Герман Кох

Уважаемый господин М

Памяти

Коотье Кох-Лап

(1914–1971)

и

Германа Коха

(1903–1978)

Herman Koch

GEACHTE HEER M.

Copyright © 2014 by Herman Koch

All rights reserved

Originally published by Ambo | Anthos Uitgevers, Amsterdam

Перевод с нидерландского Ирины Бассиной

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

© И. Бассина, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

Хейнс (экипажу). Держать тягу. Правильно. Удерживать левую рукоятку.

Второй пилот. Есть удерживать левую рукоятку!

Диспетчер. В конце взлетно-посадочной полосы как раз широкое поле.

Неустановленный голос в кабине. Левую рукоятку, левую, левую, левую, левую…

Неустановленный голос в кабине. Боже!

Пассажирский салон. Звук соударения.

Малькольм Макферсон. Черный ящик

Тот, кто считает, что узнал себя или кого-то другого в одном или нескольких персонажах этой книги, вероятно, прав.

Город Амстердам в Нидерландах имеется.

Cмертность среди учителей

1

Уважаемый господин М.

Для начала хочу сообщить вам, что теперь мне лучше. Делаю это потому, что вы, наверное, и не знаете, что когда-то было хуже. Даже гораздо хуже, но к этому я еще вернусь.

В своих книгах вы постоянно описываете лица, но вот попробуйте описать мое. Здесь, внизу, у общей входной двери, или в лифте вы мне вежливо киваете, но на улице, и в супермаркете, и всего несколько дней назад в ресторане «Ла Б.», где вы сидели с женой, вы не проявляли никаких признаков узнавания.

Могу себе представить, что взгляд писателя бóльшую часть времени направлен внутрь, но тогда вы не должны даже пытаться описывать в своих книгах какие-то лица. Описания лиц сильно устарели, как и описания пейзажей, так что тут я прав. Да вы и сам, скажем без обиняков, тоже сильно устарели, я имею в виду не только возраст – можно быть старым, но вовсе не устаревшим, – а вы и постарели, и устарели.

Вы с женой сидели за столиком у окна. Как всегда. Я сидел у стойки бара – тоже как всегда. Я как раз делал глоток, когда ваш взгляд скользнул по моему лицу, но вы меня не узнали. Потом ваша жена посмотрела в мою сторону и улыбнулась, и тогда вы наклонились к ней и что-то спросили, после чего вы мне все-таки кивнули, со второго раза.

У женщин более цепкая память на лица. Прежде всего на мужские. Женщинам не нужно описывать лица, достаточно запомнить их. Они с первого взгляда понимают, сильное это лицо или слабое, возникнет ли у них хоть малейшее желание носить в своем теле ребенка от такого лица. Женщины охраняют силу биологического вида. Ваша жена тоже когда-то посмотрела на вас с этой точки зрения и решила, что ваше лицо достаточно сильно – что оно не подвергнет вид опасности.

То, что ваша жена захотела вырастить в своем теле дочь, которая, по теории вероятностей, могла получить наполовину ваше лицо, можете рассматривать как комплимент. Может быть, самый большой комплимент, который женщина может сделать мужчине.

Да, мне лучше. Сегодня утром, когда я смотрел, как вы помогаете ей устроиться с багажом в такси, я в самом деле не мог сдержать улыбку. У вас красивая жена. Красивая и молодая. Насчет разницы в возрасте я не позволяю себе никаких оценок. У писателя должна быть красивая и молодая жена. Точнее сказать, писатель имеет право на красивую и молодую жену.

Писатель, конечно, ничего не должен. Писатель должен писать книги. Но красивая и молодая жена может ему в этом помочь. Прежде всего, если это жена, которая полностью списывает себя со счетов, которая сидит на его таланте, как наседка на яйцах, и прогоняет любого, кто приближается к гнезду; которая ходит по дому на цыпочках, пока муж сидит в своем кабинете, и только в назначенное время проскальзывает через щелочку в дверь с чашкой чаю и блюдечком шоколадных конфет; которая за столом удовлетворяется невнятным бормотанием в ответ на свои вопросы, которая знает, что ей лучше совсем ничего ему не говорить, даже когда они выходят из дому в ресторан на ближайшем углу, потому что ведь в его голове разыгрываются сцены, где ей, с ее ограниченным кругом идей – с ее ограниченным женским кругом идей, – места нет.

Сегодня утром я смотрел со своего балкона на вас и вашу жену и мне в голову приходили такие мысли. Я изучал ваши движения: как вы открываете перед ней дверь такси – как всегда, галантно, но, как всегда, нарочито заученно, так натужно и неуклюже, будто само ваше тело сопротивляется вашему присутствию. Все могут выучить танцевальные па, не каждый может по-настоящему танцевать. Сегодня утром разницу в возрасте между вами и вашей женой можно было выразить разве что в световых годах. Рядом с ней вы наводите меня на мысль о темной потрескавшейся репродукции с картины семнадцатого века рядом с залитой солнцем открыткой.

Однако смотрел я прежде всего на вашу жену. И снова видел, как она красива. В своих белых кроссовках, белой футболке и синих джинсах она танцевала передо мной танец, который вы в такие минуты, как эта, похоже, едва ли можете оценить. Я смотрел на противосолнечные очки, сдвинутые на макушку, – волосы заколоты за ушами – и по всему, по всем движениям ее тела было видно возбуждение от приближающегося отъезда, которое делало ее еще красивее, чем обычно.

Казалось, будто и выбором одежды, и мельчайшими жестами она предвкушает приезд на место. И, глядя на нее с балкона, я на краткий миг увидел ослепительный песок и медленно перекатывающуюся по раковинам морскую воду, отраженную в появлении вашей жены, которая уже в следующую секунду исчезла из моего поля зрения – из нашего поля зрения – на заднем сиденье такси.

Как долго ее не будет? Неделю? Две? Не так уж это и важно. Вы один, это самое главное. Недели должно хватить.

Да, у меня есть на вас определенные планы, господин М. Может быть, вы думаете, что остались один, но с сегодняшнего дня я тоже здесь. В известном смысле я, конечно, был здесь всегда, но теперь я здесь по-настоящему. Я здесь и пока больше не отлучусь.

Желаю вам доброй ночи – вашей первой ночи в одиночестве. Я выключаю свет, но остаюсь при вас.

2

Утром я был в книжном магазине. Она до сих пор лежит возле кассы, но это вы, наверное, уже знаете. Мне кажется, вы относитесь к той категории писателей, которые в книжном магазине прежде всего смотрят, сколько сантиметров на полке занимают их собственные произведения. Думаю, вы не постесняетесь и у продавца спросить, как идут дела. Или в последние годы вы стали робеть?

Так или иначе, а возле кассы еще лежит высокая стопка. Там был даже потенциальный покупатель, который взял из стопки один экземпляр и повертел его в руках, как будто пытался оценить значимость книги по весу. Я едва удержался, чтобы не сказать что-нибудь. «Положите обратно, она не стоит внимания». Или: «Весьма рекомендую, это шедевр».

Но я не смог быстро сделать выбор между этими крайностями, поэтому не сказал ничего. Наверное, причина в той высокой стопке возле кассы, которая говорила сама за себя. Ведь все, что высокой стопкой лежит возле кассы, – это шедевр. Или совсем наоборот. А середины нет.

Пока тот покупатель стоял с вашей книгой в руках, я мельком увидел вашу фотографию на задней стороне обложки. Я всегда замечал что-то непристойное во взгляде, которым вы заглядываете в мир. Это взгляд человека, который издевательски медленно раздевается на пляже, где полно людей, – совершенно бесстыдно, потому что ему все равно, что на него смотрят. Вы не смотрите читателю в глаза, вы прежде всего побуждаете его посмотреть на вас – и продолжать смотреть на вас. Это как игра в гляделки, в которой читатель всегда проигрывает.

Впрочем, я еще не спросил, как вам спалось ночью. И что вы сделали с внезапно освободившимся местом в постели. Так и лежали на своей половине или подвинулись поближе к серединке?

Вчера вечером вы включили музыку: компакт-диск, который вы никогда не ставили при жене. Я слышал ваши шаги по всей квартире, – как будто вам хотелось убедиться в том, что вы в самом деле один, – вы повсюду открывали окна, а потом еще и балконные двери. Вы пытались что-то прогнать или изгнать? Может быть, ее запах? Влюбленные прижимают к лицу одежду любимых, когда тех нет рядом. Люди, чья любовь себя изжила, раскрывают окна, словно для того, чтобы проветрить старый костюм, который слишком долго провисел в нафталине, зная при этом, что больше никогда не будут его носить.

Вы стояли на балконе, и мне было слышно, что вы подпеваете. Сам-то я подобной музыкой не увлекаюсь, но понимаю, что человек, которому нравится такая музыка, пишет именно такие книги. Кстати, она звучала чересчур громко, на грани нарушения тишины и покоя в доме. Но я не мелочусь в таких вещах. Не хотелось портить вам первый одинокий вечер.

А почему, собственно, вы тогда не осмелились спуститься ко мне, чтобы сделать замечание по поводу слишком громкой музыки? Почему вы послали жену?

– Мой муж – писатель, – сказала она. – Ему мешает шум.

Я пригласил ее войти, но она сделала лишь несколько шагов и остановилась в прихожей. Я видел, что она чуть подалась вперед, что она попыталась окинуть мою квартиру мимолетным взглядом. А я смотрел на ее лицо, одновременно что-то вдыхая – что-то такое, что не хотелось отпускать.

Через несколько часов, когда я уже собирался лечь спать и проходил через прихожую, этот запах все еще был там. Я долго простоял в темноте, пока не перестал его чувствовать. И во всяком случае я не открывал окна и двери, чтобы изгнать ее запах. Я терпеливо ждал, пока этот аромат сам выберет время, чтобы уйти.

Она и в самом деле уже не та девочка, которая приходила тогда взять у вас интервью для школьной газеты, в тот вечер я мог убедиться в этом воочию. Как же вы сами-то об этом сказали? «Однажды она пришла – с блокнотом под мышкой и целым списком вопросов, которые все еще так и не задала».

Каким был ее первый вопрос, после того как она переступила ваш порог? «Почему вы пишете»? Школьницы чаще всего спрашивают об этом. А что вы ответили? И что вы ответили бы на этот вопрос сейчас?

За столом вы обычно храните молчание. Не то чтобы я мог разобрать слова, если вы действительно беседуете, но голоса без труда проникают через потолок. Я слышу стук приборов по тарелкам, а летом, когда у вас открыты окна, мне даже слышно, как наполняются бокалы.

Пока ваш рот тщательно пережевывает пищу, голова остается в кабинете. Вы не можете рассказать, чем заняты. Жена не поймет, она же, в конце концов, женщина.

Так обычно проходят ваши ужины – в молчании, изредка нарушаемом вопросами. Я не слышу, что именно она спрашивает, я слышу, что она задает вопросы. Вопросы, на которые вы отвечаете движением головы.

Когда я не слышу ответа, вы делаете движение головой; сама голова в кабинете, говорить она не может, только двигаться.

Позже, когда вы поднимаетесь из-за стола, ваша жена наводит порядок, убирает бокалы и тарелки в посудомоечную машину. Потом она отправляется в комнату, выходящую окнами на улицу, где остается до тех пор, пока не приходит время ложиться спать.

Я все еще не понимаю, как она в одиночестве проводит часы в той комнате. Читает ли она книгу? Смотрит ли телевизор, убавив звук до самого тихого или вовсе выключив?

Часто я представляю себе, что она там просто сидит – женщина в кресле; жизнь, проходящая, как движутся стрелки часов, на которые никто не посмотрит, чтобы узнать время.

А между тем вы заметите, что я поставил музыку. Это точно не ваша музыка. Регулятор громкости на моем музыкальном центре стоит примерно так же, как в тот вечер, когда ваша жена пришла спросить, нельзя ли потише.

Я знаю, что вы в принципе не спуститесь вниз. Вам надо иметь возможность кого-нибудь послать, вы не из тех, кто спускается сам. Поэтому я поворачиваю регулятор еще немножко. И сейчас звук, я думаю, можно охарактеризовать как нарушение тишины и покоя в доме.

У меня нет никакого разработанного плана. Но так или иначе, а мне жаль, что такая красивая и молодая женщина засиживается в вашем обществе, что она в вашем обществе увядает.

Теперь я все-таки слышу звонок, вы оказались шустрее, чем я думал.

– Вы не могли бы сделать музыку потише?

Не буду даже пытаться описать ваше лицо, описание лиц я охотно предоставляю вам.

– Конечно, – говорю я.

Закрыв дверь прямо перед вашим лицом – вашим неописанным лицом, – я убавил звук. Потом повернул регулятор громкости обратно. Держу пари, что вы не спуститесь вниз еще раз.

Я угадал.

Завтра вы должны подписывать свои книги в магазине, я видел афишу с объявлением, висящую в витрине. Интересно, очередь будет длинная или нет? Или вообще не будет очереди? Иногда высокие стопки возле кассы не говорят совсем ни о чем. То идет дождь, то погода хорошая.

– Наверное, это из-за погоды, – скажет вам продавщица, если никто не придет.

И все же кто-то придет. Приду я.

Завтра увидимся.

3

Иногда я задаюсь вопросом, как она должна ощущаться, посредственность. Прежде всего я имею в виду, как она должна ощущаться изнутри, самим посредственным субъектом. В какой мере он сознает свою посредственность? Он сидит взаперти в собственной посредственной голове и стучится в двери и окна, чтобы его выпустили? И никто его никогда не услышит?

Часто представляю себе, как в страшном сне, отчаянный крик о помощи. Посредственный ум знает о существовании внешнего мира. Он улавливает запах травы, слышит, как ветер шелестит листвой деревьев, видит солнечный свет, проникающий через окна, – но он также знает, что обречен всю жизнь оставаться внутри.

А как обходится посредственный ум с этим знанием? Подбадривает ли он себя? Сознает ли он существование определенных границ, через которые ему не пробиться? Или он говорит себе, что все в порядке, ведь он же еще сегодня утром без каких-либо заметных усилий решил кроссворд из газеты?

По-моему, есть золотое правило, и оно гласит, что люди с умственными способностями выше средних никогда не будут о них говорить. Это как у миллионеров. Бывают миллионеры в джинсах и неряшливых рваных свитерах, а бывают миллионеры в спортивных машинах с откидным верхом. Цену этой спортивной машины любой может посмотреть в каталоге, но десять против одного, что неряшливый свитер мог бы оставить точно такую же спортивную машину на чай в ресторане.

Вы больше похожи на тех, что с открытой спортивной машиной. В дождь и ветер вы едете с откинутым верхом мимо террас на приморском бульваре. «У меня еще в дошкольном возрасте обнаружили исключительные умственные способности». Это тема, которая часто (слишком часто, без конца) повторяется в ваших произведениях и интервью. «Мой ай-кью чуть-чуть выше, чем у Альберта Эйнштейна». Я, наверное, могу продолжить: «Когда, как я, обладаешь такими умственными способностями, какие встречаются разве что у двух процентов населения…» – но зачем мне это делать? Есть женщины, которые вслух говорят, что все мужчины оборачиваются, когда они проходят мимо, а есть женщины, которым нет нужды это говорить.

Видели бы вы выражение собственного лица, когда похваляетесь своим интеллектом. Выражение лица и взгляд. Это взгляд зайца, который неправильно оценил расстояние до противоположной стороны скоростного шоссе – который слишком поздно осознал, что от налетающих вихрем фар уже невозможно увернуться. Взгляд человека, который ни секунды себе не верит, – иными словами, который до смерти боится, что при первом же каверзном вопросе будет разоблачен. Посредственный писатель осужден пожизненно. Он должен продолжать. Ему слишком поздно менять профессию. Он должен продолжать до самого печального конца. Пока за ним не придет смерть. Только смерть может избавить его от его посредственности.

Он пишет недурно, говорим мы о посредственном писателе. Его наивысшее достижение – выпустить недурно написанную книгу. Надо быть поистине посредственным, чтобы жить с таким знанием. Чтобы цепляться за такую жизнь, точнее сказать, только чтобы не быть мертвым.

Очередь в книжном магазине была вполне приличной. Сначала шел дождь, потом засветило солнце. Люди стояли до самой двери, но все-таки поместились внутри. Для автора бестселлера это не очередь. Это не очередь на улице, заворачивающая за угол, нет, обычная очередь, какую можно ожидать у писателя, внимание к которому последние десять лет снижается. Много женщин среднего возраста. И возраста гораздо выше среднего, должен я с сожалением сказать, – женщин, ради которых уже никто не обернется.

Я взял из стопки один экземпляр «Года освобождения» и пристроился в конец очереди. Передо мной стоял мужчина. Единственный мужчина, кроме меня. По всему было видно, что он стоял, как говорится, не сам по себе, а с женой, как мужья посещают вместе с женами ИКЕА или мебельный бульвар. Сначала такой муж терпеливо изображает интерес к ортопедическим кроватям или комодам, но уже скоро начинает тяжело вздыхать и бросает все более безнадежные взгляды в сторону касс и выхода, как собака, которая после долгой поездки в машине наконец чует лес.

Поэтому вашу книгу держала в руке его жена, а не он. У женщин больше времени, чем у мужчин. Выключив пылесос, они раскрывают книгу – вашу книгу – и начинают читать. И вечером в постели они все еще читают. Когда их муж поворачивается на бок и кладет руку им на живот, поближе к пупку или под грудью, они отталкивают эту руку. «Не мешай, еще одну главу», – говорят они и продолжают читать. То у женщин болит голова, то у них месячные, то они читают книгу.

Я опять не сделаю даже попытки описать ваше лицо. Лицо, которое вы подняли ко мне, когда я положил на столик свой экземпляр «Года освобождения». Достаточно заметить, что вы посмотрели на меня так, как смотрят на человека, которого когда-то видели разве что за прилавком. За прилавком аптеки, например, или за кассой, и вдруг эта девушка просто идет вам навстречу по улице: лицо знакомое, но неизвестно откуда. Без контекста прилавка, бритвенных лезвий и болеутоляющего узнать это лицо невозможно.

– Это для кого-то? – спросили вы, как спрашивали и у тех, кто стоял передо мной.

Между тем вы посмотрели на мое лицо. Лицо, которое показалось вам знакомым, но которое вы не смогли распознать.

– Нет, это для меня самого.

Вы надписываете книги авторучкой. Авторучкой, колпачок которой вы после каждой подписи или личного посвящения снова завинчиваете. Вы боитесь, как бы она не засохла. Вы и сами боитесь засохнуть – к такому заключению мог бы прийти дешевый психолог, чтобы потом попросить вас рассказать что-нибудь о ваших родителях и о детстве.

– И ваше имя?..

Колпачок уже снят, авторучка повисла над титульным листом книги, и мне в голову пришла какая-то мысль. Я смотрел на вашу руку с ручкой, на вашу старую руку с отчетливо видными жилками. Пока вы продолжаете дышать, кровь продолжит переносить кислород к вашей руке – и вы сможете сидеть за столиком в книжном магазине и подписывать недурно написанные книги.

И вот о чем я думал: я думал о вашем лице над лицом вашей жены, о вашем лице в полутемной спальне, о вашем лице, которое медленно приближается к ее лицу. Я представлял себе это с ее стороны, как она видит ваше приближающееся лицо: водянистые старческие глаза; белки уже вовсе не белые; смятые, потрескавшиеся губы; старческие зубы – не желтые, а скорее серые; воздух, проходящий между этими зубами и достигающий ее ноздрей. Такой запах иногда слышен, когда море отступает и на берегу остаются только водоросли и пустые раковины мидий.

Этот запах так силен, что перекрывает обычный стариковский запах – подгузников, дряблой кожи, отмирающих тканей. Всего чуть больше трех лет назад была ночь, когда она, должно быть, видела во всем этом будущее. Ночь, когда она решила, что ребенок от этого неприятно пахнущего лица сможет стать вкладом в будущее.

Что ваша жена видела будущее, я еще могу понять. Но какое будущее видели вы? Она видела ребенка, который будет расти сначала внутри ее тела, а потом вне его. А вы? Как вы представляете себя самого возле ограды начальной школы, среди молодых матерей? Как хотя и старого, но знаменитого отца? Иными словами, обеспечивает ли вам ваша известность право на склоне лет плодить детей?

Потому что – какое у нее будущее, у вашей дочери? Чтобы понять это будущее, вам достаточно бросить взгляд на календарь. Никакого будущего там нет. В лучшем случае уже к середине школы она останется только с воспоминаниями о своем отце. Прямо в середине так называемого трудного возраста. Того самого трудного возраста, в котором ее мать постучалась к вам тогда в качестве редактора школьной газеты.

Я назвал свое имя, и вы снова посмотрели на меня взглядом, в котором отдаленно просвечивало узнавание, – будто вы слышали смутно знакомую песню, но вспомнить имя певца или певицы не могли.

Ваша авторучка царапнула по бумаге. Потом вы подули на чернила, прежде чем закрыть книгу, – и я ощутил запах. Вас уже почти нет. Подпись, автограф в начале книги отделяют вас от могилы и забвения. Потому что об этом мы тоже должны поговорить: о будущем после вашей смерти. Разумеется, я могу ошибаться, но у меня такое впечатление, что все пойдет быстро. В южных странах мертвых хоронят в тот же день. Из соображений гигиены. Фараонов заворачивали в куски материи и погребали вместе с их самым дорогим имуществом: любимыми домашними животными, любимыми женщинами… Я думаю, это пойдет так. Великое забвение начнется в тот же день. Вас похоронят вместе с вашими произведениями. Конечно, будут выступления, и отнюдь не малых сих. В газетах по полполосы или даже по целой полосе будет посвящено значению ваших произведений. Выйдет собрание ваших сочинений в семи томах – в твердом переплете, в шикарном издании, на которое уже сейчас можно подписаться. Тем дело и кончится. Уже скоро отдельные тома этого шикарного издания станут попадаться на букинистических рынках. Люди, которые на него подписались, по каким-то причинам не придут забрать очередной том – или сами тем временем умрут.

А ваша жена? Ах, еще некоторое время она будет играть роль вдовы. Может быть, она даже примет свои обязанности всерьез и запретит возможному биографу цитировать вашу личную переписку. Но очень уж реалистичным такой сценарий мне не кажется. Защита переписки – это скорее для старых вдов. Для вдов без будущего. Ваша жена молода. Она уже вот-вот начнет думать о жизни без вас. Вероятно, она и сейчас постоянно об этом думает.

И к тому времени, когда вашей дочери исполнится восемнадцать и пора будет подавать заявление, чтобы получить официальный документ (паспорт, водительские права), ее будут просить продиктовать фамилию по буквам. «Я дочь такого-то», – может быть, добавит она. «Кого-кого?»

Да, так это и кончится. Вы продолжите жить не в своих произведениях, а в ребенке, которого на старости лет привели в этот мир, – в точности как все.

Наверное, вы заметили, что до сих пор я крайне тактично обходился с вашей дочерью как с частным лицом. Так, например, я ее не описывал. В ситуациях, когда она физически присутствовала, я оставлял ее без описания. На фотографиях в гламурных журналах иногда делают лица детей знаменитостей неузнаваемыми, чтобы защитить их частную жизнь. Так и я умолчал о том, что ваша дочь тоже была при позавчерашнем прощании. Я помню, как она махала вам через заднее окошко такси. С моего балкона была видна ее машущая ручка. Ее личико я тоже видел, но описывать не буду.

И в ваши совместные ужины я ее тоже не включал, потому что вы сами ее тоже не включаете. Ваша жена укладывает вашу дочь в постель, прежде чем вы принимаетесь за ужин. Безмолвный ужин. Разумеется, вы совершенно свободны в своем решении покормить дочь заранее, одну, а потом уложить ее спать. Есть супружеские пары, которые думают, что таким образом они что-то поддерживают – что-то из романтического времени, когда они были еще вдвоем. Без детей. Но что будет дальше, когда ваша дочь подрастет? Удовлетворится ли она, подобно своей матери, этим безмолвием? Или, как все дети, будет бомбардировать вас вопросами? Вопросами, которые могли бы быть полезными для вас. От которых вы могли бы стать более цельной личностью – уже сейчас, хотя ей еще нет и четырех.

Бывают войны, при которых под огонь попадают исключительно военные цели, а бывают такие, когда мишенью становится любой. Вы, как никто, знаете, какие войны я имею в виду. Вы пишете о них. Слишком часто, на мой вкус. Вот и ваша последняя книга опять возвращается к войне. Объективно говоря, кроме войны, у вас нет других тем.

И тут я перехожу к главному вопросу дня: что делает война с посредственным интеллектом? Или, иными словами, что делал бы этот самый посредственный интеллект без войны?

Я мог бы помочь вам с новым материалом. Женщины и дети между тем размещены в бомбоубежище. Ничто больше не мешает мне вручить вам новый материал словно на блюдечке. И то, что при этом я рассматриваю вас как военную цель, можете считать комплиментом.

Впрочем, это не совсем новый материал. Лучше было бы сказать о старом материале под новым углом зрения.

Теперь я иду домой.

Сначала я почитаю вашу книгу.

4

Сегодня утром вы встали раньше, чем обычно. Особенно чем по субботам. Когда я услышал, что вы в ванной, будильник возле моей кровати показывал девять часов. Судя по звукам, в душевой кабине у вас поддон из нержавеющей стали и регулируемая головка: когда вы открываете кран, струи воды стучат, точно свежий весенний ливень по пустой металлической бочке.

Закрываю глаза и вижу, как вы осторожно пробуете, не слишком ли вода горячая или холодная. Наверное, вы тогда уже раздеты, полосатая пижама аккуратно висит на спинке стула. Потом вы входите в душевую кабину. Гул водяных струй по стальному дну становится тише. Теперь я слышу только обычный плеск воды по обнаженному человеческому телу.

В принципе, вы все-таки больше похожи на человека, обычно принимающего ванну. Я имею в виду бесконечное купание. С отдушками и маслами для ванны, а после – мазь или крем. Ваша жена, которая приносит вам бокальчик вина или портвейна. Ваша жена, которая садится на край ванны, опускает руку в воду и делает пальцами маленькие волны. Наверное, вы прячетесь под толстым слоем пены – чтобы не наводить ее на ненужные мысли. На мысли о смертности, например. Или об авторских правах, которые после смерти автоматически переходят к прямым наследникам.

У вас есть пластмассовый кораблик? Или уточка? Нет, не похоже. Подобных фривольностей вы себе не позволяете, даже в ванне ваша голова продолжает думать о вещах, которые большинство людей сочло бы выше своего понимания. А жаль. Упущенная возможность. С горами пены и корабликом можно поиграть в «Титаник»: капитан «Титаника» в роковую ночь пренебрегает всеми предупреждениями об айсбергах, корабль с задранным ахтерштевнем почти вертикально уходит в ледяную воду.

На что я считаю вас способным, так это пускать ветры. Сильные ветры со множеством пузырей, которые выходят наверх будто с раскатами грома и пробивают брешь в айсберге из пены для ванн. Но сомневаюсь, что это вызывает у вас смех. Я вижу серьезное лицо. Серьезное лицо писателя, который все в себе, даже свои собственные ветры, принимает всерьез.

Так или иначе, а сегодня утром вы в виде большого исключения решили ограничиться душем. Несомненно, у вас должны быть на то причины. Может быть, вам куда-то нужно и вы торопитесь. Может быть, это связано с тем, что вы дома один и не сможете никому сообщить, если почувствуете себя плохо. Вы стали бы не первым писателем, встретившим смерть в ванне.

Я думаю о вас, пока вода струится по вашему телу. Не слишком долго, потому что приятными эти мысли не назовешь. У меня такое впечатление, что старые люди вообще предпочитают душ, потому что так им не приходится видеть свое тело. Вы должны меня поправить, если я ошибаюсь. Очевидно, у вас с этим нет никаких трудностей. Очевидно, вы его хорошо выдерживаете – зрелище тела, которое всеми своими складками и морщинами заранее указывает на ближайшее будущее, когда его не станет.

Насколько я могу отсюда определить, ваша жена никогда не принимает ванну. Хотя уж ей-то стыдиться нечего. Перед зеркалом, под водой, полуприкрытая наскоро наброшенной махровой простыней – не важно, – она может собой любоваться. Но она никогда не стоит под душем больше двух минут.

Лично мне жаль. Я не каменный. Я мужчина. В течение этих двух минут я часто думаю о ней, как сейчас думаю о вас. На стуле тогда висит не пижама, а белая махровая простыня или махровый халат. Сама она между тем стоит в душевой кабине. Она закрывает глаза и поднимает лицо навстречу водяным струям. Она приветствует прикосновение воды к векам – как восход солнца, как начало нового дня. Она коротко, но энергично встряхивает головой. Капли воды слетают с ее мокрых волос. Где-нибудь в углу душевой кабины или у самого окна на мгновение появляется маленькая радуга.

Вода стекает вниз по ее шее. Можете быть спокойны, я не стану вдаваться в подробности того, о чем думаю потом. Я не стану осквернять ее красоту – не из уважения к вашим чувствам, а из уважения к ней.

Итак, собственно душ продолжается всего две минуты. Но после этого она еще очень долго остается в ванной. Чтобы заниматься всякими делами, как я полагаю. Иногда я фантазирую, что` это могут быть за дела. Иногда я задаюсь вопросом, фантазируете ли вы еще когда-нибудь о таких вещах или уже не принимаете их во внимание.

Сегодня утром я сомневаюсь в новом материале. В новом материале, с которым мог бы вам помочь. Вчера вечером я прочел вашу книгу, отсюда и сомнения. Да, в самом деле, я за один раз прочел «Год освобождения». Я сознательно не использую таких слов, как «за один присест» или «на одном дыхании», – просто я начал часов в семь вечера, а в полночь закончил. Не то чтобы я не мог вашу книгу отложить или, более того, хотел узнать, чем она кончится. Нет, это было нечто иное. Так случается иногда в ресторане: закажешь не то блюдо, но стыдишься оставлять слишком много на тарелке и все-таки съедаешь больше чем достаточно.

Трудно сказать что-либо определенное. В сущности, со всеми вашими книгами у меня было одно и то же. Откусываешь кусок и начинаешь жевать, но невкусно. Проглотить стоит усилий. Между зубами остаются мелкие кусочки. С другой стороны, это и не так ужасно, чтобы подозвать к столику официанта и на повышенных тонах потребовать у него отправить блюдо обратно на кухню.

Думаю, что все гораздо проще: поглощение неудачного блюда тоже обогащает наш опыт. Мы съедаем с тарелки все. Мы чувствуем, как желудок противится тяжелой работе. Может быть, чтобы упростить ему задачу, мы выпиваем еще чашку кофе с рюмочкой спиртного.

Около полуночи, отложив «Год освобождения», я еще ненадолго включил телевизор. Пошныряв по разным каналам, я наконец завис на канале Национального географического общества США. Мне повезло, там шла программа, которую я всегда смотрю с удовольствием. «Секунды до катастрофы», об авариях на воздушном транспорте. Там показывают, как пассажиры – ни о чем не подозревающие пассажиры – убирают ручную кладь на багажные полки у себя над головой и пристегивают ремни безопасности.

Иногда начинается раньше. При регистрации. Пассажиры ставят чемоданы на весы и получают посадочные талоны. Они предвкушают заслуженный отпуск или встречу с далеко живущими родственниками. Но мы, зрители, уже тогда знаем, что их песенка спета. Что все отменяется.

А в то же самое время где-то в другом месте аэропорта, у пирса D14, заправляют горючим «Боинг-737» компании «Санни эйр» и проводят его последнюю проверку. Техники не обнаруживают «ничего необычного», как они потом заявят членам комиссии по расследованию. Между тем большинство составных частей самолета, разбившихся на десятки тысяч мелких кусочков и разбросанных на территории в десятки квадратных километров, будут найдены и выловлены с огромных морских глубин при помощи новейшего оборудования. В свободном ангаре специалисты комиссии по расследованию заново собирают самолет, как мозаику из десятков тысяч элементов. Это продолжается многие месяцы. Когда их работа закончена, результат все еще похож не на самолет, а на картинку-загадку. Летать он, во всяком случае, больше никогда не будет. Его склеили только для того, чтобы установить причину катастрофы. Была ли то техническая поломка или человеческая ошибка? Что показывает черный ящик? Что мы почерпнем из последних переговоров командира с диспетчерами?

– Левый двигатель отказывает… Правый двигатель отказывает… Мы снижаемся до тридцати тысяч футов…

Точка на экране радара диспетчерской вышки внезапно исчезает.

– Алло, «Санни эйр» шестнадцать двадцать два?.. Слышите нас, борт шестнадцать двадцать два?.. Алло, борт шестнадцать двадцать два!

Но все это гораздо позже. А речь идет о начале. Сначала все еще цело. Обычно я думаю о том, что было даже раньше. Я думаю о пассажирах. Как в то утро они натянули носки и обулись. Как они почистили зубы, а потом на такси или поездом поехали в аэропорт.

– Мы ничего не забыли? Билеты у тебя? А паспорта?

Лично я за то, чтобы черный ящик начинал записывать информацию гораздо раньше. То есть не только последние полчаса разговоров в рубке, а все. Истинный масштаб катастрофы кроется в деталях. В записке соседке, которая будет кормить кошку: «Утром только сухой корм, вечером полбаночки рыбы, раз в неделю сырое сердце». Рука, написавшая эти слова, всего полдня спустя разлетелась брызгами на высоте тридцати тысяч футов. Или затерялась между обломками. Эта рука еще в то самое утро оторвала кусок от рулона туалетной бумаги, сложила его втрое и тщательно подтерлась. Задним числом речь идет о бессмысленности. Задним числом оказывается, что с тем же успехом можно было бы не подтираться – или, по крайней мере, не так тщательно.

Давайте продолжим о руке. В последние часы своего существования – на высоте тридцати тысяч футов, двигаясь вперед в разреженном холодном воздухе со скоростью почти девятьсот километров в час, – эта рука еще листала газету. Эта рука взяла банку пива, поданную стюардессой; кончики пальцев этой руки определили, что банка хоть и не ледяная, но довольно холодная. В какой-то момент эта рука неожиданно засунула палец в нос, но не нашла ничего достаточно большого или твердого, что могла бы из носа выковырять. Эта рука провела по волосам. Эта рука улеглась на обтянутое джинсами бедро – а в кабине именно в эту минуту командир искоса смотрит на второго пилота.

– Ты тоже чувствуешь запах? – спрашивает он.

У них над головами вспыхивает несколько красных лампочек.

Самолет резко накреняется и быстро теряет высоту. Пассажирский салон наполняется дымом. Дома кошка еще раз потягивается на своей подстилке возле печки и навостряет уши: а вот и соседка с сухим кормом! Иногда самолет взрывается на большой высоте, в других случаях пилотам удается с двумя отказавшими двигателями дотянуть до посадочной полосы военного аэродрома на коралловом острове. До посадочной полосы, которая, между прочим, слишком коротка для воздушных судов такой вместимости. Вечером кошка мурлычет, лежа на коленях у соседки. Если это добрая соседка, она и впредь будет заботиться о кошке. А кошке не все ли равно, пока ей покупают сухой корм, и рыбу, и сердце.

Вчера вечером я прочел «Год освобождения», а сегодня утром, пока вы стоите под душем, думаю о вас. Как уже сказано, я сомневаюсь насчет нового материала. Говорят, у большинства писателей все уже твердо устоялось, после определенного возраста у них не возникает новых впечатлений. Да и вы не раз говорили об этом в своих интервью. Я будто слышу и вижу, как вы это говорите, в последний раз – по телевизору, в дневной воскресной программе о культуре.

– После этого возраста, собственно, не возникает никаких новых впечатлений, – сказали вы, а интервьюер был к вам благожелателен и сделал вид, что слышит это впервые.

Я больше не слышу шума воды у себя над головой. Вы вытираетесь, идете бриться, а потом одеваетесь. При каждой авиакатастрофе бывает тот единственный пассажир, который опаздывает и пропускает полет. Этот пассажир утром тоже натянул носки и обулся. «Я мог бы сидеть в этом самолете», – думает он. Жизнь продолжается: его носки вечером можно просто отправить в стирку.

Что, если бы вы тогда позволили своему взгляду упасть на другой дом, а не на этот? Не знаю, может быть, вы предоставили право выбора жене. В конце концов, это красивая улица, старые деревья, много тени, почти никакого уличного движения, как и играющих детей. Последнее, впрочем, не так хорошо для вашей дочери, об этом, пожалуй, стоило бы подумать. Но для писателя, который полагает, что новых впечатлений у него уже не будет, улица и в самом деле идеальная.

Тогда вы не потрудились зайти к новым соседям, чтобы представиться лично. Да в этом и не было нужды. Для этого у вас есть жена.

– Мы ваши новые соседи, – сказала она и протянула руку.

Маленькую и теплую руку.

– Добро пожаловать, – ответил я.

По такому поводу о роде ваших занятий еще не сообщалось. Это произошло позднее, когда я слишком громко включил музыку.

В «Секундах до катастрофы» была пожилая супружеская пара, которая летела впервые в жизни. Билет на самолет они получили в подарок от своих детей. Как и прочих пассажиров, эту пожилую чету играли актеры. По сценарию, в последние минуты рейса 1622 супруги нашли поддержку друг у друга. Детям тоже предоставили слово. Детей не играли актеры. Дети были настоящие.

Одним словом, я не знаю, сможете ли вы что-нибудь начать с новым материалом. Поэтому я даю его вам в самом сыром виде. Вы совершенно свободны делать с ним все, что захотите. Если у вас будут вопросы, просто спуститесь этажом ниже.

Бывают книги, в которых писатель появляется сам. В качестве персонажа. Или там есть персонаж, который вступает в спор с писателем. Вы наверняка знаете, о каких книгах я говорю. Вы же их и написали.

Поэтому тут нечто иное. Я не персонаж. Я настоящий.

В средней школе произошло нечто, что предопределит всю остальную мою жизнь. В средней школе дети расправляют крылья. Они не разведывают очерченные кем-то границы, а проходят через них. Они видят в своих родителях и учителях не взрослых людей, которые водят их за ручку, а помехи на пути саморазвития. Они давят насекомое насмерть, просто чтобы посмотреть, возможно ли это, а потом сожалеют об этом – или нет.

Новый материал начинается здесь. Я сомневаюсь, что вы что-нибудь сможете с ним сделать. Но так или иначе: вот здесь он начинается.

5

Это был год высокой смертности среди учителей. Они вымирали повально. Не проходило месяца, чтобы весь лицей имени Спинозы не созывали в актовый зал, после чего директор Гаудекет в который раз зачитывал по бумажке очередное «печальное сообщение». Разумеется, надо было соблюдать тишину и сохранять серьезную мину, но все-таки среди нас господствовало в первую очередь чувство справедливости. Печальными такие сообщения мы не считали никогда. Скорее, в такой массовой смертности было что-то утешительное. Уже в силу одного только своего возраста учителя оказывались уязвимы. Во всяком случае, они не были бессмертны, в отличие от нас.

Учитель, который еще днем сидел перед нами, занудствуя по поводу несделанной домашней работы или полного отсутствия интереса, на следующее утро мог вовсе не вернуться в школу. Если смерти не предшествовала продолжительная болезнь, это только усиливало утешительный эффект. Никаких бесконечных госпитализаций, бесполезных облучений и других отсрочек – ничего, что могло бы сделать процесс умирания более человечным.

Господин Ван Рют преподавал математику. Стоило кому-нибудь отвлечься, он грозил пальцем, указывая на окно, в нескольких сотнях метров за которым, скрытая от глаз деревьями, располагалась Художественная академия имени Ритвелда, и говорил:

– Если тебе больше нравится лепить и рисовать, можно устроить и это.

Как-то раз он вдруг не пришел в школу. Я хорошо помню то утро. Это было после ранней осенней бури, сорвавшей с деревьев часть листвы, и первый раз в том учебном году за ветвями показалась крыша академии Ритвелда. Я вспоминаю пустое место у классной доски, которое больше никогда не будет занимать длинная фигура учителя.

Я подумал об утре предыдущего дня, когда господин Ван Рют натянул носки и обулся, чтобы, как и в любое другое утро, отправиться на велосипеде в лицей имени Спинозы.

Господин Карстенс в кабинете физики сидел за столом на особенно высоком табурете, благодаря которому он должен был казаться не таким маленьким.

– Здесь есть клиенты, которые никогда и ничего не поймут в физике, – сказал он в понедельник утром с глубоким вздохом.

А во вторник он был мертв.

На траурном собрании в актовом зале директор Гаудекет счел необходимым вкратце сообщить о семейных обстоятельствах господина Карстенса. Так мы узнали, что у учителя физики не было жены, но было два «подрастающих сына», о которых ему приходилось заботиться в одиночку. Директор опустил важные подробности. Была ли жена господина Карстенса еще жива? Или подрастающие сыновья отныне совсем одни на всем белом свете?

Так или иначе, а подробность о сыновьях придала этому смертному случаю какой-то человечный оборот. Кроме учителя физики, который стыдился своей малорослой фигуры и из-за этого ни разу за урок не осмеливался слезть с высокого табурета, он внезапно оказался еще и отцом, чьего возвращения с работы с нетерпением ждали два подрастающих сына.

Но сыновья всегда оставались за кадром, никто никогда не видел их живьем, что практически полностью сводило человеческую перспективу на нет. Теоретически нельзя было даже исключать, что они чувствуют такое же облегчение, как и мы. Да, возможно, подрастающие сыновья в первую очередь чувствовали облегчение, потому что они наконец могут делать, что им заблагорассудится, – каждый вечер брать еду в закусочной и до поздней ночи смотреть телевизор, – и потому что им больше не надо ходить по улице рядом со слишком маленьким отцом.

Но подобные возможности никогда не рассматривались во время траурных собраний в актовом зале лицея имени Спинозы, так что в конце концов оставался только образ двух подрастающих сыновей, которые сидят в темной кухне перед пустыми тарелками и чего-то ждут, потому что больше некому о них позаботиться.

Госпожа Постюма жила одна на десятом этаже многоквартирного дома рядом с выездом в сторону Утрехта. Как-то раз я приходил к ней домой, чтобы обсудить книги из списка литературы по английскому языку. Из окна гостиной были видны гребцы, проносящиеся по неподвижной воде Амстела. А потом, с наступлением темноты, я видел огоньки машин на шоссе, идущем через Утрехтский мост. Где-то тикали часы. Госпожа Постюма спросила, не хочу ли я еще чашку чаю. Мы тогда надолго застряли на последней книге в моем списке. У госпожи Постюма были коротко стриженные волосы, мелкими кудряшками свисавшие на лоб, и высокий голос без настоящих басовых обертонов, какой часто бывает у женщин, ни разу в жизни не испытавших оргазма. Это был голос, который порхал по комнате, как птичка, нигде не присаживаясь, словно он нигде не был закреплен и не был по-настоящему связан с землей, как и сама госпожа Постюма в своей квартире на десять этажей выше мира и людей.

Теперь я отчетливо слышал, как этот голос предлагает мне не чаю, а чего-нибудь другого; у нее в холодильнике, наверное, еще стоит бутылочка пива. Я видел, что в ее полном ожидания взгляде что-то сломалось, когда я встал и сказал, что самое время идти домой. Что-то в ее лице почти незаметно сменило цвет. Выйдя на улицу, я еще раз посмотрел наверх, на десятый этаж этого многоквартирного дома, но по лампочкам на галерее было не угадать, какая квартира ее.

Когда госпожа Постюма однажды утром не появилась в лицее имени Спинозы, большую тревогу забили не сразу. Только гораздо позднее мы услышали, что пришлось взламывать дверь ломами. Но в своей траурной речи Гаудекет ни разу не обронил слова «лом». По всему было заметно, что директор не смог найти никакого узлового пункта, чтобы выстроить вокруг него свой рассказ. На этот раз не было ни подрастающих сыновей, ни других горьких или согревающих душу подробностей, которые могли бы очеловечить найденную мертвой в своей квартире госпожу Постюма. Гаудекет не пошел дальше, чем «ее огромная преданность нашей школе и ее ученикам», что в полупустом, освещенном ярким неоновым светом актовом зале совсем не прозвучало, будто уже именно там и именно тогда могло начаться окончательное забвение.

А потом был еще один эффектный конец – конец со стрельбой, осколками стекла и кровью. Не прошло и получаса после ночного приземления в аэропорту Майами, как Харм Колхас («Харм» для учеников старших классов, которым он преподавал обществоведение) повернул не туда на взятой напрокат машине, белом «шевроле-малибу», и попал (по Гаудекету) «не в тот район».

Двоих мужчин, у которых он спросил дорогу на слабо освещенной заправочной станции, так никогда и не нашли. Похоже, что Харм Колхас еще попытался поднять дверное стекло и быстро уехать задним ходом, но при последнем маневре застрял у припаркованного автомобиля. Согласно протоколу допроса свидетеля, хозяина той автозаправки, один из мужчин как раз смог просунуть дуло пистолета в щелку дверного окошка. Между тем второй мужчина открыл огонь через лобовое стекло.

Харм Колхас носил довольно модные вельветовые брюки, а на плече у него висела бисерная сумочка, из которой он к концу урока извлекал на свет пачку табака для самокруток «Яванские парни». По школьным коридорам он передвигался легкой пружинистой походкой.

Хоть как-то связать между собой эти два образа – с одной стороны, брюки и бисерная сумочка, а с другой стороны, наполовину высунутый из машины труп с изогнутой в странном кивке шеей – не получалось. Казалось, что коридоры, классы и актовый зал лицея имени Спинозы были самым немыслимым вступлением к насильственному концу из американского фильма категории «Б».

Во время традиционной минуты молчания я думал о заправочной станции на другом берегу Атлантического океана. Я представлял себе подсвеченные красные буквы вывески «Тексако» и красно-синие полицейские мигалки. Агенты полиции жуют жвачку, на них темные очки, хотя уже далеко за полночь.

Я пытаюсь рассмотреть смерть Харма Колхаса в перспективе. Вот он прилетает в аэропорт Майами, получает в прокатной конторе ключи от белого «шевроле-малибу», идет по парковочной площадке под ослепительно звездным небом… Его бисерная сумочка и в Америке висела у него на плече? Запасся ли он пачками «Яванских парней», чтобы не оказаться без курева?

А думая о сумочке и пачках табака, я осознал, что должен вернуться еще дальше, к регистрации в Схипхоле, к путеводителю по Флориде, который он листал на высоте десяти километров над Атлантическим океаном, к радостно-напряженным мечтам о странах на американском берегу. Или, может быть, все это началось еще раньше, когда он натягивал носки и обувался утром в день отъезда. Харм Колхас, в своих вельветовых брюках, стоит перед зеркалом и проводит рукой по волосам.

Но и в этом случае не было ни жены, ни подрастающих сыновей, с которыми следовало бы попрощаться. Учитель обществоведения был еще молод и холост, «в расцвете лет», как прочитал по бумажке Гаудекет. Он мог ехать в аэропорт в одиночестве, и ему не нужно было ни к кому оборачиваться, чтобы помахать рукой после таможенного контроля. Очень вероятно, что он еще прошелся по магазинам дьюти-фри. Потом число людей, видевших его живым, быстро убывает, пока он наконец совсем не исчезает из виду.

Тело учителя истории Ландзаата не нашли, поэтому и траурного собрания в актовом зале в память о нем тоже никогда не было. Ведь когда человек пропадает без вести, всегда есть надежда, что он еще где-нибудь объявится. Что в один прекрасный день он сам придет сообщить о себе – в отделение полиции или на отдаленную ферму за многие километры от места, где он исчез, – порядком не в себе, потерявший память, в грязи и в порванной одежде, но во всяком случае – слава богу! – целый и невредимый.

Но с течением дней и недель эта надежда таяла. В кабинете истории еще целый учебный год продолжала висеть его фотография. Просто из нерадивости, потому что никому не пришло в голову ее снять (как знать, может быть, она висит там до сих пор). Со временем ее уголки начали заворачиваться, а цвета потускнели. Это была маленькая фотография, сделанная поляроидом, на которой господин Ландзаат улыбался, до самых десен обнажив свои характерные длинные зубы. В его глазах виднелись две красные точки от фотовспышки. Волосы были влажные – наверное, от танцев на школьном празднике, куда взяли поляроид.

Да, господин Ландзаат с энтузиазмом танцевал на школьных праздниках. Он без предисловий брал девушек за руку и тянул за собой на танцпол. А девушки, как правило, и не упирались. В лицее имени Спинозы Ян Ландзаат пользовался популярностью – может быть, самой большой. Слишком длинные зубы были всего лишь маленьким изъяном его неизменно загорелого моложавого лица. Другим изъяном было то, что он хорошо знал, как популярен и как может заставить девушек краснеть и хихикать.

В школьной поездке в Париж он дольше других учителей задержался в баре гостиницы. Он пил перно без воды и безо льда, рассказывая смешные истории из тех времен, когда преподавал в лицее имени Монтессори. Истории, которыми он смешил нас всех – включая Лауру Доменек, которая, как и я, училась в пятом классе.

– Они там, в Монтессори, совсем помешанные, – говорил Ландзаат. – Настоящая секта. Улыбаются собственной правоте. Вере в собственную правоту. Как я был рад, когда смог оттуда уйти!

Потом он во второй раз положил руку на запястье Лауры, с той только разницей, что теперь убрал руку не сразу. Мы все это видели. Мы видели, что Лаура позволила его руке остаться. Мы видели, как Лаура сняла резинку со своего конского хвоста и тряхнула длинными черными волосами, как потом она взяла в губы сигарету и попросила у господина Ландзаата огоньку.

Несомненно, Ян Ландзаат тоже должен был натянуть носки и обуться в то утро второго рождественского дня, когда он покинул свою временную квартиру, которую снимал в Речном районе на юге Амстердама, чтобы провести несколько дней «у друзей в Париже». Поскольку «это ведь по пути», как он объяснит нам позже в тот же день, он сделал крюк через деревушку Терхофстеде (муниципалитет Слейс), лежащую километрах в пяти от побережья Зеландской Фландрии.

Его бурный роман с Лаурой Доменек закончился меньше чем за два месяца до этого. Он пытался не слишком переживать разрыв, но на его лице с каждым днем все явственнее читались внешние признаки крушения. Цвет лица из бронзового превратился в желтый, он не раз забывал побриться, а иногда во время утренних уроков даже задних парт достигал запах спиртного. Зачастую, стоя у доски, он на несколько минут погружался в свои мысли. В таких случаях приходилось неоднократно повторять вопрос, прежде чем получишь ответ.

За исключением того единственного раза, когда я поднял руку и спросил, насколько правдивы слухи о том, что Наполеон приказал утопить в Сене свою шестнадцатилетнюю любовницу. Господин Ландзаат медленно повернулся и посмотрел прямо на меня. Веки у него покраснели, под глазами лежали синие круги, как будто он всю ночь проплакал.

– И с чего бы вдруг ты этим заинтересовался? – спросил он.

Домик в Терхофстеде принадлежал родителям Лауры, которые уехали в Нью-Йорк на рождественские праздники, так что мы с ней были предоставлены самим себе. Узнав, что Лаура так решила, Ян Ландзаат сначала не мог поверить своим ушам. А когда услышал почему и ради кого, то, по словам Лауры, скривился.

– С этим? – произнес он.

Домик был белый и стоял на краю деревни. Утром я сначала любовался длинными черными волосами Лауры, разметавшимися по всей подушке. Иногда я давал ей поспать, но обычно будил. На окнах цвели ледяные цветы, а наверху не было отопления, поэтому после первой ночи мы перетащили матрас с чердака в гостиную и уложили перед старинной угольной печкой.

На самом деле вставали мы редко. Один раз – чтобы купить продукты в соседней деревне Ретраншемент, где был магазин. Мы пошли пешком, потому что ехать на велосипеде было слишком холодно, и всю дорогу крепко держались друг за друга. С бутылками дешевого вина и пива, яйцами и хлебом вернулись назад в домик.

Разница между днем и ночью расплывалась в бесконечную пустоту, в которой мы видели только друг друга – чтобы пытаться быть друг к другу все ближе и ближе. В тепле наших состегнутых вместе спальных мешков, на матрасе перед угольной печкой мир каждый день, каждый час, каждую минуту начинался заново.

В этой бесконечной пустоте было не так уж странно, что на второй рождественский день мы оделись и отправились в Ретраншемент, чтобы пополнить припасы. Немалое время простояли мы перед витриной закрытого магазина, не сразу поняв, что мир придерживается твердого расписания. Это был самый холодный день за всю неделю, с мостовой сдувало тонкий снежный туман. Снова смеркалось или снова светало – даже в этом больше не было абсолютной уверенности.

Так мы ни с чем начали отступление к своей теплой постели у печки. Вскоре за Ретраншементом дорога делает небольшой поворот. С середины этого поворота уже можно видеть первые дома Терхофстеде, в том числе и белый дом Лауриных родителей.

Лаура первой увидела, что у садовой ограды стоит машина. Кто-то опирался о капот – неясная фигура с такого расстояния, но все-таки явно человек. И снова не я, а Лаура тотчас же узнала в кремовом «фольксвагене-жуке» машину нашего учителя истории.

– Ой нет! – сказала она.

Она вцепилась в меня и за руку потащила обратно. В этом месте поворота не было ни домов, ни деревьев, за которыми можно было бы спрятаться. Единственный выход был в том, чтобы как можно скорее повернуть назад.

Но тут фигура отделилась от капота и шагнула на дорогу. Он нам помахал.

– Ой нет! – повторила Лаура. – Это ужасно!

Я схватил ее и обнял обеими руками. Я не спрашивал, как могло случиться, что господин Ландзаат в курсе, где мы сейчас. В последние недели он вел себя все более странно. Сначала подловил Лауру на велопарковке и, задыхаясь, сказал, что им надо поговорить. За этим последовали звонки по телефону, но он молчал, и Лаура слышала в трубке только его дыхание.

Однажды ночью она проснулась с каким-то предчувствием и, слегка раздвинув занавески на окне спальни, увидела, что он стоит на улице. Он стоял под фонарем и смотрел наверх, на ее окно. Она не могла различить черты его лица, но чувствовала его укоризненный взгляд.

По понятным причинам пожаловаться в школе на поведение учителя истории она не смела. В лучшем случае из лицея исключили бы их обоих. Рассказать родителям тоже было совершенно невозможно. Они были до некоторой степени современными (как именовали себя сами), их можно было даже назвать понимающими. Но между «назвать понимающими» и способностью на самом деле что-то понять зияет непреодолимая пропасть – такая глубокая, что дна не видно.

Значит, я обнял Лауру обеими руками и крепко к себе прижал. Я услышал, как она тихонько заплакала.

– Тише, милая, – сказал я. – Тише. Все будет хорошо. Я позабочусь, чтобы все было хорошо.

Потом я отпустил ее и шагнул на середину дороги. Я поднял руку и помахал господину Ландзаату. Я махал так, будто рад его видеть.

6

Здесь я, пожалуй, оставлю вас ожидать развития событий; этот прием вы и сами постоянно используете – остановка на самом интересном месте, рассказ в рассказе.

В романе «Год освобождения» такой рассказ в рассказе начинается, когда четверо детей отправляются в длительное путешествие пешком в освобожденную часть Нидерландов. Их поход продолжается бесконечно, напряжение возникает редко. Мы, читатели, больше всего хотим вернуться к допросу немецкого офицера-перебежчика. Но вы заставляете нас на протяжении многих страниц перепрыгивать вместе с этими детьми через замерзшие канавы. Особенно неправдоподобно, что по пути они красят волосы, ведь в тот последний военный год даже продукты первой необходимости можно было получить только по карточкам. Неправдоподобно и скучно. Читателю ни капельки не интересно, счастливо ли отделаются эти дети, до такой степени они наводят скуку. Надеешься, что их как можно скорее схватят и увезут. Долой! Долой их! Долой из этой книги!

Мне захотелось сделать тут паузу еще и потому, что интересно было бы узнать, стал ли для вас новостью мой отчет о смертности среди учителей. А именно та часть о двух школьниках и приставучем учителе. Иными словами, я задаюсь вопросом, догадались ли вы, как пойдет дело дальше, но, собственно говоря, сейчас я в этом больше не сомневаюсь.

Не хочу опережать события, но разве не ирония судьбы, что, как нарочно, самая коммерчески успешная ваша книга называется «Расплата»? Я всегда считал это хорошим названием. Потом названия вам больше никогда так не удавались – книги, впрочем, тоже, но это уже совсем другая история. Рассказ внутри вашего жизнеописания, – можно сказать, внутри вашего идущего на убыль писательства.

Наконец, не правда ли, еще большая ирония судьбы в том, что «Расплата» – единственная ваша книга, основанная на реальных событиях? «Час собаки», книгу о вашей первой жене, я оставляю здесь без внимания, – это, на мой взгляд, иной жанр.

Я вдруг снова вспомнил, как несколько дней назад зашел в книжный магазин. Не в тот день, когда вы должны были раздавать автографы, а накануне. Вспомнил, как покупатель наконец положил «Год освобождения» обратно в стопку возле кассы.

Сначала я испытал облегчение, а потом некоторое разочарование. Собственно говоря, я все еще желаю вам максимально высоких продаж. Это же хорошо, если как можно больше читателей на собственном опыте сможет убедиться, что автор «Расплаты», после дюжины прочих книг, двух пьес и почти половины человеческой жизни, больше ни на что не способен.

Как я мог констатировать в тот день, на полке стояло не так много ваших книг. Разумеется, «Расплаты» там не могло не быть, но прочие ваши произведения представлены весьма скромно. Я еще осведомился у продавца о «Часе собаки» (к слову о вымученных названиях), но он смог лишь поведать мне, что эта книга «больше не поставляется».

«Больше не поставляется»… Бывают слова, фразы и обрывки фраз, которыми, при всей их простоте, говорится больше, чем может показаться на первый взгляд: «жить еще два месяца…», «никогда об этом не слышал…», «скончался при поступлении в больницу…». Для писателя «больше не поставляется» должно относиться к той же категории.

Я увидел, что «Расплата» между тем выходит двадцать седьмым изданием. Мне чем-то даже понравилась новая суперобложка, немножко американская, со всем этим красным и синим. И новая фотография на обороте, – вы хотя бы не из тех писателей, у которых имеется всего один расплывчатый зернистый снимочек, благодаря которому они рассчитывают навеки остаться без возраста.

Даже на обороте своих книг вы надеетесь идти в ногу со временем. Но все-таки и это форма недолговечности. Каждые пять лет суперобложка обновляется, тогда как писатель и его произведение у всех на глазах устаревают.

Я внимательно прочитал еще раз только текст на обороте суперобложки. Он не слишком существенно отличался от текста с обложки первого издания, которое стоит у меня дома в шкафу. У меня есть и другие издания – всего три, если быть точным. Суперобложку с кадрами из фильма я считаю самой уродливой. Эти стекающие красные буквы! Что должно было стоять у издателя перед глазами? Кровавая баня? Жаль, потому что такое название, как «Расплата», говорит само за себя. Добавить к нему нечего.

И под этими стекающими буквами – фотографии исполнителей трех главных ролей, скомпонованные как для «Унесенных ветром». Это вторая существенная ошибка. К тому же сделанная умышленно, исключительно с целью поднять продажи. И в самом деле, после экранизации для «Расплаты» началась вторая жизнь, как это называют, и она второй раз за пять лет попала в список бестселлеров.

Фильм это или не фильм, но никогда не следует помещать на обложку фотографии персонажей. Так ограничивают фантазию читателя. Его заставляют впредь вспоминать только лица актеров. Для того, кто сначала посмотрел фильм, а потом из любопытства захотел прочесть и книгу, это, может быть, не так страшно. Но перед тем, кто сперва взялся за книгу, встает дилемма. Когда читал, он, так или иначе, видел перед собой лица всех персонажей. Лица, которые он нафантазировал сам. Несмотря на описания. Вопреки вашим избыточным описаниям носов, глаз, ушей и цвета волос каждый читатель в своем воображении создает другое лицо.

Триста тысяч читателей – это триста тысяч разных лиц для каждого персонажа. Триста тысяч лиц одним махом уничтожаются одним-единственным – лицом актера. Надо быть поистине выдающимся читателем, чтобы быть в состоянии вспомнить нафантазированное лицо после фильма.

«Двое школьников замышляют идеальное убийство своего учителя» – так звучит первая фраза текста на обороте суперобложки.

Две фактические ошибки уже в первом предложении. Дело в том, что мы никогда ничего не замышляли – и уж идеальным это точно не было.

Цитировать остальной текст мне нет нужды: вы, наверное, сами знаете, что там дальше. Той первой фразы не было на обложках первых восемнадцати изданий, ее добавили только на обложку с кадрами из кино. С тех пор она появляется в каждом новом издании. Книга подчинилась фильму. Фильму, в котором есть несколько важных отступлений от книги. Точно так же, как в вашей книге есть несколько важных отступлений от действительности. От подлинных событий, на которых она основана.

Последнее тоже можно понять. Вам пришлось иметь дело со множеством белых пятен и заставить работать свое воображение. И я должен сказать: снимаю шляпу, вы подошли очень близко.

Вот только недостаточно близко.

Как вы отнеслись бы к возможности еще раз заполнить эти белые пятна? К переработанному изданию «Расплаты», где будут даны ответы на вопросы, оставшиеся открытыми? Будь я писателем, я не смог бы противиться такому искушению.

Не прошло и года, как вы поселились здесь, наверху. В романе такое было бы невозможно. Писатель поселяется этажом выше… да, кстати, а выше кого? Персонажа? Нет, я не персонаж. Я человек из плоти и крови, которого писатель легко и непринужденно взял за основу для своего персонажа. В романе это было бы откровенно недостоверно. Слишком много совпадений. Совпадения подрывают достоверность рассказа.

Нет, есть только одна сфера, в которой мы принимаем совпадения, и это действительность. «Какое совпадение!» – говорим мы, а потом преподносим сочный анекдот, в котором совпадение играет главную роль.

И напротив, можно было бы сказать, что совпадение, сделавшее нас соседями, достоверно только потому, что оно произошло в действительности.

Нарочно не придумаешь, как говорят в народе. Во всяком случае, писатель такого не придумает.

Будто вчера, я вспоминаю тот день, когда пошел в кино смотреть экранизацию «Расплаты». Зрителей было не много, как это часто бывает на дневных сеансах. Вспоминаю тот момент, когда на экране впервые появились двое школьников. Юноша берет девушку за руку.

– Ты должна знать, что я люблю тебя больше всего на свете, – говорит он, и мне становится смешно от такой совершенно неестественной и недостоверной фразы, произнесенной еще более недостоверным актером – актером такого типа, на который у голландской кинематографии имеется патент. Я так рассмеялся, что из темноты зала на меня со всех сторон зашикали.

Люди читают книгу и при этом сами придумывают лица. Потом они идут на экранизацию этой книги – и придуманные ими лица уничтожаются лицом актера на белом полотне.

В моем случае было совсем иначе. И когда я читал книгу, и когда смотрел фильм, я постоянно видел одно и то же лицо.

Мое собственное.

7

Сегодня утром пришла открытка. Открытка… В этом есть что-то трогательное, что-то из былых времен. Из тех былых времен, откуда пришли вы, где лежат ваши корни, если можно так выразиться.

Вы сами слишком охотно кокетничаете этими былыми временами. В интервью вы никогда не преминете подчеркнуть, что не привыкли к новейшим изобретениям. Компьютеры, интернет, электронная почта, мобильная телефония – от всех этих вещей вы держитесь подальше.

– Переписку по электронной почте за меня ведет жена, я слишком стар, чтобы приниматься за это.

– Иногда я слушаю, как люди в поезде говорят по мобильному телефону, и задаюсь вопросом, далеко ли мы ушли от неандертальцев.

– Первый вариант я пишу от руки, потом печатаю. На старой пишущей машинке, да. Как-то раз я попробовал писать на компьютере, но почувствовал себя так, будто регистрирую пассажиров в аэропорту. Или работаю в филиале какого-то банка.

Однажды это заводит вас слишком далеко, и кокетство себя выдает. Это было, когда вы усомнились в пользе электрогитар:

– Да ради всего святого, зачем усиливать гитару? Всегда кажется, что гитарист не владеет техникой и старается скрыть это, производя как можно больше шума.

К кому вы пытаетесь обратиться с подобными высказываниями? Вероятно, к читателям, которые, в точности как и вы, повзрослели в годы Второй мировой войны. К читателям, которые (в точности как и вы) считают, что после определенного возраста не получаешь больше никаких новых впечатлений.

В остальном вы, разумеется, имеете полное право делать то, что делаете. Печатать на пишущей машинке – почему бы и нет? Речь не о том, правы или не правы люди, живущие прошлым, речь о том, до кого они пытаются таким способом дотянуться и чего достичь.

Вот что вы, по-моему, хотите преподнести читателям своих книг: угольную печку вместо центрального отопления, велосипед с ножным тормозом, учителя, к которому обращаются на «вы», вместо учителя, который старается быть таким же молодым, как его ученики. Точно таким же молодым и похотливым – прежде всего последнее.

Дело в том, что, с одной стороны, вы отчасти правы в своей оторванности от жизни. Разумеется, по мобильному телефону порой говорят совершенно ни о чем, но это справедливо для любых разговоров. И для разговоров у деревенской колонки тоже. Мы не должны ностальгически притворяться, будто разговоры у деревенской колонки были чем-то лучше тех, что можно услышать в наши дни в опаздывающих поездах («Алло, это я, мы опять стоим, а ты где?»).

Люди больше всего любят болтать ни о чем, это уже тысячи лет так, причем ко всеобщему удовольствию. Об СМС и электронных сообщениях я совсем не хочу здесь говорить. Они облегчают взаимные контакты, как слабительные средства облегчают дефекацию. Но превышение дозы слабительных, как известно, не приводит ни к чему, кроме диареи.

В сущности, вы правы, когда пишете от руки, а потом букву за буквой печатаете свои сочинения на чистом листе бумаги, это заставляет мыслить медленно. Удобства ради я не останавливаюсь здесь на вопросе, полезен ли при медленном мышлении посредственный ум. Речь о самой идее.

Ваша жена написала вам открытку, потому что электронные письма или СМС – от лукавого. У нее милый почерк, и это – я говорю без всякой задней мысли – девчачий почерк. Почерк с округлыми буквами и с кружочками вместо точек. Психологи говорят, что кружочки вместо точек свидетельствуют об эгоцентризме, но, по-моему, здесь следует делать четкое различие между мужчинами и женщинами.

Иногда я натыкаюсь на почтальона, когда он внизу, у входной двери, раскладывает почту по ящикам. Иногда, как сегодня утром, он еще только сортирует почту, стоя у своей тележки.

– Давайте я разложу, – говорю я.

– Точно?

– Точно. Мы в этом мире – чтобы помогать друг другу, разве нет?

Так зачастую и происходит. Совершенно естественно. Нормальный, симпатичный человек избавляет почтальона от части его работы. Наверное, только в более поздней реконструкции – с черно-белым изображением и угрожающим закадровым голосом – можно было бы увидеть какое-то отклонение от нормы. Почта, предназначенная другим, кажется подозрительной в твоих руках, только если развязка известна заранее, а за кадром звучит наводящая на нужные мысли музыка.

Я всегда пережидаю, пока почтальон пойдет со своей тележкой дальше, и только тогда начинаю распределять почту по ящикам. Я разглядываю каждое письмо в отдельности, прежде чем даю ему соскользнуть в нужный почтовый ящик. Назовем это здоровым интересом. Выписки из банковских счетов, абонементы и напоминания обогащают мои сведения о соседях. Я никогда не захожу слишком далеко. Не дольше секунды смотрю на синий конверт налоговой службы, а затем сразу опускаю его в ящик адресата.

Иногда я представляю себе, что кто-то, сидя в припаркованном на противоположной стороне улицы микроавтобусе, меня снимает. Неприметный микроавтобус, на боку прописными буквами выведена фамилия поставщика или сантехника. Операция под прикрытием, в одной из букв «о» просверлено отверстие, только совсем вблизи можно увидеть линзу объектива. Телеобъектива. Изображения расплывчатые, зернистые, но не происходит ничего необычного. Я не беру почту наверх, чтобы там, на свободе, распечатать конверты над паром. Я не смотрю на конверт дольше, чем нужно, чтобы прочитать фамилию адресата. Частная переписка явно приходит в упадок, открытки видишь исключительно в сезон летних и зимних спортивных отпусков.

Так я разглядывал сегодня утром и открытку от вашей жены. Я поднес ее ближе к глазам, как будто не мог прочитать адрес. К счастью, девчачий почерк очень разборчив. В течение секунды я думал о микроавтобусе на противоположной стороне. Поэтому я покачал головой, словно слишком поздно заметил свою ошибку – словно только через секунду понял, что открытка адресована не мне, а моему соседу сверху. Потом я улыбнулся. Я еще немножко повертел открытку в руках, посмотрел картинку на ее лицевой стороне и опустил ее в ваш ящик.

Теперь возможно многое. Можно в миллион раз увеличить крупнозернистое изображение и выкадрировать его. Допустим, сегодня утром на противоположной стороне улицы действительно стоял бы микроавтобус, – тогда после достаточного увеличения и кадрирования можно было бы увидеть, с какой открытки я за секунду прочитал текст и кому она была адресована.

Никаких подозрительных действий видно бы не было, но можно было бы доказать, что сегодня утром, сопоставив текст и изображение, я узнал, где она находится.

Это и была истинная причина, почему я покачал головой. Почему улыбнулся. Я улыбнулся, потому что теперь знаю, где она. А покачал головой, потому что и сам, конечно, мог бы догадаться раньше.

8

В прошлую субботу, приняв душ, вы пошли в кафе – здесь, на противоположной стороне. Услышав, что вы захлопнули дверь, я вышел на балкон, чтобы посмотреть, как вы переходите улицу. Вы не умеете варить кофе. Вы не знаете, что масло надо достать из холодильника заранее. Вы бы только ошпарились убежавшим молоком.

Вы уселись на террасе и развернули газету. Через несколько минут вы огляделись вокруг, – не вышел ли кто-нибудь принять у вас заказ, – но никто из обслуживающего персонала на улицу не выходил. Вы были единственным посетителем. Вы отложили газету и повернулись на стуле, чтобы посмотреть внутрь.

День был погожий. Один из первых дней в году, когда можно посидеть на террасе. Солнечный свет ярко отражался в окнах кафе. Вы поднесли руку козырьком ко лбу и уставились куда-то внутрь, но, похоже, ничего не увидели. Если бы вы посмотрели наверх, то могли бы увидеть на балконе меня. Наверное, расстояние слишком велико, а то вы могли бы увидеть и улыбку на моем лице. Я вам сочувствовал. Правда.

Это кафе здесь не так давно. Еще до его открытия все говорили, что это будет приобретение для нашего квартала. Для нашего тихого квартала. Собственно, кроме ресторана «Ла Б.», здесь больше ничего нет. Простого кафе, где утром можно выпить кофе, а ближе к вечеру – пива, у нас до сих пор не было.

Еще минут десяти с вас явно хватило. Вы положили газету на столик и пошли в зал. Вы долго не возвращались. Я представил себе этот зал, несомненно пустой. Где-то за полуоткрытой дверью вы услышали неясные звуки, будто кто-то ставил чашки и бокалы в посудомоечную машину.

– Здесь есть кто-нибудь?

Нет ответа.

– Здесь есть кто-нибудь?

Тогда наконец из двери шаркающей походкой вышла девушка. Стояло субботнее утро, но она была уже очень утомлена. Вы хотели заказать кофе, но в кафе вроде этого никогда не удается заказать кофе с первого раза.

– Я скоро к вам подойду, – укоризненно сказала девушка, как будто вы пытались влезть без очереди.

Тем временем на террасе ваша газета слегка приподнялась над столиком от ветра, но все-таки не улетела. Это было бы уж слишком: уносящаяся прочь газета, за которой вам пришлось бы помчаться, – излишнее дополнение к сцене, которая и сама по себе достаточно выразительна.

Вы снова вышли на террасу и сели. Читать газету вам, очевидно, не хотелось. Сначала кофе. Минуты через четыре у вашего столика наконец появилась девушка. Она спросила, что вы желаете. Вы посмотрели на нее и зажмурились. Она стояла спиной к свету, ее лица вам было не видно. Сколько лет ей могло бы быть? Девятнадцать? От силы двадцать. Она из того поколения, которое не знает, кто вы такой. Это видно по ее позе. «Достал», – говорила вся ее фигура. Приставучий старикашка, который в субботу утром уже в одиннадцать часов пришел заказать кофе. Они только час как открылись, что он себе думает?

Она еще не достала блокнотик, чтобы записать ваш заказ, но это не имело значения. Она исчезла внутри, чтобы на этот раз снова выйти через три минуты. Разумеется, с пустыми руками, ведь трех минут не хватит, чтобы наполнить чем-либо чашку или бокал. Она жестикулировала, она куда-то указывала, она пожимала плечами, а вы смотрели на нее снизу вверх, держа руку козырьком над глазами. С балкона я ничего не мог разобрать, но догадывался, о чем речь. Я и сам однажды испытал такое, когда захотел выпить кофе вскоре после открытия. Молоко. Было одиннадцать часов утра, но молоко кончилось. Я видел, что девушка указывает в сторону торговой улицы. Она могла бы сходить за молоком, но она тут одна. Она не может оставить кафе без присмотра, уж это-то старому хрычу должно быть понятно?

Интересно, в такие минуты вы замечаете, что рядом нет жены? Я не знаю, думали ли вы о ней в то субботнее утро. Во всяком случае, я-то о ней думал. Я зажмуривался, пытаясь представить себе ее на залитом солнцем галечном пляже. Поджав ноги, обхватив руками колени, она сидит на полотенце, которое расстелила на гальке. Ваша дочка как раз выходит из воды с лопаткой и ведерком. Я думал о таких вещах, потому что тогда ошибочно предполагал, что она где-то далеко, на Канарских островах или, по крайней мере, на каком-то из средиземноморских курортов.

Я сохранил женский журнал, в котором несколько месяцев назад о ней написали в рубрике «Его она», где предоставляется слово женам знаменитых мужчин. Чтобы рассказать о том, какие они симпатичные и гениальные, эти мужчины. О первой встрече на литературных чтениях или на кинофестивале, когда сразу проскочила искра.

Есть женщины, которые поджидают футболистов возле стадиона, у туннеля, соединяющего стадион с тренировочным полем. Они кричат футболистам невесть что. Они в сотый раз просят автограф. Они хотят сфотографироваться вместе с футболистом. У них есть мечта. Они домогаются футболиста. Не важно, какого именно. Подойдет любой футболист, способный осуществить их мечту.

А есть женщины другого склада: постоянные посетительницы литературных вечеров, кинофестивалей и театральных кафе. В сущности, их мечта не отличается от мечты околофутбольных женщин. Мужчина с известным лицом. Перед окружающими они упорно утверждают, что это связано прежде всего с внутренним содержанием. С его талантом. И все-таки у писателя с дорогой машиной и жена всегда красивее – моложе, – чем у писателя, у которого есть только проездной на общественный транспорт. Театральный режиссер, зависящий от государственных средств, приговорен получать только уцененные предложения. Скульптору, который пьян уже в одиннадцать часов утра, достается жена с покрасневшими веками, от которой, как и от него самого, разит влажной пепельницей и прокислым вином с пробкой.

Как там сказала ваша жена в рубрике «Его она»?

«Я написала сочинение по „Расплате“ 〈…〉 Тогда я училась в выпускном классе. Мы с подругой набрались храбрости и позвонили писателю насчет интервью для школьной газеты. До сих пор помню, как долго я стояла перед зеркалом. Сомневалась, что выбрать: короткую юбку и каблуки или просто джинсы. В последний момент подруга не смогла пойти, и я надела юбку 〈…〉 с первого взгляда, искра, которая проскочила 〈…〉 старше моего отца 〈…〉 маме самое большое горе 〈…〉 не хотят меня больше видеть».

Но мне интереснее всего не интервью, а фотография при нем. Ваша жена прислонилась к увитой плющом стене. На ней джинсы и адидасовские кроссовки. Стена из белого кирпича – это стена дома; в левом верхнем углу снимка видны кусочек зеленой водосточной трубы и маленькое окошко – туалета или душа?

Это нигде не рассказано в подробностях, но мне сразу стало яснее ясного, где сделана фотография. Наверное, на том же самом месте, где журналист беседовал с вашей женой. Вы сами только изредка говорили о «даче», как вы называете это в некоторых интервью. Ваш «второй дом» или, чаще, «второе рабочее место», потому что работа, разумеется, всегда продолжается: чтобы читатели и подумать не могли, что в этом втором доме вы отлыниваете от работы и просто валяетесь на диване у камина.

В соседнем городе Х. гордятся знаменитым писателем в своей общине. Настоящий, еще живой писатель, который иногда показывается на террасе на рыночной площади, который съедает жареную рыбку или сковородку мидий в местном деликатесном ресторане. Об этом в рубрике «Его она» тоже прямо не говорится. Но если читать внимательно, это там есть. Там даже назван город – Х. – в качестве примера того, каким почтительным еще может быть обхождение в провинции.

«В супермаркете меня пропускают к кассе без очереди, потому что знают, что я его жена 〈…〉 с одной стороны, неудобно, а с другой стороны, и очень приятно. По крайней мере, в Амстердаме такого не случается».

По-моему, она формулирует это весьма мило. Я вижу ее лицо. Как оно пылает от гордости. Но оно пылает отчасти и потому, что она стесняется. Такова ваша жена с головы до пят. Или, точнее, таковы с головы до пят все женщины, о которых пишут в рубрике «Его она».

Сегодня утром понадобилось всего секунды три, чтобы я наконец додумался, вертя в руках открытку и рассматривая фотографию на ее лицевой стороне. Это был снимок старинных городских ворот. Городских ворот в крепостной стене. «Привет из Х.», – было написано внизу красными буквами.

Потом я поднялся наверх, чтобы поискать тот женский журнал. Перечитав всю рубрику «Его она», я обратил внимание на снимок. Сколько белых домиков в окрестностях Х.? Сколько белых домиков, увитых плющом? С водосточной трубой, выкрашенной зеленой краской?

Я еще раз получше рассмотрел снимок. Ваша жена хорошо выглядит. Отдохнувшая. Здоровая. Волосы собраны, несколько белокурых локонов выбилось и свисает над ушами. Маленькие сережки. Но я вижу и кое-что другое, чего раньше не замечал. Справа от ее лица к стене прибита табличка.

Табличка с цифрой. С номером – номером дома. Табличка частично закрыта ее волосами. Это может быть однозначный номер или последняя цифра более длинного числа.

Это цифра 1.

9

Теперь я снова сомневаюсь. Ведь сейчас мы имеем дело с двумя параллельными повествованиями. Или, собственно говоря, с тремя. Рассказы в рассказе. Вы-то сами это обожаете; мы уже видели, что как в «Расплате», так и в «Годе освобождения» вы с большой охотой пользуетесь этим приемом.

Вот я и сомневаюсь. На мгновение задаюсь вопросом, что сделали бы вы на моем месте. Сразу продолжили бы о следующем дне – о дне после получения открытки, – когда я утром выехал с нашей улицы, задав в навигаторе путь в Х.? «Навигатор? – наверное, спросите вы. – Что это еще за новшество?» Я так и вижу, как вы покачаете головой, когда я вам это объясню. «А чем плохи дорожные карты?» – спросите вы – и снова, в сущности, будете правы.

Разумеется, я могу сначала подбросить вам немножко нового материала. Приветствия между Лаурой Доменек, господином Ландзаатом и мною у садовой ограды возле домика в Терхофстеде – до того момента, когда мы все трое пошли в дом и учитель истории постепенно стал исчезать из виду.

Или могу продолжить рассказ о прошлой субботе, третье параллельное повествование. Вы встали из-за столика на террасе. Вы так и не получили кофе. Я быстро спустился на лифте и последовал за вами на прогулку по городу. Это уже гораздо менее увлекательно – во всяком случае, для вас. Вы же там были. Это может быть интересно разве что вашим читателям. Что делает писатель по выходным? Что он делает в обычную субботу (и воскресенье) – в тот день, когда его жена в отъезде?

Но, как я уже сказал, вы знаете это лучше, чем я.

Учитель истории Ландзаат изо всех сил старался мимикой и жестами показать, что в его отношении к Лауре изменилось что-то существенное. Что он пришел сюда не для того, чтобы снова к ней приставать.

– Лаура, – быстро сказал он, когда мы приблизились настолько, что он мог видеть выражение ее лица. – Лаура, пожалуйста! Дай мне… дай мне высказаться. Дай мне сначала сказать, что я должен сказать.

Он раскинул руки, показывая ладони. «Видишь, я безоружен» – означает этот жест в некоторых культурах. Здесь, у нас, он должен был выразить прежде всего невинность и беспомощность: он не сделает попытки прикоснуться к ней, тем более обнять.

Лаура шмыгнула носом; это прозвучало как всхлип. Я быстро скосил на нее глаза, но увидел, что она не плачет. Ее взгляд был холоден – если это вообще возможно, то холоднее полярного ветра, который сдувал мелкую снежную пыль с мостовой перед домом.

– Что тебе здесь нужно? – спросила она.

Она сначала указала на дом, а потом сделала более широкий жест рукой; жест, который должен был охватить весь окружавший нас белый пейзаж. Наш пейзаж. На меня историк не взглянул еще ни разу.

– Я… я пришел проститься, Лаура, – сказал господин Ландзаат. – Я пришел сказать, что для меня тоже все кончено. Я хотел прийти, чтобы сказать это. У тебя больше не будет со мной мороки.

Я разглядывал его лицо. Он явно не в машине ждал нас все это время у садовой ограды. Его щеки, которые для разнообразия были выбриты, приобрели серый цвет. Под глазами – точнее, под темно-синими кругами – выскочили красные и фиолетовые сосудики. Он пытался улыбаться, но холод, наверное, пробирал его до самых зубов – его длинных зубов, которые едва показывались между посиневшими губами, потому что он сразу снова закрывал рот.

– Я… – Он указал на кремовый «фольксваген-жук». – Я скоро уеду. Я еду в Париж. К друзьям.

– Да? – сказала Лаура.

Теперь историк обхватил себя обеими руками и стал тереть бока, не снимая черных рукавиц.

– Я скоро уеду, – повторил он и бросил взгляд на дверь. – Только я думаю… может быть, можно погреться в доме. Я просто хочу тебе объяснить. Чтобы мы разошлись, как нормальные… как взрослые люди. Если ты позволишь, Лаура.

Теперь он впервые устремил взгляд на меня. Я не мог видеть собственных глаз, но знал, как смотрю. «Ты пришел сюда по доброй воле, – говорил мой взгляд. – Теперь тебе лучше всего по доброй воле отсюда убраться».

«Подобру-поздорову», – добавил я глазами, – но историк уже на меня не смотрел.

– Лаура? – сказал он тихо. – Лаура?

Лаура несколько раз притопнула сапожками по снегу.

– Только недолго, – сказала она наконец.

И вот мы пошли в дом. И вот историк снял куртку и рукавицы и стал греться у печки. Перед печкой лежала наша постель – наша неприбранная постель. Своими башмаками он почти касался матраса. У тебя больше не будет со мной мороки, сказал он Лауре – и все-таки стоял здесь. Он вошел. Вошел во что-то, что раньше принадлежало только нам.

– У нас почти ничего нет! – крикнула Лаура из кухоньки. – Мы как раз ходили за продуктами, но единственный магазин оказался закрыт. И если я сейчас сварю кофе, завтра у нас не будет ничего.

– Пустяки! – крикнул в ответ господин Ландзаат. – Довольно стакана воды.

Он потер руки, сложил их ковшиком и подул в них.

– Ох, как холодно, – сказал он.

Теперь я услышал звяканье бутылок, доносящееся из кухни.

– И вот еще… – раздался голос Лауры. – Смотри-ка, что это? Коренвин[1]. В бутылке еще что-то есть. Хочешь? Стопочку коренвина?

«Нет, – мысленно произнес я. – Никакого коренвина». Но Лаура меня не услышала.

– Ну как тут скажешь «нет»! – крикнул господин Ландзаат. – Мне, конечно, еще надо ехать, но стопочку-то можно.

И тогда он повернулся ко мне лицом – и подмигнул. Подмигнул, обнажая в улыбке свои длинные зубы. Полностью, до самых посиневших десен.

Я смотрел не на его лицо, а только на рот и зубы. Сам я, будь у меня такие зубы, сводил бы улыбки к минимуму. В мыслях я увидел, как господин Ландзаат откусывает кончик морковки. Потом представил себе, как он берет двумя пальцами буковый орешек. Вонзит он в орешек свои зубы или припасет его на долгую зиму?

Есть два вида учителей. Первые ведут себя как взрослые. Они хотят, чтобы к ним обращались на «вы», не терпят в своем кабинете возражений и глупых шуток, не умеешь себя вести – постой-ка часок в коридоре или отправляйся с запиской к директору. Во всем они подчеркивают неравенство между собой и своими учениками. Единственное, чего они требуют, – это уважение. Обычно они его и получают.

Учителя другого вида прежде всего боятся. От страха присаживаются на корточки. Для забавы дергают парней за волосы, играют с ними в футбол на школьной площадке, носят брюки и обувь, весьма отдаленно напоминающие наши; они в первую очередь хотят считаться симпатичными. Иногда мы, ученики, ненадолго им подыгрываем. Преимущественно из жалости. Мы делаем вид, что действительно считаем такого боязливого учителя симпатичным, мы держим его в заблуждении, что он пользуется нашей симпатией. Но между тем такой боязливый учитель пробуждает в нас звериный инстинкт. Животные могут почуять страх за многие километры. Симпатичный учитель – слабая особь в стаде. Мы терпеливо ждем подходящего случая. Минуты растерянности, когда симпатичный учитель спотыкается или поворачивается к нам спиной. И тогда мы все вместе бросаемся на него и рвем на куски.

Как авторитарные, так и боязливые учителя – это человеческая посредственность. Слова «средняя школа» говорят сами за себя. Только с виду там учат различным дисциплинам, в действительности же все сводится лишь к тому, чтобы шесть лет терпеть удушающую посредственность. Нигде нельзя почувствовать посредственность сильнее, чем в средней школе. Это атмосфера, проникающая повсюду, как запах из кастрюли с супом, которая слишком долго простояла на медленном огне. Кто-то убавил газ, а потом о кастрюле забыл.

– Ну как, еще терпите этот холод? – спросил господин Ландзаат.

Он пытался говорить весело. Он из кожи вон лез, чтобы понравиться, чтобы сделать вид, будто все в прошлом: отчаянные попытки заговорить с Лаурой на велопарковке, вздохи в телефонной трубке, торчание под окном ее спальни. Что было – быльем поросло, хотел он сказать. Не надо меня больше бояться.

Но он все еще стоял, грея руки у печки. Он стоял слишком близко к нашей постели. Он не должен был приходить.

Прежде чем я успел ему ответить, в комнату вошла Лаура с бутылкой коренвина и тремя стаканами. Это были не какие-нибудь стопочки, а стаканы для воды. Она сдвинула в сторону грязные тарелки, с которых мы утром ели яичницу со шпиком, и поставила стаканы на стол.

– Сколько сюда наливать? – спросила она, откручивая с бутылки колпачок.

– Не слишком много, – сказал я.

– Ха, выглядит недурно, – сказал господин Ландзаат.

Потирая руки, он отошел от печки и сел за стол. Лаура зажгла две свечки и поставила их на подоконник. На улице, похоже, стало чуть темнее, чем несколько минут назад: снова пошел снег.

– Ну, за здоровье! – сказал господин Ландзаат и поднял свой стакан.

Но поскольку ни Лаура, ни я даже не собирались пить вместе с ним, то он быстро поднес стакан к губам и сделал большой глоток.

– Ах, – сказал он, – вот что мне было нужно.

Он бросил взгляд на грязные тарелки:

– Что, классно в таком домике без родителей? Делать все, что хочется?

Лаура нахмурилась. Она вертела стакан своими красивыми длинными пальцами, но не сделала еще ни глотка.

– Зачем ты пришел? – спросила она тихо, не глядя на историка.

Господин Ландзаат снова поднес стакан к губам, но, не отпив, поставил его обратно. Потом он чуть подался вперед и положил руку на стол, рядом с Лауриными пальцами вокруг стакана. От моего движения в стуле что-то хрустнуло.

– Лаура, – сказал он, – я пришел сказать тебе, что сожалею. Не о том, что… мы, не о нас двоих, этого мне не жаль, но что… потом. Я не так… я вел себя как школяр. Я не должен был тебе названивать. Но я просто не мог принять, что все прошло. Теперь могу.

Он снова улыбнулся, обнажив свои длинные зубы. Под действием тепла от печки и первого глотка коренвина на его серых щеках появились два маленьких розовых пятнышка. «Как школяр», он сказал. «Я вел себя как школяр». Я не чувствовал себя прямо задетым, потому что не был школяром. Подростком – да, но не школяром. В этом боязливом мужчине, который сравнивал себя со школяром, было прежде всего что-то жалкое.

Лаура смотрела на него молча. Господин Ландзаат снова поднес стакан к губам и залпом выпил оставшееся. Потом он вытер губы тыльной стороной ладони. Губы его были уже не темно-синими, а скорее красными.

– Лаура, я хотел спросить тебя, сможешь ли ты меня простить, – сказал он. – Для того я и пришел. Попросить у тебя прощения.

– Ладно, – сказала Лаура.

Господин Ландзаат глубоко вздохнул. Я увидел, как что-то мелькнуло у него в глазах. Я сделал первый глоток из своего стакана, а потом как-то резковато поставил его обратно на стол. Историк искоса взглянул – не на меня, только на стакан.

– Надеюсь, что скоро, после каникул, мы опять сможем просто сидеть друг против друга в классе, – продолжал он. – Что мы сможем нормально обходиться друг с другом. Как друзья. Что мы сможем остаться друзьями.

– Нет, – сказала Лаура.

Господин Ландзаат уставился на нее.

– Нормально обходиться в классе – ладно, – сказала Лаура. – Это зависит главным образом от тебя. Но я не хочу, чтобы мы были друзьями. Ты мне не друг. И никогда не был.

Я почувствовал, как во мне из глубины поднимается тепло. Оно возникало где-то под животом и перемещалось наверх. Это было не такое тепло, как от печки. Это тепло пришло изнутри. Гордое тепло, которое просилось наружу.

– Лаура, я понимаю, что я… свалял дурака, – сказал господин Ландзаат. – За это я теперь тоже приношу извинения. Я на время потерял ориентиры. Рассудок. Я… я больше не мог думать ни о чем другом. Но раз ты меня простила, мы же можем просто остаться друзьями? Мне бы этого очень хотелось. Может быть, надо, чтобы сначала прошло какое-то время, но потом… я хочу сказать, скоро мы будем несколько раз в неделю видеться в классе. В школе. В коридорах, на лестницах мы будем встречаться. И что-то же было, Лаура. Это тоже не пустяк. Ты мне очень нравишься, для меня это не пустяк. Странно было бы делать вид, что никогда ничего не было.

У меня в голове крутилась одна фраза. Это была фраза из какого-то фильма. «Может быть, ты плохо слушал, дружище. Может быть, ты не слышал, что она сказала». Потом я встану в знак того, что разговор окончен. Самое время завести машину и продолжить путь в Париж.

Но я ничего не сказал. Я точно знал, что лучше ничего не говорить. На последних шагах через дорогу из Ретраншемента к дому я еще несколько раз прошептал, что ей не нужно ни о чем беспокоиться. Что я буду ее защищать. Но Лауре была не нужна никакая защита. Она все делала сама. Господин Ландзаат лежал на спине. Он лежал на спине, как ложится на спину собака, чтобы в знак покорности показать более сильному противнику свое самое уязвимое место.

Должен признаться, что тогда-то у меня впервые и возникла мысль, что такой, как господин Ландзаат, возможно, не заслуживает жизни. Что он, так сказать, не стоит жизни. Раньше на гладиаторских боях публика указывала большим пальцем вниз, если потерпевший поражение вел себя в бою как трус. Так и я тогда мысленно указал Лауре большим пальцем вниз. Добей его, думал я. Совсем. Вот зачем он пришел.

– Я думаю, тебе лучше уйти, – сказала Лаура тихо. – Я в самом деле не хочу.

Господин Ландзаат взял со стола свой пустой стакан, поднес его к губам и снова поставил обратно. Он бросил взгляд на бутылку, а потом посмотрел на Лауру.

– Ты права, – сказал он. – Я сейчас уйду. Может быть, не стоило приходить.

Но он продолжал сидеть.

– Я… – начал он.

Теперь он сам взял бутылку и открутил колпачок.

– А вам добавить? – спросил он.

Лаура пожала плечами, я вообще не отреагировал. Добавив нам обоим, он наполнил свой стакан – почти до половины.

Я посмотрел в окно. На улице было совсем темно. В свете единственного фонаря, стоявшего у дороги, было видно, как снег, кружась, все более густыми хлопьями падал на землю. Я думал о советах родителей и других взрослых. В такую погоду лучше не ездить, особенно заложив за воротник. Но мы не были взрослыми. Из нас троих только господин Ландзаат давно перешагнул возраст совершеннолетия. Он мог самостоятельно решить, что для него хорошо.

Для нас – для Лауры и для меня, конечно, тоже, – без всякого сомнения, было бы лучше, если бы он где-нибудь подальше отсюда съехал с дороги и погиб, врезавшись в дерево или пустив машину под откос.

– Если вы еще хотите в Париж… – сказал я.

– «Ты», – сказал он, – говори, пожалуйста, «ты».

Когда историк посмотрел на меня, я увидел, что между делом коренвин добрался до его глаз: что-то в белках, что-то водянистое, в чем отражались огоньки обеих свечей.

– Уже почти темно, – сказал я. – Если вы хотите еще до ночи добраться до Парижа, вам пора бы уезжать.

Господин Ландзаат глубоко вздохнул и отвел от меня глаза.

– Лаура, ты счастлива? – спросил он. – Скажи мне, что ты счастлива с… с ним. Если ты не посмеешь сказать это при нем, я сразу увезу тебя в Париж. Но если ты сейчас скажешь мне, что в самом деле счастлива, то через десять секунд я буду уже на улице. Но я должен видеть твои глаза. Лаура, пожалуйста. Это единственное… последнее, о чем я тебя прошу.

– Убирайся, – сказала Лаура. – Убирайся прочь, идиот.

Я смотрел на бутылку коренвина – это был скорее глиняный кувшин, чем бутылка. Я пытался оценить, можно ли ею проломить чей-нибудь череп.

– Лаура, посмотри на меня, – сказал господин Ландзаат. – Посмотри на меня и скажи.

Я взял бутылку и взвесил ее в руках. Я делал вид, что хочу налить еще коренвина, а сам между тем оценивал вес бутылки.

– Я счастлива, – сказала Лаура. – Я еще никогда не была так счастлива, как с ним. Еще никогда в жизни. Посмотри мне в глаза, придурок! Посмотри же! Посмотри мне в глаза и скажи, что ты видишь.

Мы стояли на улице возле садовой ограды, а господин Ландзаат пытался завести свой «фольксваген». Казалось, прошло несколько минут, но тут из выхлопной трубы с громким выстрелом вылетело белое облачко. Я обнял Лауру обеими руками и прижал к себе. Я прижался щекой к ее щеке, которая все еще была мокрой.

– Милый мой, – прошептала она мне на ухо. – Сокровище мое.

Машина едва заметно для невооруженного глаза сдвинулась с места на несколько сантиметров. Прошло еще какое-то время, прежде чем мы поняли, что задние колеса безнадежно буксуют в свежем снегу. Господин Ландзаат заглушил двигатель и открыл дверцу.

– Совсем никакого сцепления, – сказал он, выйдя из машины.

Он пнул ногой заднее колесо, а потом сделал несколько осторожных шагов в сторону дороги. Почти сразу он поскользнулся – или сделал вид, что поскользнулся.

– Каток, – сказал он.

Я почувствовал под своей курткой руку Лауры, ее пальцы под свитером и футболкой, ее ноготки на моей коже.

– Мне в самом деле очень неприятно, – сказал господин Ландзаат. – Я хотел уехать. Вы видели, что я ушел. Но это не в моей власти. Может быть, здесь есть какая-нибудь гостиница, в этой деревне?

10

За туннелем пейзаж меняется. Не буду пытаться описать этот пейзаж, – думаю, вы видите то же, что и я. Сначала там еще видны портовые краны, трубопроводы и заводские трубы сахарных заводов, мигающие огоньки над опорами высоковольтных линий, но за туннелем все становится более плоским и пустым. Белый дым из башенных градирен атомной электростанции. Вдоль дамбы высокими штабелями составлены красные и синие контейнеры с надписями вроде «Ханджин» и «Чайна шиппинг». Дорожное покрытие состоит из неряшливо придвинутых друг к другу бетонных плит, как будто это только временная дорога, которая уже завтра может лежать где-нибудь в другом месте.

Сделав несколько поворотов, я оставил градирни и контейнеры у себя за спиной, в зеркале заднего вида. Передо мной открывается новый пейзаж – с дамбами, обсаженными рядами тополей, с лугами, на которых кое-где пасутся овцы или лошади, с кирпичной колокольней вдалеке.

В романе – в выдуманном рассказе – следует, как уже сказано, по мере возможности избегать совпадений. Совпадение более уместно в действительности. Действительность – его идеальное охотничье угодье. Только в реальной жизни совпадения случаются сплошь и рядом.

Ни в «Годе освобождения», ни в «Расплате» ничто не оставлено на волю случая. Случайность делает писателя и его рассказ не заслуживающими доверия, в этом вы слишком хорошо отдаете себе отчет. Поэтому в ваших книгах тщательно сведены концы с концами. Дети могут найти дорогу в освобожденную часть Нидерландов, потому что старший из двух мальчиков когда-то, за много лет до этого, был там с родителями на каникулах. Немецкий офицер-перебежчик понимает нидерландский язык (чего не сознают те, кто его допрашивает), потому что до войны в Берлине у него был недолгий роман с голландской девушкой. «Не окажется ли эта голландская девушка той самой девушкой, которая прячется в укрытии близ Западной церкви?» – спрашивает себя тогда читатель. А если они дальше в рассказе и впрямь встречаются (при менее счастливых обстоятельствах), можно ли тогда назвать это совпадением?

В «Расплате» происходит нечто подобное. Учитель истории Ландзаат (в своей книге вы назвали его Тер Брехтом – слишком надуманная фамилия, на мой вкус) по дороге в Терхофстеде (Даммердорп в «Расплате») в машине слушает по радио прогноз погоды. Он знает, хотите вы намекнуть, что позже в тот же день пойдет снег, что надвигается сильный снегопад. Значит, он учитывает, что может застрять в Терхофстеде, заставляете вы читателя думать вместе с вами. И все-таки он едет. Здесь книга отклоняется от действительности. Действительность, как это часто бывает, гораздо проще. Пожалуй, господин Ландзаат надеялся, что Лаура встретит его иначе, но я не думаю, что он когда-нибудь интересовался прогнозами погоды.

Он уже стоял на улице, в свежем снегу. В ту минуту он, наверное, искренне хотел уехать. Даже сегодня, спустя столько лет, я в этом все еще твердо убежден.

Стало быть, представим себе, что снег не пошел или его выпало совсем мало, – тогда историк в самом деле уехал бы. Он провел бы остаток рождественских каникул у друзей в Париже. У вас не было бы никакого сюжета для книги – во всяком случае, для этой. За неимением лучшего вам, возможно, опять пришлось бы писать книгу о войне.

Вот и рынок в Х. Разок объезжаю весь город и наконец паркую машину у того самого крепостного вала, который накануне видел на открытке.

Мой план таков: иду в кафе что-нибудь выпить. Завязываю разговор с барменом или официантом. Через какое-то время невзначай произношу вашу фамилию. Да, писатель. У него же дача где-то здесь поблизости? Сразу после этого меняю тему. Где в Х. лучше всего поесть мидий? Если немножко повезет, я пойму, в какую примерно сторону надо ехать, чтобы найти белый дом с номером, который оканчивается на единицу.

Но все идет не так. Случай явно обосновался в Х. задолго до моего приезда. На террасах вокруг рыночной площади полно посетителей. Оглядывая столики в поисках свободного места, за одним из них я вижу ее. Она сдвинула противосолнечные очки на макушку. На столике перед ней полупустой бокал белого вина. Возле ее бокала стоит еще один. Бокал красного лимонада с соломинкой. Верхний конец соломинки скрывается в детском ротике.

Сам-то я могу только радоваться такому решению. Я благодарен случаю. Я могу пропустить все эти поиски, как, наверное, пропустил бы их в книге. А заодно и описания пейзажей и лиц. У книги, у выдуманного рассказа, наверняка есть читатели, которые будут кричать, что они считают все это случайным совпадением. Может быть, они даже бросят читать.

А вы – нет, думаю я. Вы не бросите. Делаю вид, что обвожу взглядом террасу. Как будто ищу свободный столик или хотя бы кресло. Напротив кресел, которые заняты вашей женой и дочкой, есть свободное. На нем стоят пакеты с покупками, но, если убрать эти пакеты, кто-нибудь сможет сесть.

– Извините, пожалуйста, – говорю я, – это место не занято?

Смотрю на нее. Я смотрю на ее лицо, как будто что-то припоминаю. Как будто вижу смутно знакомое лицо, но пока еще не знаю, откуда оно мне знакомо.

– Я… – говорю я. – Это… вы?

Она прищуривает глаза против солнца и смотрит на меня, подняв голову. Я делаю шаг в сторону, чтобы моя тень падала на ее лицо. Теперь, в свою очередь, она смотрит на меня так, словно не может сразу вспомнить, кто я.

– Но… – говорит она.

– Да, – говорю я. – Теперь я вижу. Вы… Я живу под вами. Я ваш сосед снизу.

– Да, – говорит она. – Сосед. Вы наш сосед.

– Да. Я… – указываю на рынок у меня за спиной, – я хотел кое-что купить. Я был тут неподалеку.

Теперь приходит время той части, которую я выучил заранее; все дело в том, чтобы она как можно естественнее отскакивала у меня от зубов.

– Я остановился в К., – говорю я, – тут, недалеко, в мини-отеле. Я тут ради заповедника, «Затопленной земли С.». Я фотографирую. Снимаю птиц. Это совершенно случайно, – добавляю я. – Я и не знал… Я хочу сказать, вы здесь в отпуске?

Это я обдумал, пока ехал. Могу я быть в курсе, что у вас есть домик в окрестностях Х.? Возможно, но не обязательно.

– Птиц, – повторяет ваша жена.

– Да, – говорю я. – А, это просто хобби. Я снимаю и других животных – я фотографирую других животных, – быстро поправляюсь я. – Природу. Все в природе.

Именно в этот момент я оглядываюсь по сторонам. Не освободился ли тем временем какой-нибудь столик? Нет. Возможно, стало больше свободных мест, но это означало бы, что мне придется подсесть к другим посетителям. Я уже положил руки на спинку того кресла, где стояли пакеты с покупками.

Настало время сыграть в орлянку. Бросаешь монетку кверху, она падает, вращаясь вокруг своей оси, закатывается под стол или под стул. Наклоняешься и подбираешь ее.

Орел – это я: «Ну, не буду вам больше мешать. Мне пора».

Решка – это она: «Ах, как я невнимательна… Садитесь, пожалуйста».

Выпадает решка. Она наклоняется вперед, снимает с кресла сначала один, а потом и другой пакет и ставит их на пол.

– Вы хотели что-нибудь заказать?

Рядом со мной появляется официантка, девушка с деревянным подносом в руке. Бросаю взгляд на столик, на бокал лимонада и бокал белого вина.

– Принесите мне пивка, – говорю я.

Отодвигаю кресло и опускаюсь в него. Только после этого смотрю на нее. Улыбаюсь. Она улыбается в ответ. Мне не нужно описывать ее лицо – вы видите его перед собой.

– Мама, кто это?

В принципе, личико вашей дочери тоже не нужно описывать, но я больше не могу обходить ее молчанием в своем рассказе. Если я о ней умолчу, будет непонятно продолжение.

– Это наш сосед, – говорит ваша жена. – Он же сказал. Наш сосед снизу.

Тогда ваша дочь впервые смотрит на меня. Я смотрю на нее. Я смотрю на ее лицо. В этом лице ваши фамильные черты решили спор в свою пользу. А жаль. Не то чтобы оно было некрасивым, только это не девичье лицо. Скорее лицо мужчины. Не мальчика. Мужское лицо с девичьими волосами. У нее ваши глаза, ваш нос, ваш рот. Ее глаза не такие водянистые, как ваши, кожа у нее на носу еще нормального белого цвета, сам нос не изуродован пятнами или волосами; если она засмеется, мы не увидим желтых или серых зубов, но в остальном она просто ваша копия – трехлетнее девичье воплощение вас самого.

Я называю свое имя. Потом спрашиваю, как зовут ее.

Она тоже называет свое имя, и я говорю, что нахожу его красивым. Немножко мудреное, немножко завлекательное; может быть, не слишком обычное, – но всего этого я, разумеется, не говорю. Кто выбрал такое имя? Вы или ваша жена? Держу пари, что вы. Вы сочли, что имя вашей дочери не может быть обычным.

– Надо же, как получается, – говорит ваша жена вашей дочери. – Дядю зовут так же, как папу.

Значит, теперь и вы знаете, как меня зовут. Конечно, вы это уже знали. Или, точнее, могли бы знать – несколько дней назад вы написали мое имя на своей новой книге. «Год освобождения».

«(такому-то), – написали вы. – С пожеланием большого удовольствия от чтения».

Удовольствие от чтения – да, писатели иногда пишут это на своих книгах, вы не единственный. «С пожеланием большого удовольствия от чтения». Не знаю, как это у вас, но я редко испытываю от чтения удовольствие. Слова «удовольствие от чтения» наводят меня на мысль о человеке, который во время чтения от удовольствия хлопает себя по ляжкам.

Читатель читает книгу. Если книга хорошая, он забывает себя. Это единственное, что должна делать книга. Если читатель не может забыть себя и во время чтения непрерывно думает о писателе, книга не удалась. К удовольствию от чтения это не имеет никакого отношения. Кто хочет получить удовольствие, тот просто покупает билет на американские горки.

То, что мы оказались тезками, лишний раз доказывает, что мы находимся в действительности. В романах у персонажей никогда не бывает одинаковых имен. Никогда. Только в действительности, в реальной жизни, которая разыгрывается здесь и сейчас, людей зовут одинаково. Нам приходится добавлять фамилию, чтобы различать людей с одинаковыми именами. Или мы придумываем прозвища. Тихий Виллем, говорим мы, чтобы отличить молчаливого Виллема от болтливого.

Надо поддержать разговор, думаю я, но в эту самую минуту официантка приносит мне пиво. Я поднимаю бокал и делаю глоток. Не такой большой глоток, как мне бы хотелось.

– У нас здесь дом, – говорит ваша жена, прежде чем я успеваю придумать, что бы такое сказать. – Километрах в семи отсюда. Домик. Он стоит у дамбы. Вдалеке можно увидеть корабли в устье В. Корабли, которые входят в гавань А.

Я смотрю на нее. Смотрю прямо ей в глаза. Не смотреть так долго, мысленно приказываю я себе. Есть достаточно вопросов, которые я мог бы задать. Как вы сюда добирались? Я хочу сказать, вы уехали на такси. Но не до самого же Х., я полагаю? Такси доставило вас на вокзал. Но сюда не ходят поезда, как я установил вчера. Вчера, когда еще сомневался, ехать ли мне поездом или на машине. Ближайшая станция – А.

– Обычно мы едем поездом до А., – отвечает она на один из не заданных мною вопросов. – Во всяком случае, когда едем вдвоем. – Она головой указала в сторону вашей дочки. – Так… не остается без машины в Амстердаме. А в А. мы берем такси. Здесь у нас тоже есть машина. Маленькая машинка. Подержанный «субару».

Произнося ваше имя, она слегка улыбается, и я коротко улыбаюсь в ответ, словно мы одновременно осознаем, что она произносит и мое имя. Это как раз то, чего никогда не прочитаешь в книге. Во всяком случае, я такого еще не читал. А кроме того, мне очень нравится, что она называет марку машины. «Субару»… Большинство людей стыдится ездить на «субару», а она называет его совершенно спокойно. Подержанный «субару». Маленькая машинка, и не важно, что она «субару», потому что ее используют только здесь, для коротких поездок за покупками.

Вот в чем дело, пришло мне на ум. Все дело в уменьшительных словах. Дом – домик. Машина – машинка. В уменьшительном слове заключено оправдание. Хоть вы и знаменитый писатель с деньгами в банке и можете себе позволить второй дом и вторую машину, это ничего не значит, если назвать второй дом и вторую машину домиком и машинкой – подержанным «субару». Мы ничего о себе не возомнили, объясняет мне ваша жена этими уменьшительными словами.

– А сегодня мы приехали на велосипедах, – говорит она. – Погода хорошая. Приятно же, на велосипеде, а?

– Дул такой сильный ветер, – говорит ваша дочка.

– Но теперь он будет дуть нам в спину, – говорит ваша жена. – И вмиг унесет нас обратно домой.

Она обнимает дочку одной рукой и слегка притягивает ее к себе. Потом снова улыбается мне.

– Я хочу домой, – говорит ваша дочка.

– Скоро поедем, – говорит ваша жена. – Ты еще не допила лимонад.

– Я не хочу больше пить.

Ваша жена поднимает свой бокал вина – он все еще наполовину полон. Я вижу, что, прежде чем сделать глоточек, она бросает взгляд на мой почти пустой бокал пива.

– Нам в самом деле пора ехать, – говорит она, не глядя на меня.

– Я тоже еду, – говорю я.

Залпом допиваю остатки и оглядываюсь по сторонам. И делаю вид, будто ищу официантку, чтобы расплатиться.

Теперь я знаю, что мне делать. Я не должен здесь оставаться, не должен навязываться, это только отпугивает. Надо сразу идти на рынок. Об этом я и докладываю. Схожу еще поглядеть, что на рынке. От рыночных ларьков я смогу незаметно наблюдать за террасой. «Километрах в семи отсюда», сказала ваша жена. Я могу следовать за ней на машине – не ползти сзади все время, нет, это было бы слишком заметно. Просто несколько раз проехать мимо, а потом издали посмотреть, куда она повернет на следующем перекрестке. «Белый домик… у дамбы. Вдалеке… устье В». Номер дома, который оканчивается на единицу, – задача разрешимая.

Но совпадения для нас явно еще не закончились. Внезапно на террасу падает тень. Посмотрев на небо, мы видим облака, скрывающие солнце. Это серые облака. Темно-серые. Дождевые тучи.

– Боже мой, – говорит ваша жена. – Надо поторапливаться, иначе по дороге вымокнем.

Потом она, в свою очередь, оглядывается по сторонам, но официантки с подносом нигде не видно. Вдалеке уже слышится гром. Я смотрю на свой бокал. Мысленно считаю до трех.

– Похоже, будет сильная гроза, – говорю я. – Если хотите, я могу подвезти вас. Мне не трудно.

– Нет, не надо, – говорит она.

– В самом деле не трудно.

– Мама, я не хочу мокнуть, – говорит ваша дочка. – Я хочу домой.

Ваша жена слегка прикусывает губу. Снова оглядывается, потом смотрит на небо. Опять раздается гром. Ближе, чем только что перед этим.

– А как же велосипеды? – говорит она. – Нет, лучше подождать здесь, пока все пройдет.

– Мама, я хочу домой сейчас.

– Свои велосипеды вы сможете забрать позже, – говорю я. – Я остановился недалеко отсюда. В К. Сегодня вечером. Или завтра. Я заеду за вами и привезу сюда. Никаких проблем.

Молния, короткая пауза, а потом удар, сопровождаемый раскатами.

«В точности как тогда», – думаю я теперь. А в следующую секунду мне приходит в голову, что вы именно это непременно и сказали бы. В точности как тогда. Да, вы облегчили бы читателю его задачу, или, иными словами, вы любой ценой хотели бы застраховаться от того, что читатель упустит совпадение одних событий с другими.

Как же это называется-то, когда сюжетный ход повторяется в другой форме? Давным-давно снегопад придал новый поворот одному рассказу – чьей-то жизни. А теперь, много лет спустя, грозовой дождь бросает что-то прямо к моим ногам. Возможность. Возможности. Удивительный поворот.

– Я оставил машину за крепостным валом, – говорю я. – Могу подхватить вас здесь.

Я указываю на крыльцо террасы, о которое как раз в это самое мгновение разбиваются первые капли. Небо из серого становится почти черным, красно-белый полосатый навес над нашими головами начинает хлопать – посетители вскакивают с кресел и устремляются в помещение.

– Это очень любезно с вашей стороны, – говорит ваша жена. – Но сейчас я бы не…

Молния и гром возникают почти одновременно. Кто-то вскрикивает. Где-то за углом, через несколько кварталов, слышен грохот – словно черепица соскользнула с крыши или, скорее, будто по мостовой рассыпался бак гравия.

– Вот это был удар, – говорит какой-то мужчина, прикрывающий голову сложенной газетой.

Тем временем через прореху в навесе на один из столиков с шумом падает сильная струя воды. Ваша дочка встала. Она прижимает обе ручонки к ушам, но не кричит и не плачет. Скорее, она удивлена. А может быть, и увлечена.

Я прохожу между столиками на улицу. Якобы посмотреть, куда ударила молния, а на самом деле взглянуть на небо. К своему сожалению, вижу, как за колокольней уже пробивается сквозь тучи первый кусочек голубого.

– Пойду за машиной, – говорю я, снова присоединяясь к вашей жене и дочке. – Ждите меня здесь.

Прежде чем ваша жена успевает что-то возразить, я поднимаю воротник куртки и широкими шагами иду обратно на улицу, а потом дальше, по рыночной площади, где продавцы кое-как убрали внутрь, под защиту палаток, выставленный снаружи товар.

Снова смотрю на небо. Голубого становится еще больше, за колокольней собираются белые, освещенные солнцем облака. Я уже недалеко от улицы, ведущей к воротам крепостного вала, когда оборачиваюсь и еще раз смотрю вверх, на колокольню.

Кажется, будто я уже видел ее раньше, – это не обман памяти, нет, и правда раньше видел. Шпиль колокольни сверху обрезан. Собственно, это не совсем шпиль, где-то на трех четвертях высоты заканчивается старая часть и начинается нечто новое – точнее, бывшее новым, по моим оценкам, более шестидесяти лет назад. Шпиль колокольни достроен. Не отреставрирован. достроен. В архитектурном стиле, который за эти шестьдесят лет устарел еще сильнее, чем стиль самой церкви.

И вдруг я понимаю: не буквально, не фразу за фразой, но я намерен отыскать это дома – что и сделаю через несколько дней.

«Спитфайр» нырнул вниз и на бреющем полете низко прошел над крышами домов. Из бортовых пушек он разбрызгивал тонкие полоски огня. Потом самолет что-то уронил – что-то, с такого расстояния похожее на молочный бидон. Дети видели, как этот бидон крутится… А в следующую секунду он задел шпиль колокольни. Огненный шар. Град камней. В поисках укрытия дети бросились в подъезд.

Через несколько минут, когда они вышли на улицу, шпиля не было. Только опаленный каркас на том месте, где он еще совсем недавно так горделиво утыкался в небо. Тонкий дымок вился кверху, словно дым от положенной в пепельницу и забытой там сигареты.

Мы не будем обсуждать здесь стиль вашего текста. Я вижу, как вы подходите к делу. Я смотрю вверх, на шпиль колокольни, и чувствую себя сейчас буквально в вашей шкуре, точнее сказать, идущим по вашим следам. Когда-то вы тоже здесь стояли. В точности как и я, вы смотрели вверх на расстрелянную и после войны достроенную колокольню. Вы дали волю своей фантазии. Потом вы решили эту колокольню использовать.

Как знать, не станет ли в отдаленном или близком будущем церковь в Х. местом остановки в «литературной прогулке». По следам писателя М. Участники этой литературной прогулки будут одеты в серые и зеленые куртки. Прогулочные куртки. Они не так молоды. Они по большей части утратили свое значение для общества. На литературные прогулки записываются только те, у кого слишком много свободного времени.

Экскурсовод укажет на колокольню.

– Это расстрелянный шпиль колокольни из «Года освобождения», – скажет он. – Да, я вижу, что вы качаете головой, вы совершенно правы, в книге эта колокольня стоит на востоке Нидерландов, в той части, которую освободили уже в сорок четвертом году, но на проникновенную сцену из «Года освобождения» писателя вдохновила именно она. Он просто перенес ее. Это художественная вольность автора. Он берет церковь – колокольню, шпиль – и куда-то ее передвигает, на то место в своей книге, где может использовать ее лучше всего.

Не проходит и четверти часа, как я останавливаю машину перед террасой. Между тем небо прояснилось. Сердце у меня колотится. Я выхожу и во второй раз за день обвожу взглядом стоящие на террасе столики, но нигде не вижу вашей жены и дочки. Большинство велосипедов по-прежнему припарковано возле палатки с картошкой фри. Целые семьи сидят с кульками на скамейках перед палаткой. На одной из этих скамеек ваша жена как раз протягивает дочери салфетку, чтобы стереть с губ майонез.

– Вот опять и сухо, – говорю я, подходя к ним ленивой походкой, руки в карманах.

– Моя дочь и правда устала, – говорит ваша жена. – Если это вас не слишком затруднит, мы бы с удовольствием воспользовались вашим предложением.

11

В кинофильме, поставленном по «Расплате», есть сцена, когда мы с Лаурой, держась за руки, идем по пляжу. Мы разулись. На Лауре юбка, я до колен подвернул штанины джинсов.

– И как теперь? – спрашивает Лаура.

– Как понять «и как теперь»? – спрашиваю я.

Набегающая волна докатывается до наших босых ног. Пляж пуст, но по всему видно, что дело происходит летом. Почему вы тогда согласились перенести действие из зимы в лето? Ведь так не хватает чего-то существенного: погодных условий. Учитель истории Ландзаат был вынужден провести ночь в Терхофстеде исключительно из-за сильного снегопада. Там не было гостиницы, ему пришлось спать у нас на чердаке. Мы лежали внизу, на матрасе у печки. Мы всю ночь не сомкнули глаз. Мы лежали, прижавшись друг к другу, единственный раз остались одетыми. Мы должны быть готовы ко всему, наставляли мы самих себя.

В этом пункте фильм отступает от вашей книги. То, что действие происходит летом, делает нас, как ни крути, более виновными. Да, это все тот же назойливый учитель, но он свободен ехать дальше, к друзьям в Париж. Вина господина Ландзаата в фильме тоже больше, чем в реальности. Зритель в зале достаточно осведомлен. О том, что случилось на самом деле, писали во всех газетах, говорили по телевизору и радио. Учитель истории исчез бесследно. «Почему он не уходит? – спрашивает себя зритель. – Почему бы ему не оставить этих парня и девушку в покое?»

Время от времени мы слышали, как у нас над головой скрипит кровать. Тогда мы замирали. Без сомнения, историк тоже мало спал той ночью. Один раз он встал, мы слышали его шаги по дощатому полу, потом он спустился по лестнице. Лаура еще крепче прижалась ко мне. Мы услышали деревянную дверцу туалета и почти сразу – журчание струи. Оно раздавалось совсем рядом. «Как будто он лил через нас», – скажет потом Лаура. Как бы то ни было, а такого лучше не слышать.

Наутро мы проснулись от звуков, доносившихся из кухоньки. Мы продолжали лежать, натянув одеяло так, что неукрытыми оставались только наши головы, пока господин Ландзаат не просунул в дверь свою.

– Кофе готов, – сказал он. – Хотите яичницы?

За завтраком мы почти не разговаривали. Печку еще надо было растопить, так что мы с Лаурой завернулись в одеяла. Я видел, что Лаура, как и я сам, изо всех сил старается не смотреть, как длинные зубы историка разделываются с яичницей.

– Ну, попробуем еще раз, – сказал он и встал, чтобы надеть куртку.

Но за ночь снега навалило еще больше. При виде «жука», засыпанного толстым слоем снега, нам сразу стало ясно, что все надежды на скорый отъезд господина Ландзаата призрачны. Но мы попытались еще раз. Надев перчатки, мы кое-как смели снег со стекол и капота. Лопатой, которую я достал из сарайчика, мы откопали колеса, но теперь машина не хотела заводиться. Уже при первой попытке стартер заглох, и стало тихо.

Через запорошенное лобовое стекло нам с Лаурой было плохо видно лицо историка. Мы смотрели друг на друга. От дыхания изо рта Лауры вырывались белые облачка. Потом она крепко зажмурилась. Снег больше не шел – ровный слой облаков, напоминающий цветом влажную бумагу, казалось, висел у нас над головой, как низкий потолок. Кажется, прошло минут десять, прежде чем дверца открылась и господин Ландзаат вышел из машины.

– Здесь, я полагаю, нет гаража, – сказал он. – Но не знаете ли вы где-нибудь тут в окрестностях какой-нибудь городок или деревню, где мне могли бы помочь?

Хорошо помню, как он там стоял. Его долговязую фигуру в снегу. Он приехал без приглашения. Он допил наш коренвин и доел последние яйца. Посреди ночи пустил в унитаз громко журчащую струю мочи. Но мы были юными. Если бы он сразу уехал, мы бы через час о нем забыли. Летом он знал бы дорогу. Зимой – нет.

– В Ретраншементе ничего такого не найти – сказал я. – Боюсь, что тогда нам надо в Слейс.

Я сказал «нам» недолго думая. Потом искоса взглянул на Лауру, но она сняла перчатки и дышала на замерзшие пальцы.

– А далеко это? – спросил господин Ландзаат. – Слейс?

– Думаю, километров пять. В нормальных условиях час ходьбы. Теперь, наверное, подольше.

Скорее, чем я успел собраться с мыслями, был заключен молчаливый уговор, что я составлю ему компанию, – во всяком случае, что покажу дорогу.

Лаура уже отвернулась, она обхватила себя руками и, ни слова не говоря, на каждом шагу высоко поднимая ноги над снегом, пошла обратно к двери.

– Или, может быть, вы знаете здесь кого-нибудь, от кого можно позвонить в мастерскую? – спросил господин Ландзаат.

– Нам ведь надо купить продукты, – сказал я историку. – Ничего не осталось. Можем сейчас же отправляться.

Когда действие переносится из зимы в лето, получается совсем другой рассказ. И это отличается от переноса колокольни – в корне.

Ваша жена сидит рядом со мной на пассажирском месте и указывает дорогу («Здесь следующий поворот налево»), ваша дочка на заднем сиденье клонится к двери, в зеркале заднего вида я вижу, как у нее закрываются глаза, еще немножко – и она заснет.

Просто чтобы что-нибудь сказать, я делюсь наблюдениями о пейзаже: какой он широкий, какой обширный и пустой – как будто я почти описываю этот пейзаж. Ваша жена говорит, что это-то вас здесь и привлекло – возможность буквально освободить голову.

И вот мы приехали. Я паркуюсь на дамбе перед белым домом. Там же припаркован «субару». Синий. Дверь находится с задней стороны. Я помогаю с сумками. Она будит вашу дочку. Я несу сумки по вымощенной дорожке. Вижу зеленую водосточную трубу, плющ, окошко туалета или душа, номер дома, оканчивающийся на единицу.

Теперь мы в доме. Гостиная с открытой кухней. Ваша дочка бежит к телевизору и включает его. Ваша жена перекладывает покупки из сумок в холодильник. Потом замирает и смотрит на меня.

«Могла бы предложить мне что-нибудь выпить», – думаю я, но по ее лицу вижу, что у нее нет ни малейшего желания. Может быть, сегодня был трудный день и она устала. И теперь больше всего хочет, чтобы ее оставили одну.

Но я стою столбом. По экрану телевизора двигаются фигурки из мультфильма, пока что без звука. Я делаю шаг в ее сторону и почти сразу вижу, как что-то в ее глазах меняется. «Это сосед снизу, – читаю я в ее взгляде, – но хорошо ли я его знаю?» Дом на отшибе, с дороги совсем не видно и не слышно, что здесь происходит. Это все равно что идти по темной улице вместе с чужими мужчинами. Слишком поздно осознаешь, как ты был глуп.

Я приподнимаю руки – что-то вроде успокаивающего жеста, – но понимаю, что именно успокаивающий жест можно истолковать по-разному. Несомненно, серийный убийца, которого доверчиво впускают в дом, тоже начнет с успокаивающего жеста.

Она закрыла дверцу холодильника и уронила сумку на пол. Смотрит на меня расширенными глазами.

Мне надо что-то сказать или попрощаться и уйти. Но я продолжаю стоять. И все еще ничего не говорю.

Тогда вашу жену зовет ваша дочка.

– Мама! – зовет она. – Мама, ты тоже будешь смотреть телевизор?

Почему вы пишете?

12

Вот, значит, какая она, жизнь писателя. Он встает, он идет под душ, он вытирается – в точности как все. Но сразу после этого он сталкивается с первой трудностью: завтрак. Он сегодня один, его жена и дочка на даче, он не знает, как сварить кофе. В экстремальных условиях – после кораблекрушения, ядерной катастрофы, землетрясения – он, может быть, и сумел бы выжать это из памяти. Фильтр. Молотый кофе. Кипящая вода. Но сегодня мир не летит в тартарары. Сегодня суббота. Светит солнце. Наискосок напротив его дома есть только что открывшееся кафе с уличной террасой. Он захлопывает за собой дверь и входит в лифт.

Девушка, которая через десять минут наконец появляется на террасе (нет, это происходит иначе, ему пришлось идти за ней внутрь!), явно не имеет понятия, кто перед ней. Она что-то бормочет о молоке, которого нет. Ей нельзя оставлять кафе без присмотра, извиняется она. «Но я же здесь? – говорит он. – Я присмотрю». Но девушка качает головой. «Так не положено», – говорит она. Она работает тут совсем недавно. Только по субботам. Она студентка. «И что же вы изучаете?» – мог бы он спросить. Но он только раздраженно смотрит перед собой. Он кладет руку на перелистываемую ветром газету.

В последнее время они встречаются все чаще – люди, которые его не узнают. В основном молодежь. Целые поколения, которые его больше не читают. Он мог бы проворчать, что во всем виновато качество образования. Ведь в средней школе никакого литературного образования не дается вообще! Но в глубине души он понимает, что беда не в образовании. Это забвение, которое подает ему знак, – манящий палец из свежевырытой могилы. Нечего драматизировать. Многообещающий талант, прорыв в зрелые годы, а в конце концов – забвение. Забвение, которое предшествует окончательному молчанию. Он с этим смирился. Все надо изведать, утешает он себя.

На углу его собственной улицы – от кофе он отказался, кофе без молока на пустой желудок он не переносит – навстречу попадается пара. Не такая уж молодая пара, он бы дал больше пятидесяти. Дети, наверное, уже вылетели из гнезда; прогулка вдвоем, разделенная пустота субботнего утра – всех выходных! Он сразу замечает по их взглядам: смотрят, отводят глаза, еще раз смотрят. Проходя мимо него, они подталкивают друг друга. Пойманные с поличным, улыбаются и кивают ему в знак приветствия. Он отвешивает легкий поклон: да, это я, в самом деле я, – и продолжает свой путь.

Теперь он проходит мимо витрины книжного магазина. Афиша с его лицом все еще приклеена к стеклу. С 15:00 до 16:30 подписывает… Он смотрит на собственное лицо на афише, а потом на собственное лицо, отражаемое стеклом витрины. Найди десять отличий. Лицо на фотографии хотя и моложе отраженного лица, но не бесстыдно моложе. Когда он выступает в библиотеке, то видит это по глазам библиотекарш, которые его встречают. Авансом они считали его кокетливым. Кокетливым настолько, чтобы помещать на обложках своих книг только фотографии, которые ему льстят. Обработанные на компьютере снимки, с которых убраны все прыщи и пятна. Как приятно, читает он мысли библиотекарш, он и в самом деле почти такой же. Ему идет старость.

Не то что Н., думает он. Н., который всегда заставляет так освещать свою помятую физиономию, что кажется, будто это портрет, написанный художником золотого века. Штатгальтер. Римский император. Греческий идол. По всему видно: это фотография писателя, который убежден, будто большинство женщин до сих пор готовы пойти на преступление, лишь бы ощутить на себе его ныне почти восьмидесятилетнее тело. И наверное, он все еще прав, думает М. Он в последний раз бросает взгляд на оба своих лица в витрине и продолжает прогулку.

Есть также писатели его возраста, которые держатся иначе. Они молодятся. Они ходят в кремовых кроссовках. В кедах-конверсах! Они носят ярко-красную куртку и покупают спортивную машину. На этой спортивной машине они ездят из одной библиотеки в другую. Они заботятся о том, чтобы эта спортивная машина стала частью их облика, как куртка и конверсы. «Может, мне и семьдесят восемь, но в душе я моложе любого из вас», – хотят они показать этим прикидом. Все дело в том, чтобы оставаться любознательным, говорят они ста двадцати женщинам средних лет, собравшимся под яркими лампами дневного света в библиотечном зале. Это сохраняет молодость. После выступления женщины средних лет теснятся вокруг столика, за которым он подписывает книги. Услужливо подсказывая писателю, как пишется их имя («Это мне самой. Меня зовут Марианне – с двумя «н» и «е» на конце»), они думают только об одном. Они думают не о запахе затхлости, который, по всей вероятности, поднимется из кремовых конверсов, когда их фантазия осуществится. Это-то они примут как должное, как и непрерывные стоны и вздохи, и вкус красного вина на языке по-прежнему моложавого писателя. Красное вино наутро после празднества, пара глотков на донышке бокала, в котором лежит еще и окурок. Этим языком он выхлебывает их полностью, но все продолжается ужасно долго, – кажется, что никогда не закончится. Назавтра они позвонят своим подругам. «Ни за что не угадаешь, кто вчера остался здесь ночевать…»

Сегодня М. относительно повезло. Библиотека, где его ждут, находится в пешей досягаемости, на окраине его собственного города. Когда выступаешь в Амстердаме, самое неприятное – публика. Эта публика, мягко выражаясь, излучает самодовольство. Тебе непременно дадут понять, что могли бы отправиться на множество других, возможно гораздо более интересных выступлений, дневных спектаклей или концертов. И все-таки они сидят в эту солнечную субботу здесь, у тебя, в библиотеке. Они к этому вполне готовы, но на самом деле не следует думать, что они дадут увлечь себя какой-нибудь китайской грамотой, словно эти простофили в провинции, у которых куда более скудный выбор и которым поэтому приходится радоваться даже такому пустяку, как пожилой писатель, постепенно исчезающий из виду.

У дверей библиотеки его встречает женщина, которая представляется не то как Анке, не то как Аннеке, не то как Аннигье. Он не очень хорошо расслышал ее имя, точнее, его слух уловил гласные и согласные в определенном порядке и отправил их в мозг, но туда все пришло развалившимся на отдельные части, как это бывает с устройством или механизмом – тостером, моторным блоком или мопедом, – который, вопреки здравому смыслу, разбирают, а потом оказываются не способны снова собрать.

Аннигье (Афне? Афке? Агнес?) подает ему руку – это сухая рука, он мельком смотрит на свои пальцы: не остались ли на них чешуйки ее кожи.

«Да что же такое с библиотекаршами?» – в который раз спрашивает он себя, шествуя за ней мимо бесконечных шкафов со слишком часто выдаваемыми, замусоленными и потому совершенно неаппетитными книгами. Почему у них у всех одинаковые прически? Он ничего не имеет против коротко стриженных женщин, напротив. Короткие волосы или даже волосы миллиметровой длины могут быть женщине очень к лицу. Но тут нечто иное. Это удобная прическа, ее легко приводить в порядок – как сад, в котором только плитка и никакой травы.

Библиотека эта – из числа существенно реорганизованных, она вся полна тех разноцветных (общедоступных!) нововведений, которые должны соблазнить читателя прийти за книгами именно сюда, как еще не так давно пытались поп-музыкой приманить неверующих в пустеющие церкви. Раньше библиотеки были просто пыльными, думает он, направляясь в здание, а в наши дни все они стараются походить на залы вылета аэропортов.

– Вы не против в перерыве и по окончании раздать автографы? – спрашивает библиотекарша.

Они стоят в коридоре, где развешаны плакаты и доски объявлений.

Как он мог бы быть против? Разве он не за этим пришел? Почему они всегда об этом спрашивают?

– Вы предпочитаете стоять или сидеть? – продолжает библиотекарша. – У нас есть стол и трибуна. Вы пользуетесь микрофоном? Что вы хотите пить во время выступления?

Он смотрит на удобную прическу библиотекарши. Это же просто позор, так ходить, думает он. Нет никакой необходимости стричься по самому уродливому из мыслимых образцов. Но и слово «стричься» кажется теперь буквальным. Напрашивается догадка, что она сама берет в руки ножницы. Это дешевле. «Мне все равно, как я выгляжу», – говорят они самим себе и окружающему миру. А потом врезаются ножницами в волосы.

Внезапно он чувствует себя опустошенным. Остаток дня простирается перед ним, как пустой участок земли без деревьев и зданий, пустошь, для которой нет еще никакого плана застройки. Библиотекарша задала ему несколько вопросов одновременно. Первый и второй он уже забыл. Обычно они спрашивают об этом гораздо раньше. Они звонят за три-пять месяцев. Раньше он еще отвечал на эти вопросы сам. С закрытыми глазами. Микрофон. Сидеть/стоять. Пить. Автографы. В последние годы за него это делает жена. Обычно они звонят вечером. В неудобное время. Во время восьмичасовых новостей. У них просто нюх на те часы, когда людей лучше не беспокоить.

Теперь он просто остается на диване у телевизора, а по телефону за него отвечает жена. Он смотрит на изображения разбомбленного города, только что захваченного повстанцами предместья, звук он сделал потише.

– Лучше стоя, – слышит он голос Аны, – но за столиком тоже хорошо.

– Разумеется. Он охотно раздаст автографы.

– Если зал маленький, микрофон не нужен.

– Просто воду. А в перерыве он с удовольствием выпьет пивка.

Это последнее дополнение, может быть, самое важное. Ядро выступления, ось или, скорее, даже поворотный пункт. Все выдержишь, если по прошествии пятидесяти минут можно медленно погрузиться в себя. После перерыва он отвечает на вопросы весьма непринужденно. Но о пиве, наверное, надо сообщать отдельно. Опыт придал ему мудрости. Раньше они в перерыве спрашивали, не хочет ли он еще чашечку чаю или кофе. А когда слышали о пиве, для начала поднимали брови. Потом кого-нибудь из нижестоящих сотрудниц отправляли на поиски. Только раз такая сотрудница вернулась обратно еще до начала второй части, но с бутылочкой, которая, к сожалению, не побывала в холодильнике. А пока нашли открывашку, мероприятие уже закончилось.

– Нет, это же не так далеко? – слышит он голос Аны. – Он, наверное, дойдет от вокзала пешком.

Да, об этом они тоже всегда спрашивают. Хочет ли он, чтобы его встретили на вокзале. Нет, этого он не хочет. Нет ничего ужаснее, чем болтовня, которая начинается задолго до самого выступления. Нет, неправда, есть нечто гораздо ужаснее, чем встреча на вокзале, – это если потом хотят отвезти на вокзал. В слишком маленькой машине нужно сначала переложить на заднее сиденье одеяло с собачьей шерстью. Пассажирское сиденье, вообще-то, можно было бы и отодвинуть немножко назад, но рычаг вчера отломался. И вот он сидит с букетом цветов или бутылкой вина, упираясь коленями прямо в бардачок. Запускается двигатель.

– У меня есть еще вопрос, который я не отважилась задать там…

Все то время, что он просидит в поезде, возвращаясь домой, от его одежды будет нести псиной.

– Хотите кофе? Взять у вас куртку?

Не хочет он никакого кофе и куртку предпочитает оставить при себе.

– Сколько ожидается публики, приблизительно? – спрашивает он, лишь бы что-нибудь спросить.

Чтобы не нужно было смотреть на прическу библиотекарши, он делает вид, будто изучает афишу комика, который скоро будет рассказывать здесь о «профессии». На фотографии у комика забавный котелок на голове, забавные карнавальные очки на вытаращенных глазах и приклеенные усы на губе. Человека, который позволяет изображать себя на афише в таком виде, надо бы расстрелять, думает он. Здесь, сразу же, как он явится в библиотеку, или дома, во сне, с глушителем, – грешно было бы разбудить кого-нибудь выстрелом.

– Записалось около двадцати человек, – отвечает библиотекарша. – Обычно приходит еще около двадцати. Но заранее никогда не знаешь. Погода хорошая…

«А если бы шел дождь?» – думает он, пытаясь представить себе, как она могла выглядеть давным-давно, юной девушкой. Когда что-то пошло не так? В каком возрасте это лицо захлопнулось, как книга, которую больше никто не хочет дочитать до конца? А что они говорили бы, если бы шел дождь? Идет дождь?

– Мне надо в туалет, – говорит он.

Она идет впереди него в комнату с копировальным аппаратом и книжным шкафом, забитым скоросшивателями. В углу ворчит кофеварка. Там же и дверь в туалет.

Он старается отогнать мысль о том, что библиотекарши тоже пользуются этим туалетом. Перед раковиной он несколько раз глубоко вздыхает, а потом смотрится в зеркало. Последние секунды уединения – требуется особое искусство, чтобы продлить их как можно дольше. Иногда он фантазирует о том, чтобы вообще не возвращаться, о библиотекаршах, которые смотрят на свои наручные часы.

– Его нет уже четверть часа. Не стало же ему плохо? Аннеке, ты не сходишь осторожненько выяснить?

Это было бы красивой фразой в некрологе: «…найден мертвым в туалете библиотеки, где он должен был читать отрывок из своего романа». А потом? Что было бы написано в его некрологе дальше? Он смотрится в зеркало и вдруг вспоминает мать. Вот бы она увидела его таким, думает он. Гордилась бы она им? Он полагает – да. Матерям легко угодить. Они всегда гордятся – даже писательским поприщем, которое уходит в прошлое. Он вспоминает ее мучительный конец, ее губы, которые еще пытались ему улыбнуться, пытались его успокоить, иди обратно, на улицу, поиграй с друзьями, мама просто немножко устала. И без четкого перехода он думает теперь о своей молодой жене. Об Ане. Вместо юности с дискотеками и новыми дружками каждые две недели она выбрала его. Иногда он думает, что лишил ее тех дружков и дискотек, но это неправда. Она добровольно выбрала это – жизнь рядом с быстро стареющим писателем.

Для приличия он спускает воду, потом выходит из туалета.

13

Встреча с читателями начинается. Он насчитал около тридцати слушателей, по большей части женщин, из которых, по его оценке, ни одна не моложе пятидесяти семи лет. От силы четверо или пятеро мужчин. В первом ряду сидит мужчина, ему знаком такой тип: они часто носят бороду, а на мероприятия приходят в сандалиях или в хайкерах. Этот для разнообразия одет в безрукавку цвета хаки со множеством карманов, молний и кнопок, словно фоторепортер или кинооператор; из некоторых карманов высовываются фломастеры и ручки. Мужчина сложил на груди толстые загорелые руки, густо поросшие волосами; оба стула по бокам от него остались незанятыми, очки (для чтения?) сдвинуты кверху, в торчащую во все стороны шевелюру. М. понимает: это шевелюра кверулянта; мужчина, одетый подобно уличному мальчишке, как и бородачи в сандалиях, после перерыва будет задавать ему нахальные вопросы. А вы сами-то что думаете о своих произведениях? Сколько вам платят за то, чтобы вы пришли сюда прочитать несколько отрывков? Вы можете назвать вескую причину, по которой мы должны были бы читать ваши книги?

Дальше, почти в середине зальчика, он видит еще двух мужчин. Бесцветных мужчин. Мужчин в пиджаках и полосатых рубашках, – в этот субботний день они явно не смогли придумать ничего лучше, чем сопровождать своих жен на выступление писателя. В глубине души он испытывает к мужчинам такого сорта почти тошнотворное презрение. Он сам мужчина. Стал бы он тратить время на мероприятие в библиотеке – на выступление писателя вроде себя самого? Нет, никогда. Даже если бы все другие возможности были исчерпаны.

К своему ужасу, он видит среди публики знакомое лицо – собственного издателя. Он смутно вспоминает телефонный разговор, состоявшийся всего какую-нибудь неделю назад. «Есть несколько вопросов, которые я хотел бы с тобой обсудить, – сказал его издатель. – Может быть, в субботу днем я заскочу в библиотеку». «Они что, хотят отправить меня на свалку?» – подумал он тогда. Нет, это не слишком вероятно. Хотя тиражи его книг и падают, но до сих пор за одно только имя любой захочет держать его в своем стойле. Он хоть завтра может перейти к кому-нибудь другому. Скорее всего, издатель хочет еще раз завести речь об интервью, о котором просила Мари Клод Брейнзел и которое ему пока удавалось откладывать. «Пожалуйста! – сказал М. – Избавь меня от этого!»

Совсем сзади, в последнем, почти свободном ряду сидит еще один мужчина. Молодой мужчина. Ну да, молодой… во всяком случае лет на тридцать моложе его самого. Лицо этого мужчины кажется ему знакомым, но он не сразу понимает откуда. Может быть, журналист, этого всегда стоит опасаться; через рекламный отдел издательства к нему уже не раз попадали его же собственные высказывания, сделанные в доверительной замкнутости библиотечного зальчика, но полностью искаженные и вырванные из контекста бесплатной местной газетенкой. «Я и не знал, что ты так относишься к расизму (или к движению в защиту окружающей среды, или к родам на дому)», – от руки писал на вырезке его редактор или какой-нибудь дежурный сотрудник рекламного отдела. Да, он и сам не знал, что относится так. Примерно так, но все-таки иначе.

Когда он открывает «Год освобождения» на первой странице, у него слегка кружится голова. Каждый раз, снова и снова, такой расклад: чем дольше он читает вслух, тем меньше пустой болтовни ему приходится терпеть, причем как от публики, так и от себя самого. Как вы пришли к такой идее? Вы пишете по утрам или днем? На компьютере или от руки? Что вы думаете о подъеме правого радикализма в Европе? Ваша жена читает ваши книги первой?

Между тем он может представить себе и ответы. Он всегда остается вежливым. Он скользит взглядом по лицам слушателей. В последнее время он иногда фантазирует о грузовике с открытым кузовом, который на середине его выступления приезжает всех забрать. Спокойствие, спокойствие, ничего не случилось, это только учения, вас эвакуируют ради вашей же безопасности. Потом задний борт поднимается и грузовик уезжает из города. На лесной поляне все должны выйти. Спокойно, граждане, не оглядываться, спокойно проходите до опушки. И лишь когда перед ними откроется свежевыкопанная яма, они поймут, что должно произойти.

«Я пишу от руки, – говорит он. – Мне нужно чувствовать, как слова струятся по моей руке». Он слышит свою речь, как будто за него отвечает кто-то другой. Представитель или пресс-секретарь. Он начинает читать. С первой же фразы у него возникает ощущение, словно это не его текст, а чей-то чужой. Такое ощущение возникает у него все чаще, но это происходит в кабинете: он перечитывает то, что сам написал месяцы назад, и каждое слово вдруг становится новым. Более того, он не может вспомнить, что когда-то писал этот текст. Это одно из преимуществ старости. Забывать. Что-то старое снова кажется свежим уже на следующее утро. Но тут нечто иное. Он читает фразы о группе участников Сопротивления, лежащей в засаде за железнодорожной насыпью, описание пейзажа и восхода солнца; читает об утке, крякающей вдалеке, – и все это звучит не просто как текст другого писателя, а как текст писателя, с которым он не хочет иметь ничего общего. Какое нытье, думает он, и опять эта война. Сопротивление в Нидерландах, какая тоска. Иногда, читая исторические труды о Второй мировой войне, он ловит себя на тайной надежде, что немцы хоть раз победят. Как будто это фильм, конца которого еще не знаешь. Или, во всяком случае, конца которого не помнишь. Он листает книгу и разглядывает фотографии немецких солдат, марширующих по русским степям. Форма сидит на них аккуратно, мундиры пока чистые. В последние годы все чаще всплывают цветные фото того времени – они еще нагляднее. Солдаты идут по кукурузному полю, на заднем плане горит деревня; у них закатаны рукава, чувствуется жар солнца, их волосы мокры от пота (за несколько месяцев, проведенных вдали от дома, волосы отросли и свободными прядями свисают на лоб, на воротник мундира – почти современно, почти как в наши дни), на ком-то солнцезащитные очки, похожие на поляроидные. Как будто в отпуске. Уставившись на эту фотографию, он думает о том, что случится потом. Холод Сталинграда, отмороженные пальцы, ноги и руки, тысячи насмерть замерзших солдат в снегу, среди руин города, – отпуск закончился.

Сначала он не замечает, что больше не читает вслух. Он смотрит на свои руки, свои пальцы на странице собственной книги. Хотя эти пальцы и не отмерзнут за те годы, что у него еще впереди, думает он, но они исчезнут. Он смотрит на лица людей в зале. Может быть, кто-то из них уже болен, но услышит об этом только через неделю. Вам осталось еще несколько месяцев… От силы полгода. Он качает головой.

– Можно поинтересоваться, кто из вас читал мою книгу? – спрашивает он, чтобы выиграть время.

Поднимается несколько рук. «Я стою перед классом, – думает он, глядя на поднятые руки и лишенные выражения лица под ними. – Проверка домашних работ». Можно было бы поменяться ролями. Вместо того чтобы разрешить им задавать вопросы о том, как он пишет, с которого часа до которого, ручкой или на компьютере, он может опросить полдюжины читателей своего последнего романа. Почему в последней главе автор заставил детей выкапывать из земли неразорвавшуюся авиабомбу? Какова именно роль «хорошего» немца? Какую именно «ошибку» допускает скрывающийся еврей? Обоснуйте свой ответ!

– Я хотела прочитать вашу книгу к сегодняшнему дню, – говорит женщина из второго ряда. – Но в этой библиотеке она все время на руках. Меня записали в очередь.

Он смотрит на нее; нет, не совсем, он разглядывает ее лицо – все, кроме глаз. Он никогда не понимал, почему людям хочется брать книги в библиотеке. Да, наверное, из бережливости, но ведь есть столько всяких вещей, в которых приходится себе отказывать из-за денег. Сам-то он ими просто брезгует, библиотечными книгами. Точно так же, как ночлегом в гостинице, где не поменяли простыни и надо ложиться на волосы и частички кожи предыдущего постояльца. Книга с винными пятнами и следами раздавленных насекомых; книга, из которой высыпаются песчинки, оставленные между страницами предыдущим читателем, который провел отпуск на пляже.

– А почему вы не покупаете мою книгу? – спрашивает он.

При этом он пытается улыбнуться, но это удается лишь отчасти. Он не видит собственного лица: если это и улыбка, то улыбка неодобрительная, подозревает он.

– Что вы говорите?

Женщина испуганно таращится на него. Он слышит, как кто-то усмехается, но больше тишину в зальчике ничто не нарушает.

– Вы бедны? Вы не можете заплатить за книгу, которая не стоит и двадцати евро?

Он все еще разглядывает ее лицо, теперь волосы: они уложены волнами и заметно подкрашены, такой цвет волос в ее возрасте невозможен биологически.

– Я… – начинает женщина, но он ее опережает.

– Сколько берет парикмахер, у которого вы побывали сегодня утром? – спрашивает он. – Думаю, раза в четыре больше, чем стоит моя книга. И все-таки вы ни за что не станете экономить на этом парикмахере. Ни за что не захотите ходить с седыми патлами, чтобы сэкономить деньги на покупку моей книги.

Теперь-то в самом деле совсем тихо, никто больше не усмехается.

– И вот еще что, – продолжает он. – Почему всегда говорят о нелегальном копировании музыки и фильмов, но никогда не упоминают о книгах, взятых почитать? Мне нравится, что дети или молодежь, не имеющая доходов, за символическую плату могут брать книги в библиотеке. Будь моя воля, я отменил бы и такую плату. Пусть это ничего не будет стоить. И я говорю это не совсем бескорыстно. Кто в юном возрасте может бесплатно прочитать столько книг, сколько хочется, может быть, позже тоже будет читать. Вероятно, тогда он сам уже начнет зарабатывать и просто захочет купить новую книгу. Совсем новую книгу, которая еще пахнет бумагой и типографской краской. Книгу, с которой можно делать что угодно и которую, дочитав, можно поставить в шкаф. Вместо безобразно переплетенного библиотечного экземпляра, пахнущего чем угодно, кроме бумаги и типографской краски. Вместо книги, подобной общественному туалету, где никогда не знаешь, кто садился на унитаз до тебя.

Он ухмыляется; через голову женщины с волнистыми волосами он смотрит в публику, он чувствует себя отлично – ему легче, чем утром, когда он встал и вышел из дому.

– Расскажу вам случай из жизни. Я всегда любил книги. Давным-давно, когда у меня еще не было денег, я слонялся по книжному магазину в своем родном городе. Я листал книги, читал тексты на задней стороне обложки, иногда разглядывал фотографии авторов, хотя должен сказать, что в мое время портрет автора на обложке был еще редкостью. Значит, я листал книги, которые не мог купить, и – да! – нюхал страницы. Иногда я разговаривал с хозяином. Постепенно я стал в его магазине привычным явлением – парень, который любит книги, но никогда ничего не покупает. Однажды я листал книгу дольше обычного, прочел первые страницы, а потом спрятал ее под курткой. Дома я дочитал ее в тот же вечер. А на следующее утро вернулся в магазин за другими бесплатными книгами. Это проходило слишком легко, без малейшего напряжения. Часто приходится слышать, что воры занимаются своим ремеслом просто ради кайфа. Но я не получал никакого кайфа. Для меня это была история про чтение, не про воровство. Хорошо, чтобы не затягивать рассказ: я крал книгу за книгой, не знаю, сколько всего, думаю, что уж точно больше сотни. В один прекрасный день, едва я спрятал книгу под свитером, ко мне подошел хозяин магазина. Вот оно, подумал я. Он видел. Я попался. Но попался лишь отчасти: меня арестуют только за эту, одну-единственную украденную книгу. И даже если они догадаются обыскать мой дом и заберут все остальные, фактически ничего не изменится. Я же все их уже прочитал, этого у меня отнять не смогут. Но хозяин книжного магазина ни в чем меня не уличил. У него в руке была книга. «Я вижу, молодой человек, сколько в вас любви к литературе, – сказал он. – Как вы берете книги и листаете их, как вы о них говорите – так может только истинный любитель. Но я полагаю, у вас пока недостаточно денег, чтобы купить все, что вам хотелось бы, и поэтому я хотел бы вам это преподнести». Он поднял книгу. Я смотрел на его лицо, в его ласковые глаза и ощущал другую книгу у себя под свитером. «Я не могу ее принять», – сказал я. И в тот же миг у меня на глаза навернулись слезы. Я видел испуганное лицо хозяина. Я пробормотал еще что-то и уже через несколько секунд был на улице. После того дня я больше никогда не крал книги. Больше никогда.

Он видит, как библиотекарша смотрит на часы. Что еще теперь? Он понимает: перерыв. Потерял счет времени. Или нет, время – это нечто иное: по улице на солнышке ходят люди, микроавтобус едет по пятам за мотороллером, рука официантки берет с подноса бокал вина и ставит его на столик, стоящий на террасе. Но здесь, в библиотеке, время следует другой логике, подобно тому как вода ищет кратчайший путь к морю – точнее сказать, к стоку. Это буквально потерянное время – время, которое не получить обратно. В него вставлен перерыв. Блок рекламы. Скоро мы к вам вернемся с новыми рассказами и анекдотами от писателя М. Оставайтесь с нами. Главное – сидите. Но большинству присутствующих такой стимул не нужен. Сейчас их еще развлекают, а дальше зияет пустота субботнего дня, панический страх перед скукой.

– Вы хотите кофе или чаю? – спрашивает библиотекарша.

14

– Сначала от руки. Потом перепечатываю на машинке.

– Вы пишете по утрам или по вечерам?

– Начинаю рано утром. В девять часов. Не без десяти девять и не в десять минут десятого. Ровно в девять часов. Я не жду вдохновения. Некогда я договорился со своим подсознанием. Если ты будешь подсказывать мне идеи, то и я выполню свою часть уговора. Я позабочусь о том, чтобы каждое утро в девять часов сидеть за письменным столом. Можешь на меня рассчитывать.

Раздается приглушенный смешок. Они считают это милой шуткой, но это не шутка. Может быть, единственное в его писательстве, что нельзя считать шуткой, мелькает у него мысль.

– А встречались ли вам люди, которым казалось, что они узнали себя в ваших персонажах?

– Такое, конечно, случается. Впрочем, обратное еще чаще. Люди, чьи лица и фигуры я описал во всех деталях, себя совсем не узнают. Для этого есть простой прием. Изменить, например, профессию человека. Или сделать из мужчины женщину. Чем точнее описания лиц, черт характера и особенностей поведения, тем меньше люди отдают себе отчет в том, что речь идет о них. Никто не видит себя таким, каким его видят другие. И есть еще кое-что: они просто-напросто не считают это возможным. Они не могут поверить, что ты, писатель, мог без зазрения совести изобразить их такими мерзкими. Хотя портрет написан совершенно по правде. Но так и должно быть. Писатель должен подходить к правде как можно ближе, хотя при этом бывают жертвы. «Никогда не выходи замуж за писателя, – говорила моей первой жене ее мать. – Не пройдет и года, как обнаружишь всю свою жизнь в книге».

Он внезапно умолкает. Как же он сюда попал-то? К своей первой жене. Ее мать и в самом деле оказалась права. В «Часе собаки» он беспощадно нарисовал ее портрет. После развода. Отмщение. Ни больше ни меньше. И как можно более узнаваемо. Она от него ушла. К другому. У нее уже второй год продолжалось что-то с Виллемом Р., вечно пьяным художником. Виллем Р. запросто приходил к ним в гости, ел с ними вместе за их столом, а он – обманутый супруг – ничего не замечал. Он полагал, будто его первая жена ничуть не очарована той ахинеей, которую по пьянке нес художник. Он спокойно отпускал их вдвоем в город и позволял договариваться о ланчах и обедах. Художник Р. без церемоний хлестал красное вино. От него попахивало, его рубашки были в пятнах, а черные водолазки – в дырах. За столом он вытирал лоб салфеткой, от его пота тоже разило вином; казалось просто немыслимым, что первая жена захочет, чтобы к ней прикоснулись хотя бы пальцы этого типа – несомненно, тоже покрытые невидимым слоем застарелого пота. Что она – на этом фантазия осекалась и М. стонал – будет терпеть мокрые и потрескавшиеся, вечно лиловые губы Виллема Р. на своих.

Он написал «Час собаки» за шесть недель. В бешенстве, рыча и вертясь в рабочем кресле. Когда книга была готова, издатель еще попытался его предупредить. Только для приличия, как он понял позднее, – настолько позднее, что и в самом деле было уже поздно. Никакой издатель не сможет оставить такую книгу без внимания. И читатели тоже. «Час собаки» стал его вторым бестселлером после «Расплаты». Большинство критиков сочли, что он зашел слишком далеко – со всем этим грязным бельем и не в меру интимными подробностями. Опрометчиво выставил напоказ. И они были правы. Это началось, когда он читал отрывок на телевидении, в дневной воскресной программе о культуре, и ведущий выдержал по окончании короткую паузу. Этот отрывок он читал, почти сопя от удовольствия; среди зрителей, сидящих в студии, время от времени раздавался смех, но теперь стало совсем тихо.

– Такое впечатление, что, встреть вы ее завтра на улице, избили бы до смерти, – сказал ведущий. – Или я ошибаюсь?

– Избил бы до смерти? – переспросил он. – Нет, конечно нет…

Дома он принялся за чтение. С первой страницы. Сразу стало больно. Каждая фраза, каждое слово причиняло боль – в глубоко запрятанном, темном и прежде пустом месте где-то между сердцем и диафрагмой. Как он допустил, чтобы это так далеко зашло? Какая муха его укусила? Какое дело другим, что первая жена обманывала его с этим вонючим дрянным художником Р.? Хуже всего были подробности. Ее телесные изъяны, ее чудачества, – как она теребила родинку над левым уголком рта, когда врала ему, где и с кем была. Ту самую родинку, которую он раньше называл «одной из семи ее прелестей» и которую всегда умолял не удалять. И теперь он рассказал о ее привычке теребить родинку десяткам тысяч читателей. Как и о привычке повсюду – будь то ресторан, чей-то день рождения, вокзал или аэропорт – приходить загодя, потому что она вечно боялась опоздать. Сколько раз, слишком рано придя в ресторан или в гости, они были вынуждены прогуливаться вокруг или часами слонялись в аэропортах по магазинам дьюти-фри. Когда-то он и этим умилялся, а теперь использовал против нее. В «Часе собаки» он объяснил эту черту ее «буржуазным опасением быть уличенной» и назвал ее «проституткой, которая стыдится своего ремесла».

Он позвонил ей в тот же день, но ответил художник Р., который заявил, что он сам должен понимать, почему она больше не желает его слышать. Через несколько минут после того, как они прекратили разговор, телефон зазвонил. Он снял трубку уже на втором звонке, но это была какая-то девушка – девичий голос спросил его, не согласится ли он дать интервью для школьной газеты.

Не прошло и года, как пьющий художник умер. услышав об этом, М. не испытал никакой радости. Прежде всего сожаление. Он больше никогда не заглядывал в «Час собаки», а когда издатель завел речь о том, чтобы переиздать роман в мягкой обложке, сказал, что и думать об этом не хочет. В последние годы он иногда видел свою первую жену в клубе художников. Обычно она сидела в оранжерее, а в руке у нее всегда был бокал белого вина. Однажды он заметил, как она уронила голову на колени старого поэта. Тем временем Ана уже давно не была школьницей, но в такие минуты М. все еще стыдился. В другой раз он был совсем близко, он уже отодвинул кресло и собирался подойти к ней, чтобы рассказать, как ему стыдно. Но как раз тогда первая жена, которая сидела у стойки бара с восьмидесятилетним концертирующим пианистом, откинула голову и громко рассмеялась. Смех был слишком громкий, сухой и без отголосков – такой смех бывает у человека, который хочет всем дать понять, что у него все хорошо. Он снова сел. Сначала он ей искренне посочувствовал, но в следующую же секунду само это сочувствие показалось ему отвратительным. Это было едва ли не хуже того, что он написал в «Часе собаки».

Он смотрит в зал; собственно, не совсем смотрит: он скользит взглядом по головам присутствующих, боясь встретиться с кем-нибудь из них глазами.

Одна женщина поднимает руку.

Вы видитесь хоть иногда со своей первой женой? Вы хоть раз смогли объяснить ей, почему вы сделали то, что сделали?

– Вы можете что-нибудь посоветовать учителям словесности, которые разбирают ваши книги в классе? – спрашивает эта женщина.

Он вздыхает с облегчением. Улыбаясь, он чувствует, с какой болью растягивается кожа на губах.

– Я хорошо помню, как бывало в школе раньше, – говорит он. – Учитель начинал читать вслух из какой-то книги. На улице светило солнце, из окон класса можно было видеть уток, плавающих в канале. Учитель читал, а потом рассказывал, что в этой книге такого особенного. Почему это как минимум шедевр. Мой учитель словесности был большим энтузиастом, он искренне любил литературу. Он пытался передать свой энтузиазм нам. Но именно в этом энтузиазме крылась причина непонимания, потому что как можно любить литературу и все-таки решиться читать вслух в классе? Ведь это же самое неподходящее место для книг. Иными словами, кто по-настоящему любит читать, тот держит книги дома. Он не берет их с собой в среднюю школу. Он ничего не читает из них вслух. Это непонимание продолжает жить по сей день.

– Но как же быть? – спрашивает женщина; она еще не так стара, по крайней мере на несколько лет младше, чем большинство слушателей, думает он. – Как мы должны приучать молодежь к чтению?

Он глубоко вздыхает:

– Вы работаете в сфере образования, я полагаю?

– Я преподаю нидерландский язык в лицее.

– Этого-то я и боялся. В вашем вопросе я слышу другое существенное непонимание. А именно что молодежь – или стариков, или инвалидов, или вегетарианцев – надо приучать к чтению. Это совершенно не нужно. Мы не должны стремиться приучать кого-то к чтению, точно так же как не должны приучать других к кино или музыке, к половым актам или к крепким напиткам. Литературе не место в средней школе. Скорее, ее место в том ряду, который я только что назвал. В одном ряду с сексом и наркотиками, со всеми теми вещами, которыми мы наслаждаемся без всякого принуждения извне. Список обязательной литературы! Как только в голову приходит?

Он останавливается, чтобы перевести дух, и учительница нидерландского языка незамедлительно использует эту паузу.

– Но как же вы такое говорите! Если мы не станем привлекать молодежь к литературе, скоро вообще никто не будет читать.

– С вашего позволения, расскажу еще один случай. И должен заранее извиниться: опять о себе самом в главной роли.

Кое-где в зале слышится хихиканье.

– У меня дома раньше совсем ничего не было, – продолжает он. – То есть нечего почитать. У родителей не было книжного шкафа. На полке между семейными фотографиями в рамках стояла только Библия. И все же в определенный момент я начал читать, а как я обеспечивал себя книгами, я уже рассказывал до перерыва. Я читал. Дома, устроившись с книгой в кресле под торшером. «Опять сидишь с книжкой? – спрашивал отец. – Такая хорошая погода. Почему ты не идешь на улицу поиграть в футбол?» Когда мама приходила поцеловать меня перед сном, она шарила у меня под подушкой, не спрятал ли я там книгу. «Не хочу, чтобы ты портил себе глаза», – говорила она и гладила меня по голове. Но я контрабандой заранее доставлял книгу к себе в комнату. Она уже давно лежала в шкафу между сложенными брюками. Я ждал, пока мама уйдет, и зажигал ночник. Я читал, внимательно прислушиваясь. Когда родители собирались спать и по очереди шли в ванную, расположенную рядом с моей комнатой, мне приходилось выключать лампочку. Я знал, что свет виден в щелку под дверью. Я лежал тихо, как мышка, пока там чистили зубы и вынимали вставные челюсти, чтобы опустить их на ночь в стакан с водой. Когда они наконец ложились в постель, я снова включал лампочку. Я читал далеко за полночь, утром меня было палками не поднять. На уроках меня клонило в сон. Но мне все было нипочем. Занудство учителей всегда проигрывало тому, что я по ночам читал в книгах. Почему ты не идешь поиграть в футбол? Не хочу, чтобы ты портил себе глаза. Лучшее литературное образование, какое можно себе представить. В самом деле, чтобы приучить кого-то к чтению, больше ничего не нужно.

Тогда поднимает руку мужчина в безрукавке, сидящий в первом ряду.

– В «Годе освобождения» вы выводите симпатичного немца и злого еврея, – говорит этот мужчина. – Вы хотели сказать этим что-то определенное?

– Нет, – отвечает он. – Не считая того, что нужно смотреть сквозь стереотипы. Не каждый немец – только нацист, и не каждый скрывающийся еврей – раз и навсегда хороший человек.

– Вы ведете речь о стереотипах, – говорит мужчина. – Но разве не стереотипные представления о евреях привели к холокосту?

– Это так, это я очень хорошо сознаю. Но скрывающийся еврей из моей книги не стереотипен. Он человек из плоти и крови, с хорошими и плохими чертами.

– Но, как писатель, должны же вы знать, что с этим надо обходиться крайне осторожно. Найдется достаточно читателей, которые охотно прочитают что-нибудь о несимпатичном еврее. И эта категория читателей, которую я имею в виду, благодаря вашему описанию лишь укрепится в своих предрассудках.

– Прежде всего я никогда не думаю о категориях читателей. И люди с предрассудками тоже не смогут от них избавиться благодаря одному только чтению моих книг.

– Но вы же когда-то написали полную энтузиазма брошюру о Фиделе Кастро. О Кастро, и Че Геваре, и кубинской революции. И за прошедшие годы вы никогда от нее не отказывались. Вы даже не стали подписывать петицию об освобождении политзаключенных на Кубе.

Его вдруг бросает в жар. Опять они об этом! Опостылевшая традиция – кстати и некстати ему припоминают ту брошюру про Кубу и Фиделя Кастро. Сколько раз он уже давал на эти вопросы исчерпывающий ответ?

– Я с энтузиазмом встретил революцию на Кубе, – говорит он. – Более того, я не понимал, как можно относиться к ней без энтузиазма. Я ездил туда, чтобы посмотреть собственными глазами, а это тогда делали лишь немногие. Я посетил этот остров, и на меня подействовало возбуждение, которое носилось там в воздухе. Почти как электричество. Там своими руками прогнали жестокого диктатора. Кубинцы этим явно гордились. Повсюду можно было видеть только радостно улыбающиеся лица и поднятые кверху большие пальцы.

– Тогда как поблизости казнили людей, а трупы сгребали бульдозерами в братские могилы, – говорит мужчина. – Но посмотреть на это вы, наверное, не ходили?

– Это были главным образом предатели и коллаборационисты. У каждой революции есть жертвы. А они решительно не были достойными жалости или хорошими людьми – те, кого там расстреливали.

– А кто это определяет – кто хороший и кто плохой? Это определяете вы? Или все эти так называемые революционеры?

Узнали бы они, что он думает на самом деле, думает он. Тогда ему крышка. Пиши пропало. Он сомневается, что после этого группки скучающих домохозяек еще будут сбегаться в библиотеки. Иногда он предается фантазиям о таком конце, о последнем повороте своего писательского пути: в последний момент, одной ногой в могиле, он единственный раз скажет, что действительно думал. А потом быстренько запрыгнет в гроб и закроет за собой крышку. В своих книгах он лишь едва намекал на такие мысли – понимающему читателю, который умеет читать между строк. Такова собственная вольность писателя, может быть единственная: сначала продумать все вплоть до самых крайних последствий, а потом сбавить газ. То, что в результате преподносят читателю, – не более чем эхо тех крайних умозаключений.

Если бы он описал, что думает на самом деле, в самом сыром и необработанном виде, все разом бы кончилось. Полные неприязни, читатели отвернулись бы от него. Поскольку сжечь его книги они бы не посмели, то просто убрали бы их из книжных шкафов. Книжные магазины отказались бы продавать его произведения. Какой-нибудь критик еще посвятил бы его творчеству последнюю, заключительную статью – статью, основной смысл которой заключался бы в том, что ныне все предстает «в другом свете», включая его прежнюю любовь к коммунистическим диктатурам, от которой он никогда не отрекался. Тогда ему придется сдать свои награды, а вскоре, в конце того длинного темного туннеля без запасных выходов, который, в сущности, и представляет собой жизненный путь писателя, при распределении названий улиц муниципальная комиссия внесет протест против того, чтобы улицу, где он жил, переименовали в честь его, неоднозначно оцениваемого писателя. Памятник, да даже просто памятную табличку («Здесь жил и работал писатель М.») можно будет установить разве что у него на животе. Будущий биограф (если Ана разрешит ему, но она-то разрешит, об этом они уже осторожно заговаривали) перероет всю его переписку и без особого труда сможет найти «первые признаки его будущего краха». В определенных кругах его популярность только возрастет. Эти круги приложат все усилия, чтобы присвоить себе писателя и его книги, но это окажется не так-то просто, для этого его книги все-таки слишком неподатливы, а автор слишком неуловим. Нидерланды будут громогласно задаваться вопросом, может ли страна гордиться таким писателем, как он, или надо разделять автора и его произведения. «Национальная дискуссия», все мы это страсть как любим. Как всегда, будут железно придерживаться двойного стандарта. Того же двойного стандарта, по которому за много лет до этого бургомистр Амстердама – социалист – объявил персоной нон грата в городе известного голландского писателя, который посетил Южную Африку при апартеиде, тогда как открытым сторонникам левых диктатур и левых концентрационных лагерей, в том числе и ему самому, запросто можно было продолжать здесь жить.

Нет, думает он потом, так не пойдет. Он может говорить что хочет. В худшем случае его высмеют. Да и не в худшем случае – его просто-напросто высмеют. В мирное время в Нидерландах главным образом смеются. Чтобы причислить его к «хорошему» или «плохому» лагерю, нужна новая война. И от победителей в той войне будет зависеть, арестуют ли его, ликвидируют или только обреют наголо и провезут по городу в навозной телеге. Или, при другом исходе войны, памятник, орденская ленточка и улица в его честь – будет это навозная телега или памятник, решают победители.

Он обводит взглядом лица в зале. В последнюю очередь смотрит на мужчину в безрукавке. «Можно, возможно», – думает он. Эксперимент. Приподнять завесу. Он может показать им проблеск истинного богатства своих мыслей. Пустить пробный шар. Может быть, в понедельник это попадет в газеты, может быть, и нет. Может быть, Мари Клод Брейнзел отменит интервью. Или еще сильнее захочет с ним поговорить. Он откашливается в кулак, чтобы прочистить горло. Эксперимент.

– Я расскажу вам кое-что о добре и зле, – говорит он. – Точнее, о добре и ошибке.

15

Не прошло и пятнадцати минут – библиотекарша уже несколько раз посматривала на часы, – как все внезапно закончилось. Так оно и бывает, время приходить и время уходить. Чего там терпеть не могут, в библиотеках, так это писателей, которые не знают меры. Писателей, которые целыми днями слушали бы собственные речи. Дурной славой пользуется коллега С. Он спокойно продолжает еще часок («Там, сзади, я вижу еще одну поднятую руку…»), а затем его приходится чуть ли не силой выталкивать на улицу, к его красной спортивной машинке на парковочной площадке.

Библиотеки около полудня, в сущности, безобидны. Во всяком случае, по субботам и воскресеньям. Библиотекаршам надо еще за продуктами в «Алберт Хейн», или у них гостит больной племянник – поэтому они предпочитают укладываться в отведенное время. Организации, которые нанимают тебя на вечер пятницы или субботы, – совсем другое дело. Все начинается с вопроса, не хочешь ли ты предварительно с ними закусить, а если да, то не можешь ли быть на месте уже за два с половиной часа до начала. А после выступления они не сомневаются, что ты захочешь еще немножко задержаться ради последнего бокала в допотопном деревенском кафе. Там приходится выслушивать рассказы о других писателях. О коллегах, которые задерживались еще больше. «Ваш коллега Н. пробыл здесь до трех часов ночи». «Вашего коллегу С. нам пришлось вчетвером нести в его гостиничный номер». «Ваш коллега Ван дер Д. заснул на заднем сиденье моей машины, там мы его и оставили». Известно, что эти люди будут разочарованы, если ты откланяешься до полуночи. «Ваш коллега П. – настоящий тусовщик, он танцевал вот на этом самом столе». Чувствуешь, что должен что-то сделать. Что угодно, не важно что. Что-то, из-за чего вечер с тобой организаторы потом тоже смогут называть незабываемым или, по крайней мере, связать его с сочным анекдотом. «Он заснул, упав лицом в цветочный горшок, а потом – на центральной площади, под проливным дождем – стянул с себя всю одежду и распевал „Интернационал“».

– Мне очень хотелось бы успеть на последний поезд, – говорит он. – Мне завтра рано вставать, я хочу вернуться к своей книге.

И сразу видит на лицах организаторов разочарование. Писатель, который хочет писать, – о таком им никогда не рассказывали. Если бы они знали, то взяли бы другого. Писателя С., который за неимением штопора отбивает горлышко бутылки о край стола, писателя П., который всегда приходит уже пьяным и при первом же вопросе из зала начинает хихикать, писателя Г., который умеет плевать огнем, используя перестоявший кальвадос. От каждого писателя чего-то ждут. Надо что-то делать, он это знает, он должен прыгать через горящий обруч или вставать на задние лапки, удерживая на носу мяч, а если это ему не по силам, то всегда можно куда-нибудь нассать, оставить подпись, запах, как пес, который метит территорию: «Здесь был М.»…

Но ему всегда хочется только домой. Он скучный – так они и будут о нем вспоминать. В машине по дороге на вокзал он хранит молчание – не из нежелания разговаривать, нет, просто слова кончились, он сегодня достаточно наговорил.

Библиотекарша встает рядом с ним, не слишком близко, – наверное, мужчины кажутся ей грязными и противными. Она благодарит писателя, она благодарит публику, потом она вручает ему букет цветов. Аплодисменты. Он сходит с подиума, садится за столик с книгами и откручивает колпачок своей авторучки. Образуется небольшая очередь. Первое имя он не может расслышать: библиотекарша спрашивает, не хочет ли он чего-нибудь выпить, из какого-то динамика внезапно раздается музыка. Невыразительная музыка без начала и конца. Библиотекарша строит озабоченную мину, когда он просит пива. Какая-то женщина кладет перед ним на столик книгу, раскрытую на титульном листе, и протягивает бумажку, на которой синей шариковой ручкой написан текст.

– Вы не могли бы написать вот это, потом под этим ваше имя, пожелание удовольствия от чтения, Амстердам, а чуть выше – дату?

Моей дорогой Элс, еще и потому, что ты была за меня, когда другие отказались, крепко целую, твоя Теа.

– Хорошо, – говорит он.

Очередь убывает. Еще одно, последнее задание – Маартену в день 60-летия, – и все позади. У двери, через которую в зал проникает дневной свет, стоит его издатель, беседуя с библиотекаршей. М. узнает эту позу – одну руку издатель согнул в локте, а другой подпирает подбородок, прижав к щеке указательный палец. Заинтересован. Хороший слушатель. По роду деятельности он должен выслушивать многих. Писателей, которые на все жалуются. На неудовлетворительные цифры продаж, на разговор в ток-шоу, который «в последний момент» был отменен (о чем писатель не упоминает, так это о том, что ток-шоу никогда не вызывало настоящего интереса), о постерах – прежде всего об их формате («Почему физиономии Л. висят по всему городу, а я должен довольствоваться этакими почтовыми марками в глубине книжных магазинов?!»). Ключевые слова здесь «постеры» и «павильоны на остановках». Если рекламная кампания основана на постерах, то постеры развешиваются во многих местах по городу – кроме павильонов на остановках общественного транспорта. «Ты получишь остановочные павильоны?» – спрашивает один писатель другого. На самом деле он спрашивает, во сколько оценивается его коллега или, во всяком случае, чего стоит его новая книга. «Не знаю, – отвечает другой. – Полагаю, они этим еще занимаются». Задавшему вопрос такого ответа уже достаточно; теперь ему надо поскорее отвернуться от коллеги, чтобы тот не увидел его улыбки.

Издателю приходится очень ловко лавировать. «В любом случае мы развесим постеры, – говорит он. – И они будут по всему городу». Кроме остановочных павильонов, потому что это слишком дорого, да и бессмысленно, на самом деле, для книги вроде твоей, должен был бы он, вообще-то, добавить. Но он этого не делает, он сразу переходит к следующей теме. «Хорошо бы тебе показаться на книжной ярмарке в Антверпене, – говорит он. – Это привлечет большое внимание». Бесплатное внимание, мог бы он добавить, но это было бы неправильно. «Имей в виду, на лето мы уезжаем в Калифорнию, так что, если захочешь получить ключи от нашего дома в Дордони и несколько недель подряд спокойно писать, просто дай мне знать».

М. уже собирается встать, когда на столик падает тень. Перед ним стоит «молодой человек», который в одиночестве сидел в заднем ряду; его лицо снова кажется М. знакомым. Невольно он смотрит на руки этого мужчины. Они всегда ждут до последнего, когда все уйдут, эти начинающие писатели, которые пытаются всучить ему неопубликованную рукопись. Сотни страниц, отпечатанных на машинке или распечатанных на принтере, мелкими буквами, иногда без абзацных отступов, строчка на строчке, – и все это в мятом и захватанном конверте или перехвачено широкой резинкой. Раньше он еще иногда брал такие пачки домой, читал первые фразы. Потом начинал таращиться на слишком плотно заполненные буквами страницы; казалось, что предложения и буквы дерутся за пространство на бумаге, словно эта тесная печать была для них такой же угрожающей, как для людей – слишком густая толпа на площади.

Но руки этого мужчины пусты. М. устраивается поудобнее, ожидая вопроса – вопроса, который этот человек, возможно, только что не осмелился задать. Как написать книгу. Как начинать.

М. берет экземпляр «Года освобождения» из чуть уменьшившейся стопки (восемь экземпляров продано, оценивает он; кроме того, подходил еще один мужчина с набитым пластиковым пакетом, из которого было извлечено полное собрание его сочинений – не только все книги, что он написал за свою долгую писательскую жизнь, но и сборники, избранное и пожелтелые литературные журналы, в которые он когда-то внес свой вклад, – «не могли бы вы еще здесь поставить закорючку и здесь…») и раскрывает книгу на титульном листе.

Однако мужчина все еще ничего не сказал и не спросил. Он наклоняется над столиком с еще не проданными книгами и несколько раз оглядывается по сторонам, будто хочет убедиться, что его никто не услышит.

– Да? – говорит М.

Он смотрит мужчине прямо в глаза. Он делает заинтересованное лицо.

– Что я могу для вас сделать?

16

Еще через пятнадцать минут он сидит со своим издателем в пустом старомодном кафе за углом от библиотеки. Издатель подносит к губам бокал пива и хватает ими пену. Сам М. уже почти прикончил первую порцию.

– Насчет того интервью, – говорит издатель. – С Мари Клод Брейнзел.

М. делает выдох. Ему известна репутация Мари Клод Брейнзел. Сначала она попытается убаюкать его за обильной трапезой с пивом и вином. Она будет нахваливать его произведения, а также привлекательную внешность – его выразительные мужественные черты, которые с течением лет становятся только привлекательней. Потом без всякого предупреждения заведет речь о его матери. Об «утрате», о многолетнем отсутствии, которое его сформировало, которое должно было сформировать его как писателя. «Ты все еще часто думаешь о ней?» – спросит Мари Клод Брейнзел, заказывая вторую бутылку «Пуйи-Фюме». Каждый день, ответит он – должен бы был ответить, но он этого не сделает. Он пожмет плечами. «Ах…» – скажет он. Затем она сразу перейдет к детским фотографиям. Она достанет из сумки снимок, на котором он сидит у матери на коленях. «Она была красивой женщиной, – скажет Мари Клод. – Ты на нее похож. Ее физическая красота повлияла на твой выбор женщин?» Она назовет нескольких дальних родственников, адреса и телефоны которых уже выпытала у него раньше. «Твой двоюродный брат В. рассказал мне, что после смерти матери ты стал совсем другим, – скажет Мари Клод. – Что ты стал жестче. Что твоя нынешняя сдержанность обусловлена тем решающим событием».

Он постарается не думать о тех последних днях, но все-таки о них подумает. Задернутые занавески, шаги врача в коридоре, утешающая рука у него на щеке. Это свершилось с твоей мамой, мальчик. Эта фраза. Это слово. Свершилось. Фраза, которую он будет носить в себе до конца своих дней, он знал это уже тогда. А потом прощание в спальне. Он и не подозревал, что мертвые могут лежать так тихо. По-настоящему тихо, а не как спящий человек или животное, нет, в точности как ваза, которая стоит на столе, – пустая ваза, без цветов. Его мама, которая еще несколько часов назад была его мамой, теперь находилась где-то в другом месте, во всяком случае не здесь. Он как-то слышал, что после смерти человеческое тело становится легче на двадцать четыре грамма. Верующие объясняют эту разницу в весе отлетом души. Но он не был верующим; по крайней мере, он не верил в души, которые можно положить на весы.

Несколько минут он был наедине с ней, с тем, что от нее осталось, пока отец вполголоса разговаривал в коридоре с врачом. Он пообещал ей кое-что, он пообещал это шепотом.

– Я всегда буду носить тебя с собой, – прошептал он. – Отныне ты здесь.

Он указал пальцем на свою голову и тихонько постучал по ней; это обещание он сдержал.

Теперь он думает о своем кузене В. Зачем он трепался о сдержанности с этой совершенно посторонней журналисткой? Кузен В., с которым они вместе играли еще в песочнице родительского дома. После смерти матери отец продал этот дом и они переехали в амстердамскую квартиру. В одной из своих книг – он и сам не помнит в какой – он называет тот дом с песочницей «последний дом, где я был счастлив».

– Сожалею, но интервью с Мари Клод Брейнзел не пойдет, – говорит он издателю. – Я начал кое-что новое, я уже засел, болтовня о предыдущей книге собьет меня с ритма.

Издатель вздыхает – это, наверное, такой же вздох, какие он испускает при всех своих авторах, когда те демонстрируют «невозможное поведение». Однажды издатель назвал это «поведением избалованного художника», но то было, когда один писатель отказался представить свою жену в рубрике «Его она» популярного женского журнала.

– Ты уже начал что-то новое? Разве обязательно было так спешить?

М. читает лицо своего издателя: поднятые брови, почти испуганный или, во всяком случае, не радостный взгляд, губы, которые не удается сложить в улыбку, челюсти сжаты как-то слишком напряженно.

– Это так странно? – спрашивает он. – Я просто лучше себя чувствую, если чем-то занят. И уж особенно в то время, когда у всех вдруг находится что сказать о моей книге.

– Конечно, конечно, ты должен делать то, что для тебя лучше. Мне только жаль, что «Год освобождения» слишком быстро выпадет из внимания. Мари Клод Брейнзел тоже думает дать твой портрет на фоне всего твоего творчества. Материал на семь страниц в журнале. Много фотографий.

Услышав о фотографиях, он беззвучно стонет. Он слишком хорошо их знает, этих фотографов, которые за счет его старой физиономии и усохшего старого тела хотят вылезти с «чем-то особенным». Фотографов с собственными идеями о том, какую форму должно будет принять это особенное, можно пересчитать по пальцам одной руки – таков его опыт. «Я думал взять вас с собой на скотобойню, – говорят они по телефону. – Или снять вас в сауне с одним полотенчиком вокруг пояса». Есть фотографы с лампами и зонтиками – фотографы, которые сначала сделают пятнадцать кадров поляроидом, прежде чем переходить собственно к съемке; фотографы, которые клянутся тебе, что им «хватит от двух с половиной до трех часов». Когда он приглашает их домой, они обходят все комнаты, потом долго качают головой, чтобы в конце концов, как каждый фотограф, которого он приглашает домой, поставить его у книжного шкафа. Один шутник спрашивает его, не хочет ли он улечься на кровать. Другой настоятельно просит сменить полосатую рубашку на белую, чтобы потом полчаса кусать нижнюю губу и глубоко вздыхать. «Если вы ничего не имеете против, я все-таки хочу разок попробовать с той полосатой рубашкой». Потом они долго стоят в задумчивости на балконе или передвигают стол к окну. «Не знаю, что со мной сегодня», – вздыхают они и снова качают головой.

Иногда фотографии предназначаются для какой-нибудь рубрики. Писатель у своего шкафа с компакт-дисками. Возле своей машины. Со своим домашним животным. У открытой дверцы своего холодильника. Список повседневных покупок писателя М. Через несколько недель после ухода фотографа он долго разглядывает на снимке себя в кухонном фартуке – противень и сбивалку он неловко держит перед животом – и задается вопросом, как он позволил этому зайти так далеко. Значит, безопаснее всего договариваться о встрече где-нибудь вне дома, хотя иногда это приводит к бесконечному позированию под железнодорожным мостом на фоне граффити, после чего фотограф все-таки опять качает головой и с печальным видом объявляет, что хочет еще немножко попробовать у стройплощадки на канале. «Может быть, у вас самого есть какая-нибудь идея?» Нет, у него нет. «Я же не спрашиваю читателей, нет ли у них какой-нибудь идеи для моей следующей книги?» – хотелось бы ему ответить, но он знает, что фотографа нельзя сердить. С новейшей цифровой техникой даже любителю ничего не стоит стереть всякий цвет с чьего-то лица, а вокруг прыщиков и прочих шероховатостей, наоборот, добавить коричневого или желтого. Он вспоминает фотографию, по которой могло показаться, что у него во рту нет ни единого зуба, только черные дыры. Поэтому он говорит: «Простое фото. Простое фото под этим деревом».

– Я подумаю, – говорит он издателю.

– О’кей, только не слишком долго. У них дедлайн. Мы должны ухватить самое позднее понедельник, иначе они возьмут кого-нибудь другого.

17

М. открывает дверь своего дома и входит в лифт; проезжая мимо третьего этажа, он не может сдержать улыбку.

– С кем это ты разговаривал в самом конце? – спросил в кафе его издатель.

– Да так, ни с кем, – ответил М. – Он просто хотел узнать, как стать писателем. Ты, наверное, знаешь таких.

Выходя на четвертом этаже, он все еще улыбается. Он обдумывает, что ему предстоит сделать; он мог бы позвонить Ане, нет, он должен позвонить Ане, но это можно и позже, думает он, вечером или завтра утром.

Войдя в квартиру, он сразу проходит в кухню, берет из холодильника банку пива, открывает ее и подносит к губам. В гостиной включает музыку – компакт-диск, который он чаще ставит, когда никого нет дома. Он вспоминает заключительную часть своего выступления, когда мужчина в безрукавке встал и широкими шагами двинулся к выходу.

– Я не обязан все это выслушивать! – выкрикнул мужчина.

М. пытается восстановить, что именно послужило поводом, – и не может как следует вспомнить. Это началось с Кубы. У М. не было никакого желания признать свою неправоту в отношении Кубы. Он всегда считал, что они слишком уж торжествуют, все эти деятели, которые после падения Берлинской стены и развала Советского Союза сразу заговорили, будто уже давно предсказывали, что это так и кончится, что у коммунизма нет никакого будущего.

– Что было хорошего в революциях? – сказал он мужчине в безрукавке. – Суть? Что сначала надо было все разрушить, чтобы можно было по-настоящему начать что-то заново. Сровнять с землей. Баррикады, подожженные автомобили и здания; памятники, опрокинутые с помощью веревок. В первую очередь это праздник. Улыбающиеся лица, бородатые революционеры на захваченных танках; все кругом поднимают кверху большие пальцы или изображают викторию, знак победы. Если можно без кровопролития, то почему бы и нет, сказали бы вы. Есть примеры революций, при которых никого не убивали. Ненасильственное сопротивление, ненасильственный переворот, мирные солдаты с розами в дулах винтовок, ликующие женщины с гвоздиками в волосах. Но и в ненасильственности тоже есть что-то несправедливое. Переметнувшиеся военные, военные, которые вдруг отказываются стрелять в толпу, – надо ли нам заключать их всех в свои объятия? Возможно ли прощение для информаторов спецслужб, для коллаборационистов, для любовниц диктатора, который кормил своих крокодилов человеческой плотью? Или надо с ними всеми покончить, желательно поскорее, без суда и следствия? Ведь их вина установлена, к чему еще длительное судопроизводство? Революция – это классная доска, вытертая мокрой тряпкой. Начисто вытертая. Но у доски все еще стоит учитель. Дадим ли мы ему новый шанс? Позволим снова исписать доску своим толкованием вещей? Или это наша классная доска?

Потом разгорелся спор. Домохозяйки беспокойно заерзали на стульях, их взгляды перескакивали с мужчины в безрукавке на М. и обратно. «Добро и зло, – сказал он в какой-то момент, пристально глядя на мужчину, – все это слишком просто, это ведет только к обобщениям».

Вот тогда-то и надо было закрыть рот, понял М. теперь. Тут-то и надо было бросить. Но он знал себя не первый день. Победы по очкам ему было мало, ему нужен был нокаут.

Он открыл балконные двери и, все еще держа в руке банку пива, вышел на воздух. Все возвращалось, слово за словом.

Рассматривая историю прошедшего века, неизбежно приходишь к выводу, что вожди, которые действовали из лучших побуждений, погубили не меньше жизней, чем те, кто в глубине души сознавал, что творит зло, сказал он тогда. Ленин, Сталин, Мао, Пол Пот – во имя добра, в которое верили, они принесли в жертву миллионы людей. Тогда как фашисты, нацисты всегда орудовали по возможности скрытно. Лагеря уничтожения были строго засекречены. К концу войны фашисты сделали все, чтобы замести следы. Они по сей день не признают своих преступлений. Но что есть отрицание холокоста, как не голос совести? Тот, кто отрицает холокост, фактически говорит: этого не могло быть, потому что это слишком страшно. Значит, мы не были такими плохими, кричат отпирающиеся. Мы и сейчас не такие плохие, кричат они заодно. Мы считаем это настолько ужасным, что не в силах поверить, будто люди на это способны.

Еще раньше – примерно на середине обсуждения – безрукавный мужчина встал и зашагал к выходу. Когда М. даже еще не приближался к тому, о чем думал на самом деле. Он еще только взялся пальцами за краешек завесы. Пожалуй, и этого достаточно, сказал себе он. Раз эти кверулянты уже при первом булавочном уколе покидают зал, то, наверное, свои истинные мысли лучше оставить при себе. Еще несколько минут спустя библиотекарша взглянула на часы.

С балкона он смотрит на террасу, где утром не смог выпить кофе с молоком.

Он наклоняется через перила – не слишком далеко, на балконах он всегда страшится одного и того же: потерять равновесие. Точка опрокидывания. Верхняя часть туловища вдруг становится тяжелее нижней, ноги отрываются от пола, еще пытаешься уцепиться, но уже поздно.

М. видит кусочек балкона своего соседа снизу, уголок белого деревянного сиденья, цветочный горшок без цветка.

Он залпом допивает остатки пива, шагает в комнату и закрывает балконные двери.

18

В понедельник утром Мари Клод Брейнзел сидит за столиком у окна в самой глубине совсем пустого в это время кафе наискосок от его дома. Она не встает, когда М. протягивает ей руку, но он колеблется. Она уже однажды интервьюировала его раньше. То было публичное интервью в каком-то из залов на книжной ярмарке; сначала оно шло со скрипом, однако, прощаясь, они троекратно расцеловали друг друга в щеки.

Он берет ее за руку и наклоняется через столик. Поняв его намерение, она подставляет ему щеку – по-прежнему сидя.

– Очень мило с твоей стороны, что ты позвонил мне уже вчера, – говорит она. – Так я не упираюсь в дедлайн.

Мило. Он дает этому слову осесть, он не может вспомнить, чтобы они переходили на «ты», – наверное, лед был разбит во время того, первого интервью, предполагает он.

На этот раз молоко к кофе есть. И обслуживает не та девушка, что в субботу утром, а худой мужчина с обритой наголо головой и трехдневной щетиной на лице.

– Капучино для?.. – спрашивает он, прежде чем неуверенным жестом сунуть ему под нос чашку с блюдцем, причем часть пены переливается через край. Вопрос излишний, потому что чашка, стоящая перед Мари Клод Брейнзел, все еще почти полная. Когда худой мужчина наклоняется над столом, М. замечает что-то в мочке его уха – сережку, пирсинг или нечто подобное, что-то черное в форме улитки или креветки. Сквозь тонкие волосы на лице мужчины он видит несколько пятен. Не прыщей. Пятен. Привычка подмечать избыточные подробности сильнее его; он же писатель, наставляет он себя, но это просто непреодолимо. Зачастую к вечеру, после дня, проведенного в городе, и обеда в полном ресторане он совершенно выбивается из сил от всех этих лиц с их шероховатостями.

Он видит, как клочок молочной пены стекает по чашке вниз до самого блюдечка. Но он не собирается ничего об этом говорить. Все так и должно быть в кафе вроде этого, которым управляют непрофессионалы. Или молока нет вовсе, или оно переливается через край, середины для них не существует.

Теперь он смотрит на лицо Мари Клод Брейнзел. Он и забыл, как она хороша собой. Может быть, многовато косметики, но это макияж, который скорее подчеркивает достоинства, чем скрывает изъяны. Она высоко заколола волосы; он провожает взглядом локоны, свисающие до самой шеи, потом поднимает взгляд – через подбородок и блестящие розовые губы – и смотрит прямо ей в глаза.

Одно из немногих преимуществ интервью: можно бесстыдно смотреть в глаза собеседнику, а если собеседник, как в данном случае, женщина – притом такая красивая, как Мари Клод Брейнзел, – то можно и дольше, чем необходимо.

Он это хорошо умеет, смотреть. Никогда не отведет и не опустит глаза первым.

– Ах, мне еще столько надо сделать, – говорит он. – Жена уехала из города. Я дома один.

Говорит без всякой задней мысли, но в этих словах вполне можно услышать сообщение с подтекстом, сразу осознает он. Ах, ну как же! Она ведь из целевой группы. Его целевой группы. Хоть он и стар, но она сидит здесь, потому что он талантлив. Если бы ее не тянуло к старым мужчинам с талантом, к болтовне об этом таланте, она выбрала бы другую профессию.

– I’m all yours[2], Мари Клод, – говорит он.

Может, это и преувеличение, но он говорит с улыбкой. Он знает, что женщинам нравится, когда их называют по имени. Не слишком часто – иначе это уже становится собственничеством, – но точно дозированно. Небрежно. Кроме всего прочего, ему нравится произносить ее имя – словно он заказывает что-то во французском ресторане, specialité de la maison[3], которое не значится в меню.

Она улыбается в ответ. Это договор о взаимном согласии, понимает он. В течение тех полутора часов, что займет интервью, ему можно продолжать смотреть в ее карие глаза. В качестве ответной услуги он не должен быть слишком скрытным. Должен не только рассказать об источниках и о том, как функционирует его талант, но и дать ей что-то, что еще никогда не предавал гласности. Внебрачного ребенка. Угрожающую жизни болезнь. Сожженную в камине рукопись. Интересно, когда она заговорит о его матери?

– Ну? – начинает она. – Провалился ли ты в пресловутую черную дыру, закончив «Год освобождения»? Или нет? Сама-то я не считаю, что ты из тех, у кого бывают эти черные дыры.

Первые пятнадцать минут он отвечает на автопилоте. Не слишком кратко, не слишком длинно. Лишь время от времени отводит взгляд, чтобы посмотреть в окно и притвориться, будто что-то обдумывает. Но за окном мало что происходит. Он видит свою тихую улицу, толстые деревья, наискосок на противоположной стороне – свой подъезд. Ему видно только до угла. Из-за этого угла только что появился почтальон с тележкой.

Он слышит свой голос. Все это он уже говорил прежде. Он с удовольствием ответил бы совсем иначе, дал новые ответы на старые вопросы, но по опыту знает, что это неразумно. Новые ответы редко лучше прежних. Раньше он перечитывал свои интервью – как до публикации, так и после, – но перестал. Он больше не может выносить собственную болтовню, в напечатанном виде она часто еще ужаснее, чем в действительности.

– Черных дыр не существует, – слышит он свои слова. – Как и творческого тупика писателя. Это пошлые отговорки писателей, лишенных таланта. Слышал ли кто-нибудь о плотнике, у которого кризис с молотком? О плотнике, который после укладки паркетного пола не знает, какой пол он будет укладывать потом?

Он пытается улыбаться. Он старается казаться оживленным и жестами изображает укладку паркета. Он орудует воображаемым молотком и забивает в деревянную столешницу, рядом с чашкой капучино, воображаемый гвоздь. Надо смотреть так, будто я рассказываю об этом впервые, наставляет он себя, но подозревает, что взгляд выдаст его скуку. Поэтому он сосредоточивается на глазах Мари Клод Брейнзел и представляет себе, как бы он смотрел, если бы это было вовсе не интервью, если бы он просто сидел напротив красивой женщины, которую скоро пригласит к себе домой, чтобы выпить «не кофе, а чего-нибудь другого».

Чего он ждет в действительности, так это момента, когда она копнет глубже; точнее, когда она переступит границу между его общественной и частной жизнью. Он, конечно, может закрыться, он может сделать холодное лицо и покачать головой. Прости, это личное. Но он знает, что с Мари Клод Брейнзел это не пройдет. Он только спрашивает себя, что это будет. Его мать? Эта утрата? Другие женщины на фоне двух его официальных браков? Или, может быть, все-таки приближающаяся смерть? Его смерть. Что останется.

В который раз он отводит взгляд от карих глаз Мари Клод Брейнзел, снова якобы для того, чтобы подумать над ее вопросом (Теперь ты покончил с войной? Или в тебе сидит еще одна книга на эту тему?), но на самом деле – чтобы взять передышку, чтобы отдышаться, чтобы увидеть что-нибудь обычное. Почтальон еще не дошел до его подъезда, он берет почту из стопки, которую вынул из тележки, и раскладывает ее по ящикам.

Возможно, почтальон был бы лучшим примером, чем плотник. Что там с черной дырой у почтальона, когда все письма доставлены? Мог бы он внезапно оказаться в кризисе завтра или послезавтра, в начале следующего цикла доставки?

– Дело не в том, покончил ли я с войной, а в том, когда война покончит со мной, – отвечает он, уже не впервые. – То же относится и к книге. Сидит ли во мне еще одна книга о войне, определяю не я сам. Это делает книга. Книга всегда впереди меня.

Потом она переходит к его матери. Он изо всех сил старается снова не посмотреть в окно. Никаких движений, по которым Мари Клод Брейнзел могла бы сделать преждевременные выводы. От силы минуту назад худой мужчина с трехдневной щетиной подходил спросить, все ли их устраивает и не хотят ли они заказать еще что-нибудь. Она заказала эспрессо, а он еще капучино, но в таком кафе, как это, понял он, пройдет сто лет, прежде чем принесут заказанное.

«Утрата» – это слово попадает уже в первый вопрос. Существует ли, по его мнению, прямая связь между этой утратой и войной. Или тот факт, что в своих книгах он так часто возвращается к войне, имеет отношение не столько к самой войне, сколько к тому, что в разгар войны заболела его мать. И тогда существует ли, может быть, также связь между возрастом, который он так часто называл, – возрастом, после которого, по его мнению, не приходит никакой новый опыт, – и тем, что его мать умерла вскоре после того, как он достиг этого возраста. Он усмехается. Не надо этого делать, думает он. Он усмехается против собственного желания. «Все это слишком личное, – должен был бы он ответить. – Я бы лучше поговорил о чем-нибудь другом». Но надо отдать должное Мари Клод Брейнзел, которая хорошо выполнила свою домашнюю работу. Нет, это больше, чем домашняя работа: она сложила вместе разные вещи и проложила новые взаимные связи. Взаимные связи, которых, насколько он помнит, до сих пор никто не находил – во всяком случае, таким образом и все сразу.

Он писал о войне и о больных матерях. Об умирающих матерях и об утрате. И о возрасте, в котором все застывает, о возрасте, после которого новый опыт больше не нов и его можно разве что сравнивать с прежним, – но он никогда не писал обо всем этом вместе в одной книге.

– Если начать с утраты… – говорит он, чтобы выиграть время, но не знает, как продолжить.

Он хочет помешать ложечкой кофе, но его чашка пуста.

– Мне ее недостает, – говорит он. – Мне недостает матери, может быть, больше, чем когда-либо.

Мари Клод Брейнзел выжидательно смотрит на него большими карими глазами. Она ждет следующей фразы. Следующей фразы, в которой он объяснится подробнее.

Он откашливается, чтобы прочистить горло. Я же всегда могу это потом убрать, думает он. Убрать самые ужасные вещи. Только бы не забыть спросить, можно ли ему прочитать это перед публикацией, один-единственный раз, в порядке большого исключения.

– Вначале это главным образом шок, – говорит он. – Или нет, не шок, ведь, в конце концов, уже в течение долгих месяцев было видно, как это надвигается. Болезнь. Лечение. Надежда на выздоровление. Рецидив. Ты к этому готов. И все-таки это странно, когда происходит в действительности. До последнего дня я продолжал надеяться на чудо. И все-таки это происходит. В тот миг ты пересекаешь какую-то грань, все делится только на «до» и «после». С каждым днем удаляешься от этой грани, и все, что было до этого, становится важнее. Сильнее, приобретает больше веса. Не хочется забыть мать, но, главное, не хочется забыть, что было до этого. И есть еще другие ощущения, о которых не так часто говорят в связи со смертью. Первое такое ощущение – сенсация. «Это правда, – думаешь ты. – Это случилось со мной». Никто другой не может этого сказать. Это было в разгар войны, что играло немаловажную роль. Смерть не была редким событием. То, что и сейчас используется как общая фраза, – иначе не назвать в этой связи. Бывают, наверное, в этом мире вещи и пострашнее, не так ли? Тогда это в самом деле было так. В мире случались вещи и пострашнее, чем смерть чьей-то матери. За неделю до смерти моей матери у нас за углом подстрелили коллаборациониста, который ехал на велосипеде, а потом добили его, пустив пулю в затылок. Через две недели после ее смерти над самым нашим домом в английский бомбардировщик попали из немецкого зенитного орудия. Помню огненный хвост, дым и пламя, бессильный вой пропеллеров, которые тщетно пытались удержать самолет в воздухе, вспышки от взрывающихся снарядов; была надежда, нет, ожидание, что из него выпрыгнут люди, пилот, члены экипажа, что они спасутся на парашютах. Но этого не произошло. Бомбардировщик накренился набок и, описав широкую дугу, рухнул в лугах за несколько километров от нас. Первое, о чем я подумал, – что надо рассказать маме, но в следующую секунду я осознал, что ее больше нет. Я даже уже начал, мысленно я описал последние минуты бомбардировщика в воздухе. Еще до того, как сперва огненный шар, а потом столб дыма поднялись с луга, рассказ с моей версией падения был уже готов. Но не прошло и минуты, как я понял, что жил так уже очень давно: все происходящее в моей жизни – по дороге в школу, в самой школе, по дороге домой – всегда сразу приобретало форму истории, которую я мог рассказать дома. Маме, иногда отцу, но больше все-таки маме. Падение бомбардировщика было первой историей, которую я пережил совсем один, которую никому не надо было рассказывать, которой даже не надо было становиться рассказом.

Он ненадолго умолкает – он знает, что теперь будет; он сам, вольно или невольно, добивался этого.

– Потому что твоего отца не было, когда мать умерла, – действительно говорит она теперь. – Его вообще не было в Нидерландах. Так?

– Сначала я хочу сказать кое-что другое. После долгой болезни, когда все кончено, всегда наступает облегчение. И для больного, которому не надо больше страдать, но все-таки прежде всего для тебя самого. В этом трудно признаваться, во всяком случае в моем нынешнем возрасте, но я почувствовал огромное облегчение, что можно наконец все избыть. Что снова можно раздернуть занавески, чтобы впустить свет. «Тут начинается моя жизнь, – думал я про себя. – Моя новая жизнь. Моя свободная от долгих болезней жизнь». Но я думал не только об этом. «Я хочу еще видеть падающие бомбардировщики», – думал я. Шло лето высадки в Нормандии, война приближалась и должна была добраться и до нас тоже, это был только вопрос времени. Я надеялся, что она не обойдет наш город. Я чувствовал себя виноватым, что упавший бомбардировщик взволновал меня больше, чем смерть матери, но теперь я мог оставить это чувство вины при себе. Это было мое чувство, о котором мне тоже больше никому не нужно было рассказывать.

На этом он остановился. Он мог бы еще многое сказать об освобождении и об утрате, но решил оставить при себе и это. Для книги, как думал он последние двадцать лет, но теперь он так больше не думает.

Это началось лет через тридцать после смерти матери и продолжалось до сего дня. Первые годы это было исключительно облегчение, и освобождение, и чувство вины от этого – то, что люди называют «переработкой» или, еще хуже, «процессом скорби». Иногда ему недоставало матери, но чаще нет. Каким-то образом – он никому не смог бы это объяснить – она стала частью его самого. Буквально. Он ощутил это в тот вечер, когда она испустила последний вздох. Легкий свистящий вздох, а потом стало совсем тихо.

Это была не душа, но нечто поднявшееся из этого исхудавшего и в то же время распухшего тела. Оно огляделось вокруг – может быть, уже по пути на небеса, которых нет, – и тогда увидело сына, стоящего у изножья кровати.

«Я буду всегда носить тебя с собой», – прошептал он в тот вечер ее мертвому телу, но, в сущности, это обещание было излишне. Она уже сделала это сама. Последним напряжением сил она освободилась от собственного тела и скользнула в тело сына. Там, где-то так глубоко и далеко, что никто, кроме него, не узнает, что она там, она останется до конца его дней.

Именно по этой причине в его доме на стенах не висели ее фотографии. Они хранились в коробке, иногда он их доставал. Полгода назад – впервые вместе с дочкой. «Это тоже твоя бабушка, – сказал он, – бабушка, которой больше нет».

Но ему не нужно было видеть ее фотографии каждый день. Он лучше помнил ее без фотографий.

– Твоего отца здесь не было, – говорит Мари Клод Брейнзел. – Твоего отца не было дома, когда мать умерла.

Нет. Он качает головой. Он чувствует, что устал. Он уже слишком много рассказал, слишком много вспомнил. Надо ли теперь обсуждать еще и отца? Он чувствует, как закрывается; пора заканчивать.

Чего он ни за что не расскажет Мари Клод Брейнзел об этой утрате, так это того, как он ощущает ее по сей день. Через тридцать лет. «Мне ее недостает, – думает он. – Я ношу ее с собой, в себе, у меня нет ее фотографий на стенах. Тем временем расстояние между ее смертью и мной становится все больше. Но это тянется, наверное, слишком долго». Вот что он думает последние годы: это продолжалось достаточно.

Первые тридцать лет после ее смерти он постоянно видел ее во сне. В этих снах она всегда была больна; иногда лежала в постели, а иногда, еле волоча ноги, шаркала по дому.

Но после первых тридцати лет ушли и сны. Тридцать лет без матери – это еще можно вынести. А пятьдесят лет? Шестьдесят? Ему не хватало этих снов.

– Твой отец поступил на службу в армию захватчика и тем летом воевал на Восточном фронте, – говорит Мари Клод Брейнзел.

– С ним не сразу смогли связаться, – говорит он.

Но ему уже неинтересно. Ему хочется домой. Лучше всего сразу в постель. Задернуть занавески, закрыть глаза.

– Когда отец узнал, он вернулся так скоро, как смог. И потом больше никогда не оставлял меня одного.

За исключением того времени, когда был интернирован за сотрудничество с оккупантами, – он, вообще-то, ожидает, что она это скажет. Или спросит, не был ли для отца отъезд на восток бегством прочь от смертного одра жены, отношения с которой у него в эти годы были, мягко выражаясь, прохладными.

Но она этого не делает. Она помешивает ложечкой эспрессо, который меж тем поставили на стол, как и его капучино; он этого не заметил – момент, когда худой мужчина принес их заказы, прошел мимо его внимания.

– Нидерландский институт военной документации недавно начал новое расследование по поводу подразделения, в котором служил твой отец, – говорит она. – Тебе это известно?

Он усмехается, но лучше бы ему не усмехаться, мысленно говорит он сам себе. Он об этом слышал. Прежде всего он удивился тому, что в институте явно работают люди, которые придают такому расследованию значение. А между тем ведь все уже как-то выяснилось? Возможно, им больше нечего делать. Возможно, этим расследованием, которого только и не хватало, они должны оправдать свою зарплату в правительственном учреждении.

Он говорит, что слышал об этом. Он отпивает слишком много слишком горячего капучино, и раскаленный, жгучий след мучительно медленно тянется вниз по пищеводу; он чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

Почему она завела об этом речь? Ведь он и так уже предоставил ей куда больше материала, чем собирался? Он не может вспомнить, чтобы когда-нибудь раньше так распространялся о смерти матери.

– Результаты расследования будут обнародованы только через несколько месяцев, – говорит она. – Но у меня есть в институте свои источники. Предварительный вывод таков: подразделение, где состоял твой отец, не было простым армейским подразделением.

Он ничего не говорит, тыльной стороной руки он вытирает слезы.

– Это подразделение действовало в тылу, – продолжает Мари Клод Брейнзел, пристально глядя на него теплыми карими глазами. – Не во вражеском тылу, а на территории, уже занятой регулярными войсками. Там они выполняли особые задания. Думаю, тебе не надо рассказывать, в чем заключались такие задания в то время.

Чтобы не смотреть ей в глаза, он отводит взгляд и смотрит в окно. Между тем тележка почтальона остановилась у его подъезда, из которого только что вышел мужчина. Мужчина тоже останавливается и, как видно, что-то говорит почтальону.

Сосед, сразу узнает М. этого мужчину. Сосед снизу. Когда он встречает его где-нибудь вдалеке от дома, то видит лицо, которое кажется ему смутно знакомым, как в последний раз в ресторане «Ла Б.», когда Ане пришлось напомнить ему, что это сосед снизу сидит у стойки бара, попивая пиво. Теперь он узнает его сразу.

Сосед и почтальон разговорились. М. видит, как сосед пожимает плечами, а почтальон улыбается, наклоняется над своей тележкой и передает соседу стопочку почты.

– Да? – слышит он голос Мари Клод Брейнзел. – Ты знал об этом особом подразделении?

– Знаешь что, Мари Клод? – говорит он. – Прежде всего, здесь, в Нидерландах, были миллионы людей, которые совсем ничего не делали. Подавляющее большинство сидело дома и дремало на диване. Меньше одного процента присоединилось к Сопротивлению, возможно, чуть больше одного процента искало приключений как-то иначе. Поступая на службу в армию, которая тянулась в русские степи. Правда в том, что я всегда восхищался людьми, которые делали хоть что-то. Хотя что-то одно было правильно, а что-то другое, может быть, ошибочно.

Тем временем почтальон снова пошел дальше со своей тележкой, а нижний сосед начал раскладывать стопочку почты по ящикам – он останавливается, разглядывает что-то, какое-то письмо, поворачивает его в руках. На таком расстоянии не видно, что это. Конверт? Открытка? Теперь сосед осматривается вокруг, еще раз поворачивает письмо или открытку, не больше трех-четырех секунд держит в руке, а потом бросает в верхний ящик слева от двери, ящик четвертого этажа, ящик М.

– Но это же невыносимо! – говорит Мари Клод Брейнзел. – Собственно говоря, это ужасно – то, что ты тут говоришь. Как будто кто-то добровольно записывается в команду убийц только в поисках приключений.

Он глубоко вздыхает. Отец никогда не держал это от него в секрете. Он никогда не замалчивал неудобные подробности. Мало-помалу он рассказал М. все. Репрессивные меры. Казни. Массовые захоронения. Никто не невинен, говорил отец. И уж я совсем не невинен. Кто не хочет пачкать руки, должен сидеть дома, в тепле у печки.

– Я устал, – говорит М. – С меня хватит.

И лишь тогда он замечает небритого мужчину, который подошел к их столику. Шевелюра мужчины в художественном беспорядке, на плече висит сумка; в такой сумке может быть только камера, понимает М. и чувствует, как его сердце проваливается на несколько сантиметров; такое ощущение, как в воздушной яме, как в слишком быстро опускающемся лифте. У этого мужчины при себе еще много сумок: круглые сумки, продолговатые сумки, сумки со множеством молний, закрепленный на штативе зонт. Ему требуется некоторое время, чтобы разложить все по четырем свободным креслам и столику рядом с ними.

– Ну как, вы уже готовы? – спрашивает он.

Он осматривается, вбирая в себя интерьер кафе; прищурившись, разглядывает столики на уличной террасе. Вздыхает.

– Я еще сомневаюсь, здесь снимать или на улице, – говорит он. – Полчаса, а то и три четверти, все устанавливать, потом час-полтора на съемку, так что лучше всего было бы начать прямо сейчас.

Потом он впервые смотрит прямо на М.

– Ведь вы писатель, не так ли? – говорит он. – Тогда, я полагаю, у вас дома есть книжный шкаф. Там мы могли бы закончить. Еще несколько снимков, на всякий случай.

Жизнь ради смерти

19

Он понравился ей не сразу.

– Придет еще один парень из пятого, – сказал Давид Бирман. – Может, что-то для тебя.

Лаура изо всех сил старалась не подавать виду, что заинтересована.

– Не то чтобы именно твой тип, – продолжал Давид. – Вообще-то, и ничей тип. Но это такой парень, о котором сразу что-то думаешь. Или что он особенный, или что он ужасный мудак.

Через несколько дней на вечеринке Давид показал его издали. Парень развалился в кожаном кресле, непринужденно положив ногу на ногу, он был обут в зеленые резиновые сапоги, а в руке держал стакан для воды, почти до краев наполненный прозрачной жидкостью, – но это наверняка не вода, подумала Лаура.

Прежде всего он был ужасно худой – настолько, что уж она-то, во всяком случае, не считала это привлекательным. Ей нравилось у парней что-нибудь ощутимое. Плоть. Теплая, упругая, податливая плоть под мягкой кожей, а не торчащие отовсюду кости. Этот парень, пришлось отдать ему должное, и не трудился скрывать свою худобу. Он был одет в джинсы с узкими штанинами и обтягивающую футболку, которая немножко задралась кверху, обнажив белую полоску живота и окруженный белесыми волосками пупок.

Но прежде всего бросались в глаза его резиновые сапоги: это были сапоги ниже колен, которые он отвернул сверху, так что стала видна светло-зеленая изнанка. «Кто приходит в таких сапогах на вечеринку?» – это была ее первая мысль. Но и потом она частенько будет возвращаться мыслями к этим зеленым резиновым сапогам.

Сама Лаура каждое утро вставала за полчаса до родителей и братишки, который был на два года младше. Эти полчаса были ей нужны, чтобы принять душ, вымыть голову и высушить волосы феном, а потом прихорошиться. Но бывали дни, когда она и не прихорашивалась. Тогда она просто стояла полчаса под душем, плавно поворачивая кран от горячего к холодному. А после этого шла в школу со своим собственным лицом – щеки от таких водных процедур целый день оставались нежно-розовыми – и видела, что на ее собственное лицо смотрят.

«Да, я и так хороша, – говорил ее ответный взгляд. – Мне все это не нужно: тушь для ресниц, тени для век, блеск для губ. Да я и после кораблекрушения, на плоту, месяцами качаясь на волнах под жгучим солнцем, буду все еще неотразима».

Примерно то же самое исходило от тощего парня в резиновых сапогах. Не совсем, конечно, потому что назвать его неотразимым при всем желании было нельзя, но, как и Лауре, ему тоже доводилось ловить на себе чужие взгляды.

Она не могла бы отрицать, что ей – пусть всего на несколько секунд – стало любопытно, как этот парень в зеленых резиновых сапогах будет целоваться. А потом она о нем забыла.

Вечеринка уже подходила к концу, когда Лаура вдруг оказалась рядом с ним у стола, где сначала были разложены на деревянных досках сыры, стояли корзинки с багетами и блюдечки с арахисом и изюмом, а в этот поздний час на картонной тарелочке оставались, не считая нескольких расплющенных и расплывшихся кусочков бри или камамбера, одни только скорлупки от арахиса и хлебные крошки.

Парень смотрел прямо на нее. Нет, не смотрел – он будто снимал ее на пленку. Хоть и не с головы до пят, а от точки где-то у нее на лбу, над бровями, до самой шеи. Она увидела его голубые глаза, оказавшиеся почти прозрачными.

На его тощем, туго обтянутом кожей лице, на котором отчетливо проступали скулы и челюсти, росли такие же белесые волоски, какие она уже видела вокруг его пупка. Мягкие волоски, не щетина. Он еще ни разу не брился, догадалась она.

– Ну, значит, ты Лаура, – сказал он.

Он усмехнулся, оторвал кусочек сыра от картонной тарелки и протянул ей. Она энергично покрутила головой – не столько чтобы дать ему понять, что не хочет сыру, сколько отвечая на самодовольство, с которым он к ней обратился.

«Ну, значит, ты Лаура». Глядя, как он разом засунул себе в рот сыр прямо с корочкой, она вдруг поняла, что значила его фраза, и почувствовала, как запылали щеки.

«Ну, значит, ты Лаура» – это могло значить только то, что Давид и его заранее просветил. О ней. Она будто услышала голос Давида: «Моя подруга… может, что-то для тебя. Или она тебе сразу понравится, или ты решишь, что она ужасная шалава».

В понедельник она встретила Давида на первом уроке, немецкого.

– Ну и как он тебе? – спросил Давид.

– Ты был прав, – ответила она. – Он действительно ужасный мудак.

Об этой первой встрече на вечеринке она и вспоминала теперь, в полдень второго рождественского дня, в домике своих родителей в Терхофстеде, пока ждала его возвращения.

Она подбросила в огонь угля и легла на матрас возле печки. Через какое-то время встала и подошла к окну. Ей казалось, что с тех пор, как он вместе с Ландзаатом ушел в Слейс, прошла уже целая вечность; в доме не было часов, и даже наручные часики она по его настоянию оставила дома. «Мы едем туда, где времени вообще не будет, – сказал он тогда. – Светло – значит светло. Темнеет – значит темнеет».

Должно быть, в какой-то момент она заснула, потому что на улице, если не считать света от фонаря, теперь было совсем темно. Она встала и открыла входную дверь; снег больше не шел, ветра не было, казалось, будто и воздух замерз так, что его можно разломать на мелкие кусочки, а потом раскрошить между пальцами.

Она надела сапоги и пошла на дорогу – по снегу, который доходил ей почти до колен, мимо машины историка, до перекрестка посреди деревни, где стоял фонарь. Здесь, на резком белом свету, заспанным глазам было больно смотреть на снег. Она остановилась. Через несколько домов с левой стороны жил фермер, у которого ее родители иногда покупали картошку и лук; он же присматривал за домом в их отсутствие, один раз он своими руками заменил стекло, вылетевшее во время бури. Ей помнилось, что у него есть телефон, – но кому же звонить? Родителям в Нью-Йорк? Где-то в кармашке дорожной сумки лежала записка с телефонными номерами, которую родители оставили ей в день отъезда. Там был телефон не только их гостиницы, но и ее дяди и тети в Амстердаме, и соседки. Она попыталась прикинуть, который час в Нью-Йорке, но у нее не получилось. «Шесть часов разницы во времени», вспомнила она слова отца, но здесь, посреди этого замершего от мороза пейзажа, при свете уличного фонаря, само понятие времени, казалось, было утрачено.

И что она должна будет им сказать? Не пугайтесь, ничего страшного, но… Она смутно припоминала гостиную в доме того фермера, куда входила, может быть, раза три. Тяжелая темная мебель, вспоминала она, стол с цветастой скатертью из пластика. Сам фермер был таким рослым и широкоплечим, что едва помещался в гостиной, а в каждом дверном проеме ему приходилось наклоняться. Лицо у него было красное – от работы на воздухе, думала она.

Она представила себе, как стала бы звонить от него отцу или матери в Нью-Йорк, – он смог бы услышать разговор только с ее стороны (Я не знаю точно, как давно… Точно несколько часов… Здесь уже темно) и сделать собственные выводы. Он снял бы с вешалки пальто, надел картуз и отправился искать для нее помощи – или позвонил бы в полицию. Она повернулась и пошла обратно к дому.

Она уже прошла мимо машины учителя и только хотела положить руку на садовую ограду, как услышала, что ее окликают по имени. И, еще не успев обернуться, она почувствовала какое-то тепло, тепло изнутри, такое тепло, что холод потерял всякую власть над ее телом.

Она несколько раз поскользнулась, пока бежала к нему – так быстро, как только можно было в этом снегу. Она заметила уже тогда и еще часто вспоминала потом: они встретятся как раз под фонарем, обнимутся, покроют поцелуями холодные щеки, глаза, губы друг друга – как в кино, вот что она подумала, когда еще в нескольких метрах от него осознала, что он один. Она перевела взгляд на какую-то точку позади него, точку, где растворялись во тьме покрытые снегом ивы по обеим сторонам дороги.

Он не бежал; он ковылял к ней, будто хромой. В следующую секунду они крепко обнялись. Поцелуи, слезы – его ресницы были заснежены или заледенели, увидела она, когда они перестали целоваться, чтобы посмотреть друг другу в глаза.

– Милая, – сказал он. – Милая моя.

Он тоже плакал, во всяком случае, что-то влажное и блестящее стекало из уголков его глаз к верхней губе.

– А где?..

Она еще раз посмотрела на исчезающую в черноте дорогу за его спиной.

– А он не?..

Он кивнул в сторону дома.

– Здесь его тоже нет?

Она посмотрела ему прямо в глаза и медленно покачала головой.

– Я его потерял, – сказал он.

20

Позднее – гораздо позднее, годы спустя и даже до сих пор, – Лаура будет возвращаться мыслями к этим минутам, к их кадру из фильма под уличным фонарем, и каждый раз спрашивать себя, заметила ли она уже тогда что-нибудь странное. Неестественное звучание голоса, когда он спрашивал: «А он не?.. Здесь его тоже нет?»

Как звучит голос человека, который делает вид, будто не знает, где другой? Который притворяется, будто понятия не имеет, что случилось с тем другим? Голос человека, которого ты хорошо знаешь, – о котором думаешь, что хорошо его знаешь, снова поправляла она себя каждый раз в те дни, недели, месяцы и годы, которые следовали за исчезновением Яна Ландзаата.

Я его потерял. Как будто речь о маленьком ребенке, который ускользнул от его внимания в универмаге или на заполненном людьми пляже. Он взял стул и сел у печки, наклонившись и подперев лоб руками. Чтобы не надо было смотреть на нее? И эта последняя подробность с течением времени – с течением все более долгого времени – значила все больше. Он все дольше сидел в такой позе там, в ее воспоминаниях, ровно столько, сколько на нее не смотрел.

– Произвел ли он на вас впечатление виноватого или – давайте я скажу это иначе – сознающего вину?

Тот из двух агентов уголовного розыска, у которого волосы были темнее, перелистнул страницу своей записной книжки и дружелюбно посмотрел на Лауру – серьезно, но, главное, все-таки дружелюбно.

Она сидела между родителями на диване в гостиной. Мама заварила чай, а потом разлила его по дюралексовским стаканам без ручек. По всему было заметно, что агенты, если они вообще пили чай, привыкли, что его подают в чашках с блюдцами или уж по крайней мере в солидных кружках, потому что они тянулись к стаканам, подхватывали их, обжигая пальцы, и поскорее ставили обратно.

– Если хотите еще стропвафель[4], берите, пожалуйста, – сказала мама.

Лаура посмотрела на лицо дружелюбно смотревшего темноволосого агента. Это было красивое лицо, моложавое. Другой агент был в первую очередь большим и грузным; квадратное лицо, белокурые волосы ежиком.

– Не знаю, – сказала она. – Правда не знаю.

Она почувствовала, как у нее защипало в глазах, а через несколько секунд – мамину руку на своем плече, мамины пальцы, которые тихонько пожимали ее плечо через свитер.

Что такое «впечатление виноватого или сознающего вину»? Что он не казался растерянным? Явно не был ошарашен? Ладно, он по возможности избегал смотреть прямо на нее, пока рассказывал, но о чем это говорит?

– Знаешь тот лесок, за несколько километров до Слейса? – спросил Герман. – Настоящим лесом это назвать нельзя, так, куртина в излучине канала. Мне захотелось пописать. Я зашел поглубже в этот лесок, хотел быть как можно дальше от него. Был, конечно, мороз, и это заняло больше времени, чем обычно. Когда я управился и повернулся, его не было.

Она попыталась представить себе этот пейзаж, но она никогда не умела ориентироваться, она даже не знала, о каком леске или куртине в какой излучине канала он говорит. Все равно потом она пожалела, что ничего у него не спросила, что не заставила его повторить весь рассказ от начала до конца, ни разу его не перебив.

– Я еще подумал, что это шутка, – продолжал он. – Я имею в виду, он же такой учитель, этот Ландзаат? Такой, что хлопает тебя по плечу и напускает на себя бодрый вид?

Ах да, при этих словах он на нее смотрел, внезапно вспомнила она. Сказав про «бодрый вид», он выдержал паузу – от силы пару секунд – и посмотрел ей прямо в глаза. «Он же такой учитель, – сказал он взглядом (и этой паузой). – Такой, что в школьной поездке клеится к ученице».

Лаура только пожала плечами.

– Так или иначе, а его не было. Сначала я думал, что это шутка, поэтому не сразу его окликнул. Я подумал: может, он стоит где-нибудь за деревом или спрятался в канаве, чтобы за мной подсматривать. У меня не было никакого желания выставлять себя на посмешище.

– А снег шел? – могла бы она спросить, но не спросила.

Будь там снегопад, то, что он не увидел учителя, звучало бы более правдоподобно. Но снег не шел, она знала почти наверняка. Хоть она и заснула на несколько часов, пока их не было, но во время короткой прогулки от двери до фонаря и обратно она шла не по свежему снегу – в этом она рискнула бы поклясться, если бы красивый темноволосый агент об этом спросил.

– Сначала я пошел к самой высокой точке. Но когда и оттуда нигде его не увидел, то немножко вернулся обратно, вдоль канала, откуда мы пришли. Тогда я начал его звать.

«А как же его следы? – хотела она спросить, но опять не спросила. – Ты же по его следам на снегу мог увидеть, в какую сторону он ушел?»

– Это было странно. Я вдруг засомневался, как мне его звать. «Господин Ландзаат» или просто «господин» прозвучало бы слишком официально. А называть его Яном я тоже не хотел, это было бы как будто он мой друг. Поэтому я сначала несколько раз крикнул «эй!» и «ау!». Потом один раз крикнул «Ландзаат!», и это мне больше понравилось. «Эй, Ландзаат! Не валяй дурака! Давай выходи!» Я прокричал это, наверное, раз десять подряд, и чем дольше я это кричал, тем лучше понимал, какая это, вообще-то, смехотворная фамилия, Ландзаат.

Лаура смотрела на его лицо, на котором читалось отвращение, как будто он говорил о чем-то грязном, во что случайно вляпался. И тогда он вскинул на нее глаза и повторил фамилию учителя еще раз.

– Ландзаат, – произнес он, нарочито делая ударение на первом слоге.

И правда, чем больше повторяешь эту фамилию, тем смехотворнее она становится.

Но теперь ей слышалось в этой фамилии и нечто иное. «Ланд» – «земля», «заат» – «семя», только в старой орфографии. «Земное семя»? А ставя ударение на «ланд», Герман как бы намекал – может быть, неосознанно, а может быть, и нет, – что можно вообразить и какое-то другое «семя», помимо этого «ландзаат».

И не «морское семя», не «птичье семя».

«Семя» – в новой орфографии: «заад», с буквой «д» на конце.

Семя, которое она, Лаура, допустила в свое тело (она принимала таблетки; перерыв на надевание презерватива вызывал у нее досаду, да и вообще казался какой-то грязной возней); семя, которое она, может быть, много раз вытирала у себя между ногами футболкой, полотенцем или уголком простыни. Да, теперь он смотрел на нее так. Его отвращение распространялось теперь не только на историка. Это она в здравом уме и твердой памяти допустила, чтобы длиннозубый учитель опустил в нее свой член, а потом до краев залил внутри семенем.

– Черт побери! – выкрикнул он, а потом отвел от нее взгляд.

Сыщик с квадратным лицом наклонился вперед, чтобы взять еще вафлю, откусил большой кусок и, продолжая жевать, скользнул взглядом по стенам с книгами. Лаурины родители редко смотрели телевизор, по вечерам они лежали, каждый на своей стороне дивана, с бокалом вина и книгой. Сыщик смотрел на книжные шкафы, как ребенок в тиши музейного зала смотрит на абстрактную картину, картину четыре на шесть метров с одними только штрихами и линиями.

– Там есть новый свидетель, – сказал темноволосый. – Объявился свидетель, который утверждает, будто видел господина Ландзаата вместе с твоим другом в окрестностях Звина.

Лаура смотрела на него, она изо всех сил старалась смотреть на него вопросительно.

– Вы знаете Звин? – спросил сыщик.

Она лихорадочно думала. Ей было трудно прикидываться дурочкой. Ее родители купили дом в Терхофстеде, когда она была совсем маленькой. Во время летних каникул они ходили на пляж у Кадзанда или ездили в Кнокке, где на бульваре можно взять напрокат педальные машины. Осенью и зимой они подолгу гуляли – ее младший братишка в первые годы сидел в специальном рюкзаке на спине у отца – по крепостным стенам у Ретраншемента, вдоль канала в сторону Слейса и в сторону Звина, природной зоны, птичьего заповедника; при отливе там можно пройти через поросшие песколюбкой и чертополохом песчаные отмели, хотя надо остерегаться быстро надвигающегося прилива. Но целых два раза он застигал их врасплох. Отец передавал рюкзак с братишкой маме и сажал Лауру на плечи. По пояс в воде им удавалось добраться до дюн целыми и невредимыми.

– Да, Звин, – сказала она.

– Я, вообще-то, хочу спросить, знаешь ли ты, где находится Звин, – сказал сыщик. – По отношению к Слейсу. Или хотя бы к Терхофстеде.

Она молчала. Она не знала, что ей делать, каждый следующий ответ мог оказаться неверным. Ей вспомнился американский полицейский сериал, в котором подозреваемые соглашались на допрос только в присутствии адвокатов. «Я хочу позвонить своему адвокату», – говорил ветеринар, обвиненный в убийстве жены, – и тогда становилось понятно, что это действительно сделал он.

Если идти из Терхофстеде в Слейс, через Звин не пройдешь. Даже окольными путями. Звин находится в прямо противоположной стороне.

Сыщик с квадратным лицом перестал жевать вафлю. Темноволосый попытался улыбнуться, барабаня пальцами по записной книжке, потом вздохнул и пожал плечами.

– Возможно, ты хочешь… – начал он. – Возможно, ты была…

– У Лауры был тяжелый день, – прервала его мать Лауры. – Возможно, на сегодня с нее хватит вопросов.

21

На последней неделе летних каникул она со всей компанией своих друзей впервые – впервые без родителей – отправилась в домик в Зеландии. Кроме Давида Бирмана, это были Стелла ван Хюэт, Михаэл Балверс, Рон Вермас и Лодевейк Калф. Получить разрешение родителей труднее всего было Стелле, ей пришлось выслушать длинную проповедь с предупреждениями и возможными сценариями несчастий, в которой несколько раз прозвучало даже слово «презерватив». Решающую роль сыграл успокаивающий звонок родителей Лауры.

За несколько дней до отъезда Лауре позвонил Давид.

– Помнишь того парня у меня на вечеринке? – спросил он.

Лаура выдержала короткую паузу, обдумывая, не спросить ли, какого парня, но почти сразу отказалась от этой мысли. Так или иначе, у нее было предчувствие: Давид сразу поймет, что она нарочно притворяется дурочкой, и из этого притворства он сможет сделать вывод, будто тот парень ее как-то особенно интересует. Это решительно не ее случай, убеждала она себя, но она не могла бы отрицать, что видела сейчас перед собой зеленые резиновые сапоги с отвернутыми краями.

– Да? – сказала она. – И что с ним такое?

– Он остался на второй год, – сказал Давид. – После каникул он придет к нам в класс.

Лаура могла бы опять ответить с «да?». «Да, а мне-то что с того?» Но теперь она уже знала, что у нее никак не получится сохранить естественную интонацию.

– Я тут подумал… – к счастью, почти сразу продолжал Давид. – У него довольно много проблем дома. У отца уже много лет подруга на стороне. Мать об этом только что узнала. Но они не разведутся. Во всяком случае, они останутся вместе, пока он не сдаст выпускной экзамен, так они ему сказали. Он единственный ребенок. И вот он сидит там вечерами с этими родителями, которым нечего друг другу сказать, – я как-то был у них, перед чужими они притворяются веселыми, как будто ничего не происходит. Думают, что его друзья ничего не знают. Что он не расскажет своим друзьям. Но даже если ничего не знать, это заметно по всему. У матери красные глаза. Отец с отсутствующим видом быстро глотает еду и как можно скорее встает из-за стола. Тогда мать выпивает почти всю бутылку вина. Он сам говорит, что хотел бы, чтобы они развелись, а то это становится невозможно терпеть. Каждый из них, когда оказывается с ним наедине, пытается склонить его на свою сторону. Они просят его выбрать, он от этого с ума сходит. По справедливости-то, его отец, конечно, виноват, мать расстроена, по полдня сидит и плачет, играет на его чувствах, но он говорит, что не хочет. Что у него нет никакого желания выбирать между ними. Прежде всего он не хочет отступаться от отца. Вообще-то, можно этого не говорить, говорит он, можно даже об этом не думать, но я это где-то хорошо понимаю. Я, говорит, понимаю, что ему стало душно после почти двадцати лет брака. Давид, говорит он, ты знаешь мою маму, ты понимаешь, что я имею в виду.

Лаура понимала, куда клонит Давид. Жалостливый рассказ. Рассказ, который должен ее растрогать. Потом он спросит, можно ли этому парню с ними в Зеландию. Ему было бы хорошо куда-нибудь уехать. Оставаться дома невыносимо.

Пока Давид расписывал характер матери того парня, несколько раз повторив слова «слегка истеричная» и «всегда жалуется», Лаура задумалась. Она совсем не против такой затеи, пришлось ей признать. Может, этот парень просто высокомерный зануда, как она подумала после вечеринки у Давида, но, с другой стороны, что-то было в этом тощем теле и этих резиновых сапогах, которыми она была заинтригована последние месяцы. А теперь вдруг выяснилось кое-что еще. «Он единственный ребенок», – сказал Давид. Эта новость лучше, чем весь рассказ о молчащих родителях, показывала манеры и поведение тощего парня под другим углом. Есть определенные эпитеты, неотделимые от понятия «единственный ребенок», они всегда произносятся на одном дыхании, и важнейшие из них – «избалованный» и «эгоцентричный». А за ними сразу выскакивают «жалкий» и «одинокий». Если разобраться, то положительных эпитетов для единственного ребенка и нет вовсе. В самом слове «единственный» уже звучат одиночество и жалость – как будто, кроме этого одного-единственного ребенка, ничего другого нет и никогда не будет. «Ну, значит, ты Лаура». Она мысленно прокрутила эту фразу. И теперь она прозвучала по-другому. Она опять увидела, как он протягивает ей расплывшийся кусочек сыра, а потом целиком отправляет его в рот, прямо с корочкой. Единственные дети асоциальны, слышала она всегда, они получают все, что их душе угодно, они никогда не помогают убирать со стола, а когда моешь посуду, приходится махать полотенцем или буквально совать его им в руки, иначе они будут просто стоять и смотреть, как другие ставят на стол мокрые тарелки и кастрюли. Она подумала о тощем, эгоцентричном, избалованном, жалком, одиноком ребенке в зеленых резиновых сапогах рядом с его молчащими родителями; о его отце, который мыслями не с сыном, а с подругой; о его матери, открывающей новую бутылку, потому что будущего больше нет. Именно тогда Лаура и приняла решение, она будет это точно помнить долгое время спустя, хотя еще хорошенько помурыжит Давида, чтобы он не понял ее превратно.

– Ну и как ты считаешь? – спросил Давид. – Это же дом твоих родителей. Вот я и подумал: спрошу сначала тебя. С ним я это пока вообще не обсуждал, так что ты легко можешь сказать «нет». Но я думаю, он обеими руками ухватится за такую возможность.

– Не знаю… – сказала Лаура. – Я хочу сказать, мы такая тесная компания. Может, сначала стоит посоветоваться с остальными? Остальные же с ним не знакомы.

Она была рада, что Давид не видит ее лица.

22

Три дня спустя, в субботу утром, они собрались на Центральном вокзале. Им предстояло проехать первую часть пути, до Влиссингена, на поезде, потом на пароме до Брескенса, а в конце пересесть на автобус, который ходил только раз в два часа, но зато останавливался в Терхофстеде.

Как и ожидалось, тощий парень пришел в зеленых резиновых сапогах. Давид познакомил его с остальными, и он подал руку всем, начиная со Стеллы.

– Привет, я Стелла, – сказала она.

По ее приподнятому тону, как и по поведению других, было заметно, что Давид каждого отдельно проинформировал о том, что творится у парня дома.

– Герман, – сказал он.

Дойдя до Лауры, он улыбнулся.

– Привет, – сказал он. – Мы уже встречались как-то раз, да?

Она подумала, что он притворяется, будто ему трудно ее вспомнить. Он крепко взял ее за руку правой рукой, а потом и левой. Левую он положил на ее руку и слегка ущипнул.

– Я хочу тебе сказать, как я рад, что мне можно с вами, – сказал он. – Я имею в виду, что знаком только с Давидом. Спасибо тебе, Лаура.

Она посмотрела ему в глаза, которые оказались скорее серыми, чем голубыми, но за этим серым что-то поблескивало, что-то гораздо светлее, как зимнее солнце, которое едва виднеется за слоем серых облаков, – было не так-то просто смотреть на него долго.

– Все о’кей, – ответила она, делая первый выдох с тех пор, как он коснулся ее руки. «Он не ужасный мудак, – подумала она. – Ужасный мудак такого не скажет».

Они нашли свободное купе, где, немножко примерившись и подвинув друг друга, уместились всемером. Багажа они с собой взяли немного, во всяком случае никаких чемоданов, чемоданы – это для стариков. Михаэл единственный не отправил свой рюкзак на багажную полку, он расстегнул молнию и вытащил квадратную бутылку можжевеловки.

– Кому по глоточку на дорожку? – спросил он.

Бутылку пустили по кругу. Сначала к ней приложился Давид, потом Рон и Михаэл. Лодевейк, Лаура и Стелла отрицательно покрутили головами.

– Всего десять часов! – сказал Лодевейк. – Я тебя умоляю!

Последним получил бутылку тощий парень – Герман. Он сделал глоток, и Михаэл уже протянул руку, чтобы забрать бутылку, как вдруг Герман, не отнимая ее от губ, запрокинул голову. Они смотрели затаив дыхание: в жидкости появились пузырьки, которые устремились кверху, как в аквариуме, его кадык несколько раз поднялся и опустился, а потом поезд с грохотом и толчками перешел на другой путь, горлышко бутылки оторвалось от губ Германа, и можжевеловка потекла по его подбородку и шее. Он поставил бутылку на колено и снова закрутил колпачок.

– Вот мои родители и умерли, – сказал он.

На несколько секунд в купе стало совсем тихо – только стук вагонных колес по рельсам. Герман вытер губы и отдал бутылку Михаэлу.

– Простите, я не хотел вас пугать, – сказал он, переводя взгляд с одного на другого. – Мои родители еще живы. К сожалению. Только я их стер, так нужно.

Он громко рассмеялся; Давид был единственным, кто смеялся вместе с ним, но у него, как заметила Лаура, получилось не очень убедительно.

– Хочешь… ты хочешь об этом поговорить? – спросила Стелла.

Стеллин отец был психологом, но дело не только в этом: полгода назад ее отец тоже променял ее мать на пациентку, которую лечил, – на двадцать лет моложе его.

– Если я начну о своих родителях, то могу наводить на вас тоску до самого Влиссингена, – сказал Герман. – С одной стороны. С другой стороны, они этого не заслуживают. Это прежде всего жалкие типы, которым нельзя было делать детей.

Снова наступила тишина.

– Не беспокойтесь, – улыбнулся Герман. – По натуре я не депрессивный. Я рад, что я здесь. Правда. А здесь, с вами, я даже счастлив.

Он несколько раз покрутил головой, а потом закрыл глаза.

– Почти, – добавил он.

– По-моему, ты просто ужасно сердит на своих родителей, – сказала Стелла.

Герман снова открыл глаза и посмотрел на нее:

– Не сердит. Разочарован.

На пароме от Влиссингена до Брескенса они заказали крокеты. Давид, Рон, Михаэл и Герман взяли по банке пива, Лодевейк – кофе, Стелла – газированную минералку, а Лаура – чай.

Они перевесились через борт на юте, Давид и Герман кормили остатками крокетов пикирующих чаек, Лаура, прищурившись, смотрела на пенящуюся в глубине воду, а потом на расплывающуюся вдали береговую линию и думала о собственных родителях, к которым невозможно было придраться. Даже наоборот, все ее друзья и подруги сходились во мнении, что это лучшие родители на свете.

– Мне бы хотелось, чтобы мой папа был как твой, – сказала ей однажды Стелла.

– Как это? – спросила тогда Лаура.

– Не знаю, – ответила Стелла. – Твой смотрит так… так просто. Да, точно! Твой папа смотрит на меня так, как смотрят на взрослых. И говорит он со мной так же. А у моего папы, когда он смотрит на меня, всегда такой жалостливый взгляд, и говорит он всегда с такой ноткой в голосе… «Может быть, Стелла, ты поймешь это когда-нибудь позднее», – сказал он недавно, не помню, по какому поводу, – какие-то глупости, в котором часу я должна быть дома. «Папа, я тебе не пациент!» – закричала я. Но он даже не рассердился. Так и стоял со своей жалостливой улыбкой на лице.

Мальчики были особенно очарованы Лауриной мамой. Она переводила английскую и американскую литературу, а последние несколько лет писала и стихи, которые время от времени печатали в литературном журнале. Этой осенью должен был выйти ее первый сборник. Но если Лаура приводила домой друзей, мама всегда прерывала работу, чтобы приготовить им самые вкусные бутерброды. Булочки с маком или кунжутом, начиненные солониной, ветчиной, рубленым бифштексом, селедкой или скумбрией.

– Какие у тебя симпатичные друзья, – говорила она дочери, когда все расходились по домам.

– Ну и?.. – продолжала мама тихо. – Кто-нибудь из этих мальчиков нравится тебе больше, чем остальные?

– Нет, – отвечала Лаура.

– А Давид – ведь его зовут Давид? Он очень красивый мальчик.

Тогда Лаура говорила, что уходит к себе в комнату, потому что надо еще делать уроки.

Лаурин отец начинал как журналист в крупной газете, а последние полтора года вел популярное политическое обозрение на телевидении. Но главным достоинством ее отца, как и сказала ей Стелла, было то, что он остался совершенно нормальным. У него были все основания задрать нос. На улице, когда он проходил мимо, люди подталкивали друг друга, иногда у него просили автографы, которые он всегда безропотно давал. К нему подходили даже во время отпуска, на отдаленных пляжах: «Мы больше не будем вам мешать, но мы увидели вас издали, и жена сказала: „Это он или не он?“ Но это в самом деле вы, так что я выиграл. Смотрите, вон она сидит на террасе, вы не могли бы ей помахать? А это ваши дети?» Но у Лауриного отца никогда не портилось настроение от таких непрошеных встреч, он махал женщине на террасе, он позировал для снимков, присев на корточки между своими детьми, он раздавал автографы на бирдекелях, бумажных салфетках и сервировочных ковриках, иногда толстым фломастером на чьей-то футболке, а один раз, где-то на южноиспанском курорте, даже на внутренней стороне бедра соотечественника: этот голландец, весь покрытый татуировками и одетый в одни только купальные трусы, подвернул еще мокрую штанину до самого паха. «Здесь, пожалуйста, – сказал он. – А потом я это вытатуирую». Лаурин отец, смеясь, исполнил его просьбу.

Недавно она ходила с ним на ланч в только что открывшийся ресторан. Когда они вошли через дверь-вертушку, все посетители подняли головы. Десятки глаз провожали их, пока официантка вела их к зарезервированному столику – к лучшему столику, сразу заметила Лаура, с видом на канал. За обедом кто-нибудь все время смотрел в их сторону, Лаура видела, как люди наклонялись друг к другу и что-то шептали, улыбались, а потом еще раз смотрели. Но даже под этими взглядами ее отец оставался невозмутим.

– Знаешь, что самое забавное? – сказал он. – Что тебе уже семнадцать лет.

Она непонимающе посмотрела на него.

– Видишь, что все эти люди думают и обсуждают: он тут сидит с дочерью или это подружка на тридцать лет моложе его? Два года назад они еще так не думали. Это что-то новенькое. Здорово!

Лаура покраснела, но отец привстал с кресла и поцеловал ее в щеку.

– Вот, – сказал он. – Теперь им есть еще о чем пошушукаться.

С тех пор как лицо отца стало известным благодаря телевидению, семейную жизнь родителей сопровождал неиссякаемый поток слухов о делишках на стороне. На фотографиях, появлявшихся порой в журналах светской хроники, он выходил из ночного клуба или дискотеки рука об руку с девушками, которые на вид были не старше его дочери. А одна фотомодель утверждала в таком журнале, что уже почти год состоит с ним в тайной связи. Но отец все высмеивал, он даже приносил эти журналы домой и бросал на кухонный стол. «Только посмотрите, что они опять обо мне пишут! – говорил он. – Делать им больше нечего!»

И Лаурина мать смеялась вместе с ним. По вечерам родители опять просто лежали друг против друга с книгой и наполняли друг другу бокалы вином. Но в школе у Лауры иногда бывали сложности. Ее друзья и подруги по большей части не читали таких журналов, а вот некоторые учителя их читали. Трудно точно сказать, откуда Лаура знала об этом: что-то жалостливое во взгляде господина Карстенса, учителя физики, когда он спрашивал о несделанной домашней работе; госпожа Постюма, учительница английского, никогда не смотрела на Лауру прямо и всегда начинала перекладывать бумажки у себя на столе, когда Лаура подходила спросить что-нибудь об английской или американской книге из обязательного списка, которую должна была прочитать. Ничего нельзя было доказать, все могло объясняться и другими причинами. Господин Карстенс был мал ростом; малорослые мужчины обычно не любят красивых девушек. Госпожа Постюма представляла собой «просто бракованный экземпляр женского рода», как однажды сформулировал Давид, а они все тогда рассмеялись. «Экземпляр, который нельзя было выпускать с завода».

Однажды утром классный руководитель позвал ее в свой кабинетик и спросил, не хочет ли она о чем-нибудь поговорить. «Оценки у тебя в общем отличные, – сказал он, – но иногда ты рассеянна на уроках. У тебя все хорошо или, может быть, есть что-то такое, о чем ты хочешь рассказать?» Их классный руководитель преподавал историю. Его звали Ян Ландзаат, у него было приветливое, вполне привлекательное лицо, длинноватые зубы. Он относился к тому типу общительных учителей, которые разговаривали с учениками доверительно, как будто они на равных. Один из немногих, он приходил в школу в свитере и джинсах, тогда как большинство учителей предпочитали невзрачные серые или бежевые брюки из неопределенной синтетической ткани, брюки с прямыми стрелками на штанинах и пиджаки. Вероятно, они полагали, что такой бесцветный наряд автоматически обеспечит им авторитет в классе, но на самом деле он только подрывал доверие учеников. Как мог бы человек, который ходит в таком виде, – человек, так явно нечувствительный к этому убийственному уродству, – донести до учеников что-нибудь увлекательное о дальних странах, необыкновенных животных или отечественных и зарубежных писателях? Ученики всегда стараются смотреть мимо таких учителей и по возможности держаться от них подальше. Когда же расстояние между ними по необходимости уменьшается – например, в случае ответа у доски, – оказывается, что от учителей исходит странный запах, как от влажной одежды, которая слишком долго пролежала в сумке. У некоторых пахло прямо изо рта: это был запах увядших цветов в вазе или, как у господина Ван Рюта, который преподавал математику, – словно у него между зубами со вчерашнего вечера застрял полный набор остатков с сырной тарелки.

Лаура смотрела на классного руководителя и учителя истории, разглядывала веселое мальчишеское лицо над воротом бордового шерстяного свитера грубой вязки и спрашивала себя, возможно ли, можно ли всерьез думать о том, чтобы довериться этому мужчине, рассказать ему, что ее рассеянность отчасти объясняется этими пиджаками, брюками и запахом гниющих цветов.

– Ну, например, дома все в порядке? – спросил господин Ландзаат.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, чтобы выиграть время.

Она понимала, что он имеет в виду; все они имели в виду одно и то же, и, откровенно говоря, ее веселого классного руководителя не украшало то, что он явно читал те же журналы, что и его невзрачные вонючие коллеги.

– Говори мне «ты», – сказал он. – И меня зовут Ян.

Все ли хорошо дома? Это был вопрос, который она сама в последнее время задавала себе все чаще. Да, ее родители были симпатичными. Симпатичные люди, это говорили все, от друзей и одноклассников до их родителей – и до некоторых учителей. Учителя делились на две категории: те, кому было просто интересно, что у них в классе учится дочь известного телеведущего, и те, кто открыто давал понять, что Лаура не должна думать, будто профессия отца обеспечит ей лучшие оценки. Учителя из первой категории иногда оставляли ее после уроков под предлогом домашней работы или задания, которое они хотят еще немножко с ней обсудить, но на самом деле – исключительно чтобы приподнять для себя завесу над миром телевидения. Вторая категория, в силу очевидных причин, питала отвращение ко всему, что выходит за пределы среднего. Лаура иногда подозревала, что они нарочно занижают ей оценки, но и это было не доказать. В тех журналах можно было прочитать, сколько ее отец получает в год. Наверное, чтобы заработать столько же, учителю приходится трудиться полжизни или даже всю жизнь. В начале учебного года учитель географии спросил всех, где они побывали летом на каникулах, и Лаура стала с воодушевлением рассказывать, как вместе с родителями и братишкой путешествовала по Америке в автофургоне. От Восточного побережья до Западного. На середине описания высоких волн и серфингистов на пляже Малибу учитель географии ее прервал: «Может быть, Лаура, стоит оставить твоим одноклассникам какое-то время, чтобы и они смогли рассказать о своих каникулах. Не каждый совершил такое большое и долгое путешествие, как ты». Затем он отвел взгляд от нее и обвел им класс: «Есть среди вас кто-нибудь, кто оставался в наших прекрасных Нидерландах?»

Господин Ландзаат улыбнулся, не разжимая губ.

– Еще две недели – и учебный год закончится. Хочется на каникулы?

– Да, – сказала она.

– А что вы собираетесь делать? Куда поедете?

В этом году ее родители, кроме домика в Терхофстеде, который у них уже был, купили еще дом во Франции. В Дордони. Там они проведут бо`льшую часть июля и август, но до этого на две недели поедут на Кубу. На последней неделе каникул она впервые отправится в Терхофстеде одна – с друзьями, но без родителей.

– Мы еще точно не знаем, – сказала она. – Может быть, в кемпинг в Нидерландах. Или во Франции, – добавила она поспешно, потому что «кемпинг в Нидерландах» прозвучал несколько неправдоподобно для семьи с доходами ее отца.

– Ха, Франция! Мне вдруг вот что пришло в голову: ты уже подумала, какую выбрать школьную поездку?

Школьная поездка предстояла пятым классам в конце сентября. Можно было сделать выбор между неделей катания на байдарках в Арденнах, неделей в Западном Берлине и неделей в Париже. На Париж записалось столько желающих, что решено было тянуть жребий.

– Париж, – сказала Лаура. – Но не знаю, получится ли. Жребий, вы же знаете.

– Ты, – сказал он. – Ян. Меня зовут Ян. И у меня для тебя хорошая новость. Я один из трех сопровождающих в парижской поездке. Конечно, жеребьевка должна пройти честно, но всегда найдутся несколько человек, которым, учитывая их успехи в учебе, возможно, лучше недельку поработать над своей спортивной формой в Арденнах.

Он подмигнул? Это произошло так быстро – едва заметное подрагивание века, – что Лаура подумала, будто ей показалось, но тут он подмигнул еще раз.

– Это должно остаться между нами, – продолжал он. – Но сначала идет предварительный отбор. А потом настоящая жеребьевка. Тебе нравится гребля на байдарке?

Она покачала головой:

– Не особенно.

– Тогда я сделаю пометку.

Он порылся в ворохе бумаг на столе.

– Другие учителя, которые туда поедут, это… Да как же ее зовут, ту англичанку?

– Госпожа Постюма.

– Да, эта. Постюма… А третий – Харм. Харм Колхас, по обществоведению. С ним все будет в порядке. Ему понравится мысль о том, чтобы придать этой жеребьевке какое-то направление.

А ведь между тем Лауре было семнадцать, как совершенно правильно заметил ее отец. Взрослые мужчины на улице оборачивались на нее и присвистывали ей вслед. Это могло быть. Это было возможно. Ян Ландзаат, учитель истории в лицее имени Спинозы, сидел и в открытую флиртовал с ней. И ей почти ничего не пришлось для этого делать. Это было совсем не то, что с какой-нибудь актрисой, которая укладывается в постель с режиссером, чтобы закрепить за собой роль. Немножко похоже, но лишь отдаленно, в сущности же это совсем другое, уговаривала она себя. Ян Ландзаат не был непривлекательным мужчиной, он и сам, наверное, так считал. Ходили кое-какие слухи. Он был здесь новичком, работал в лицее имени Спинозы только с этого года, а раньше преподавал в лицее имени Монтессори. Ученики обоих лицеев активно общались между собой: дружили, влюблялись, приходили друг к другу на школьные праздники. Слухи распространялись быстро, как обычно бывает со слухами; они разрастались как снежный ком. В Монтессори было около шестисот учащихся, в Спинозе – больше восьмисот. На вершине горы снежный ком был еще мал и в точности соответствовал двум рукам, которые его слепили, а потом отпустили катиться вниз; на середине склона он собрал столько снега, что никто и ничто не смогло бы замедлить его ход. Началось с рассказа о том, что Яна Ландзаата отстранили от работы в лицее имени Монтессори, потому что у него что-то было с девочкой из выпускного класса, а потом пошли слухи, что они собираются пожениться: учитель истории, наверное, был готов бросить жену и двоих маленьких детей. И всего лишь шаг отделял жену Яна Ландзаата, которая пришла домой раньше, чем ожидалось, и застала мужа с девушкой на диване, от жены Яна Ландзаата, которая, вся в слезах, ворвалась в класс, чтобы устроить изменнику очную ставку, – в Лаурином воображении дома на диване он спустил брюки до щиколоток, а девушка первой увидела, что жена учителя стоит в дверном проеме, тогда как сам он ничего не замечал. Девушке пришлось тронуть его за плечо, чтобы предупредить, но он еще целых полминуты продолжал водить языком по ее шее. В сцене, разыгравшейся в классе, у жены в руке была скалка, как в комиксе или в фильме категории «Б», и господину Ландзаату пришлось вылезать в открытое окно, чтобы не оказаться избитым этой скалкой. Предварительной кульминацией слухов стали рассказы о нескольких девушках, подавших на историка в суд за то, что он распускал руки. Об этом заговорили примерно через месяц после того, как господин Ландзаат появился в лицее имени Спинозы. Потом кто-то – никто уже точно не помнил, кто именно, – сказал, что было бы крайне странно, если бы в Спинозу просто так назначили учителя, который в другой школе запятнал себя серьезными проступками. И точно так же как сначала слухи становились чем дальше, тем страшнее, теперь они принялись развиваться в обратном направлении. Раз самое страшное немыслимо, значит и менее страшное тоже было основано на неправде.

Снежный ком не растаял и не разбился где-нибудь о дерево, нет, но отныне он становился все меньше и меньше: как в фильме, который кадр за кадром перематывается обратно, он катился в гору, где наконец снова очутился в тех же руках, что слепили шарик в самом начале.

Пострадала ли из-за всего этого репутация историка? Да нет. По крайней мере, среди учеников. Правда или неправда, а Ян Ландзаат действительно был мужчиной с привлекательностью выше средней, во всяком случае не старпер; никто точно не знал, сколько ему лет, но вряд ли намного больше тридцати. Лаура однажды видела его с женой: в пятницу та приехала на машине его встречать. Лаура запомнила, как ему пришлось наклониться, чтобы поцеловать жену в губы. Потом жена открыла заднюю дверь, и из машины вышли двое маленьких детей, две девочки, которых он по очереди подбросил в воздух и потискал. Симпатичный молодой учитель с такой же симпатичной и молодой семьей. И было совершенно естественно, что такой учитель чувствует себя ближе к ученикам, чем к серым мышам в их неприметных брюках и пиджаках. Старшеклассникам разрешалось называть его по имени, как и Харма Колхаса, учителя обществоведения, с которым Ян дружил. Харм Колхас тоже вел себя скорее как взрослый, оставшийся вечно молодым, но с ним дело обстояло иначе. Насчет этого учителя тоже ходили слухи, хотя и другого характера, чем о Яне Ландзаате. Так, у Харма Колхаса, похоже, не было ни жены, ни подруги, да он их и не искал. Он остерегался открыто выделять в своем классе любимчиков среди мальчишек, но «такое чуешь за десять километров», как однажды сказал Давид. Не то чтобы учителя обществоведения можно было шантажировать из-за его предпочтений – не те времена, но все-таки это было его слабое место, на которое в случае необходимости можно давить или за которое тянуть, пока оно где-нибудь не проломится или не разорвется.

Ян Ландзаат спросил, все ли у нее хорошо, все ли хорошо дома. Она подумала, не довериться ли ему. Не рассказать ли ему что-нибудь об отце, – в конце концов, историк многое знал о всяких высосанных из пальца слухах. Например, рассказать о том случае в ресторане, когда отец наклонился над столиком, чтобы поцеловать ее в щеку. Как он наслаждался всеми этими взглядами и перешептыванием людей, которые были не так известны, как он; людей, которым приходилось идти по жизни с неузнаваемыми лицами. Тогда она слишком смутилась, чтобы отреагировать сразу, но потом, в своей комнате, много раз подряд мысленно проиграла всю эту сцену. Ему понравилось (забавно!), что люди могли подумать другое – не то, что он просто сидел и ел тосты со своей почти взрослой дочерью. И он ни на секунду не задумался о том, как это нравится ей. Но тут у нее сразу возник вопрос. Не было ли ребячеством с ее стороны придавать этому такое значение? Безосновательно? Она представила себе, что ответил бы на это отец. «Ах, родная, тебе неприятно? Я не хотел. Но если тебе неприятно, отныне я никогда не буду показывать на людях, как люблю свою дочь». А потом он начал бы это высмеивать, как высмеивал те рассказы и фотографии из журналов светской хроники. «Мне больше нельзя целовать свою дочь», – скажет он за столом маме. И тогда мама тоже засмеется.

Не могла она, хотя совсем по другой причине, поделиться этими сомнениями и со своей лучшей подругой. Со Стеллой. Стелла скажет, что она сошла с ума. «Твой отец так просто смотрит на меня, – сказала тогда Стелла. – Как на взрослую».

– Мне бы и в самом деле очень хотелось в Париж, – сказала Лаура. – Ты думаешь, Ян, это получится, у меня есть шансы?

И, впервые обратившись к учителю истории и своему классному руководителю на «ты» и по имени, она положила левую руку на стол, рядом с листом бумаги, где были записаны разные пункты назначения школьных поездок, и рядом с правой рукой учителя; кончики его пальцев покоились на нижней половине листа. Ухоженные пальцы, увидела Лаура, никаких заусенцев, аккуратно подстриженные ногти.

– Сложностей быть не должно, – сказал Ян Ландзаат. – Как я уже сказал, одни заслуживают этого больше, чем другие.

Она всего лишь несколько секунд позволяла ему смотреть на свою руку, а потом сняла ее со стола. Обеими руками она заправила волосы за уши, потом убрала их назад, стянув в конский хвост, и снова встряхнула ими, чтобы распустить.

У большинства мальчиков краснеть начинали щеки, но у господина Ландзаата сначала порозовела шея, потом краснота быстро поднялась кверху, от воротника его бордового свитера, через подбородок, мимо губ, до самого лба – как в стакане, наполняемом лимонадом. Возможно, эта краснота началась еще раньше, подумалось Лауре, а значит, и еще ниже, где-нибудь рядом с пупком.

Сегодня она больше не покажет ему свои руки. Она слегка наклонилась вперед и положила ладони чуть выше колен, так что он не мог увидеть их под столом. Пока что Яну Ландзаату придется довольствоваться воспоминаниями о девичьей руке на столе; возможно, он вспомнит это, когда сядет вместе с Хармом Колхасом и госпожой Постюма обсуждать, кого стоит исключить из жеребьевки – какие ученики больше других заслуживают отправиться в Париж.

23

Посуду Герман и в самом деле не мыл. А когда убирали со стола, его приходилось понукать, прежде чем он со вздохом вставал, ставил одну на другую две или три тарелки и, захватив вилку, нож и бокал, относил их на кухню – после чего сразу опять садился и закуривал «Житан» без фильтра.

С этим ничего было не поделать, но ведь всегда были две девочки, которые принимались мыть посуду. Лодевейк обычно вытирал, а Давид был специалистом по очистке стола: влажной тряпкой обметал и полировал деревянную столешницу до тех пор, пока все крошки не исчезали и стол не начинал сверкать так, словно за ним никогда не ели. Тем временем Рон и Михаэл занимались полом, причем в руках у одного была метелка, а у другого – совок, но больше для виду.

– Герман, – сказала Стелла на третий или четвертый вечер, когда Лодевейк, вздохнув, для разнообразия опустился в самое удобное кресло у печки, – твоя очередь.

Она стояла в дверном проеме, держа в протянутой руке клетчатое посудное полотенце. Герман сначала посмотрел налево и направо, как будто тот, к кому обращались, находился где-то рядом с ним.

– Я думал, что для этого мы и взяли двух женщин, – сказал он. – А иначе зачем? Кто-нибудь может мне это объяснить?

Но, увидев Стеллино лицо, он все-таки отодвинул свой стул.

– Шутка. Ох, моя спина!

Первые дни солнце сияло вовсю, но на третий день погода переменилась. Дождь и ветер. Вечером они даже затопили печку. Лодевейк натянул белую вязаную кофту, он потирал руки, чтобы согреться.

– А что с тобой, собственно, такое? – обратился Герман к Лодевейку, забирая у Стеллы полотенце. – Ты заболел?

Лодевейк раскрыл книгу – книгу с ленточкой-ляссе; он читал главным образом нидерландских писателей периода до Второй мировой войны.

– Заболел или так устал, что не можешь вытереть посуду? – продолжал Герман, поскольку Лодевейк не отвечал. – Потому что я заменю тебя с огромным удовольствием, но такими сухими, как у тебя, у меня эти тарелки никогда не будут.

Лаура еще стояла возле обеденного стола с последними грязными тарелками в руках; она увидела, что Герман подмигнул ей, но быстро отвела взгляд.

– А вот я все проверю, – сказал Лодевейк, не поднимая головы от книги. – И если увижу где-нибудь хоть одну капельку, заставлю переделывать.

Михаэл и Рон, которые с метелкой и совком трудились возле печки, рассмеялись. Лодевейк подтянул ноги, чтобы им не мешать.

На лице Германа появилась улыбка, но глаза при этом не улыбались, заметила Лаура.

– Лодевейк, эту кофту связали из овцы? – спросил он.

– Бе-е-е, – сказал Лодевейк.

Лаура сделала шаг вперед, но ей было не пройти, пока Стелла и Герман стояли в дверях.

– Это тебе мама связала? – спросил Герман. – Она сама поймала овцу, а потом связала из нее кофту?

Лаура подошла еще на шаг ближе и будто случайно задела бокалом руку Германа, а когда он посмотрел на нее, слегка подняла брови и покачала головой.

– Ладно, – сказал он бодро. – Начнем?

– Ну… – сказал Герман, снимая с подставки первую чашку и медленно обертывая ее полотенцем. – И какое же табу я невольно нарушил? Овцы? Вязание?

Лаура закрыла за собой дверь кухни и приложила палец к губам.

– Речь о его маме, – прошептала она. – Она больна. Ужасно больна.

И почти шепотом она вкратце рассказала Герману всю историю. Полгода назад мать Лодевейка прооперировали, и одно время все выглядело неплохо, как вдруг стало вопросом всего лишь нескольких месяцев. Отец умер, когда Лодевейку было одиннадцать. У него не было ни братьев, ни сестер. «Значит, и он тоже единственный ребенок», – чуть было не сказала Лаура, но вовремя прикусила язык. Она удивилась – прежде всего самой себе, что она только сейчас осознала: в их компании два единственных ребенка.

– Ладно, – сказал Герман, когда она закончила; тем временем тарелки, бокалы, ножи и вилки были уже на подставке, а он все еще занимался первой чашкой. – Но это, конечно, нехорошо.

– Да, – сказала Лаура, а потом посмотрела на Германа. – Что ты хочешь этим сказать? – спросила она. – Что нехорошо?

– Что вы оберегаете его, не разговаривая о его матери. Я хочу сказать, что не знал этого. Но если бы знал, то сказал бы в точности то же самое.

Лаура вдруг почувствовала, что лицу стало жарко.

– Как это мы не разговариваем о его маме? – сказала она. – Мы все время только о ней и говорим. Мы спрашиваем его, как ее здоровье. Перед каникулами мы все навестили ее в больнице. Принесли ей подарки. Цветы. Что-то вкусненькое. Оказалось, правда, что бо`льшую часть ей нельзя, но ведь дело в самой идее. Это было довольно тяжело. У его мамы совсем пожелтело лицо… Я хочу сказать, что знала ее, когда она еще была здорова. Она совсем распухла. Ужасно. Но мы вели себя как можно обычнее. Мы шутили, и мама Лодевейка искренне смеялась, хотя было видно, что ей трудно. Михаэл сделал для нее такую штуку из двух плечиков и дощечки – ее можно поставить на кровать, чтобы не нужно было держать книгу, которую читаешь.

– Но выяснилось, что она не читает книг, – сказала Стелла. – Только журналы светской хроники. Ну да ладно, как сказала Лаура, дело в самой идее.

– Блин, – сказал Герман.

Он развернул полотенце. В нем лежали чашка и отколотая ручка.

– Пересушил, – сказал Герман.

Несмотря на то что это была любимая мамина чашка – Лаура знала, потому что чашка принадлежала еще бабушке, – она рассмеялась.

– Что такое?

Стелла повернулась вполоборота.

– Герман! – сказала она, увидев чашку с отколотой ручкой, лежащую на развернутом полотенце. – Чем ты занимаешься? Ты что, никогда не вытирал посуду? Смотри, сколько еще работы. Давай пошевеливайся.

– Слушаюсь, – сказал Герман.

Он посмотрел на Лауру и состроил рожицу. Детскую рожицу – как ребенок, у которого рассерженная соседка отняла футбольный мяч.

Лаура могла теперь ожидать, что он выбросит разбитую чашку в мусорное ведро под столом, но он этого не сделал. Он осторожно положил ручку в чашку и убрал на полку над плитой, где стояли круглые банки с кофе, чаем и сахаром. Потом он взял с подставки тарелку и принялся ее вытирать.

– Вообще-то, я хотел сказать другое, – сказал он. – С мамой Лодевейка, конечно, ужас. Но нельзя делать из этого табу. Вы ходите ее навещать. Отлично. Но если больше нельзя шутить, вы фактически объявляете ее умершей. Родители вообще уморительные существа. Если Лодевейка можно только вежливо и заботливо спрашивать, как здоровье его мамы, это значит, что его как сына этой самой мамы больше не принимают всерьез. Вообще-то, тогда вы говорите, что уже отступились от нее.

– Так в самом деле иногда говорят, – сказала Стелла. – Что родственникам лучше не бояться смерти. Не вытеснять ее.

Лаура не смогла подавить глубокий вздох. У Стеллы была дурная привычка к месту и не к месту вставлять в разговоры бывшие в употреблении психологические теории своего отца. Иногда неправильно процитированные и всегда в неподходящий момент.

– Но, Герман, – сказала Лаура, – ты не знал, что мама Лодевейка больна, а если бы знал, то все равно начал бы говорить о его вязаной кофте? Ты серьезно?

Герман посмотрел ей прямо в глаза; его взгляд больше не был холодным или дерзким, скорее веселым – лукавым.

– Я бы подправил текст, – сказал он. – Я бы, наверное, сказал: «Лодевейк, кто будет вязать тебе такие отвратительные кофты, когда не станет твоей мамы?»

Лаура смотрела на Германа не мигая. Как можно говорить такое? Она считала, что так и должна теперь ответить, но думала совсем о другом. Это было связано с тем, что Герман сказал раньше. «Родители вообще уморительные существа». И еще с чем-то другим, несколько дней назад, в поезде, когда он пил можжевеловку за смерть своих родителей. Уморительные – это было ключевое слово. Своих родителей Лаура считала в первую очередь милыми и симпатичными. Но они же такими и были – милыми и симпатичными? Так считали все, даже ее друзья и подруги. Более симпатичных родителей и желать нельзя. Но иногда эти симпатичные родители тоже мешали. Нет, не мешали – они были балластом. Грузом на шее, из-за которого всегда ходишь слегка согнувшись. Ее знаменитый отец со своими глупыми шутками насчет собственной дочери. Ее мать, спрятавшая голову в песок, чтобы иметь возможность по вечерам на диване выпить вместе с мужем бокал красного вина. Лаура ничего не могла с этим поделать, но она вдруг почувствовала что-то вроде зависти к Герману – из-за его родителей. Его гораздо менее симпатичных родителей. Обыкновенных, скучных, эгоцентрических, ошибающихся родителей, которых можно выбросить из головы. Родителей, которым можно пожелать смерти и которых можно забыть после нескольких глотков можжевеловки. Она немного завидовала даже Лодевейку. Лодевейку, который уже был наполовину сиротой, а скоро осиротеет совсем и избавится от всего этого, от вечного родительского нытья.

Должно быть, Герман увидел что-то в ее лице. Что-то, какое-то новое выражение, потому что он улыбнулся ей не только губами, но и глазами.

– Они же отвратительные, да, Лаура? – сказал он. – Кофты Лодевейка.

И она улыбнулась в ответ; ей не пришлось делать над собой усилия, чтобы тоже улыбнуться Герману глазами, поняла она.

– Да, – ответила она. – Отвратительные.

24

В последний день Герман удивил всех тем, что совершенно самостоятельно приготовил ужин. Сказав, что хочет один прокатиться на велосипеде, он тайком съездил в Слейс и привез оттуда продукты. После этого всем было запрещено входить в кухню. Герману, по его словам, не нужна была никакая помощь.

– Как вкусно пахнет! – закричал Лодевейк со своего кресла у печки, когда девочки поставили на стол тарелки и бокалы, которые Герман просунул им в щелочку кухонной двери. – Можно нам узнать еще что-нибудь? Во сколько, например? Мы проголодались!

Но из кухни не донеслось никакого ответа. Стало уже почти темно, когда кухонная дверь отворилась от пинка и Герман, в рукавицах, внес в комнату огромную кастрюлю.

– Быстро, пошевеливайся, подставку! – сказал он Стелле – единственной, кто уже уселся за стол. – Давайте! – сказал он. – Чего вы ждете? Когда остынет, будет невкусно.

Он опять исчез в кухне и вернулся с блюдом, на котором лежали три еще упакованные в пластик копченые колбаски.

– Ножницы! – обратился он к Лауре. – Есть в этом доме ножницы?

– Стамппот![5] – сказал Рон, приподнявший крышку кастрюли.

– Может, это и зимнее блюдо, – сказал Герман. – Но я подумал, при такой погоде… Да и дни становятся короче, – добавил он и снова скрылся в кухне.

Стелла накладывала, Лаура разрезала упаковку колбасок, а Герман притащил сковороду, в которой булькало какое-то коричневое варево.

– Осторожно, не обожгитесь, – сказал он. – Все уже сделали ямку для соуса? Горчица осталась на кухне. Михаэл?

– Очень вкусно! – сказал Лодевейк, который уже приступил к еде. – Правда, Герман. Фантастика.

На следующий день после того, когда Герман смеялся над вязаной кофтой Лодевейка, все вместе совершили долгую прогулку – сначала в Ретраншемент, а потом дальше, вдоль канала до самого Звина. В какой-то момент Герман и Лодевейк немного отстали, а когда Лаура оглянулась посмотреть, где они, она увидела, как Герман кладет руку Лодевейку на плечо. После той прогулки всем стало ясно, что их тянет друг к другу. Герман интересовался книгами, которые читал Лодевейк, а Лодевейк несколько раз насмешливо высказывался о «необразованной публике», которая едва ли что-то читала, а если и читала, то только «неправильные книги» из обязательного списка, которые нужно было одолеть так или иначе.

– Смотри не пролей, – сказал Герман Лодевейку. – Учитывая обстоятельства, не хотелось бы снова сажать твою маму за вязание.

– Думаю, что точно обольюсь, – ответил Лодевейк. – Тогда, по крайней мере, мне больше никогда не нужно будет надевать эту кофту.

Сначала Лауре показалось забавным, как Герман и Лодевейк пытались перещеголять друг друга во все более грубых шутках по адресу лежащей на смертном одре Лодевейковой матери, но это приобретало и характер какой-то вымученности – прежде всего у Лодевейка. Будто эти грубые шутки Герману были по мерке, как сидящий в обтяжку свитер, а у Лодевейка они были больше похожи на слишком узкие джинсы, которые ему не совсем годились, но которые он все-таки надевал, думая, что так будет выглядеть стройнее. Лодевейк всегда был остроумен, но в его юморе сквозила наивность, как будто он всему удивлялся. Получалось, что Герман будит в нем нечто жесткое.

– В самом деле, Герман, очень вкусно, – сказала Лаура. – Но тут есть что-то… какой-то особый привкус. Лучок?

Герман как раз занимался тем, что накладывал себе – единственному – добавки, а еще он подцепил с блюда и переложил к себе на тарелку большой кусок колбасы.

– Чеснок, – сказал он.

Лаура посмотрела, как он разрезает кусок колбасы пополам, стирает им с тарелки комок горчицы и отправляет в рот. Она всегда считала стамппот со свежим эндивием несколько ребяческим. Типичное мальчишеское блюдо. Именно то из готовки, с чем мальчики могут справиться. Яичница, спагетти с томатным соусом, чили кон карне – в том же ряду стоит и стамппот. Такое блюдо почти невозможно испортить, а между тем мальчишки часами важничают в кухне, как будто готовят обед на три мишленовские звезды.

– Это рецепт моей мамы, – сказал Герман. – С чесноком. Она всегда так делала.

– Делала? – переспросил Рон.

– Когда еще была счастлива, – сказал Герман.

– У нас на улице есть один мясник, он сам делает копченую колбасу из мяса свиней, которых содержали на воздухе, – сказала Стелла. – И это правда чувствуется.

– Что чувствуется? – спросил Герман. – Грязь? Дерьмо?

– Нет, – сказала Стелла. – Просто. Настоящее мясо. Не эта химическая отрава.

– Знаю я этих мясников, – сказал Герман. – Тоже как-то покупал у такого копченую колбасу. Первый и последний раз. Мясник – самое большое заблуждение нашего времени. А его колбаса – еще больше. Чего в ней только нет: шерсть, жилы, кусочки раздробленных костей, застревающие между зубами. И все упаковано в толстую и жесткую оболочку, которую и за час не прожуешь. Не иначе как они делают ее из крайней плоти хряков. Нет, я подсел на эти колбаски. Какая, в жопу, химия? Они проскальзывают в глотку, как и полагается копченой колбасе.

Лаура не удивилась бы, если бы теперь Стелла сказала в ответ что-нибудь об отравлении или загрязнении окружающей среды, о ядовитых веществах, которые накапливаются в организме у тех, кто питается продуктами промышленного производства, но та поступила совсем иначе. Она отрезала кусочек колбасы, наколола его на вилку и отправила себе в рот.

– Закрой глаза, – сказал Герман, – и расскажи мне, что ты чувствуешь.

Лаура уселась поудобнее. Она не знала наверняка, что именно происходит, но положительно что-то происходило. Она не могла припомнить, чтобы Стелла когда-нибудь пробовала копченую колбасу, пока Герман не заговорил о ее химических свойствах. Теперь она смотрела, как Стелла, зажмурившись, медленно жует колбасу и как смотрит на Стеллу Герман. Раньше он так на Стеллу не смотрел. Лаура почувствовала, что у нее вспыхнуло лицо, и мысленно приказала себе: не сейчас! Герман всю эту неделю обращался со Стеллой как с наивной девочкой, наивной и несколько не от мира сего, – девочкой, которая в разговорах за столом и на прогулках не изрекала ничего, кроме прописных психологических истин, позаимствованных у отца. Все это было так. Все это было правдой. Но в Стелле было еще и что-то другое – что-то, чего не было в самой Лауре. Стелла была мила. Может быть, даже невинна. Стелла могла так смотреть… Лауре всегда приходилось отводить взгляд или опускать глаза, когда ее лучшая подруга смотрела на нее так. Как-то раз Лаура попробовала это перед зеркалом: она широко распахнула глаза, так что они начали слезиться, она думала о красивых, о невинных вещах – но ей ни в малейшей степени не удалось смотреть, как Стелла. Нет, Лаура не была мила. В ней была уйма всего другого – красивая, может быть, даже неотразимая, – но милой, или невинной, или ранимой (новейшее модное слово) она не станет никогда. Скорее наоборот. Стелла сама ей это сказала, после того как Лаура поведала лучшей подруге о покрасневшем историке, о том, как она обвела Яна Ландзаата вокруг пальца, чтобы обеспечить себе поездку в Париж.

– Ты гораздо оборотистее меня в таких делах, – сказала тогда Стелла.

Сперва Лаура возмутилась – звучало это не слишком приятно, – но позже, придя домой и снова встав перед зеркалом в ванной, она вынуждена была признать, что Стелла права. Лаура обольстительно улыбнулась своему отражению и увидела это сама. «Какая ты оборотистая», – вслух сказала она себе – и рассмеялась.

– Ты прав, Герман, – говорила теперь Стелла.

Она смотрела прямо на него своими красивыми невинными глазами, как заметила Лаура, которая увидела и кое-что еще. Стелла сияла – другого слова не подберешь, – казалось, она излучает свет и тепло от какого-то невидимого внутреннего источника.

– Это гораздо вкуснее, чем я думала. Как это возможно?

– Я тут вдруг подумала, – сказала Лаура. – Когда вернемся домой, давайте все вместе еще раз навестим в больнице маму Лодевейка. Послезавтра, например. Или в начале следующей недели.

Она не поняла, показалось ли ей, что Лодевейк слегка оцепенел в своей вязаной кофте, однако у Лауры не было времени на этом останавливаться. Герман и Стелла все еще смотрели друг на друга и, казалось, ее не услышали.

– Но на следующей неделе опять в школу, – сказал Рон.

– Да, ну и что? – сказала Лаура. – Можно же и после уроков? Когда пускают в больницу? Купим что-нибудь вкусненькое и книгу… кучу журналов, – поправилась она поспешно. – Лодевейк, что думаешь? Как тебе эта идея?

– Она уже не лежит в больнице, – сказал Лодевейк.

Теперь все смотрели на него, даже Стелла и Герман.

– Она дома, – сказал Лодевейк. – В больнице больше ничего не могут для нее сделать. Она и сама хотела домой.

– Но… – начала Лаура.

– За ней теперь ухаживает соседка, – сказал Лодевейк. – Сначала я, конечно, не хотел с вами в Зеландию, но мама и слушать меня не стала. Она сказала, что я просто должен поехать.

– Господи, – сказал Михаэл. – Как это хорошо с ее стороны.

– Знаете, что самое смешное? – сказал Лодевейк. – Или нет, не смешное, скорее грустное. Открытие. Эта соседка живет там столько же, сколько и мы, в квартире рядом с нашей, но мы всегда считали, что она кошмарная особа. Жила там все время одна. Ни мужа. Ни детей. Ей лет шестьдесят, я думаю. И очень длинная, я всегда думал, что все из-за этого. Женщина, которая возвышается над тобой на две головы, – да к ней ни один мужчина не подойдет. Но так или иначе, а эта соседка в самом начале, как только мама заболела, предложила свою помощь. И не только предложила, она в самом деле всегда приходила, когда была нужна. С тех пор как мама дома, она даже готовит для нас.

– Так иногда бывает, – сказала Стелла, – что у людей, от которых этого совсем не ожидаешь, вдруг оказывается доброе сердце.

– А знаете, что я еще думаю? – сказал Лодевейк. – Это очень странно. Вроде предчувствия. Как мама на меня смотрела неделю назад, когда я уходил из дому. Я уже стоял с рюкзаком у двери, и она спросила, не подойду ли я ее поцеловать. А я только что это сделал. Она уже очень слаба, но она прижала руку, худую и в то же время отекшую, к моей шее. Прижала изо всех сил. «Мой мальчик, – сказала она. – Мой мальчик». До меня только на автобусной остановке дошло. Она со мной прощалась. Ее скоро не станет. Она хочет, чтобы я уехал и она могла спокойно умереть. Как старая кошка, которая забирается под кухонный стол. Как будто мне при этом не надо быть. И на автобусной остановке я подумал: «Сейчас я еще могу вернуться. Я могу остаться с ней». Но тогда я все-таки вошел в автобус. Я здесь с вами, вместо того чтобы быть с ней. И чувствую себя все время виноватым? С одной стороны – да. А с другой стороны, надеюсь, что все и в самом деле так. Что ее уже не будет, когда я вернусь.

Все молчали. Стелла, которая сидела ближе всех к Лодевейку, накрыла его руку своей, но Лодевейк смотрел на Михаэла.

– У тебя еще цела та бутылка можжевеловки? – спросил он. – Сегодня вечером, полагаю, мне захочется чего-нибудь покрепче чая.

25

Кухонный стол напоминал поляну после поп-концерта. Не хватало только пустых банок, осколков стекла и клочьев полиэтилена, зато были грязные сковородки, тарелки, приборы с присохшими остатками картофельного пюре, разбросанные кочерыжки эндивия и комки засохшей горчицы – Герман не выбросил даже картофельные очистки. Потому что мусорное ведро было уже полно, как установила Лаура, подняв крышку.

– Да уж, мальчики и кухня… – сказала она, вытаскивая из мусора деревянную ложку.

Стелла натягивала резиновые перчатки для мытья посуды.

– Ах, это же не нарочно, – сказала она. – Давай просто с чего-нибудь начнем.

После того как мальчики допили можжевеловку, Рон достал гитару, а Михаэл – саксофон. Герман к этому времени успел развалиться в удобном кресле у печки и закуривал уже которую сигарету «Житан».

– Я готовил, – сказал он. – Сегодня вечером я свободен от наряда.

При первых звуках саксофона Лаура и Стелла переглянулись и ушли в кухню.

– Тебе в самом деле понравились колбаски или ты притворилась? – спросила теперь Лаура.

Она встала наискосок позади Стеллы, чтобы не надо было смотреть на подругу; она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал как обычно, но получалось не очень хорошо.

– Как это «притворилась»?

Стелла переставила все тарелки, вилки, ложки и ножи из раковины на кухонный стол и струйкой наливала «Дрефт» в тазик с теплой водой.

– Посмотрела бы ты на себя, – сказала Лаура. – И послушала бы. «Ах, как это вкусно!» Я же знаю, что ты на всех баночках и бутылочках проверяешь, какие там есть добавки. И все знают. Никто не поверил, это я видела. Может, только Герман. Может, ты пыталась Герману лапшу на уши вешать, а мы не дали себя провести?

– Я старалась быть любезной.

Стелла принялась за первую тарелку – как она делала это всегда, Лаура знала: сначала Стелла вычищает присохшие остатки пищи губкой для сковородок, потом проходится еще раз щеткой, а в конце смывает пену под струей холодной воды, которая все время льется в раковину рядом с тазиком; бокалы, прежде чем поставить их в сушилку, она разглядывает против света.

– Он делает не так много, это правда. Он ленивый, но он же не привык, сама видишь. Если его просто попросить, чтобы помог, он, конечно, все сделает. И эта сегодняшняя готовка была полностью по его инициативе. Тут не станешь ныть из-за копченой колбасы.

Лаура сняла с сушилки первую тарелку. Она поднесла ее к самым глазам в поисках остатков эндивия, которые Стелла могла упустить из виду, – но там ничего не было.

– Не ныть или делать вид, будто тебе подали блюдо на три звезды, – большая разница, так я думаю. А как ты при этом смотрела… Нет, в самом деле жаль, что ты не могла себя видеть.

Стелла медленно описывала щеткой круги по очередной тарелке, но тут перестала. Она слегка обернулась и посмотрела на Лауру:

– Лаура, можно тебя спросить?

Это была та точка, когда ты незаметно переходишь определенную границу, Лаура поняла это слишком поздно. Вдруг оказываешься на другой стороне и не можешь вернуться. Позднее Лаура часто будет вспоминать это – момент, когда она, еще не зная точно, что это произошло, оказалась там, где не хотела бы быть.

Она обругала себя, почувствовав, как вспыхнуло лицо. Все случилось слишком быстро. Она знала, каким будет следующий вопрос, и знала, что не сумеет солгать, пока Стелла будет смотреть прямо на нее.

– Лаура, тебе нравится Герман?

Лаура что было сил вцепилась через полотенце в край тарелки, которую все еще вытирала, – но ничего не отломалось, и тогда она просто выпустила тарелку из рук.

– Блин! – сказала она.

Тарелка не разлетелась, как она надеялась, десятками осколков по выложенному плиткой полу. Она аккуратно разбилась на три примерно равные части, которые остались лежать у ее ног.

– Как по мне, слишком тощий, – сказала она, нагибаясь, чтобы поднять их. – И потом, эти резиновые сапоги. Не знаю, но надеюсь, что, так или иначе, не придется присутствовать, когда он будет их снимать.

Она выпрямилась и теперь сама посмотрела прямо на Стеллу.

– Это просто неподходящий мальчик для девочек, – сказала она. – Я хочу сказать, он не будет первым, кто придет в голову, когда подумаешь о мальчиках.

Она не покраснела, говоря это, – потому что это была правда.

– Он не в моем вкусе, – добавила она. – Может быть, в твоем. Можешь его забирать. Желаю удачи.

И тут ей все-таки пришлось отвернуться от Стеллы. Она совсем отвернулась, а потом постаралась как можно дольше запихивать осколки тарелки в переполненное мусорное ведро.

26

На следующий день, когда они с сумками и рюкзаками пришли на автобусную остановку, начался дождь. Сначала только моросило, но через несколько минут дождевая завеса разом накрыла луга со стороны Ретраншемента. На остановке не было никакой клетушки, чтобы укрыться, и они попытались спрятаться под деревьями на безлюдной деревенской площади. Лаура закрыла глаза и слушала шум дождя в листве. Накануне вечером она рано поднялась наверх; бо`льшую часть ночи она не сомкнула глаз. Снизу, из комнаты, было слышно, как Михаэл играет на саксофоне, а Рон – на гитаре, время от времени это прерывалось смехом, а еще один раз кого-то долго рвало в ведро в коридоре между кухней и гостиной – Лодевейка, как она поняла позже. Утром за завтраком Лодевейк был молчаливее, чем обычно, глаза у него были на мокром месте, а потом, не доев яичницу, приготовленную Давидом, он со стоном встал из-за стола – чтобы подышать воздухом, как он объяснил почти шепотом.

– Пойти с тобой? – спросила Стелла.

Лодевейк закрыл глаза и покачал головой – это было едва заметно для глаза и опять сопровождалось стоном, как будто каждое движение причиняло ему боль.

– Отстань, – прошептал он.

На чердаке было три комнатки, примыкающие друг к другу и разделенные только тонкими деревянными стенками. Двери оставались открытыми, чтобы можно было болтать далеко за полночь, и слышно было все сразу: храп, вздохи, ветры. В самой большой комнате, на двух кроватях и двух расстеленных на полу матрасах, спали Давид, Михаэл, Рон и Герман, а вторую заняли девочки. У Лодевейка была самая маленькая комнатка, где помещалась только односпальная кровать. Иногда он громко жаловался, что другие слишком шумят.

– Здесь есть еще и люди, которым, наверное, хочется спать! – кричал он, но свою дверь не закрывал.

Уже почти рассвело, когда они наконец поднялись наверх. Лаура повернулась лицом к стенке и притворилась спящей. Она услышала, как Стелла – по крайней мере, она предполагала, что это Стелла, – вошла в комнатку, потом звук расстегиваемой молнии; это был долгий звук, словно кто-то изо всех сил старался произвести как можно меньше шума, открывая сумку.

Откуда-то из коридорчика или от двери донесся шепот, но Лаура не смогла разобрать, что говорили, – и уж совсем не поняла кто.

– Она спит, – прошептала в ответ Стелла.

Молнию опять закрыли, доски пола тихонько заскрипели, когда Стелла прошла несколько шагов до двери. Потом Лаура услышала другой тихий скрип – звук, которого она не слышала всю эту неделю, но сразу догадалась, что он значит.

«Они закрывают дверь!» Кроме того тихого скрипа, она слышала только стук собственного сердца под одеялом. «Они закрывают дверь, чтобы я не смогла услышать, что они будут делать…»

С коротким сухим щелчком дверь захлопнулась. Сердце у Лауры забилось еще чаще и громче, и она, сосчитав до десяти, медленно перевернулась – кровать тоже скрипела при малейшем движении – на другой бок.

Серый дневной свет падал через красно-белые клетчатые занавески чердачного окна на пол – и на Стеллину кровать; дорожная сумка стояла на одеяле. Лаура беззвучно поставила ноги на пол и через несколько секунд уже прижимала ухо к двери.

Сначала невозможно было различить ничего определенного, потом послышались шаги, одна из двух других дверей открылась и закрылась.

– Лодевейк, хочешь взять свою сумку?

Голос Германа. Похоже, он и не старался говорить тихо.

– Может, тебе еще надо почистить зубы или не знаю что?

– Тсс!

Это была Стелла. Лаура так прижалась ухом к двери, что стало больно; прошло еще много времени, прежде чем она услышала голос Давида:

– Задняя кровать, Лодевейк. Совсем не убранная – это Германа. Тебе уже лучше или хочешь поставить ведро поближе?

Но ответа не последовало; немного погодя друг за другом закрылись две двери, потом все стихло.

Еще полчаса Лаура все стояла, прижав к двери ухо, потом подошла к окну и раздвинула клетчатые занавески. Было уже совсем светло, над садом висел редкий туман, вдалеке, за ветками яблони, небо окрашивалось розовым и сиреневым. Лаура почувствовала, как защипало в глазах. Не надо, мысленно приказала она себе, но нижняя губа уже задрожала.

– О черт! – сказала она. – Черт, черт, черт, черт побери!

– Придет он когда-нибудь, этот автобус? – спросил Герман. – Или, как всегда бывает с общественным транспортом, они думают: ну кто захочет ехать на автобусе в такой день, как сегодня? Знаете что, мы просто не едем.

Лаура увидела, как Герман, держа руки в карманах джинсов, пошел к остановке; потом она посмотрела на Стеллу, которая как раз притворялась, что ничего не видит, – она даже притворилась, будто не слышала Германа.

Они хорошо играли. Еще за завтраком Лаура искала каких-нибудь сигналов, внешних признаков, вроде красноты или припухлости или каких-то еще более очевидных улик – царапин или синяков от засосов. Но ничего не было. Они вели себя как обычно – все вели себя как обычно. А может быть и так, подумалось ей, что все ужасно стараются вести себя как ни в чем не бывало.

Они молчали. Они молчали насмерть. Словно был молчаливый уговор, что никто не заведет об этом речи. Молчаливый уговор между всеми присутствующими – за исключением Лауры. Даже Давид не посмотрел на нее как-нибудь многозначительно или заговорщицки, когда она последней спустилась к завтраку, – как он, вообще-то, делал всегда. Он даже совсем на нее не посмотрел; он гораздо дольше, чем требовалось, намазывал себе кусок черного хлеба – сначала маслом, потом арахисовой пастой. Когда Лаура садилась, она услышала, как скрипнул под ней стул, так было тихо – пока Михаэл не попросил Давида передать ему масленку.

Такая тишина и такое обычное поведение могли означать только одно, быстро заключила Лаура: они ее щадят, во всяком случае, они стараются пощадить ее, но как раз этим только подтверждают, что произошло именно то, чего она боялась.

Или все-таки нет? Здесь, на деревенской площади, она вдруг засомневалась. Стояли остальные все вместе, стояли они все вместе отдельно от нее или это она встала в нескольких метрах от самого толстого дерева, чтобы ей было лучше видно Германа, когда он под дождем пошел к остановке? Она спала меньше двух часов, глаза у нее слипались, а под ложечкой сосало, будто в желудке было пусто, хоть она и съела за завтраком больше обычного. Может быть, она все это выдумала? Может быть, все органы чувств перенапряглись с недосыпу и она видит то, чего нет? Ведь все вели себя как всегда, за завтраком Герман и Стелла больше не обменивались взглядами. Или отсутствие взглядов указывало на худшее? Она не знала, что и думать. После завтрака все стали укладывать сумки и рюкзаки, прибрались в домике и подмели пол. Даже Герман в этом участвовал: он относил вытертую другими посуду в комнату и старательно расставлял все в серванте со стеклянными дверцами.

– Лаура! – вдруг окликнул он ее.

Когда она, со стучащим сердцем, приблизилась, он сунул ей под нос кофейную чашечку; Лаура старалась смотреть на него прямо, не опуская глаз и не отводя взгляда, – и не расплакаться.

– Да? – сказала она.

– Помнишь чашку, которую я разбил, когда вытирал посуду? Чашку, которая осталась еще от твоей бабушки?

– Да, – сказала она еще раз, потому что понятия не имела, о чем он говорит.

– Я ее склеил. Как новенькая, а?

Теперь Лаура смотрела на своих друзей, укрывшихся под деревом. На Стеллу. Могла Стелла знать про чашку? А мог Герман ей об этом не сказать?

– Какой сегодня день? – крикнул Герман от остановки. – Суббота же?

Все повернулись к нему. Все, кроме Лауры, потому что последние пять минут она и так не сводила с Германа глаз.

– По субботам этот автобус ходит только раз в три часа! – крикнул Герман. – А мы уже полчаса стоим тут как придурки.

Тогда-то это и случилось. Со стороны Ретраншемента подъехала машина. Зеленая машина, Лаура понятия не имела, какой марки, да и какая разница, потому что Герман поднял руку. И жестом тормознул тачку.

Позднее она будет все это вспоминать, как в замедленном фильме, кадр за кадром, не имея возможности отмотать назад.

Зеленая машина тормозит. Стекло в дверце ползет книзу. Со стороны пассажира. В машине сидят двое мужчин. Герман наклоняется к окошку. Герман поднимает два пальца.

– Двоим можно! – кричит он.

Здесь кадр останавливается, потому что все смотрят друг на друга.

– Стелла! – зовет Герман. – Стелла, ну что же ты? Давай, мы едем!

27

Прошло меньше месяца, и на последнюю неделю сентября они уехали в Париж. Весь этот месяц Лаура изо всех сил старалась, чтобы никто ничего не заметил; ни Давид, Рон, Михаэл или Лодевейк, ни особенно Стелла. Она старалась кое-как оставаться Стеллиной «лучшей подругой», хотя иногда ей было очень тяжело выслушивать ее рассказы о Германе; какой он симпатичный, какой смешной, на какие фильмы и концерты они ходили вместе, как ее родители, которые тем временем уже разъехались, не одобрили эти отношения и как Герман не дал ее отцу, психологу, себя запугать. Например, один раз отцу пришлось согласиться, чтобы Герман пошел с ними в модный ресторан; отец каждые две недели водил туда Стеллу, чтобы она привыкала к его новой подруге (и бывшей пациентке), которая была на двадцать лет моложе его самого. В какой-то момент разговор перешел на выбор профессии – чем Стелла и Герман хотели бы заниматься в жизни. Стелла еще как следует не решила, но она точно знала, что хочет «не меньше четырех детей», и снова удостоилась одного из жалостливых взглядов отца.

– И знаешь, что сказал тогда Герман? – спросила Стелла Лауру.

Это было часов в одиннадцать вечера, Стелла позвонила подруге сразу после ужина.

– Ну?

Лаура сидела, подтянув ноги, на кровати, глаза у нее были закрыты; она покусывала ноготь большого пальца, но от ногтя осталось уже не так много.

– Он сказал: «По-моему, это очень четкие планы на будущее. Большие семьи – это я могу только приветствовать». А потом он заговорил о своих родителях, об унылой обстановке дома, о том, как невыносимо быть единственным ребенком у двоих ссорящихся или совсем не разговаривающих друг с другом взрослых. Он сказал: «При разводе, когда, например, отец ищет кого-нибудь помоложе, четверо детей могут поддержать друг друга». При этом он смотрел то на папу, то на Аннемари – это ее так зовут, Аннемари. Я чуть не подавилась. Но, по-моему, это очень хорошо с его стороны. Ты не находишь? Что он осмелился это сказать.

– Да, – сказала Лаура. – Ой!

Она прикусила обнажившуюся кожицу под ногтем.

– А потом Герман заговорил еще и о профессии психолога, – продолжала Стелла. – Что это вовсе не профессия. Психологами не становятся, это или есть, или этого нет, сказал он.

Лаура слушала вполуха, посасывая кровоточащий палец. Потом Стелла завела речь о Германе и о поцелуях. Лаура зажмурилась еще крепче, пока подруга рассказывала, что Герман немного неловок.

– И он такой тощий, – сказала она. – Все прощупывается. Но в то же время он такой милый. Знаешь, недавно мы долго возились у меня в комнате, зашли довольно далеко, мама была с подругой в театре и могла в любую минуту вернуться домой, мы то и дело замирали и прислушивались, не открывается ли дверь, а когда я в темноте погладила его по голове и по лицу, то вдруг почувствовала что-то мокрое у его глаз. Он просто лежал и тихонечко плакал. «Что с тобой?» – спросила я, и знаешь, что он сказал? Он сказал: «Ничего. Просто я подумал, как я счастлив». По-твоему, это не мило? Я сама чуть не заплакала. Иногда он хорохорится и отпускает свои грубые шуточки, но на самом деле он очень чувствительный.

Лаура больше всего хотела сразу повесить трубку; она застонала, прижав руку к губам, чтобы Стелла не услышала, но Стелла просто продолжала болтать. Она всегда так делала, даже если ей ничего не отвечать, даже если не говорить «да» или «нет» или не издавать никаких звуков, подтверждающих, что ее слушают. Другой на месте Стеллы давно бы спросил, например, там ли еще Лаура: «Алло, ты еще здесь? Ты слушаешь?» Но не Стелла. Стелле достаточно собственного голоса – и собственного рассказа.

А между тем ее рассказ плавно перешел к другому вечеру, еще к одному вечеру, когда Герман и Стелла были одни в доме ее матери. Как они вместе сидели на диване и смотрели по телевизору какой-то фильм и как они впервые попробовали зайти подальше, дальше, чем до того, – не только долго целоваться по-французски и гладить друг друга под одеждой, а по-настоящему далеко.

– Да, хорошо, – сказала Лаура, ни к кому конкретно не обращаясь в своей пустой комнате. – Скоро приду.

– Он сидел, держа руку у меня за попой, – продолжала Стелла. – А оттуда просунул пальцы вперед. Очень ласково, очень медленно, а я его… я его там уже немножко дразнила пальцами, почти щекотала, но я слышала по его дыханию, он, наверное, тоже думал, что это должно случиться в тот вечер, как вдруг – я забралась кончиками пальцев чуть-чуть повыше, – вдруг я это почувствовала, по его телу пробежала такая дрожь, а потом я ощутила это у себя на пальцах… Что ты сказала?

– Это папа, – сказала Лаура. – Папа спрашивает, спущусь ли я к десерту. Мне пора.

– Ладно, спокойной ночи.

Это был один из плюсов того, что Стелла никогда по-настоящему не слушала. Зато она никогда и не возражала; например, что полдвенадцатого поздновато для десерта. Спокойной ночи. Наверное, она совсем ничего не слышала из того, что сказала Лаура.

На четвертый день, после обязательного посещения Эйфелевой башни, Лувра и Версальского дворца, поужинав во вьетнамском ресторане в Латинском квартале, они решили еще задержаться в баре гостиницы, теперь более узким кругом. Госпожа Постюма не ходила с ними даже в ресторан: после бесконечной прогулки по садам Версаля она заявила, что «выбилась из сил» и что сегодня пораньше «заберется под одеяло», – в точности так же, как и в предыдущие три вечера. У дверей гостиницы Харм Колхас объявил, что пойдет еще прогуляться. А когда Ян Ландзаат спросил, не составить ли ему компанию, учитель обществоведения ответил, что в этом нет необходимости.

– Просто пройдусь вдоль Сены, – сказал он. – Подышу свежим воздухом.

А потом Лаура увидела, как эти двое учителей подмигнули друг другу.

Итак, они вшестером сидели и стояли у стойки бара; сначала, правда, ввосьмером, но около одиннадцати Лодевейк и Стелла ушли наверх. Господин Ландзаат заказал перно, Давид и Герман пили пиво, а еще там были две девочки из параллельного пятого класса, Мириам Стеенберген и Карен ван Леувен, – перед каждой из них стояло по бокалу белого вина с кубиками льда. Лаура не знала, что взять, и тогда Ян Ландзаат протянул ей свой бокал, чтобы она попробовала. Позднее она не могла точно восстановить, что было раньше: бокал с незнакомым напитком, пахнущим смесью груш и аниса, у ее губ, а потом на языке или мысль о руках мужчины (лет на десять-пятнадцать старше ее) на ее теле – и о рте с длинными зубами у ее рта.

– И мне тоже этого, – сказала она, глядя историку в глаза – глядя долго, во всяком случае дольше, чем обычно.

Она не могла видеть себя со стороны, но чувствовала, как горят у нее глаза, а Ян Ландзаат не отводил взгляда. Он смотрел в ответ тоже долго – строго говоря, дольше, чем учителю надлежит смотреть на ученицу.

– Un pernod, s’il vous plait[6], – сказал он бармену, все еще продолжая смотреть на Лауру.

Он слегка коснулся рукой ее руки, очень коротко, а потом отвел свою руку, но она понимала, что остальные должны были это заметить. Может быть, не видели Мириам и Карен, которые разговаривали друг с другом, но Давид и Герман точно видели; с тех пор как Стелла ушла наверх, Герман частенько посматривал в сторону Лауры, – может быть, ей показалось, но даже когда она не могла видеть, что он на нее смотрит, она время от времени чувствовала, как его блуждающий взгляд устремляется на нее.

Она никогда не думала о Яне Ландзаате как о конкретной кандидатуре; он был привлекателен; то, что он женат и у него двое детей, не было для Лауры моральным препятствием: ее не касалось, какие объяснения он сумеет дать дома. Слухи о его поведении в лицее Монтессори, должно быть, содержали зерно правды, иначе никаких слухов не было бы, – так она наставляла себя сама. Историк был womanizer[7], это не подлежало сомнению, хотя она и не знала, каким английским словом назвать взрослого мужчину, которого тянет к семнадцатилетним девушкам.

Ян Ландзаат подвернулся. Подвернулся случай. В конце концов, это было первой и единственной причиной того, что она сняла резинку со своего конского хвоста и встряхнула волосами; посмотрим, как далеко это зайдет, думала она, пока брала губами сигарету, а потом просила у него огонька.

Ей не нужно было поднимать глаза, чтобы убедиться в том, что остальные это видели. В баре было тихо, разговоры смолкли – и между Мириам и Карен, и, главное, между Давидом и Германом. Она знала, что находится в центре внимания.

28

Через неделю после возвращения из Парижа Давид предложил Лауре пойти чего-нибудь выпить на террасе в парке Вондела.

– Я хочу кое-что с тобой обсудить, – сказал он.

Они ехали из школы домой на велосипедах; они часто ездили более многочисленной компанией до дороги на стадион, а потом разделялись. Последнюю часть пути Давид и Стелла почти всегда проезжали вместе: Лаура жила у парка Вондела, а Давид – в центре, на Кожевенном канале.

– Чего ты хочешь? – спросил Давид, пытаясь привлечь внимание официантки.

– А у них тут тоже есть перно? Наверное, нет.

Лаура улыбнулась ему с лукавинкой, но Давид не улыбнулся в ответ.

– Об этом я тоже хотел с тобой поговорить, – сказал он.

Наконец они оба заказали по пиву; Лаура думала, что Давид сразу заведет речь о том, как она вела себя с учителем истории Ландзаатом, но не угадала.

– Я все думал о Зеландии, – сказал он. – Я, вообще-то, хочу у тебя кое-что спросить. Сначала у тебя, что ты об этом думаешь, и только потом у остальных.

– Что?

Через две недели они снова собирались в домик в Терхофстеде, той же компанией, хотя с прошлого раза кое-что, конечно, изменилось. Через два дня после школьной поездки умерла мать Лодевейка, а кроме того, на этот раз с ними впервые ехала «пара» – Герман и Стелла.

– Это твой домик, – сказал Давид. – Домик твоих родителей, но в первую очередь твой. Как бы оно ни обернулось, а тебе решать, кому можно вместе с тобой, а кому нельзя.

Лаура ничего не ответила, она только оглянулась посмотреть, не несут ли их заказы.

– Что ты думаешь о Германе и Стелле? – спросил Давид. – Я хочу сказать, все пошло странно тогда… по-моему. По-моему, это пошло странно. Я хочу сказать, Герман мой друг, но я считаю, так нельзя. Я и ему это сказал.

– Что ты ему сказал? – спросила Лаура, внезапно встревоженная.

Она считала Давида своим лучшим другом, таким другом, с которым у тебя никогда ничего не будет, но тем больше к нему доверия. Давид был просто милый мальчик, может быть, слишком милый; он всегда желал Лауре добра, но вопреки всем его добрым намерениям казалось, что он слишком уж пытается ее оберегать, как родители оберегают ребенка от всего шокирующего и от дурных новостей. Порой ее это угнетало, но она ни разу не решилась об этом сказать.

– Я сказал ему, что надо было подождать, пока мы вернемся в Амстердам, – сказал Давид. – Со Стеллой. По-моему, он не должен был делать это у тебя в доме. В доме твоих родителей.

– А почему бы и нет? Почему это ему нельзя заигрывать с моей лучшей подругой?

Лаура старалась, чтобы ее голос звучал как обычно – спокойно, сдержанно, как будто ее все это не касалось, – но скрыть лежащий под этим сарказм не было никакой возможности, и Давид наверняка тоже это услышал.

– Вот именно потому, как ты и сказала: твоя лучшая подруга. По-моему, это странно, так не делают. Надо считаться с чувствами других.

Шее Лауры вдруг стало жарко; этот жар поднимался все выше, и теперь ей оставалось только приложить все усилия, чтобы он не дошел до лица.

– Какие это чувства ты имеешь в виду?

– Лаура, я твой лучший друг. Не надо морочить мне голову. Я видел это собственными глазами. И наверное, не я один. Как ты смотрела на Германа. Как ты изо всех сил притворялась, чтобы убедить всех, что он тебе не нравится. Я просто видел, как это произошло, как ты совсем пала духом, когда они со Стеллой…

– Пала духом?

В уголках ее глаз появились слезы, и в попытке спрятать их от Давида она поднесла обе руки к лицу.

– О чем ты говоришь?

Но потом она по-настоящему заплакала. Давид привстал с кресла, потом подумал и передвинул кресло вокруг столика поближе к ней.

– Прости, – сказал он. – Я не хотел тебя… Я правда не хотел. Стелла знает, что` ты об этом думаешь? Я имею в виду, что` ты чувствуешь? Вы когда-нибудь об этом говорили?

– Ах, эта потаскуха! – сказала Лаура.

Это вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать, – но это было именно то, что она думала.

– Да, – только и сказал Давид.

Его рука поднялась, как будто он хотел обнять Лауру за плечи, но потом просто опустилась.

– Чтоб ей сдохнуть, – сказала Лаура.

Ничего подобного, да еще в такой форме, так буквально, никогда не приходило ей в голову, но какая-то другая сила – чужим голосом – точно выразила ее чувства еще до того, как возникла мысль. Во всяком случае, это принесло облегчение, словно она наконец засунула два пальца в горло, ее вырвало и тошнота прошла. Она перестала плакать, вытерла слезы и улыбнулась Давиду.

– Какое-то время мне хотелось, чтобы она умерла, – сказала она. – Теперь опять все в порядке.

И Давид улыбнулся в ответ; именно это и делало его лучшим другом, в который раз осознала Лаура: он ничего не сказал невпопад, например, он не сказал, что нельзя говорить такие вещи о своей лучшей подруге.

– С учетом всего этого мне кажется разумнее, чтобы на этот раз Герман и Стелла не ехали с нами в Зеландию, – сказал Давид. – Герману я на это уже осторожно намекнул, а Стелле еще ничего не говорил. Герман, наверное, все понял, я полагаю. Но решать, конечно, тебе.

– Что он понял?

Лаура вдруг почувствовала себя заледеневшей изнутри, – казалось, будто она рыдала уже давным-давно, сто лет назад, будто она еще никогда в жизни не плакала, так это ощущалось.

– Что тебе могло быть нелегко. Он сказал, что не хотел тебя задеть. Если тебе тяжело, то он останется дома, ничего страшного. Впрочем, если Стелла поедет с нами, а Герман – нет, тоже может получиться неловко.

– Задеть?

Лаура говорила очень тихо, она полностью владела собой, как убеждала сама себя. Она смотрела Давиду прямо в глаза, Давиду, своему «лучшему другу», но, наверное, такому лучшему другу, который слишком верит в свою доброту – в собственные добрые намерения. На него невозможно было бы рассердиться, он бы никогда этого не понял, но то, что она не могла на него рассердиться, бесило еще больше.

– Что точно ты ему сказал?

– Лаура…

Давид отодвинул кресло, чтобы удобнее было на нее смотреть.

– Лаура, я рассказал ему только то, что и так уже было ясно. Это заметили все. Герман тоже не слепой. Он сразу все понял, и, по-моему, это очень хорошо с его стороны.

Вот цена, которую платишь за то, чтобы у тебя был лучший друг, поняла теперь Лаура. Приходится принимать и то, что тебе все портят. Из доброты. Из жалости. Она подумала, что сейчас ее в самом деле может вырвать.

– Не вижу ни малейшей проблемы в том, чтобы Герман и Стелла ехали с нами, – сказала она. – Реально никакой проблемы.

– Лаура…

– Никаких Лаур. Ты же сам сказал, что это мой домик? Моих родителей? Ну, значит, Герман и Стелла там тоже желанные гости. Конец дискуссии.

Она встала, хотя их пиво еще так и не принесли.

– Я пошла. Увидимся завтра в школе.

29

Они сидели на диване в гостиной у него дома. Учитель истории Ландзаат обнимал ее за плечи; на низеньком столике у их ног стояли бутылка красного вина, два бокала и блюдечко с арахисом.

– Чего тебе хочется? – спросил он. – В кино? Поесть чего-нибудь в ресторане, где мы были в прошлый раз?

Это был вечер пятницы перед началом осенних каникул. На следующий день Лаура уезжала с друзьями в Терхофстеде. Жена Яна Ландзаата с обеими дочками еще утром отбыла в коттедж на курорте в Велюве, где назавтра он должен был к ним присоединиться.

– Не знаю, – сказала Лаура.

Она в первый раз была у него в доме – в доме, который ничем не отличался от того, чего она ожидала. Вообще-то, никаких ожиданий у нее и не было. Просто этот дом совсем ни от чего не отличался: книжные шкафы, набитые толстыми биографиями Александра Македонского, Наполеона и Адольфа Гитлера, музыкальный центр с высокими черными колонками, фотографии семейства Ландзаат в рамках: где-то на пляже Ян Ландзаат с совком и ведерком строит замок из песка; еще несколько фотографий людей постарше, наверное родителей, фото учителя с женой на ступеньках какого-то здания: он в костюме с галстуком-бабочкой, она в свадебном платье до щиколотки, оба улыбаются.

– Нам не надо уходить, – сказал он. – Мы можем просто побыть здесь.

Остальную часть дома он ей не показывал. Спальню. Лаура подумала – интересно, увидит ли она спальню, или он постарается ограничить ее присутствие в доме диваном. В спальне, решила она, диван ее не устроит.

– Не знаю, – повторила она.

Роль нерешительной юной девушки подходила ей идеально; пусть взрослый, опытный мужчина берет инициативу на себя. Она подтянула ноги на диван и засунула в рот кончик большого пальца руки.

– Я довольно-таки устала, – сказала она.

– Ты почти не пила вино, – сказал учитель. – А есть хочешь? Я могу поджарить яичницу, тогда мы съедим ее прямо тут, а потом поболтаем или посмотрим телевизор. Хочешь?

Она пожала плечами. Его пальцы играли с ее волосами, где-то возле уха. Это не было неприятно, но в то же время она подозревала, что он слишком хорошо знает, что приятно и неприятно женщинам и семнадцатилетним девушкам, – или он почерпнул все это из какого-нибудь журнала или книги: эрогенные зоны и как с ними лучше всего играть. Ян Ландзаат был опытным любовником, как она могла убедиться за те несколько раз, когда он снимал номер в гостинице у одного из выездов из Амстердама. Даже слишком опытным, наверное. Заученно опытным. Он не спешил, он подстраивался. Он знал свое дело, у нее не было никаких конкретных жалоб, и все-таки это больше напоминало гимнастику, чем балет, – скорее удачное упражнение на гимнастическом снаряде, чем танец, который увлекает, движения которого могли бы привести в экстаз. Он был терпелив, внимателен, он ждал ее; первое время иногда возникало какое-то непонимание, и тогда его большие глаза спрашивали, далеко ли она зашла, можно ли уже ему самому начать последнее сальто перед соскоком. Лаура смотрела на его искаженное напряжением лицо. Она видела все: как пульсирует голубая жилка на его левом виске, как свет ночника у гостиничной кровати отражается в слюне на длинных зубах в его приоткрытом рту, как поднимается и опускается его великоватый кадык, словно историк пытался и не мог проглотить что-то – слишком большой кусок мяса, селедку, – застрявшее у него в горле. В такие минуты ее одолевало сомнение. Первое время тело взрослого мужчины еще вызывало у нее любопытство, но затем гимнастическая сноровка учителя стала ее смешить. Тогда она вспоминала рассказы Стеллы о Германе – о его неловкости. В третьем классе у Лауры завелся мальчик, который потом ушел из лицея Спинозы, его звали Эрик. Конечно, они оба были еще очень юными, и однажды вечером – они сидели рядом на кровати в ее комнате, Лаура выключила свет и зажгла две чайные свечки – он признался ей, что еще совсем ничего не знает, что она первая девочка, с которой он по-настоящему целовался, и что ему стыдно за свою неопытность. А Лаура обеими руками взяла его за голову и стала нашептывать ему на ухо ласковые слова. Успокаивающие слова, что это не важно, что он ей нравится, что ему прежде всего надо расслабиться и полностью отдаться ей, тогда все получится само. Это было замечательно, захватывающе, этот милый, невинный неумеха Эрик; она закрыла глаза и представляла себе заснеженный пейзаж, пейзаж без следов, пологий холм со свежим снегом, по которому еще никто не ходил, а в это время направляла его руки, его пальцы туда, где ей их хотелось. После него были еще мальчики, мальчики вроде Эрика, которые думали, что такие девочки, как Лаура, – слишком красивые девочки, – наверное, дадут от ворот поворот юнцам, которые ни бельмеса не знают. И всех их, одного за другим, она успокаивала. Давай я. Закрой глаза. Так тебе приятно? А так? Не надо крутить языком, не уроки делаешь, смотри, только кончиком, только чуть-чуть, давай, сними вот это, чтобы не мешало. Она помогала им снимать свитеры и футболки, расстегивать брючные ремни – иногда она чувствовала себя матерью, раздевающей маленького ребенка, но это только еще больше возбуждало.

Где Эрик теперь, она не знала. В одно прекрасное утро он не сошелся во мнении с господином Схотелом, учителем немецкого языка, относительно отзыва о какой-то книге. Лаура не помнила, что это была за книга, что-то о старике и мальчике не то в Риме, не то в Венеции. Так или иначе, а учитель немецкого утверждал, что Эрик не прочитал ту книгу сам, а использовал ее краткое изложение или списал весь отзыв у кого-то другого.

– Я читал ее сам, – сказал Эрик спокойно. – Она мне даже понравилась, в отличие от большинства книг, которые вы заставляете нас читать. Это я тоже написал в отзыве: что это хорошая книга.

Господин Схотел был пожилым мужчиной с пигментными пятнами на руках и на лбу; остатки волос у него на голове всегда казались слегка влажными, они никогда не двигались, как будто были приклеены к коже.

– В этом-то и состоит мое главное возражение, – сказал учитель. – Ты только говоришь, что это хорошая книга. В отзыве надлежит обосновать это аргументами. А ты просто пересказываешь содержание.

– Но в том, как я его пересказываю, наверное, должно угадываться мое восхищение писателем – так я думал. Я хочу сказать, вот люди идут вместе в кино. Выходя после сеанса, они говорят друг другу: «Здорово, а?» или «Какое барахло!». Если и это надо обосновать аргументами или мотивировать свои ответы, как вы всегда от нас требуете, никто не пошел бы в кино для собственного удовольствия. Как вы, кстати, думаете, господин Схотел? Главный герой книги – старый гомик, который сам слишком поздно это понял? Или вы тоже не читали?

Господин Схотел не ответил; он сел за свой стол и написал что-то на бумажке.

– Я не желаю слышать подобные выражения у себя в классе, – сказал он и вытянул перед собой руку с бумажкой. – Можешь отнести это директору Гаудекету. А заодно я снижаю тебе оценку за отзыв с пятерки с минусом до единицы.

По классу прокатился возмущенный ропот, который становился громче, пока Эрик, встав с места, ровным шагом шел между партами к столу господина Схотела.

Чуть не задев протянутую руку учителя, он не взял бумажку, а сразу прошел к двери класса. Там он обернулся.

– Ты кое-что забыл, – сказал учитель.

Он старался говорить спокойно, но все увидели: рука с запиской чуть заметно дрожала.

– Нет, – сказал Эрик. – Я ничего не забыл. Я не пойду к директору. Я пойду домой и больше никогда не вернусь. По этой школе разгуливает слишком много личностей вроде вас, господин Схотел. Учителей, которые не осмеливаются думать самостоятельно, потому что для этого они слишком посредственны или просто глупы. Здесь я только понапрасну теряю время.

Потом он повернулся и покинул класс; он не хлопнул за собой дверью, а закрыл ее очень медленно. «Достойно» было бы верным словом. Через несколько недель они услышали, что Эрик стажируется у своего дяди, который продюсирует автомобильную программу на телевидении; а еще позднее они увидели и самого юного стажера на экране, когда он показывал, как с помощью разрезанной пополам луковицы можно очистить замерзшее лобовое стекло. В том же году распрощался с лицеем имени Спинозы и господин Схотел; была составлена книга, в которую мог что-нибудь написать каждый, кто когда-либо у него учился. Но ни один ученик третьего «А» – того самого класса, откуда в середине учебного года ушел Эрик, – в этом не участвовал. Это так бросалось в глаза, что директор Гаудекет с книгой под мышкой пришел к ним осведомиться, нет ли тут какой-либо ошибки – ошибки, которую пока еще не поздно исправить.

В классе долго стояла тишина. Потом заговорил Давид, который пришел в третий «А» в том учебном году.

– Это не ошибка, господин директор, – сказал он. – Это останется между господином Схотелом и нами, но к этой книге мы не желаем иметь никакого отношения.

– Мне надо в туалет, – сказала Лаура.

Она поставила свой бокал возле блюдечка с арахисом.

– В конце коридора, вторая дверь слева, – сказал господин Ландзаат.

Туалет оказался совмещенным с ванной. Прежде чем сесть, она осмотрела свое лицо в зеркале над раковиной. Для этого вечера она выбрала ненакрашенное лицо. Она увидела красные пятна на щеках – наверное, из-за двух бокалов красного вина. Здесь тоже ничего характерного; ей пришлось бы открыть один из шкафчиков или ящичков с обеих сторон от зеркала, чтобы разузнать, какими духами и кремами пользуется жена историка. В стакане на раковине стояла одна зубная щетка – зубные щетки госпожи Ландзаат и их дочек, несомненно, стояли сейчас в ванной бунгало в Велюве.

Лаура подняла черную кожаную юбочку, скинула вниз сиденье унитаза и села. Она зажмурилась и вдруг перестала понимать, удастся ли ей сегодня заставить господина Ландзаата увести ее в спальню. Она снова встала, для приличия спустила воду и опять посмотрела на покрытое красными пятнами лицо в зеркале над раковиной. Она затосковала по неловкости, по мальчикам вроде Эрика – и Германа.

В раковину упал волос, она заметила это, открывая кран, чтобы плеснуть в лицо холодной водой. Длинный черный волос. Госпожа Ландзаат была блондинкой. Кончиками пальцев Лаура не без труда подвинула волос с мокрого дна раковины на край и сняла его.

Она уже хотела бросить его в педальное ведерко, стоявшее под раковиной, но вдруг передумала. Даже не то чтобы передумала, ее просто осенило; возможно, это была блестящая идея.

Держа двумя пальцами длинный мокрый черный волос, Лаура осмотрелась в ванной. На крючке с внутренней стороны двери висели два махровых халата; наверное, госпожа Ландзаат сочла купальный халат излишним балластом для недельного пребывания в Велюве. Когда Ян Ландзаат принимал здесь, дома, несовершеннолетних учениц, хорошеньких девочек, которые считали его клевым учителем, наверное, он, после возможных игр под душем, давал такой несовершеннолетней ученице надеть халат своей жены, чтобы потом, в спальне, снова его содрать.

Лаура не сразу сделала выбор между накладным карманом халата и воротником, но потом все-таки запихала волос под воротник. Рано или поздно госпожа Ландзаат поднимет воротник своего халата и вытащит из-под него этот волос. И у нее на лице появится задумчивое выражение.

– Лаура! Как ты там? С тобой все в порядке?

Его голос за дверью; как долго она уже здесь? Она шагнула обратно к раковине и открыла кран.

– Иду, – сказала она. – Сейчас приду.

А потом, пока она зачесывала волосы назад и смотрела на собственную улыбку в зеркале, ей в голову пришла еще одна идея – идея, которая, если это вообще возможно, была еще более блестящей, чем черный волос под воротником купального халата.

Она не накрасилась, но надела сережки; это были маленькие сережки, две мерцающие серые жемчужинки, которые она несколько месяцев назад получила в подарок от мамы, потому что перешла в пятый класс с оценками выше удовлетворительных.

Она сняла одну сережку. Она нагнулась и положила эту сережку за унитаз. Потом засунула палец глубоко в горло.

– Лаура! – звал Ян Ландзаат из-за двери ванной. – Лаура!

– Что-то я сегодня плоховато себя чувствую, – сказала она, наконец открывая дверь. – Наверное, мне лучше пойти домой.

30

Такой план придумал Герман.

– Мы пойдем в Звин и обратно, – предложил он на третий день. – И ни слова не скажем. Совсем. Если уж очень понадобится, будем объясняться жестами. Но давайте попробуем и это свести к минимуму.

Было часа три, они сидели за поздним ланчем из яичницы со шпиком. Одна только Мириам Стеенберген, единственная новенькая в компании, взяла баночку мюсли с сухофруктами.

– А кто скажет меньше всех, тот выиграл, – сказала она. – За каждое слово получаешь три штрафных очка.

Герман даже не потрудился на нее посмотреть.

– Мириам, дело не в очках. Это не соревнование. Дело в опыте. Что случится, если нельзя будет говорить? Если идешь среди природы и слышишь только птиц. Птиц, ветер и шум прибоя.

Мириам недавно стала подружкой Давида; за неделю до осенних каникул он позвонил Лауре.

– Кто это точно? – спросила Лаура, потому что не смогла вспомнить лицо.

– Белокурые полудлинные волосы, – сказал Давид. – Она учится в параллельном классе. Она лучшая подруга Карен.

Лаура сразу вспомнила Карен. У Карен ван Леувен отец был голландец, а мать – итальянка, но Карен не унаследовала совсем ничего из отцовской внешности. Ей больше подошло бы имя Габриэла или Паола. Так или иначе, а она бесспорно занимала второе место среди самых красивых девочек в школе – после Лауры. Хотя некоторые, как было Лауре известно, считали наоборот, но это просто дело вкуса, утешала она себя, можно же любить сладкое больше, чем соленое.

– Извини, Давид, – сказала она. – Я и правда не знаю, кого ты имеешь в виду.

– Помнишь нашу школьную поездку в Париж? Когда мы стояли в баре гостиницы. Когда ты с Ландзаатом… Они тогда были там обе. Карен и Мириам.

Поскольку Лаура так и не смогла вспомнить лицо, а Давид ее не видел, она покачала головой и закатила глаза.

– Ах, эта, – сказала она. – И что с ней такое?

И тогда Давид принялся за длинный рассказ, рассказ со всеми подробностями – столькими подробностями, что Лаура сразу поняла, что у Давида с девочкой без лица все серьезно. Сначала он пошел в это кафе, потом в то кафе, а потом обратно в это кафе, а потом почти совсем уже собрался идти домой, как вдруг Мириам вышла погулять. Раньше он никогда ее не замечал, добавил он честно (по этой же причине и Лаура не смогла связать с именем Мириам никакого зрительного образа), но в тот самый вечер, целых четыре дня назад, ее лицо внезапно «засияло», он не знает, как это еще назвать, сказал он, и в этом сиянии ее взгляд встретился со взглядом Давида.

Лаура точно знала, о чем он говорит. Прошлым летом она сама видела, как сияет лицо Стеллы, но Давиду она этого не сказала.

– Всегда думаешь, что это банальность из романтических фильмов, – сказал Давид. – Пока не испытаешь на себе. Все это объясняется углом падения света: она вошла из темноты в освещенное кафе, а потом опять в полумрак, когда подошла ко мне, но свет остался на ее лице, как тепло огня, раскаленных углей, после того как огонь уже погас, вот что я имею в виду.

Тут Лауре пришлось зевнуть, и она прикрыла телефонную трубку рукой, чтобы Давид не услышал, но, наверное, в этом не было никакой необходимости, так он был переполнен собственным рассказом, – между тем, как показалось Лауре, его рассказ продолжался уже не меньше пятнадцати минут, а поскольку Давид и Мириам все еще были в кафе, конца этому пока не предвиделось. Все же она не посмела ни прервать своего друга, ни поторопить. Давид был симпатичным и очень красивым мальчиком, но, с тех пор как Лаура с ним познакомилась, у него еще не было подружки. В глубине души она знала почему: причина была в том, как Давид весь съеживался при любом телесном контакте. Он вздрагивал, даже если кто-то просто касался его руки, а уж при более интимных прикосновениях – рука на его плечах, объятия, поцелуй в щеку – его передергивало так, словно ему за воротник рубашки опустили кусок льда. После нескольких раз все предупредительно завязывали с этим делом, с прикосновениями к Давиду. Давид с девушкой – такая мысль еще никогда не приходила Лауре в голову, это было нечто, о чем почти не смеешь подумать, нечто столь же непредставимое, как то, чем занимаются в постели твои родители.

– И вот я подумал, – сказал Давид еще через пятнадцать минут, когда рассказ закончился у Мириам в комнате. – Это ты должна сказать, Лаура, это твой дом, но я подумал: у нас все только-только началось, я не могу теперь оставить ее одну.

Лаура не стала ему помогать, она не сказала: «Да не надо ничего, просто возьми Мириам с собой». С одной стороны, она искренне радовалась, что Давид влюблен и завел подружку, но, с другой стороны, у нее не было никакого желания видеть новое лицо – и уж во всяком случае такое лицо, которое она до сих пор не могла вспомнить.

– Вот я и хотел спросить, можно ли Мириам с нами в Терхофстеде, – продолжил Давид как раз тогда, когда молчание между ними двумя стало причинять боль.

– Думаешь, это хорошая мысль? – спросила Лаура. – Я хочу сказать, ты ее еще мало знаешь. И никто из нас с ней не знаком.

С одной стороны, она ненавидела себя за несговорчивость, но, с другой стороны, ей было приятно помучить своего лучшего друга.

– Может, ты и права, – сказал Давид. – Я думаю, тогда мне лучше остаться. С Мириам.

– Не будь идиотом! – сказала Лаура, надеясь, что Давид не услышит испуга в ее голосе. – Конечно ты едешь с нами. А если эта Мириам для тебя так важна, пусть и она тоже едет.

Через два дня в школьной столовой она впервые увидела Давида вместе с Мириам. Прежде всего Мириам была маленькой, она не доходила Давиду до плеча, у нее было круглое лицо, к которому не подобрать лучшего слова, чем «открытое». И в ней действительно было – с Давидом следовало бы сразу согласиться – нечто сияющее.

– Привет! – сказала она Лауре. – Давид мне так много о тебе рассказывал – я думаю, мы станем задушевными подругами.

А потом Мириам потянулась к Лауре, чтобы, как Лаура поняла слишком поздно, расцеловать ее в обе щеки.

– Да, – сказала Лаура, целуя – другого выбора не было – Мириам в ответ. – Мне о тебе тоже.

На мгновение Лаура задумалась, не было ли среди всего, что Давид рассказал о ней своей новой подруге, и ее отношений с учителем истории Ландзаатом, но уже в следующее мгновение осознала, как смешно было задаваться подобным вопросом. Об этом же знали все – все, кроме учителей, но на то и учителя, чтобы не понимать, что` на самом деле происходит в школе.

Эти отношения придали ей определенный статус, пусть и не во всем положительный. Иногда до ее ушей доходило, что говорили у нее за спиной. Так, по мнению некоторых мальчиков, она была «потаскушка», а по мнению некоторых девочек – вообще «проститутка», но в глазах большинства школьников это было в первую очередь «клево» и «круто» – задрать нос перед сверстниками и соблазнить опытного, взрослого мужчину. К тому же женатого. Мужчину, которого можно шантажировать. Собственно, никто не сомневался, что тем дело и кончится: огласка Лауриной связи с господином Ландзаатом разрушит его брак.

Лауру с самого начала раздражало в Давиде и Мириам то, что они не могли отцепиться друг от друга. Здесь, посреди обеденного зала, где в это время не меньше пятисот школьников сидя или стоя ели свои бутерброды или заказывали кофе и розовые кексы[8] у Ари, управляющего столовой, Давид теребил спинку лиловой куртки Мириам, потом обхватил Мириам за талию и притянул к себе. А Мириам все время крепко держала его за рукав свитера на уровне запястья и поглаживала его руку пальцами. Каждые двадцать секунд она оборачивалась и впечатывала поцелуй в его шею, поскольку выше, не вставая на цыпочки, дотянуться не могла.

Все это безмерно раздражало Лауру, при этих обнимашках и чмоках она предпочла бы не присутствовать. Ей приходил на ум жаждущий в пустыне, потерпевший кораблекрушение, который долгие недели проплавал на плоту, или, скорее, изможденная уличная собака, изголодавшаяся собака, которая одним духом заглатывает килограмм фарша прямо вместе с бумажной и пластиковой упаковкой – а через минуту выблевывает все обратно. Она смотрела на Мириам и спрашивала себя, что же стряслось с этой маленькой сияющей девочкой, неужели она тоже засохла от жажды и слишком много проглотила, или она подыгрывает Давиду? Маловероятно, что когда-нибудь прежде у нее был мальчик, которого тянуло бы к ней так же сильно, как Давида, решила Лаура и совсем было хотела идти дальше, как вдруг к ним подошел Герман.

– Эге, – только и сказал он, переводя взгляд с Давида на Мириам.

Он даже отступил назад, когда Мириам попыталась и его поцеловать в щеку.

– Мириам, наверное, поедет с нами в Зеландию, – сказала Лаура, и от нее не ускользнуло, что Герман слегка поднял брови.

– А… – сказал он. – Это приятно… приятно Давиду.

Его взгляд встретился со взглядом Лауры – этот отчаянный взгляд был более чем многозначительным. «Сделай что-нибудь! – умолял он ее. – Придумай что-нибудь!»

– Нам еще надо распределить спальные места, – сказала Лаура. – Я хочу сказать, тебя… Ты сказала родителям? Они знают, что с нами едут мальчики?

– Мой папа – гинеколог, – сказала Мириам, как будто этим что-то объяснялось. – А мама уже видела Давида и считает его милашкой.

Потом они стали целоваться, и не просто так, а вовсю, у них совсем отказали тормоза: Лаура видела по движениям их щек, как внутри работают языки, и теперь уже она бросила отчаянный взгляд на Германа.

– Можно тебя чем-нибудь угостить? – спросил Герман, мотнув головой в сторону раздаточного окошка в глубине столовой. – Кофе? Я слышал, у них сегодня есть розовые кексы.

Они нашли свободный столик возле двери, ведущей на велопарковку.

– Да, Давиду приятно, – сказал Герман. – Но больше ничего не скажешь.

– Да, – сказала Лаура.

Она потянула за упаковку своего кекса, но снять ее сразу не получилось, и Лаура снова положила кекс на стол.

– Тебя он тоже достал? – спросил Герман. – Тем, как он ее встретил?

Лаура рассмеялась:

– Да! Тебя, значит, тоже?

– Сначала одно кафе, потом другое кафе, потом обратно в то первое кафе… Я думал, и правда рехнусь. Ну ладно, он мой друг. Другу дают выговориться, даже если это ни о чем.

– Но все-таки… я ужасно рада за Давида, правда, но…

– Ему надо было бы подольше посмотреть вокруг. Лаура, мы можем говорить об этом откровенно. Мы рады, что у нашего друга есть подружка, но – скажи, если я не прав, – есть в этой Мириам что-то, что тебя безмерно раздражает. Я увидел это по твоему лицу, когда к вам подошел.

– Да. Точно не знаю, что именно. Может быть, то, что она старается вести себя так мило и непринужденно. Как она бросается каждого целовать. Как она стоит, пощипывая Давида.

– Он тоже ее пощипывает. Нельзя ставить это в вину бедной девочке.

– Нет, но посреди столовой… Не знаю, по-моему, это так… так по-детски.

Она положила пальцы на кекс и пододвинула его к себе. Герман взялся за упаковку и слегка потянул.

– Можно? – спросил он.

– Делай что хочешь, у меня, вообще-то, нет аппетита.

– Нет, я не это имел в виду…

Он ухватил упаковку зубами и с силой разорвал ее.

– Пожалуйста!

– У меня нет никакого желания целую неделю терпеть такую девочку в Зеландии. Но не могу же я сказать это Давиду! Чего я не понимаю – это как он сам-то не понимает.

Герман пожал плечами:

– Чего же ты хочешь? Влюблен. Влюбленные юнцы. Что может быть прекраснее?

Лаура рассмеялась, но когда она посмотрела на него, он отвел взгляд и притворился, будто вдруг заметил что-то ужасно интересное в упаковке своего розового кекса.

– Мм… – сказал он. – Здесь нигде не указан срок годности. Может, это бессрочные кексы? Как твой на вкус?

Лаура не отвечала, она терпеливо ждала, когда он снова на нее посмотрит.

– Я тут подумал… – сказал Герман, положив кекс обратно на стол. – Я поговорил об этом с Давидом, и ему понравилась моя затея. Ну а теперь я не знаю, как он к этому относится. Вот и хотел предложить это тебе.

Наконец он посмотрел прямо на нее. И Лаура посмотрела в ответ.

– Что? – спросила она.

Она сложила руки за головой, откинулась на спинку стула и тряхнула головой, распуская волосы. Потом подняла их, словно собираясь завязать узлом, но снова отпустила. Между тем она не отрываясь смотрела на Германа, – может быть, ей показалось, но она увидела, что цвет его лица стал немного темнее.

– Я, значит, подумал… – сказал он поспешно, пододвигая к себе свой розовый кекс. – В прошлый раз в Зеландии… Вообще-то, мы тогда ничего не сделали. Я хочу сказать, ничего по-настоящему. Мы, конечно, рисовали всякие картинки для больной мамы Лодевейка, но как раз именно тогда, когда мы все этим занимались, я думал: разве это не здорово – делать что-то всем вместе? Добровольно. Для мамы Лодевейка, если хорошенько подумать, это все-таки отдавало благотворительной обязаловкой.

Лаура слушала вполуха; она размышляла, что бы ей такого еще сделать с волосами, но потом решила все-таки постараться слушать.

– Но мама Лодевейка уже умерла, – сказала она.

– Правильно. Это я и имею в виду. Уже ничего не надо. Но это еще не причина, чтобы ничего не делать. Может быть, это как раз единственная причина делать что-то.

Он снова отодвинул от себя кекс, до края столика, а потом еще наполовину за край, только чтобы тот не упал.

– Я так подумал: мы не берем в Зеландию ничего. Ничего чужого. Никакой музыки, никаких журналов и газет, никаких книг, только свои личные вещи. Саксофон Михаэла, гитару Рона, в крайнем случае – бонго Лодевейка, а я возьму свою кинокамеру. Я купил простенькую кинокамеру полгода назад. Восьмимиллиметровую. Сделано в Восточной Германии. Без батареек. С заводным механизмом. Ну ладно, вот моя идея: мы ничего не читаем, ничего не слушаем, телевизора там и так нет, значит все просто. Мы не испытываем никакого влияния внешнего мира. Закупаем продукты на три дня. А потом смотрим, что будет. Что происходит в голове, когда можно ничего не делать. Нет, я не так сказал, можно делать все, нельзя только пользоваться вещами из внешнего мира. Когда скучно, люди берут книгу, но разве не интереснее посмотреть, что будет, если ее не брать? Я вдруг придумал: у Лодевейка же есть магнитофон. Его мы тоже возьмем. Можем что-нибудь записать, если захотим. Музыку, разговоры, рассказы. Мне кажется, это здорово. Эксперимент. Может быть, ничего не получится и мы ничего не сделаем. Но, вообще-то, даже тогда нельзя будет сказать, что совсем ничего не получилось. Просто тогда результатом эксперимента станет то, что мы, по-видимому, не делаем ничего.

Герман сильно щелкнул по кексу; вращаясь вокруг своей оси, кекс взлетел кверху, но, прежде чем он упал, Герман поймал его в воздухе.

– О! – сказала Лаура.

– Это фокус, – с усмешкой сказал Герман. – Фокусам можно научиться, если достаточно долго упражняться. Но нельзя научиться придумывать что-то свое: только сделав это, понимаешь, получилось или нет.

Он взял кекс двумя пальцами и раздавил его, прямо через упаковку, в лепешку.

– Извини, – сказал он. – Я не хотел показаться всезнайкой. Как учитель.

Произнося последние слова, он смотрел прямо на Лауру, и теперь ей стоило огромного труда не покраснеть.

– Как, по-твоему? Давиду понравилась эта затея. Когда он еще не был влюблен.

– А что ты снимаешь? – спросила Лаура.

– Что?

– Ну, что ты снимаешь? Я и не знала, что у тебя есть кинокамера. Думаю, ты уже снял ею что-нибудь.

– Ну, все подряд. С Давидом. Как-то раз я встал у цветочной палатки – наискосок от моего дома есть цветочная палатка – и Давид снял меня из нашего окна – мы живем на третьем этаже, – а потом я подождал, пока подойдут несколько покупателей, и упал наземь прямо среди этих людей. Было здорово, я тебе как-нибудь покажу. Эти люди не видели камеры, а я притворился, что мне дурно, стал дергаться, вроде эпилептического припадка, они помогли мне подняться, и я просто ушел. Увидишь, как эти люди и продавец из палатки переговариваются, что-то вроде «Да что ж это такое?». Правда, здорово!

Лаура попыталась представить себе эту картину: Герман, дергающийся у цветочной палатки; она посмотрела в его хитрые глаза, на его улыбающееся лицо и ничего не смогла поделать – она тоже рассмеялась.

– Господи! – сказала она. – Да как тебе в голову пришло?

– А еще один раз мы провернули это с госпожой Постюма. Во время самостоятельной работы. Тогда Давид подошел к ее столу, как бы что-то спросить. А я сидел совсем сзади и снимал. Эта тетка даже не заметила, что ее снимают. Значит, Давид притворяется, будто хочет что-то у нее спросить, она поднимает голову, и тогда Давид медленно опускается на пол и начинает дрыгать ногами и руками, как будто у него судороги. Это нечто… Я снимаю Давида, совсем недолго, а потом – крупным планом рожу этой Постюма. Круто! Эта тетка такая глупая! Нет, не то чтобы глупая, это что-то другое. У нее была такая рожа, как будто она никогда в жизни не видела ничего подобного, и вот вдруг… И это есть у нас на пленке. Для будущих поколений.

– Ох, вы в самом деле поганцы! – смеялась Лаура. – Мне ее жалко.

– Ты права. Мне тоже жалко. Но не из-за того, что делаем мы. Без нас ее тоже жалко. А который час?

– Что?

– У нас же на следующем уроке контрольная по физике? Ты выучила?

Лауру бросило в жар, а желудок словно опустился на целый метр, как в снижающейся кабинке чертова колеса.

– Как, сегодня? Я думала, после осенних каникул!

Герман взглянул на нее, потом освободил руку от кекса и положил на руку Лауры:

– Без паники. Ты же можешь сказаться больной? Тогда для тебя это и будет после осенних каникул.

– Карстенс ни за что не поверит. Сегодня я заехала на велопарковку одновременно с ним. Он со мной поздоровался.

– Ты же можешь внезапно заболеть. И даже смертельно заболеть.

Он усмехнулся, снял руку с ее руки и поднял пакетик с кексом.

– Почему бы и не от розового кекса с давно истекшим сроком годности?

Лаура хотела улыбнуться, но у нее не очень получилось.

– Какая же я глупая! – сказала она. – Я просто неправильно записала в дневник. И уже не в первый раз. Она посмотрела на свои часики. – Осталось пять минут. Герман, что ты делаешь?

Герман снял упаковку с кекса и поднес его к самому носу Лауры.

– Откуси несколько раз. Потом засунь два пальца в рот. Выбрось все. Прямо на стол. А потом я отведу тебя к консьержу, чтобы отметиться. Даю слово.

Лаура уставилась на него, он ей улыбался, но по его лицу было видно, что он не шутит, он предложил всерьез.

– Но…

«Но я боюсь», – хотела она сказать, но вдруг передумала.

– А как же ты? – сказала она тогда. – Ведь и ты опоздаешь на контрольную?

– Не беспокойся, – сказал Герман. – Я тоже ничего не выучил.

Он нагнулся, поднял свою сумку и поставил ее на стол.

– Сознательно не выучил, – продолжал он. – У меня в дневнике все записано правильно. Но потом я подумал: все эти контрольные – лучший повод не учиться.

– О?

Лаура придала лицу вопросительное выражение – по крайней мере, постаралась, но в то же время у нее из головы не выходил следующий урок и мысль о том, что же ей делать. Физик Карстенс был маленького роста, утром на парковке он до последней секунды не слезал с велосипеда, он всегда слезал только тогда, когда его никто не видит, потом быстро шел в свой кабинет, а там забирался на высокий табурет и сидел на нем до конца урока. Ученики называли его Карлик Карстенс, но со своего табурета он наводил на них страх. Девочек он открыто высмеивал за ничтожные способности к точным наукам, унижал их перед всем классом, чтобы завоевать популярность среди мальчиков. Это просто исключалось – честно сказать Карлику Карстенсу, что она неправильно записала дату контрольной у себя в дневнике и просит его, если можно, перенести для нее эту контрольную на более поздний срок. Она так и видела перед собой его маленькие колючие глазки, похожие на беличьи или даже на сорочьи или вороньи, – глаза птицы, которая, кажется, внимательно тебя слушает, но вдруг клюет в лицо. «Это неразумно с твоей стороны, девочка…» Она уже слышала, как он это скажет, а потом обратится ко всему классу: «Девочка Лаура не подготовилась к контрольной работе. Есть тут еще желающие сразу перейти в школу домоводства?» Она слышала, что у господина Карстенса есть дети, но невозможно было представить себе женщину, которая могла бы без тошноты вытерпеть рядом с собой в постели этого маленького подлого человечка.

– Что такое? – спросил Герман. – Чему ты улыбаешься?

– Нет, я вдруг подумала: если просто долго думать о Карлике Карстенсе, то и розовый кекс есть не придется.

Теперь засмеялся и Герман.

– Ну да, в самом деле, зачем выслуживаться перед этими уродами? – сказал он. – Я со временем пришел к такому заключению. С меня хватит. Больше не напрягаюсь. Надо валить отсюда. Урок за уроком переливать из пустого в порожнее с этой посредственностью вредно для психики. А в моем случае не только для психики. У меня все чешется, я потею, от меня начинает вонять. Его кабинет просто кишит заразой, повсюду летают микробы, а источник инфекции стоит перед классом.

Лаура увидела в лице Германа что-то, чего не видела раньше, – нечто серьезное, иронию, которую обычно он умело скрывал.

– Но ты же можешь уйти? – спросила она. – Из школы, я имею в виду.

– Такого удовольствия я им не доставлю. Нет, им придется меня выгнать. Они должны осмелиться сказать мне прямо в лицо: «Мы ненавидим тебя, Герман. Проваливай отсюда». Но они, конечно, не посмеют, для школы это облом.

– Но как ты хочешь добиться, чтобы им пришлось тебя выгнать?

– Всегда можно что-нибудь сделать. Я могу что-нибудь сделать. Это болезнь, это так надо рассматривать. Скоро выпускной экзамен, а ты уже заражен, выходишь из школы смертельно больным. Есть разные возможности. Можно бороться с очагом инфекции. Можно взорвать здание, но это не имеет смысла, они просто построят его снова, здесь или в каком-нибудь другом месте. Можно взяться за источник заразы. Продезинфицировать все барахло. Чем надо. Если болен человек, применяют пенициллин, облучение или химиотерапию. Но прежде всего нужно поставить диагноз. Может, нужны инсектициды или сельскохозяйственные яды, может, нужны более решительные меры. И еще большой вопрос, поможет ли это. Это как с войском, которое тебя атаковало: можно скосить сотню, но они все прибывают. Из педагогических вузов каждый год выходят тысячи новых учителей. И обрати внимание, дай мне пояснить одну вещь: я лично не собираюсь принимать все эти меры, для начала я не врач и не знахарь; главное, что я не собираюсь рисковать собственным будущим. При нынешней правовой системе именно противники болезни на долгие годы пропадают в тюрьме, иногда до конца своей жизни. Такого удовольствия я им тоже не доставлю.

Он порылся в сумке и что-то из нее вытащил. Кинокамеру, увидела Лаура. Маленькую, черную и плоскую, без ручки. Герман начал крутить какую-то головку сбоку, и Лаура вспомнила, что он говорил о заводном механизме.

– Я хотел бы попросить тебя кое о чем, – сказал он. – Сейчас я помогу тебе с консьержем, чтобы отметиться и все такое. Расскажу Карстенсу, что ты ушла домой смертельно больная. А взамен прошу твоего разрешения снять, как ты заблюешь этот стол. Лаура, обещаю тебе ничего с этим не делать, пока ты сама не разрешишь. Ты будешь первой, кто увидит, что получилось. Немножко хорошей музыки – и скоро сможешь посмотреть.

Сначала она не знала, что и сказать, как ей на это ответить.

– Колпачок, – сказала она наконец и указала на объектив камеры, видоискатель которой Герман тем временем прижал к левому глазу. – Ты не снял колпачок.

В это время, незадолго до окончания большой перемены, в школе всегда была толчея, школьники торопились разойтись по классам, но сейчас в вестибюле было необычайно тихо. Застекленная клетушка консьержа была пуста. Лаура посмотрела сначала на свои часики, а потом на большие часы над главным входом.

– Осталось всего три минуты, – сказала она. – А где же…

– Посмотри, там, – сказал Герман.

Он указал на коридор справа от лестницы, где собралась небольшая группа школьников, к которой присоединилось несколько учителей.

– Карстенс, – сказал кто-то, когда Лаура за спиной у Германа стала пробираться к кабинету физики.

– Наверное, обморок, – сказал кто-то другой.

Дверь кабинета была открыта. У классной доски, все еще исписанной физическими формулами, стояли стол и высокий табурет учителя. От самого Карлика Карстенса из-под стола высовывались только ноги – ноги и две до блеска начищенные туфли; одна штанина немного задралась и обнажила коричневый носок и кусочек безволосой белой голени. Само тело загораживали двое мужчин, присевших на корточки возле стола.

– Алло, алло, – говорил один из мужчин, и они узнали голос Йопа, консьержа. – Господин учитель, вы живы? Вы меня слышите? Сейчас будет врач. Алло, господин учитель, вы живы?

Лаура посмотрела по сторонам и, не увидев Германа, обернулась.

Он стоял там, на другой стороне коридора, прижавшись к стене; перед левым глазом он держал кинокамеру, нацеленную в дверной проем кабинета физики.

– Вот видишь, Лаура, – сказал он, когда она подошла и встала рядом с ним. – Если бы ты подготовилась к контрольной, это было бы совершенно напрасно.

31

Они отправились около полудня.

– Начнем, как только выйдем за ограду, – сказал Герман.

Они стояли в кухне, поджидая Мириам, которая еще сидела в туалете.

– Потом больше ни слова. Идем в Звин и обратно. Когда войдем в дом – только тогда и можно будет опять говорить.

На длинной прямой дороге из Терхофстеде в Ретраншемент их еще разбирал смех, но когда последние деревенские дома остались за спиной, лица посерьезнели. Лодевейк в одиночестве шел впереди, за ним шагали Михаэл и Рон, а за ними, почти вплотную, – Стелла, Герман и Лаура. Давид и Мириам, чуть отстав, шли в обнимку позади всех.

Сначала Лаура не знала, как относиться к этой идее, – она считала, что это типичная мальчишеская затея, ничего не говорить, типичная для Германа, – но когда они взобрались по лестнице на дамбу и спустились на другую сторону к Звину, ей пришлось признать, что это получилось, что что-то произошло – во всяком случае, с ней. Было слышно, как вдалеке разбиваются о берег волны, чайки с визгом ныряли вниз, а еще ветер шелестел кустами и чертополохом. В самом деле, будто вдруг снова слышишь, после того как уши долгое время были заткнуты, по-настоящему слышишь, каждый звук в отдельности. Где-то по другую сторону от дамбы стали бить башенные часы, и она сосчитала удары – четыре. После четвертого удара тишину снова сменил шум волн, которых им с того места, где они шли, еще не было видно, и Лаура почувствовала себя переполненной… счастьем, как она подумала сначала, но это было что-то другое, оно находилось ниже, где-то в нижней части желудка. Она огляделась, чтобы понять, испытывают ли и остальные то же самое или хотя бы что-то похожее, но рядом с ней никого не было, никого, кто мог бы на нее посмотреть и увидеть блаженное – нет, не то, в самом деле другое – выражение ее лица. Лодевейк как раз исчез за дюнами, Михаэл и Рон были слишком далеко, а Давид и Мириам все еще стояли наверху лестницы через дамбу и целовались – Лаура увидела это и поспешно отвела взгляд. Только Стелла и Герман были довольно близко, но Стелла смотрела куда-то вдаль, сложив руки на груди, а Герман достал кинокамеру и, держа ее перед левым глазом, медленно поворачивался вокруг своей оси.

Накануне вечером Герман попросил всех посидеть четверть часика на чердаке в спальнях, пока он не крикнет, что можно спускаться. Он кнопками прикрепил к стене белую простыню, а все стулья расставил рядами по два друг за другом.

– Кино! – крикнул он и принялся крутить ручки проектора, стоящего на кухонной лесенке. – Дома я обычно включаю при этом музыку, но тут вам придется вообразить ее.

– Просто в рюкзаке, – ответила Стелла на вопрос Рона, как Герман притащил проектор. – Мне нельзя было ничего говорить. Это было задумано как сюрприз для всех вас.

Первым был тот фильм, в котором Герман падал наземь возле цветочной палатки; это было так комично, что все смеялись. Отчасти ненамеренно комично, подумалось Лауре, потому что, когда Герман на тротуарных плитках, у ног продавца и двух покупательниц, начал изображать конвульсии и делать руками как бы непроизвольные движения, пока он описывал телом полукруг, отталкиваясь от плиток ногами, было ясно видно, какой он тощий; на нем были джинсы и футболка с коротким рукавом, и казалось, что его голые руки состоят из одних костей, обтянутых кожей. Футболка задралась, пока он крутился, и обнажился белый, слегка поросший волосами живот, который Лаура видела раньше, на вечеринке у Давида. Невольно ей пришли на ум спагетти – спагетти, которые сначала еще твердые и стоят в кастрюле вертикально, а потом медленно опускаются в кипящую воду.

– Смотрите, – сказал Герман. – Внимание!

Продавец цветов наблюдал за дергающимся Германом, не приближаясь; казалось, он не может решить, как ему следует поступить при таких обстоятельствах, но обе покупательницы, женщина средних лет и девушка – наверное, мать и дочь, – вели себя так, будто перед ними несчастный, которого сбили с ног. Старшая склонилась над Германом и дотронулась до его плеча, после чего Герман неожиданно поднялся, пожал женщине руку, а потом спокойно вышел из цветочной палатки.

– Смотрите, – сказал Герман. – Это хорошо.

Обе женщины проводили взглядом Германа, исчезнувшего в левом нижнем углу кадра, потом обернулись и стали что-то обсуждать с продавцом, который теперь сделал несколько шагов вперед и тоже посмотрел вслед удаляющемуся Герману.

– Смотрите, как хорошо Давид придумал, – сказал Герман. – Он не направил камеру на меня, он продолжает снимать оставшихся. Мы об этом даже не договаривались. Гениально!

Казалось, что женщина, девушка и продавец все еще не могут понять, чему они только что были свидетелями, а изображение тем временем увеличивалось, было хорошо видно, как продавец пожимает плечами и разводит руками в универсальном жесте, означающем «Я тоже не знаю».

– Прекрасно, – сказал Герман. – Бросаешь камень в пруд. Теперь мы видим только круги, расходящиеся по воде. В полнометражном игровом фильме надо было бы продолжать до тех пор, пока вода совсем не успокоится. Женщина покупает цветы и расплачивается. Она идет домой озадаченная. Она все еще не может выбросить это из головы. Но тут, как я понимаю, закончилась катушка, да, Давид?

Потом пошли дрожащие неотчетливые кадры, снятые, по-видимому, в лифте, на которых Герман и Давид во весь экран трясли кулаками, по очереди выставляя средние пальцы, и что-то кричали в камеру.

– Что вы там говорите? – захотел узнать Лодевейк, но ответа не получил.

– Погоди, – сказал Герман. – Обратите внимание.

Теперь в кадре появился Давид, он не торопясь шел по классу между столами, пока не подошел к столу учительницы.

– Постюма! – сказал Михаэл. – Боже мой!

– Да погоди, – сказал Герман. – Внимание!

Давид наклонился над столом госпожи Постюма, как будто хотел что-то спросить, а когда она подняла голову, он медленно опустился на пол. Камера сперва задержалась на Давиде, который, судорожно дрыгая руками и ногами, вроде бы имитировал эпилептический припадок, потом стала крупным планом показывать лицо госпожи Постюма.

– Внимание! – сказал Герман. – Внимание, внимание, внимание…

Лицо госпожи Постюма тем временем заняло весь экран, глаза ее были опущены – наверное, Давид все еще дергался на полу, – но вдруг она посмотрела прямо перед собой – и прямо в камеру. Сначала было не понять, действительно ли она видит камеру и снимающего Германа, она просто уставилась куда-то перед собой, почти погруженная в себя; казалось, что ее светлые водянистые глаза смотрят поверх камеры, а затем ее губы пришли в движение, они формировали слова, какую-то фразу; звука не было, они не могли слышать, что говорит училка английского, но теперь не было никаких сомнений в том, что она обращается непосредственно к камере. К человеку за камерой. К Герману.

– И ты просто продолжал снимать! – сказал Михаэл, и в его голосе прозвучало столько же удивления, сколько восхищения. – Герман, а что она тут сказала? Что она тебе сказала?

– Погоди! – сказал Герман. – Ты только посмотри. На это лицо. Видишь? Видишь, что происходит?

Губы госпожи Постюма уже не шевелились, камера как будто начала медленно удаляться. Давид, который между тем успел встать, прошел через кадр обратно, к своему столу. Потом кадр остановился. Герман больше не уменьшал изображение. Госпожа Постюма все еще неподвижно сидела за своим столом.

– Вот оно! – сказал Герман. – Этот самый момент. Взрослая женщина, которая с чем-то еще никогда не сталкивалась, вдруг с этим сталкивается. Но не понимает, что это такое.

– И она больше ничего не сказала? – спросил Рон. – Я хочу сказать, ты же все время ее снимал. Тебя не отправили к Гаудекету или вроде того?

– В том-то и искусство, – сказал Герман. – Не прекращать слишком рано. Если бы я перестал снимать, когда Давид поднялся, ничего бы не было. У нас бы ничего не получилось. А теперь у нас есть эта тетка, заснятая во всем ее изумлении перед бытием. Как ее собственным бытием, так и бытием других.

– Да сколько же вам лет? – спросила Мириам.

– Помните ту старую игру? – сказал Герман, как будто Мириам совсем ничего не говорила. – Нажать на звонок, но не убегать. Мы с приятелями занимались этим, когда мне было восемь или девять. Звонишь в какую-нибудь дверь, а когда открывают, говоришь: «Ой, как глупо! Я забыл убежать». Тут примерно то же самое. Такое же удивление. Такие же лица. Единственное отличие в том, что тогда у нас не было камеры. Жаль, между прочим, мне потом пришла в голову мысль, я имею в виду, с этой Постюма. Я думаю, ее смятение перед загадкой бытия было бы гораздо больше, если бы мы это не снимали. Теперь это останется как бы фильмом о природе. Звери на водопое. Жираф на водопое, которому кажется, что он что-то слышит или что-то увидел. Так смотрит и Постюма. Как будто она увидела, что в воде что-то движется. Но она не видит, что там плывет крокодил, она все еще думает, что это бревно.

– Вы и вправду так делали? – со смехом спросил Михаэл. – Звонили в дверь и не убегали?

– Вам, я полагаю, ужасно понравилось, да? – сказала Мириам. – Издеваться над этой бедной женщиной?

– Это часто бывает, – продолжал Герман. – Такой жираф думает, что ошибся, и продолжает пить, как вдруг крокодил, поднимая брызги, бросается вперед и утаскивает его под воду. Извини, Мириам, я тогда еще не закончил. У тебя был вопрос? К режиссеру или к актеру?

На простыне теперь проецировался только белый пучок света, катушка торопливо описывала круги, пленка размоталась и тонкой струйкой вилась вокруг проектора и по полу. Герман остановил катушку рукой и выключил аппарат.

– Нет, я только спрашиваю себя, как вы сами думаете, чем занимаетесь, – сказала Мириам. – Хочется разыграть из себя идиота возле цветочной палатки – пожалуйста. Но эта госпожа Постюма, наверное, слишком удобная жертва.

Давид, сидевший на диване рядом со своей подругой, хотел взять ее за руку, но она сразу стряхнула его пальцы.

– Мириам… – сказал Давид. – Мириам, может быть, не надо принимать это так всерьез?

– Милый Давид, я и тебя совсем не принимаю всерьез, – сказала Мириам. – Можешь не беспокоиться. Но госпожа Постюма… Как она смотрит… так, так… беспомощно. По-моему, так просто нельзя, вот и все.

– А это точно, – сказал Герман. – Как ты сказала: беспомощно. Звери в тех фильмах о природе тоже всегда беспомощные. Не самого сильного в стаде, а детеныша газели крокодил утаскивает под воду или львы рвут на части. Как жалко! Но мы все-таки продолжаем смотреть.

– Герман, но это же не фильм о природе! – сказала Мириам. – Госпожа Постюма не животное; ты так легко об этом говоришь, как будто она – не человек вовсе, а жертва из фильма.

– Мы, конечно, тоже животные, – сказал Рон. – И остаемся ими, хочешь не хочешь.

– Мириам, – сказал Давид. – Это просто шутка, не надо принимать ее так близко к сердцу.

– Можно же посмотреть и с другой стороны, – сказал Герман. – Почему, собственно, госпожа Постюма беспомощна? Учительница. Все учителя беспомощны? Думаю, нет. Что мы видим – это кто-то заблудившийся, старая и слабая особь, отбившаяся от стада. Тогда ты говоришь: это, наверное, слишком легкая добыча. Скажи это, глядя на львов или крокодилов, которые рвут на части старого буйвола. «Эй, ребята, это ужасно легко!» Всем надо есть. Это естественный отбор. Учителя не беспомощны. Они, скорее, стадо – стадо особей исключительно посредственного вида животных, это так. Косяк серых рыб; пока они держатся рядом друг с другом, они лучше вооружены против нападений извне. В стенах школьного здания им нечего бояться, и они безнаказанно могут без конца бормотать свои скучные хреновые россказни, урок за уроком, и им насрать, что все давно заснули или сдохли со скуки. А за пределами школы, на свободе, их можно изолировать по одному. Тогда им вдруг некуда деться со своей пустой болтовней. Наверное, они обделаются, если загнать их в угол. В реальной жизни ничего не будешь иметь с пустой болтовни о нескольких физических формулах и еще меньше – с дубового английского, который вдалбливает нам эта госпожа Постюма. «How do you do? My name is Hurman»[9]. Я вас умоляю! А если на тебя нападут на улице где-нибудь в трущобах Чикаго или Лос-Анджелеса? Что сказать тогда, госпожа Постюма? Хау ду ю ду? Или все-таки что-то другое? Что-то более подходящее? «Shut the fuck up, you sick fuck! Go fuck yourself!»[10] Где ставить ударение в слове motherfucker?[11] Алло, госпожа Постюма? Алло? Блин, она в обмороке. Ой нет, она умерла.

Первым рассмеялся Давид, а за ним Михаэл. Лодевейк взглянул на Лауру и поднял брови.

– Герман, ты в порядке? – спросил он.

Тогда рассмеялись все, и сам Герман, пожалуй, громче всех, – все, кроме Мириам. Прошло, наверное, еще полминуты, прежде чем Лаура заметила, что Мириам плачет.

– Мириам? – сказала она. – Мириам, в чем дело?

Плач был почти беззвучным, Мириам только запрокинула лицо и вытирала глаза рукавом кофточки.

– Вы что, не слышите? – сказала она тихо. – Вы не слышите, что он говорит?

Давид обнял ее за плечи и притянул к себе:

– Мириам…

– И ты тоже! – выкрикнула она так громко, что все испугались. – Заткнись и не мириамкай все время!

Она сбросила руку Давида со своего плеча и встала – со второго раза, при первой попытке у нее не хватило сил оттолкнуться и она упала обратно на диван.

– Черт! Дерьмо! – кричала она, и это были слова, которых Лаура никак не ожидала от девочки с открытым круглым личиком, то и дело норовившей расцеловать тебя в обе щеки. – Чтоб вам всем сдохнуть!

Мириам уже оказалась у двери, рывком открыла ее и захлопнула за собой с таким стуком, что из подсвечника на каминной полке выпала и брякнулась на пол свечка; сразу после этого послышался топот сапог по лестнице, ведущей на чердак, где тоже с силой захлопнули дверь.

Лаура смотрела на Давида; она ожидала – как, наверное, и все остальные, – что Давид последует за своей подружкой наверх, но он продолжал сидеть.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь мы это знаем.

Кто в самом деле встал, так это Стелла.

– Ты куда? – спросил Герман.

Его голос, возможно, прозвучал и не угрожающе, но было в его тоне что-то такое, что заставило Стеллу заморгать.

– К ней, – сказала Стелла. – По-моему… мне все это не нравится.

– Сядь, – сказал Герман.

Стелла еще не успела раскрыть рот, но Лаура уже все поняла.

– Что ты сказал? – спросила Стелла.

– Я сказал, что ты должна присесть, прежде чем идти наверх. А вообще-то, я думаю, что тебе вовсе не надо туда идти.

Лаура искоса взглянула на Давида, но он опустил голову и делал вид, что снимает пушинку или что-то похожее со штанины своих джинсов.

– Надо подождать, пока пройдет истерика, – продолжал Герман. – Сейчас с ней каши не сваришь.

После слов Германа все надолго замолчали. Лаура поймала себя на том, что теперь и она уставилась на что-то у себя на коленях.

– Мне, что ли, пойти? – сказал Лодевейк. – Не так уж очевидно, что девочек полагается утешать девочкам.

Теперь рассмеялись все, и напряжение спало, это был смех облегчения, и они снова смотрели друг на друга; улыбнулась даже Стелла, которая так и стояла у двери.

– Желаю тебе успеха, Лодевейк, – сказал Герман. – Но у тебя мало шансов. Нет, правда, лучше подождать.

В наступившей тишине Лаура отчетливо услышала, что с чердака больше не доносится никаких звуков.

– Может быть, я перегнул палку, – сказал Герман. – Я прекрасно понимаю, что не каждому нравятся такие фильмы, но ведь об этом можно просто поговорить, не впадая сразу в истерику, правда? Я хочу сказать, разве прошлым летом мы так ссорились? Или в прошедшие месяцы в школе? Вот что я хочу сказать. По-моему, мы вообще не ссорились, пока здесь не было этой стервы.

Лаура снова бросила взгляд на Давида. Теперь Давид уставился не на воображаемые пушинки на своих джинсах, а в какую-то точку на полу, и когда Лаура проследила его взгляд, то увидела, что там, возле ножки обеденного стола, лежит выпавшая из подсвечника свеча.

– Ах, – сказал Давид. – Может быть, надо просто дать ей успокоиться?

Теперь Лаура невольно посмотрела на Стеллу, на свою лучшую подругу, которая все еще стояла, держась за дверную ручку, – на свою бывшую лучшую подругу, поправила она себя. Едва ли можно было сказать, что с их дружбой все было в порядке после событий летних каникул. Стелла больше не изводила Лауру долгими телефонными отчетами об интимных физических подробностях своего романа с Германом, а Лаура, в свою очередь, насколько это было в ее власти, вела себя нормально. Лаура надеялась, что когда-нибудь – может быть, когда Стеллины отношения с Германом расстроятся, – они снова смогут стать лучшими подругами, но в глубине души она больше в это не верила. Это было как пятно на платье, на самой красивой блузке: поспешно сыплешь на него соль, стираешь эту блузку чуть ли не в кипящей воде, пятно сходит, но она выцветает – и ты вешаешь ее в шкаф, чтобы больше никогда не надевать.

Но сейчас Лаура и Стелла посмотрели друг на друга почти так же, как всегда смотрели раньше, а Стелла закатила глаза, неслышно вздохнула и сделала движение головой в сторону все еще сидящего на диване Давида. И Лаура кивнула ей в знак того, что согласна. «Каким же надо быть размазней, чтобы не вступиться за свою подружку. Стерва или не стерва, а будь он хоть чуточку мужчиной, он бы сразу пошел за ней».

Лодевейк встал.

– Пойдем вместе? – предложил он Стелле. – Ты по девчоночьим делам, а я как представитель рассудительных мальчиков.

– Может быть, пойти кому-нибудь нейтральному? – сказал Михаэл. – Рону или мне. Или нам с Роном. Я хочу сказать, что ты, Стелла, девушка Германа, а ты, Лодевейк… да, ты, как бы это сказать…

– Ну? – сказал Лодевейк с широкой ухмылкой. – Скажи-ка. Что ты хочешь сказать, Михаэл?

– Тебе же не надо это объяснять, – сказал Михаэл и усмехнулся в ответ. – Во всяком случае, я надеюсь, что мне не надо.

– Я иду вместе со Стеллой, – сказала Лаура и встала. – Это все-таки лучше. Только девочки. Женщины… я уж хотела сказать «женщины между собой», но тогда мне пришлось бы подумать о своей маме.

– Ну и что? – спросил Герман. – Что ты собираешься сказать?

– Об этом, мой милый, ты вообще не должен спрашивать, – сказала Стелла. – Ты точно не захочешь при этом присутствовать. Правда, Лаура?

Мириам сидела на краю кровати, подперев голову руками, у ее ног стоял раскрытый чемодан, в котором лежали кое-какие одежки, очевидно в большой спешке свернутые вместе и сваленные в кучу. Да, у Мириам – у единственной из всех – был чемодан, что тоже кое-что о ней говорило, как поняла Лаура, хоть она и не решилась бы сразу сказать, что именно.

Стелла и Лаура поступили так, как принято поступать в таких случаях. Они уселись на краю кровати по обе стороны от Мириам. Стелла обняла Мириам. Лаура сказала:

– Мне кажется, тебе не стоит принимать все это так близко к сердцу. В этом не было ничего личного. Герман никогда не имеет в виду ничего личного. Правда?

Она наклонилась вперед, чтобы на этом «Правда?» ей было видно Стеллу. Но Стелла, сидевшая в обнимку с Мириам, не посмотрела на Лауру в ответ.

– Я думала, уеду, – сказала Мириам, по-прежнему уткнувшись лицом в ладони. – Ни на минуту здесь не останусь. А потом подумала, который час. Я подумала, теперь же точно не ходит никакой автобус.

– Но это ведь тоже глупо, – сказала Стелла. – Уезжать из-за такой ерунды. Ничего же личного, Герман не такой.

Прошла еще целая секунда, прежде чем до Лауры дошло, что Стелла вовсе не слышала, что она, Лаура, только что сказала. Мириам села прямо и убрала руки от лица.

– Вот какая я практичная, – сказала Мириам. – Хочу уехать, но сразу думаю об автобусе. Этим я сильно отличаюсь от вас. И поэтому вы все считаете меня стервой.

Лаура понимала, что одна из них – Стелла или она сама – должна была бы теперь сказать что-нибудь вроде «С чего ты взяла? Мы вовсе не считаем тебя стервой!». Но она также понимала, что это прозвучало бы фальшиво, и поэтому ждала, когда это скажет Стелла.

– Вы совсем не обратили на это внимания, – сказала Мириам, прежде чем тишина стала неловкой. – Наверное, я единственная, кто это видит. Поэтому он меня так ненавидит. И из-за него вы тоже меня ненавидите. Нет-нет, не надо ничего говорить, не трудитесь, я заранее ничему не верю. И завтра же уеду. И тогда вы распрекрасно сможете и дальше витать в облаках, такая практичная стерва, как я, не будет вам мешать.

Мириам не потрудилась стереть слезы с лица – или, может быть, она просто об этом забыла, или ей было все равно, думала Лаура. Под глазами Мириам и на ее щеках блестели мокрые пятна, которые, мягко выражаясь, не красили ее круглое лицо. Лауре вспомнился ребенок соседей сверху, за которым она иногда присматривала, чтобы заработать; это был мальчонка лет шести, избалованный мальчонка лет шести, который тут же начинал плакать, если не получал желаемого. Лаура никогда ему не потакала, во всяком случае не сразу. Она смотрела, как он плачет и топает ногами, как его красная зареванная физиономия делается все неприятнее – настолько, что уже не получалось представить себе, чтобы кто-нибудь, кто угодно, мог любить такого противного ребенка. Только тогда она давала ему леденец на палочке или лишнюю порцию сахара в йогурт, о чем он все время канючил.

– Почему это мы витаем в облаках? – спросила Лаура. – И почему ты не витаешь?

Теперь Мириам наконец провела рукавом кофточки по лицу. От мокрых пятен остались красные следы.

– Вот уж не знаю, хотите ли вы это услышать, – сказала она. – И есть ли у меня самой желание вам рассказывать. К тому же Стелла с Германом. Нет, мне не нравится эта мысль.

В первый раз с тех пор, как они здесь, наверху, уселись на край кровати, Стелла посмотрела на Лауру.

– Не важно, – сказала она, закатывая глаза. – Правда, Мириам. Мне тоже не все нравится в Германе. По-моему, те фильмы еще и смешные, но я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду. Иногда похоже, что они ни с кем не считаются, Давид и Герман, не учитывают, как ужасно это может быть для кого-то другого.

– Ах, Давид… – сказала Мириам.

Казалось, что она хочет что-то добавить, но она только потерла двумя пальцами пятна под глазами.

– Что? – спросила Стелла. – Что ты хотела сказать?

– Не знаю, – сказала Мириам. – Я хочу сказать, что, по-моему, Давид в самом деле милый, но тут я вижу и то, какой он слабохарактерный. Не знаю, хотела ли я это видеть. Смогу ли я и дальше с ним, теперь, когда увидела его с этой стороны, я имею в виду. И когда я вижу его в этом фильме с госпожой Постюма, то думаю: ты же совсем не такой, ты делаешь это, только чтобы покуражиться перед… перед… ах, не слушайте меня! Кто я такая, чтобы говорить, что он не такой? Я знакома с ним от силы неделю.

«А мы? – подумала Лаура. – По-твоему, мы тоже слабохарактерные?» Она смотрела на заплаканное круглое лицо этой девочки, и вдруг ей показалась невыносимой мысль о том, что эта Мириам, которая – в самом деле, не она ли сама это сказала? – знала их всего неделю, уже готова судить, кто слабохарактерный, а кто – нет. Она оперлась о кровать; мысленно она уже встала и что-то сказала. Что-то вроде «Посмотри сама, Мириам, ты же настоящая стерва. Нам было лучше в прошлый раз, без тебя». Но она так и осталась сидеть.

Они не слышали никаких шагов по лестнице, но в дверь коротко постучали, и в ту же секунду она открылась. На пороге стоял Герман.

– Прошу прощения, – сказал он. – Надеюсь, не помешал, но я подумал, что, прежде чем все пойдет совсем враздрай, я сам хочу кое-что сказать. – Он сделал шаг вперед. – Тебе, Мириам.

В этой спальне было тесно, ноги Германа почти упирались в колени Мириам, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.

– Я хочу сказать, что мне жаль, – сказал он. – Я не собираюсь извиняться за те фильмы, потому что мы с Давидом снимали их с удовольствием, но с госпожой Постюма я, наверное, немножко переборщил. По-моему, ты права, Мириам. В конце концов, они тоже люди, учителя. Я зашел слишком далеко. Мне жаль.

– Ладно, – сказала Мириам.

И тогда Герман нагнулся, обеими руками взялся за личико Мириам и прижался лбом к ее волосам.

– Ты не спустишься теперь к нам? Давид тоже растерялся, но он очень хочет, чтобы ты вернулась.

Герман повернул голову; его щека оказалась на волосах Мириам, а лицо было обращено к Лауре, не к Стелле.

И когда он предлагал Мириам снова спуститься к ним, он подмигнул Лауре.

32

Об этом подмигивании Лаура вспомнила на берегу, когда Герман пошел рядом с ней. Они уже миновали чертополох и заводи, Давид, Мириам и Стелла были уже у самой полосы прибоя, а Рон, Михаэл и Лаура притормозили, чтобы подождать Германа, но он, не отнимая камеры от лица, жестами показал, чтобы они шли вперед. Вдалеке, в стороне Кнокке, виднелась маленькая точка, которая могла быть только Лодевейком.

Без какого-то заранее намеченного плана Лаура замедлила шаг, когда Рон и Михаэл пошли дальше, к остальным, уже дошедшим до линии прилива. Камера все так же была перед левым глазом Германа, правый глаз он зажмурил. За шумом прибоя и ветра Лауре было слышно, как внутри камеры что-то тарахтит, – тарахтенье было усталое, как от старого несмазанного механизма.

Сначала Герман снимал пляж – буквально пляж, он направил объектив вниз, на песок. Потом он прошел мимо Лауры и полуобернулся. Шагая спиной к морю в нескольких метрах впереди нее, он медленно поднимал камеру, пока объектив не стал смотреть ей в лицо.

– Теперь я собираюсь кое-что тебе сказать, – сказал Герман. – Не надо ничего отвечать, если не захочешь, но тогда у меня хотя бы на будущее что-то останется. На пленке.

Он говорил очень тихо, и все-таки Лаура невольно посмотрела мимо Германа на других, но они были слишком далеко, чтобы что-то услышать за шумом волн, подумалось ей. Она снова посмотрела на объектив камеры и на зажмуренный правый глаз Германа.

– Я всегда хотел только тебя, Лаура, – сказал он. – Всегда. Я думал, что, может быть, это пройдет, но делалось только хуже. Не надо ничего говорить, хватит и того, что ты продолжаешь смотреть. Я это вижу, я могу это видеть.

Он встал, всего в трех метрах от нее он замер. Теперь можно сделать одно из двух, обдумывала Лаура: можно идти дальше, мимо Германа и камеры, прочь из кадра. Из его кадра, из их кадра – навсегда. Или остановиться.

Она сделала еще три шага и остановилась. Она смотрела прямо в объектив камеры. Она ничего не говорила, она думала то, что хотела сказать.

– Со мной это было сразу, – говорил Герман. – На вечеринке у Давида, с первого раза. А с тобой, Лаура, это тоже было сразу? На той вечеринке?

Она ничего не ответила, она не кивнула и не покачала головой. Она продолжала смотреть прямо в объектив.

«Да, – думала она, – со мной тоже».

33

В тот вечер после ужина Герман снова поставил проектор на кухонную лесенку и повесил простыню на окно.

– Есть еще один фильм, который я хотел бы вам показать, – сказал он. – Кое-что, до чего мы не дошли вчера. Он взглянул на Мириам и улыбнулся. – Но обещаю тебе, Мириам, больше никаких глупых шуток. И уж во всяком случае над другими.

Они все расселись на диване, в удобном кресле и на менее удобных стульях вокруг обеденного стола.

– Это ненадолго, – сказал Герман, объясняя, почему на этот раз он не расставил стулья, как в кинозале. – Но меня очень интересует ваше мнение.

Сначала на простыне появилось дрожащее светлое пятно, потом в кадре проступили прописные буквы названия, черным фломастером написанные на куске картона: «ЖИЗНЬ РАДИ СМЕРТИ».

– Михаэл… – сказал Герман.

Михаэл взял саксофон, облизал трость и сжал губами мундштук.

– Михаэл обеспечит нам саундтрек, – сказал Герман. – Без музыки будет не то.

На простыне появился накрытый обеденный стол, на противоположных сторонах которого сидели за едой мужчина и женщина; над столом висела старинная лампа.

– Мои родители, – сказал Герман. – Больше я ничего не скажу. Вы должны просто смотреть.

Мужчина и женщина за столом не смотрели друг на друга, они орудовали ножом и вилкой в еде, лежащей у них на тарелках. На переднем плане стояла еще одна тарелка. Эта тарелка была пуста.

Очень медленно камера стала наезжать. Михаэл заиграл. Простая, немного грустная мелодия показалась Лауре смутно знакомой, но она не могла сразу понять откуда – из какого-то фильма, подумалось ей.

Камера опустилась, оператор занял свое место на оставшемся стуле, теперь он показывал крупным планом пустую тарелку, потом направил камеру на мужчину, на отца Германа.

Мужчина еще некоторое время продолжал жевать, потом поднес к губам салфетку, вытер уголки рта, а после этого посмотрел прямо в объектив. Лаура заметила что-то в его взгляде, будто он изо всех сил старался смотреть весело, но его глаза оставались пустыми и тусклыми. Теперь уголки его рта поднимались в безуспешной попытке улыбнуться. Продолжая смотреть в объектив, он что-то сказал – звука не было, они не смогли ничего разобрать, но губы шевельнулись, произнося какую-то короткую фразу. Быстрым движением камера повернулась к другой стороне стола, и в кадре появилась женщина, мать Германа. Она тоже смотрела прямо в объектив. На ней были очки в черной оправе с приподнятыми наружными уголками, придававшими ее лицу что-то кошачье. Женщина тоже улыбалась сыну – это была вымученная улыбка, печальная, но искренняя. В кадре появилась рука с бокалом вина, мать Германа сделала глоток, потом – быстро – еще один, глядя не в объектив, а прямо перед собой, на то место на другой стороне стола, где находился отец Германа. Взгляд был скорее отсутствующим, словно она смотрела на медленно угасающий огонь. Камера снова пришла в движение, – по-видимому, оператор встал со стула и медленно пошел назад, пока в кадре не оказался весь обеденный стол с обоими родителями за едой.

– Я знаю, что это, – сказал Лодевейк, когда Герман выключил проектор, а Михаэл перестал играть. – Эта музыка.

– Почему это называется «Жизнь ради смерти»? – спросил Рон.

– Так скажи, Лодевейк, – сказал Герман.

– Это играют на военных похоронах, – сказал Лодевейк. – В Америке. Арлингтон! Я вспомнил, такое военное кладбище, под Вашингтоном кажется, со всеми этими рядами белых крестов. Не так давно я видел по телевизору документальный фильм о вьетнамской войне. Такой гроб с американским флагом на нем, а потом военный с трубой. Черт, труба, а не саксофон! Но это было красиво, Михаэл. Жаль, я не знал, что ты так хорошо играешь, ты мог бы сыграть это, когда хоронили маму.

Все помолчали; наверное, они снова вспомнили похороны мамы Лодевейка, подумала Лаура. Ее хоронили несколько месяцев назад, в холмистом парке где-то у самых дюн, а поскольку отца Лодевейка тоже уже не было, то Лодевейк, как единственный сын, уладил все сам – от цвета открыток с траурным извещением (лиловая кайма вместо обычной черной) до музыки (две французские песни, любимая музыка его мамы: «Опавшие листья» в исполнении Ива Монтана и «Под небом Парижа» в исполнении Жюльетт Греко). Лодевейк во всем следовал распоряжениям матери. Вскоре после летних каникул, за несколько недель до ее смерти, он проснулся ночью от какого-то звука, а встав, чтобы пощупать у матери пульс, обнаружил ее сидящей в большом кресле у окна гостиной; в то время она уже едва могла передвигаться самостоятельно, и, если разобраться, это было чудо, что она сумела перебраться с кровати в кресло. У нее была настоящая медицинская кровать, как объяснил Лодевейк друзьям: с изголовьем и изножьем, которые регулировались электромотором, с металлическими поручнями по бокам и стойкой с подвесной ручкой, держась за которую мать могла сесть, а еще – с тревожной кнопкой, на которую она могла нажать, после чего раздавался звонок, и не только у них в квартире, но и в квартире помогавшей им соседки.

В ту ночь мать в белом пеньюаре сидела у окна с блокнотом на коленях, занавески были раздернуты, лампу она не включала и писала при скудном освещении с улицы.

– Ах, мальчик мой, – сказала мать, увидев сына, стоящего в дверном проеме; она дышала с трудом, и в полутьме Лодевейку было видно, как поднимается и опускается ее грудь. – Ах, мой мальчик.

В блокноте она записала последние распоряжения о своих похоронах и список людей, которым можно прийти. Совсем коротко: как нужно указать ее имя в траурных извещениях, и что она хочет быть кремирована, и что гроб должен оставаться закрытым.

– Иногда в гробу делают окошечко, – рассказал друзьям Лодевейк. – Окошечко, через которое можно бросить прощальный взгляд на покойного. Этого она не хотела. За последние недели ее лицо совсем пожелтело. И отекло. Она не хотела, чтобы ее видели такой, в те недели перед смертью она уже не принимала гостей; она хотела, чтобы ее запомнили с ее собственным лицом.

Так она и записала; все поместилось на одном листочке из блокнота. Сначала ее полное имя – имя, фамилия ее мужа, черточка, а потом ее девичья фамилия, – под которым слово «кремировать», а сразу под ним еще два слова о том, чтобы ни в коем случае не делать окошка: «Гроб закрыть».

Остаток странички в блокноте был заполнен именами людей, которым можно было прийти на похороны. В самом низу она написала: «Друзья Лодевейка?» – это было на его усмотрение, кого из своих друзей и сколько их (или совсем никого) он хочет позвать.

Лодевейк взял стул и сел рядом с ней. Сначала они какое-то время молча сидели в темной комнате друг подле друга, но потом мать вдруг сказала, что ей больше всего жаль, что она не сможет увидеть спину Лодевейка.

Она говорила очень тихо, Лодевейку пришлось наклониться и приблизить ухо к ее губам, чтобы разобрать слова.

– Что ты говоришь? – спросил он. – Что с моей спиной?

Прошла, может быть, целая минута, прежде чем мать ответила.

– Что я не смогу увидеть, как ты идешь в мир, – сказала она наконец. – Что меня там уже не будет.

Они уже прошли ту стадию, когда врали друг другу, этап, на котором мать еще регулярно спрашивала Лодевейка, не плохо ли она, по его мнению, выглядит, а Лодевейк каждый раз отвечал, что гораздо лучше, чем могло бы быть, – потому что тогда он еще полагал, что именно это она и хочет услышать. Как-то днем она попросила его принести ей зеркало – зеркальце из ее косметички, – и Лодевейк сделал вид, будто долго ищет его в ванной (эту косметичку он нашел сразу, в ящичке, между губной помадой и карандашами для глаз, которыми мать тоже уже давно не пользовалась), а потом вернулся сказать, что не смог его найти, но тем временем мать, к счастью, заснула. А через час, когда она проснулась, она не вспомнила о зеркальце – во всяком случае, больше не заводила о нем речи.

Да, та стадия уже миновала. Поэтому Лодевейк не сказал ничего вроде «О чем ты говоришь? На следующий год у меня выпускной экзамен. В любом случае ты при этом будешь». Он совсем ничего не сказал, только положил руку на ее руку, обхватив пальцами тонкое запястье.

– Вообще-то, я очень счастлива, – сказала мать. – Я рада, что у тебя такие хорошие друзья. Это делает меня счастливой. Что вскоре ты сможешь опереться на своих друзей.

За несколько месяцев до этого, перед летними каникулами, когда мать еще могла ходить, пусть и еле-еле, – после каждых нескольких шагов ей приходилось останавливаться, чтобы отдышаться, – как-то в субботу они пошли купить селедки в ларьке за углом. Лодевейк договорился на тот день с друзьями, они собирались идти на поп-концерт в Амстердамском лесу, и он уже стоял в куртке у двери, когда мать позвала его.

– Мне вдруг ужасно захотелось селедки, – сказала она.

Лодевейк предложил быстренько сбегать ей за селедкой, но увидел выражение ее глаз. Дойдя до ларька, мать устала настолько, что не могла стоять, и продавец вынес ей из задней двери пластиковый стул.

– Я хочу сказать тебе еще одну вещь, мой дорогой мальчик, – сказала тогда мать. – И ты должен это хорошенько запомнить. Ты такой, какой ты есть. И всегда оставайся собой.

Лодевейк подождал, потому что думал, что за этим последует еще что-нибудь, но мать только тяжело дышала в темноте. Он подумал, что завтра после уроков принесет ей селедку. Две селедки, они будут есть селедку вместе. Вскоре после этого он взял мать на руки и отнес ее обратно в постель. Она уже почти ничего не весила, была не тяжелее сумки с продуктами.

Еще Лодевейк устроил так, чтобы на похоронах, после двух французских песен, гроб не исчезал в полу. Ему объяснили, что это стандартная процедура: когда заканчивается последний музыкальный номер или последняя речь, гроб уходит вниз. Опускается этажом ниже, где находятся печи для кремации. Но это показалось Лодевейку слишком театральным. «Да нет, даже не театрально, – сказал он. – Чистый китч». Ему вспомнились слова матери о том, что он такой, какой есть. Сам. Не было никаких речей. Когда отзвучала песня «Под небом Парижа», все медленной процессией прошли мимо гроба и вышли на улицу. День стоял погожий, все были рады снова оказаться на воздухе; как вспоминала Лаура, там росли толстые старые деревья и свистели птицы. Где-то недалеко за кладбищем послышался сигнал железнодорожного переезда, а потом шум проходящего на высокой скорости состава. В траурном зале можно было что-то выпить и закусить, но почти все быстро схватили свои бокалы и чашки кофе и вышли наружу. Там они еще немного поговорили, стоя под деревьями. Кое-где уже смеялись. Кроме их дружеской компании, было несколько дальних родственников матери Лодевейка, сестра и какие-то племянники и племянницы, несколько коллег из администрации музыкальной школы, где она работала последние шесть лет, после смерти мужа. От Лауры не ускользнуло, что они украдкой посматривают на ее отца. Само известное лицо, как всегда, делало вид, что этого не замечает. Было еще полдвенадцатого, а Лаурины родители – только они одни из всех присутствовавших – налили себе по бокалу красного вина. Лаура слышала, как ее отец сказал Лодевейку, что музыку выбрали красивую, а потом заговорил о том, что однажды у его политического обозрения была гостьей женщина, университетская преподавательница, написавшая книгу о преодолении скорби.

Сначала была договоренность, что Лодевейк переедет к сестре своей матери, но эта сестра жила в Арнеме, в городе, где «должно быть, никто не захотел бы жить», как это сформулировал Лодевейк. Если бы он переехал в Арнем, ему пришлось бы пойти в новую школу, а что, вероятно, еще хуже – он оказался бы на непреодолимом расстоянии от своих друзей. А друзья, как постепенно поняла и его тетя, были очень нужны Лодевейку в это тяжелое время – возможно, гораздо нужнее, чем дальняя родственница, которую он видел разве что в детстве, когда его четыре раза в год водили к ней в гости по воскресеньям. Тогда тетя решила было временно переселиться в Амстердам, но вскоре, к немалому облегчению Лодевейка, отказалась от этой затеи – от этого «ужаса», как он сам это назвал, – ввиду ее непрактичности.

Ближе к концу похорон, когда почти все уже готовились ехать обратно в Амстердам, Лаура стояла рядом с Лодевейком, а тетя подошла к нему попрощаться. Как и мать Лодевейка, это была маленькая женщина, поэтому она встала на цыпочки, чтобы расцеловать его в обе щеки.

Только она от него отвернулась, как Лодевейк вытер щеки тыльной стороной руки и состроил Лауре рожицу.

– Мать ее, – сказал он тихо, но Лауре показалось, что все-таки слишком громко. – Избавился, слава богу.

Лаура невольно рассмеялась.

– И что теперь? – спросила она. – Что ты собираешься делать?

Лодевейк шагнул к ней и обнял обеими руками:

– Лаура, я теперь бедный сирота. Ты будешь хорошо обо мне заботиться?

Он положил голову ей на плечо, прижимая ее к себе, но потом снова посмотрел на нее. На его лице была широкая улыбка – она выражала в первую очередь облегчение, поняла Лаура.

– Ты же знаешь, что всегда можешь прийти к нам, – сказала она. – Поесть, переночевать – места хватит.

– Спасибо. Но сначала посмотрю, как пойдет дело в одиночку. Открою окна. Прежде всего надо избавиться от этого больничного запаха.

Через несколько дней после похорон Лаура зашла к Лодевейку, и ей бросилось в глаза, как светло стало в доме, гораздо светлее, чем когда его мать была еще жива. На столе в гостиной стояли коробки из-под пиццы, а в коридоре громоздились десятки мусорных мешков.

– Что в них во всех? – спросила Лаура.

– В основном мамина одежда. И все эти кофты и свитеры, которые она мне вязала.

Лаура взглянула на него, она хотела что-нибудь сказать, но не нашлась.

– Это нужно сделать сейчас, – сказал Лодевейк. – Потом, может быть, я стану сентиментальным. Тогда я могу привязаться не к тем вещам. Хочу начать с чистого листа. Еще пахнет?

– Что?

– Больничный запах. Он засел везде. В занавесках, в постельном белье, даже в моей одежде. Но я все вымыл и трое суток спал с открытыми окнами.

Лаура принюхалась; она что-то чувствовала, но это был запах не больницы, а скорее моющих средств и мыла – и легкий запах лука, который, наверное, исходил от коробок из-под пиццы.

– Все еще не можешь выкинуть из головы Германа, да? – внезапно спросил Лодевейк.

– Что? – сказала Лаура. – О чем ты говоришь?

«Не краснеть, – мысленно приказала она себе. – Сейчас не краснеть».

– Лаура, дорогая моя, не надо передо мной прикидываться дурочкой. Я же видел, как ты смотрела на него на похоронах. Как ты все время на него смотрела. И не могу с тобой не согласиться. Он немножко тощий, и это точно не Мик Джаггер, но на твоем месте я бы знал, что делать. Да и на своем тоже. Этот тип. Не совсем мужественный. Чудесный! Я мог бы смотреть на него часами.

Лаура посмотрела Лодевейку в глаза и увидела что-то, чего еще никогда не видела: нового Лодевейка, Лодевейка, который больше не будет носить никаких вязаных кофт, который отныне, как заклинала его мать, будет таким, какой он есть; который изгнал больничный запах и будет самим собой.

– Рон только что спросил тебя, почему ты назвал этот фильм «Жизнь ради смерти», – сказала Мириам. – Мне это тоже любопытно.

– Очень рад, что ты задаешь этот вопрос, – ответил Герман, который тем временем снова уселся за обеденный стол. Сначала было похоже, что он подтрунивает над Мириам, – по крайней мере, он сделал наигранно серьезную мину и зажмурился, – но потом опять открыл глаза и улыбнулся ей. – Что вы задаете этот вопрос. Нет, правда. Жизнь ради смерти. Потому что это так и есть, это то, что мы видим. Двое взрослых людей, которым больше нечего сказать друг другу, просто продолжают жить. Они остаются вместе ради детей, как это принято называть. Но единственный ребенок в доме – это я. Меня они ни о чем не спрашивали. А жаль. Я вижу все это со стороны. Я мог бы дать им совет.

– Но ведь у твоего отца есть другая? – сказала Мириам. – Ведь может быть так, что он больше всего хочет уйти к этой другой женщине, но не решается. Именно потому, что у него есть ребенок. Потому что у него есть ты.

Лаура увидела, как взгляд Германа внезапно стал жестче; это продолжалось, может быть, не дольше секунды, Лаура огляделась вокруг, посмотрела на остальных, но она была почти уверена, что никто, кроме нее самой, этого не заметил.

– Если бы отец поинтересовался моим мнением, я бы ему настоятельно посоветовал как можно скорее проваливать к своей славной новой подруге, – сказал Герман. – Мне не доставляет никакого удовольствия, что он продолжает сидеть за столом с таким непроницаемым, скучным лицом. Возможно, Мириам, у тебя родители веселые? Не знаю. Наверное, такие бывают. Я знаю нескольких таких. У Лауры, например, хорошие родители.

Услышав свое имя, Лаура испугалась; она не решалась посмотреть на Германа, но потом все-таки посмотрела. И Герман посмотрел на нее. Она сосчитала до трех, потом отвела взгляд. И сразу почувствовала жар на лице; она провела пальцами по щекам в надежде, что никто этого не увидел. Как он на нее смотрел! Так на нее еще никогда не смотрел ни один мальчик. Она хорошо разбиралась в широком спектре взглядов, которые бросали на нее мальчики: томные взгляды, требовательные взгляды, безнадежно влюбленные взгляды, но прежде всего – обреченные взгляды; да, если что-то объединяло их все, то это, наверное, признание, которое в них читалось, – что у этих мальчиков нет ни малейших шансов. Что она, Лаура, для большинства из них просто на недосягаемой высоте.

Герман смотрел иначе; если разобраться, он никогда не бросал на нее безнадежных взглядов, как она впервые поняла только сейчас. С самого начала. С тех пор, как заговорил с ней возле пустого стола на вечеринке у Давида («Ну, значит, ты Лаура»), до объяснения в любви, произнесенного среди молчания на берегу всего несколько часов назад.

«Если бы мы были здесь одни, – сказал он за те три секунды, пока удерживал ее взгляд, – мы бы знали, что нам делать. Нам пришлось ждать этого долгие месяцы, Лаура, мы многое упустили».

– И все-таки «Жизнь ради смерти» заставляет думать скорее о чем-то позитивном, – сказала Мириам. – Не о том, что ты уже мертв и просто продолжаешь жить, но как раз о том, чтобы выжать из жизни все, прежде чем умрешь. Понимаешь, что я хочу сказать?

Герман смотрел на нее; на этот раз его взгляд не стал жестче, а на лице появилась веселая улыбка.

– Видали, как это просто? – сказал он накануне вечером Стелле и Лауре, после того как извинился перед Мириам.

Они стояли под лестницей, ведущей на чердак, Мириам пошла в ванную, чтобы смыть самые ужасные следы рыданий.

– Она не так уж умна, – сказал Герман. – Она просто слишком чувствительна, и мне это даже нравится.

Позже в тот же вечер Мириам устроилась на диване со сборником кроссвордов. Герман поднял брови, потом подтолкнул Михаэла, а за ним Лодевейка и Рона.

– И что же это мы делаем, Мириам? – спросил он, явно не в силах больше сдерживаться.

Мириам так углубилась в свой кроссворд, что не сразу услышала его вопрос.

Лаура вспомнила, как напряженно все замолчали, когда после этого Герман саркастическим тоном выкрикнул:

– Кроссворд! – А потом еще раз, с другим ударением: – Кроссворд!

– Да, а что с ним не так? – спросила Мириам.

– Ничего, – ответил Герман. – Совсем ничего. Кроссворды существуют, это данность, с которой нам приходится жить. Пока кто-то испытывает потребность их решать, все в порядке.

– Что опять за трепотня, Герман? Это тоже, что ли, запрещено? Как и все остальное? Телевизор, газеты и – как ты это называешь-то? – «несамодельная музыка»? Можно только читать очень интересные книги? Ну, лично я не люблю читать, а телевизора здесь нет. Так, может быть, мне все-таки разрешается сделать что-нибудь для себя самой, чтобы не скучать? Или только сидеть тихо и погружаться в размышления?

Лаура бросила быстрый взгляд на Германа, а потом на остальных. Давид снова изучал что-то на штанине своих джинсов. Рон и Михаэл сидели по бокам от Германа, сложив руки на груди; они смотрели на Мириам почти с укором, словно она сделала что-то такое, чего нельзя терпеть; Лодевейк сидел в удобном кресле возле печки и читал или делал вид, что читает, Стелла сидела за обеденным столом и что-то писала – наверное, письмо: регулярно, через два дня на третий, она писала длинные письма маме.

Герман же смотрел на Мириам без всякого укора, казалось, что он просто забавляется.

– Мириам, – сказал он, – ты не должна сразу принимать все на свой счет. Но ты сама это говоришь. Мне от тебя ничего не надо. Но размышления явно наводят на тебя скуку. По крайней мере, ты так говоришь. Правильно? Тебе скучно, когда ты размышляешь?

Мириам опустила сборник кроссвордов на колени, она глубоко вздохнула и постучала ручкой по верхним зубам.

– Герман, что не так с кроссвордами? Ты все еще не можешь этого объяснить.

– Да все с ними так, я уже сказал. Я только спрашиваю себя, что происходит в голове у того, кто ищет синоним для слова «парусник». Из семи букв. Ничего не могу с этим поделать, но, по-моему, это значит убивать время. А время не надо убивать. Время – наш друг. Пока мы учимся его переживать.

И тут Мириам удивила Лауру – а может быть, и всех – тем, что разразилась громким хохотом.

– Ой, Герман! – сказала она. – Как замечательно! Мы получили урок йоги. Или медитации? Какие именно упражнения надо делать, чтобы пережить время? Нашего друга время?

Но, может быть, еще удивительнее была реакция Германа; полсекунды он молча таращился на Мириам, а потом тоже расхохотался.

– Извини, – сказал он со смехом. – Да, я теперь тоже это слышу. Как сам говорил. Я попробую еще раз – с твоего позволения, Мириам. Что происходит в твоей голове, когда ты решаешь кроссворд?

Лауре снова показалось – но на этот раз она была не так уверена, – что, кроме нее, никто не заметил полсекунды полной паники в глазах Германа, когда Мириам над ним смеялась. Он очень быстро овладел собой, это верно, за полсекунды он нашел выход из положения.

– Я думаю о всяких вещах, – сказала Мириам. – Над чем-то ломаю голову. И тогда принимаюсь за кроссворд. Уже через десять минут я забываю, о чем думала, о чем беспокоилась. Я занята, я что-то решаю. Что-то вне меня самой. Что-то, что не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моему ограниченному образу мыслишек. Через час кроссворд решен. И я совсем забыла, над чем ломала голову. Всем советую.

– О’кей, – сказал Герман. – Ясно. Мне совершенно ясно.

Хотя в его словах все еще звучало какое-то сомнение или двусмысленность, тон его больше не был саркастическим – он улыбался Мириам.

– Больше не буду тебе мешать.

Это было накануне вечером. Лаура вспомнила, что от этого внезапного взаимного уважения между Германом и Мириам ей стало совсем не по себе. Между этими двумя не должно быть такой приязни. Она спросила себя, так ли уж глупа Мириам, как расценил ее Герман, – и не понял ли тем временем он сам, что ошибался.

В конечном счете Лаура предпочла бы, чтобы произошло новое столкновение и истерика, она даже подумала, не спровоцировать ли их, – но решила, что это было бы шито белыми нитками.

Теперь она была рада, что промолчала. За один вечер из «самой глупой» девочки в компании Мириам превратилась в союзника. Это еще может пригодиться впоследствии, когда Герман расскажет все Стелле. Других ей бояться нечего, подумала она. Михаэл и Рон во всем, что они делали или говорили, прежде всего оглядывались на Германа. Давид как был, так и оставался лучшим другом Германа, хоть и бесхребетным. Если разобраться, то один Лодевейк продолжал думать независимо. Лодевейк всегда прямо говорил, что думает, – а зачастую еще и не подумав, – и он несомненно стал сильнее с тех пор, как умерла его мать.

Лаура посмотрела на Стеллу, которая сидела рядом с Германом, небрежно обняв его за плечи. Вскоре после ужина Герман объявил, что пойдет в сад выкурить сигаретку, а Лаура со стопкой грязных тарелок пошла на кухню, и на ходу он слегка тронул ее за руку.

Лаура нашла его за сарайчиком.

– Я скажу ей сегодня же вечером, – сказал он.

– Когда сегодня вечером?

– В любом случае до того, как пойдем спать. Это мучительно. Это становится ужасно. Но все-таки странно, что… ну да, это просто странно.

Лаура наклонилась к нему. От него пахло сигаретным дымом, он и в самом деле был ужасно тощий под футболкой, через кожу она ощущала выступающие сбоку кости, а потом, когда кончики ее пальцев скользнули вверх по его телу, – ребра. Но его язык был не таким неловким, как она ожидала после подробных отчетов Стеллы.

– Все, идем в дом.

Он с мягкой настойчивостью оттолкнул ее от себя, он дышал тяжело.

– Если кто-нибудь нас так увидит… если они нас тут застукают…

Он слегка потянул ее за волосы.

– Будет нехорошо, – сказал он.

Было уже за полночь. Они еще немножко поболтали о фильме, в котором Герман снял своих родителей. В конце концов Герман согласился с Мириам, что «Жизнь ради смерти», возможно, не самое удачное название. Потом он еще что-то рассказал о сценарии более длинного фильма, который они начали вместе с Давидом. Игрового фильма о восстании в средней школе. Восстание поднимется после того, как учитель несправедливо выгонит из класса девочку, но, конечно, брожения среди школьников начнутся уже задолго до этого. Сначала это будет чисто идеалистическое восстание, бунт против несправедливости, но постепенно пройдут дни и недели – восставшие завладеют всей школой, учителей запрут в спортивном зале, здание школы окружат полиция и военные, – и лидеры бунтовщиков столкнутся с необходимостью принимать все более трудные решения. Чтобы доказать свою силу, они заставят учителя с завязанными глазами встать у окна одного из классов.

– Все остальные окна заклеены газетами, – сказал Герман. – И тогда есть несколько вариантов. Или школьникам некуда отступать, и они должны что-то сделать с этим учителем, потому что иначе будет неправдоподобно, или учитель с завязанными глазами станет для военных сигналом к штурму школы. Восстание будет подавлено с применением грубой силы.

И в эту самую минуту Стелла встала и потянулась.

– Думаю пойти наверх, – сказала она. – Ты идешь? – обратилась она к Герману.

– Я тут подумал… – начал Герман, но умолк.

– Что? – спросила Стелла.

– Не сходить ли нам… Не знаю…

Он тоже встал, на Стеллу он не смотрел.

– Вообще-то, мне хочется прогуляться перед сном. Просто вдвоем с тобой.

Все дело в книге

34

– Я хотел вам сказать, – начинаете вы, но умолкаете: с ревом двигателя и скрежетом тормозов на нашу улицу поворачивает грузовик, и продолжать разговор становится невозможно.

Ожидая, пока грузовик проедет – на белом кузове синими буквами написано название фирмы, которая занимается переездами, номер ее мобильного телефона и адрес сайта, – я разглядываю ваше лицо.

Мы стоим на углу возле мусорных контейнеров; я только что бросил в контейнер мешок с мусором, а когда выпрямился, вы уже стояли рядом. Тогда у вас на лице было задумчивое выражение, словно вы старались припомнить, кто же я такой; теперь ваше лицо выражало нечто, что, наверное, могло бы сойти за неловкость или застенчивость. Оно вам не идет, неловкое или застенчивое выражение лица: кажется, будто все ваши мимические мышцы сопротивляются ему, – может быть, с вами это впервые и вы еще недостаточно хорошо знаете, как оно делается.

С пыхтением и свистом грузовик останавливается перед кафе на противоположной стороне; двое мужчин в синих джинсах и белых футболках, на которых теми же синими буквами напечатано название фирмы, выскакивают из кабины и открывают задние двери кузова.

– Я хотел бы вас еще раз поблагодарить, – говорите вы.

Поднимаю брови и вытираю руки о заднюю часть джинсов. Могу спросить вас, за что вы хотите меня поблагодарить, а могу и пропустить этот вопрос, сразу давая понять, что знаю, на что вы намекаете.

– Ах, да ничего особенного, – выбираю я второе.

Любой сделал бы то же самое. Но этого я не говорю. Кроме всего прочего, это неправда. Любой другой сделал бы совсем не то, что я. Нет, это тоже не так: во всяком случае, любой другой никогда не сделал бы того, что сделал я, по той же причине.

Сказать нам больше нечего, поэтому теперь мы оба смотрим на грузовик перед кафе, в которое между тем вошли оба грузчика.

– Нет, в самом деле, – говорите вы. – Не надо так говорить. Моя жена весьма признательна. И я тоже.

Те мужчины снова выходят на улицу со штабелями стульев.

– Один раз у них не было молока, в другой раз пришлось ждать целых полчаса, пока они удосужатся принести на террасу пиво, – говорю я. – За это время пена, конечно, опала. Но я не предполагал, что все кончится так быстро.

– Я все думал, – говорите вы. – О том, что вы у меня тогда спросили. В прошлую субботу. В библиотеке.

– Вы сказали, что больше не даете интервью. Почти никогда. Только в виде особого исключения.

– Да, это верно. Но я готов сделать такое исключение. Для вас. Как же вы сказали, для чего это?

– Для…

Я вдруг забыл, что сказал в библиотеке. Для сайта в интернете? Могло быть и так, но я действительно не мог вспомнить.

– Это будет серия, – говорю я. – Серия интервью, в которых писатели…

– Вам удобно в следующий вторник? – перебиваете вы меня.

– Вторник? Отлично.

– Тогда договорились. На несколько дней мы опять поедем в Х., но в любом случае вернемся в понедельник вечером. Во вторник будет ежегодный Книжный бал в городском театре. Там нам надо быть только в девять. Так что если вы сможете прийти часов в пять…

35

Мы сидим в вашем кабинете – простой письменный стол, дорогое рабочее кресло, книжные шкафы; ваша жена принесла кофе и печенье.

Волнуетесь перед сегодняшним вечером?

И да и нет. В какой-то мере хочу уклониться от него, но это всегда быстро проходит, стоит мне пройти по красному ковру. Вы ничего не снимаете?

Нет, это не нужно.

Но вы ничего и не записываете.

Нет.

Вы все запоминаете?

Не думаю. Но это тоже не нужно. Дело в целостности. Разве не вы это сказали: «У писателя не должно быть желания все запомнить, гораздо важнее уметь забывать»?

Я имел в виду прежде всего то, что надо уметь отделять полезные воспоминания от бесполезных. Удобно, если за нас это делает сама память. Но так, вообще-то, никогда не бывает. Мы запоминаем вещи, которые никогда не пригодятся. Номера телефонов. Я где-то читал, что, запоминая номера телефонов, мы неправильно пользуемся своей памятью. Номера телефонов можно записать. А потом забыть. Чтобы освободить пространство памяти для более важных воспоминаний.

Вам нужны такие вечера, как сегодня?

Что вы имеете в виду?

Я имею в виду, обязательно ли это. Не могли бы вы, например, с тем же успехом остаться дома?

Нет, это точно не обязательно. Но, как я уже говорил, так заведено. Видеться с друзьями. Разговаривать с коллегами, с которыми только там и разговариваешь. Раз в год. Со многими из них одного раза в год более чем достаточно.

Вообще-то, я просто имею в виду, нужно ли показываться. Помогает ли ваше присутствие, чтобы вас не забывали?

Ах, да что изменится, если разок не появиться? Писателя, который больше не пишет, забудут быстрее, чем писателя, который больше никогда не покажется там. С другой стороны, это же действительно всего раз в год. Если пойти, придется меньше объяснять, чем если не ходить.

Вы только что сказали о друзьях и коллегах. Она существует, дружба между писателями? Или они все-таки остаются в первую очередь коллегами?

У меня среди писателей больше коллег, чем друзей, если вы это имеете в виду. Несколько из этих коллег случайно оказались также моими добрыми друзьями.

Вы говорите «случайно». Вы имеете в виду, что общая профессия и дружба мешают друг другу?

Нет, напротив. По-моему, можно быть очень хорошими друзьями с коллегой, чьи книги не очень хочется читать. Конечно, бывает и наоборот: человек, которого считаешь хорошим писателем, в реальной жизни – несносная личность.

Это закономерность?

Закономерность? Как я должен это понимать?

Вы должны понимать это так, что, может быть, это происходит всегда. Что дружба возможна только между писателями, которые невысоко оценивают творчество друг друга. Что, следовательно, нельзя дружить с коллегой, который находится где-то рядом, который пишет похожие книги. Не говоря уж о коллеге, который лучше.

Существует зависть. Ревность. Почему я продаю гораздо меньше, чем писатель Р.? Почему Л. всегда сразу попадает в верхнюю часть списка бестселлеров? Я хочу сказать, что теперь несколько спокойнее отношусь к продажам, но раньше, когда я время от времени еще писал бестселлеры, у меня было такое ощущение, будто я постоянно должен извиняться. Извините, это хорошо продается. Находятся люди, которые хотят читать мои книги. Мне бесконечно жаль. В следующий раз постараюсь написать так, чтобы никому не захотелось прочесть.

Часто бывает, что у красивой девушки в лучших подругах – совершенно обычная. Совсем не уродина, нет, обычная девушка. Роль этой обычной девушки в том, чтобы подчеркивать красоту подруги. На дискотеке сразу становится ясно, что красивую девушку приглашает красивый парень, а обычная остается при пиковом интересе. В дружбе между писателями это тоже так? Успешный писатель предпочитает окружать себя не столь успешными? В качестве «друзей».

Вы провели меткое сравнение. Очень может быть. В самом деле, редко увидишь двух красивых женщин, которые были бы задушевными подругами. Слишком высока конкуренция.

Возьмем, к примеру, писателя Н.

А что такое с писателем Н.?

Сейчас это ваш наиболее явный конкурент. Возможно, в вашей возрастной категории – единственный конкурент.

В самом деле, на недостаток внимания ему жаловаться не приходится. Впрочем, совершенно заслуженно. Это я добавляю сразу. А «Сад псалмов», несомненно, его лучшая книга.

Вы в самом деле так думаете?

Ну да, давайте я скажу это иначе. Ее считают его лучшей книгой. Критики. У меня самого другой вкус, но в своем роде она хороша. Это и я вижу.

Но вам самому не хотелось бы ее написать?

Нет, совершенно точно нет. Я хочу сказать, как бы она ни была хороша, я считаю стиль… тему… как бы это сказать, слишком легкими. И это название. Почему бы не называть вещи своими именами?

Вы могли бы предложить лучшее название?

Нет, не так прямо. Я имею в виду, что должен был бы подумать. Но «Сад псалмов»… Не знаю, как будто такое название уже существовало, прежде чем писатель Н. его использовал. Это нехорошо.

Писатель Н. недавно поменял издателя.

Да?..

Он не прогадал на этой перемене.

Но все-таки на первом месте книга. Если книга не хороша, во всех этих постерах, расклеенных по городу, нет никакого смысла.

Вы в самом деле так думаете? Вы говорите почти как ваш собственный издатель. «Все дело в книге», – он же всегда так говорит? Но вы такого же мнения?

Качество всегда одерживает верх, в этом я убежден. Хорошая книга пробьется и без постеров, и без участия автора в непринужденной болтовне на разных ток-шоу.

Но разве время понемногу не меняется? Разве «Все дело в книге» – не другой способ сказать «Мы тут, во всяком случае, ни при чем»?

По крайней мере, в то время, когда еще многие покупали и читали мои книги, все это не было нужно.

Вы намекаете на «Расплату»?

«Расплата» была первым большим успехом, но некоторые книги, вышедшие после нее, тоже довольно долго продавались неплохо. «Час собаки»…

Однако чем дальше, тем меньше. «Год освобождения», конечно, все еще «новый М.». Но можно спросить, сколько изданий он выдержал?

Готовится переиздание. Но я сразу должен сказать, что тираж первого издания был довольно высоким.

Тогда о каком тираже идет речь?

Точных цифр я не назову. Но это такое количество, о котором дебютант может только мечтать.

До недавнего времени у вас с писателем Н. был один и тот же издатель.

Это верно.

В интервью по поводу выхода новой книги писатель Н. довольно нелестно отзывался о прежнем издателе.

В нашем кругу это нечто из ряда вон выходящее. Говоря «наш круг», я имею в виду писательское сообщество. Обычно так не поступают. Чтобы так пинали, вообще говоря, видишь только в футболе.

Но он, наверное, был прав?

В чем?

В том, что ваш бывший общий издатель – а теперь только ваш издатель – потерял всякое представление о реальности.

У него все еще впечатляющий капитал. В этом один ушедший автор ничего не изменит.

Но это все, наверное, авторы, которые стоят ближе к могиле, чем к колыбели, если можно так выразиться.

Возраст не играет здесь никакой роли. Есть множество примеров, когда писатели только в весьма солидном возрасте достигали полного расцвета.

Вы и себя относите к их числу? У вас есть чувство, что ваша лучшая работа еще впереди?

Об этом я никогда не думаю. Я просто перехожу от книги к книге. Если бы я знал, что уже написал свою лучшую вещь, то мог бы с тем же успехом остановиться.

Но между тем писатель Н. продает свою последнюю книгу в астрономических количествах.

Это так. Порадуемся за него от всей души. Я серьезно.

Вы когда-нибудь мечтаете о том, чтобы одна из ваших книг ворвалась в списки бестселлеров?

На это я могу ответить так же, как и на ваш предыдущий вопрос. О том, написана ли уже моя лучшая книга. Я не интересуюсь списками бестселлеров. Ни один уважающий себя писатель не должен этого делать.

Давайте поговорим о «Расплате». Самой успешной вашей книге. Вы тоже считаете ее лучшей из того, что написали?

Нет, совершенно определенно нет. Меня часто об этом спрашивают. Но мне кажется, что у меня были книги сильнее – как до нее, так и после. «Расплата» стала вести какую-то собственную жизнь. По-видимому, я задел какую-то струну. Открытый нерв.

И как вы думаете, что это была за струна?

Писателю не следует так уж стараться задним числом интерпретировать собственную работу. Это может парализовать его. Слишком глубокий анализ других тоже может стать смертоносным. Сартру потребовалась целая книга, чтобы осмыслить творчество Жана Жене. После этого Жене не написал ни слова. Хорошо, это все-таки дело прошлое. Я постараюсь ответить, хотя, думаю, этот ответ я уже не раз давал. Следовательно, не ждите, пожалуйста, ничего нового.

«Открытый нерв», вы сказали. Я и раньше слышал, как вы это говорили. Лично я считаю это более верным определением, чем струна.

Факты были известны. Это дело тогда всех шокировало. Двое юнцов – вообще-то, еще детей – убивают учителя. Во всяком случае, заставляют его исчезнуть. Труп так и не найден. Я это хорошо помню; в газетах, конечно, нельзя было помещать никаких фотографий виновников. В целях охраны их частной жизни. Но несколько журналов нарушили этот запрет. Мы получили возможность увидеть их лица. На классной фотографии. Эта девушка с длинными черными волосами. Юноша с белокурыми кудрями. В них никак нельзя угадать убийц. Указать на фотографии как убийц, даже теперь, по прошествии времени. Напротив. Девушка, несомненно, была самой красивой в классе. Но я смотрел прежде всего на юношу. Он тоже был недурен собой – возможно, привлекательнее большинства других мальчиков на той фотографии. Но не той красотой, которая нравится девочкам. Плохо помню, что в нем такое было. Несколько тонковатое лицо, хрупкое тело. Долговязый. «Что происходит с таким мальчиком, когда он оказывается избранником самой красивой девочки в классе?» – задался я вопросом. Я сразу увидел в этом рассказ. Сначала рассказ, потом он стал целой книгой. Он сделал это ради нее? Вот вопрос, который я перед собой поставил. На этот вопрос я попытался ответить, написав рассказ.

Но это не был открытый нерв.

Нет, открытым нервом была узнаваемость. Страхи всех родителей. Дети, которые на фотографии выглядят обычными, – возможно, убийцы. И не только страхи родителей. И страхи ровесников тоже. Это все еще одна из самых читаемых книг в средней школе. Тот мальчик или та девочка в одном классе со мной – не убийцы ли они? Не лежит ли в морозильнике у того симпатичного соседа, который всегда кормит кошек, когда мы уезжаем в отпуск, расчлененный труп его жены? Те, кого мы увидели на классной фотографии, – это же были нормальные дети. Даже не просто нормальные. Красивая девушка, привлекательный юноша. Не лузеры.

На той фотографии изображен еще кое-кто.

Вы ее видели?

В наши дни она вывешена в интернете. Там есть еще и другие снимки. Домик в снегу. Машина учителя. Заповедник, в котором он, возможно, зарыт.

Да, тот учитель тоже есть на классной фотографии. В свое время я вырезал ее из журнала и повесил у себя над письменным столом. Каждый день, прежде чем начать писать, я несколько минут смотрел на нее. Самое горькое в этом кадре – то, что он снят незадолго до убийства. Вот они сидят, думал я каждое утро. Вот сидит жертва, а вот сидят его убийцы. В одной и той же классной комнате. Он еще ничего не знает. Они тоже еще ничего не знают. По крайней мере, я из этого исходил. Что эта мысль возникла лишь гораздо позже.

Но в вашей книге эта идея возникает раньше. А не только в загородном домике, когда приезжает учитель.

С этим у меня были трудности. Я бился над мотивом. Или лучше сказать иначе: я никак не мог поверить, что они сделали бы это просто так. Или, другими словами, просто так – для книги неинтересно. С точки зрения драмы. С точки зрения драмы лучше, если убийство спланировано заранее.

И вы по-прежнему так думаете? Или, вообще-то, я хочу спросить: вы сами верили в убийство, совершенное «просто так», но решили, что для вашей книги такое убийство будет недостаточно драматическим?

Вопрос интересный. Я часто им задавался – и пока писал книгу, и позднее. Действительно ли там был мотив. То есть мотив-то, конечно, был. У этого учителя был роман с девушкой. Девушка с ним порвала, но он продолжает ее преследовать. Находит ее в загородном доме, где она проводит время со своим новым дружком. Мотивов хватает, можно сказать. Взрослый человек – взрослый хозяин положения – навязывается несовершеннолетним. Они могли бы на него донести. Проку от этого, пожалуй, было бы не много, но, по крайней мере, учителя бы уволили.

Но сейчас вы больше верите в «просто так»? В отсутствие мотива?

Есть целый ряд классических ситуаций, в которых с самого начала нарушено соотношение сил. В которых у глупых позиция иногда сильнее, чем у умных. У этой пары умных, лучше сказать. Армия, тюрьма. Сержант унижает новобранца, который умнее его. Тюремщики третируют заключенного. Соотношение сил в средней школе, по сути, такое же. Учитель средней школы не принадлежит к категории самых умных людей, и это еще мягко выражаясь. Учитель физики едва ли разработает новую теорию относительности. Как правило, это типы, потерпевшие крушение. Сломленные и неудовлетворенные. Несколько лет еще протянешь на пустых разговорах об идеализме и передаче знаний будущим поколениям, но в конце концов такой неудовлетворенный интеллект полностью пожирает себя изнутри. Дело не в том, что учителя стареют. Не это мешает им поддерживать порядок в классе. Изо дня в день они стоят перед целым классом таких же посредственных интеллектов, как и они сами. В принципе, это еще можно терпеть годами. Но каждый год среди учеников оказывается и несколько человек, которые умнее своих учителей. И вот это уже невыносимо. В точности как футбольный тренер, который раньше был в лучшем случае посредственным футболистом, учитель во всем будет вставать поперек дороги толковому ученику. Такой футбольный тренер не выводит своего сильнейшего игрока на поле. Такой учитель не может ставить низкие оценки ученику, который умнее его самого. И все-таки он это делает. Высокие оценки получает только старательный посредственный ученик. Уму выше посредственного в средней школе до смерти скучно. Вот ему и не получить больше шести с минусом баллов из десяти возможных. Так что неудовлетворенный учитель противодействует ему на других территориях.

На что в глубине души надеется такой неудовлетворенный учитель, так это на то, что ученик, доведенный до белого каления, выйдет из себя. В тюрьме можно унижать заключенного только до тех пор, пока он не заколет тюремщика. В казарме униженный новобранец вырвет автомат из рук сержанта и откроет огонь. Уволенный работник вернется на бывшее рабочее место и первым делом, прежде чем наложить на себя руки, прикончит начальника отдела кадров и его секретаршу. В средней школе такое происходит сравнительно редко. Когда один или несколько школьников наконец принимаются наводить порядок, это пока еще попадает в заголовки газет. В качестве breaking news[12]. Наша реакция – потрясение. Это приводит нас в ужас. В средней школе! Куда катится наш мир, если даже средние школы больше не безопасны? Но мы смотрим не дальше собственного носа. Что меня всегда удивляло, так это то, что подобное не случается гораздо чаще.

Ученика годами держит за дурака учитель – неполноценный посредственный ум. В один прекрасный день ученик принимает вызов и входит в класс, чтобы потребовать сатисфакции. Он восстанавливает естественное равновесие. Иногда такой ученик рубит сплеча и мстит всей школе. Невиновным. С объективной точки зрения это, может быть, и невиновные, но в конечном счете речь о приспособленцах, которые получают по заслугам. Паиньки, выскочки, которые в школьные годы из кожи вон лезли, чтобы прийтись по вкусу учителям. Опустившиеся размазни. В последующих обсуждениях все внимание приковано к виновникам. Наверное, они уже не первый год вели себя необычно. Разумеется, они смотрели агрессивные фильмы и играли в еще более агрессивные игры на своих приставках. В их книжных шкафах и в ящиках письменных столов обнаруживаются неправильные книги. Биографии Гитлера и Муссолини. Разумеется, одевались они тоже странно или экстравагантно, и у них были нарушены социальные контакты, потому что они уклонялись от школьных мероприятий. Можно только гадать, у кого больше нарушены социальные контакты – у ученика, мечтающего, чтобы его оставили в покое, или у ученика, добровольно предающегося всяким дебильным мероприятиям, которые развивают его «социальные навыки». В армии всегда есть такие социально умелые – те, кто первыми вызываются участвовать в массовой бойне. Тем, кто хорошо умеет действовать в группе, не составит труда согнать деревенских жителей на площадь. Чтобы поджечь дома, а потом отделить женщин от мужчин.

В своей книге вы выбираете точку зрения виновников. Я не хочу здесь решать, были ли они виновны в привычном смысле этого слова. Вам никогда не приходило в голову разыскать их? Спросить их самих, что там произошло? Или, точнее, что там могло бы произойти.

Конечно, я думал об этом. С одной стороны, мне было бы интересно узнать побольше. С другой стороны, я сразу понял, что это ограничит мою свободу. Мою авторскую свободу. Исчезновение учителя теперь стало лишь поводом. Остальное я мог конкретизировать сам. Как это называют, «отчасти основано на подлинных фактах». Я опасался, что если встречусь с тем юношей или той девушкой, то могу услышать от них что-нибудь, что подвергнет опасности мой роман, как я его задумал.

Следовательно, в мыслях он у вас уже был? Прежде, чем вы начали?

Нет, нет, совершенно точно нет. Я лишь имею в виду, что не хотел рисковать своей свободой, сталкиваясь с фактами. Мне нужен был простор для воображения. Какой была моя отправная точка, я уже сказал. Связь между теми двумя. Красивой девушкой и несколько менее красивым, но все же довольно привлекательным юношей. Кто над кем имел власть? В этом отношении учитель неинтересен. Он всего лишь жертва. Никто не заслуживает, чтобы его убивали за то, что он назойливо преследовал ученицу. Но никак не выбросить из головы мысль о том, что всем этим он отчасти обязан себе самому. Об этом мы читали в первых газетных откликах, это мы слышали в теледебатах – как и в разговорах, которые велись во всех кафе. Взрослый мужчина, учитель, который делает нечто подобное, не может рассчитывать на особую симпатию. Но, так или иначе, его мотивы меня не интересуют. Взрослый мужчина запал на юную девушку – не он первый, с кем такое случилось. Его отвергают, он не может это проглотить и уняться. Он превращается в навязчивого, нежелательного ухажера. Мы едва ли склонны сочувствовать мужчинам, которые пыхтят в телефон, которые преследуют девушек до самого дома, которые по ночам дежурят под окнами их спален. С этого момента настоящей жертвой становится девушка. Если бы она спустилась вниз и там, на улице, дала ему хорошего пинка по яйцам, мы бы все зааплодировали.

Вы говорите о свободе автора романа. Знай он слишком много фактов, это могло бы помешать его воображению. Но ведь читатель довольно основательно знаком с этими фактами. По крайней мере, с наиболее важными из них. Всю вашу книгу читают, заранее зная развязку: учитель исчезнет.

Это так. По-моему, писатель может использовать и это. Речь идет о воображении, о том, как писатель заполняет белые пятна: так или этак могло бы произойти? Реальные, всем известные факты, должен я сказать, служат всего лишь ориентирами, в промежутке между которыми разыгрывается рассказ. Тому есть множество примеров: если пишешь о еврейской семье в Германии в 1938 году, то все уже знают, что что-то случится, что над персонажами уже нависла тень мрачного будущего. В наши дни многие писатели – в первую очередь американские – начинают свой рассказ утром 11 сентября. Или за неделю до него, за день, за полгода. Такой рассказ читаешь по-другому. Словно на протяжении всей книги ждешь того мгновения, когда первый самолет врежется в Южную башню. Так и я начал «Расплату». Учитель, юноша и девушка. Средняя школа. Загородный домик в снегу. Ингредиенты лежат на кухонном столе. Осталось приготовить ужин.

С той только разницей, что, наверное, все примерно знают, когда началась Вторая мировая война. Так же, как все знают – теперь, задним числом, – что и первый самолет, и второй врезались в башни-близнецы не случайно. А в «Расплате» вы непринужденно фантазируете о том, что произошло именно в том загородном домике. С помощью того, что вы называете своим воображением, вы взваливаете на подозреваемых предположительно совершенное ими убийство.

Мне сейчас пришло в голову кое-что другое. Как раз потому, что мы заговорили об 11 сентября. Была четверть часа – наивная вечность – между первым и вторым самолетом, когда все очевидцы думали, что произошел ужасный несчастный случай. Только после второго самолета до них дошло. Так и слышишь, что они кричат «Oh, my God!»[13]. Но мне как писателю гораздо интереснее эти минуты между первым и вторым ударом. Вера в несчастный случай. В то, что здесь нет злого умысла. Теперь мы все смотрим иначе. Теперь мы смотрим на изображения первого самолета и уже все знаем. Никакого несчастного случая. Он когда-то был, но навсегда исчез. Задача писателя в том, чтобы вернуть эту наивную веру. Чтобы дать нам снова пережить те четверть часа. Сейчас мы иногда еще видим башни-близнецы в фильмах или сериалах, снятых до 11 сентября 2001 года, и тогда, даже если не заметили этого по одежде и машинам, сразу понимаем, что фильм довольно старый. Но мне эти башни в кинофильмах напоминают об архивных изображениях немецких городов. Немецкий город в 1938 году. Видишь трамваи, переполненные террасы кафе и ресторанов, матери везут детские коляски, мужчины в парке играют в шахматы – и ты знаешь: все это рухнет. Скоро этого не станет.

Точно так же, этими же глазами, я часто смотрел и на классную фотографию над своим письменным столом. Простая классная фотография. Их тысячи, сотни тысяч, таких классных фотографий. Они все разные – в том смысле, что на каждой из них другие люди, – и все-таки все они похожи друг на друга. Сходства больше, чем различий. Учитель или учительница позирует со своими учениками перед школьным фотографом. По одежде и прическам обычно видно, в какие годы сделано фото. Все позируют, все смотрят в объектив, за исключением, возможно, того единственного, кто не хочет быть вместе со всеми, вечного упрямца, который предпочел бы оставить школьную скамью не завтра, а уже сегодня; зачастую есть и один-два хохмача, высунувшие язык или изобразившие пальцами рожки над головой одноклассника, но даже в этих исключениях все школьные фотографии похожи. Только с течением лет эти снимки иногда приобретают значение. Тот мальчик с бледным лицом и сальными волосами теперь знаменитый писатель, та круглощекая девочка с косичками ведет восьмичасовой выпуск новостей на телевидении, тот красивый мальчик с противосолнечными очками на макушке сделал молниеносную карьеру в преступном мире и несколько лет назад был застрелен на парковке отеля «Хилтон». И конечно, есть классные фотографии, исполненные смысла, – фотографии классов, из которых больше половины учеников не пережили войну. Но и на этих фотографиях преобладает невинность. Вера в будущее. Так я смотрел каждое утро, прежде чем начать писать, на фотографию 5 «А» класса лицея имени Спинозы.

Есть такая телепрограмма – она называется «Одноклассники», – которой еще не существовало, когда я начал писать книгу, но позднее она часто приходила мне на ум. Собрать бы весь этот класс вместе, чтобы каждый из них рассказал свою версию того учебного года. Они все есть на фотографии. Конечно, в первую очередь Герман, Лаура и учитель, господин Ландзаат; разумеется, я изменил все имена, но Ландзаат – все равно неправдоподобное имя для книги, оно звучит несколько надуманно, недостоверно. Всегда первым делом меняешь имена; затем следуют факты – по крайней мере, те из них, что известны. Но вернемся к фотографии: я всегда смотрел сначала на главных персонажей, потом на второстепенных, прочих членов их дружеской компании. Давид, Лодевейк, Михаэл, Рон. Одному за другим я смотрел им в глаза и пытался придумать, что они думали, что они знали, – конечно, только позднее; эта классная фотография сделана в тот промежуток невинности, промежуток между первым и вторым самолетом, вскоре после летних каникул. Я, конечно, выяснял, когда обычно делают такие классные фотографии. Это было в самом начале учебного года: после тех летних каникул, когда они все вместе уже побывали в загородном доме в Терхофстеде, но все-таки тогда, когда у трех главных персонажей еще ничего не было друг с другом. У Лауры с господином Ландзаатом все началось в школьной поездке в конце сентября, у Германа с Лаурой – во время осенних каникул, в октябре. В декабре, на второй день рождественских праздников, господин Ландзаат посетил Лауру и Германа в загородном домике в Терхофстеде и исчез. На фотографии всего этого еще не видно. Никаких признаков: никто не переглядывается, никаких загадочных взглядов, все смотрят в камеру школьного фотографа – большинство серьезно, кто-то улыбается. Многие мальчики стоят, держа руки в карманах: с одной стороны, они хотят выразить школьному фотографу свое безразличие, безразличие к тому факту, что класс фотографируется, с другой стороны, они, наверное, хотят получиться хорошо. Классная фотография – совсем не то, что относится к одному индивидууму или к нескольким индивидуумам, как фотография на паспорт или каникулярные снимки. Фотографию на паспорт можно выбросить и сниматься заново, пока она не понравится, точнее сказать, пока она не будет годиться. Каникулярные снимки, которые не очень льстят, тоже можно потихоньку ликвидировать или в крайнем случае не вставлять в альбом; их убирают в коробку, откуда не достают по многу лет. «Ой нет, убери! Я там получился отвратительно!» – и мы стараемся вырвать отвергнутый снимок из рук того, с кем сидим на диване и роемся в фотографиях, а потом этот снимок опять исчезает на долгие годы. Другое дело – классные фотографии. Мы не можем себе позволить выглядеть на них плохо, потому что совсем скоро, через несколько недель, это увидят все. Отсюда эти серьезные лица, судорожные позы, смертельный страх получиться с глупой, смехотворной физиономией. Такой снимок не спрятать, целый класс будет держать его в руках. «Смотри, какая рожа у Ханса, ему точно надо в сортир!»; «Какие у Ивонны зубы! Как жаль»; «Тео, ты только что вымыл голову? Никогда больше так не делай». Уносишь классную фотографию домой; от родителей ее еще можно утаить, но родители, скорее всего, и не скажут, что ты вышел на ней уродом, – любовь делает их близорукими. Больше всего хотелось бы уничтожить этот снимок, разорвать его на мелкие клочки, а еще лучше – сжечь, но ты знаешь, что в этом нет никакого смысла. У тебя двадцать восемь одноклассников, останется двадцать восемь копий твоей безобразной рожи, и это уже навсегда.

Вы не назвали Стеллу.

Что?

Стеллу. Вы только что перечислили имена всей компании. Но Стеллу вы не назвали.

Не назвал? Тогда это неосознанно.

Она ведь тоже есть на классной фотографии, она не была больна в тот день, или что-нибудь еще.

Да, я знаю, что она там есть. Она стоит рядом с Лаурой. Две лучшие подруги. Все мальчики тоже стоят рядом, как встают друзья. Эта фотография лежит у меня здесь, в ящике, но мне нет нужды смотреть, я знаю ее наизусть.

А вы ее когда-нибудь достаете?

Нет, эта глава закрыта. Эта книга закончена. Как я уже говорил, эту фотографию я мог бы вам нарисовать.

Вы не упоминаете ее в своей книге.

Кого? Ах, Стеллу, вы хотите сказать. Да, это верно. Фактически я не упоминаю никого, это вымысел, второстепенные фигуры я намеренно сделал неопределенными.

Но «сделать неопределенными» – это не то же самое, что совсем вычеркнуть. В дружеской компании, которую описали вы, девушка только одна. Лаура. Миранда в «Расплате».

Я чувствовал, что должен выбрать. И этот выбор точно не был простым. Я должен был выбрать из двух сюжетных линий одну. Или, точнее сказать, этой книге было достаточно одной сюжетной линии. Вторая ее только ослабила бы. Я выбрал учителя, юношу и девушку. Чтобы больше не отвлекаться. Трагическая история любви. Фатальный исход. Или, по крайней мере, предположение о фатальном исходе. Мне показалось, что так будет сильнее. Трудный выбор. Я уже начал. Отважился на попытку, но не получилось. Вы должны понимать это так: я не вычеркивал ее намеренно. Сначала я вовсе не хотел вычеркивать Стеллу. Напротив. Бывало так, что по утрам я смотрел на ту классную фотографию, и дольше всего – именно на Стеллу. Я был зачарован. Она одна из тех немногих, кто не смотрит в объектив, хотя нужно хорошенько приглядеться, чтобы это заметить. Она смотрит прямо перед собой. Нет, это тоже не то слово. Она смотрит на себя, у меня ушли недели на то, чтобы наконец это увидеть. Эти большие глаза, эта улыбка, это милое лицо, это открытое лицо, да, оно открыто, но со стороны ничего не видно. В лучшем случае – видно, что это лицо грезит. Ему достаточно себя самого. Оно занято собой.

Есть люди, я знаю таких несколько, особенно среди моих коллег, которые, вообще-то, никогда не смотрят на тебя; они, наверное, тебя и не видят или видят исключительно в связи с самими собой. Они звонят в твою дверь, ты им открываешь и сразу видишь это по их лицу, по их глазам. Они не рады тебя видеть, не говоря уж о том, что они не будут задаваться вопросом, уместен ли их визит. Нет, они рады, что пришли. Рады за тебя. Они рады за тебя, что стоят теперь у тебя перед носом. Что они нашли время и потрудились позвонить в твою дверь. «А вот и я, – говорят они всем своим сияющим лицом. – Извольте радоваться». Такое лицо и у Стеллы – в центре класса, среди ее соучеников. Нет особого смысла смотреть в камеру, на школьного фотографа. Нет, это школьный фотограф должен радоваться, что получит ее на своем снимке. Такую, как она есть. В самой себе.

Как только я ее раскусил, я неделями каждое утро смотрел почти исключительно на нее. Не на ее одноклассников – в точности как и она сама. Думаю, что она никогда не смотрела на одноклассников, во всяком случае так, как мы – обычные люди, заметим в скобках, – смотрим друг на друга. По лицам других она разве что проверяла их реакцию – как эти другие реагируют на нее. Она, конечно, тоже была очень красивой девушкой, но иначе, чем Лаура.

Лаура выглядит на этой фотографии как самая красивая девочка в классе, девочка, за которой бегают все мальчики, о которой все мальчики мечтают. Она знает это очень хорошо, в то же самое время это мешает ей. Слишком красивые девочки часто оказываются в изоляции. И ничего не могут с этим поделать. Неприступная, думаем мы о самой красивой девочке в классе; она меня, наверное, и не заметит. И начинаем ее сторониться. Просто чтобы не переживать разочарования или того хуже – полного унижения. Мы боимся, что самая красивая девочка в классе смерит нас взглядом с головы до пят, а потом произнесет резкую отповедь. Отповедь, от которой никогда не оправишься, которую всю оставшуюся жизнь будешь носить с собой. Иногда даже буквально, именно теми словами, которые выбрала для тебя самая красивая девочка. «Не думаешь же ты, – так почти всегда начинается ее отповедь, – что можешь рассчитывать у меня хоть на какой-то шанс, что до сих пор я хоть раз обращала на тебя внимание? Хотела бы тебя попросить отныне никогда – повторяю, больше никогда – не обращаться ко мне ни с единым словом». Вот почему мы изо всех сил избегаем взгляда самой красивой девочки. Мы не хотим, чтобы она слишком рано указала нам, к какой категории мы относимся. Ясно же, что не к ее категории.

Красота Стеллы – другого порядка. Именно потому, что она так самодостаточна, она красива, как может быть красив пейзаж, зеленый холмистый пейзаж с несколькими пасущимися овцами, заснеженная горная вершина в лучах заходящего солнца. Этому пейзажу безразлично, что мы им любуемся. Так было всегда, так будет еще и завтра, и послезавтра, и через сто лет. Она излучает свет, но в то же время поглощает его, как нечто само собой разумеющееся; она никогда не станет задаваться вопросом «почему?», ведь так было всегда. Она не задается вопросами, как не задается ими поверхность земли, освещаемая лучами солнца. Точнее, лунным светом.

С той только разницей, что пейзаж не может быть отвергнут. Вы сами говорите, что пейзажу безразлично, что мы им любуемся. Но пейзажу также не может быть дела и до того, что мы его отвергаем.

Вот так и я смотрел на ту классную фотографию. Каждый день. Я смотрел на лицо Стеллы. Мальчик объяснился ей в любви, он стоит среди друзей в нескольких метрах от нее. Она считает это всего лишь естественным. В то время еще ничто не предвещает беды. Учитель сидит за своим столом. Он дышит, хоть мы и не видим этого на фотографии. Но что мы можем заметить на том снимке, так это его исключительное довольство собой. С жизнерадостным видом он сидит среди своих учеников, две верхние пуговицы его клетчатой рубашки расстегнуты, и это в то время, когда учителя зачастую еще носили пиджаки и галстуки. Он хочет быть с учениками на равных, он настаивает, чтобы они называли его по имени, он старается улыбаться, не раскрывая рта. Рядом со Стеллой стоит Лаура, ее лучшая подруга. Но Стелла, наверное, понятия не имеет, что именно со стороны лучшей подруги ей грозит наибольшая опасность, ей бы такое и в голову не пришло: девочки вроде Стеллы безоговорочно верят в надежность лучших подруг, точно так же как в надежность своего парня. Германа. Ей, Стелле, никогда не придет в голову, что, вообще-то, он запал на ее лучшую подругу, а та всего через несколько недель начнет заигрывать с жизнерадостным учителем, чтобы привлечь внимание Германа. Что происходит с такой девушкой, как Стелла, когда в один прекрасный день она осознает, что избранница не она, а другая, что ее просто использовали при обходном маневре? Она считает совершенно нормальным, что Герман увлечен ею, как считала бы это нормальным для любого другого мальчика, – какой же мальчик не падет к ногам такой девочки, как она? А потом, в один прекрасный день, совершенно неожиданно, раздается пресловутый гром среди ясного неба и он с ней порывает. И не просто порывает, а рассказывает, что променял ее на Лауру. На ее лучшую подругу.

Но вы это не использовали. В «Расплате» Стелла даже не упоминается. Как будто ее и не существовало.

Я не мог ничего поделать. Я хочу сказать, ничего не мог поделать с тем, как это пошло. Из-за того, что произошло потом. Я пробовал. В первом варианте у меня еще было две девочки. Но не получилось. Я понял, что должен сосредоточиться на одном направлении. На исчезновении учителя. Что там со Стеллой… Что сделала она… Это слишком уводило в сторону от сути моего рассказа. Грозило нарушить равновесие всей книги. Иногда читаешь какую-то книгу и не можешь отделаться от впечатления, что автор все время хочет добавить что-нибудь еще. Что он думает, будто уже известной информации ему недостаточно. Это вполне понятно, у каждого писателя есть такая склонность: над книгой работаешь месяцами, а иногда и годами, уже давно надоело, рассказ начинает наводить на тебя скуку, и, чтобы преодолеть эту скуку, подбрасываешь новый элемент, удивительный поворот, что-нибудь эффектное. Но при этом велика вероятность, что таким дополнением сразу нарушишь равновесие книги. Писателю, может быть, и скучно, но читателю еще нет. Писатель забывает, что читатель занимается его книгой не месяцы и годы. От силы несколько дней или неделю. Он не успевает заскучать. «Расплата» вовсе не кирпич в пятьсот страниц, я с самого начала знал, что должен ограничиться половиной. Стелла – новая сюжетная линия. Тогда вся книга стала бы другой. Возможно, одной лишь этой новой сюжетной линии мне не хватило бы. Такое тоже часто случается. Две сюжетные линии могут запутать, а три или пять – нет, но тогда это просто книга другого рода. Но мне не хотелось книги такого рода. Мне было довольно учителя, юноши и девушки.

Но разве в жизни мы не имеем дела со множеством сюжетных линий? Тогда почему же писатели всегда так этого боятся?

Потому что от романа все-таки требуют какой-то упорядоченности, более компактной, более обозримой действительности. Реальная жизнь не беспокоится о компактности. Писатель должен вонзить в эту реальность нож. Пример. Одного моего знакомого недавно сбил мусоровоз, со сломанной ногой его доставили на «скорой помощи» в больницу, и там он услышал, что в той же больнице лежит его жена: часом раньше она упала с велосипеда и сломала руку. Это произошло на самом деле. Нарочно не придумаешь. В книге оставишь только что-нибудь одно: или мужа со сломанной ногой, или жену со сломанной рукой. Что исчезнет из книги – решать писателю.

Вы это, конечно, уже сделали, дав в «Расплате» волю воображению. В вашей книге парень и девушка убивают учителя и весьма изобретательно его прячут. Хотя в реальной жизни убедительных доказательств этому так и не нашлось. У вас же учитель не исчезает в буквальном смысле слова. Читатель знает, что с ним случилось.

Да, мне это было интересно. Что там могло произойти? Этот вопрос все еще остается открытым. Мы до сих пор не знаем ответа.

А вам никогда не казалось, что вы как писатель несете определенную ответственность по отношению к реальности? Никакой Стеллы нет. Учителя хладнокровно убивают. Это ваша фантазия, но для фантазии читателя места остается мало.

Может быть, я неосознанно надеялся на какую-то реакцию, кто теперь это скажет?

Вы имеете в виду реакцию преступников? Вообще-то, точнее, подозреваемых.

В первую очередь. Как я уже сказал, я сам никогда не искал с ними встреч, даже если этого и ждали; я не хотел, чтобы возможные объяснения встали поперек дороги моему воображению. Но задним числом… Как только книга вышла, я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, не прочитают ли ее они. Не захотят ли они опровергнуть мое решение. И не выдадут ли они себя в этом опровержении. Может быть, не предадут ли самих себя. Обратите внимание: с моральной точки зрения меня это не интересовало. Со своей стороны, они были правы. Но есть же и любопытство. Судьба человека, который исчез с лица земли, всегда интригует. Но я думал не только о Германе и Лауре, я думал и о других. О том, что знают они. В таких тесных дружеских компаниях ничто не остается тайной надолго. Друг другу доверяют. Я представлял себе, что как Лаура, так и Герман хотели рассказать свою версию. Вообще-то, я знал это точно. Такое нельзя носить в себе годами или даже неделями. В один прекрасный день просто захочешь рассказать. Этот Давид был так же близок с Германом, как и с Лаурой. Или этот Лодевейк. Я был готов держать пари, что хотя бы кто-то другой из их компании захочет откликнуться на книгу. Что ко мне обратятся, пусть даже анонимно, со своей версией тех событий.

И это произошло?

Не знаю… Я мог бы вам ответить, что никогда не получал прямого отклика от причастных лиц, тогда бы и дело с концом. Но с другой стороны… тем временем наступит срок давности. Однако вы должны мне обещать, что это останется совершенно off the record[14]. Сорок лет после этих событий еще не прошло, и я все-таки никого не хочу ставить в затруднительное положение.

Не можете ли вы сначала рассказать мне, изменило ли это ваше видение событий? Благодаря этой новой информации вы стали иначе думать о том, что именно могло случиться в домике в Терхофстеде?

Да.

И тут стук в дверь. Вы еще раз говорите «да», но теперь уже с вопросительным знаком. Дверь открывается, и входит ваша жена. Через час с небольшим вам обоим нужно на празднество; можно было бы ожидать, что она хочет показать свое платье, что она пришла попросить мужа застегнуть молнию, что она уже наполовину, а то и на три четверти одета и накрашена к предстоящему торжеству, – но на ней все еще джинсы и белые кроссовки, такая же белая рубашка (мужская рубашка, не премину уточнить, – не ваша ли?) надета навыпуск.

В руке у нее градусник.

– Мы почти закончили, – говорите вы.

Вы явно не заметили градусника, во всяком случае не задаете вопросов по этому поводу.

– …весь день плохо себя чувствует, – говорит ваша жена.

Она называет имя вашей дочери; имя, которое я все еще опускаю, – вы же, наверное, знаете, как ее зовут, а других это в самом деле не касается.

– Но теперь у нее настоящий жар.

Она делает несколько шагов в вашу сторону, держа перед собой градусник, но вы смотрите только на нее.

– Мне не нравится мысль о том, чтобы уйти, когда она больная лежит в постели.

– Но ведь скоро придет Шарлотта?

– Не знаю, – говорит она. – Я бы не оставляла ее с Шарлоттой. Мне было бы спокойнее остаться с ней самой.

Вы уставились на нее. Думаю, я приблизительно знаю, что происходит у вас в голове. Без жены, без своей гораздо более молодой жены, на торжестве вроде этого вы просто не в комплекте. Как будто вынуждены нанести официальный визит в голом виде, нет, не в голом, в одних трусах.

– Но… – начинаете вы, но ваша жена вас опережает.

– Тебе тоже не надо идти одному, – говорит она, а потом впервые смотрит на меня.

36

Последние два года она больше не могла. Не могла больше это выносить. Поэтому она и подержала градусник у лампы. На самом деле это было бессмысленно и ни к чему. Как будто М. посмотрит на градусник! И все-таки это так или иначе становилось более правдивым благодаря отчетливым черным цифрам: 38,5. С градусником в руке она постучалась в дверь кабинета.

Последние два года ей становилось страшно уже за неделю. Как перед приемом у гинеколога. Ощущение пустоты где-то пониже пупка. Начиналось уже с выбора того, что в этом году нужно надеть. Каждый год новое платье. Обнаженные плечи. Обнаженные руки. И разумеется, самое главное – декольте. Сколько выставить напоказ. По ее наблюдениям, женщины, срок годности которых давно истек, показывали больше. То же самое относилось к слишком толстым женщинам, к курящим женщинам, к рыжеволосым. Лицо, на котором в течение двадцати лет ежедневно оставляли следы две пачки «Голуаз» и две бутылки красного вина. Скважины и кратеры, омертвевшие кусочки кожи – лицо, подобное загрязненной реке, в которой уже много лет назад всплыла брюхом кверху последняя рыба. Но они отвлекали внимание от этого лица низким вырезом декольте. Там кожа тоже была уже немолодой, а зачастую и слишком красной или слишком бурой, но взгляды мужчин все-таки нередко там задерживались. Сначала мужчины смотрели на обнаженную ничейную территорию и только потом – на лицо.

Затем начиналось представление. Писатели и писательницы собирались в зале. Они смотрели друг на друга, они приветствовали друг друга кивком или махали друг другу издали. Прежде всего они обращали внимание на то, кто где сидит. Каждый год это становилось самым острым вопросом. Не для нее и ее мужа. Они, конечно, заранее знали, где будут сидеть. Это было неизменно. Второй ряд, середина. Но большинство писателей не были так уверены в своих местах. Они каждый год могли оказаться на других. Кто сидел наверху, на втором ярусе, в расчет не принимался. То же относилось к сидящим на боковых балконах. Из-под пера писателя Л. в последние годы ничего не выходило. Поэтому он сидел за колонной, где его никто не мог увидеть. Писательница Г. уже три месяца держалась в верхней части списка бестселлеров, благодаря чему получила местечко впереди на первом ярусе. Конечно, были и стреляные воробьи, от которых ни за что не отделаться. Каждый год кто-то умирал. Их освободившиеся места в середине зала занимали другие пожилые мужчины и помятые женщины. В отношении писательских вдов проводилась политика предупредительности. В первые два года траура за ними сохранялись постоянные места. Потом их незаметно ссылали на второй ярус или вообще больше не приглашали.

Большинство издателей устраивали перед этим балом званый обед для своих авторов. Кому повезло, сидели в настоящем ресторане, но в последние годы все большую популярность набирали фуршеты. Издатель ее мужа в прошлом году («невоодушевляющие результаты», «спад», «общая депрессия в отрасли») тоже перешел на фуршет. Ей вспомнилась длинная очередь к блюдам, с которых подрабатывающие студенты накладывали на картонные тарелки тушеное мясо и пюре. Здесь блюда были серебряные, но в голову ей приходили мысли о каком-нибудь пункте раздачи бесплатного питания. О полевых кухнях где-то в зоне природной катастрофы.

В начале следовало несколько речей. Как будто всем только этого и не хватало. Произносили их одетые в костюмы седые мужчины, которые заранее заявляли, что «будут кратки». Уже лет десять все мероприятие спонсировали Нидерландские железные дороги, и, пока на сцене разглагольствовал их представитель, она всегда спрашивала себя, ей ли единственной приходили на ум опаздывающие поезда, застрявшие стрелки и высаженные пассажиры. Потом обычно выступал какой-нибудь второсортный артист кабаре, или «автор-исполнитель песен», карьера которого уже оказалась на запасном пути, или – что, может быть, еще хуже – писатель, полагавший, что он остроумнее своих коллег, а затем начиналось наматывание кругов, бесконечное странствие по коридорам театра.

С градусником в руке она вернулась в комнату дочки. Катерина весь день была вялой, жаловалась на головную боль и тошноту, но аппетита не потеряла: после двух поджаренных белых гренков попросила третий.

– Сначала допей молоко, – сказала Ана. – Если и тогда не наешься, дам еще один.

Вот тогда-то она впервые подумала об этом: вечер дома, вместе с «больной» дочкой, под пледом на диване в гостиной, диск с мультфильмом, который они с Катериной уже сто раз смотрели. Все лучше коридоров театра, предсказуемых разговоров, издателей, журналистов, «забавных» украшений на стенах и потолках – вплоть до туалетов. И не в последнюю очередь – лучше писателей…

Если собрать на праздник сто писателей разом, получится нечто противоположное – праздником это, во всяком случае, не будет. Они с М. обычно ограничивались одним кругом по коридорам: кивок там, по возможности короткий разговор здесь, фотограф, который просит их посмотреть в объектив, головы поближе друг к другу, да, так, улыбочку, вы смотрите слишком серьезно, разве это не праздник? После этого единственного круга они устраивались у лестницы, справа, возле мужского туалета на втором этаже. Там через некоторое время к ним присоединялись и другие. Коллеги М., писатели, объединяло которых главным образом то, что им недолго осталось жить. С творчеством пора закругляться; собрание сочинений, отпечатанное на тонкой бумаге, уже стоит на старте, да и некрологи, в общем-то, уже написаны; кому повезло (или не повезло – это как поглядеть), уже обзавелся биографом, который выстраивал доверительные отношения с будущей вдовой.

Н. всегда облаивал свою подругу. Или высмеивал, прямо в ее присутствии. Подруга Н. тоже была куда моложе самого писателя, но их разница в возрасте была не такой значительной, как у них с М., – от силы двадцать лет. В отличие от большинства писательских жен, она и сама чем-то занималась, хотя Ана никак не могла запомнить, чем именно. Что-то связанное с интернетом, как она думала. Что-то, для чего не нужно никаких умений.

А ведь был еще и С., тоже лет восьмидесяти, который старался носить свою старость со всем возможным озорством, как пару старых стоптанных кроссовок или джинсы с дырами и английскими булавками; он охотно показывался одетым против всяких правил: не в пиджаке, не говоря уж о смокинге, а в футболке с низким клиновидным вырезом, обнажавшим пейзаж из выступающих жил, ранок от бритвы и трех-четырех белоснежных волосков на груди. На середине этого пейзажа, который сверху вниз плавно менял цвет от красного к темно-лиловому, адамово яблоко, казалось, пыталось выйти через кожу наружу, как слишком крупное животное – сурок или кролик, – уже съеденное ненасытным питоном и теперь застрявшее сразу за змеиной головой. За стеклами очков сильно увеличенные зрачки плавали в белках – уже не совсем белых, а скорее серых или желтых, цвета грязной воды. Ане всегда было трудно долго смотреть в эти глаза, в мутных белках которых виднелись несколько выпрыгнувших сосудиков, и все это наводило на мысли о каком-то блюде, подаваемом сырым, о чем-то в раковине, об устрице; о чем-то, что должно быть разом проглочено.

Все как один, старые писатели рассматривали ее, Ану, словно дети, которым на дне рождения подали их любимое лакомство. Н. буквально облизывал губы; ему было все равно, стоит рядом его подруга или нет, – здороваясь, он сначала целовал Ану в обе щеки, чтобы последний, третий поцелуй пришелся куда-нибудь поближе к уголку ее рта, как бы случайно, но случайным это не было. Между тем он что-то делал пальцами чуть выше ее ягодиц, подушечками своих толстых пальцев слегка нажимал на конец молнии платья, на уровне копчика, чтобы потом опустить их еще на полсантиметра.

– Ана, ты выглядишь, как всегда, великолепно, – говорил он.

Потом он делал шаг назад: прежде чем отпустить ее, он давал своей руке скользнуть по ее ягодицам и по бедру вперед, до самого низа живота, и только там отдергивал ее.

– Мы должны как-нибудь сходить выпить чашку кофе. Только ты и я. Когда-нибудь, когда М. будет за границей.

Последние слова он всегда сопровождал сальным подмигиванием, он хотел убедиться в том, что она воспримет это исключительно как комплимент, а не как серьезный аванс, но сразу после этого его взгляд перемещался ниже, на несколько секунд задерживался на ее губах, чтобы потом опуститься еще дальше, до ее груди.

– Нет, в самом деле, если бы у меня не было Лилианы, я бы знал, что делать, – говорил он и на этот раз не подмигивал.

Другие старики были не так нахальны, но смотрели они все. Они смотрели, когда думали, что она этого не видит; устричные глаза С. отдавали предпочтение ее заду, взгляд Д., автора путеводителей, она всегда чувствовала где-то у своего левого уха, словно он больше всего хотел поднести свои собачьи губы, сизые от красного вина, к ее мочке, а потом кончиком языка отковырять сережку и проглотить ее; у иллюстратора Ван Э. глаза были как у крота или какого-то другого животного, привыкшего скорее к темноте, чем к дневному свету; он прищуривал их за очками до узеньких щелочек, наверное думая, что ей не видно, что он смотрит на ее ноги – сначала на бедра, потом все ниже, через икры до самых лодыжек.

Последним приобретением этого клуба на лестнице стал К., лет на тридцать моложе остальных. К. был так называемым скромным писателем. «Скромные писатели хуже всего, – однажды заметил М. в адрес К. – В действительности они вовсе не скромны. Они только притворяются скромными, потому что в глубине души считают себя лучше других. Я могу просто притворяться, – рассуждает такой скромный писатель. – Я могу просто притворяться потому, что мое величие вне всяких сомнений. Я вроде королевы, которая может просто ездить на велосипеде, потому что все и так знают, что она королева». Для читателей скромный писатель тоже подарок. Такой простой, говорят они друг другу. С ним можно просто поговорить. Он не прикидывается, будто он лучше нас, обычных людей. Не такой высокомерный, как М., не такой отстраненный интеллектуал, как Н.

В своих интервью К. не раз пренебрежительно отзывался о творчестве М. («писатель из прошлого; писатель, произведения которого будут забыты вскоре после его смерти»), но при встречах всегда высмеивал эту критику: «Надеюсь, вы не увидели злого умысла. Да его и не было. Я ничего такого не имел в виду, вы же знаете, что я восхищаюсь всем вашим творчеством».

К. смотрел на Ану не таким взглядом, как большинство пожилых коллег М., которые собирались у лестницы возле мужского туалета. Точнее, совсем не смотрел. Никаких похотливых разглядываний с головы до пят, никаких двусмысленных поцелуев в щеки, даже никаких поднятых бровей и ни малейшего намека на флирт. По возрасту он был к ней ближе всех и среди этих стариков мог бы счесть себя перспективным, но в этой компании именно он был единственным, кто делал вид, что в полуметре от него нет никакой красивой женщины. Однажды, когда Ана заговорила о его новой книге, деревенской истории, растянутой на три поколения, в какой-то момент она обронила слово «особенная». Она все еще точно помнила, в какой фразе: «Я пока только в середине первой части, где тонет тот священник, так что не могу слишком много сказать об этой книге, но особенная она во всяком случае». Она солгала о том, где читала: до середины первой части было еще далеко и, одолев десять страниц, она решила, что эта книга не для нее, – но об утонувшем священнике сообщалось на задней стороне обложки.

– Я сам вовсе не считаю себя особенным, – размеренным тоном ответил К., глядя на нее своим холодным взглядом; взгляд был прежде всего равнодушным, словно он смотрел не на привлекательную женщину своих лет, а на кассиршу в окошке или на судебного исполнителя. – То, что я случайно писатель, не делает меня особеннее других людей.

Ана сказала что-то о его книге, а не о нем самом – и вдруг поняла, почему М. питал такое отвращение к скромным писателям.

– Какой ты хочешь? «Дамбо» или тот фильм про двух собак и кошку?

Она села на край Катерининой кровати и еще раз показала дочке градусник.

– Тридцать восемь и пять, папа тоже считает, что мне лучше остаться с тобой. Как ты теперь себя чувствуешь? – спросила она, дотрагиваясь подушечками пальцев до лба Катерины, который не был горячим, во всяком случае не горячее, чем обычно.

– Не очень хорошо, – прошептала Катерина. – Можно мы посмотрим фильм?

«Дамбо» был одним из тех мультфильмов, которые они уже сто раз видели вместе, а фильм о приключениях двух собак и кошки во время путешествия через всю Америку, на пути в сотни километров, основанный на реальных событиях, Ана купила всего неделю или две назад. В первый раз они дружно плакали, во второй и третий тоже, хоть и знали уже, что все кончится хорошо.

– Подождем, пока папа уйдет, – ответила она. – Через полчасика. Папа пойдет на праздник с тем дядей. Помнишь того дядю? Он живет здесь внизу. Он отвозил нас домой, когда в Х. была плохая погода.

Но в итоге прошло еще три четверти часа, прежде чем они улеглись рядышком на диване в гостиной и Катерина под своим одеяльцем прижалась к матери. За это время Ана успела роликом снять пушинки со смокинга М., сказать что-то о его прическе («Чепуха, так очень хорошо») и снова, в третий или четвертый раз, настоятельно попросить, чтобы он сказал на празднестве правду: «Моя жена дома с больной дочкой – ни за что не хотела оставлять ее одну».

Через три четверти часа она наконец услышала, как захлопнулась входная дверь, потом дверь лифта. Она сделала в микроволновке попкорн, налила Катерине лимонада, а себе – бокал красного вина. Совсем ненадолго, пока она шла с подносом из кухни в гостиную, в душу закралось сожаление. Нет, не сожаление – скорее слегка грызущее чувство вины. Она могла бы сопровождать М., она знала, как это важно для него, как он наслаждался присутствием жены рядом с собой на мероприятиях вроде нынешнего. Но она и так уже много сделала, уговаривала она себя, с самого начала она мирилась с ролью жены такого-то. В первые годы еще с удовольствием, в последнее время все меньше – она не знала точно из-за чего, – наверное, из-за предсказуемости. Так же относилась она и к приглашениям на «рюмочку» в издательства. Летняя рюмочка, осенняя рюмочка, новогодняя рюмочка, весенняя рюмочка («при хорошей погоде – в саду»), этому не было конца. Там стояли блюдечки с арахисом и оливками, в углу Французской комнаты – почти все уважающие себя издательства располагались на набережных, в фешенебельных особняках с мраморными полами в коридорах и позолоченными стенными панелями, – на бумажной скатерти постепенно нагревались бутылки пива. Коллеги М. приветствовали ее вежливо, но равнодушно, они никогда не спрашивали, как ее дела, как она проводит свои дни рядом со знаменитым писателем, все их вопросы относились только к нему («Он занимается сейчас чем-то новым?», «Как он отреагировал на ту статью в «Свободных Нидерландах», где доказывали, что он больше не выражает чаяний своего поколения?», «Это серьезно, что он сказал в последнем интервью о Нобелевской премии?!»). Эти коллеги делились на две категории: те, кто был более успешен, чем М., и те, кто не мог похвастаться вниманием СМИ и, как правило, высокими цифрами продаж. Писатели из первой категории обычно были более благожелательны, хотя, возможно, и свысока. «Как жаль, – говорили они. – Его новая книга в самом деле заслуживает более широкого читателя. Уму непостижимо». Вторая категория сразу принималась сравнивать различные виды рекламных кампаний и обсуждать телевизионные ток-шоу, не слишком охотно выделяющие эфирное время обладателям менее громких имен, чем у М.

– К сожалению, рекламный бюджет у этого издательства ограничен, – говорили они. – Но именно поэтому и не нужно все время тратить его на одних и тех же авторов.

А затем вслух задавались вопросом, не получат ли их книги то внимание, которого заслуживают, у другого издателя.

– Это строго между нами, но я подумываю о том, чтобы уйти отсюда.

На последней «рюмочке» только и разговоров было что об Н., который в самом деле ушел – ни с того ни с сего, без предварительного нытья в течение долгих месяцев и без всяких сомнений в разумности этого шага. Он ушел неожиданно, сообщение об этом попало во все газеты, и первая же его книга, вышедшая у нового издателя, стала бестселлером. «Надо было сделать это гораздо раньше, – повторял он чуть ли не во всех интервью по поводу выхода „Сада псалмов“. – Давно надо было поменять этот старый курятник на дом, где можно выпрямиться во весь рост». Оставшиеся в «курятнике» писатели не распространялись об уходе Н. Наверное, все они были согласны, что это «неприлично», что «так не делают», во всяком случае не таким способом: просто так, вдруг, смыться без предупреждения, да еще и «нагадить в собственном гнезде» саркастическими высказываниями о бывшем издателе. Иногда Ане хотелось возразить, что Н., как бы небезупречен он ни был, в любом случае не пачкал собственное гнездо, ведь оно больше не было его гнездом, разве что его бывшим гнездом, – но она всегда вовремя закрывала рот. Она никак не могла отделаться от впечатления, что собратья Н., в сущности, рассержены, даже оскорблены, чем-то совсем другим и дело в том простом факте, что они явно не относятся к посвященным, что Н. не соизволил заранее сделать их соучастниками предстоящего ухода. Теперь, за неимением лучшего, им задним числом приходилось утешаться огорчительным гаданием на кофейной гуще. Конечно, были кое-какие «сигналы», говорили они. В последние месяцы Н. вел себя еще более сдержанно, чем обычно, и даже не явился на последнюю «рюмочку» по случаю Рождества и Нового года.

А ведь были еще и сотрудники издательства, все без исключения – женщины, от молодых до очень молодых, зачастую совсем девочки; девочки, лица которых Ана никак не могла различить. Каждый раз появлялись какие-то новые, а те, к лицам которых она начинала привыкать, уходили— в другие издательства или рожать детей. Иногда она приветливо кивала такой девушке из боязни, что это лицо должно быть ей знакомо, а она не может его вспомнить, после чего покрасневшая девушка подходила к ней, чтобы представиться в качестве «нового стажера». Издатель М. вел себя среди всего этого словно на собственных именинах – на именинах, от которых сам не мог получить удовольствия, потому что обязан был уделять равное внимание всем приглашенным. Посмеяться здесь, поболтать там – не слишком кратко с журналистом из литературного приложения, не слишком долго с успешным автором; никто не должен подумать, что его не считают достаточно важной персоной. Издатель М. владел этой игрой в совершенстве.

Оказываясь рядом с Аной, он чуть прикасается к ее локтю.

– Ну как? Дома все хорошо? – осведомляется он.

Ана медлит с ответом; ей уже известно, что под «домом» он не имеет в виду членов семьи М.

– Он занимается чем-нибудь новым? – в самом деле спрашивает издатель после короткой паузы.

Ана восхищается плавностью, с какой он лавирует между всеми этими обидчивыми эгоцентриками. С течением лет она к нему по-настоящему привязалась, между ними двумя определенно возникло тайное взаимопонимание – взаимопонимание, основанное на обоюдном, никогда не высказываемом вслух знании, что все это, конечно, пустое, эти писатели, которым вечно недостает внимания, издатель, который, подобно футбольному тренеру, всегда виноват, когда не везет, но редко – или вообще никогда – получает комплименты, если ему удается сделать книгу успешной. Она неявно дает понять, что сочувствует ему, он дает ей понять, что ценит это.

– Ах, что-то новое…

Сначала она подносит к губам бокал белого вина и делает глоток – белое вино тоже почти комнатной температуры; наверное, бутылка несколько часов простояла на столе с орешками и оливками или новая стажерка забыла вовремя поставить ее в холодильник.

– Он действительно всегда за работой, как ты знаешь, он почти весь день сидит в кабинете, но никогда не рассказывает мне, чем занимается.

– Будет жаль, если «Год освобождения» слишком быстро исчезнет из виду, – говорит издатель, уже озираясь по сторонам в поисках следующего собеседника; она не в претензии, ему надо торопиться, у двери кто-то уже надевает пальто. – Я многого жду от книжной ярмарки в Антверпене. Там его будет прилюдно интервьюировать Мари Клод Брейнзел. Это может дать новый импульс обсуждению книги.

Ана знает репутацию Мари Клод Брейнзел по интервью, которые та публикует в субботнем приложении. Это такие интервью, в которых ни один лежачий камень не остается на своем месте. И не только камень. Мари Клод Брейнзел имеет привычку сосредоточиваться прежде всего на тех паразитах, что скрываются под камнями, на червяках, жуках и мокрицах, которые не выносят дневного света и поспешно спасаются бегством. Она не кладет камень обратно, она держит его на свету. «Ты еще мечтаешь когда-нибудь о решающем смеше, о золотой медали на Олимпийских играх?» – спросила она в одном из своих последних интервью у спортсменки, звезды настольного тенниса, – у той был сахарный диабет, и недавно ей ампутировали ногу. Сначала Ану это шокировало – такой неуместный вопрос, от которого у звезды тоже на глаза навернулись слезы; но потом она подумала, что вопрос вовсе не такой уж странный. «Ты еще мечтаешь когда-нибудь…» Вообще-то, а почему бы и нет? Почему с одной ногой больше нельзя мечтать? Интересно, подумала она после этого, о чем Мари Клод Брейнзел спросит М. на книжной ярмарке. «Вы еще мечтаете когда-нибудь, что напишете бестселлер, книгу, подобную „Расплате“? Вы еще мечтаете когда-нибудь, что…» Она ненадолго задумалась: от вопросов о его творчестве и пригрезившемся будущем успехе еще не выползали на свет никакие мокрицы. «Вы еще мечтаете когда-нибудь о том, чтобы стать моложе? Чтобы увидеть, как вырастает ваша дочь? Хотя бы лет до восемнадцати?»

– А ты тоже поедешь? – спрашивает издатель. – Я увижу тебя в Антверпене? Когда все закончится, можем снова пойти в тот рыбный ресторан, если захочешь.

Она качает головой. «Не думаю, – хочет она сказать, – я не хочу так часто оставлять дочь одну». Но тут, вообще-то, нечто другое. Антверпен слишком близко, от него уже не ожидаешь никаких сюрпризов. Как от других городов. Рим, Милан, Берлин. Иногда она сопровождала М. в его зарубежных поездках. Заранее он им еще радовался, но чем ближе становился отъезд, тем больше нервничал.

– Надо было отказаться, – говорил он, – но теперь уже слишком поздно.

– Скажи, что заболел, – говорила она.

– Это неприлично. Они пригласили меня еще год назад. Они схватятся за голову, если я внезапно откажусь.

– Но если бы ты на самом деле был болен? – пыталась она для вида. – Тогда ты же не смог бы поехать?

Он смотрел на нее с недоумением.

– На самом-то деле я не болен, – говорил он.

И через несколько дней они вместе стояли у стойки регистрации в аэропорту. Если дежурными оказывались дамы за тридцать, они его иногда узнавали. Тогда на их лицах, как по волшебству, появлялась самая очаровательная улыбка – некоторые даже краснели – и его обслуживали по высшему разряду. «Вашу новую книгу я прочитала за одну ночь. Счастливого пути, господин М.!» Более молодые обслуживали его просто как старика, каким он и был. Вручая ему посадочный талон, они почти кричали и обводили кружочком номер гейта и время посадки, словно предполагали, что он должен быть туговат на ухо. Иногда они обходились без крика и обращались прямо к ней. Самые наглые девчонки переводили взгляд с нее на него и обратно – они даже не трудились завуалировать свое любопытство. Это его дочь или он крутит с ней шуры-муры, будучи лет на сорок старше?

Он не очень любил летать. В зоне дьюти-фри всегда быстро выпивал несколько порций пива, стоя.

– Смотри, там, – говорил он, указывая на компанию, в которой мужчины были одеты в длинные хламиды, а женщины полностью покрыты чадрой. – Остается только надеяться, что они не сядут в наш самолет. Но может быть, они взорвут себя прямо здесь. Сколько пива я уже выпил? Три или четыре?

В самолете ему нужно было сидеть только у прохода. В бешеном темпе пролистав журнал «В полете» от конца к началу, он глубоко вздыхал и смотрел на часы. Брать книгу было бессмысленно. По его словам, он не мог читать в самолетах.

– А я думал, бегемотов можно возить только в багажном отделении, – громче, чем следовало, говорил он, когда действительно полноватая стюардесса как раз возле его кресла показывала, как пользоваться кислородной маской и спасательным жилетом, причем касалась локтем его волос.

– Которая это? – спрашивал он, сперва открывая банку пива «Хейнекен» и только потом снимая целлофан с трехслойного сэндвича, намазанного плавленым сыром. – Я не могу это есть, – говорил он, понюхав сэндвич.

Он нажимал кнопку над своим креслом.

– Мы попали в турбулентность, – говорил он, когда толстая стюардесса, широко шагая по проходу, подходила к нему.

Уже вскоре после приземления – в Милане, во Франкфурте, в Осло – ему обычно делалось лучше. Он заметно расслаблялся, когда видел в зале прибытия табличку со своей фамилией, поднятую над головой сотрудником рекламного отдела его зарубежного издателя. С этой минуты он с воодушевлением играл свою роль – голландского писателя, составившего себе некоторое имя за рубежом. В такси он расспрашивал об известных вещах. Сколько жителей в этом городе? Верно ли, что этот оперный театр, камешек по камешку, отстроили заново после войны? Есть ли и здесь проблемы с иммигрантами? Затем следовала обычная программа. Интервью в вестибюле гостиницы, где он остановился, а вечером – ужин в ресторане с сотрудниками издательства и несколькими местными знаменитостями. Во время таких ужинов он отвечал на вопросы принимающей стороны. Десять лет назад иностранцы мало что могли спросить о Нидерландах. Порой они застревали в привычных стереотипах. Употребление наркотиков, эвтаназия, однополые браки. На смену этому пришли политически окрашенные убийства, а теперь все спрашивали только об одном – о росте правого экстремизма.

Он разреза`л телячий шницель или норвежского морского карася, делал глоточек вина и дружелюбно улыбался.

– Прежде всего я должен вас поправить, – говорил он. – В Нидерландах речь не идет о правом экстремизме чистой воды. И это делает его таким сложным, что от него нельзя просто отмахнуться. Экстремисты в Нидерландах решительно выступают, например, за права сексуальных меньшинств. Кроме того, в отличие от подобных партий в большинстве европейских стран, они не антисемиты. Даже напротив, правые экстремисты в нашей стране горячо поддерживают государство Израиль. А с точки зрения подхода к социальному равноправию и заботе о престарелых эту партию можно было бы назвать почти социалистической.

– Но разве Нидерланды не были в течение десятилетий наиболее толерантной страной в мире? Так что же вдруг случилось с этой толерантностью? – хотели знать хозяева.

Он откладывал нож и вилку и кончиком салфетки смахивал с уголка рта воображаемый кусочек телячьего шницеля или норвежского морского карася.

– Вероятно, сначала мы должны переопределить понятие «толерантность», – говорил он. – Потому что, собственно говоря, что это значит – быть толерантным? Терпеть других людей? Людей с другим цветом кожи, с иными верованиями, людей с пирсингом и татуировкой – как и женщин в хиджабах, и людей с другой сексуальной ориентацией. Но здесь совершенно нечего терпеть. Употребляя слово «толерантность», вы ставите себя выше того, кого терпите. Толерантность может основываться только на глубоко укоренившемся чувстве превосходства. У нас, голландцев, этого веками было в избытке. Мы ощущали, что мы лучше всего остального мира. Но теперь этот остальной мир внезапно стучится в наши двери, завладевает нашими домами и целыми кварталами. Толерантности вдруг становится недостаточно. Пришлые высмеивают нас, с нашей толерантностью, и видят в ней в первую очередь признак слабости. Но в конце концов, разумеется, это так и есть.

Потом наступала пора десерта. Сотрудники издательства заказывали кофе с ликерчиком, но он говорил, что устал и хочет вернуться в гостиницу.

Во время его интервью Ана бродила по дорогим торговым улицам. Один раз покупала сумку, другой раз – шарф. Днем обычно был фуршет в посольстве Нидерландов.

– Раньше было легко представлять Нидерланды за рубежом, – вздыхал посол. – А ныне нам приходится постоянно держать оборону. Бывает трудно объяснить, что правые экстремисты в Нидерландах не такие, как в других странах. Взять хотя бы их позицию в отношении гомосексуалистов и Израиля.

Если заграничными поездками вдвоем они еще могли иногда наслаждаться, то фестивали и книжные ярмарки, куда посылали целую делегацию голландских писателей, были хуже всего. Когда они путешествовали вдвоем, они забирались на гостиничную кровать, заказывали в номер бутылку вина и, прижавшись друг к другу, смотрели повтор старого ковбойского сериала, дублированного на местный язык. Тогда они были почти счастливы, – во всяком случае, она ощущала это так.

– Жена посла сделала пластическую операцию, – говорил М. – Ты заметила?

– Нет, – отвечала она и еще крепче прижималась к нему. – А как ты понял?

– По ее глазам. Чересчур водянистые. Точно устрицы. Так бывает, если слишком туго натянута кожа вокруг.

Но когда в заграничном городе высаживалась целая дивизия голландских писателей, такие моменты выпадали редко. Голландцы ни в чем не знали меры. По вечерам всегда было соревнование, кто дольше не ляжет спать. До поздней ночи они сидели в баре гостиницы. Некоторым писателям лучше было бы совсем не пить – белки их глаз приобретали цвет старой газетной бумаги, – но они все пили и пили «последнюю на ночь». На следующее утро за завтраком они хорохорились, рассказывая, как поздно улеглись в постель. Они заговорщицки перемигивались с собратьями по перу, которые тоже засиделись до рассвета. Этим подмигиванием они исключали из своей компании других – нерешительных размазней, которые заботились о здоровье или просто предпочитали ложиться пораньше.

– Нет, – говорит она издателю М. – Не думаю, что поеду с ним в Антверпен. Наверное, останусь с дочерью.

– Но…

Кто-то похлопывает издателя по плечу. Это писательница, которая уже набросила пальто, – все было очень мило, но ей пора; они троекратно, но наспех целуют друг друга в щеки. Ана знает, что хотел возразить издатель. Загородный дом. Дом под Х. всего в двадцати пяти километрах от Антверпена, полчасика езды, не более. Раньше они так и делали. Один раз, после фестиваля, на котором М. пришлось читать вслух, издатель с женой даже остались у них ночевать. Распрощавшись с писательницей, он быстро обводит взглядом изрядно опустевшую Французскую комнату и снова смотрит на нее.

Возможно, он забыл, о чем они говорили. У нее было время обдумать, что она скажет, если он и дальше будет настаивать. Это слишком близко. Он поймет, она точно знает.

Но он больше не настаивает. Он кладет руку чуть выше ее запястья и слегка щиплет пальцами.

– Я понимаю, – говорит он.

Бывают такие фильмы, которые становятся только лучше, если заранее знать, чем они закончатся. Две собаки и кошка убегают из нового временного дома и начинают путь к старому. На пути через всю Северную Америку они как-то ориентируются (по звездам? По Северному полюсу?), но как именно, остается неизвестным, это что-то такое, что умеют только животные, а люди уже давным-давно разучились. Во время схватки с медведем Катерина еще крепче прижалась к Ане; мисочка с попкорном уже опустела, к стакану с лимонадом Катерина не притронулась, а сама Ана охотно выпила бы еще бокал вина, но ей не хотелось вставать и идти на кухню, она боялась что-то нарушить.

Она решила не думать о празднике – о М. в одиночестве на этом празднике, как он сначала кружит по коридорам, а потом стоит на своем постоянном месте возле мужского туалета, – чтобы полностью погрузиться в фильм, но это удалось ей лишь отчасти. Когда кошка первой выглянула из-за кустов и помчалась по лужайке к хозяевам, Ана надорвала заранее приготовленную пачку бумажных платков и дала один Катерине.

– Ой, мама, – сказала ее дочь, когда затем из кустов вышел младший из двух псов, – как ты думаешь, та старая собака тоже выжила? Или умерла?

Катерина тихонько заплакала, прижимая платочек к глазам. Ана тоже плакала, может быть, еще сильнее, чем в первые три раза, когда смотрела этот фильм.

– Не знаю, милая, – сказала она. – Надеюсь, что так. Но правда не знаю.

37

Первое препятствие, которое нужно преодолеть, – это длинная очередь приглашенных перед входом. Там же стоят прожекторы и фургоны телевидения со спутниковыми антеннами на крыше, а за ограждением по обе стороны красной дорожки расположились фотографы и съемочные группы. Это настоящее искусство – излучать определенное безразличие и, М. это знает, ждать как можно естественнее; на лице должны читаться легкая ирония и покорность. Я тут стою в сорок пятый раз? В пятидесятый? Меня они ни за что не подловят. М. владеет этим искусством, как никто другой, ведь он действительно потерял счет, ни разу не пропустил. Еще вначале, один или каждый раз под руку с новой пассией, потом вместе с первой женой, а между тем уже целую вечность с Аной. Здесь есть другие – более молодые, менее известные – писатели, у которых явно с этим трудности – с тем, чтобы излучать непринужденное безразличие. Вон они стоят в пальто нараспашку, из-под которых видны их выходные наряды: платье, купленное специально по этому поводу, пиджак, всего несколько часов назад полученный из чистки, – это, как ни крути, наряды, которые продуманы. Разве тот красный пиджак не слишком красный? А то платье с блестками – не слишком кричащее? Лишь некоторые не поддаются этикету: футболка с названием спортивного клуба, высокие белые ботинки фирмы «Найк» с черными шнурками, дурацкая кепка или дурацкая шляпка (дурацкими очками тут никого не удивишь, дурацкие очки стали униформой элиты) – сам М. уже много лет назад отказался от подобного эпатажа, он-то воздвиг бы памятник тому, кто придумал смокинг. Конечно, смокинг – тоже униформа, но такая, которая, в отличие от ярко-желтой оправы очков, всех уравнивает, подобно форме военных или школьников. Видя мужчину в смокинге среди других мужчин в смокингах, смотрят не на то, как он одет, а исключительно на его лицо, на голову, которая возвышается над белой рубашкой, черным выходным пиджаком и черным галстуком-бабочкой. Все черно-белое, это гениально, на фоне такого «мундира» приобретает краски все остальное, даже седые волосы; а цвет лица, каким бы бледным оно ни было, никогда не сравнится с белизной рубашки.

М. знает: у него выразительное лицо, над выразительностью этого лица не властна старость. Разумеется, ему не стоит больше позировать в плавках на пляже, и лучше не заставать его в полосатой пижаме рано утром за завтраком, но в такой сугубо мужской униформе, как смокинг, он похож на кого-нибудь из старых голливудских актеров, направляющихся на вручение «Оскара» или «Грэмми». Как это называется-то? Lifetime Achievement Award[15]. Увенчание всей жизни. Это не фантазия и не wishful thinking[16], он так и видит себя на журнальных фотографиях, на фотографиях в завтрашних газетах. Ему не стыдно там появиться, он ведет здоровый образ жизни, пьет умеренно; скорей уж, как он констатировал, увидев прошлогодние снимки, остерегаться нужно того, не слишком ли здоровый образ жизни он ведет. Что-то в лице (нет, не зубы; ему все равно не следует улыбаться – пока губы сомкнуты, все в порядке), щеки ввалились, слишком ввалились, это уже не привлекательно, они как будто втянуты внутрь. Возможно, кто-то, кроме него самого, тоже мог увидеть в этом лице приметы будущих изменений – приметы того дня, когда он продолжит жить исключительно в своих работах (или не продолжит – он видел, как скоро это происходит с большинством его умерших собратьев). Череп. Мертвая голова. Он стал больше есть, он просил у Аны антрекоты, пасту со шпиком и сливочным маслом, а на десерт – кусок торта с кремом или миндальное мороженое из морозилки, и через несколько недель сходство с мертвой головой, напоминающее о будущем, практически исчезло.

Неподалеку стоит в очереди Н.; он, как никто другой, знает, как это полагается – стоять в очереди. Он держит руки в карманах, его длинное мохеровое пальто уже перекинуто через руку. Он стоит здесь, будто в булочной. Мне две булочки и половинку зернового в нарезке. Сначала М. видит только его затылок, но затем Н. делает шаг к ограждению, он наклоняется, чтобы приблизиться к микрофону, протянутому телерепортером, а за спиной репортера ослепительно вспыхивает лампа камеры. Свет проходит сквозь волосы Н.; словно низко висящее над сухим и голым пейзажем солнце, это подчеркивает глубину почти восьмидесятилетних швов и линий его профиля, но в то же самое время придает ему нечто королевское – нечто императорское, сразу поправляет себя М.

У входа начинается очередное испытание. Каждый год у этого празднества новая тема. Иногда что-нибудь простое – животные, молодежь, автобиографическое в литературе, – но в иные годы от недостатка воображения не знают, что и придумать. М. вспоминает что-то связанное с птицами и гнездами: никто не понимал, идет речь об инстинкте гнездования, о яйцах или о чем-то гораздо худшем.

У входа в театр, в конце красной дорожки, всех ожидает главное телевизионное событие вечера: репортер «Часа новостей» (бывших «Последних известий») задает каждому писателю, который имеет хоть какой-то вес в литературе, вопрос по теме Книжной недели. Иногда тон этого вопроса слегка ироничен («Если бы после смерти вы могли превратиться в животное, какое животное это было бы?»), но самое главное, разумеется, ответ. Наиболее остроумные ответы попадают в выпуск, бурчание себе под нос и заторможенность лишают всяких шансов, если только не влияют на сложившуюся репутацию: писатель с именем, который начинает потеть и заикаться или ограничивается пустой отговоркой, достоин быть показанным в новостях. Но так или иначе, а силы не равны. У репортера из «Часа новостей» был почти год, чтобы обдумать свой забавный вопрос, а писатель должен сразу выразиться удачно при ярком телевизионном освещении. Лучше всего две короткие остроты: быстро, одна за другой. «С каких это пор человек больше не животное? И к тому же мне не хочется превращаться, одного раза вполне достаточно».

В этом году тема «Сопротивление – тогда и сейчас». Чуть меньше года назад, прочитав сообщение в газете, М. громко застонал. Этого не избежать, нечего и думать, что он сможет войти в театр незамеченным, ведь война – его коронная тема. Даже если удастся проскочить в дверь за чьей-то спиной, его вернут и за рукав смокинга все-таки приведут к камере. «Сопротивляетесь ли вы чему-нибудь до сих пор? Если бы вам пришлось скрываться, то у кого из писателей вы предпочли бы найти убежище? А у кого ни в коем случае? Видите ли вы сходство в возникновении правого радикализма тогда и теперь?» Вопрос о правде Сопротивления исключен. Он все еще остается болезненным. Сопротивлением в Нидерландах слишком пренебрегли. Нигде в Европе немцам не сопротивлялись так слабо, как здесь. Любой немецкий солдат облегченно вздыхал, если слышал, что его командируют в Нидерланды. Слава богу, не на Украину, не в Грецию и не в Югославию, где партизаны не знают пощады к взятым в плен новобранцам. В Нидерландах пляжи, тюльпаны и хорошенькие девушки. Все и всюду обращаются с тобой вежливо и дружелюбно. На деревенском празднике можно просто пригласить девушку на танец, не опасаясь удара ножом в спину. Или того, что взорвется спрятанная под сеном самодельная бомба. Не то что в России, где девушки сначала поили их допьяна, а потом в сарае отрезали яйца. Редкие акции голландского Сопротивления, казалось, не столько волнуют, сколько разочаровывают и огорчают немцев. Они и отвечали на это так, будто их обманула возлюбленная. В воскресный день хватали на улице нескольких случайных прохожих и расстреливали их у ближайшей канавы. Не так много, не целыми деревнями, как во Франции, Польше или Чехословакии. «Почему вы это делаете? – казалось, хотели спросить они. – Нам ведь тут так нравилось».

Тем временем М. уже почти у входа. Он поворачивает голову к соседу снизу, который чуть отстал в очереди. «Давай, давай, – подзывает М., – нам пора входить».

– Господин М.!

Репортер из «Часа новостей» держит микрофон у него перед носом. На плече у оператора вспыхивает свет.

Потом следует вопрос.

А потом – связно, разом, ему и секунды не потребовалось на размышления – звучит ответ.

38

Полчаса, как окончилось представление; кто-то стоит или сидит на лестнице возле мужского туалета, кто-то опирается о перила. Здесь Н., и С., и В., и Л. – но это не все: несколькими минутами раньше З. просунул руку под локоть молоденькой рекламщицы из своего издательства и, подмигнув остальным, ушел в танцевальный зал этажом ниже. Ван дер Д. пошел за выпивкой, сложная процедура получения которой была уже известна: сначала нужно отстоять одну очередь, чтобы купить жетоны, а потом другую, за выпивкой как таковой.

Жетоны! Талоны! Если бы М. попросили как можно короче описать голландский национальный характер, он выбрал бы слово «талон». Он бывал повсюду, он считает, что имеет полное право судить о характере собственной нации. Во Франции, в Испании и в Италии талоны еще не придуманы; в Германии дают сразу двадцать штук, а это лучший способ подорвать всякую веру в них. В Нидерландах никогда не дают больше двух. Куда ни придешь – в библиотеку, в литературное кафе, на литературный фестиваль, – повсюду вручают конверт с программой, отпечатанной в формате А4, и двумя талонами. Если талонов не хватит на всех, это настоящий конец света.

Однажды, много лет назад, он присутствовал на церемонии вручения «Оскара», когда экранизация романа «На волоске», его самой известной книги о войне, была номинирована в категории «Лучший фильм на иностранном языке». Во время фуршета там расхаживали официанты с серебряными подносами, предлагая бокалы шампанского, «Джека Дэниэлса», белого и красного вина. На столах стояли блюда с омарами и охлажденными во льду устрицами. Нигде и в помине не было никаких талонов, в отличие от кинофестиваля в Нидерландах, где ему пришлось, «в точности как и любому другому, просто встать в конец очереди», как рявкнул ему какой-то служащий на премьере «Расплаты».

С Н., С., Л. и В. он кратко обсуждает представление, которое Н. называет «посмешищем», а С. – «позором». Он и сам вставляет словцо, провозглашая, что лучше бы сидел в приемной у гигиениста, чем на этих ужасных представлениях, которые предшествуют собственно празднику.

– Ты имеешь в виду, у зубного врача? – спрашивает Н.

– У гигиениста полости рта, – говорит М. – Не надо называть его страшнее, чем он есть.

– Одно и то же, – говорит С.

– Подумываю на будущий год разок пропустить это шоу, – говорит Н.

Они переглядываются; все они знают, что этого не случится, они еще слишком хорошо помнят, как в прошлом году Н. (или З., или Ван дер Д., или С.) говорил то же самое.

К ним присоединяется высокий мужчина в смокинге; сначала он обнимает Н., потом пожимает руки С., В., Л. и М.

– Извините, мне надо ответить, – говорит он, еще не выпустив руку М., но уже глядя на экран своего мобильника; М. не слышал, как телефон зазвонил. – Где ты стоишь? Где именно? О’кей, скоро к тебе подойду.

Он подмигивает М. и убирает мобильник в карман.

– И как она расходится? – спрашивает он.

– Что?

– Книга. «Год освобождения». Сколько экземпляров? Второе издание? Третье?

М. знает репутацию нового издателя Н. Слухи об огромных авансах. Этими авансами он, наверное, так нагло и переманивает авторов у своих коллег, что формально «не делается» среди издателей.

– Вполне прилично, – отвечает М. – Не жалуюсь.

Длинный издатель смотрит на него бесстыдно насмешливым взглядом.

– «Не жалуюсь» звучит зловеще, – говорит он; он покашливает и хихикает почти одновременно. – В списке топ-шестидесяти я ее тоже еще не видел.

М. пожимает плечами.

– Ах, – говорит он как можно спокойнее, но его вдруг бросает в жар, – я этим не так уж и интересуюсь. Больше не интересуюсь, – добавляет он. – В мои-то годы.

– В этом списке топ-шестидесяти одно барахло, – говорит С.

– Значит, ваш коллега пишет барахло, – говорит издатель, движением головы указывая на Н. – Это для меня новость.

– Я же не знал… – говорит С. – Та книга вышла уже год назад! И она все еще в топе?

– На следующей неделе ровно год, – говорит издатель – Мы, конечно, поднимем за это по бокальчику. Вы все приглашены, от чистого сердца. Ну и если захочешь договориться, – обращается он к М., – прошу на кофе или пиво в конце рабочего дня.

М. ничего не отвечает, он бросает взгляд на свой пустой бокал, где было шампанское.

– Разумеется, решать тебе, – продолжает издатель. – Но мне в самом деле очень жаль. Такая книга, как «Год освобождения», заслуживает более широкого читателя. Можешь спросить здесь у своего коллеги. У Н. Он сможет тебе рассказать, что я не такая сволочь, как все думают. Как все говорят. Так или иначе, а с тех пор как Н. у меня, я больше не слышал от него выражений вроде «не жалуюсь».

– Я тебе уже как-то говорил, – обращается Н. к М. – Мне открылся мир. Как после удаления катаракты. Когда снова можешь видеть.

Несколько лет назад Н. действительно делали операцию по поводу катаракты, значит он знает, о чем говорит, но что Н. уже когда-то рассказывал это ему – неправда. Хоть в последние годы М. и стал несколько забывчив, такое он бы точно запомнил.

– Впрочем, это мне вдруг напоминает… – говорит издатель. – Ты имел в виду что-то определенное, а, М.? Когда высказывался о голландском Сопротивлении?

М. понятия не имеет, о чем речь; он вопросительно смотрит на издателя.

– Подожди, у меня это здесь, – говорит тот и снова достает из кармана мобильник. – На «Часе новостей», при входе, погоди-ка, я его почти уже…

Слишком поздно М. осознает, что благодаря чуду техники все они сию же минуту увидят и услышат его ответ репортеру «Часа новостей», – он понимает это лишь тогда, когда видит себя самого появляющимся на экране телефона, протянутого издателем.

– Вот… сейчас будет, – говорит издатель.

С., Л., Н. и В. теснятся вокруг мобильника, Ван дер Д. тоже присоединяется к ним именно теперь, он несет маленький поднос с бокалами красного вина.

– Ну, жаждущие… – говорит он.

– Тсс! – говорит Л. – Эх, а я не услышал!

– Погоди, вот он еще раз, – говорит издатель.

Он что-то делает на экране кончиками пальцев, и там еще раз появляется малюсенькое, но совершенно отчетливое изображение М., наклонившегося к микрофону репортера.

Сам М. в этот раз смотрит не на экран, а на лица своих коллег.

Что он говорит, слышно очень хорошо.

Наступает тишина, если вообще можно говорить о тишине в гуле возле лестницы. У С. буквально отвисает челюсть, и – странное дело – от этого он кажется не старше, а, наоборот, моложе. «Ребячливее», – мысленно поправляет себя М.; в нашем возрасте, наверное, уже хотя бы по разу видел всякое, так что редко удивляешься чему-нибудь по-настоящему, но то, что он видит на лице С., – это не удивление, это полное смятение.

Первым нарушает тишину Н.

– Вот как, – только и говорит он.

– Да, – говорит издатель. – Я тоже в первый раз подумал: уж не ослышался ли?

– Что ты имел в виду? – спрашивает С. – Что ты, черт побери, хотел этим сказать?

М. смотрит в глаза своему старшему коллеге. Он плачет? Трудно сказать. Если хорошенько подумать, С. всегда плачет. М. пожимает плечами. Больше всего ему сейчас хотелось бы еще раз посмотреть запись. Хотелось бы подумать: «Вам же понравилось?» Хотелось бы сказать. Им, своим коллегам. «Вам же понравилось? Это же не так ужасно?»

Он пытается, но ничего не выходит; он проводит по губам кончиком языка.

– Но ведь срок давности уже давно истек? – говорит Ван дер Д. – Они же не будут завтра стоять у тебя под дверью!

Это было задумано как шутка, но никто не смеется.

– Не знаю, что на тебя нашло, – говорит Н. – Это прежде всего несвоевременно. Во всяком случае, учитывая то интервью в журнале… Ты, наверное, мог бы немножко помолчать.

«Какое интервью?» – хочет спросить М., но тут же понимает, что речь могла идти только об одном интервью. Тогда это странно, ведь Мари Клод Брейнзел уверяла, что предварительно пошлет ему текст, а он пока ничего не получал.

Однако есть и кое-что другое. Ему совсем не по душе тон Н. Так не выговаривают коллегам. И уж по крайней мере в присутствии других коллег.

– Мы живем в свободной стране, – отвечает он. – Нас когда-то освободили, насколько я помню. Чтобы мы снова могли говорить что хотим.

– Ну, если бы это зависело от твоего отца, то освобождение не состоялось бы никогда, – говорит Н. – Тогда бы мы все тут, – он обводит рукой коллег и издателя, – сидели в концлагере. В лучшем случае. Наверное, нас уже давно прихлопнули бы где-нибудь в лесу и сбросили в общую могилу.

М. уставился на него. «Откуда это вдруг?» – спрашивает он себя. Всем известно, что Н. – высокомерный и самодовольный мудак, но не припомнить, чтобы он когда-нибудь в таком тоне выговаривал М. При всех. Тот факт, что М. еще не читал свое интервью в журнале, теперь оборачивается против него. Он смотрит на остальных. С. опускает глаза, В. отводит взгляд, Л. пожимает плечами, Ван дер Д. делает вид, что у него в вине что-то плавает, что-то требующее всего его внимания. Единственный, кто продолжает смотреть на М., – это издатель; взгляд у него теперь не торжествующий, а прямо-таки вызывающий – глаза, жаждущие скандала.

– Я попросил бы оставить в покое моего отца, – говорит наконец М. – В то время он сделал свой выбор, но уже не может этот выбор объяснить.

– Речь о том, что ты, наверное, мог бы и отдавать себе отчет, что говоришь, – говорит Н. – Именно ты, М. В своих книгах ты всегда искусно извлекал выгоду из своего прошлого и своего происхождения. Это тоже возлагает на тебя некоторую ответственность. Когда кто-то вроде тебя допускает такие выражения о голландском Сопротивлении, это воспринимается иначе, чем если бы то же самое сказала какая-нибудь чокнутая бестолочь. И особенно в сочетании с грязным бельем, которое теперь вывешено в том интервью. Нет, по-моему, это откровенная пошлость.

«Но ведь Сопротивление – это тема? – хочет ответить М. – Тема этого празднества. Может ли тот, кто делает Сопротивление темой празднества, задним числом ныть, если кто-то ставит примечание на полях?»

– Разве то, что теперь нам можно говорить все, означает, что мы должны все говорить? – добавляет С. – Нет, М., этого я не понимаю. Прежде всего у тебя, с твоим-то прошлым.

«Боже, куда нас заносит! – думает М. – Свобода слова… Да еще и границы свободы слова».

– Совершенно с тобой согласен, С., – говорит М. примирительным тоном.

Во всяком случае, он надеется, что его голос звучит примирительно, потому что внутренне он уже кипит – кастрюля кипящей воды, можно убавить газ, но холодной вода не станет.

– Однако есть вещи, которые когда-нибудь должны быть высказаны, иначе их уже не скажет никто. Я вовсе не стремлюсь кого-то оскорбить, это тоже часто путают – свободу слова и требование права оскорблять всех и каждого.

– Но есть культуры, религии, мне нет нужды их называть, которые чувствуют себя оскорбленными по любому ничтожному поводу, – говорит Ван дер Д. – Должны ли мы подвергать себя самих цензуре и держать рот на замке, потому что кто-то может почувствовать себя оскорбленным?

– Речь о том, что нельзя подходить с разными мерками, – говорит М. – Если я буду каждый день прямо на крыльце у Н. кричать, что его подруга – шлюха, могу ли я потом жаловаться, когда на третий день получу по морде от той подруги или от самого Н.? Разве не будут Н. и его подруга правы, со своей стороны? В любом случае они смогут рассчитывать на наше сочувствие. Или мы отнесемся к этому просто и скажем, что Н. и его подруга принадлежат к отсталой средневековой культуре и что они чувствуют себя оскорбленными по слишком ничтожному поводу? Что они не имеют никакого права защищать эту отсталую культуру от оскорблений?

Кроме ярости, М. тем временем чувствует и облегчение; он чувствует, как его медленно относит, как он наполняется воздухом, как их – в качестве приятного побочного обстоятельства – тоже относит подальше от его ответа о голландском Сопротивлении.

– Каждый день, – добавляет он, потому что все молчат. – «Лилиана шлюха! Лилиана шлюха!» Я отговариваюсь свободой слова. Может быть, Н., я и не прав, – обращается он непосредственно к своему коллеге. – Может быть, она совсем не шлюха. Но мне можно так говорить. Ведь мы живем в свободной стране.

– Ты жалкая личность, – говорит Н.

При этом он делает огорченное лицо, и кажется, что бесчисленные морщины и складки на его щеках и вокруг глаз становятся глубже, – пейзаж, полный расщелин и глубоких лощин, над которым теперь заходит солнце.

– Вообще-то, я и раньше это знал, но сегодня убедился окончательно.

– А «Сад псалмов» – дрянная развлекуха, – говорит М.

Вода больше не кипит, газ выключен, кастрюля поставлена в морозилку: он спокоен, такого ледяного спокойствия он не ощущал давным-давно.

– Но я думаю, что не мне тебе об этом рассказывать. Я думаю, ты и сам это знаешь.

– И это говорит писатель, который из года в год выпускает в свет книжки про войну? Мы все давно заснули, М. Думаю, ты единственный, кто этого все еще не замечает. Почему бы тебе хоть раз не написать о чем-нибудь другом? О своей матери, например. В том интервью ты на трех страницах хнычешь о своей любимой мамочке, но ни в одной из своих обсосанных со всех сторон книг о войне ты еще ни разу не дал нам прочитать об этом.

39

Я стою в туалете и мою руки, когда начинается суматоха. Сначала это еще только возбужденные голоса. Потом крики становятся громче, теперь можно различить отдельные слова и фразы. «Веди себя прилично!», «Прекрати… перестань… перестань… Я что говорю? Прекратить, немедленно!», «Держи его!.. Держи его!».

Дверь туалета сотрясается от мощного толчка снаружи – звук такой, будто кто-то с силой натыкается на нее или его к ней прижимают.

– Подлец! – кричит кто-то. – Грязный негодяй!

Глухой удар, в древесине что-то хрустит; голова, думаю я сразу, затылок, который колотит по двери, – которым колотят по двери.

– Я тебя прикончу, мерзкая, грязная свинья! Я тебя совсем прикончу!

Прошло уже больше часа после представления в большом зале. О самом спектакле я распространяться не буду. Вы несколько раз смотрели на часы. Вы глубоко вздыхали. Когда та женщина выехала на сцену на велосипеде, вы стали ерзать в своем кресле и стонать. Мы все это видели. Мы видели, что у велосипеда деревянные шины, что на женщине кломпы[17] и что на ее поношенном плаще пришита желтая еврейская звезда. Весь зал затаил дыхание. Потом женщина заговорила. Такой голосок, а еще и дурацкий акцент, как у людей с театральным образованием, которые думают, что так изъясняется простой народ из Амстердама. «Черт побери, – сказал этот дурацкий голосок. – Еду это я на велосипеде с деревянными шинами к черту на рога в деревню за картошкой, так фрицы отнимают у меня ножик для чистки картошки!» Раздался смех. То был смех облегчения. Мы стали свидетелями скетча. Нам можно смеяться, слава богу, никаких стихов о Сопротивлении декламировать не будут. Но после этого первого облегчения смех постепенно затих. Замещающий стыд опускался на нас, словно газовое облако. Не имеющее запаха, но смертоносное. «Луковицы тюльпанов? Луковицы тюльпанов? – вопила актриса. – То-то цветочник обрадуется!» Против замещающего стыда до сих пор не нашли никакого верного средства. Это телесное. Это болит там, куда не достать. Можно бы уйти, постараться как можно тише выйти из зала, но замираешь. Что-то внутри тебя тоже совсем не хочет уходить. Замещающий стыд заразен. Он заражает не только ближайших соседей, но в конечном счете и самый свой источник. Рано или поздно газовое облако достигнет сцены – это только вопрос времени. Актриса стала говорить все громче и быстрее. Наверное, она отчаянно искала то место, на котором сможет вполовину урезать всю репризу. Прочь! Прочь с этих подмостков, за кулисы, залиться слезами облегчения в костюмерной – все было бы лучше, чем кривляться перед зрителями, которым это явно не нравится.

И вот наконец это осталось позади, и мы потянулись из зала. Вы кивали направо и налево, пожимали кому-то руку, другие хлопали вас по плечу. Вы представляли меня: бургомистр, министр, коллега, Ана осталась дома с нашей больной дочкой, это мой сосед. Бургомистр, министр и коллега из вежливости подавали мне руку, потом снова от меня отворачивались, иногда даже буквально, всем туловищем. Так мы в итоге и добрались до лестницы возле мужского туалета.

Мне бы не хотелось теперь, задним числом, утверждать, что с самого начала в воздухе висела какая-то неловкость. Но возможно, у вас сложилось именно такое впечатление? Не знаю, что-нибудь в лицах и взглядах ваших коллег, как они больше смотрели друг на друга, чем на вас. Я могу ошибаться, я же не знаю, как смотрят друг на друга писатели, – возможно, они смотрят так всегда.

Я не единственный посетитель мужского туалета. Нас тут перед умывальниками стоит, наверное, человек пять. Известные лица, менее известные лица; одно, по-видимому, весьма известное лицо как раз выходит из кабинки.

Мы переглядываемся. Никто не хочет выходить первым. По другую сторону от двери все еще раздаются возбужденные голоса, но уже чуть дальше, – похоже, что суматоха перемещается. Удаляющаяся гроза, промежуток между вспышкой молнии и рокочущими раскатами грома становится все длиннее, еще немного – и все миновало.

Наконец я все-таки первым оказываюсь у двери, первым открываю ее и выхожу из туалета.

На полу под лестницей лежат два старика. Точнее сказать, один старик лежит спиной на бордовом ковре, его затылок в неловком кивке прижат к нижней ступеньке, а другой старик сидит на нем, сжатым кулаком он бьет лежащего по лицу. Ковер усеян осколками стекла.

Вокруг дерущихся образовался полукруг: мужчины в смокингах, мужчины в пиджаках, мужчины в джинсах и рубашках. На почтительном расстоянии. Никто ничего не делает. Никто не вмешивается. В этом полукруге есть и женщины: женщины в вечерних платьях, женщины в дурацких шляпах и еще более дурацких платьях, – но женщины стоят чуть позади, за мужчинами.

– Свинья!

Я подавляю в себе первое побуждение броситься, схватить вашу руку со сжатым кулаком, который снова заносится для следующего удара, и сказать, что, наверное, уже хватит. Я засовываю руки в карманы и нахожу себе местечко среди зрителей.

Я делаю как остальные.

Я не делаю ничего.

40

Это приятно, он и не знал, что это может быть так приятно. Он резко всаживает кулак с выступающими косточками в верхнюю губу Н., нос он обработал уже достаточно, вокруг было слишком шумно, он не мог слышать треска, но ощущал его. Может быть, ему надо было сделать это уже давно, он имел в виду – не только с Н. (конечно, и с Н., обязательно с Н.!), но и со всеми остальными, кто всю жизнь путался у него под ногами. Со всеми этими неудачниками, законченными и не совсем, которые завидовали его успеху. Иногда надо отставить разговоры и действовать. В годы войны коллаборационистов расстреливали прямо на пороге их дома. Разговоры хороши для мирного времени. Да, надо было сделать это раньше, понимает он теперь, снова занося кулак.

Он много говорил в своей долгой писательской жизни, но еще больше молчал. Десятки, а то и сотни явных и прикрытых оскорблений, завуалированных язвительных намеков, ни на чем не основанных обвинений он проглотил. Обычно он не раскрывал рта, отворачивался, выходил из-за стола. Но иногда он был очень близок к этому. «Еще одно слово… – мысленно говорил он обидчику. – Еще одно слово – и твой рот закроется навсегда. Еще одно оскорбление, преподнесенное как ироническая ремарка, – и твоей голове конец». Но всегда случалось так, что тот, другой, вовремя осознавал, что рискует здоровьем, а может быть, и жизнью. Что-то во взгляде М., должно быть, предостерегало его, ничтожная перемена в дыхании М. показывала, как они близки к тому, чтобы перейти какую-то границу: две машины, несущиеся навстречу друг другу по узкой дороге, кто из них двоих первым уступит и вылетит на обочину? Почти никогда, к сожалению М., другой в таких случаях не показывал ему спину – должно быть, как раз вовремя понимал, что имеет дело с псом. Опасным оскалившимся псом, дворовым псом на ферме, где тебе нечего делать. Не отводить взгляда, медленно отступать, ни в коем случае не поворачиваться спиной. Нет, они были хитрее: чтобы сохранить лицо, они быстро меняли тему.

Глаз. Глаз представляет собой в высшей степени soft target[18], кулак попадает туда очень хорошо, обручальное кольцо задевает бровь, между волосками показывается струйка крови, она стекает в подбитый глаз. Как у боксера, мелькает в голове М. У Мохаммеда Али. У Джо Фрейзера. Но если бровь кровоточит, матч должен быть прекращен. Было бы жаль, он еще не закончил.

Вначале, вскоре после того, как Н. схватил его за лацкан пиджака и припечатал затылком к двери мужского туалета, еще нашлись коллеги, издатели, книготорговцы, которые пытались их растащить. Чьи-то руки на их плечах, на их локтях, на их запястьях. Но потом перестали. Он знает, как это действует: слишком опасно. Наверное, они видели его глаза, серьезность, с которой он принялся за дело. Теперь они только окружающие. Зрители.

И тут М. чувствует это между ног, внизу живота. Колено Н. поднимается и попадает туда – не важно, умышленно или нет, – точно в то место, куда нужно попасть, когда хочешь освободиться от сидящего на тебе противника. М. хватает ртом воздух, ему еще не больно, только сильно тошнит, он должен остерегаться, как бы его не вырвало прямо на голову Н., думает он, а в следующий миг эта голова поднимается со ступеньки; М. недоумевает, как это может быть, как, черт побери, он мог заблуждаться, что прижал его: оба колена на предплечьях Н., правая рука держит Н. за горло. И теперь что-то действительно поднимается по его пищеводу, он открывает рот, чтобы выпустить это наружу, но это пока еще только воздух, теплый воздух, напоминающий ему воздух в подземном вестибюле метро, – воздух, который вырывается из туннеля перед мчащимся поездом. У него кислый вкус, констатирует М., начиная чувствовать боль, которая веером расходится от его шаров по всей нижней части тела, на глаза наворачиваются слезы, и вот тогда – как раз тогда – лоб Н. врезается ему в переносицу.

У меня буквально искры из глаз посыпались… Именно так часто описывают состояние после серьезного удара или падения. Но это не так, это, скорее, вспышки молнии, луч из кинопроектора, отраженный свет солнца в створке окна, шевелящейся от ветра, сильная гроза прямо над головой. И сразу после этого – провал в памяти. Никакой последовательности, во всяком случае хронологической. Между лбом Н., попадающим ему в нос, и тем моментом, когда он сам навзничь лежит на мягком ковре театра, от М. что-то уходит – как окажется впоследствии, навсегда.

Он открывает глаза – и там, у него в ногах, стоит Н.; пальцами одной руки его собрат по перу потирает окровавленные косточки другой.

– Мать твою, – говорит Н., ни к кому отдельно не обращаясь. – Мать твою…

А потом чьи-то руки помогают М. приподняться. Чья-то рука протягивает ему стакан воды. Другая рука смахивает что-то с его лица бумажной салфеткой.

Кто-то присаживается рядом с ним на корточки; проходит некоторое время, прежде чем он фокусирует взгляд, прежде чем ему удается сложить из первоначальных двух лиц изображение одного лица. Губы шевелятся, но он ничего не слышит, только какой-то шелест. И опять эти вспышки молнии.

– Что? – говорит он.

Собственный голос он тоже едва слышит, как будто находится под водой.

Лицо выступает вперед, склоняется над ним так, что губы приближаются к его уху.

– Я отвезу вас домой, – различает М.

Учитель у доски

41

Ян Ландзаат, учитель истории из лицея имени Спинозы, надевает носки и обувается. Второй день Рождества, по радио обещали сильный снегопад.

Он сидит на краю кровати, волосы у него еще влажные после душа. Он думает о Лауре. Потом он пытается о ней не думать. И не думает – секунд пять. Он вздыхает, пальцами отводит влажные волосы назад. С самого начала рождественских каникул, уже четыре дня, он не брился – и до этого, возможно, тоже, ему не вспомнить. Но сегодня утром все иначе. Новое начало – во всяком случае, так он чувствовал, когда водил опасной бритвой по намыленным щекам и с каждым движением бритвы показывался кусочек его прежнего лица.

Его нового лица, сразу поправился он. Накануне вечером, уминая свой одинокий неразогретый рождественский ужин, он был еще лузером. Человеком, к которому можно испытывать только жалость. Жалость к самому себе – ведь он был дома один, там больше не было никого, кто мог бы что-то к нему испытывать. Момент истины, озарение, переворот случился тогда, когда он откручивал колпачок с бутылки виски. Когда обнаружил, что она наполнена всего лишь на треть, которой в любом случае недостаточно, чтобы погрузить его, как в первые три вечера рождественских каникул, в бездумную пустоту. Со звоном в ушах, без прошлого и будущего – таблица настройки с выключенным звуком.

– Вот что я сделаю, – сказал он вслух. – Заеду завтра к ней в дом в Зеландии, но буду другим.

Он испугался, услышав собственный голос в мертвой тишине комнаты. В тот день он не говорил с пяти часов, он чувствовал, будто сначала нужно разрыхлить что-то в глубине горла: засохшую слюну и мокроту с теплым вкусом никотина от ежедневных – уже два месяца, с начала осенних каникул – двух пачек сигарет.

Он переставил с коленей на диван поднос с недоеденным рождественским ужином – кусок куриной грудки в соусе из грецких орехов и шоколада – и встал.

– Я еду в Париж, – говорил он, расхаживая по комнате. – У меня там друзья. Я останусь в Зеландии ненадолго, мне нужно дальше. Крюк был маленький, скажу я. Но потом я больше не буду к ней приставать. Это я тоже так скажу: не буду больше приставать. Тем самым я открыто признаю, что раньше действительно приставал к ней.

Крюк был вовсе не маленький, а большой, во всяком случае не такой маленький, чтобы в это можно было поверить, но он рассчитывал, что юноша и девушка семнадцати лет еще проглотят эту ложь. Он вспомнил себя в семнадцать лет, как они с другом отправились автостопом в Рим, не имея ни малейшего понятия, как и по какому маршруту это лучше сделать – через Австрию, Швейцарию или Францию, – но важно то, что дня через четыре они действительно оказались в Риме.

Иначе обстояло дело с друзьями в Париже. Это должно было быть правдоподобно, по крайней мере, это должно было звучать правдоподобно, поэтому он выбрал для них два французских имени: Жан-Поль и Брижит. Супруги. Бездетные супруги, решил он быстро: если придется запоминать еще больше имен, того и гляди проговоришься. А чтобы не забыть имена, он придумал мнемонический способ, по фамилиям: Жан-Поль Бельмондо и Брижит Бардо.

Может быть, ему никогда не придется называть эти имена, но раз уж он их знал, они стали настоящими.

– Когда был студентом, – отвечал он, слоняясь по комнате, на незаданный вопрос, – для дипломной работы о Наполеоне я в течение года выполнял кое-какие исследования в Сорбонне. Мы стояли в очереди в кино, Жан-Поль попросил у меня огоньку. После фильма – «Зази в метро» (или его тогда еще не сняли?) – мы с ним и Брижит пошли выпить пива в кафе на бульваре Сен-Мишель. Так мы подружились и все это время не теряли связи.

Ему хотелось закурить, сигареты помогали ясно мыслить, но его новое лицо, лицо того другого, каким он отныне был, бросило курить – абсолютно бросило. Между тем он добрался до кухни, где бумажной салфеткой смел остатки курятины в педальное ведро. Затем он открутил колпачок с бутылки виски и подержал ее над раковиной.

– Нет, – сказал он и закрутил колпачок обратно. – Я не алкоголик. А неалкоголику не нужно защищать себя от себя самого. Я владею собой. А на треть наполненная бутылка свидетельствует о большем самообладании, чем пустая.

Но как же быть с курением? Он посмотрел на часы, висевшие на стене над кухонной дверью. Четверть десятого. Ему нужно подумать – подумать о завтрашнем дне.

– В первый день Рождества, в полночь, я бросил курить, – сказал он и после короткой паузы добавил: – Совершенно.

Закурив, он продолжал слоняться по комнате. В его новом пристанище было не так много места: гостиная с диваном-кроватью и кухня с маленьким балкончиком. Двадцать квадратных метров, как сказал хозяин. Не считая балкона – восемнадцать.

– Но тут завтра же будет сотня студентов, готовых снять это за такие деньги, – сказал он, с нахальным сарказмом смерив Ландзаата с головы до пят, как будто уже давно знал, что за птица к нему залетела в облике этого небритого взрослого мужчины, – так что советую вам решить сегодня.

Своим детям он эти двадцать (восемнадцать!) квадратных метров еще не показывал. Он забирал их из дому, или жена привозила их на машине в заранее условленное по телефону место, как в этот день – ко входу в зоопарк «Артис», а потом он отвозил их обратно. В этот день она не вышла, осталась сидеть за рулем, не заглушив двигателя, она даже не опустила стекло окошка, когда он обходил машину, чтобы договориться, в котором часу их вернуть. Она только подержала перед стеклом ладонь с растопыренными пальцами. «В пять часов», – прочитал он по ее губам; дочкам она еще помахала рукой, а на него больше не смотрела.

Вот что я сделаю. Послонявшись, он остановился в кухне перед застекленной дверью, ведущей на балкон. Он увидел свое отражение в стекле, не слишком четкое – то, что надо. Взрослый мужчина в свитере и джинсах. Небритый – но это только сейчас, завтра будет иначе.

Когда-то он так и сделал. В студенчестве он почти два года встречался с девушкой, которая, как и он, посещала лекции по раннему Средневековью. Симпатичная девушка, милая девушка, не фотомодель, но привлекательная: полудлинные темно-каштановые волосы, которые он любил пропускать между пальцами, невероятно мягкая кожа, темно-карие глаза, всегда смотревшие на него взглядом, который можно было истолковать лишь одним образом. Он ненавидел слово «ненасытная», услышанное однажды от однокурсника – о ней, но однокурсник не преувеличивал. Она хотела всегда и везде, так часто, как только можно, двадцать четыре часа в сутки. Место и время большого значения не имели. Порой он и сам не знал, который час, когда она прижималась к нему сзади, а кончики ее пальцев уже что-то теребили возле его пупка; иногда он видел, как сквозь занавески проникает первый дневной свет, но чаще была полная темнота и мертвая тишина.

С наступлением ночи, после одного раза на диване в доме ее родителей (сами родители уезжали на выходные в Париж или в Лондон), еще одного раза под душем, еще двух раз на настоящей кровати – на двуспальной кровати в родительской спальне – и двух раз в ее девичьей комнате, в комнате со стенами, украшенными постерами с лошадьми, и с десятками плюшевых зверюшек, они проваливались в теплый сон без сновидений, что вспоминалось ему смутно, точнее, совсем никак. Еще на следующий день он чувствовал все – и везде. По дороге на лекции он воображал, что ему больно от велосипедного седла, ему приходилось остерегаться, как бы не застонать вслух, усаживаясь на скамью в аудитории, его тело было вялым и разморенным, как после многокилометровой прогулки по зимнему штормовому побережью. Щеки пылали, кончики пальцев пощипывало. Но вообще-то, пылало и пощипывало везде, во всех местах, которых она касалась своими руками, своими ногами, своими губами, – места, которых она не искала своим телом, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Ему достаточно было лишь прикрыть глаза, как все возвращалось – не в деталях, а будто расплывчатый, сильно недодержанный французский фильм. А если она заходила к нему днем или он к ней, все начиналось сызнова. Он пытался готовиться к зачету, он делал вид, что пытается заниматься. Сначала она лежала на кровати с газетой, он слышал, как она листает газету у него за спиной. Но потом он слышал, как она откладывает газету; она вставала и подходила к нему.

– Тебе не надо сделать перерыв? – шептала она ему на ухо, запуская руки к нему под рубашку.

Потом она принималась за мочку его уха – сначала только губами, затем кончиком языка и наконец зубами. Еще совсем недолго и исключительно для приличия он утверждал, что ему «правда надо заниматься», потом признавал себя побежденным. Они редко добирались до кровати – все случалось от силы в трех метрах от его письменного стола. Позже, после взрыва, она очень мило обещала ему, что пришьет обратно все пуговицы от его рубашки. И вдруг в один прекрасный день она это прекратила. Не совсем в один день: сначала она несколько раз не перезвонила, потом ей надо было «уехать на выходные». «С кем?» – напирал он. На полсекунды он услышал нерешительность в ее голосе, и она ответила «с родителями». Во вторник после тех выходных он специально пришел на лекцию по раннему Средневековью еще до начала, но она там даже не появилась. «Мне неприятно говорить это по телефону, – сказала она в тот же день, когда он до нее дозвонился, – но у меня есть другой. Извини, Ян. Нам было хорошо, но все кончено».

В первый же вечер он напился почти до потери пульса, но на следующее утро, лежа один в постели, точно зная, что биение его сердца должно быть слышно далеко не только под одеялом, он принял решение. Мир прогнил до такой степени, что отверг его, – но не более. Его отвергла девушка, которая была ненасытна и теперь удовлетворяла свою ненасытность с другим, но девушка, которую, как бы то ни было, он никогда не считал «женщиной своей жизни», это он знал с первого же дня их отношений. Он громко рассмеялся, произнося эти слова вслух. «Женщина моей жизни, фиг тебе!» – сказал он – и его тут же вырвало.

Решение состояло в следующем: он от этого не погибнет, во всяком случае с виду. А под «видимостью» он действительно подразумевал то, что будет видно всему внешнему миру. С такой излучаемой во все стороны видимостью он прекрасно оправится после разрыва с ней. На всех, кто захочет это почувствовать, он будет излучать в первую очередь облегчение. Все заметят, что он превосходно выглядит – лучше, чем когда он еще был с ней. Он будет шутить и изображать неистребимо хорошее расположение духа. Он станет с улыбкой угощать всех в кафе, но сам пить очень умеренно. Однажды, через несколько дней, от силы через несколько недель, это дойдет и до ее ушей. Небрежная, вскользь, реплика общего друга или подруги. «Недавно я встретил Яна Ландзаата. Он отлично выглядит, чертовски мил и весел. Разве у тебя с ним ничего не было?»

В том-то и состояла его цель. Она будет слышать это все чаще, нет, она будет слышать это все время: как прекрасно оправился Ян Ландзаат после того, как она порвала с ним. Она пожалеет. По крайней мере, что-то станет ее грызть. И вот однажды они встретятся лично, если не на лекции по раннему Средневековью, то где-нибудь еще в университете или в местах ночной жизни. Она сможет собственными глазами увидеть, как у него все хорошо, каким сияющим, ухоженным и спокойным он выглядит. Она предложит ему выпить вместе по бокалу, но после этого бокала он скажет, что ему еще много предстоит сделать, что он договорился с другими. Она ему позвонит – может быть, не на следующий же день, а наверное, дня через три или четыре. Она заведет речь о «новом шансе», она скажет, что они могли бы попробовать еще раз, и он, после длительной паузы и глубокого вздоха, согласится. «Не знаю, – скажет он. – Не знаю, разумно ли это, но ладно, что разумного в любви? Иногда я скучал по тебе, скрывать не буду».

А потом? Потом он снова будет получать удовольствие от ее прикосновений и поглаживаний. Она ненасытна? Ну, пусть насыщается. Через месяц, самое большее – два, он это прекратит. Просто так, в точности как это сделала она. Гром среди ясного неба. «Не знаю, – скажет он, подперев голову руками, чтобы она не видела его лица. – Мы попробовали, но, по-моему, не надо было этого делать». Он услышит, как она плачет. «У тебя есть другая?» – спросит она. И тогда он поднимет голову и посмотрит на нее. «Нет, другой нет, – скажет он. – Просто тебя я больше не хочу». Он разобьет ей сердце. Да, он заставит ее с разбитым сердцем собрать одежду и попросит уйти из его комнаты. «Думаю, нам лучше пока не видеться», – скажет он.

Так он представлял себе ход вещей. Но все, конечно, пошло иначе. До девушки действительно дошли слухи, что с ним все хорошо, что он, по-видимому, нисколько не страдает, расставшись с ней, что он буквально лучится (жизнерадостностью, оптимизмом, облегчением, которое невозможно симулировать). Все это он слышал из третьих рук, от общих друзей. Он также слышал, что это пришлось ей не по вкусу: сперва она казалась удивленной, затем начала расспрашивать. По-настоящему ли он сияет. Есть ли у него другая. И вот однажды утром, через три недели после того, как она бросила его, он встретил ее в кафе в центре города. Он увидел, что она сидит за столиком у окна с незнакомой ему подругой, она его еще не видела; полсекунды он раздумывал, не повернуть ли назад, но в то утро он побрился, вымыл голову и надел чистую одежду, это был самый подходящий случай, лучшего и не вообразить. Она сможет своими глазами увидеть то, о чем ей уже успели нашептать.

– Привет, – сказал он.

Она подняла голову и посмотрела на него. Подруга тоже посмотрела на него – не без интереса, отметил он сразу.

– Привет! – сказала она. – Как дела?

– Да ничего, – ответил он.

Не надо было говорить, что у него все хорошо, это она уже от всех слышала, а теперь могла убедиться и сама. Самая большая ошибка, которую делают те, у кого не все в порядке, – это говорить, что у них все хорошо.

– А я слышала, что у тебя все хорошо, – сказала она.

Теперь она смотрела прямо на него, он смотрел ей в глаза, которые так долго спрашивали его лишь об одном, и ему стоило усилий не отводить взгляда. Он чувствовал, как слабеют колени, будто тающий шоколад.

– Ну, я пошел, – сказал он. – У меня еще встреча.

– О’кей, – сказала она.

В уголках ее рта теперь свернулось какое-то недоверие; это не было насмешливой улыбкой, но сказать про встречу было ошибкой, сообразил он слишком поздно.

– Пока.

– Пока, – сказал он. – Увидимся, – сказал он ее подруге, которая уже с искренним интересом смерила его взглядом с головы до пят.

Он занял столик в самой глубине кафе и заказал капучино. Если он наклонялся вперед, ему было их видно. Так он увидел, что их головы приблизились друг к другу. Он представил себе, что скажет подруга: «С этим? Ты с этим порвала? У тебя не все в порядке с головой. Ну, я-то знала бы, что делать!»

Через десять минут она прошла мимо его столика в туалет. Она ничего не сказала, она только посмотрела на него; теперь ее улыбка даже не была больше насмешливой.

– Она никогда не приходит вовремя, – сказал он против собственного желания, чуть приподнимая рукав, чтобы посмотреть на часы.

Но часов на нем не было, он смотрел на голое волосатое запястье. Слишком поздно он сообразил, что «она» звучит еще неправдоподобнее, чем «он». Возвращаясь из туалета, она остановилась.

– Ты понравился моей подруге, – сказала она. – Можно дать ей твой телефон?

Он посмотрелся в стекло кухонной двери.

– Так мы и поступим, – сказал он. – Отныне я выше этого.

Утром второго рождественского дня он для начала полчаса простоял под душем. Он три раза вымыл голову. Потом намылил лицо пеной для бритья. Казалось, его одинокий рождественский ужин накануне вечером был уже давным-давно, в какой-то прошлой жизни. Вынимая куриную грудку из духовки, он не мог сдержать слез. То были слезы жалости к самому себе. Он видел самого себя одиноким мужчиной, каким и был, но со стороны, как в кино: мужчина готовит превосходное блюдо для своей возлюбленной, он зажигает свечи и уже наливает себе бокал вина – но возлюбленная не появляется, она проводит время с тем, другим, как догадывается публика, которая затем вытаскивает бумажные платочки.

Совсем ненадолго, на долю секунды, когда первая полоска гладко выбритой кожи чудесным образом появилась из-под белой пены, у него снова защипало в глазах, но он оправился. Он подумал о Лауре. Он думал о ней словно о ком-то, без кого жизнь все еще имеет смысл. Быть выше этого, сказал он про себя. Итак, я скоро должен туда приехать. Я приехал только поздороваться. Я сразу же поеду дальше, в Париж. Но мы ведь можем остаться просто добрыми друзьями? Нет, так нехорошо, это прозвучало бы слишком заискивающе, как будто она, согласившись остаться друзьями, сделала бы ему одолжение. Никаких вопросов, наставлял он себя. Вообще избегать вопросительной формы. Меня ждут сегодня вечером в Париже. Мы можем просто остаться друзьями. Теперь, сам того не желая, но не в силах сопротивляться, он подумал о Германе – и в ту же секунду нечаянно провел опасной бритвой по щеке. Сразу пошла кровь. Не так много, но как, наверное, всегда бывает с порезами при бритье: едва почуяв свежий воздух, кровь все течет и течет. «Черт побери!» – обругал он скорее мысль о Германе, чем текущую кровь. Что же она нашла в этом тощем юнце? Его и мужчиной-то трудно назвать. Учитель взял полотенце, осторожно стер немного пены и промокнул ранку.

С тех пор как Герман был с Лаурой, он иначе вел себя на уроках. Он откидывался на стуле, держа ручку в зубах, его длинные ноги высовывались из-под стола. Но еще больше, чем развязная поза, говорили его глаза. «Теперь я с ней, а ты – нет», – говорили они. Надо было бы что-нибудь ему сказать – так, развалившись, нельзя сидеть в классе, – но Ландзаат остерегался. Ему была известна репутация этого тощего парня, он мог угадать, что тот ответит. Тебе это мешает? Кровотечение остановилось быстрее, чем он ожидал; он со всей осторожностью выбрил щеку вокруг тоненькой красной линии. Я так сижу, потому что мне плевать, что ты тут рассказываешь. Надо смотреть, чтобы опять не порезаться. Дышать спокойно. О чем же это Герман спросил его как-то раз? Что-то о Наполеоне… нет, вспомнил: о любовнице Наполеона. Этот вызывающий тон! Намекающий взгляд, когда он произносил слово «любовница». Он хотел пропустить этот вопрос мимо ушей, но не получилось. Он разошелся. «А почему ты вдруг этим заинтересовался?» – спросил он; должно быть, весь класс это видел, слышал, как задрожал его голос. А потом он посмотрел на Лауру. На Лауру, которая после осенних каникул сидела в классе рядом с Германом. Он беспомощно посмотрел на нее и мысленно досчитал до десяти, на пяти испугавшись, что расплачется прямо на месте. Сначала Лаура опустила глаза, но на семи она посмотрела на него. Совсем чуть-чуть… восемь… она ему улыбнулась, а потом… девять… она пожала плечами. Это было как луч солнца к концу дождливого дня, надежда на малую толику тепла, которое сможет высушить промокшую насквозь одежду. Улыбнувшись и пожав плечами, Лаура, пусть всего на полторы секунды, открестилась от своего нового дружка.

После уроков он поймал ее на велопарковке.

– Мне надо с тобой поговорить! – задыхаясь, сказал он.

Она несколько раз огляделась вокруг, прежде чем ответить:

– О чем? Мы уже все выяснили.

В это время в туннельчике, соединявшем велопарковку с подвалом школьного здания, раздался смех; несколько ребят из выпускного класса прошли к своим велосипедам, закуривая сигареты и самокрутки.

– Я видел, – сказал он быстро. – Я видел, как сегодня на уроке ты улыбнулась мне и пожала плечами.

Он выдержал небольшую паузу и сделал глубокий вдох для следующего вопроса – вопроса, который он задавал себе все последние недели, одну бессонную ночь за другой, ворочаясь в кровати.

– Ты счастлива с ним, Лаура? Ты по-настоящему счастлива? Это единственное, что мне надо услышать.

Носком правой туфельки Лаура повернула педаль велосипеда кверху – чтобы при необходимости сразу уехать, понял он.

– Сегодня я улыбнулась тебе и пожала плечами, потому что пожалела тебя, Ян. По-моему, ты был жалок. Я не хочу, чтобы весь класс видел тебя таким, это невыносимо. Я хочу сказать, видел бы ты сам, как выглядишь. Как ты… как от тебя пахнет. Нельзя же доводить себя до такого.

Потом она нажала на педаль. Чтобы объехать курящих мальчиков из выпускного класса, ей пришлось сойти с велосипеда, но она не обернулась.

Это Лаура подала ему ключик к его нынешнему преображению. Он больше не будет взывать к ее сочувствию, он будет выглядеть свежим и отдохнувшим, от него больше не будет пахнуть, во всяком случае – алкоголем и высохшим мужским потом. Он закончил бритье, опрыскал лосьоном не только щеки, подбородок и шею, но даже грудь и живот, подмышки и руки. В этот день, когда она откроет ему дверь дома в Зеландии, от него будет пахнуть новой жизнью.

Обмотавшись полотенцем, он заварил кофе и сделал яичницу из трех яиц с ветчиной и плавленым сыром. Об этом больше нельзя спрашивать, думал он, о том, счастлива ли она с ним. «Я должен быть таким», – вообще-то, он не знал, как сформулировать свою мысль вразумительнее, но так или иначе это покрывало смысл того, что он хотел осуществить. «Быть таким». Некая беспечность. Это он и будет излучать: что он от нее излечился. Здоровый, бритый и пахнущий свежестью мужчина, которому довольно себя самого. Взрослый мужчина. Достаточно зрелый, чтобы быть выше этого. Мужчина, у которого не подкашиваются ноги при виде школьницы, отвергнувшей его и променявшей на своего ровесника. Только так он сможет стать для нее зримой альтернативой. Уверенный в себе взрослый мужчина, который заехал только потому, что ему было по пути, исключительно затем, чтобы известить ее, что он с этим покончил. Что теперь он хочет покончить с этим вместе с ней. Он больше не будет ей звонить. Он больше не будет вставать на парковке перед ее велосипедом, чтобы задержать ее. Он больше не будет – и это был эпизод, которого он стыдился сильнее всего, он перестал жевать бутерброд с яичницей и невольно застонал, – не будет преследовать ее до самого дома и до глубокой ночи стоять под фонарем. Да, они с этим покончат, закроют на замок, перевернут страницу, а потом он поедет дальше, к друзьям в Париж.

Но между тем в нем зарождалось сомнение. Лаура увидит их сидящими рядом за столом. Она снова осознает, почему еще совсем недавно считала его привлекательным. На фоне тощего парня он будет выглядеть превосходно. Любой будет выглядеть превосходно на фоне Германа. Как это возможно? Господи, да как же это возможно? Это же почти баба! На одном запястье Герман носит кожаную ленточку с пуговицами, а на другом – тонкий плетеный браслет из бисера. А еще у него перстни на пальцах, пушок на щеках. А его челюсть! Его челюсть – это нечто особенное. Неправильная и слабо выраженная. Эти скошенные назад резцы, эти пустоты между клыками и коренными зубами больше всего напоминают мордочку мыши. Но тогда, наверное, такой мыши, которую укусила за морду куда более крупная мышь. Как могла девушка его захотеть? Между этими зубами гуляет ветер, для девичьего языка будет непосильной задачей не заблудиться там безысходно. Допустим, его собственная челюсть тоже не была таким уж сильным вооружением для флирта, но он упражнялся перед зеркалом, чтобы при улыбке верхняя губа не поднималась над десной, обнажая зубы на всю длину. Когда ему приходилось смеяться, он всегда прикрывал рот рукой. Хорошенько почистить зубы, мысленно отметил он. Ничто не может быть таким убийственным, как остатки шпика или белого хлеба в расщелине между двумя слишком длинными зубами.

Он поставил тарелку с ножом и вилкой в раковину и повернул холодный кран. Сковорода все еще стояла на плите. Он посмотрел на часы: ему хотелось уехать вовремя, он не хотел рисковать быть застигнутым вьюгой. С другой стороны, было бы странно, что человек, уехавший на несколько дней в Париж, не вымыл такую малость посуды. Потом. В последнюю очередь. Сначала почистить зубы.

Он улыбнулся своему отражению в зеркале над раковиной. Отвел назад почти сухие волосы. Проблемой были глаза: темные круги не исчезли вдруг, после одного вечера без выпивки. Он прыснул на ватку лосьоном после бритья и прижал ее к серо-синим впадинам под глазами. Потом открыл дверь на балкончик. Перила были припорошены свежим снегом, выпавшим за ночь. Кончиками пальцев он собрал снег и протер им лицо. Как будто сегодня утром я совершил длительную прогулку, сказал он себе, вернувшись в ванную и рассмотрев в зеркале результат. Глаза все еще были ввалившимися, но цвет кожи вокруг них уже не слишком отличался от остального лица.

Он решил надеть джинсы, свою любимую клетчатую фланелевую рубашку и высокие горные ботинки. С парой толстых шерстяных носков и горными ботинками в руках он снова вошел в комнату и опустился на край кровати.

Он подумал о Лауре, потом попытался о ней не думать. «Я скоро опять уеду, – сказал он вслух. – Я хочу быть в Париже до темноты».

Вдруг ему вспомнились дочки. Вчерашний день в «Артисе». Куры, гуси и свиньи на детской ферме, попугаи на шестках, обезьяны, львы и крокодилы. Совсем под конец они подошли к вольеру с медведями. Два спящих белых медведя лежали там между нагромождениями искусственных скал. В воде плавала морковь и кочаны салата; вчера тоже был снегопад, острые вершины и гребни искусственных скал покрывал тонкий слой снега. Его первой мыслью было, что в любом случае белые медведи не могут замерзнуть, разница в температуре для них не так существенна, как для обезьян, львов и попугаев. Но они были далеко от своего дома. И этот вольер – с грязной водой в слишком маленьком бассейне – прежде всего угнетал. Место, где можно подышать воздухом, вот и все. Это заставило его вспомнить о своей съемной комнате, и в ту самую секунду, когда он совместил эти два образа – свою одинокую комнату и медвежий вольер, – в нем снова поднялась жалость к самому себе. Волной, словно кислая отрыжка от испорченного блюда, она поднялась из его желудка и по пищеводу дошла до глотки.

– Папа, что с тобой? – спросила старшая дочь.

Она схватила его за руку. Младшая бросила медведям последний кусок черствого черного хлеба, но он попал в воду между кочанами салата и морковью.

– Ничего, милая, – сказал он.

Он даже не посмел на нее взглянуть, ему не хотелось расплакаться при дочерях. Впервые за этот день он почувствовал похмелье вчерашнего вечера (шесть банок пива, две трети бутылки виски), которое до сих пор спокойно спало, как большая мохнатая собака в своей корзине, и вот теперь эта собака медленно потянулась, подошла к нему и лизнула руку.

– Папа, ты сказал «Что за гребаный беспорядок!».

– Я так сказал?

Дочь не ответила.

– Мне жалко этих белых медведей, – сказал он. – Что они так далеко от дома. Что дома у них был такой простор, а здесь им приходится жить на маленьком кусочке скалы.

– Папа, пойдем домой?

Младшая дочь вытряхнула в медвежий вольер последние крошки из пакетика с хлебом.

– А не перекусить ли сначала жареной картошкой? – спросил он.

В кафетерии, где было заказано три пакета жареной картошки с майонезом, два стакана колы и две бутылки «Хейнекена», он почувствовал, что под одежду пробрался холод. Он встал, снял сначала куртку, а потом и свитер. Первую бутылку пива он к этому времени уже прикончил. Чтобы согреться, он стал махать руками. Слишком поздно он заметил огорченные мордашки дочек, которые, похоже, боялись на него смотреть.

Вечером позвонила жена.

– Что ты наделал? – начала она с места в карьер.

– А что?

Он только-только засунул курицу в духовку и искал в телепрограмме, что бы посмотреть за ужином.

– Они совсем расстроены. Потому что ты… надеюсь, это неправда… потому что ты сидел и плакал, Ян! Как тебе такое в голову пришло, при собственных-то дочерях?

Он не мог вспомнить, но подозревал, что это, скорее всего, правда.

– Я замерз. У меня выступили слезы от холода, им я тоже это сказал.

– Ян, пожалуйста! Мне бы хотелось, чтобы ты имел мужество это признать. Чтобы ты был со мной честен. Но нет, ты, конечно, не таков, – добавила она после короткой паузы.

– Ладно, ладно… Я плохо себя чувствовал. Эти белые медведи… видела бы ты этих белых медведей. Для меня это было просто слишком.

Он услышал, как его бывшая вздохнула, – и в тот же миг сам удивился, с какой легкостью он допустил в мыслях это слово: бывшая. Она не была его бывшей женой, еще нет, просто они временно жили отдельно после того, как его бывшая жена (его жена!) нашла в ванной за унитазом сережку. «Понятия не имею, – сказал он тогда. – Ты точно знаешь, что это не одна из твоих?» С сережками у него были затруднения: он не мог бы поклясться, что узнает на улице сережки жены, надетые другой женщиной.

– Не думай, что я пожалею тебя, если ты и впредь будешь так себя вести, – сказала она ему по телефону. – Или что ты будешь часто видеть дочерей. Скорее, ты добьешься противоположного.

Когда потихоньку начинается снегопад, он уже ставит дорожную сумку на заднее сиденье машины. Чтобы было заметно. Так они смогут своими глазами увидеть, что он не останется, что он только делает краткую остановку по пути в Париж.

– Не навязываться, – говорит он вслух и заводит двигатель, что удается только после нескольких поворотов ключа. – Ты приедешь поздороваться. Ты посеешь кое-что, семечко в ее голове. И снова уедешь.

Он поворачивается к заднему сиденью и расстегивает молнию сумки. Сверху лежит бутылка виски. Он пугливо озирается по сторонам, но в этот час, на второй день Рождества, на улице нет никого. Он откручивает с бутылки колпачок и делает большой глоток.

– Поскольку выпивка снова под контролем, иногда можно себе и позволить, – говорит он. – Тогда заявишься туда не пьяным, а мягким и покладистым.

После второго глотка он чувствует, как под одеждой разливается тепло, в зеркале заднего вида он разглядывает свое лицо; оно выглядит хорошо, румянец на щеках, открытый и теплый взгляд. Он снова накручивает колпачок на бутылку, зажимает ее между ручным тормозом и своим сиденьем и медленно выезжает с улицы.

42

Мы сидим у вас в гостиной: итальянский диван, низкий стеклянный стол, кушетка шестидесятых годов. Ваша дочка уже в постели. Ваша жена поставила пиво, вино и орешки.

После того как я попробовал было установить проектор на табуретку с уложенными на ней книгами (фотоальбомы, книги по искусству, просто толстые книги), вашей жене пришла в голову мысль использовать кухонную лесенку. Мы с ней вместе пошли взять эту лесенку из стенного шкафа возле входной двери; это шкаф для счетчиков, но с полками для моющих средств и других хозяйственных мелочей.

– Может быть, время неподходящее? – спросил я, не глядя на нее.

Я уже шагнул в шкаф и передвигал пылесос, велосипедный насос и красное ведро со шваброй, чтобы можно было вытащить лесенку наружу.

– Я хочу сказать, он, похоже, немножко не в себе.

– Он все еще жалуется на тошноту и вспышки перед глазами, – ответила она. – А иногда совсем отключается. Не засыпает. Нет, именно отключается. Утром я звонила домашнему врачу, и он сказал, что это типичные симптомы сильного сотрясения мозга. Просто недельку покоя, сказал он. Если он вот так отключается, обязательно будить. Неделя без телевизора, без газет, без чтения.

«Без любительских кинофильмов», – хотел я сказать, но ваша жена меня опередила.

– Сначала мне действительно не понравилась эта затея, – сказала она. – Возможно, сейчас не самые подходящие обстоятельства. Пленок много?

– Две или три. Я могу прийти в другой раз.

Но ваша жена покачала головой.

– Он так увлекся, – сказала она. – Его не отговорить.

Вы не хотели в больницу. Мы забрали плащи из гардероба. Только на улице, на площади перед театром, я понял, что ваше состояние куда серьезнее, чем показалось на первый взгляд.

Моя жена. Ана. Ана еще не вышла.

Я заверил вас, что мы пришли туда вдвоем. Что ваша жена сидит дома с вашей больной дочкой. Вы ненадолго остановились и сказали, что вас тошнит. Ваш левый глаз тогда уже заплыл. Кровь с лица мы кое-как смыли в туалете, но белая рубашка была забрызгана кровью, под самой бабочкой.

пока мы шли к выходу, окружающие – писатели, издатели, другие люди, имеющие какое-то отношение к празднеству, – поглядывали на нас, сначала один раз, потом еще: да, это М., это в самом деле он, что могло случиться, может быть, он упал с лестницы?

И тогда вы в первый раз заговорили о вспышках перед глазами. Гроза. Начинается гроза. Я сразу подумал о сотрясении мозга и еще раз настойчиво предложил поехать в больницу. Я сказал, что мы можем взять здесь такси, что вам стоит хорошенько подумать, – но вы и слышать об этом не хотели.

Здорово я его отделал. А? Вы это видели. И я еще не довел дело до конца. Надо было сделать это раньше.

Вы хихикнули и ударили сжатой в кулак правой рукой по ладони левой. Мне пришлось обещать вам, что я больше не буду заводить речь о больнице. Вы хотели идти домой пешком, но, сделав всего несколько шагов, снова остановились.

Что это за шум?

Вы держали голову наклоненной набок и нажимали двумя пальцами на правое ухо, как будто его заложило – или в него попала вода. Я ничего не говорил, я только смотрел на вас.

Я подумал, что слышу самолет, но теперь это прошло.

На стоянке я подержал заднюю дверь такси открытой перед вами. К этому времени вы забыли, что хотели идти пешком, и сели в машину без возражений.

Я сказал, что вы и в самом деле хорошо ему врезали. Я думал, что смысл этих слов до вас дошел, но оказалось, что вы не помнили, о чем я говорю.

Да, да. Поехали домой.

Я хотел спросить вас, что именно послужило поводом, но момент был неудачный. Сначала домой. Ваша жена наверняка испугается при виде разбитого лица и окровавленной рубашки, но, может быть, она хотя бы сумеет убедить вас обратиться к врачу.

Вы повалились навзничь на заднее сиденье, головой к окошку. Я подумал, что вы заснули, но это было что-то другое: ваше тело безвольно покачивалось в такт движению машины, на повороте ваш затылок отделился от окна, а потом со стуком ударился об него снова, но, похоже, вы этого не заметили, – во всяком случае, вы от этого не проснулись.

Я взял вас за руку, мне пришлось несколько раз крепко встряхнуть вас, прежде чем вы открыли глаза.

Ана! Где мы? Надо вернуться! Ана еще там!

После того как я еще раз успокоил вас, вы снова заговорили о грозе и вспышках перед глазами. Я хотел повернуться к шоферу и сказать ему, что мы все-таки едем в больницу, но в то же мгновение такси свернуло на нашу улицу.

Я сказал, что мы уже на месте, здесь, это здесь, на правой стороне, третий подъезд.

Вы хотели позвонить в дверь, но мне удалось как раз вовремя вас удержать. «Уже поздно, – сказал я, – мы никого не хотим пугать». Я достал из кармана ключ и отпер входную дверь.

В лифте вы прислонились спиной к панели с кнопками и закрыли глаза. Ваш левый глаз, как уже сказано, заплыл, так что, если хорошенько подумать, вы закрыли только правый. Мне пришлось попросить вас сделать шаг в сторону, чтобы я смог нажать на кнопку четвертого этажа.

Я думаю, меня вырвет.

Между этим сообщением и собственно рвотой прошло меньше секунды. Я отступил на шаг назад, но пространство для маневра в лифте ограниченно. Я не рискнул посмотреть вниз, я подозревал, что на мои брюки и ботинки тоже попало, и пытался, насколько возможно, дышать только ртом.

Что меня всегда занимало, так это как тот учитель, этот Ландзаат, как он догадался, что вы на рождественских каникулах сидели в том домике.

Вы вытерли губы тыльной стороной руки, а потом посмотрели на меня налитым кровью слезящимся глазом.

Я просто продолжал дышать. Дышать спокойно, уговаривал я сам себя. Между тем я смотрел в этот налитый кровью глаз.

Вы сказали эт без всякого нажима. Точно так же, как до этого о грозе. И о жене, которая, в вашем представлении, осталась на празднестве.

Словом, я спрашивал себя, какая часть вашего мозга сейчас обращалась ко мне. Та часть, которая не помнила точно, где вы и с кем, или другая часть, о которой иногда говорят в связи со стариками: они понятия не имеют, куда минуту назад положили очки, но как мама семьдесят лет назад целовала их на ночь, врезалось в их память навсегда.

Теперь и я, в свою очередь, мог бы спросить вас о многом, но я боялся, что та часть вашего мозга, которая сейчас погрузилась в далекое прошлое, вдруг снова закроется – чтобы больше никогда не открываться.

Поэтому я сказал только, что тоже когда-то об этом думал. Я сказал это, не отводя взгляда от вашего глаза. Я сказал, что всегда хотел спросить об этом Лауру, но вечно забывал.

Лифт остановился на четвертом этаже. Со всей быстротой, на которую способен, я толкнул дверь, чтобы ее открыть.

Могло ли быть такое? – спрашивал я себя. Возможно ли, что Лаура сознательно заманила этого учителя истории в домик? Для моей книги, для «Расплаты», это не имело решающего значения. Но в последующие годы я все-таки часто над этим задумывался. А что думаешь ты, Герман?

Вы поискали что-то в брючных карманах, потом глубоко вздохнули. На сей раз я опоздал. Прежде чем я смог вас остановить, вы нажали на звонок у своей двери.

Сейчас ваша жена откроет дверь, подумал я. Пожалуй, это мой последний шанс.

И я сказал, что у меня есть для вас новый материал.

Я знаю. За дверью послышались приближающиеся шаги, затем звук отодвигаемого засова, поворачиваемого замка. У меня, Герман, тоже есть для тебя новый материал. Новый материал, который тебя точно заинтересует. Самое время все подчистить. Сейчас поздновато, но заходи завтра вечером. Например, где-нибудь после ужина. Как тебе это?

Я начинаю с фильма у цветочной палатки. Без звука, даже без музыки, только стрекотание проектора.

– Это же здесь, напротив, наискосок, – говорите вы.

– Да, – говорю я. – Тогда эта цветочная палатка еще стояла там, на той стороне. Только гораздо позже ее перенесли на нашу сторону улицы. А там, где теперь кафе, была закусочная, здесь ее не так хорошо видно, но она есть. Кулек жареной картошки с майонезом стоил двадцать пять центов, а кулек побольше – тридцать пять.

В кадр вхожу я. Долговязый подросток, волосы до плеч, узковатая футболка, джинсы, резиновые сапоги ниже колен (зеленые, но цвет приходится додумывать), отвернутые сверху.

«Господи, да какой же я тут тощий!» – думаю я; я искоса бросаю взгляд на вас и вашу жену. Ваша жена сидит на диване, вы удобно расположились на кушетке. У вас на губах играет улыбка, которую нельзя назвать иначе, чем веселой.

– Внимание! – говорю я.

Долговязый подросток (я) мешком падает перед цветочной палаткой; сапогами я бьюсь о плитки тротуара, описывая полукруг, и в то же время выделываю судорожные движения левой рукой. Сначала продавец и две покупательницы, женщина средних лет и девушка, растерянно смотрят, ничего не предпринимая. Потом я встаю, пожимаю руку продавцу и ухожу из кадра в левом нижнем углу.

Я слышу ваш смех. Снова искоса смотрю, но вы не смотрите в ответ, ваш взгляд по-прежнему направлен на стену, на дрожащее изображение. Тем временем мы с Давидом стоим в лифте, в этом лифте, в лифте нашего дома, и по очереди строим рожи прямо в камеру.

– Великолепно! – говорите вы. – Я знал, что это существует, но, конечно, никогда этого не видел.

Теперь в кадре появляется госпожа Постюма, наша учительница английского. Она сидит за своим столом перед классной доской, а к ней подходит Давид. Она поднимает голову и смотрит на него; кажется, он хочет что-то у нее спросить, но вдруг опускается на пол. Давид изображает примерно то же самое, что и я у цветочной палатки: судорожные движения, конвульсии, он то и дело бьется головой о ножку стола. Теперь камера перемещается кверху, и мы видим изумленное лицо учительницы. Более изумленное, чем у продавца цветов и двух его покупательниц, – тут полная растерянность. Камера наезжает, Давид описывает круги по полу в замедляющемся темпе, всего в каком-нибудь полуметре от ног учительницы под столом.

– Внимание! – говорю я.

Камера берет лицо учительницы крупным планом. Госпожа Постюма смотрит не на бьющегося в конвульсиях Давида, а прямо в объектив – на меня.

Она смотрит не сердито, скорее огорченно, ее губы шевелятся.

– Что она тут говорит? – спрашиваете вы. – Ты не помнишь?

– Нет, – отвечаю я. – Что-то вроде: что ты, по-твоему, делаешь. Чем ты, по-твоему, занимаешься. Что-то такое.

Я помню это очень хорошо, это осталось у меня в памяти навсегда, надолго после того, как в том же учебном году я побывал в ее наполненной мертвой тишиной квартире возле Утрехтского моста, чтобы проработать свой список литературы, – и еще надолго после ее смерти.

Она сказала кое-что обо мне, кое-что такое, о чем я сразу, там же и тогда же, с ужасом спросил себя, правда ли это. Видела ли эта внешне почти бесполая женщина нечто, чего я сам никогда не замечал. Позже, у нее дома, я спрашивал себя, не вернется ли она к этому; наверное, это было главной причиной того, что я не принял ее предложения выпить «не чаю, а чего-нибудь другого».

– С этим, Герман, у тебя потом тоже были неприятности? – спрашиваете вы.

Пленка дошла до конца и выскакивает из проектора, неожиданно освободившаяся катушка стремительно вращается, и я останавливаю ее указательным пальцем.

– Да, – говорю я.

– Я помню, – говорите вы.

Вы берете свой бокал красного вина с низкого столика возле кушетки и подносите его к губам – но не делаете ни глотка.

– Они сочли эти фильмы совершенно идиотскими. То есть ту цветочную палатку и что вы делаете тут в лифте. Задним числом. Вот и все. А задним числом это приобретает другой смысл. Во всяком случае, с этой учительницей. Никакого уважения. Такой ведь был вывод? А тому, кто не имеет никакого уважения к учителям, не составит большого труда и убить учителя.

– Да, – говорю я.

В горле у меня вдруг пересохло, я подношу к губам бутылку пива, но она пуста.

– А тот сценарий стал, я думаю, последней каплей. О захвате заложников в твоей собственной школе. Раздули целую историю. Ведь такого «нормальный ученик» тоже никогда не сделает, правда? Но это, конечно, чушь собачья. Самое большее, что можно сказать теперь, – это что ты намного опередил свое время.

– Герман, хочешь еще пива? – спрашивает ваша жена.

Я киваю:

– Очень.

– Вся эта брехня о давно прошедшем… – продолжаете вы, пока ваша жена встает и уходит на кухню. – Это в точности как с трудным детством. Кто-то открывает стрельбу в средней школе или в торговом центре и убивает пятнадцать человек. В ходе расследования неизменно всплывает трудное детство: разведенные родители, отец, распускающий руки, пьющая, торгующая собой мать, виновник с «нарушенными социальными контактами», который «всегда выделялся и зачастую вел себя странно». Но удобства ради забывают о десятках тысяч, может быть, даже о сотнях тысяч чудаков с нарушенными социальными контактами, с не менее трудным детством, которые пальцем никого не тронут, не говоря уж о насилии или убийстве.

– Но ведь в «Расплате» вы проводите ту же связь.

– Просто это было лучше для книги. Предзнаменования. Сигналы, указывающие на будущее. Кроме фильма с этой учительницей и того сценария, главным, наверное, был еще тот учитель физики. Которого ты продолжал снимать, когда он уже мертвым лежал у себя в кабинете. Кто делает такое, будет и вообще безразличен к жизни, к жизни учителей, – так рассуждали в то время. Сначала я придерживался такой же логики. Еще раз: для книги. Книга, в которой несколько подростков делают смешные фильмы у цветочной палатки, дурачат учительницу и снимают умершего на боевом посту учителя, но потом никого не убивают, а, напротив, продолжают учиться, создают семьи и дослуживаются до главного бухгалтера в страховом обществе, – такая книга никому не интересна. Такие личности естественно вливаются в серую массу людей, которые, возможно, совершали в юности дикие и странные выходки, но потом, повзрослев, усмирились. Писателю это ничего не дает. Кстати, он у тебя с собой, тот фильм с учителем физики?

Ваша жена снова садится на диван, я отпиваю из второй бутылки пива. На экране Лаура. Она сидит в столовой лицея имени Спинозы, сорок лет назад, она засовывает два пальца себе в рот, она давится, но дальше ничего не происходит. Она брезгливо морщит лицо, потом улыбается в камеру и качает головой.

– Какая красивая девушка, – говорит ваша жена. – Что она там делает?

– Я предложил ей выблевать розовый кекс, чтобы она могла сказаться больной перед контрольной по физике, – говорю я. – Она старалась изо всех сил, но в итоге у нее так ничего и не получилось.

Тем временем в кадре появились голени и блестящие черные ботинки господина Карстенса. Камера медленно поднимается по его ногам, но уже скоро весь кадр заполняется столом, тело скрывается из виду за мужчинами – консьержем, двумя учителями, – которые садятся вокруг него на корточки.

В кадре снова появляется Лаура, она стоит у двери кабинета физики и озирается по сторонам, потом машет рукой в сторону камеры и начинает пробираться между столпившимися перед кабинетом школьниками. Она смотрит в объектив, нет, на этот раз она смотрит мимо камеры – на меня. Она что-то говорит, она грозит пальцем, почти осуждающе: не смей! Но потом мы видим ее улыбку. Она улыбается и качает головой.

– Тебе надо было это перевернуть, – говорите вы. – Или нет, не перевернуть. Вот что я имею в виду: представь, что ты идешь по какой-то улице и вдруг слышишь не совсем привычный звук – слишком низко пролетающий самолет, во всяком случае что-то необычное, необычный звук – звук, который отличается от нормального уличного шума вокруг тебя. Ты смотришь наверх и действительно видишь самолет. Пассажирский самолет. Он летит над самыми крышами домов. Так быть не должно, вот твоя первая мысль; что-то случилось, раз он летит так низко. Случайно у тебя есть с собой кинокамера. Или видеокамера. Ты направляешь камеру вверх, и не проходит и секунды, как ты видишь, что самолет врезается в небоскреб. В башню. В здание высотой больше ста этажей. Ты снимаешь, как самолет врезается в эту башню. Взрыв, огненный шар, разлетающиеся во все стороны обломки. Через полгода ты совершаешь убийство. Полиция производит обыск и находит пленку с врезающимся в башню пассажирским самолетом. Могут ли сыщики, которым поручено это расследование, сделать вывод, что ты всегда испытывал недостаточно благоговения перед жизнью, поскольку снял гибель сотен, а то и тысяч людей? Только потому, что ты случайно там оказался?

Пленку с моими родителями, которые сидят за столом и едят, мы смотрим молча. В том числе и я; я ничего не комментирую, только отмечаю, что чего-то не хватает без музыки, без саксофона Михаэла. Возможно, не надо было ее показывать, приходит мне в голову, когда пленка подходит к концу.

– Герман, а почему ты назвал это «Жизнь ради смерти»? – спрашивает ваша жена, когда я останавливаю проектор и беру следующую катушку.

– Ах, то было такое время, – говорю я. – Высокопарные названия. Так из ничего делают нечто. В конце концов, это всего лишь мои родители. Я задумал еще и продолжение, но через несколько месяцев отец окончательно ушел к своей новой подруге, и мне больше не хотелось этим заниматься.

На следующей пленке мы снова в Терхофстеде. Вот мы идем по дороге на Ретраншемент, точнее, сворачиваем: я несусь вперед, чтобы увидеть, как они все выходят из-за поворота.

– Лодевейк, – говорите вы. – А тот кудрявый – Михаэл. Рон. Давид, та девушка рядом с ним – ее я все время забываю – его подружка, да как же ее звали-то?

– Мириам, – говорю я.

– Лаура, – говорите вы, когда мимо проходит Лаура.

Она идет под руку со Стеллой, но имя Стеллы вы не называете.

Потом мы в Звине. Я снимаю кусты чертополоха, а потом – белую полосу прибоя вдалеке, Давида и Мириам, которые отстали на дамбе, стоят и целуются.

Мы видим Лауру со спины, ее длинные черные волосы и следы, которые ее сапожки оставляют на песке.

Я обгоняю ее, я снимаю ее спереди. Лаура останавливается – она смотрит прямо в камеру, она отводит волосы с лица. Она смотрит. Она продолжает смотреть.

Я вставляю в проектор последнюю катушку. Белый пейзаж, пурга, синяя табличка с названием населенного пункта – «Ретраншемент, муниципалитет Слейс», – на ней шапка снега, но снег налип и на лицевой стороне, через табличку по диагонали идет красная черта.

Лаура. Лаура с пластиковым мешком для покупок, у нее на голове белая шапочка, камера приближается – снег на Лауриных бровях, на ее ресницах, – пока ее лицо не заполняет весь кадр, а затем становится нерезким и чернеет.

– Эту пленку так и не нашли, – говорю я. – Я только-только отнес ее в проявку, когда ко мне домой пришли и забрали все остальные.

Следы ног на снегу, камера медленно поднимается, мы видим начало моста, перила, под ними лед, – должно быть, это замерзшая вода какой-то реки или канала.

На противоположном конце моста стоит учитель истории Ландзаат. Он машет рукой – нет, скорее этот жест означает «ну давай поторопимся, пойдем дальше». Он поворачивается и делает несколько шагов, потом оглядывается и останавливается.

Похоже, его окликнули, поэтому он и остановился; за мостом он свернул налево, а теперь он указывает прямо перед собой и поднимает обе руки.

Еще некоторое время он продолжает так стоять; он довольно далеко, но по его жестам, по движениям его тела видно, что он что-то говорит, может быть, что-то спрашивает, – белые облачка вырываются у него изо рта.

Он начинает возвращаться, он поднимается на мост и останавливается опять. Он что-то говорит (спрашивает). Он на что-то указывает.

Потом он пожимает плечами, поворачивается, снова идет по мосту до конца и сворачивает направо.

43

Первые полчаса они не говорят почти ничего. Они идут то рядом, то – там, где тропинка становится у´же, а снег глубже, – друг за другом.

Всю прошлую ночь Ян Ландзаат не сомкнул глаз; он ворочался в постели – тихонько, стараясь не шуметь, но при малейшем движении кровать скрипела. Широко раскрыв глаза, он смотрел на дощатый потолок; клетчатые занавески на окне он оставил раздернутыми, балки и доски были хорошо освещены снаружи уличным фонарем – он убедился, что при таком свете видны даже облачка от его дыхания.

Он раздумывал; это было лихорадочное (другого слова не подберешь) раздумье, его голова пылала от кувыркающихся друг через друга и трущихся друг о друга мыслей. Ему надо было отлить, но он оставался в постели, пока это не стало причинять боль, и только тогда пошел вниз.

Шаг за шагом в его ворочающейся и кружащейся голове начинали вырисовываться контуры какого-то плана. Плана, который он к первым проблескам рассвета окрестил планом «Б», – он беззвучно засмеялся от такого названия: план «Б». Это звучало как нечто из приключенческого романа, из боевика, в котором спецназ занимает остров со скалистого северного берега, а не с усеянного минами пляжа на южной стороне.

Первую часть этого плана он уже выполнил, еще не зная, что будет делать дальше. Вчера вечером, после того как еще раз было решено, что он остается здесь на ночь, он пошел взять из машины дорожную сумку; дорожную сумку и бутылку виски, наполненную уже меньше чем на четверть.

Это был какой-то импульс. Подчиняясь этому импульсу, он занял место за рулем и открутил с бутылки колпачок. Когда он запрокинул голову и как можно ровнее направил поток обжигающей жидкости себе в глотку, его взгляд остановился на лампочке.

Она находилась на потолке, в середине, чуть позади двух передних кресел. Впереди, рядом с зеркалом заднего вида, была еще одна такая же. Лампочка, установленная для того, чтобы в темное время суток можно было, например, свериться с картой.

Лампочка в середине потолка служила для удобства пассажиров на заднем сиденье. Иногда, когда он вечером вез дочек обратно домой, они спрашивали, можно ли ее включить, чтобы почитать журнал или книжку комиксов.

Раза два-три за прошедший год они забывали выключить эту лампочку. На следующее утро аккумулятор был разряжен, и ему приходилось возиться с проводами для прикуривания или даже звонить в службу техпомощи. Он сделал еще глоток, включил лампочку, привинтил колпачок обратно на бутылку, засунул ее в сумку и вышел из машины.

Это был первый этап плана «Б». Так или иначе, наутро машина не заведется. Телефона он в доме не видел. Можно позвонить в техпомощь от кого-нибудь из деревни, но он сразу возразит, что техпомощь тоже, наверное, не пробьется при такой погоде. Он предложит пойти за подмогой в какой-нибудь гараж.

Он ставил на то, что они не отпустят его одного в такой снегопад, что Герман, после некоторых колебаний, пойдет с ним вместе, чтобы указать дорогу, – но Лаура с ними не пойдет, Лаура останется дома.

Он сделал верную ставку.

Они подошли к узкому мосту через замерзший канал, Ян Ландзаат теперь шел впереди. Он не задумываясь перешел через мост и на противоположной стороне свернул налево.

Вечером первого рождественского дня, когда стал оформляться его первый план (план, который теперь, оглядываясь назад, можно было бы назвать планом «А»), один в своем жалком холостяцком жилище, он поискал дорожную карту, но все карты, насколько он помнил, остались дома.

Тогда-то он и подумал о бардачке своей машины, где всегда лежало несколько дорожных карт: карты с последнего летнего отпуска, может быть, даже карта Франции и совершенно точно – карта Нидерландов.

Где-нибудь по дороге, на заправке, купить карту Франции, если ее не окажется в бардачке, мысленно пометил он себе. Так «друзья в Париже» приобретут больше правдоподобия.

На следующее утро он убедился, что в бардачке действительно лежит только карта Нидерландов. Он примерно знал, как ему ехать, однажды он уже побывал в той стороне, в Кнокке, где дочки катались туда и обратно по бульвару во взятых напрокат педальных машинках, а они с женой, сидя на террасе, наслаждались креветочными крокетами, под которые выпили целую бутылку белого вина.

Ретраншемент еще был обозначен на карте Нидерландов, Терхофстеде – нет. Но он не ожидал больших сложностей с поисками. Как он увидел по карте, лучше всего было бы поехать на Влиссинген, а там переправиться на пароме в Брескенс. От Брескенса до Ретраншемента оставалось бы еще километров пятнадцать.

«А где это точно, Ретраншемент? Я о нем даже никогда не слышал». Они лежали, прижавшись друг к другу, в постели, на кровати в гостинице у выезда в сторону Утрехта. Лаура перегнулась через него, чтобы взять с тумбочки пачку сигарет. Их отношениям было две недели; тогда они еще делали это дважды, один раз торопливо, как в кино, – одежда стянута у самой двери, трусики и обувь разбросаны от двери до кровати, – а потом, после одной или двух сигарет, еще раз, медленно, со всем вниманием, дожидаясь друг друга. «Я больше не ездила, – рассказала она ему о домике родителей в Зеландии. – Когда я была маленькой, для меня это было приключение, а потом стало скучно с одними родителями и братишкой». Он спросил ее, где это точно в Зеландии, просто так, на самом деле это его не интересовало, но, услышав название Ретраншемент[19], он подумал, что она его дурачит. «Это не в самом Ретраншементе, а в маленькой деревеньке поблизости от него. В Терхофстеде. Прошлым летом мы с друзьями ездили туда целой компанией. И опять было здорово».

В последний вечер у него дома, в тот самый вечер, когда она потеряла в ванной сережку, она рассказала, что в осенние каникулы снова поедет туда с компанией друзей.

Как-то вечером, за несколько дней до рождественских каникул, он позвонил ей.

– Не вешай трубку! – сказал он поспешно. – Мне надо сказать тебе что-то важное.

Он услышал, как она вздохнула на другом конце провода; он постарался не думать о десяти своих предыдущих звонках, когда только дышал в микрофон.

– Пожалуйста, Ян, – сказала она. – Пожалуйста. Перестань.

– Ты права, – сказал он быстро. – Я перестану. За этим я тебе и звоню. Чтобы сказать тебе, что больше не буду.

Он был пьян, он изо всех сил старался говорить в бодром темпе – в надежде, что тогда она этого не заметит, – но чувствовал, как его слова поскальзываются, какого труда им стоит сохранять равновесие, как слова прилипают друг к другу.

– Ян, я кладу трубку. Мне это совсем не нужно.

– Подожди! Подожди немножко! Дай мне договорить, я скоро закончу. Потом можешь вешать трубку.

Теперь он был готов услышать короткие гудки, но трубку она не повесила; она ничего не говорила, но и не отключалась.

«Мне не хватает тебя, Лаура. Без тебя я не могу жить. Без тебя я и не буду дальше жить. Еще до конца года я разделаюсь с этим».

Прикрывая микрофон одной рукой, другой он схватил и поднес к губам бутылку виски.

– Я хочу в последний раз с тобой увидеться, – сказал он, сделав три глотка. – Нет, это не то, что ты думаешь, – добавил он быстро, снова услышав, как она вздохнула. – Я ничего от тебя не хочу, клянусь. Я только хочу проститься с тобой по-человечески. После этого, обещаю, я больше не буду тебе звонить. Скажи только где. Просто в кафе, где хочешь. Завтра. Или послезавтра.

– Завтра я не могу. А послезавтра меня здесь не будет. Я уезжаю.

Он почувствовал какой-то пузырь под самой диафрагмой, пузырь, который рвался наружу. Он снова прикрыл микрофон рукой и попытался рыгнуть, но наверх вышло только немного виски, виски и еще что-то.

– Куда ты едешь?

Нет, об этом он не должен был спрашивать.

– Мои родители едут в Нью-Йорк, – сказала она.

– Ты едешь в Нью-Йорк? Как здорово! А ты едешь уже послезавтра? Ну, может быть, мы еще можем…

«Может быть, тогда мы можем встретиться еще сегодня вечером?» Но хорошей эта мысль не была, он не знал, который час, – он знал, во сколько ей позвонил, но потом потерял всякое представление о времени.

– Я с ними не еду, – сказала она. – С ними едет братишка.

Вот тогда-то он и понял – несмотря на шум в пьяной голове, – понял, что не должен дальше расспрашивать. Ее родители едут в Нью-Йорк. С братишкой. Она сама себе хозяйка, у нее нет причин куда-то уезжать, но она все-таки уезжает, она сама только что это сказала.

С ним! Он зажмурился. В течение трех секунд он думал о женоподобном теле Германа, о сосульках его немытых волос, о бисерном браслете у него на запястье, о его вонючих резиновых сапогах, о его уродливой челюсти. Черт, как это возможно?

– У меня идея, – сказал он. – Все на твое усмотрение. Ты не хочешь увидеться со мной сейчас. Ты не можешь увидеться со мной сейчас. Давай тогда договоримся, что ты позвонишь мне сама. Когда у тебя получится. Может быть, сейчас ты еще думаешь, что нам не нужно видеться, но, Лаура, это не так. А когда – решать тебе. От меня ты больше ничего не услышишь.

На заправочной станции между Гусом и Влиссингеном, где он остановился, не оказалось карты Франции, зато была подробная карта Зеландии. С этой-то картой он и сверился назавтра на чердаке, в первом утреннем свете. Ближайшим крупным населенным пунктом был Слейс. Терхофстеде тоже был обозначен на этой карте, он кое-как запомнил дорогу – и туда, и обратно.

Вот почему за мостом через канал он почти автоматически свернул налево. Потому что считал, что так помнит по карте. Нет, не то что считал, что помнит, – на сто процентов точно знал, что помнит. И поэтому же он не сразу обернулся, когда Герман его окликнул. Последние четверть часа Герман шел позади, между тем они оставили за спиной окраину Терхофстеде и только время от времени проходили мимо ферм, расположенных в отдалении от дороги. Людей они совсем не видели, только однажды – рычащую сторожевую собаку, которая на несколько шагов вышла со своего двора, но потом сразу решила, что этого хватит.

– Здесь нам надо направо! – во второй раз слышит он голос Германа и теперь оборачивается.

Герман еще стоит на той стороне, в начале моста, он держит что-то перед лицом – бинокль, думает Ландзаат сначала, но потом видит, что это камера. Кинокамера.

Кинокамера! Герман его снимает – а может быть, уже снимал и раньше, когда как бы отставал. Сначала он намеревается подойти к Герману, вырвать камеру у него из рук и бросить ее в канал. В замерзший канал – он представляет себе, как камера, возможно, еще подпрыгнет на льду, а потом разлетится на куски. Нет, это нехорошо. Плохая идея. Мысленно он считает до десяти.

– Ты уверен? – кричит он. – Я думал, что Слейс в той стороне.

И он указывает. Он указывает в направлении Слейса – в направлении того места, за деревьями и еще за несколькими белыми лугами и насыпями с ивами, где, как он точно знает, должен находиться Слейс.

– Нет, он отсюда направо! – кричит в ответ Герман.

Герман все еще стоит на той стороне моста, и в наступившей тишине Ландзаат слышит какой-то новый звук, который ему не сразу удается распознать, тихое потрескивание. «Камера! Он просто продолжает снимать! Он снимает, что я буду делать».

– Я здесь уже бывал, направо ближе.

Теперь Ландзаат медленно поворачивается и идет обратно к мосту. Тоже как можно медленнее – он пытается выиграть время, время на размышления. Он не может себе представить, чтобы Герман ошибался. Но ведь направо вдоль канала – это противоположное направление, они будут только удаляться от Слейса. И приближаться к морю, к птичьему заповеднику. Звин, так это называется – он утром прочитал на карте.

Его план «Б» был столь же прост, сколь и гениален, как считал он сам. Ему не пришлось обдумывать этот план всю ночь: его осенило даже не за секунду, а от силы за полсекунды, яркая вспышка, он лежал на чердаке с открытыми глазами, уставившись в потолок, освещенный отблеском уличного фонаря, но идея была такой ясной и ослепительной, что желтоватый отсвет на досках и балках в эти полсекунды, казалось, померк.

Итак, его машина действительно не заведется. Вместе с Германом и Лаурой, или только с Германом, или вообще в одиночестве он пойдет пешком в Слейс – общество Германа он оценивал как наиболее вероятный из этих трех вариантов.

Затем, где-нибудь по пути, ему нужно будет от Германа отделаться, он еще не знал, как именно, но не счел эту задачу слишком сложной. В крайнем случае он мог бы просто броситься бежать, да, не такая уж плохая мысль. «Он вдруг побежал», – заявит потом Герман; это прозвучит откровенно неправдоподобно, настолько неправдоподобно, что Герман невольно скомпрометирует себя самого.

Как только он отделается от Германа, нужно будет искать подходящее место. Укромное место, ложбинку в дюнах поблизости от птичьего заповедника, за кустами или среди камыша в замерзшей канаве; место, где его найдут не так скоро – на следующий день, когда начнут поиски.

В этом укромном месте он поранит себя большим камнем или толстой веткой (лучше камень, но он не знал точно, лежат ли здесь вдоль дороги или в лугах большие камни), поранит так серьезно, что потеряет сознание. Он не знал, возможно ли с практической точки зрения ударить себя большим камнем (или куском дерева) так, чтобы отключиться. Но он определенно должен быть окровавлен. Он предполагал, что сначала нужно несколько раз попасть себе камнем по носу, губам или глазам. Нужно, чтобы это выглядело так, будто его избил кто-то, кто его ненавидит. А если у него в конце концов не получится лишить себя чувств последним сильным ударом в висок, это тоже не беда. Главное, чтобы его нашли не сразу, самое раннее – в течение следующего дня: к этому времени, потеряв сознание или нет, при такой температуре он уже наверняка замерзнет насмерть.

Были кое-какие практические трудности. Нельзя оставлять отпечатки пальцев на камне (или толстой ветке), но это решить легко – он все-таки наденет рукавицы. Потом еще снег, точнее сказать, следы на снегу. Рядом с его следами не обнаружат следов возможного преступника. Значит, надо выбрать укромное место так, чтобы оно было не слишком далеко от дороги или тропинки. От дороги или тропинки со следами нескольких прохожих или любителей прогулок. От тропинки до того места, где будет найден труп (его труп!), он пройдет несколько раз туда и обратно, чтобы затоптать все следы. Как будто затоптать следы постарался преступник, подумал он, ухмыляясь в своей холодной постели на чердаке.

Выводы не заставят себя ждать. Все станет явным, но какое это имеет значение? Его-то самого уже не будет.

Учитель навещает двух учеников в дачном домике в Зеландской Фландрии. С девушкой у него была скоропалительная связь. На следующее утро у него не заводится машина. Парень предлагает ему показать дорогу в гараж в Слейсе. Но туда они не доходят. Парень возвращается в домик один. Его объяснения звучат сбивчиво (если не подозрительно). Он вдруг побежал. На следующий день (через два дня, через три дня, через неделю) тело учителя находят в канаве или в ложбине. Его голова обработана большим камнем (куском дерева). Вскрытие должно показать, был ли он забит насмерть, или фатальным стал холод.

Объяснения двух школьников покажутся не слишком убедительными. Первым делом обоих подвергнут предварительному аресту. Но уже через несколько дней следователи начнут сомневаться в виновности девушки. Потому что сама Лаура, по идеальному сценарию, не сможет вспомнить, все ли Герман ей рассказал. Он вернулся в домик в тот же день, один. Учитель от него якобы удрал. Будет ли Лаура, несмотря ни на что, продолжать верить, что Герман невиновен? Это уже не столь важно. Ведь ее жизнь тоже будет в значительной степени разрушена. Пройдет не так много времени, и ее версия событий тоже вызовет вопросы.

Может быть, эта девушка подстрекала того юношу к убийству учителя?

И сомнение никогда больше не исчезнет, до конца своей жизни она будет ассоциироваться с убийством – как соучастница. Сути мы, наверное, никогда не узнаем. Этого было бы достаточно, больше ничего не нужно.

На чердаке стало уже почти совсем светло; серый облачный день, констатировал он, прижавшись лицом к оконному стеклу, изнутри покрытому льдом. План выполнялся до мельчайших деталей, даже до таких деталей, которые он сам не смог бы придумать заранее.

Лаура и Герман заявят: учитель сказал, будто он сделал только маленький крюк, чтобы позже в тот же день или наутро ехать дальше, к друзьям в Париж. Но это вовсе не был маленький крюк, при всем желании это нельзя назвать маленьким крюком. А разве правдоподобно, чтобы некто на пути в Париж не имел у себя в машине ни путеводителя, ни плана этого города? Или хотя бы уж, по крайней мере, карты Франции?

Допустим, полицейское расследование будет обстоятельным, они быстро соберут доказательства и установят, что аккумулятор машины разряжен. Разряжен кем-то, потому что аккумулятор не может разрядиться сам по себе. Когда его зарядят, на потолке загорится лампочка. Ага, вот, значит, в чем причина! Машина не была заперта. Любому из двоих школьников ничего не стоило в какой-то момент в течение ночи выскользнуть из дому и включить эту лампочку. Чтобы на следующее утро учитель не смог уехать, а у них появился повод отправиться на поиски гаража в Слейсе и под этим предлогом увести его как можно дальше от домика.

И тут он услышал, что внизу, в комнате, разговаривают – очень тихо, почти шепотом, но звук проникал на чердак сквозь тонкие деревянные стены и деревянный пол. Они не спали. О чем они могли бы говорить? Теперь ему нужно быстро спускаться вниз, он удивит их завтраком. Он изобразит хорошее расположение духа. Большинство из тех, кто собрался покончить с собой, в последние дни перед самоубийством были в хорошем расположении духа, как потом всегда заявляют непосредственно причастные. По крайней мере, будущий самоубийца улыбался несколько чаще обычного, он играл с детьми в разные игры, он шутил – а днем позже висел на балке под потолком.

Превозмогая дрожь, он взял со стула в изножье кровати промерзшую одежду. А надевая носки и обуваясь, внезапно вспомнил о двух своих дочках. Его дочки вырастут без отца. Более того, до конца своих дней они будут дочерьми убитого отца – отца, которого лишили жизни с применением грубой силы. Вспомнил он и о жене. В некотором смысле его жене это будет поделом, она никогда от этого не оправится. Она будет считать себя виноватой; он не сразу это понял, но был уверен, что так и есть: жена будет думать, что смогла бы предотвратить его смерть, веди она себя чуть гибче. Не угрожай она ему, что он будет видеться с дочками все реже, а может быть, никогда больше их не увидит. Проявив немного понимания, она смогла бы избавить его от одержимости семнадцатилетней школьницей. Да она себя поедом съест за свое упрямство. Она быстро состарится. Потом ей еще придется все объяснить подрастающим дочерям. Мама, а почему папа тогда уехал? Это вправду было так ужасно – то, что он сделал? Разве ты не должна была ему помочь?

И именно там и тогда, пока он натягивал влажные носки и засовывал ноги в ледяные ботинки, его посетила вторая гениальная мысль.

Усовершенствованный план «Б».

«Да, – подумал он. – Так я и сделаю. Так будет лучше. Лучше для всех: не в последнюю очередь – для меня самого, но, так или иначе, лучше и для моих дочек».

44

Мы пойдем в Звин. Что там должно случиться, я тогда еще не знал, но так или иначе – не в Слейс, не в гараж.

В некотором смысле это противоречило всякой логике, что я вполне сознавал. Чем скорее мы найдем гараж, чем скорее можно будет починить машину Ландзаата, тем скорее он сможет уехать, уехать из нашей жизни.

Но в то утро я рассуждал, не руководствуясь логикой. Историк приехал к нам непрошеным гостем. Он вторгся в нашу – до тех пор вневременную – жизнь, во всяком случае, с его приезда все тянулось слишком долго. Он не уезжал, он завис, как застаивается воздух, спертый воздух, который уже вскоре начинает вонять.

Не исключено, что мы найдем в Слейсе какой-нибудь гараж, который окажется открыт. С нами придет ремонтник – взглянуть на машину, или они пошлют автокран, чтобы ее забрать, – автокран, который, возможно, пройдет по снегу. Может быть, машину можно починить в тот же день, но возможно и такое, что ремонт займет несколько дней, что нужно будет заказывать запчасти. Ян Ландзаат вызовется переселиться в гостиницу в Слейсе? Вернется в Амстердам?

И вот еще что, рассуждал я, повинуясь своей сиюминутной логике, которая, возможно, больше не была логикой, а может, и была. Допустим, машина завелась бы еще сегодня, что мы смогли бы вытолкнуть ее из снега, что Ян Ландзаат – наконец-то! наконец-то! – смог бы ехать дальше, к друзьям в Париж. Отделались бы мы тогда от него? Отделалась бы тогда от него Лаура? Или после рождественских каникул все началось бы сначала?

Он проиграл сражение, но не войну. Учитель однажды сам сказал это на уроке истории. Это была какая-то знаменитая цитата, не помню чья. Ян Ландзаат понимал, что здесь, в Терхофстеде, он больше ничего не добьется, в этом я был уверен: что сейчас он отступился, что он пойдет на попятную и, если двигатель заведется, в самом деле уедет.

А через неделю? Через месяц? Отступится он совсем, выбросит Лауру из головы навсегда или просто-напросто начнет все снова? Другими средствами. Применяя новую тактику.

Нет, мне нужно было что-то сделать, чтобы это закончилось навсегда. Что-то такое, из-за чего он навсегда исчезнет из нашей жизни. Поэтому у моста через канал я направил его не в ту сторону. Поэтому я его и снимал: в доказательство, хотя тогда я еще не знал, в доказательство чего.

За мостом тропинка стала шире, фактически это была уже не тропинка, а дорога; грунтовая проселочная дорога или настоящая дорога с асфальтовым покрытием – этого не было видно под толстым слоем снега, да это и не имело никакого значения, но благодаря ширине дороги мы могли – хотя бы теоретически – идти рядом друг с другом. А это было последнее, чего бы мне хотелось, буквально все мое тело сопротивлялось соседству историка, поэтому время от времени я отставал, чтобы держаться хотя бы в полуметре позади него. Но тогда Ян Ландзаат тоже замедлял шаг, так что мне приходилось выбирать: тащиться еще медленнее или снова шагать вровень с ним. Может быть, он что-то подозревал или просто был настороже с тех пор, как увидел камеру, – не хотел, чтобы я его еще раз незаметно снял.

До тех пор не было ни разговоров, ни даже побуждений к разговорам. Я сам не собирался заговаривать первым – в первую очередь потому, что не имел никакого желания, а во вторую очередь…

– Ты часто снимаешь этой штукой? – спросил Ян Ландзаат.

Он шел в полуметре впереди, но замедлил шаг, так что мне пришлось идти рядом.

– Я хочу сказать, я предполагаю, что часто; меня больше интересует, что именно ты снимаешь.

Я ответил не сразу; я понимал, что предпочел бы молчать, как и раньше, – может быть, это молчание было неловким для него, но не для меня.

Но не дать никакого ответа было невозможно. Тогда, наверное, учитель пожал бы плечами и сказал что-нибудь вроде «Мне все равно, что ты не хочешь разговаривать, меня этим не проймешь». Это дало бы ему некоторое моральное превосходство, чего быть не должно.

– Да все подряд, – сказал я.

– Да? Все подряд? Или в основном учителей?

Я спрятал камеру в карман куртки и в кармане взвесил ее на руке: она, конечно, была тяжелая, но не настолько, чтобы использовать ее не по прямому назначению.

– Хорошенькую же репутацию ты заработал себе среди преподавателей, – сказал Ландзаат. – Ты и Давид. Тем, что вы делаете. Издеваетесь над всеми. Ведете себя в классе как дебилы, а потом снимаете, как учителя на это смотрят.

Я не ответил, чувствуя, что лучше ничего не говорить, чтобы сначала посмотреть, куда он клонит.

– Ты должен понять меня правильно, я не осуждаю это с ходу, – продолжал он. – Я и сам был молодым. Шуточки над учителями – таким я в школьные годы тоже занимался. Но в учительской я заметил, что некоторых это по-настоящему расстроило.

После осенних каникул я смонтировал пленки одну за другой. Смертность среди учителей достигла тем временем наивысшей точки – оглядываясь назад, можно даже испытать облегчение оттого, что к рождественским праздникам эта точка была уже позади. Сначала господин Ван Рют, учитель математики, – по нему, к сожалению, иллюстративного материала не было. Потом, не прошло и недели, найдена мертвой в своей квартире госпожа Постюма, а в конце ноября – фатальная, окончившаяся (неудачным) разбойным нападением поездка Харма Колхаса в Майами. С ним мы тоже ничего не снимали, для этого он был просто неподходящим типом – «сам по себе слишком уязвимый», как сказал Давид, и этим сказано достаточно. Кадры с господином Карстенсом у меня, конечно, были, но я успел заснять только его безжизненное тело, лежащее в его же собственном кабинете, наполовину под столом, у классной доски.

Я составил пленки одну за другой и дал целому предварительное название «Жизнь ради смерти – 2». Оно попадало в яблочко, это название: учителя тоже не осознавали, что их жизнь пуста и бессмысленна, что она закончилась в тот день, когда они решили сделать учительство своей профессией. Это было как в фильме о природе – пасущееся в саванне стадо или, скорее, косяк рыбы в океане. Не сознающий почти ничего, кроме воды, в которой он движется; его жизнь берет начало где-то, в какой-то произвольный момент времени и оканчивается где-то в другом месте, в какой-то еще более произвольный момент, если это вообще возможно. Зачастую этот конец – внезапный и насильственный. Другая, более крупная рыба, или, может быть, птица, или тюлень, терпеливо поджидающие на берегу или у проруби в полярных льдах, берут рыбу в челюсти, в клюв или в зубы, перекусывают пополам и проглатывают. Так прекращается существование рыбы. Возможно, оно только-только начиналось и рыба проплавала в водах океана всего несколько дней. Это были безжизненные вещи, они были всегда, их жизнь была вечной: эти реки, океаны, горы. Рыба была там лишь временным гостем, в этих водах, которые были уже за миллионы лет до нее, и останутся еще на миллионы лет после нее, и до скончания веков будут биться волнами о берег.

Я попытался дать комментарии на английском – фильмы о природе обычно снабжены комментариями на английском. Miss Posthuma is seeing something she has never seen before. Mr Karstens will never teach again[20]. Я подумал о комментариях, которые потом помещу под материалом с историком. Mr Landzaat has followed his instincts; he has followed his dick to the end of the world. Now he is lost in the snow, wondering: ‘How did I get here?’[21]

Что сказал Ландзаат только что? Я и сам был молодым. Какой ужас, какая пустота – произнести такую фразу о себе самом. Я вспомнил отца. Отца, который постарался легко отнестись к тому, что однажды, после вечера, проведенного в городе, я вернулся домой гораздо позже срока – и пьяный. У мамы были красные и заплаканные глаза. «Я так беспокоилась! Я думала, с тобой что-то случилось!» Жест отца, которым он заставил ее замолчать. «Я тоже раньше иногда напивался. В таком возрасте положено». Потом меня вырвало, у меня не хватило сил встать с дивана в гостиной, не говоря уж о том, чтобы добраться до туалета, все вышло разом, как из опорожняемого ведра, как будто спустили воду в унитазе, – ковер был загажен, но хотя бы комната перестала вокруг меня вращаться.

Они не рассердились. Мама села рядом со мной и обняла; отец, держа руки в карманах, стоял возле телевизора и подмигивал мне. Я чувствовал на голове мамины пальцы; она тихонько заплакала, произнося какие-то утешительные словечки. Нормальные родители велели бы мне самому убирать блевотину, но они уже давно не были нормальными родителями. «Я пойду к себе в комнату. Мне надо лечь». И я встал, я оставил их с их чувством вины. Не прошло и минуты, как я услышал, что они ссорятся; мне было не разобрать, что они говорят, но догадаться я мог.

Я мог бы закончить «Жизнь ради смерти – 2» Яном Ландзаатом. Яном Ландзаатом, только что заснятым на мосту, или несколькими новыми кадрами, сделанными позднее в Звине. Его лицо в ту минуту, когда до него дойдет, что мы шли не в ту сторону, что нам надо возвращаться обратно, что нам, наверное, уже не успеть в Слейс до закрытия гаража. «Не знаю, – скажу я. – Видно, я все-таки ошибся…»

Придет ли он в ярость? Или даже при таких обстоятельствах останется учителем? Который сам ничего не знает, но назначен поддерживать других в их невежестве. Взрослый мужчина всего тридцати лет, который говорит о себе, что «и сам был молодым». As a teacher he must contain himself. But so far he hasn’t behaved like a proper teacher. Now he is paying the price for his carelessness…[22]

Да, я должен смотреть на него с ледяным спокойствием – уже скоро, когда выложу ему, что мы не успеем в Слейс до темноты. Я буду его снимать и снимать, в его растерянности, в его отчаянии, возможно, в его ярости. Но пока еще рано, пока я должен его успокоить – мы на пути в Слейс, в гараж, и если немножко повезет, то завтра утром он сможет продолжить свой путь в Париж.

– Ах, – сказал я. – Из-за этого расстраиваться… Даже не верится. Они же взрослые люди. И какой же это был учитель или учительница, кого это расстроило? – спросил я просто для приличия, потому что уже, конечно, знал это, просто для поддержания нашей «нормальной» беседы. «Господин Карстенс не казался расстроенным», – подумал я, но не сказал этого.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Ландзаат.

– Да так, вспомнил Карстенса, – сказал я.

И в тот же миг, в тот безрассудный миг, когда я сказал, не успев об этом подумать, когда я сказал в точности то, чего сначала говорить не хотел, я принял решение – я вдруг понял, что мне делать.

– Во всяком случае, он не казался расстроенным, когда я его снимал. Наоборот.

Я заметил это сразу, за те полторы секунды, в которые Ян Ландзаат не давал никакого ответа. Взяв время на размышление, он себя выдал. Я почувствовал, как у меня в голове волной поднимается торжество: это будет гораздо проще, чем я думал.

– Тебе нравится говорить такие вещи? – спросил он. – По крайней мере, это так звучит: как будто тебе самому это очень нравится. А что ты имеешь в виду, говоря «когда я его снимал»? Господи, да что же вы делали-то?

«Ам! – подумал я. – Клюнул». Вот так держишь перед собакой кусок колбасы, держишь его в воздухе, на полметра выше собачьей головы. Ни на миг нельзя ослаблять внимание, а не то подпрыгнувшая собака отхватит вместе с колбасой и кончики твоих пальцев.

– Этот Карстенс, конечно, не был моим другом, – продолжил он после короткой паузы, за которую снял свои черные рукавицы, потер руки и засунул их в карманы. – Просто он учитель не такого типа, как я. Но я считаю, что ни о ком нельзя так говорить.

– А что ты, Ландзаат, имеешь в виду под «учителем не такого типа»? Ты имеешь в виду учителя, который не сразу пытается воткнуть свой член в одну из учениц? Который просто делает то, что ему положено? Как господин Карстенс? По крайней мере, я не могу себе представить, как господин Карстенс слезает со своего табурета, чтобы приставать к какой-нибудь девочке из нашего класса. Как он на коленях умоляет ее сесть на его письку.

Это было потрясно. Это ощущалось потрясно. Словно я после долгого и душного дня наконец открыл окно и свежий воздух – нет, это было больше чем просто воздух, – свежий ветер подул в дом. Но еще больше, чем на раскрытое окно, это было похоже на что-то такое, чего делать совсем нельзя, но необходимо: разбить стекло, чтобы дернуть стоп-кран. «Злоупотребление наказуемо», – пишут под красной коробочкой, стекло которой нужно разбить, чтобы дернуть за рычаг стоп-крана.

Учитель остановился, он повернулся ко мне, но я шел дальше; через несколько метров я тоже остановился и в свою очередь повернулся к нему.

– Самая большая ошибка, которую допускают учителя вроде тебя, состоит в том, что они думают, будто они другие, – сказал я. – Прежде всего что они лучше. Они нравятся самим себе. Симпатичный учитель. Ты тоже о себе такого мнения, что ты прежде всего симпатичный учитель. Не такой строгий, как Ван Рют и Карстенс. Не такой до смерти скучный, как Постюма. Да нам насрать на симпатичных учителей. Изволь работать по-настоящему. По-настоящему, а не притворяйся. Ты чистой воды жулик, Ландзаат, это видно всем. Всем, кроме тебя самого.

Он смотрел на меня; в его глазах не было злости, скорее, они потускнели, стали унылыми. Он сделал несколько шагов в мою сторону, но я быстро отступил назад, одновременно доставая из кармана куртки камеру и снимая с объектива колпачок.

Мне надо было что-нибудь к этому добавить, а потом показать ему спину. Надо было дать ему возможность что-нибудь мне сделать, что-нибудь непоправимое, во всяком случае что-нибудь заметное; он должен будет выйти из себя и переступить черту. «Я делаю это ради Лауры», – уговаривал я себя; я не был прирожденным бойцом, в прямой схватке с историком я несомненно проиграл бы. Я должен был довести его до такого состояния, чтобы он выбил мне несколько зубов или подбил оба глаза. Окровавленное лицо, рассеченная кровоточащая губа, два сломанных передних зуба – это было бы лучше всего. Кадры будут говорить сами за себя. После увольнения из лицея имени Спинозы Ян Ландзаат получит судебный запрет приближаться к нам, если не сядет в тюрьму – на пару месяцев, а то и на полгода. Я подумал о его жене, о двух дочках, представил себе, как они через стекло разговаривают со своим папой из помещения для посетителей. При помощи телефонной трубки, как в американских фильмах: дочки станут прижимать ручонки к стеклу, а по другую сторону их отец сделает то же самое. Будут слезы. Его жена, возможно, что-нибудь ему простит, но больше никогда в жизни не пустит его в свою постель.

– Ты, конечно, воображаешь, будто очень крут, что осмелился все это сказать, – сказал он, широкими шагами приближаясь ко мне; я приставил визир кинокамеры к левому глазу и такими же большими шагами пошел спиной вперед. – Но я очень хорошо знаю, Герман, какой ты, вообще-то, малодушный человечишка. Это чудо, что ты смог заполучить такую девушку, как Лаура, что ты вообще смог заполучить девушку – с твоим-то тощим телом и этим жалким зубастым рылом.

Я остановился, позволяя ему сократить дистанцию, чтобы потом внезапно ударить его кинокамерой в лицо – в верхнюю губу или справа от носа, – но мне нужно сохранять спокойствие, уговаривал я себя, мне нельзя все испортить, потеряв самообладание, а я был к этому так близок.

– Не следует думать, что такая девушка, как Лаура, будет терпеть тебя слишком долго, – сказал Ландзаат. – Может быть, какое-то время девушкам нравится доминировать над мальчишкой, которого можно заставить делать все, чего им хочется, но потом они быстро отправляются на поиски настоящего мужчины.

Историк остановился меньше чем в полуметре от меня; я рассматривал его лицо через визир, но еще не снимал. Еще рано, еще немного выждать, мысленно говорил я себе.

А можно и так, это не исключено, думал я. Если я первым нанесу удар, у меня, возможно, будет шанс. Я мог бы камерой сломать ему нос, тогда Ландзаат схватится за него обеими руками, кровь брызнет во все стороны, и тут, когда он забудет об осторожности и останется без прикрытия, я смогу пнуть его по яйцам. А после этого уж мне выбирать, как далеко я зайду. Где остановлюсь. Но может быть, это заблуждение, подумал я, для Яна Ландзаата это может обернуться триумфом. Избитый учеником учитель. Как это случилось, каков точно был повод, что он, собственно, планировал делать в Терхофстеде – все это оттеснится на задний план. Из преступника, из учителя, который преследует несовершеннолетнюю девушку, он превратится в жертву. Коллаборационисту завязывают глаза, и разъяренная толпа поднимает его на навозную телегу. То, что происходит с ним после этого, вызывает у нас жалость к нему, мы забываем, почему так, каков повод, – мы забываем, что он коллаборационист. Нет, мысль о том, чтобы ударить первым, я подавил в себе так же быстро, как она у меня возникла, мне нельзя терять голову, повторил я себе, – сейчас, так близко к цели, я не должен ничего упустить.

Я вдавил кнопку на камере. Я знал, что скажу; мне нужно было вытолкнуть его за ту грань, откуда нет пути назад, – или я очень сильно ошибаюсь, или Ян Ландзаат выйдет из себя. Я должен это заснять: его перекошенное яростью лицо, а если немножко повезет, то и его первый замах, а потом последствия – надеюсь, достаточно серьезные, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений относительно нашего историка.

– Ландзаат, знаешь, что это такое? – начал я.

Но в это самое время я услышал звук, который показался мне слишком знакомым. «Черт!» – подумал я, но подумал с такой силой, что это вырвалось у меня вслух. Пленка! Пленка подошла к концу и выскочила из камеры. Именно сейчас! Черт побери, я был невнимателен, не надо было снимать его на мосту. Пленки были марки «Орво», производства Восточной Германии. Это называлось «двойная восьмимиллиметровая», два раза по восемь миллиметров, на нее можно снимать две с половиной минуты, а потом нужно переворачивать катушку, лучше всего – в очень темном месте, чтобы снимать еще две с половиной минуты. О том, чтобы сделать это здесь, под открытым небом, не могло быть и речи, а к тому же было уже поздно, мы действительно далеко зашли, историк был готов на все, и мне оставалось лишь дать ему последний толчок.

Решать пришлось быстро. Или сейчас я должен выдержать характер, но удовольствоваться тем, что это не будет снято, или позднее снова, с самого начала, попробовать спровоцировать его еще раз. Я точно знал, что ему сказать, вопрос заключался в том, смогу ли я потом так же веско от этого отречься. Речь о жене Ландзаата и его дочках, Лаура однажды рассказала мне кое-что, с этого я начну, а если этого будет недостаточно, чтобы заставить его на меня замахнуться, я сделаю следующий шаг, – в конце концов, он сам меня об этом просил. Я расскажу, что Лаура сказала о нем однажды вечером, через несколько дней после того, как она с ним порвала. Я и слышать никогда не хотел никаких лишних подробностей об их отношениях, старался как можно скорее перевести разговор на другую тему, когда Лаура начинала об этом говорить, – по-моему, это было слишком грязно, чтобы выслушивать. Так вот, это было через несколько дней после того, как Лаура порвала с ним. Она сидела дома у себя на кровати и плакала, ее родители смотрели телевизор в гостиной, потом мы стали целоваться, и тогда она это рассказала. Это было кое-что физическое, кое-что о теле Ландзаата, чего она не переносила, из-за чего она все время пыталась себя пересилить в те считаные недели, которые продолжалась их связь, но полностью ей это никогда не удавалось. Сразу ясно, что человека с… с чем-то таким не сможешь терпеть долго, сказала Лаура. Это как с визгливым голосом, сказала она, или с неприятным запахом. Сперва это компенсируется какими-то другими вещами, но в конце концов понимаешь, что ни за что не захочешь состариться рядом с этим странным запахом или визгливым голосом.

Потом она рассказала, что именно в Яне Ландзаате с самого начала вызывало у нее отвращение. Ей пришлось повторить это еще пару раз, потому что сперва я не понял, о чем она говорит, а потом не поверил. Но когда она заплакала и стала убеждать меня, что это правда, я обнял ее и прижал к себе, шепча ей на ухо, что верю.

Если здесь и сейчас, в этом снегу, посреди этого промерзшего и пустынного пейзажа, я поставлю Яна Ландзаата перед фактом, что знаю эту физическую особенность, он сразу поймет, что я имею в виду. Это будет выглядеть так, словно я ткнул его лицом в его же собственную блевотину и заставил ее съесть, – но это куда хуже блевотины.

Он думал, что может оскорбить меня, высмеивая мою внешность и недостаток мужественности, но ничего не добился. Я знал, каков я есть. Я прежде всего знал, в чем моя сила. Не в том, чтобы против собственной натуры пытаться разыграть из себя неотразимого мачо; меня раскусил бы любой, и не в последнюю очередь – девушки. Да, я был слишком тощий. Физически я не был крепким, не обладал соблазнительно ровными зубами; когда мне было лет десять, я носил скобку, – тогда зубы у меня смотрели совсем вперед, но через полгода скобка слишком далеко отклонила зубы назад, так что я незаметно вынул ее изо рта и по дороге в школу выбросил куда-то под припаркованную машину.

Но я был другим – точнее сказать, во мне было кое-что другое. В тринадцать лет у меня завелась первая настоящая подружка. До этого у нее был парень намного старше. Красивый парень. Спортивного типа. Такие бицепсы, длинные волосатые ноги, которые высовывались из коротких штанов. Но усыпляюще скучный, как я смог убедиться во время какого-то общего разговора после ежегодного спортивного праздника в Амстердамском лесу. Разговора в компании, где была и та девушка. Парень обнимал ее за талию, но я сразу все понял по тому, как она стала озираться по сторонам, когда он что-то сказал: что-то о погоде, о бейсбольной команде, в которой он выиграл финал, о том, как он проголодался. И как устал. Мне буквально было видно, как девушка вздыхает. Я посмотрел на нее, я продолжал смотреть на нее, пока она не отвела взгляд. «Со мной не соскучишься, – говорил я глазами. – Никогда». Потом я что-то сказал, чтобы ее рассмешить. Она засмеялась, красивый парень – нет, он только поднял брови и задумчиво огляделся, словно вдруг почувствовал непонятный запах. «Это твои глаза, – сказала та девушка на следующий день, когда мы лежали на кровати в ее девичьей комнатке. – Как ты вчера на меня смотрел. А теперь опять!» На осенних каникулах Лаура сказала мне что-то подобное. «Я совсем слабею изнутри, если слишком долго смотрю тебе в глаза. Ты ничего не скрываешь. Все в точности видно, что ты думаешь. Какой ты». Согласен, не все девушки таяли, когда я смотрел на них чересчур долгим взглядом; так или иначе, а я был не самого ходового типа, я знал границы своих возможностей, но девушки должны были понимать, что сами выбирают смерть от скуки рядом с фотомоделями.

– В чем дело? – спросил Ян Ландзаат.

Я стоял. Я осматривался. Метрах в десяти от тропинки, на отлого спускающемся краю канавы, рос кустарник, лесок не лесок, скорее нет, но для моих целей его было вполне достаточно.

Я переверну пленку, я должен перевернуть пленку. Я должен запечатлеть на пленке, как историк потеряет лицо. Без записи ничего как бы и не было.

Стоя спиной к нему, я попытаюсь под курткой перевернуть катушку в камере, чтобы на нее не попал свет. Я не знал, который час. Я понятия не имел, в котором часу мы ушли, но было похоже, что начинает смеркаться.

– Я хочу писать, – сказал я.

45

Вы отключились, когда я был на середине фразы, на середине рассказа о том, как я вернулся к домику Лауры позже в тот же вечер, о наших объятиях под снегом при свете уличного фонаря.

Это произошло так: сначала в комнату вошла ваша дочка. В пижамке. Моргая от света. «Мне не спится». Вы посмотрели не на нее, а сразу на жену. «Пойдем, пойдем со мной, пойдем в постельку». Мне ваша жена сказала, чтобы я не прерывал ради нее свой рассказ.

– А где… где? – спросила Лаура, перестав меня целовать.

Она прищурилась и уставилась в темноту ночи, на неосвещенную дорогу, по которой я пришел.

– Я… я его потерял, – сказал я.

Вы уже некоторое время не говорили ни «да», ни «о!» и не кивали. Просто ваши глаза за стеклами очков были открыты, даже веко подбитого накануне левого глаза чуть отползло кверху, так что снова стало видно несколько миллиметров глазного яблока. На середине моей последней фразы до меня дошло, что вы вообще больше не шевелитесь. Ни малейшего движения. Оцепенение. Это нечто иное, чем провалиться в сон. Это как с часами. С часами, которые в какой-то момент еще идут, а потом внезапно понимаешь, что стрелки перестали двигаться уже несколько минут назад. И что-нибудь пропускаешь: поезд, встречу; время шло, время буквально остановилось, и ты, так или иначе, опаздываешь.

Я назвал вас по имени. Я спросил, все ли в порядке, но, вообще-то, я это уже знал. Ответа не будет. Я знал, что мне предстоит делать. Я должен буду встать, могу потрясти вас за плечо – или, по крайней мере, должен буду позвать вашу жену.

Но я всего этого не делал. Я замолчал. Я закрыл рот. Я смотрел на вас так, как еще никогда на вас не смотрел. Как редко смотрят на людей. Разве что на своих близких – жену, спящую рядом в постели, или ребенка, спящего в колыбели.

Вот оно как, думал я. Так выглядит мир, когда вас в нем больше нет.

Ваш затылок покоился на изголовье кушетки; в это время, в эти несколько минут (или больше – может быть, это продолжалось четверть часа?), вы уже существовали исключительно в своем творчестве. В своем творческом наследии – к нему больше ничего не будет добавлено, читателям придется обойтись тем, что есть.

– Ну, она снова спит.

Я не слышал, как вошла ваша жена.

– Герман, может быть, ты хочешь еще пива?

Я приложил палец к губам и кивнул в сторону вашей неподвижной фигуры на кушетке.

– Ах, – сказала ваша жена и на цыпочках сделала несколько шагов к кушетке. – Он все еще так утомлен. Со вчерашнего дня. Я спрашиваю себя, не лучше ли было бы еще раз позвонить врачу.

Она была уже рядом с вами, она склонилась над вами.

– Но…

В течение короткой паузы, которая за этим последовала, – без сомнения, это была самая длинная короткая пауза в моей жизни, – в тот миг, пока она еще стояла ко мне спиной, я сделал удивленное лицо.

– Глаза! Глаз! У него еще открыты глаза!

Она стала трясти вас – сначала за руку, потом за оба плеча. Она несколько раз прокричала ваше имя – по моим представлениям, громковато; только я хотел сказать, что ваша дочка может опять проснуться, как она обернулась ко мне.

Не знаю, сразу ли она это увидела. Возможно, мое лицо приняло удивленное выражение на секунду раньше, чем нужно, из-за чего теперь был виден только его отблеск, от силы смутное воспоминание о моем наигранном удивлении.

Да, оглядываясь назад – теперь, – я думаю, что она это увидела, ее глаза слегка поменяли цвет, чуть потемнели, как пролитое вино: сначала оно еще блестит, а в следующее мгновение впитывается в ковер.

Вообще-то, я ожидал, что она на меня закричит, что она станет упрекать меня в чем-нибудь: «Что ты тут сидишь? Сделай же что-нибудь!»

Но она не кричала. Она только качала головой. Потом она взяла с низенького столика мобильный телефон, чтобы позвонить в скорую помощь.

Пока не приехала «скорая», мы еще пытались привести вас в чувство. Ваша жена расстегнула верхние пуговицы вашей рубашки и несколько раз слегка шлепнула вас по щекам, но ничего не изменилось. Вы еще дышали, только вы были где-то, откуда вы нас, возможно, еще слышали, но уже не могли вернуться. Может быть, вы ощущали руки жены на своих щеках, но словно руки из другого мира, параллельного мира, где вы были еще так недавно, где смотрели черно-белые фильмы сорокалетней давности.

А потом наступил момент, когда ваша дочка опять стояла в гостиной; я увидел ее раньше, чем ваша жена, – расширенными глазами девочка смотрела на мать, которая трясла вас за плечи, оставшиеся в этом мире.

Второй раз за этот вечер я ничего не делал. Я смотрел. Сначала на вашу дочку, потом на вашу жену и на вас. По правде говоря, мне больше нечего было там делать, продолжал бы я смотреть или ушел – какая разница?

– Мама…

Наконец ваша жена обернулась:

– Катерина!

Она протянула руки к дочери, схватила ее, прижала к себе и приласкала.

– Ничего, ничего не случилось. Папа спит. Папа просто спит.

Тогда ваша дочка освободилась из объятий матери, сделала шаг в сторону и положила ручку вам на лоб.

– Папа спит, – сказала она.

46

«Папа спит». Но этих слов он уже не слышит.

Он еще здесь: он думает – его голова додумывает последние мысли, – но звуки между тем изжиты. Он писатель. Он может описать свои последние мгновения, переход от жизни к смерти – уже не на бумаге, но все еще словами, в последней фразе.

Ему знакомы рассказы тех, кто «вернулся с того света». Эти рассказы в общих чертах сходились: обычно речь шла об «очень ярком, ослепительном свете в конце туннеля», об «освещенных воротах», о «чувстве счастья». Смерть совсем не страшна, хотели уверить нас эти вернувшиеся мнимые покойники, это был пронизанный чувством счастья переход от жизни к новой фазе.

Но эти вернувшиеся мертвецы никогда не были по-настоящему мертвы, это единственное, что связывает их друг с другом, как понимает он теперь. В последние годы он часто – и все чаще – вспоминал родителей. Родителей, которые ждут его, стоя по другую сторону этого «света» и этих «ворот». С распростертыми объятиями. Как на площадке перед школой. Да, словно ребенок после долгого школьного дня, он подбежит к ним, отец поднимет его в воздух, мама расцелует.

Приблизительно такой же долгой и была жизнь: как день, когда ты скучал в школе, бесконечными часами глядя в окно.

Главный выигрыш, как он тоже теперь понимает, – это избавление от страха. Кто умер, тому уже ничего не нужно бояться. В сущности, он боялся всегда; теперь он знает о себе гораздо больше, – не расположен к приключениям, так это называется. Есть два типа писателей. Первые должны повсюду побывать сами, им нужно все пережить, чтобы суметь об этом написать. Писатель первого типа охотится на крупную дичь в Африке, удит акул в Мексиканском заливе, бегает наперегонки с быками в Памплоне и ищет укрытия от артиллерийского обстрела в далекой жаркой стране, где свирепствуют диарея и мерзкие кусачие насекомые, – в стране, куда он ни за что бы не поехал, если бы там не шла полным ходом война. Он должен все испытать, а если он чего-то не испытает, у него не запустится писательский мотор.

Писатель другого типа в основном сидит дома. Если уж он куда-то переезжает, то всего раз или два, не больше. Он заботится о единообразии. О привычном. В ресторане он всегда заказывает одно и то же блюдо. Если он едет в отпуск, то всегда в одну и ту же страну. В одну и ту же гостиницу.

Это как с рассказом. Как с книгой. Что требуется нам от книги? Чтобы кто-то претерпел развитие – чтобы он пришел к пониманию? Но представим, что такого развития и такого понимания в ней нет. Не окажется ли она тогда гораздо ближе к действительности? Людей, которые за свою жизнь претерпевают развитие, можно пересчитать по пальцам одной руки. О понимании вообще умолчим. Нет, действительность состоит в том, что мы всегда остаемся одними и теми же. Мы смотрим фильм в кинотеатре и решаем начать новую жизнь, но уже на следующий день об этом забываем. Мы намереваемся стать любезнее, слушать внимательнее. Мы выдерживаем это полдня. Потом огрызаемся, как и прежде: огрызаться – это как поношенный пиджак, который нам впору.

Он спрашивает себя, как будет с ним – с его собственным рассказом. Он видел, как это происходило с умершими коллегами. Их книги вдруг появлялись в списке бестселлеров. Ненадолго, от силы на пару недель, но все же… Он пытается поставить себя на место тех, кто покупает книгу только что умершего писателя. Этой книги у них, по всей вероятности, еще нет. Возможно, они даже не слышали о таком писателе, а на мысль о покупке их навело только газетное сообщение о его кончине или репортаж о похоронах. Однажды в интервью писатель Н. назвал эту категорию, эту дополнительную категорию читателей гиенами. Стервятниками. Но это неправда. Такие читатели разве что издали услышали завывание гиен, они увидели, как грифы описывают в небе круги, и поняли, что где-то там есть чем поживиться.

Он попытался вообразить, что могло бы произойти. Тогда. Сорок лет назад. Он никогда не писал детективов или триллеров, но всегда охотно их читал. С ними возвращалось какое-то прежнее удовольствие от чтения, беззаботное, жадное, – так он в шестнадцать лет глотал книги, украденные в магазине, не слишком интересуясь, к какому жанру относится та или иная из них. В то время все книги еще были увлекательны, в старомодном значении, которое подразумевает желание узнать, чем все закончится.

Но годам к восемнадцати – это приблизительно совпало с расцветом его собственных писательских амбиций – он был навсегда изгнан из рая простодушного чтения. С того времени книги разделились на литературу и все остальное. Литература отныне была хорошей или плохой. Плохую он читал с зубовным скрежетом, брюзжа и ерзая в своем удобном кресле, действительно приходя в бешенство от претенциозной слабости изложения. Но и в прежнем удовольствии от хороших книг что-то было навсегда отравлено. Когда книга в самом деле была хороша – очень хороша, может быть даже гениальна, шедевр, – он постоянно задавался вопросом, как это сделано, он застревал на каждом абзаце, зачастую – на каждом предложении, и без конца перечитывал тот абзац и то предложение, прежде чем продолжить. Иногда он обезвреживал абзац, перечитывая его столько раз, что от него мало оставалось – как от блюда, вконец вываренного слишком частым разогревом.

Было и другое различие между литературой и прочими книгами. В сущности, то же самое, что и с едой в двух разных ресторанах. Справа – ресторан с мишленовскими звездами, слева – «Бургер Кинг» или «Макдональдс». Речь о том, что не всегда хочется засовывать в рот изысканные закуски, тыкать вилкой в микроскопический кусочек гусиной печенки, одиноко лежащий на пустой тарелке. Иногда ты хочешь просто съесть гамбургер с беконом и плавленым сыром, мягкую, сочащуюся булочку, жир с которой стекает по подбородку, – но это всегда сопровождается чувством вины. Таким всепоглощающим, что каждый раз, заглядывая в «Бургер Кинг», М. пугливо озирался по сторонам, не увидит ли кого-то знакомого. Ага, попался! Как будто входил к проститутке. Дочитав триллер или детектив, он чувствовал то же самое: огромную пустоту. Ну и что? Через несколько часов после тройного воппера с беконом и сыром он снова был голоден, как будто его желудок и мозг полностью вытеснили воспоминание о преступной еде. Детектив был подобен визиту в бордель – украдкой, настоящая же книга снова и снова становилась завоеванием: женщина в баре гостиницы того чужого города, разговор, по большей части состоящий не из слов, а из взглядов, и потом – лифт, уносящий ввысь.

С Аной он иногда вполглаза смотрел детективные сериалы.

– Это сделал тот ветеринар! – кричал он уже через десять минут. – Обрати внимание, тот симпатичный ветеринар, который все еще помогает искать труп.

– Тсс! – говорила Ана. – Дай мне посмотреть, иначе какой смысл.

Но он всегда бывал прав. Ему стоило великого труда сдержать торжествующую ухмылку, когда на «симпатичного ветеринара» надевали наручники.

И вот сорок лет назад он окидывал взглядом поля вокруг Терхофстеде, ходил к Ретраншементу и обратно, а потом вдоль канала к Слейсу. Он поселился в простой семейной гостинице в Ретраншементе, а на следующий день после завтрака отправился пешком в Звин. Там, с береговой дамбы, он осмотрел сухую – очевидно, был отлив – бухту, поросшую кустами чертополоха и песколюбкой. Он перевоплотился в своих персонажей. В Германа. В Лауру. Но первым делом – в учителя истории. В Яна Ландзаата.

Допустим, учитель просто исчез по собственной воле, впервые подумал он там, на том самом месте. Что Герман и Лаура не умертвили его и не закопали потом в укромном местечке, которое никак нельзя найти. Ему вспомнились детективные сериалы, наиболее невероятные, но все же правдоподобные сценарии – как о том симпатичном ветеринаре.

Он попытался представить себе эту же самую местность, но покрытую снегом и льдом. Солнце, которое уже в половине пятого стало заходить в тот день, следующий за двумя рождественскими выходными, в тот день, когда Ян Ландзаат вместе с Германом пошел в Слейс на поиски гаража, где смогут починить его машину. Допустим, у историка с самого начала был план где-нибудь по дороге отделаться от Германа; возможно, не буквально отделаться, не причинять ему вреда, а гораздо проще: избавиться от него, исчезнув по недосмотру. Он спокойно дожидался удобного случая, а когда Герман уединился в кустах на берегу канала, чтобы пописать, – как утверждал сам Герман, всегда стоявший на своем, – то усмотрел в этом прекрасную возможность и потихонечку смылся.

Как писателя, такая версия событий М. не устраивала. Для книги, которую он тогда уже решил написать, хотя еще не знал, куда она поведет, было бы лучше, если бы всю прогулку в Слейс Герман (и Лаура) выдумал, а учитель истории в тот день после рождественских праздников уже давно лежал зарытым в землю. Но, к сожалению, был свидетель, до сих пор сохраняющий анонимность, который, согласно газетным репортажам, заявил, что видел Германа и учителя идущими вместе в окрестностях канала, хотя и не в сторону Слейса, а в сторону Звина.

Разумеется, после этого еще было возможно все; новые свидетели не объявились. Герман мог убить Яна Ландзаата, а потом закопать его в каком-нибудь неприметном месте по дороге или недалеко от Звина. После этого он вернулся в Терхофстеде и рассказал Лауре, что «потерял» учителя.

Но в то время, сорок лет назад, стоя на береговой дамбе, М. вдруг счел такую версию совершенно невероятной. Герман должен был бы сделать это голыми руками, а в драке со здоровым взрослым мужчиной, каким был Ян Ландзаат, он, естественно, потерпел бы поражение. Следовательно, он должен был застать учителя врасплох и оглушить при помощи камня или какого-то орудия – молотка, топора, чего-то такого, что захватил из дому и спрятал под курткой. Но чем дольше М. об этом думал, тем менее похожим на правду ему это казалось. Слишком похоже на преднамеренное, заранее спланированное преступление, а он считал, что ни Герман, ни Лаура на такое не способны. И хотя свидетель заявил, что видел, как Герман с историком шли в сторону Звина, это еще не значит, что Герман умышленно увел его в эту сторону, чтобы там прикончить, – ведь Герман мог и ошибиться, хотя он знал местность лучше, чем учитель, он мог неправильно сориентироваться по этому белому пейзажу.

Из Терхофстеде М. пошел к каналу. Там был мост, но никакого дорожного знака, на противоположном берегу канала дорога расходилась: в северном направлении – на Звин, в южном – на Слейс. От развилки Слейс, даже в ясный летний день, виден не был: ничего, ни церковной колокольни, ни построек, они появлялись дальше, где канал делал небольшой изгиб и укрепленный городок внезапно показывался из-за деревьев. До Слейса Ян Ландзаат и Герман, во всяком случае, так и не дошли.

Стоя на береговой дамбе, М. прищурился и запрокинул голову. Вдалеке, на горизонте, он увидел возвышающиеся краны чего-то, что могло быть портом. Куда пошел бы он сам? Таким вопросом он задался в тот полдень.

При допросе Лауры и Германа, в том, что потом просочилось наружу, несколько раз всплывали «друзья в Париже». Но больше никто – ни жена Ландзаата, ни его коллеги и однокурсники – никогда не слышал об этих парижских друзьях. И все-таки историк был «на пути в Париж»; по крайней мере, так утверждал он сам – опять же по словам Лауры и Германа.

М. представил себе фигуру: одинокую фигуру на фоне белоснежного пейзажа, этого самого пейзажа, только зимнего, с портовыми кранами на горизонте.

Не отправился ли Ян Ландзаат туда? Не поехал ли он на поезде? И не укрылся ли затем у своих так или иначе имеющихся друзей?

«А с какой целью? – подумал М. вслед за этим. – Чтобы исчезнуть? Ему надоело быть учителем? Наскучила жизнь, его семейная жизнь? Не захотелось ли ему взвалить на двоих невиновных школьников вину за несодеянное убийство?»

На большее фантазии М. не хватало, точнее сказать, он и не хотел заходить дальше. В своей книге, в книге, которую он тогда решил написать, он хотел направить все внимание на Германа и Лауру. На двоих школьников, которые приканчивают приставучего учителя. По заслугам приканчивают – но это последнее только для понимающего читателя, который умеет читать между строк. Слишком хитроумный учитель, который ловко от всех улизнул, ему совсем не годился. Он сделал бы всю историю, мягко говоря, неправдоподобной.

Но М. нужно было знать это точно. Нельзя было допустить, чтобы действительность вдруг все испортила. Поэтому, когда в дневной воскресной программе о культуре ведущий спросил, занят ли он «чем-нибудь новеньким», он ответил, что мысленно прокручивает книгу об этом деле. Между тем прошло уже несколько месяцев. Германа и Лауру за недостатком доказательств временно освободили из-под ареста. Им даже разрешили вернуться в школу, чтобы они, пока идет следствие, могли нагнать отставание в учебе.

– Вы имеете в виду что-нибудь в духе «In Cold Blood»?[23]

Задав этот вопрос, ведущий прищурился и вытянул губы в трубочку: он хотел показать всем – и М., но прежде всего сидящим дома зрителям, – что он не с улицы пришел, что он, может быть, даже читал знаменитую книгу Трумена Капоте.

– Нет, не совсем, – ответил М. – Трумен Капоте писал ту книгу, когда обстоятельства преступления уже были общеизвестны. Двое мужчин совершают налет на заброшенную ферму в Канзасе, подозревая, что там можно раздобыть денег. Большой добычи это не приносит. Мимоходом они – действительно хладнокровно – убивают целую семью. Нет, у меня перед глазами стоит нечто иное. Я хочу дать волю своему воображению. Мы же до сих пор не знаем точно, что произошло во время тех рождественских каникул, так фатально закончившихся для учителя истории. Расследование зашло в тупик. Я собираюсь углубиться в это дело. Чем уже некоторое время и занимаюсь. Я не претендую на то, чтобы раскрыть тайну, я думаю скорее о восстановлении того, чего мы не знаем. Воображение. Фантазия. Может быть, мы все что-то упускаем из виду.

На следующий день большинство газет повторило эту новость, некоторые даже на первой полосе. «М. пишет книгу о деле пропавшего учителя», – сообщал заголовок в газете «Свободный народ»[24]. «Писатель и его воображение: новый импульс к раскрытию неразгаданного убийства?» – вторили «Телеграф»[25] и «Новости дня»[26].

М. ждал. Тем временем он продолжал писать. Работа шла быстро, за короткое время он закончил первый черновой вариант. Вместе с издателем он назначил выход книги в свет на осень.

Недели через три после того интервью он обнаружил в почтовом ящике голубой конверт авиапочты. Французская марка, парижский штемпель.

Уважаемый господин М., —

так начиналось письмо, написанное на голубом листочке авиапочты.

47

Ян Ландзаат, учитель истории в лицее имени Спинозы, надевает носки и ботинки. Это все еще те самые ботинки, в которых он после двух рождественских выходных пошел через Звин в Зеебрюгге, где на последние деньги купил билет на поезд до Парижа.

Первые недели он еще почти каждый день думал о Лауре. Нет, не «почти»: каждый день, каждый час, каждую минуту. Лаурины глаза, Лаурины губы, Лаура, которая стягивает свои черные волосы в конский хвост, а потом снова распускает. Лаура, которая сказала «Нельзя же доводить себя до такого», в тот раз, на велопарковке, когда он положил обе руки на ее руль, чтобы ее задержать. При этом последнем воспоминании он тихо стонал и тряс головой. «Я больше никогда не буду к тебе приставать», – мысленно говорил он, но иногда, сам того не сознавая, произносил это вслух.

В последнем варианте плана «Б» он больше не был мертв. Утром после двух рождественских выходных, сидя на краю кровати, он продумал новую версию до мельчайших подробностей, обдумал еще раз, проверил на пропуски и несведенные концы, а потом одобрил ее как исключительно правдоподобную – и все это меньше чем за пять минут.

Он исчезнет. Где-нибудь по пути к Слейсу он, в точности по плану «Б», версия первая, отделается от Германа. Но он не удалится в ложбинку в дюнах, чтобы там серьезно поранить себя камнем (или куском дерева). Ему не нужно будет замерзать насмерть. Не нужно, чтобы его находили и хоронили; особенно этот последний образ – гроб в траурном зале кладбища, гроб, на который его дочки положат цветы и рисунки («Папа теперь больше никогда не вернется?» – «Нет, никогда»), – заставил его изменить ход мыслей.

Он только исчезнет. Сначала Герман придет со своим сомнительным рассказом к Лауре, затем им обоим придется объяснять полиции этот рассказ, день ото дня становящийся все сомнительнее. «Исчез? Как это исчез? Оставив свою машину? Свой багаж? Вы сами-то в это верите? Может быть, есть что-то, чего вы нам еще не рассказали?..»

Над подробностями он еще подумает позднее, это не казалось ему трудным, ведь исчезает так много людей. У него почти не было наличных, ему нельзя было в гостиницу, он никому не смог бы позвонить – нет, он должен буквально исчезнуть с лица земли. На несколько месяцев, на полгода, на год… Он посмотрит. Германа и Лауру поставят в положение обвиняемых, хоть и не будет никакого доказательства, никакого трупа, но все улики неминуемо будут указывать на них. Он будет издалека следить, как продвигается расследование, ему нужно туда, где он сможет покупать голландские газеты, не дальше Бельгии или Франции, – и тут он внезапно подумал о Париже.

Для своих близких (для дочек – жена пусть провалится!) он будет только отсутствующим. Пусть все указывало бы на убийство, но, пока не найден труп, остается надежда – хотя бы минимальная – на благополучный исход. Та самая соломинка утопающего.

Через полгода (или год) он вернется. Он где-нибудь объявится. Потеря памяти. Он прикинется, будто потерял память. Ненадолго, ведь ему, наверное, не удастся выдержать эту роль дольше нескольких дней. При встрече с дочками (с женой, которая, обливаясь слезами, все ему простит) память к нему вернется – постепенно, скачками. «Папа! Папа!» Он поднимет брови, наморщит лоб. «Да, возвращается… что-то возвращается…»

Через неделю его память почти восстановится. Тогда он вспомнит и то, как шел вместе с Германом к Слейсу. Потом надолго провал, до той минуты, когда он наконец снова очнулся – в снегу, замерзший до полусмерти, он не знал, что могло случиться; возможно, его оглушили ударом сзади и оставили, сочтя мертвым? Правда, он этого не помнит. Потом опять какое-то время ничего. Он шел, да. Шел и шел. Затем огромная дыра во времени, смутное воспоминание о мосте через Сену. «Доктор, как вы думаете? Что такое со мной стряслось?»

48

«Папа спит» – он чувствует на лбу ручонку, ручонку своей дочки, для которой с сегодняшнего вечера станет лишь воспоминанием. Сначала еще довольно ярким, но быстро стирающимся. Затем – постепенное забвение, продолжение жизни в фотоальбоме. «Посмотри, это папа держит тебя на коленях».

Они выпили по чашке кофе на террасе закусочной на углу бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен. Официант озабоченно осведомился у М., все ли в порядке, или, может быть, ему докучает этот небритый человек в испачканной и порванной зимней куртке, от которого разит перегаром. И М. в клятвенном жесте поднял руку над столиком: все хорошо, все в порядке, мы скоро уйдем.

С самого начала, с того утра, когда М. распечатал присланное авиапочтой письмо, что-то вызывало у него неприятие. Книга была почти закончена, он всегда доверял своей интуиции, он знал, когда книга в самом деле готова. Учитель, вынырнувший ниоткуда, учитель, страдающий (притворной!) потерей памяти, – это было уже слишком, ненужная сюжетная линия. Но чтобы сразу не испугать Яна Ландзаата, М. сделал вид, что его заинтересовал этот новый угол зрения.

– Когда я увидел, что Герман стоит на мосту с кинокамерой, то решил, что весь мой план лопнет, – сказал Ландзаат. – Я же не мог просто убежать, тогда он, разумеется, снял бы меня. Но в конце концов все оказалось гораздо проще, чем я думал.

– Почему вы думаете, что я буду молчать? – спросил М. – Почему бы мне завтра же не вернуться в Амстердам и не пойти прямиком в полицию?

– Потому что вы писатель, – ответил учитель. – Вы не сможете такое выложить. Вы захотите оставить это при себе.

Когда опустились сумерки, они пошли к Сене. Ян Ландзаат показал ему мост, под которым в последние месяцы проводил ночи. Но М. слушал вполуха. Возможно, все это не нравилось ему в первую очередь потому, что новые сведения действительно представляли интерес для публикации. Эффектность. Его книге это совсем не нужно. На учителе слишком сфокусируется внимание. Ему хотелось чего-то другого – может быть, более вневременной книги. Просто истории, в которой два школьника избавляются от учителя. Просто потому, что это возможно. Потому что подвернулся случай – восстановление естественного равновесия.

Он не планировал этого заранее. Они спустились по ступенькам на набережную и стояли под мостом. Тем временем М. решил, что делать. Сначала он скажет учителю, что хочет еще подумать. А после этого больше никогда не даст о себе знать. Книгу он оставит в точности такой, как она есть. Ян Ландзаат может внезапно вынырнуть, если у него есть такое желание, но уж во всяком случае не в книге.

– Мне нужно вернуться в гостиницу, – сказал М. – Я подумаю.

– Только не слишком долго, – сказал учитель.

Его глаза влажно блестели на лице, скрытом грязной слипшейся бородой.

– Я скучаю по дочкам. Мне их правда не хватает.

Возможно, это что-то другое, размышлял М. тогда. Возможно, было еще что-то, что его оттолкнуло. Он всегда испытывал неприязнь к людям, которые приходили к нему с идеями для новых книг. «Я сразу вспомнил о вас. Это в самом деле что-то для книги. Ну да, я же не писатель. Если вы захотите этим воспользоваться, я вам разрешаю».

Между тем стало совсем темно; они стояли на набережной рядом и смотрели через реку, на пляшущие огоньки моста, отраженные в черной воде. М. еще раз огляделся, но вокруг было пусто. Он сделал шаг назад, так что Ландзаат оказался между ним и краем набережной.

Наверное, историк сперва подумал, что М. хочет на прощание дать ему руку. Но рука уперлась в грудь Яна Ландзаата.

Растопырив пальцы, чтобы усилить удар, М. хорошенько его толкнул. Учитель дико замахал руками в воздухе, испустил какой-то вопль, а потом разом упал навзничь.

Вернувшись в Амстердам, М. выждал месяц. Закрывая глаза, он видел, как голова Яна Ландзаата еще раз или два появляется над водой, но, в зимней куртке и горных ботинках, тот вел заведомо проигранную борьбу, течение было сильным, и во второй раз голова уже показалась меньше и гораздо дальше. В воспоминаниях М. учитель прокричал еще что-то и поднял руку из воды.

Не исключено, что с моста или с набережной кто-то видел, что человек попал в беду, и даже, пожалуй, попытался спасти его. Может быть, где-нибудь ниже по течению учителю все-таки удалось выкарабкаться на берег самому.

Но когда прошел целый месяц, а о нем ничего не было слышно, М. позвонил своему издателю, чтобы сообщить, что книга окончена.

– У тебя уже есть название? – спросил издатель.

– «Расплата», – ответил М.

Он больше не чувствует ручонку. Он уже ушел. Здесь нет света, нет туннеля, нет ворот. К счастью, нет, додумывает он свои последние мысли. Он не должен об этом думать. Он думает об извинениях и отговорках, которыми сможет оправдать то, как использовал родителей в своих книгах, – «злоупотребил», по праву могли бы они сказать, если бы «там», там, где они, очевидно, были все это время, они смогли его книги прочитать. Ему не хватало матери – больше, чем отца, в этом лучше быть честным, – но мысль о том, что теперь остаток своей жизни, нет, остаток своей смерти, вечности, что бы там ни следовало себе представлять, он должен будет провести в ее обществе, всегда казалась ему невыносимой. Лучше недостаток присутствия, – он понимал, что это так, но сомневался, что когда-нибудь сможет объяснить это матери.

А теперь? Как это будет теперь, когда наконец зашло так далеко?

Сначала они, наверное, заметят его разбитое лицо, заплывший синяком глаз, распухший нос, кровоподтеки.

– Что случилось?

Мама опустится перед ним на корточки, обовьет его руками, кончиками пальцев осторожно прикоснется к синим и желтым пятнам.

– Ты подрался?

Я дрался за тебя, мама.

Но он опустит глаза; в точности как семьдесят лет – целую вечность – назад, он придумает маленькую ложь.

– Я упал, – скажет он.

И в точности как тогда, как когда-то, он добавит деталей, чтобы сделать ложь правдоподобнее.

– Днем, с велосипеда, по дороге домой. Переднее колесо попало в трамвайные рельсы, я перелетел через руль, прямо головой о мостовую.

Истинное освобождение, как он понимает теперь, – как он, вообще-то, понимал все это время, – состоит в том, что его родителей больше нет. Что они так долго отсутствовали. То был его собственный год освобождения: их смерть.

Поэтому так велико его облегчение, когда он видит, что там нет ни ворот, ни света – никакой школьной площадки, которую он должен перебежать к ожидающим за оградой отцу и маме.

Там нет ничего.

Примечания

1

Коренвин (korenwijn) – производимый в Голландии крепкий выдержанный спиртной напиток («солодовое вино»).

2

Я в вашем распоряжении (англ.).

3

Фирменное блюдо (фр.).

4

Традиционные голландские тонкие вафли с начинкой из карамельного сиропа.

5

Голландское национальное блюдо из перетертых в пюре картофеля и корнеплодов.

6

Одно перно, пожалуйста (фр.).

7

Волокита, бабник (англ.).

8

Традиционная голландская выпечка: небольшой плоский кекс с розовой глазурью. (Примеч. перев.)

9

Здравствуйте! Меня зовут Хёрман (англ.).

10

Заткнись ты, мать твою! Иди в жопу! (англ.)

11

Сукин сын (англ.).

12

Экстренное сообщение (англ.).

13

О боже! (англ.)

14

Конфиденциально (англ.).

15

Премия за достижения всей жизни (англ.).

16

Самообман (англ.).

17

Традиционные голландские деревянные башмаки.

18

Легкая мишень (англ.).

19

Retranchement (фр.) – ретраншемент, военное укрепление, располагавшееся позади главной позиции для усиления внутренней обороны.

20

Мисс Постюма видит что-то, чего раньше никогда не видела. Мистер Карстенс больше никогда не будет преподавать (англ.).

21

Мистер Ландзаат следовал своим инстинктам; он последовал за своим членом на край света. Теперь он затерялся в снегах, удивляясь: «Как я сюда попал?» (англ.)

22

Как учитель, он должен сдерживаться. Но до сих пор он вел себя не так, как полагается учителю. Теперь он расплачивается за свое легкомыслие… (англ.)

23

«Хладнокровное убийство», документальный роман (1966) американского писателя Трумена Капоте.

24

Ежедневная газета социал-демократической направленности.

25

Крупнейшая ежедневная газета Нидерландов.

26

Амстердамская городская газета.

Content

Герман Кох
Уважаемый господин М

Cмертность среди учителей

Почему вы пишете?

Жизнь ради смерти

Все дело в книге

Учитель у доски

Примечания