желтых кусках было немерено.

В общем, картина ужасающая. И, скорее всего, меня бы не шокировало это зрелище, подумаешь – заброшенный дом, если бы я не знала, что в нем умудряется жить человек. Но с другой стороны, я ведь у городских бомжей в гостях не бывала, думаю жить у мусорного бака или в коробке из под телевизора не лучшая перспектива. Хотя, не факт.

Я старательно взяла себя в руки, искренне веря собственному убеждению – человек сам кузнец своего счастья. Да, бывают разные ситуации в жизни, но я, наверное, никогда не пойму тех, у кого есть руки, ноги, голова и здоровье, а они выбирают путь в никуда. Да, не всем суждено в этой жизни быть королями, но ведь можно же оставаться хотя бы полноценными людьми. Пусть и с минимальным доходом. Другие ведь как-то живут? Пенсионеры, которых мне безумно жалко – выживают, а здоровые тетки с дядьками по помойкам шарятся.  Ну не абсурд?

- А чего мне на вас обижаться. Сам не слепой.

Из комнаты показался не молодой мужчина лет пятидесяти, с длинной черной бородой, а волосы хоть и неаккуратно, но были пострижены. Глаза как две огромные черные дыры, сверкали из под густых бровей. Губ, практически не было видно и, казалось он умеет разговаривать с закрытым ртом. Он был великаном или богатырем сошедшим со страниц давних сказок. Зато одежда была из более близкого прошлого. Галифе и гимнастерка, которые были не просто грязными, а «засмальцованными», как говорится в народе.

- Меня эта разруха ничуть не смущает, все лучше, чем на улице. – Продолжил витязь. – Наверное думаете - «Почему же нельзя в порядок все привести?». Почему нельзя - можно. Да вот только ничего менять не хочу. Кстати, чаю не хотите? Я на чердаке всего лет пять назад самовар обнаружил, так я вам хочу сказать такой чай получается, ммм!

Я молча зыркнула на Василину Степановну, боясь даже представить, как буду что-то пить или есть в этом доме.

- А почему бы и не выпить. Наденька, вы не возражаете? У меня даже пирожки с творогом еще остались.

- Нет, благодарю, но я вовсе не хочу пить. Да и жарко для чаепития. А вы решайте сами.

Я не могла поверить в происходящее. Ухоженная бабулька у которой, скорее всего, дома чище чем в музее, рискнет отпить из рук совершенно незнакомого мужчины, совершенно не понятный чай, а тем более из грязной посуды! Жуть просто! Но, как говорится, дело хозяйское. Не мне учить умудренную опытом женщину.

- Тогда, Юрий, я ведь права, вас Юрой зовут? – мужчина одобрительно кивнул. – Тогда накрывайте на двоих. Я с удовольствием отведаю вашего чая.

Мужчина довольно заулыбался, о чем свидетельствовали не губы, а «гусиные лапки» в уголках глаз. А на меня лишь мимолетно, но понимающе, взглянул.

- Милости прошу к столу. Проходите в эту комнату, все необходимое у меня там.

Глядя на этого приветливого хозяина берлоги, в голове просто не укладывалось откуда у юной Скарлетт такие пугающие вещи в словах звучали. Да, мужчина запущен, вид еще тот, но довольно таки мил и учтив. Неужели жители этой деревушки и вправду так жестоки, как и десятки лет назад?

Мы с Василиной Степановной одновременно зашагали в предложенную нам комнату, которая, кстати говоря, была поприличнее всего, что было «до».

ГЛАВА 18

На окнах пусть старенькие, но к удивлению чистые, висели занавески (скорее всего вышитые еще Домниной рукой). В правом углу стояла прилично засланная кровать, а в левом углу даже имелся телевизор, стоя на каком-то старинном комоде. Груба, которая в зимнее время использовалась в роли батарей, была чисто выбелена, деревянный пол выкрашен в рыжий цвет, а шкаф, сразу по левую руку от двери, выкрашен в коричневый. Между шкафом и телевизором красовался тот самый стол, за который вежливо приглашай нас Юрий и на котором во главе стоял большой, начищенный до ослепляющего блеска, самовар.

- Ну, гости дорогие, присаживайтесь, а я сейчас все приготовлю.

Мы молча сели на довольно таки крепкие, хоть и старые, стулья со спинками, а хозяин все время наполнял стол всякой всячиной. Каждый раз как он открывал, мне уже стало казаться - магический шкаф, на столе появлялись все новые и новые предметы. Красивый, возможно даже серебряный, сервиз именно для чайных церемоний. Чайные ложечки, сахар, варенье, печенье, конфеты и даже пучок свежей мяты. Вся посуда была кристально чистой, чай безумно ароматным, а варенье безусловно вкусным. Но я все равно не изменила своего решения – ничего не есть и не пить в этом доме. Хотя, признаться, соблазн был, а живот предательски урчал.

- Вот, пожалуй, и все. Чем богаты, как говорится, тем и рады. Угощайтесь, милые дамы. – Присев к нам за стол, радостно проговорил Юрий. – Спасибо что зашли. Я уж, если честно, и не помню, когда гостей почивал. Да что там, в этой деревне такого не бывало. А вам спасибо, на добром слове.

- Это вам, спасибо, Юрочка, что не прогнали чужих и незнакомых, но любопытных до ужаса, залетных пташек.

- Потому и не прогнал, что «залетные». Местные сюда ни ногой. Так, изредка обращаются ко мне, когда помощь требуется. Ну там, огород вспахать, сено выкосить, или коров выпасти, или дрова нарубить. Да мало ли еще что. Сами берегут свои силы, даже переступают через отвращение и страх ко мне, лишь бы избавить себя от не легкого физического труда, я ведь мужик крепкий. А так, никому я здесь не нужен, а если даже и интересно чем я тут занимаюсь, все же народ боится в окна ко мне заглянуть – вдруг я как раз кровь пью. – Взрослый мужчина по-детски сгримасничал и оскалившись даже зарычал. – Я ведь не просто человек, я человек-зверь!

Стоило Юрию закончить, как в комнате раздался смех, очень напоминающий раскаты грома. Мужчина смеялся от души, словно анекдот только что рассказал, а не суровую правду жизни. А я смотрела на него и думала о том, как важно в нашем жестоком мире иметь хорошее чувство юмора и быть оптимистом.

- И что же вы, вот так, зная отношение всех окружающих к вам, все равно живете здесь? Не хотелось ли распрощаться с Гарбузиным, ведь судя по всему, ничего хорошего для вас, в нем нет? – вкусно потягивая чай включалась в разговор Василина Степановна, кто-кто, а она уж точно знала, о чем говорит.

- Нет. Не хотелось и объясню почему. Я ведь в детдомах да приютах рос, искренне ненавидя свою мать, которая меня бросила. Я клялся стоя на коленях в маленькой церквушке, что обязательно отыщу женщину, которая соизволила дать мне жизнь, но даже не попробовала взять на себя не легкое материнское бремя. Будучи ребенком, я часто плакал по ночам, не понимая за что со мной так поступили. Окончив интернат, ПТУ, и получив назначение в Гороховку, Хмельницкой области, на должность комбайнера, я послушно туда отправился. Женился, развелся, когда узнал, что жена часто с бригадиром любит по ночам гулять. А когда семейная жизни закончилась, вспомнил свое детское обещание и отправился на поиски женщины, которая подарила мне полную огорчений и боли, жизнь. Отыскать свои корни было не просто, но спустя какое-то время, чудо свершилось. Вы даже представить себе не сможете, как больно мне было узнать правду о своем появлении. Я до сих пор прошу Господа простить мне проклены, которые я слала на материнскую душу. И дня не проходит, чтобы я не вспомнил и не заплакал о матери. Она подарила мне жизнь, отдав свою, а я… Но на этом, как вы понимаете, мои печали не закончились. Поселившись на своей исторической родине, я активно стал наводить справки о маме, и все что слышал, заставляло вновь думать о ней ужасные вещи. Она была обычной деревенской шлюхой, а я ублюдком. Чему тут радоваться? На некоторое время я ушел в себя и перестал активно общаться с односельчанами. Мне хотелось уединиться и хорошенько подумать о жизни. Осознать все. Пересмотреть тот промежуток жизненного пути, который остался за плечами. Найти силы и ориентиры двигаться дальше. Но когда мне вновь захотелось человеческого общества, было уже поздно. Месяца хватило, чтоб меня окрестили психом, дебилом и чуть ли не людоедом. Хотя это я до сих пор не исключаю, может просто не доводилось слышать о себе такое, но подобные мысли в мозгах этих людишек вполне могли зародиться. И тогда я понял, что мне никогда не узнать правду о своей матери. До меня очень быстро дошло, что ее могли оболгать точно так же, как меня. Люди легко могли заклеймить ее «шлюхой» и «сумасшедшей» просто так. Потому что им так хотелось. Потому что они просто не понимали ее и потому, что она не вписывалась в их узкое понимание, каким должен быть человек. Придя к такому выводу я решил  - чего бы мне это не стоило, останусь в этом болоте и буду своим только видом, портить «идеальные» жизни всех тех, кто так умело превращает людей в ничтожества и отбросы. Я нарочно не отстраиваю дом, так как мне порой кажется, мама навещает меня в нем, да и прикасаясь ко всему хламу пытаюсь понять и прочувствовать, какой она была. Может какая-то доля правды во всем что я слышал, судя по разнообразию немецко-русского гардероба в сенях, и есть. Но уверен, моя мать не была ни слабоумной, ни алкоголичкой. Да и все, что с ней случилось, было не просто так. Я это чувствую – вот здесь.

Юрий с огромной тоской в глазах закончил, указывая на левую грудь своей огромной рукой. А Василина Степановна начала, едва сдерживая слезы.

Она поведала этому огромному мужчине всю правду о его матери, ничего не утаила. Она не скрывала того, что Домна действительно опустилась, но и не скрыла ни одной детали того, почему это произошло. Василина Степановна открыла Юрию ту правду, которая была не ведома ни одному живому человеку на этой планете. Правду о том, какой доброй, преданной, чуткой и любящей была его мать. Еще старушка охотно поделилась и тем, что Домна была писаной красавицей и легко объяснила причины ненависти и зависти, как со стороны мужчин, так и со стороны женщин. Не утаила пожилая женщина и моменты из своей личной истории близкого общения с Домной, а в конце добавила, что пусть разговор между ними состоялся всего лишь раз, каждое сказанное Домной слово оказалось весомым и важным. Она рассказала взрослому мужчину такую нужную и важную для него правду, чтобы он мог гордиться своей матерью и жить с чистой душой и спокойным сердцем.

Василина Степановна и Юрий, воодушевленно болтали не жалея ни слез ни смеха. А я все время исполняла роль немого, но безумно благодарного за все, что становилось мне известным в эти минуты, зрителя. Для меня это была самая важная в жизни практическая психология. Медленно, но уверенно я осознавала, что различие между людьми есть, причем не всегда они зависят от воспитания, образования, окружения. Просто есть люди и есть твари. Всего за пару дней я убедилась в том, что жесток не мир в котором мы живем, жестоки сами мы – люди.

Не знаю точно, сколько прошло времени, прежде чем мы вновь оказались в моем комфортном автомобиле с истерически орущим Рыжиком.

- Прости, малыш. Я ведь не думала, что мы задержимся. Беги, прогуляйся минутку, вижу, что уже невтерпеж.

Еще несколько не долгих минут, пока котенок проделывал свои процедуры, Василина Степановна общалась с Юрой, стоя у дома. Когда же малыш сам запрыгнул в машину, моя пассажирка, вооружившись парой баночек презентованного Юрой вареньем и небольшим пакетиком ароматного чая, распрощалась с ним и тоже разместилась в «жуке».

Первую половину пути Василина Степановна восхищенно болтала о Юре. О том как близок он ей по духу. О том, как ей безумно жаль его в пустую прожитой жизни. О том, что он до невозможности похож на свою мать как внешне, так и душой. А еще о том, что сколько живет, столько не перестает удивляться человеческой паскудной натуре. Она то возмущалась, то приходила к выводу что все и всех можно понять. Но когда вновь переплетала свою жизнь и жизнь богатыря Юры, вновь сталкивалась с непониманием и обидой за человеческую жестокость.

Спустя час, может чуть больше, Василина Степановна замолчала. Даже для меня сегодняшний день казался безумно тяжелом и чрезмерно насыщенным, что уж говорить о восьмидесяти шести летней старушке. Прижав к груди моего Рыжика, женщина сладко задремала под его мелодичное мурлыкание.

По дороге в Калиновку я останавливалась лишь раз, чтобы покушать, перевести дух и, конечно же, сходить на право. Но даже тогда, Василина Степановна не проснулась, видно слишком много энергии потратила эта открытая и чуткая дама.

Спустя какое-то время по правую руку я увидела дорожный указатель свидетельствовавший о том, что пункт нашего назначения находится от нас всего в двух километрах и мне все же пришлось потревожить свою «спящую красавицу».

Женщина практически сразу пришла в себя и настаивала на остановке, чтобы привести себя в порядок. Ей так хотелось выглядеть безупречно в деревне, где никогда не было столько злых и завистливых людей. В деревне с которой связаны все ее самые теплые воспоминания. В Калиновке, в отличии от предыдущего пристанища, у нее было больше шансов встретить кого-то знакомого и близкого. А как истинная дама, она просто не могла позволить себе плохо выглядеть.

- Вот так-то лучше. – Смотрясь в миниатюрное кругленькое зеркальце и завершая красить губы, проговорила моя пассажирка. – Теперь можно и с подругами закадычными встретиться, если конечно Бог даст.

Калиновка тоже оказалась довольно живописным селом с приличным населением. Таких богатых домов как в Гарбузине, я не заметила, но то, что и не было среди кирпичных опрятных домиков и таких, как Домнина трущоба -  факт.

Василина Степановна уже привычно управляла мной, лучше любого навигатора, а Рыжик в предвкушении свободы сходил с ума, прыгая на окна и точа ногти о сиденья.

Когда очаровательная деревенская церковь осталась у нас за спинами, Василина Степановна скомандовала остановиться у седьмого по счету дома с желтыми ставнями.

- Вот, Наденька, именно в этом доме мы с Юрочкой были счастливы целых десять лет. – С горечью в голосе прошептала старушка. – Здесь появились на свет наши детки. Здесь я познала счастье быть любимой и желанной женщиной. Именно под крышами этого дома крепло то, что мы пронесли через всю нашу не всегда легкую жизнь. Господи, а ведь дом остался именно таким, каким мы его покинули. Разве выкрашен свежо.

Выйдя из машины, я первым делом «освободила» из железных оков Рыжика, а затем помогла покинуть «жука» и уставшей от путешествий женщине.

- Видишь, дом обшит досками? Он из натурального дерева и деревом обделан. Это Юрочка мой так решил сделать, а затем выкрасил дом во все цвета радуги. Приговаривая – «Вся наша жизнь будет такой же красочной и яркой, так зачем сливаться с серой массой». А Богданчик с Маруськой от восторга чуть с ума не посходили, да все хвастались перед ровесниками несказанной красотой своего жилища, не похожего ни на один из деревенских хижин. Жаль, что сейчас дом просто зеленый с элементами желтого. Скучно и обыденно. А вон там, - Василина Степановна повернулась в строну уходящей вдаль улицы, - видишь лес? В нем мы всегда находили самые большие поляны с грибами и ягодами. А еще, часто занимались любовью, вдоволь насытившись земляникой, переходили к совершенно иным насыщениям. А вон там, в конце улицы, отрезок дороги уходит влево и ведет к бывшим нашим паям, на которых я пропадала вместе с детьми с утра до ночи. А в нашем домашнем огороде, особенно когда  вырастала свекла, мы любили покувыркаться в ее листве. А для того, чтобы оставаться незамеченными, я в момент посевной специально вокруг приличного куска с буряками засаживала все кукурузой. Ох, Наденька, знали бы вы, сколько страстных часов было проведено в огороде этого дома…

Я взглянула на старушку, которая с блеском в глазах огорченно вздыхала за прошедшими, полными счастья и любви днями. А затем и сама выпустила грустный вздох. В моем возрасте Василина Степановна познала практически все женские радости, и материнство, и искреннюю любовь, и небывалую страсть… А что я? У меня даже секса толкового ни разу в жизни не было, о материнстве я вообще молчу, а в то, что когда либо мне посчастливится встретить сводящую с ума любовь, я вообще сомневаюсь.

- Дааа, могу только представить, как хорошо вам здесь было. Знаете, мне кажется здесь даже воздух слаще чем в Гарбузине. В самом воздух витают совершенно другие флюиды.

- Да, Наденька, здесь не болото, а родник, из которого мы вдоволь испили. В свое время.

Взяв под руку Василину Степановну, мы вместе побрели по практически пустынной улице. Старушка и дальше продолжала делиться воспоминаниями, а я внимательно вслушивалась и пыталась все представить.

- О, у дома Рогожиных ровесница моя на скамейке загорает. Не уж-то, Зинка? – встрепенулась Василина Степановна, завидя одиноко сидевшую у симпатичного дома старушку.

Мы не спеша приближались к этой бабуле, но Василина Степановна не торопилась бросаться с распростертыми объятиями к бабуле, которая аккуратно выводила что-то на земле своей палкой. Но когда сравнялись с этим домом, моя бабулька не выдержала:

- Зинка, ты, что ли?

Уронившая, от удивления и неожиданности, свою «кисть», ссохшаяся бабуля обратила к нам свой взгляд. Задумчиво и продолжительно, она сверлила глазами мою Василину Степановну, а потом выпалила:

- Господи, Васька, ты ли это?!

Со слезами на глазах, а вскоре и на щеках, две совершенно не похожие друг на друга старушки утонули в объятиях друг друга. Заботливо утирая влагу с сидящего напротив лица, бабульки просто утонули в воспоминаниях, а мне, уже не впервые за нашу поездку, показалось что я третья нога.

В этот раз мне не хотелось быть немой свидетельницей, мне хотелось оставить двух давних подруг наедине. Это не был случай отчаяния, как на кладбище. Это не была откровенная беседа, с пугающим незнакомцем. Это были веселые воспоминания молодости, от которых, казалось, обе старушки помолодели на десятки лет.

Оставив, хохочущих и плачущих одновременно бабулек на скамейке у Зинаидиного дома, я решила просто насладиться деревенской благодатью, так сказать. Схватив в охапку Рыжика, я просто побрела, куда глаза глядят, и в какой-то момент заметила, что оказалась перед огромными полями, скорее всего теми самыми, о которых не так давно упоминала Василина Степановна.

Ноги привели меня прямо к бескрайнему морю золотистых колосков. Это была такая прекрасная картина, что даже мне захотелось заняться любовью в такой постели из золота. Снизу доносились звуки издаваемые разнообразнейшими насекомыми, а под небом парили какие-то птицы, и тоже не молчали. Подобную красоту мне доводилось видеть лишь в далеком детстве, когда я гостила у бабушки Кати. В ее деревне тоже было тихо и красиво, но это было так давно…

Наблюдая за тем, как золотые волны нежно гоняет ветерок, мне и самой захотелось прикоснуться к такой прелести. Отбросив все сомнения и наплевав на белоснежный сарафан, я просто упала в объятия золота, упиваясь исходящим от него ароматом. Это был аромат моего детства в которое я не без удовольствия окунулась.

Лежа на спине, я с любопытством рассматривала плывущие по небу облака и представляла, как на это же небо, только много лет назад, смотрели Василина и Юрген. Как они вдыхали этот же воздух и как были счастливы вдали от всех нынешних гаджетов и вседоступности. В городе ведь просто не реально вот так легко, укрыться от всего мира. Невозможно уединиться, ведь на железобетоне не растет кукуруза. Невозможно увидеть сразу, так много синего неба, а только клочки, просматривающиеся сквозь крыши многоэтажек. В городе все не так, и возможно именно по этой причине, многие (включая и меня) в свои двадцать пять, понятия не имеют, что значит жить для кого-то кроме себя. Что значит полностью раствориться в любимом, что значит изо дня в день нежиться в любви… В городе все ощущается и воспринимается не так остро, как на воле. Все видно лишь клочками.

Странно, но я – дитя асфальта, полностью прониклась волшебной деревенской атмосферы. Я словно научилась дышать по-новому и какое-то небывалое блаженство проникло прямо в мои вены и сладостно путешествовало по всему телу. Видели бы меня сейчас мои подруги, обалдели бы! Причем каждая по-своему.

Да, как бы печальны ни были мои выводы в сравнениях, но то, что раньше люди были счастливее, это точно. Они не были привязаны к компьютерам. Они не были заложниками каких-то стереотипов и предрассудков. Мужчины и женщины всецело отдавались друг другу, а не виртуальным друзьям, огромнейшей жажде наживы, бутикам, салонам красоты и прочей дребедени. Поэтому самые великие произведения о любви и были написаны в восемнадцатом, начале девятнадцатого столетия. Поэтому именно в те времена происходило все самое великое и прекрасное. Тогда, истинные эмоции и переживания не выкладывали на всеобщее обозрении в соцсетях, а жили ими. Тогда люди умели любить по настоящему, а не для пиара. Тогда мужчины и женщины любили, а не играли в любовь… Сотни лет назад люди просто жили.

Вот до чего заставил додуматься меня этот пьянящий воздух. Вот к каким выводам я пришла благодаря искренней истории одной женщины. Вот к чему в жизни нужно стремиться и пытаться объяснить людям, что жизненные ценности никто не отменял.

Провалявшись в высоких колосках больше часа, я, чувствуя что могу просто на просто отключиться, решила покинуть этот прелестный, живописный уголок. Скорее всего, я вряд ли когда-нибудь еще вернусь сюда, но частичку этой атмосферы я унесу в своей душе и обязательно расскажу о своем приключении всей своей дружной братии.  А еще, на память о проведенном времени в «золотом море», я прихватила с собой букет из этого самого «золота».

ГЛАВА 19

Когда мы, с довольным до невозможности от бескрайних возможностей пошалить Рыжиком, возвращались к дому у которого оставили Василину Степановну, я еще за несколько дворов увидела небольшую толпу, образовавшуюся у той самой скамейки на которой мило беседовали подруги. А когда до дома оставалось пару десятков шагов, я поняла, что собственно происходит.

Моя очаровательнейшая Василина Степановна своим появлением в Калиновке произвела настоящий ажиотаж. За какой-то час она сумела собрать вокруг себя больше десятка бабулек и даже парочку дедулек. А еще, вокруг стариков роем носилась голомозая детвора. Вот это и называется – родина. Не то что Гарбузин.

Все собравшиеся в кучку местные старожилы весело смеялись, по-видимому, вспоминая бурную молодость. Чумазые же дети сходили с ума по своему, поднимая вокруг своих прабабушек и прадедушек пыль столбом.

Мое прибытие так бы и осталось незамеченным, если бы не Рыжик, который успешно высвободился из моих пылких объятий и запрыгнул на ставшие родными, колени Василины Степановны.

- Ооо, Наденька моя поди вернулась! – из толпы прозвучал обрадованный возглас.

Дальше было беглое знакомство и неминуемое прощание.

В глазах своих давних приятельниц, Василина Степановна выставила меня просто героиней какой-то. Каждая бабушка и дедушки, не забыли крепко обнять меня и поблагодарить за такую гостью. А когда мы собирались уезжать, нам из каждого двора стали вручать гостинцы. Кто презентовал домашнее молоко, кто свежеснесенные яйца, кто банку сала, а один дедуля целую связку тараньки. В общем, мой маленький «жук» моментально превратился в популярные нынче магазины «натурпродуктов», без всяких ГМО и разнообразнейшей отравы медленного действия (дозревателей, красителей, стабилизаторов…). Все были рады встречи с давней жительницей их деревни, и даже те, кто когда-то не являлся другом, пришли повидаться. Спустя огромное количество прожитых лет, всем этим старикам уже не было что делить и чему завидовать. Им оставалось лишь делиться воспоминаниями, а некоторым жалеть о том, что они не так красочны, как у бывшей соседки.

Когда же в «жука» были загружены три самых важных составляющих этой поездки, я имею ввиду себя, Василину Степановну и Рыжика, со слезами на глазах, мы покидали этот райский уголок под названием Калиновка. Даа, что тут скажешь, даже название подходящее. В этой деревушке все и всё цвело и пахло, как калина весной.

Вымотанная до невозможности, моя пассажирка в этот раз не обронила ни слова о полученных от встречи эмоциях, а лишь:

- Наденька, ты не будешь против, если я немножко вздремну, уж больно много энергии было сегодня растрачено. Много впечатлений, переживаний… Я потом тебе все-все поведаю. Хотя, думаю тебе не очень-то будет интересно выслушивать о долях Таньки Звездуновой, Зинки Трегубовой, Оксанки Вдохновенской и всех прочих стариках. А мою историю ты и так знаешь.

Усталость старушки слышалась даже в голосе, а из ее глаз исчез озорной блеск.

- Конечно я не возражаю. Отдыхайте. Как только мы доберемся до нужного места, я вас разбужу.

- Это как это, до «нужного места»? Мы что, разве не домой едим? – вяло поинтересовалась бабулька.

- Пока еще нет. Но не переживайте, это будет нашим последним пунктом в небольшом путешествии по стране.

Когда я заканчивала отвечать, Василина Степановна, не совсем удобно опрокинув голову на спинку, начинала посапывать, а Рыжик, поспешно мостился на ее коленях.

Это задуманное мной путешествие оказалось познавательным и интересным, но только на два села у нас ушло намного больше запланированного мной времени. Калиновку мы покидали вечером, на сегодняшнее попадание в Елино, вообще надежды не было. Я не спеша вела машину в нужном направлении, твердо решив, что последняя деревня из моего списка будет навещена завтра утром.

Елино, это деревушка находящаяся в Черниговской области, и когда мы оказались в самом Чернигове, то я уже знала, что воспользуюсь для ночлега одной из гостиниц этого города. От Чернигова до нужной деревни не так уж и далеко, каких-то полтора часа езды, поэтому мы спокойно можем отдохнуть и с утреца направиться в нужное место.

Успешно разместившись в небольшом, но уютном отеле, мы, сладко выспавшись, уже в девять часов утра вновь оккупировали моего «жучка».

Василина Степановна тщетно пыталась у меня узнать, куда это мы направляемся? Но то, что в этих местах она никогда ранее не бывала, знала точно.

- Наденька, может вы что-то путаете, ну нет у меня с этими местами ничего общего. - Старушка заметно нервничала, и вновь перешла на «вы». – Ну, если у вас тут какие дела, то я не возражаю конечно…

- Нет у меня в этих краях никаких дел. А в том, что с этими местами у вас точно найдется что-то общее, можете даже не сомневаться. – Я довольно и загадочно улыбнулась.

- Я просто ума не приложу, куда вы меня везете?

- Василина Степановна, доверьтесь мне. – Видя как женщина не на шутку начинает паниковать, я все же сменила шутливый и загадочный тон на успокаивающий и обнадеживающий. – Я ведь говорила вам в начале нашей поездки о ее причинах? Вы должны отпустить прошлое и жить, пусть менее очаровательным, настоящим.

- Да, но кажется это уже произошло. Меня больше ничего не гложет и вчерашний день, как будто вдохнул в меня новою жизнь. Я облегчила свою душу у могилы матери. Я вдоволь насмеялась со своими старинными подругами. Я словно в один день вновь пережила всю свою жизнь, и осознала, что она, в отличие от Танькиной, еще не закончилась. А еще, лишний раз убедилась в том, что она не была пустой, как у Марфы, которая так и не вышла замуж, не родила ребенка, ни дня не была счастлива так, как я все свои шестьдесят восемь лет. Вчера я, наконец, поняла – не нужно ждать смерть, нужно продолжать жить, а старуха с косой придет тогда, когда будет нужно. Так что Наденька, вы свою миссию выполнили на все сто процентов, а возможно даже больше. Научили старушку правильно воспринимать остаток жизни. Сумели заставить меня отпустить прошлое.

Все сказанное этой не молодой, видавшей жизнь женщиной, незамедлительно вызвало в моих глазах влагу. Это было так приятно слушать, и даже все вместевзятые благодарности моих Анфисок и Лизок за помощь в их делах, ни на грамм не сопоставимы с этими словами благодарности. Я едва сдерживала себя чтобы не разрыдаться, но о цели последней поездки все же не проговорилась, боясь, как бы Василина Степановна не отказалась от новых переживаний. Но я точно знала, что ей это нужно.

- Василина Степановна, милая моя, хорошая. Я безумно благодарна вам за такие теплые слова, которых я может и не заслуживаю. Вы сами проделали всю работу над собой, я лишь подтолкнула и дала шанс выплеснуть все наболевшее наружу. Позвольте мне завершить задуманное именно так, как то должно быть. Еще каких-то пятнадцать минут езды, и вы все узнаете. Остался не закрытым один маленький, но очень значимый для вас жизненный вопрос.

На этом наш разговор был закончен. Я внимательно следила за указаниями навигатора, а Василина Степановна продолжала попытки понять – какой вопрос еще не закрыт, но уже мысленно, любуясь мелькающими за окном пейзажами. А наша общая радость по кличке Рыжик, смиренно дремал на пассажирском сидении рядом со мной.

Мой Джи Пи Эс безошибочно привел нас к очередному указателю населенного пункта, в который мы и направлялись. Я уверенно въехала в Елино, но куда было ехать далее, не имела ни малейшего понятия. Спрашивать дорогу у Василины Степановны в этот раз не выйдет, пришлось обращаться за помощью к местным жителям. До последнего сохраняя интригу, я, чтобы спросить где находится памятник советским воинам погибшим при освобождении села, останавливалась и выходила на улицу, как можно дальше от «жука», и как можно тише спрашивала у прохожего куда нужно ехать.

Хватило четких указаний симпатичной бабульки, и через пять минут мы были на нужном месте.

- Где это мы, Наденька? – все еще ничего не понимающая старушка задала вполне логический вопрос.

- Мы там, где вы поставите жирную точку, и закончите исповедь всей своей жизни. – Как можно более учтиво и тактично прошептала я, бережно беря Василину Степановну за руку, помогая выйти из автомобиля. – Сейчас вы видите перед собой памятник погибшим при освобождении этого села советским воинам. Это место можно смело считать могилой тех, кто отстоял мирное небо над нашими головами да так и не смог вернуться домой. В табличке, которая виднеется на монументе, навсегда вписано имя вашего отца. Он погиб как герой. Он достоин вашего последнего слова.

Я смотрела на Василину Степановну глазами полными слез, а она свои уже не сдерживала:

- Спасибо, Наденька. Я даже представить себе не могла… Я ведь всю жизнь не знала, где покоится отец, а вы…

Горячо обняв меня в знак благодарности, Василина Степановна шаг за шагом подступала к обелиску. Она не падала на колени, как у могилы матери, она стойко держалась, шепча такие важные слова, проводя ладошкой по табличке с именами.

- Папочка, я уже и надеяться перестала, что когда-либо наша встреча может произойти... Спасибо за эти прекрасные дни, яркое солнце, чистый воздух, счастливую жизнь без войны. Спасибо что защищал. Спасибо, что защитил. И… И, прости, пожалуйста, что мой Юрочка, это Юрген, враг, от рук которых ты пал… Но, надеюсь, с  той высоты, на которой ты сейчас находишься, тебе было видно, что мой муж был достойным человеком. Он был намного достойнее многих советских людей, а еще, он сделал твою дочь по-настоящему счастливой. Прости…

Дальше было несколько долгих молчаливых минут, а потом Василина Степановна возвратилась ко мне и вновь сковала в кольцо своих рук.

- Я никогда не забуду всего, что ты для меня сделала в эти дни. Спасибо тебе, доченька.

Я не смогла сказать ни слова. Два очень разных поколения слились в этот миг воедино и уронили на землю в далеком селе Елино не один литр соленой влаги. Вот так то, совершенно неожиданно даже для самой себя я в мгновение ока превратилась в нюню. Но, могу вас уверить, это того стоило.

Слезы Василины Степановны были неким доказательством того, что я действительно оказалась полезной. Мои собственные – свидетельствовали о том, что у меня есть душа и сердце, обязательные атрибуты не только человека, а и хорошего психотерапевта. Да, нас учили не пропускать через себя эмоции пациентов, не брать близко к сердцу ту или иную ситуацию, уметь держать дистанцию. Учили быть профессионалами своего дела, но не растворяться в чужих проблемах и радостях, как с легкостью поступила я. А как по-другому? Разве может хирург, не до конца доведя операцию остановиться, опасаясь заразиться от пациента язвой или аппендицитом? А существуют ли такие художники, которые из-за чувства страха перестают писать, только лишь потому, что боятся раствориться в своих картинах? Или первый учитель перестает вкладывать душу в каждого своего ученика только лишь потому, что это не его дитя? Нет. Я считаю, для того чтобы стать профессионалом в выбранном деле, обязательно нужно отдаваться ему до конца и вкладывать душу.

Наша пребывание в деревеньке Черниговской области, заняло ровно столько времени, сколько Василина Степановна провела у обелиска, затем была долгая дорога домой.

ГЛАВА 20

- Наденька, еще раз спасибо и, простите меня ради Бога, что я всю дорогу спала, силы уж совсем не те, что в сороковых. – Виновато улыбаясь и потирая ладошкой заспанные глаза  принялась извиняться Василина Степановна, доставленная прямо к собственному подъезду. – Слава Богу, дома. Но как только восстановлю запас энергии, обязательно к вам загляну. Обещаю. Дай вам Бог всего, чего вы заслуживаете, а сейчас берите пример с меня - отправляйтесь домой и отдыхайте. Мы с вами неплохо попутешествовали и просто заслуживаем на короткое уединение и заключение в стенах собственного жилища.

- Это точно, - потирая свои уставшие до невозможности от дороги глаза, согласилась я.

Доставив старушку, со всеми принесенными для нее дарами (кроме тараньки, ее Василина Степановна наотрез отказалась брать, а мне посоветовала с «холодненьким пивком употребить»), прямо до квартиры, я вежливо отказалась от приглашения зайти на чашечку чая. Василина Степановна была безумно уставшей, да и мне, не мешало бы хорошенько выспаться в собственной кроватке. Какой уж тут чай?

Даже не представляете, какое это блаженство – засыпать совершенно счастливым и удовлетворенным человеком! Я прежде никогда не ложилась спать с подобным ощущением полной гармонии. Это дорогого стоит – помогать людям и получать от этого бесконечное море позитива для себя лично. Наверное, это и есть – призвание. И вот я уже сумела сделать немного счастливее целых два человека! То ли еще будет. : )

Хорошенько повалявшись в ванной, несколько раз удачно избежав полного погружения в сон под водой. Успешно приговорив последние пирожки с творогом, запивая их огромным количеством молока. Выкупав и накормив своего Рыжика. Я, полностью довольная всем произошедшим за последние дни, крепко зажав в своих объятиях котенка, с улыбкой на губах и легкими мыслями в голове, провалилась в самый крепкий сон, который только возможен.

Кстати, в университете мы много говорили о снах и их значениях. Я пропустила не одну лекцию по этому поводу, а некоторые просто проспала, но это совершенно не мешает мне согласиться с Зигмундом Фрейдом который трактовал сон как «царскую дорогу в бессознательное». Но, если честно, сон с точки зрения науки, мне не особо интересен. Согласна, для человека моей профессии это просто непростительно, но… Я люблю поспать и тем более люблю видеть добрые красочные сны, как все нормальные люди, а с какой стати они появляются в мозгу, мне (да простят меня великие знатоки этого дела) совсем неважно. Вот такой я скверный психолог и психотерапевт, которому совершенно до лампочки многолетние труды философов и прочих великих личностей. Я не люблю вникать во всю эту лабуду, а скажу так – все в нашем мире индивидуально. У каждого человека своя душа и личные взгляды на все, а моя задача лишь разобраться какие именно. Понять что нужно именно его сердцу и помочь не только словом, а и делом. Даже если при этом я никакой не психотерапевт, а просто умелый слушатель.

Проспала я долго. Просыпалась еще дольше. Знаете, хорошо, конечно, когда ты работаешь сам на себя и можешь позволять себе любимому начинать рабочий день в удобное для себя время, но ведь это такой соблазн вообще не попасть на свое рабочее место. Радовало одно, на двери в мой кабинет красовалась табличка с указанием определенных часов приема, так что как ни как, но к десяти я просто обязана оказаться в рабочем кресле.

Напоминая самой себе старуху Шапокляк я, не расставаясь со своей «крыской» по кличке Рыжик, все же смогла вытащить нас двоих за территорию уютной квартиры.

На улице шел дождь. Небо, как будто прорвало, и он ни на минуту не прекращался целый день. Вынуждена признаться, мне не малого труда стоило «отработать» этот пасмурный, шепчущий колыбельные, день.

Сегодня Василины Степановны у меня на «приеме» не было, что меня даже немного расстроило, так как двух дней с головой хватило полюбить эту женщину и привыкнуть к ее интереснейшим рассказам. Вдобавок к этому, никакая другая живая душа так и не заглянула в мою дверь. Хоть какое-то разнообразие в мой трудовой день внесли несколько звонков. Искренне порадовала меня моя первая пациентка, не побоюсь этого слова, Майя, с восторженными рассказами о предстоящей поездке за границу со своим любимым Назаром. Кристина Кутоян, тоже повеселили меня своими семейными подробностями. Алинка словно соловей щебетала о своем новом увлечении Паше, которого она намеревалась раскрутить на поездку в Париж. В общем, жизнь у всех, кроме меня любимой, бурлила. Но, я тоже каждой из них обещала при встрече поведать интереснейшую историю длинною в жизнь. Думаю, каждой из них будет что и для себя почерпнуть. А врачебная тайна… Вы серьезно считаете что все врачи строго придерживаются этого правила?

В конце «рабочего» дня, я просто расслаблялась  забросив ноги на стол, беседуя с одним-единственным «пациентом», который никуда не мог от меня деться, даже если бы очень сильно захотел – Рыжиком. Я битый час пыталась выяснить у него – почему он все же Рыжик? Но, этот «пациент» был для меня чем-то сродни «висяка»  в милицейском деле, то есть – безнадежен.

От угнетающего меня безделья, я решила побеседовать с котом, так сказать – поднатаскаться. Уверена, если бы какая-нибудь живая душа в этот момент наблюдала за мной, психологическое отделение одной из наших больниц приняло бы меня с распростертыми объятиями. Я, будучи в здравой памяти пыталась выяснить у котенка причины его любви к кличке Рыжик? Почему он решил отреагировать именно на это слово? Может одного из родителей так звали? Может он не хочет быть таким как все обычные коты? Или он просто боялся остаться блохастиком и схватился за первую попавшуюся кличку? В общем, общаясь с почти спящим котенком, я пришла к выводу, что ему просто нравится отзываться на именно такое буквосочетание. А еще я поняла, что ему нравится, когда с ним общаешься на равных. Не кот, а чудо природы.

Последующие две недели моей «практики», были одинаковыми до невозможности. Каждый рабочий день я активно продолжала общаться с котенком и ждать чуда. Понимание того, что Василина Степановна (которая пару раз радовала меня своим присутствием и кулинарными шедеврами) забрела ко мне просто по какой-то счастливой случайности, прочно закрепилось в мозгу. А еще все чаще там звучало – «Кому ты нужна со своей кустарной психотерапией?». Человек при деньгах – пойдет к проверенному специалисту. Человек без денег – разберется в своих проблемах сам. А других вариантов не дано.

Спасало лишь то, что я по своей натуре оптимист. Всегда старательно смотрю в будущее с положительным настроем, искренне веря что оно будет прекрасным. Но с другой стороны, в моем подсознании укреплялась, как самый противный репейник, мысль о том, что я просто на просто неудачница. Конечно, эту мысль я старательно закапывала как можно дальше в свое подсознание и всячески пыталась ее не выпускать оттуда, но отсутствие как клиентов так и денег, болезненно и назойливо вытаскивали ее наружу.

- Дочка, как ты там? Как дела твои? Практика? Много ли пациентов? Не звонишь, не заходишь. Все ли у тебя в порядке? – на второй неделе услышала я в трубке телефона мамин голос.

К родителям я не наведывалась и старалась не звонить, максимально избавляя себя от возможности поплакаться. Только нежелание зачислять себя в ряды неудачников, не давало расклеиться.

- Ничего, мам, все нормально. Клиентов не много, но прорвусь, как говорится. – Совершенно сжато проговорила я, стараясь придать голосу как можно больше радости и уверенности, а глаза в этот момент были уставлены на два наполовину засохших пирожка принесенных несколько дней назад Василиной Степановной. – Ты мне лучше расскажи как дела у вас с папой, а то ведь я все никак до вас не доеду. Да и, уверена, у вас все равно не окажется лишнего времени на пустую болтовню.

- Ой, дочь, я рада, что у тебя все хорошо. А у нас с папой тоже все как всегда хорошо. Вот, звоню попросить тебя поухаживать за моими любимыми фиалками, пока мы будем две недели отдыхать в Турции. Представляешь, мама одного моего малыша, как раз владелица туристического агентства. Ты естественно в курсе, что я никогда в жизни взяток не брала. Так Эмма Размундовна решила отблагодарить меня путевкой на две персоны в Турцию, где все ол инклюзив. Я отпиралась, как могла. Но она настояла, что это мизерная для нее плата за здоровый блеск в глазах ее Ахмеда и его здоровье в целом. В общем, вылетаем послезавтра. А ты дня через три, зайди, полей цветочки. Да и пригляни, чтобы в квартире все было хорошо. Надеюсь, я тебя не слишком обременю?

Слушая маму мне казалось, что еще немного и она просто взорвется от распиравшего ее счастья! Да, они с папой были отличными специалистами в своем деле, можно даже сказать волшебниками, но именно по этой причине за всю свою жизнь им всего пару-тройку раз удалось выехать на курорт и то, не дальше крымского побережья. Они вечно привязывали себя к дому, боясь оказаться необнаруженными, когда кому-либо из их пациентов понадобится помощь. Сейчас же видно созрели, и слава Богу!

- Мамочка, ну какие могут быть вопросы, я конечно присмотрю и за домом и за фиалками. Езжайте, наслаждайтесь! Хоть раз в жизни отдохните по-человечески.

Перекинувшись еще несколькими незначительными фразами с мамой и повесив трубку, мне вообще захотелось завыть. Родители верят в меня, а я… Что тут скажешь?.. Но где мне взять клиентов, если никакой сволочи не нужны психотерапевты! Черт, и почему это в Голливудских фильмах люди моей профессии как сыр в масле купаются? В Америке что проблем у людей больше? Я бы так не сказала. Тогда почему ко мне не стоит очередь?

Я засорила весь интернет с его бесплатными досками объявлений своими координатами и кроме трех звонков с предложением работать в чьей-то клинике, на определенных условиях и фиксированной зарплатой, и одним звонком с вопросом помогу ли я в борьбе с алкоголизмом, тишина. Хотя я и прокричала в трубку, что «Алкоголизм, это мой конек!». Видно, слишком радостно это прозвучало, так как никакого алкоголика или алкоголички, я у себя на приеме не обнаружила.

С каждым днем мне все труднее было заставить себя идти на работу, которая должна была приносить как моральное так и материальное удовлетворение, как в случае с Василиной Степановной. А приносила лишь ежедневное разочарование.

Удачей в своей «взрослой» жизни я пока считала лишь знакомство с Майей и помолодевшей и взбодрившейся после нашей поездки Василиной Степановной. Ну, еще котенок очень даже кстати появился на моем пороге. Рыжик для меня стал просто находкой. Он всегда вызывал у меня улыбку своими шалостями, когда не расплакаться сил уже не оставалось. Но глядя на веселого черного попрыгунчика, который наполнял мой пустой кабинет теплом и солнцем, я все же верила, что рано или поздно и сама запрыгаю от счастья за еще одну спасенную душу.

ГЛАВА 21

Мамина просьба о помощи, пришлась как нельзя кстати. Возможно именно это и спасло меня от голодной смерти и привселюдного признания своей несостоятельности и беспомощности. Деньги ведь, которыми рассчиталась со мной Василина Степановна, за две недели тунеядства испарились, а другим заработком пока даже не пахло.

Я ответственно следила за домом, каждый вечер навещая пустующие комнаты. Но главное кладовку с консервацией, морозильную камеру забитую до верху всем, чем только возможно и, естественно, холодильник на котором красовалась записка: «Надежда, зная о твоей любви к еде и полному отсутствию кулинарных способностей, оставляю тебе на съедение голубцы, битки, селедку под шубой, немного куриных котлеток и твой любимый медовик в моем исполнение. Голубцы, шуба и торт – в холодильнике, а все остальное в морозильной камере. С голоду пропасть не должна. Надеюсь, как приготовить замороженные продукты ты разберешься. С любовь твои родители.

P.S.: Не забывай поливать цветы».

- Спасибо что напомнила, - лакомясь своим любимым тортом, я хихикала над P.S. – Наверное, мамочка, ты меня слишком хорошо знаешь. Я бы точно забыла.

Ежедневно я бродила по родным комнатам и понимала, что возвращаться сюда я не хочу. Нет, я безумно люблю родителей и эту квартиру и соседей и всех-всех-всех, но вернуться сюда, означает проиграть не бой - войну. Войну с реальностью. Я просто не имею права сдаваться в самом начале своего личного жизненного пути. Нет, ну я буду не Юнг, если не смогу выстоять и завоевать звание самого авторитетного психотерапевта нашего города, а может и страны… А что, все еще очень даже может быть : )

Именно в момент, когда я пыталась понять, упав на старенькую софу в гостиной, – как мне жить дальше, зазвонил стационарный телефон и я автоматически сняла трубку.

- Да, слушаю.

- Надька?

- Да, - осторожно подтвердила я, хотя понять не могла, кому это вздумалось искать меня здесь?

- Ну слава Богу, а то я уж и отчаялась отыскать тебя в наших трех соснах, - прозвенело на том конце провода.

- Наташа? – лишь благодаря дефекту речи я в памяти разыскала человека, которому он принадлежал. Это картавое «Р», все школьные годы резало слух всем учащимся моего класса.

- Приятно, что узнала, - как-то уныло прозвучало из трубки.

- Еще бы, тебя да не узнать! Наташ, как дела-то твои? Куда ты подевалась? Как школу закончили так ты и пропала, а сейчас словно гром среди ясного неба. Выкладывай все как есть, если уж решилась позвонить. Ты ведь знаешь, я страх как люблю вникать в чужие жизни. Да, кстати, почему это ты звонишь родителям, я ведь давным-давно здесь не живу и тебе просто повезло, что именно в эту секунду я оказалась в их доме. Ты, наверное, не в курсе, что сразу после своего поступления я переехала на съемную квартиру.

- Я просто уже неделю вижу тебя в нашем дворе, вот, решила набрать.

- Прикольно, неделю видишь и только сейчас набираешь. Вот если бы я тебя заметила где-то, не важно, в родном дворе или же на городской площади среди толпы, или на рынке… Не важно где, но я бы тебя так просто не отпустила! Мы ведь так давно не виделись, думаю, нам будет о чем потрещать.

- Да так… - неуверенно проблеяла Ангелина, но моментально сменила тон на решительный. - В общем, нужно встретиться. Ты мне как психотерапевт нужна. Слышала, ты свой кабинет открыла. Говори адрес, я заскочу.

Холодно, отдаленно, скупо. Совсем не похоже на ту Наташку, у которой просто рот не закрывался, дай поговорить о мальчиках и о любви.

- Записывай, - я послушно принялась диктовать адрес. - Только сегодня меня уже там не будет, а завтра с утра жду подругу, а не пациента. Слышишь – по-дру-гу.

- Боюсь, не получится. До завтра.

- До завтра.

Услышав короткие гудки, я вообще не поняла - что это было, продолжая сидеть с раскрытым от удивления и возмущения ртом.

Наташа, как и я, была единственным безумно любимым ребенком у своих родителей. А еще любимой внучкой двух комплектов бабушек и дедушек, которые чуть ли не на руках ее носили. Она не была красивой до безумия девчонкой и с детства были проблемы с буквой «Р», но обладала какими-то совершенно магическими способностями легко сводить с ума любых парней. Наверное, это «что-то» и есть та самая «изюминка», обладать которой должны все настоящие женщины.

Наташа не входила в состав нашей семерки ангелов, но лишь потому, что сама этого не желала. Герберова всегда жила в своем собственном мире, хотя и не сторонилась дружбы, все же держалась особняком. Именно Герберова Наташка первой из нашего класса начала встречаться с мальчиком. Первая поцеловалась, и первая узнала каков на вкус секс и оргазм, без стеснения рассказывая нам, неопытным, о своих приключениях и ощущениях. Мы же раскрыв рты, внимательно ловили каждое слово. Наташа жила совершенно безоблачной, счастливой, полной любовных переживаний и приключений, жизнью. Поступив в престижный вуз на факультет иностранных языков, она продолжала сводить с ума всех, получая от этого удовольствие и удовлетворение. Но потом наша связь прервалась. Герберова, в один прекрасный момент, просто исчезла из наших радаров, а мы и не стали ее разыскивать.

Оказавшись в своей квартире, мне безумно хотелось поделиться новостью о неожиданном появлении Герберовой со всеми подругами, но что-то меня сдержало. Немного поразмыслив, решение не гнать лошадей нарисовалось в моей голове само собой. Успею еще обрадовать свой семицветик, а пока нужно во всем разобраться.

Я с нетерпением ждала встречи с Герберовой, но, признаться, немного переживала за ее душевное состояние. Я неоднократно помогала ей разбираться в любовных треугольниках или в жизненно важном вопросе любит она Васю или Колю. Но я уверена – это другое, и мне остается лишь надеяться на то, что и теперь, я не упаду в грязь лицом. А может дело вовсе и не в любви? Может в семье что-то случилось? Уж больно странный голос был у Наташи.

Прихватив с родительского холодильника несколько кусочков тортика, я целое утро кипятила чайник, чтобы по приходу Ангелины, начать с дружеского чаепития. Ко второй половине своего «рабочего» дня, думала, мой бедный агрегат взорвется нафиг, или сгорит. Только в начале пятого, его мучениям (как и моим) пришел конец – в мой кабинет постучали.

- Да-да, войдите, - волнующе проговорила я слова, которые хотелось бы повторять как можно чаще, а не два раза в месяц.

- Можно, Надежда Мироновна? – чуть повеселее нежели накануне, прозвучал знакомый голос, и в кабинете появилась Наташа.

- Ната! Как же я рада тебя видеть! – сдержать свои истинные эмоции, как я это планировала с учетом нашего «душевного» телефонного разговора, мне все же было не под силу, и я просто набросилась на Герберову с распростертыми объятиями, как в детстве.

- А я тебя!

Обнимались мы не очень долго. Почти сразу перешли к взаимным комплиментам и откровенному рассматриванию друг друга.

- М-м-м, Надька, а ты все так же подражаешь Попес. Молодец, - одобряюще протянула Ангелина, пристально рассматривая мои «достоинства». – Вот только… По-моему, тебя все же как-то поубавилось немного.

- Ага, не поспорю, - не вдаваясь в подробности о своей самостоятельной жизни впроголодь, скромно ответила я и сразу перешла к подобным заявлениям в адрес Наташи. – А ты, я смотрю, кардинально изменилась. А еще не просто сбросила пару кило, которых у тебя и так не было в избытке, а просто истощала! Нет, выглядишь ты не плохо, но уж слишком худосочная. Хотя… может это я по сравнению с собой, так тебя вижу. – Попыталась пошутить я, чтобы не сильно ранить истинными «комплиментами» и без моих слов убитую девушку.

Передо мной стояла молодая, но какая-то измученная и уставшая девушка. В ней было все, так сказать  стандартный набор каждого человека – руки, ноги, голова. Но отсутствовал главный фактор именуемый ДУШОЙ.

Моя одноклассница в эти минуты напоминала мне те самые «суповые наборы», которые пользовались популярностью среди пенсионеров. Ничего лишнего – кожа и кости. Ее скулы торчала сильнее, чем не очень короткий нос. Хотя, признаться, раньше ее нос никогда не привлекал к себе лишнего внимания. Волосы, туго собранные в скудную гульку-дульку на самой макушке, лишь открывали и подчеркивали все недостатки чрезмерной худобы. Ее глаза, которые всегда были в числе достоинств Герберовой, из-за присущего им умопомрачительного блеска, сейчас были камнями мутной воды, закованные в темно-синие озера. Говорят, «синяки» под глазами появляются у людей, когда их печень не в порядке. Может именно поэтому Наташа сейчас находится в моем кабинете? Не смотря на ее идеальный прикид, я просто не узнавала в этой засушенной даме свою школьную подругу. Врожденным вкусом она обладала всегда, и, слава Богу, хоть это не растеряла за время своего отсутствия. Мысль о том, что ее привела в мой кабинет именно какая-то страшная болезнь, постепенно укоренялась. Ну не может здоровое тело так выглядеть! НЕ-МО-ЖЕТ!

- Спасибо за попытку сгладить правду, - словно заглянув ко мне в голову, процедила Наташа. – Но знаешь, я и без того, что легко читаемо на твоем лице, знаю - вид у меня не совсем презентабельный. Да что уж там – отвратный. Но обо всем по порядку.

Каких-то полчаса мы отвели дружеской беседе обо всем что было раньше, о том что нас связывало когда-то. Бегло побывали в школе. Затем в универах. А потом Ангелина резко свернула в другом направлении.

- В общем, Надь, говорить о прошлом нет смысла, о нем мы знаем все. Я здесь чтобы ты помогла разобраться в настоящем, иначе я просто сойду с ума.

Улыбка, которой Наташа меня совершенно не баловала, в этот момент исчезла вовсе. Веселые школьные воспоминание остались там, где им и было место. А оказавшиеся на моем столе сто долларов окончательно провели грань между дружбой и работой.

- Наташ, ты что, я никогда не возьму с тебя денег. Я всегда помогу тебе, в любое время дня и ночи. Когда только это тебе понадобится, но не как хапуга, судя по купюре, а как подруга. – Нет, ну это точно карма! Мне в очередной раз приходилось отказываться от оплаты, боюсь если так дальше пойдет… Но по другому в данной ситуации я поступить не могла. – Спрячь немедленно, а то я обижусь.

- Надежда Мироновна, перестань. Все мы люди и все зарабатываем на свой кусок хлеба как умеем, и если ты не возьмешь от меня оплату, обижусь я, и обращусь к другому специалисту. Мы работаем для того чтобы зарабатывать, а не дружбу водить в рабочее время. Чистая и беззаботная дружба осталась далеко за поворотом юности, теперь же есть жизнь без иллюзий и родительской опеки. Настоящая. Со всеми ее достоинствами, недостатками и потребностями. Так что прекрати.

Слова Наташи были сухими и категоричными. А еще – здравыми. Действительно, мы уже не в школе, и если она пришла именно к психотерапевту, пусть даже им оказалась ее одноклассница, его работа должна быть оплачена.

- Хорошо. Убедила. – Я поспешно убрала со стола раздражающую глаза купюру. Может для Наташи я просто психотерапевт, но она все же моя подруга, а эта зеленоватая бумажка кричала о другом. – Что ж, Наталья Петровна, слушаю вас. Что вас беспокоит? С чем вы ко мне пожаловали и в чем причина вашего недуга?

Состряпав важную физиономию, максимально серьезно, как на допросе, начала я свой долгожданный сеанс. Мой помощник, Рыжик, активно мостился на коленях у Наташи, желая принимать непосредственное участие во всем происходящем. Видно ему по вкусу пришлась наша совместная практика и он тоже решил стать не просто моим любимцем, а незаменимым во всех вопросах специалистом.

Не ожидавшая такого внимания со стороны не замеченного до недавнего времени котенка, Наташа все же не стала его прогонять, а хоть и отстраненно, но ритмично, поглаживала мурчащее чудо.

- Надь, можно я все же буду тебя называть просто Надей, а не по имени отчеству?

- Да. Можно. – Все в том же деловом духе лаконично ответила я и полностью настроилась вникнуть в проблему дорогого сердцу пациента. Может хоть в этот раз у меня получится поработать словно в Голливудских фильмах. : )

- В общем, я к тебе с такой проблемой – парней так много холостых, а я  стала любовницей женатого. Отчего теперь просто схожу с ума. А слова моей бабки Арины, которая все время моей бурной молодости отучала меня заглядываться на чужое – «Чужая шуба – не одежда, чужой мужик – не надежда», просто доводят меня до ежедневной истерики. Надь, я сейчас расскажу тебе, как все это произошло и завязалось так, что без твоей помощи не развязать. Ты уж помоги мне во всем разобраться. Как в школе, только по-взрослому.

В этот момент голос Герберовой был словно натянутая струна, а на глазах блеснули, хоть и ненадолго, слезы. Она как никогда была права, это уже не был разговор по душам двух подростков, знающих о любви ни больше, ни меньше, чем было пережито и прочитано в книгах. Это был взрослый разговор. Серьезный. Искренний. Настоящий. Болезненный. Не нужно быть психологом, чтобы понять - тема слишком остра для Наташи и моя задача помочь ей ровно на столько, чтобы услышать искренние слова благодарности и возможно даже увидеть искренние слезы счастья.

Глядя глаза в глаза я понимала, что либо я верну этим двум тусклым миндалинам на исхудавшем лице прежний блеск, либо больше никогда не буду заниматься психологией, психотерапией и всякой подобной практикой. Это не пустое для меня обещание и не простое решение. Чем я смогу помогать людям, совсем посторонним, которых я так жду в своем кабинете, если не смогу помочь своей давней подруге? Вот и я о том же.

- Наташ, ты можешь рассказать мне обо всем на свете, как в детстве. А я тебе обещаю, что мы вместе разберемся, только уже по взрослому - нужна ли тебе чужая шуба…

*******************************************************************

Content

Ad Валентина Сеанс длиною в жизнь (СИ)