Инош Алана

Небо и горы

Алана Инош

Небо и горы

Аннотация:

Дочь любимой женщины повзрослела и влюбилась. Если её мать покорили горы, то Надино сердце попало в плен к небу – сероглазому и улыбчивому. Отчаянный приказ: «Живи!» – остаётся в силе теперь уже для двоих дорогих ей людей.

Привязанные к шпалере двухметровые малиновые кусты качались над двумя макушками – длинноволосой и коротко стриженной. Обладательница длинной шевелюры, озарённой солнечным нимбом, тянулась к высоко висевшим ягодкам, срывала их и складывала в подвешенное на шею ведёрко из-под майонеза – портативное приспособление для сбора урожая, позволявшее обеим рукам оставаться свободными.

– Ой, блин... Тьфу ты, зараза! – досадливо проворчала она.

Спелые ягоды падали на сырую после вчерашнего дождя землю от малейшего прикосновения. Некоторые длинноволосая девушка успевала поймать, другие бесследно пропадали в сумрачной глубине кустов. Их было жаль.

– Что такое? – вынырнула за её плечом стриженая голова.

– Да малина осыпается... Ой, ну вот, опять ягодка хорошая упала!

Надя присела на корточки. Там, в прохладной зеленоватой полутени, тоже висели сочные малиновые сокровища, спрятанные под шатром листьев. Снизу обзор был лучше. А ещё там открывался приятный вид на стройные ноги в серых джинсах и кожаных кроссовках – чёрных с красными полосками и такого же цвета шнурками. Они давили подошвами осыпавшиеся ягоды – невольно, конечно, но у Нади всё равно ёкало от жалости сердце. Впрочем, она не могла не любоваться этими ногами – сильными, атлетическими, с красивыми икрами и твёрдыми, великолепно очерченными мышцами бёдер. Они не были чрезмерно накачанными – в самый раз для девушки. Джинсы плотно облегали их и сидели превосходно, выгодно подчёркивая все достоинства.

– Надь, ты где? – зазвенел сверху смешок.

Надя шаловливо тронула одну из этих тугих выпуклых икр, и их обладательница, фыркнув, тоже нырнула в недра малинника – в тонком кожаном пиджаке, сероглазая, с улыбчивыми ямочками на округлых щеках. Она изящным ловким движением присела прямо перед Надей, так что их колени (одна пара – в джинсах, вторая – под подолом сарафана) – соприкоснулись.

– Ты чего тут спряталась?

– Я не прячусь, я малину собираю. – Надя взяла пальцами веточку, на которой сияла в солнечном луче драгоценная рубиновая гроздь – вся как на подбор спелая, полупрозрачная, налитая сладким соком. – Вон её здесь сколько!

Не устояв перед соблазном, она потянулась к крупным, отборным ягодам губами, но угодила в поцелуй – внезапный, головокружительно-нежный, с малиновым вкусом.

– Светлячок, здесь же бабуля...

Договорить ей не дали, накрыв ей рот вторым, более продолжительным и глубоким поцелуем. Он щекотал и ласкал легонько и быстро, как крылья бабочки, и от него по телу разбегались острые стрелы-молнии чувственных мурашек – то мороз, то жар, то всё вместе... Где-то неподалёку копалась в огороде бабушка – то ли помидоры пасынковала, то ли капусту окучивала. Она не могла их видеть, поцелуи были надёжно скрыты шатром густо переплетённой листвы, но лопатки Нади всё равно гладил будоражащий холодок. Она представила Светлану бабушке как свою подругу – ПРОСТО подругу, тогда как на самом деле... А на самом деле вокруг них висели рубиновые кулоны ягод, безветренно молчала озарённая солнцем зелень, дышала сырой прохладой земля, а где-то в недосягаемой леденящей высоте безмятежно раскинулось ясное небо – любимая стихия Светланы.

Имя ей очень шло: её круглое, как солнышко, лицо сияло внутренним светом, лучилось упругой энергией, а на щеках вскакивали ямочки – щекочущие сердце озорные солнечные зайчики, неизменно сопровождавшие её белозубую ослепительную улыбку. От этой улыбки Надя всегда чувствовала себя как на пружинках – неугомонных, безудержно весёлых и озорных. Не спастись сердцу от них: затолкают со всех сторон, защекочут до обморока, до сладкой дурноты, до провала в бескрайний воздушный океан.

Прямые русые волосы Нади падали плащом на спину и плечи, колючие малиновые ветки цеплялись за них; девушка бы с удовольствием убрала их в узел, но Светлана сказала: «Я люблю, когда ты их распускаешь». И она пробиралась через малинник с распущенной шевелюрой – чтобы быть красивой для неё, чтобы чаровать и радовать. И сердце пищало от восторга, читая в тёплых серых глазах Светланы очарованность и восхищение, лучистое и солнечное. Та тронула пальцами прядь, чуть откинув её от лица Нади, погладила по щеке, и Надя прильнула к её ладони. Ресницы и губы Светланы дрогнули, точно в грудь ей попал незримый горячий луч и пронзил ей сердце стрелой.

– Надь... Какая ты красивая! Ты ангел, – шепнули её губы, грея дыханием ушко девушки.

– А ты разве знаешь, какие они бывают – ангелы? – Надя ёжилась от щекотки и старалась отвечать как можно тише. Бабушка плоховато слышала, но всё равно лишняя осторожность не помешает.

– Конечно. Я их видела.

– Там, в небе?

– Угум...

– И какие они?

– Как ты... Только ты – лучше.

Шёпот струился солнечным теплом, окутывая сердца в малиновом уединении. Надя сладостно жмурилась и подставляла то щёки, то губы под поцелуи, которые сыпались бессчётно, как ягоды из ведёрка. Светлана обожала целоваться и льнула к ней при каждом удобном случае. Именно она по-настоящему открыла Наде всю сладость этого чувственного занятия – нежностью крыльев бабочки, тёплой искренностью распахнутого настежь сердца. Она будто на ладонях себя преподносила в поцелуе, дарила себя с трогательной доверчивостью, восхищаясь Надей, как чудом. Восторг был написан на её подвижном, открытом лице – во взлёте бровей, в трепете ресниц. Она была не из тех, кто скрывает чувства. Надя, более сдержанная и загадочная, сперва напрягалась под потоком предельно ясных, ничем не прикрываемых эмоций, но Светлана и её «скорлупку» расковыряла, достала наружу девичье сердце и ласково, восхищённо грела его в своих крепких, широких ладошках. Приглашая её на дачу, Надя в глубине души опасалась, как бы бабушка не заподозрила неладное: ведь у Светланы – её бесхитростного Светлячка – всё на лице написано. На лбу крупными буквами красовалась надпись: «Я влюблена по уши».

Но бабуля накормила внучку и её «подругу» блинами со сметаной, дала попробовать крыжовникового варенья свежего урожая, а потом отправила обеих собирать малину – «а то осыпется». Вот они и собирали – вернее, Надя добросовестно складывала урожай в ведёрко, а Светлана – на правах гостьи – в основном бросала ягодки себе в рот. Ну, и не упускала случая под прикрытием листьев и веток сорвать поцелуй-другой с ярких от малинового сока губ Нади.

Надя вскрикнула и зашипела, ощутив жгучее прикосновение коварно притаившейся в зарослях малинника крапивы.

– Эта зараза – просто неистребимая, – сердито процедила она. – Вроде весной дёргали её с бабушкой, выкапывали, а она всё равно вылезла.

Наконец малина была собрана, и они выбрались из колючих прохладных объятий на открытое солнечным лучам пространство сада. Бабушка показалась из теплицы с ведром, полным ненужной помидорной ботвы.

– Ну что, обобрали ягоду? Молодцы. Надя, ты отнеси их в дом да поставь там, на кухне... Это!

– Которое? – с улыбкой спросила Надя.

– Что я сказать-то хотела? – мучительно вспоминала бабушка. Наконец её озарило: – А! В малине крапивы-то много?

– Ужас как много, она меня всю изжалила, – пожаловалась Надя.

– Надо её повыдергать, а то ягоды брать прямо невозможно из-за этой сволочи, хоть скафандр надевай... Пройдитесь-ка там, девочки, да подёргайте её. Или лучше лопатку возьмите, выкапывайте с корнем. Да перчатки оденьте! Голыми-то руками не беритесь...

– Есть выкапывать с корнем! – дурашливо козырнув, отозвалась Светлана. – Разрешите выполнять?

Галантно выхватив у Нади лопату, она героически ринулась на борьбу со жгучим сорняком. С усердным кряхтением она вонзала штык инструмента, приподнимая длинные, ползучие желтоватые корни из земли, а Надя в плотных рукавицах дёргала крапиву. За такой работой было уж не до красоты, и она закрутила волосы в узел под зажим, чтоб не путались вокруг лица и не цеплялись за ветки.

– Ого, ни фига себе травка! – проговорила Светлана, когда они выдрали мощный крапивный стебель выше человеческого роста. – У нас по краям лётного поля тоже заросли, но не такие высоченные. Но много её – страх! Невысокая, приземистая, но толстая! Листья – с ладонь, а шипы – хоть гвозди из них делай. Если в такую упасть, живого места не останется.

– А ты когда на соревнования едешь? – спросила Надя, распрямившись и смахивая тыльной стороной рукавицы приставший к вспотевшему лбу сухой листик.

– В августе, шестнадцатого. Нас по каналу «Спорт-5» показывать будут – прямая трансляция. Может, и я своей рожей засвечусь. – И Светлана выгнула бровь, подмигнула.

– Я буду смотреть. И болеть за тебя. – И Надя чмокнула эту очаровательную «рожу» в смешливую ямочку на щеке.

Мимо малинника прошаркали шаги, и Светлана, чуть вжав голову в плечи, тихонько хрюкнула от смеха.

– Кажется, бабуля нас спалила.

Надя озабоченно устремила взгляд сквозь ветки, пытаясь угадать, увидела их бабушка или нет. Даже если и не увидела, то чмок вполне могла услышать: он вышел звонкий и смачный. Одна была надежда: хоть бы глуховатая бабушка не разобрала, что это за звук!

Когда с крапивой было покончено, хозяйка сада милостиво разрешила девушкам найти себе дело на своё усмотрение, а сама пошла возиться с вареньем.

– Малину надо сразу перерабатывать, а то раскиснет: мягкая ягода...

Надя со Светланой, забравшись в укромный уголок за раскидистыми старыми кустами красной смородины, бросились утолять жажду поцелуев. Предаваясь этому сладкому занятию, Надя, тем не менее, вполглаза следила за обстановкой. Но появление бабушки было сейчас маловероятным, и девушка с наслаждением нырнула в очередной поцелуй, ощущая на себе Светланины шаловливые ладошки, которые так и норовили забраться под подол.

– Ну куда ты лезешь? – захихикала она сдавленно. – Вот будет капец, если бабушка увидит!..

– Не увидит. Она вареньем занята. – И Светлана накрыла Надин рот губами.

Из-под кустов доносились тихие чмоки, возня и прерывистое, страстное дыхание. Густой шатёр листьев скрывал два переплетённых на старом одеяле тела. Щёлкнула заколка, и волосы Нади разметались по земле. Трусики на ней были совсем узенькие, и Светлана добралась до цели, не снимая их. Ощутив её пальцы у себя внутри, Надя закусила руку, чтоб не крикнуть во весь голос.

Захрустели ветки, вжикнула молния джинсов. Поцелуй разомкнулся лишь на миг, и снова их губы нашли друг друга, впились. Закрытые глаза Нади блаженно вздрагивали ресницами: даже в порыве страсти поцелуй Светланы не становился грубее, всё так же порхал нежной бабочкой, скользил легчайшей тёплой лаской. Пальцы Нади приминали коротенькие волосы на её затылке, забирались выше, в более длинные пряди на макушке.

Прильнув друг к другу, они переводили дух. Сердца стучали, жадное дыхание понемногу успокаивалось. Надя тихонько засмеялась, приподнявшись на обоих локтях и запрокинув голову, а Светлана тут же воспользовалась возможностью защекотать губами её вытянутую, открывшуюся шею. В её глазах мерцало шальное солнце – пьяное, ненасытное, ноздри подрагивали.

– Светлячок мой маленький, родной, – прошептала Надя, растворяясь в щемящей нежности на сердце и лаская большим пальцем ямочку на щеке Светланы.

Та прикрыла глаза, дыша уже почти незаметно и легко, и только пульс голубой жилки на шее выдавал сильное, возбуждённое биение её сердца.

– Ты с ума меня сводишь... Каждый раз, как в первый. – И она прильнула щекой к руке Нади, ластясь, как котёнок.

Можно было бы вечно сидеть вот так, обнявшись в уютном солнечно-зелёном коконе летнего счастья, озорно посмеиваясь от мысли, что их могли застукать, но не застукали, и они всё успели, хотя и не вполне насытились; это был большой и жадный, торопливый, жгучий глоток – всего один. В нём была своя пьянящая прелесть, даже в его краткости и единственности. Надя сорвала гроздь красной смородины и защекотала алыми, прозрачными ягодками губы Светланы. Та поймала их белыми ровными зубами с хищновато выступающими клыками (Надя дразнила её «вампиршей»):

– Ам!

Кислая упругая смородина захрустела, Светлана забавно сморщилась, зажмурив один глаз. Надя с беззвучным смехом ласково нажала ей на кончик носа.

– С сахарком бы их – самое то было бы. – И Светлана, встряхнув головой, аппетитно почмокала: мол, съела, хочу ещё!

Загоревшись этой идеей, Надя вылезла из укрытия и сбегала в дом за миской, чтобы набрать в неё смородины. Бабушка уже разливала варенье по банкам; заметив растрёпанную, куда-то торопящуюся внучку, она удивлённо спросила:

– Ты чего как угорелая носишься?

– Мы красной смородины с сахаром поедим, ладно, ба? – на бегу отозвалась Надя.

Бабушка что-то ответила, но девушка уже не расслышала.

Сидя под кустом, они вдвоём хрустели смородиной – из одной миски. Надя попеременно отправляла ложку ягод с сахаром то Светлане в рот, то себе.

– Хорошая у тебя бабуля, – сказала Светлана. – Мои бабки с дедами умерли уже... Не осталось никого из старших.

Потом Надя, держа руку Светланы в своих, рассматривала шрамики на ней. Это была крепкая, сильная, хоть и небольшая рука. Один шрам пересекал сгиб фаланги среднего пальца; этот палец у Светланы сгибался не полностью из-за рассечённого сухожилия. Надя поцеловала шрамик и сустав; Светлана, тут же завладев её рукой, покрыла всю кисть поцелуями.

– Ну что, может, баньку затопить, чтоб гостья попарилась? – предложила вскоре бабушка, закатав банки. – Ты, Светочка, в бане-то парилась когда-нибудь?

– Ага. Когда у тётки в деревне гостила, – ответила гостья. – Спасибо, не откажусь!

Баня на участке была маленькая – в парилке только пара человек и могла разместиться одновременно. Её ставил ныне покойный дед, он же сложил и печку-каменку. Бабушка сказала, что она уже старая, чтоб дрова носить, и девушки сами натаскали поленьев и затопили печь. Надя эту дедовскую баню знала как свои пять пальцев с детства, а потому прекрасно справилась с топкой и без бабушки, которая отдыхала после работы в огороде и варки варенья – пила чай и смотрела какой-то сериал по старому телевизору с плохонькой антенной.

Маленькая была банька, да зато душевная – деревянная, с кирпичной печью, а дрова в сарае лежали хорошие, сухие – пылали душисто, с весёлым треском и большим жаром. Пока нагонялось тепло, Надя заварила чай с липовым цветом и сушёной мятой, и они со Светланой съели по бутерброду с маслом и остатками свежего малинового варенья, не вошедшими в банки.

– Кушайте, кушайте. Сами, своими руками собирали, – приговаривала бабушка. – Оно и вкуснее, когда сам-то делаешь... Душу вкладываешь.

Затопили баню в четыре часа, а к шести она была уже готова. Девушки разделись в тесном предбаннике; на Светлане нижнего белья не было вообще – это Надя заметила ещё под кустами.

– Ты что! Джинсы на голое тело – это же не гигиенично! – с шутливым возмущением сказала она.

– В самый раз, – подмигнула Светлана. – Особенно, когда с любимой девушкой наклёвывается кое-что интересное.

– Так вот с какими пошлыми мыслями ты шла в гости! И не стыдно тебе? – все тем же тоном «упрекнула» её Надя.

– Ни капельки, – заявила Светлана с улыбкой от уха до уха. – Я и на баню соглашалась с тем же расчётом.

– Тебе было мало кустов?! – с притворным ужасом округлила Надя глаза.

Руки Светланы обвились вокруг её талии, губы шевельнулись в жаркой близости от уха:

– Мне тебя всегда мало.

В парилке был крепкий жар, от которого пот прошибал мгновенно. Там они просто вяло сидели, будто пирожки в духовке, а вот в мойке Светлана ожила и зашевелилась, особенно когда Надя попросила потереть ей спину скрабом для тела с абрикосовыми косточками. Надя, разморённая парилкой, пыталась увильнуть от её поползновений, но ласковые поцелуи вновь разожгли в ней огонёк желания. Невозможно было остаться равнодушной, когда эти нежные, чуткие, любящие крылья бабочки порхали на губах, каким-то образом пробираясь в живот. Мокрые, скользкие от пота и мыла, они прильнули друг к другу.

– Ну что, пойдём в парилку на второй заход? – шепнула Надя, когда они отдышались в тесных влажных объятиях.

– По-моему, я уже угорела, – сказала Светлана. Глаза у неё были совсем пьяные, счастливые, затуманенные то ли банным жаром, то ли экстазом любви.

Но они рискнули. После второго раза их окончательно разморило, развезло, и они, окатившись напоследок прохладной водой, выбрались в предбанник – остыть. Там, в полумраке среди тёмных от времени деревянных стен, они сидели, завернувшись в простыни и лениво потягивая охлаждённый бабушкин квас.

– Пивка бы, – мечтательно проговорила Светлана. – Эх, не догадалась я закупить...

– Зато я догадалась, – торжествующе провозгласила Надя.

Провожаемая восхищённым взглядом Светланы, она выскочила на минутку из бани и подняла воротом колодезное ведро, в котором охлаждались банки с пивом. Бабушка пользовалась электрическим насосом, а потому этой заначки не заметила.

– Ты просто молодчина! – И Светлана смачно чпокнула открываемой банкой, отхлебнула. – Ух, ледяное! Прямо как из морозилки.

– Ну, так в колодце даже летом плюс четыре градуса всего, – сказала Надя, тоже отпив глоток из запотевшей баночки.

– Красота! – Светлана чмокнула Надю прохладными от пива губами.

– Надо только не забыть потом унести и выбросить банки, – жмурясь и млея под поцелуями, пробормотала Надя. – А то бабушка ворчать будет. Не любит она этого.

Ужин был простой: отварная картошка со свежим укропом с грядки и сметаной, поджаренный хлеб и чай с вареньем. Светлана осталась ночевать, и Надя постелила ей в своей комнате на надувном матрасе. За стенкой всё ещё бубнил телевизор: шли какие-то жаркие политические дебаты – как раз подходящая передача, чтобы усыпить бабушку. Она дремала на диване с очками на носу, и её морщинистые щёки при дыхании надувались, выпуская воздух:

– Пффф...

Надя приложила палец к губам и поплотнее прикрыла дверь.

Душная, тёплая летняя ночь была полна звёздного света и стрекотания кузнечиков. Кровать Нади скрипела, и она перебралась на гостевой матрас к Светлане, а та радостно и жадно обвила её руками и ногами.

– У тебя ещё есть какие-то силы? – недоуменно прошептала Надя, которой уже хотелось просто уснуть в обнимку.

– Я тебя постоянно хочу, – защекотал ей ухо жаркий ответный шёпот.

– Светлячок, я падаю от усталости, – жалобно всхлипнула Надя.

– Падать некуда, ты и так лежишь, – последовал гениальный ответ.

– Спасибо, Кэп, – фыркнула Надя.

Но кузнечики трещали слишком громко, чтобы спать, а ясные звёзды заглядывали в окно. На одной подушке рядышком устроились две головы – стриженая и длинноволосая.

Видимо, у них с мамой это было семейное. Сердце мамы пленила альпинистка Полина, а у Нади «снесло крышу» от лётчицы Светланы. Мало того что та занималась самолётным спортом, так ещё и на мотоцикле гоняла. Познакомились они на Дне города: Надя вышла вечером погулять и посмотреть праздничный фейерверк, и к ней пристали какие-то ребята на байках. Надя жалела, что у неё нет газового баллончика, но тот не понадобился. Один из байкеров, сняв шлем, оказался Светланой. Точнее, Надя сначала приняла её за обаятельного сероглазого парня невысокого роста и с забавной кличкой – Светлячок. Это потом она узнала, что «погоняло» происходит от фамилии – Светлякова. Света Светлякова – бывшая гимнастка и действующая чемпионка России по высшему пилотажу среди женщин. Спортивной гимнастикой она занималась до пятнадцати лет, потом её поманило к себе небо. Сейчас ей было двадцать четыре, и она уже трижды участвовала во Всемирных Авиационных Играх.

– Девушка, вы не бойтесь, – сказала сероглазая коротко стриженная незнакомка в чёрной косухе. – Никто вас пальцем не тронет. Просто вы одна, а кругом куча подвыпившего народу. Разрешите побыть вашими телохранителями?

Ребята пили энергетические напитки и безалкогольное пиво, ни от кого из них спиртным не пахло, и вели себя они подчёркнуто учтиво.

– Весьма любезно с вашей стороны, – пробормотала Надя.

А Светлана, просияв своей лучистой улыбкой, протянула ей непочатую баночку «Ред Булла».

– Благодарю... эм-м... Светлячок, – смутилась Надя.

– Светлана, – представилась обладательница ясных серых глаз.

Глаза Полины дышали холодком голубого горного льда, а у Светланы они были тёплыми. Их добродушное тепло сразу обступало сердце со всех сторон и покоряло его без всякого альпинистского снаряжения. Вкупе с очаровательными ямочками на щеках и солнечной улыбкой они были неотразимыми, безусловными, абсолютными победителями. Рассудок Нади ещё сопротивлялся, взвешивал, сомневался, а сердце уже стучало обречённо: «Я попало. Я пропало. Я попало и пропало. Капец».

В небе с грохотом распускались разноцветные огненные купола, и всё вокруг озарялось то красным, то зелёным, то фиолетовым светом: лица людей, стены домов, асфальт, тёмные кроны деревьев. Задрав голову, Надя глазела на фейерверк, пока земля не поплыла у неё под ногами. Сильная рука поддержала её под локоть.

– Осторожно, – улыбнулась Светлана. – Может, присядешь? Место есть.

Салют Надя досматривала уже с седла мотоцикла. На летней площадке начался концерт – лихо отплясывал какой-то детский ансамбль народного танца; потом кто-то пел, а потом опять плясал... Надя была увлечена разговором с ребятами, хотя сквозь громкую музыку голоса едва слышались – приходилось напрягать и слух, и горло. Компания оказалась на удивление приятной, никто не матерился, не отпускал пошлых шуточек и не совершал поползновений в сторону Нади. Все, как-то не сговариваясь, без слов признали, что её взяла под оберегающее крылышко Светлана: Надя сидела на её мотоцикле и слушала тоже в основном её. Сначала беседа была общей, потом Надя со Светланой обособились. Они легко говорили обо всём подряд, смеялись и не стеснялись нести чушь.

– ...А мне слышалось в этой песне: «И снится нам не РОГ от космодрома», – болтала Надя, для пущей понятности изобразив жестом единорога.

– Ага, а мне какой-то «нерок» слышался, – поддержала Светлана тему неправильно расслышанных песен.

– Точно. Или «не рок». Не рок, а попса! А ещё «Сто шагов назад – тихо на пальцах» – там «Стоша Говнозад» какой-то фигурировал... – И Надя вытерла выступившие от смеха слёзы. Хоть она не выпила ни грамма спиртного, но в крови растекался тёплый, искрящийся, ласковый хмель. – Ох, я, наверно, несу жуткую чепуху, извини!

– Не стоит извиняться, – улыбнулась Светлана. – Такой очаровательной девушке можно говорить всё, что угодно. Из её уст всё будет звучать, как музыка.

– То есть, ты не отрицаешь, что я говорю глупости? – подбоченившись, весело возмутилась Надя. – Да уж, ты мастер утончённого комплимента.

– Спасибо, я стараюсь, – засияла своей чарующей улыбкой сероглазая собеседница.

Может, в эту газировку всё-таки было что-то подмешано? Что-то весёленькое... Иначе никак нельзя было объяснить то, что Надя хохотала, как дурочка, над самыми беспомощными и нелепыми шутками, благосклонно принимала неуклюжие комплименты, и её совершенно не смущал тот факт, что говорил ей их совсем не парень – более того, в груди растекался сладкий жар, а колени приятно слабели.

– Тебе не кажется, что здесь шумно? – спросила вдруг Светлана, а её зрачки расширились, окутав Надю обволакивающим чёрным бархатом ночи.

Надя не успела попрощаться с ребятами: они со Светланой уже с ветерком мчались по вечерним улицам на мотоцикле. Вернее, это Наде скорость казалась сумасшедшей, а для Светланы, наверное – так, прогулочка на детском велике.

Они задержались на мосту через реку – смотрели на отражение городских огней на водной ряби. Стало вдруг так тихо и гулко, что Надя слышала взбудораженный стук собственного сердца. Что-то удивительное, странное и прекрасное творилось в этом темнеющем небе, в котором догорала бледная лимонная полоска заката. Там как никогда ясно вырисовывалось, что Наде уже не жить без этих серых глаз. Они пришли, увидели и победили. Победили уже тогда, когда разум ещё противился происходящему, взвешивал все плюсы и минусы, бормотал что-то беспомощное вроде «я понимаю и не осуждаю маму, но сама я не такая». «Ничего, будешь такая – будешь как миленькая», – уверенно пообещали неумолимые серые глаза, и сердце лишь обречённо пискнуло.

Нет, они не поцеловались в первый же вечер знакомства: это было бы, наверное, уже слишком. Слишком много впечатлений для потрясённой, охваченной сладким изнеможением Нади. Поцелуй был позже – как и первый букет цветов, который Надя принесла домой и поставила в вазу. А потом разревелась – глупыми, счастливыми слезами.

Светлана пригласила её в аэроклуб – посмотреть на тренировочные полёты. Надя опасалась, что её не пропустят, но проблем не возникло. Полевые травы волновались и гнулись под ветром, с неба нёсся гул мотора: небольшой самолёт выполнял фигуры высшего пилотажа. Сердце Нади ёкнуло: может, это Светлана? Она проследила за машиной до самой посадки – изящной, чёткой, безупречной. Впрочем, это неискушённому глазу Нади она показалась мастерской, а инструктор нашёл к чему придраться. Вылезший из кабины пилот слушал разбор ошибок и коротко кивал. Нет, это не Светлана, а какой-то парень.

А Светлана шла к ней в чуть мешковатом светло-сером лётном комбинезоне с нашивками на груди и рукавах, издали сияя улыбкой.

– Привет! Ну, как тебе простор? – И она окинула взглядом небесную ширь, чистым, холодным куполом раскинувшуюся над головой.

– Это... затягивает, – проговорила Надя задумчиво, пытаясь подобрать подходящее название странному чувству лёгкой, светлой тревоги, которая охватывала её при мысли, что Светлана сейчас взлетит в эту безбрежную синь и будет там совсем одна – вернее, вдвоём с самолётом.

– Ещё как затягивает, – кивнула Светлана. – И уже не отпускает.

За её полётом Надя следила, затаив дыхание. Садясь в кабину, Светлана ей помахала и опять сверкнула лучиком улыбки. «А если что-то случится? – вдруг кольнула сердце тревожная иголочка. – Если двигатель выйдет из строя или... Или ещё какая-нибудь беда? Нет, нет, только не это! Всё будет хорошо. Обязано быть».

И всё было хорошо. Светлана отлетала благополучно, выписывая в небе такие кренделя и виражи, что у Нади дух захватывало. Всякий раз, когда Светлана и её машина удачно выныривали из очередного упражнения, Надя на земле даже прыгала и хлопала в ладоши – совсем как маленькая девочка. Взрослая серьёзность слетела с неё вместе со сдутой ветром шляпкой, детский восторг переполнял её – до писка, до прерывистого, задыхающегося смеха. Когда самолёт коснулся полосы, от сердца отлегло окончательно, и Надя с облегчением и лихорадочной радостью ждала, когда Светлана покажется из кабины. Впрочем, суровый инструктор, наблюдавший полёт с земли, восторгов девушки не разделял.

– Светлякова! Это что такое сейчас было? – набросился он на Светлану. – Тебя кто так учил летать? Что за пижонство? Сумасбродка!

Светлана, ничуть не обескураженная и не пристыжённая, лишь делала вид, что ей очень-очень стыдно, и что она больше так не будет; её взгляд весело и лукаво косил в сторону Нади. Инструктор проследил его направление и сказал:

– А!..

(«Вон оно чё, Михалыч!»)

А Надя, подойдя, горячо вступилась:

– Зачем вы её ругаете? Было же здорово!

Инструктор не то фыркнул, не то хрюкнул. Надя поняла, что с его точки зрения она сморозила жуткую ересь («Явилась тут какая-то фифочка и рассуждает о том, в чём не смыслит ни бельмеса!»).

После беспощадного разноса они со Светланой брели среди высокой травы.

– Чего он до тебя докопался-то? – искренне недоумевала Надя. – Ты же так летала... просто слов нет!

– Да так... были кое-какие недочётики, – обтекаемо ответила Светлана, завладевая рукой Нади и мягко сжимая. – Вообще-то, Юрий Саныч прав, конечно: так делать не надо. Это эффектно, но не совсем правильно и не совсем... безопасно. На соревнованиях меня бы за такое... – Светлана чиркнула пальцем по шее – секир-башка, мол. И тут же добавила со смешливыми искорками в потеплевшем взгляде: – Ну, надо же мне было перед тобой покрасоваться!

– Ой, Свет, ты лучше не рискуй, не надо! – испугалась Надя, останавливаясь и прижимая руки к похолодевшему сердцу.

А Светлана, приблизившись вплотную и заключив её в кольцо объятий, шепнула ласково:

– Пока за мной с земли следит такой чудесный ангел, мне ничто не угрожает.

И не имело значения, что сероглазая лётчица чуть ниже её ростом: в её взгляде Надя утопала и растворялась, терялась, как в этом бескрайнем зелёном море травы, забывая всё на свете.

– Ты будешь моим ангелом? – Серые глаза смотрели снизу вверх с доверчивой нежностью.

– Да, – выдохнула Надя: голос изменил ей, горло стиснулось.

– Только не покидай меня никогда, ладно? А то я без тебя пропаду. – И губы Светланы прильнули танцем крыльев бабочки.

...Звёзды в окне померкли, занимался рассвет. Надя вышла в сад, достала ведро студёной воды из колодца и освежилась, плеснув в лицо. Светлана ещё посапывала в постели, а бабушка уже поднялась чуть свет и пекла картофельные драники.

– По той же дорожке пошла, что и мать, – вздохнула она. – Что ж вам не живётся-то нормально, как всем?

Надя молчала, положив локти на прохладную клеёнку стола и упрямо насупившись. Её заплетённые в чуть небрежную, пышную золотисто-ржаную косу волосы падали ей на плечо, а лицо выражало угрюмую решимость и нежелание подчиняться каким бы то ни было требованиям.

– Ох, Надька, не доведут тебя до добра все эти... непотребства, – сказала бабушка, доставая из холодильника сметану.

– Света – замечательная, – ответила Надя, решительно отодвигая тарелку с горячими картофельными оладушками. – Я её люблю, ба. И это не обсуждается.

Бабушка хмыкнула и снова придвинула тарелку к ней.

– «Не обсуждается»... Ешь давай, чего надулась?.. – И как бы нехотя поинтересовалась: – Кто она – спортсменка, что ль?

– Лётчица, – улыбнулась Надя, у которой чуть посветлело на душе: она была рада, что бабушка как будто не собиралась читать ей длинных тягостных нравоучений.

– Буди давай свою летунью, хватит ей дрыхнуть, – сказала та. – Если хочет горячих драников, а не остывших, пусть подымается.

Светлана спросонок стонала, ворчала, натягивала одеяло на голову и всячески сопротивлялась побудке, но Надя щекоткой и поцелуями всё-таки растормошила её.

– Драники? – Протирая глаза, Светлана села на матрасе. – А с чем? Со сметаной?

– Со сметаной, с укропом и со всей моей любовью, – засмеялась Надя, чмокая свои любимые круглые «хомячьи» щёчки с ямочками и заспанные глаза.

– Вот этот ингредиент мне по вкусу, – заулыбалась окончательно проснувшаяся обладательница этих прелестей.

Борцовский бросок – и хохочущая Надя задрыгала ногами, поваленная на постель и придавленная Светланой.

– Драники остынут! – взмолилась она.

– Главное, чтоб любовь не остыла, – проурчала Светлана, целуясь и кусаясь, щекоча и вдавливая Надю всем своим весом в матрас.

Завтракали они на веранде, густо увитой со всех сторон синей ипомеей. Роса блестела на чашечках цветов в рассветных лучах, а ложка стояла, воткнутая в пол-литровую баночку настоящей деревенской сметаны.

– Ух ты, она почти как масло! – Светлана с удовольствием намазала сметану на ещё тёплый драник, посыпала сверху щепоткой рубленой зелени и отправила всю эту вкуснотень в рот.

Ела она со здоровым аппетитом, в одиночку навернув полную тарелку драников с горкой и слопав пол-баночки сметаны. На тарелке Нади сиротливо остывали две-три картофельные оладьи: она с удовольствием и грустноватой нежностью засмотрелась на то, как Светлана ест. А в желудке у той ещё осталось достаточно места для красной смородины с сахаром, чая, хлеба с маслом и вареньем и домашнего овсяного печенья.

– Ух, калорийно получилось, – сыто поглаживая себя по животу, сказала она. – Ну ничего, на тренировке силы пригодятся. А ты чего не ешь? Диетой, поди, себя мучаешь? Не вздумай. Всё это – только во вред. – Окинув стол взглядом, она обескураженно почесала в затылке: – Блин, кажется, драники кончились. Ну ничего, щас мы тебя всё равно накормим.

И она принялась мазать хлеб толстым слоем масла и густого, как желе, варенья. На работу Наде спешить было не нужно: у неё только начинался отпуск. Как же хорошо никуда не торопиться, просто наслаждаясь ясным летним утром, росой на цветах и видом жующей Светланиной щекастой мордашки!..

Светлане к девяти нужно было на тренировку, но, поскольку они с Надей поднялись в рассветную рань, то успели набрать ведёрко красной смородины с тех раскидистых кустов, под которыми вчера предавались страсти. Бабушка обычно протирала её через сито и готовила из неё кисловато-сладкое, ярко-алое желе без зёрнышек – стоячее и упругое, как студень. Были в этом рецепте свои хитрости и тонкости, обязательные для соблюдения – в противном случае варенье могло получиться жидким и текучим, а не желеобразным. Банки для него уже стерилизовались в духовке, а ягоды бабушка поставила в большой пятилитровой кастрюле на плиту и залила двумя стаканами воды.

– На вот такое шестилитровое ведёрко ягод надо два стакана воды и три с половиной килограмма сахара, – учила она Надю. – Как вскипит и даст сок, снять с огня и дать постоять, а потом, прямо горячим, протирать лопаткой через сито. Засыпать сахар и варить ровно двадцать минут после закипания. Если передержишь на плите – жидким будет.

– Это потому что пектин разрушается? – вставила «умное» слово Надя.

– Не знаю уж, что там разрушается, только время соблюдать надо, – сказала бабушка.

В восемь Светлана засобиралась. Поблагодарив бабушку за гостеприимство, она вывела из старого дедушкиного гаража свой байк.

– Ба, я провожу Свету немножко и вернусь, – сказала Надя.

Бабушка ничего не сказала, только махнула рукой и ушла в дом. Надя уселась на мотоцикл позади Светланы и крепко обхватила её за талию, для верности даже вцепившись в ремень джинсов. Мотор взревел, и они покатили по узким, засаженным вдоль заборов сиренью, черёмухой и рябиной улочкам дачного кооператива.

Байк притормозил на выезде из садов, у автобусной остановки. Светлана упёрлась ногой в пыльный асфальт, и они с Надей поцеловались. На остановке не было ни души, только клёны, позолоченные утренним солнцем, покачивались на лёгком ветерке.

– У нашей Вики сегодня днюха, – сказала Светлана. – В «Бочке мёда» отмечать собралась, вход свободный. Начало в девять вечера. Приходи, если хочешь.

Вика работала в аэроклубе на секретарской должности. Это была весьма фигуристая, яркая брюнетка, бисексуалка к тому же. Сердце Нади будто коготок царапнул, но она не подала виду и улыбнулась.

– Не знаю. Если не будет никаких дел вечером, может, и приду.

*

Полина перебирала струны гитары, и их звон улетал в приоткрытое окно, к ясному вечернему небу. Ирина по ту сторону экрана слушала, подпирая изящными руками голову с пышной копной золотых волос. Ей очень шла стрижка боб-каре – слегка встрёпанная, за изысканной небрежностью которой стояла работа недешёвого парикмахера. Она смотрела в веб-камеру, поэтому её прямой взгляд Полина не могла поймать – досадный недостаток общения через интернет.

Струны напевали «Испанские глаза», а голос Полины лишь вторил им – негромко, чуть лениво, будто бы выбившись из сил. То время, когда эта песня причиняла острую боль, прошло. Осталась только летняя щемящая грусть – тихая печаль кладбищенских берёз.

– Всё хорошо? – спросила Ирина, когда Полина прикрыла ладонью струны и замолчала.

– Да. Просто скучаю по тебе.

Они познакомились в походе. Для Ирины он был первый. Полина сразу узнала эту стройную и изящную, уравновешенную, чуть задумчивую женщину. Впрочем, задумчивость быстро слетала с неё, стоило к ней обратиться, и Ирина тут же улыбалась с доброжелательной готовностью к общению. Да, на видео она была такой же. Но никакие фотографии и видеоролики на её персональном сайте не передавали и половины того мягкого, тёплого света, неярко сиявшего в её зеленовато-серых глазах. Это была истинно женская энергия, текучая, как река, и сильная, как она же. В походе Ирина была новичком и ещё не приноровилась к некоторым неудобствам, но сносила их с достоинством настоящей леди.

Ирина работала психологом, в том числе она занималась и проблемами людей с нетрадиционной ориентацией. Полина долго изучала статьи на её сайте, вчитывалась в её ответы на вопросы, которых ей поступало великое множество, и её души будто касалась мягкая, мудрая рука. Из краткой личной информации на главной странице можно было заключить, что Ирине тридцать четыре года, она в разводе и одна растит двоих детей – сына и дочь. Консультировала она и по Скайпу, и через сообщения на сайте. Но Полина не торопилась там зарегистрироваться – просто молча читала и смотрела видео. Она не решалась себе признаться, что её интерес к Ирине связан не только с её деятельностью в качестве психолога. Это оставалось подспудным, неуловимым чувством на задворках сознания – как краешек лёгкой, развевающейся одежды мимо проходящей женщины, случайно коснувшийся Полины в толпе людей.

И вот – они встретились на горной тропинке, под прохладным чистым небом. Голову Полины, как всегда, обтягивала бандана, из-под которой на виске выглядывал шрам – из-за него Надя когда-то так переволновалась, что даже выскочила из дома в разных босоножках. Ирина была в кокетливой красной косыночке с узлом на затылке, а её соломенно-золотистые волосы выбивались из-под ткани озорными прядками.

– Лучше бы убор с козырьком надели, – заметила Полина как бы мимоходом. – На солнышке нос может с непривычки обгореть.

– А сами-то без козырька, – улыбнулась Ирина.

– Я уже привычная. У меня не обгорает, – сказала Полина. И, повинуясь тому подспудному чувству, спросила: – Вы ведь Ирина Серебрякова?

Женщина ничуть не удивилась.

– Она самая, – кивнула она.

– Я почитываю ваш сайт, – чувствуя жаркую неловкость под её доброжелательно-спокойным взглядом, добавила Полина. – Ваши... гм, статьи и материалы очень интересны. В одно время я даже подумывала обратиться к вам как к специалисту...

– Почему же не обратились? – Голос Ирины звучал чуть прерывисто из-за тяжести рюкзака. – Я стараюсь по возможности помочь всем, кто ко мне приходит.

– Да это как-то не понадобилось... – Полина глянула искоса на русого веснушчатого мальчика лет десяти-одиннадцати, который не отставал от Ирины, но держался в паре шагов позади. Он тоже нёс небольшой рюкзачок. – Собственно, ваши статьи и помогли. После них всё само встало по местам. Можно сказать, я справилась самостоятельно.

– Это замечательно, – мило улыбнулась Ирина. И, заметив направление взгляда Полины, подозвала мальчика. – Это Денис, мой сын. Денис, это Полина.

– Здрасьте, – проронил тот, поглядев на Полину очень внимательно тёмно-карими, глубокими глазами с пушистыми ресницами.

Он производил впечатление серьёзного парня – по-мужски сдержанного, молчаливого, но наблюдательного. Взгляды, которые он бросал по сторонам, не были рассеянными и легкомысленными. Он цепко подмечал всё и размышлял о чём-то своём. Да, он казался не по-детски серьёзным и даже старше своих лет.

– Это у нас первый опыт такого похода, – непринуждённо рассказывала Ирина. – Надюшка ещё маленькая, ей не по силам – устанет. Поэтому она с дедушкой осталась.

Полина невольно улыбнулась, услышав знакомое имя.

– Вашу дочь зовут Надя?

Ирина кивнула, ласково щурясь на солнце.

– Какое совпадение, – проговорила Полина задумчиво. – У меня тоже есть одна Надя...

– Дочь? – Ирина чуть спружинила коленями и подкинула рюкзак на спине, пытаясь сдвинуть его в более удобное положение.

– Да, – после паузы кивнула Полина. – Не кровная, правда. В отличие от вашей, она уже большая девочка. Мы с ней иногда вместе в походы ходим. Но в этот раз у неё не срослось – работа... Так, давайте-ка я вам помогу.

Она поправила Ирине рюкзак, отрегулировав лямки.

– Ну вот, совсем другое дело, – тут же повеселела та. – Сразу видно, кто новичок, а кто бывалый путешественник... Спасибо!

Достав из нагрудного кармана тюбик солнцезащитного крема, Полина протянула его ей.

– Возьмите. А то будете потом как Дед Мороз – красный нос.

Ирина звонко рассмеялась и поблагодарила. Она хотела намазать кремом лицо и сыну, но Денис демонстративно достал из бокового кармана своего рюкзака тюбик и показал ей.

– О, вот это основательный подход к делу, – сдержанно похвалила Полина. – Готова спорить, в твоём рюкзаке есть всё, что забыла взять мама.

Парень чуть приметно усмехнулся и кивнул.

– Она это может.

В этом прозвучала покровительственность обстоятельного человека, привыкшего думать за двоих и предупреждать чужие оплошности.

В течение всего похода он проявлял чудеса предусмотрительности. Из его небольшого на вид рюкзачка волшебным образом появлялись вещи по мере возникновения в них необходимости. Ирина взяла с собой консервы, но забыла открывалку – Денис с взглядом, как бы говорившим: «Горе ты моё луковое», – вручил ей консервный нож. Потом мать промочила ноги, и у него – конечно же, совершенно случайно – нашлись запасные носки. Пока кроссовки Ирины сушились у костра, она щеголяла в лёгких парусиновых слипонах, которые тоже обнаружились в недрах волшебного рюкзака Дениса.

– Слушай, ты ясновидящий прямо, – со смехом сказала ему Ирина.

– Дык... Станешь с тобой ясновидящим, – хмыкнул сын. – С тобой же вечно что-нибудь случается.

Он уклонялся от нежностей, его забота проявлялась вот так – слегка насмешливо, небрежно, с чуть ироничной ноткой. Он держался отстранённо и замкнуто, но заслышав, что Полина занимается альпинизмом, впервые ожил и заинтересовался. А той было что рассказать. Ирина тоже слушала увлечённо на привале, мило подпирая подбородок обеими руками. В этот миг Полина и заметила, какие красивые у неё локти – точёные, безупречные, будто изваянные из мрамора каким-то неземным мастером. Она вообще была чуть сухощава, тонкокостна, а рост её составлял всего сто пятьдесят четыре сантиметра. На три сантиметра ниже Полины, тогда как все её женщины были от ста семидесяти – так уж складывалось, что ей приходилось смотреть на них снизу вверх.

Но окончательно Денис сразил всех своей запасливостью, когда достал специальный нож для вырезания сердцевины из яблок. И, что ещё более удивительно, тот таки пригодился.

– Не удивлюсь, если в твоём чудо-рюкзаке найдётся ядерная боеголовка, – усмехнулась Полина.

– Боеголовки нет, но пресс для чеснока имеется, – невозмутимо сказал тот, и все покатились со смеху.

– Когда мы пойдём в атаку на вампиров, достанешь его, – пошутила Полина.

– А также сам чеснок, – непроницаемо добавил мальчик, чья непробиваемая серьёзность не пошатнулась от всеобщего веселья.

– Химическая атака вампирам обеспечена! – От смеха Ирина легонько склонилась на плечо Полины – тёплым, почти невесомым касанием своего полувоздушного, изящного тела.

– Да уж, ни один кровосос живым не уйдёт. Тут и боеголовки не нужно, когда есть головка чеснока.

Полине хотелось продлить это соприкосновение – такое земное, доверительное, перекинувшее между ними мостик близости.

Этот поход оставил в душе чувство незавершённости и неудовлетворённости, жажды чего-то большего. Они с Ириной простились друзьями, но в воздухе звенела какая-то иная, более глубокая струнка. Её надрывный звук заставлял развернуть машину и мчаться вслед за поездом, уносившим Ирину в её родной город... Но Полина поехала домой.

Она зарегистрировалась на сайте Ирины и рассказала в личном сообщении свою историю с матерью Нади.

«Меня не отпускало чувство, что я сама, своими руками уложила любимую женщину в могилу. Если бы я тогда позволила ей остаться... кто знает? Всё было бы иначе. Может быть, она и не заболела бы... И была бы сейчас жива».

Ирина ответила, и у них завязался долгий разговор, который как-то незаметно перенёсся в электронную почту, а потом в Скайп. Полина снова видела её и слышала её голос, и подспудное чувство оформлялось, проступало из глубин души чёткими очертаниями: да, ей нравилась Ирина. Не как психолог, а как женщина. В этом чувстве не было той молодой остроты, перешедшей в мучительную ненасытность, которая сопровождала её любовь к матери Нади; это была, скорее, жажда покоя, желание тихого счастья. Тихая гавань на коленях у прекрасной женщины. Да, склонить голову на колени Ирины – и выспаться... Выспаться за все долгие годы бессонницы, подхлёстываемой походами и горными восхождениями. Что её туда гнало? Какой-то дух беспокойства, непоседливости. Кто-то плачет, а кто-то выматывает себя физически. Апогей боли настал, когда Надя однажды ночевала у Полины, и та, сидя возле спящей девушки, так похожей на свою мать, говорила в молчаливую, но внимательно слушающую пустоту. Не вслух говорила, а в своём сердце, роняя несуществующие, не выплаканные, замёрзшие в горных ледниках слёзы.

«Лиза... Лиза... Зачем была эта песня, скажи? Что ты этим хотела сказать? Что мы с тобой встретимся на том свете?»

Но апогей боли миновал. Боль пошла на спад, остались только те кладбищенские берёзы, вечно скорбные и кроткие, как монахини.

И теперь рядом журчала тёплая река – Ирина. Ненавязчивая, знающая, как обогнуть острые углы, когда настоять, а когда отступить. Полина тщетно искала в себе кипучую остроту эмоций и страсть – видно, с возрастом кровь остыла, страсти улеглись. Она даже не знала, влюблена она в Ирину или нет. Эта женщина нравилась, тревожила, притягивала к себе мысли, стояла перед глазами, но как всё это назвать?.. Увлечение? Влюблённость?

Или просто приближающаяся старость?

А может, на этом жизненном этапе и любовь изменилась, облачившись в скромные одежды и прикрыв бесстыдную наготу, которой она блистала в юности.

– Ира, нам надо увидеться, – сказала Полина. – Лицом к лицу, вживую.

Они даже ничего толком не обсудили, Полина просто купила билет и поехала. Ещё утром они разговаривали в Скайпе, а вечером Полина покачивалась на верхней полке в купе поезда. В дороге она изучала электронную карту города и расположение дома Ирины.

Все её вещи умещались в небольшой спортивной сумке. Позавтракав в кафе, Полина прогулялась по улицам, зашла в цветочный магазин и купила букет.

Кнопку дверного звонка она нажала в одиннадцать утра. Дверь открылась – и вот она, в шёлковом халатике, без макияжа, с ещё немного влажными после душа волосами. Денис был в школе, Надюшка – в садике, а в духовке стоял пирог с рыбой и рисом.

– Как-то всё так спонтанно получилось... Я еле успела рыбы купить!

У неё было и вино, и фрукты. Вынимая пирог, Ирина склонилась, и подол короткого халата приоткрыл внутреннюю сторону её бёдер – не дряблых, а вполне подтянутых и гладких.

– Полагаю, неприлично предлагать тебе секс, едва переступив порог, – сипло проговорила Полина.

Она шокировала, эпатировала. Испытывала то ли Ирину, то ли себя, то ли пыталась вывести на чистую воду это бесформенное чувство, заставить его назвать своё имя. Ирина выпрямилась – очаровательно смущённая, с розовыми пятнышками на скулах.

– Всё зависит от твоих дальнейших намерений.

– Я сама не знаю, Ирочка. Потому и приехала.

Да, может быть, это было и неприлично, и пошло. Но пирог стыл на столе, а они целовались, стоя точно под кухонной люстрой, и рука Полины скользила по гладкому шёлку халата, изучая тёплые изгибы спины и поясницы Ирины.

Ирина провела пальцем по шраму на виске Полины.

– Хотела спросить, но не решалась... Откуда это?

Полина рассказала.

– Как видишь, ничего романтического. Банальная неловкость.

По пути в спальню Полина успела мельком оглядеть квартиру. Скромно, уютно и чисто, но не фанатично вылизано. Здесь жила хозяйка, женщина. Здесь пахло домом. И покоем.

«Что ты такое, как тебя зовут?» – спрашивала Полина неясное чувство, лёгкими скользящими движениями освобождая Ирину от халата и открывая её грудь.

Ладони повторяли очертания хрупких плеч, губы дышали теплом тонких ключиц с ямочками.

«Кто ты, как тебя зовут?» – спрашивала она женщину, чья золотоволосая голова лежала у неё на плече.

– Я твоя жена, – ответила та.

И головоломка вдруг сложилась.

Ирина рассказала, что Денис теперь бредит горами и альпинизмом, даже заставил её записать его в секцию скалолазания. До этого он ходил только на дзюдо, а теперь круг его увлечений расширился.

– На будущий год Надюшке исполнится шесть. Может, уже справится с походом. А то обидно оставлять её с дедом...

– Справится, – сказала Полина. – Если у моей Надюшки всё срастётся с отпуском, поедем всей семьёй.

Так и случилось. Весь этот год они с Ириной общались по телефону и Скайпу, Полина приезжала к ней ещё два раза, понемножку подружилась с Надей-младшей. У Нади-старшей с отпуском всё «срослось» как надо, хотя она была подозрительно грустная. На одном из привалов она по секрету всё-таки поведала причину своей печали-кручины:

– Был день рождения Вики... Ну, секретарши этой из аэроклуба. Я задержалась немножко – помогала бабушке на даче, поэтому пришла не к самому началу, а к десяти. Света была уже подвыпившая. Ну и, в общем... Именинница на неё вешалась. И поцеловала. А Света её даже на место не поставила. Засмеялась, как будто так и надо!

– Ну и что? Расстались, что ли? – Полина накинула озябшей Наде на плечи свою куртку, обняла.

– Пока не знаю. Мы не общаемся. А шестнадцатого она поедет на соревнования по высшему пилотажу.

Поход прошёл хорошо, хоть и был немножко омрачён грустным настроением Нади. Но она старалась улыбаться и держалась молодцом. Надя-младшая всё-таки быстро устала, но Полина придумала выход: посадила её к себе за спину, а свои вещи распределила между Ириной, Надей-старшей и Денисом. Девятнадцать килограммов шестилетнего ребёнка были не намного тяжелее её собственного рюкзака. Девочка, задремав, трогательно и щекотно сопела на её плече.

– Рановато ещё, наверно, брать её в походы, – сказала Ирина.

Но раз уж взяли – никуда не денешься. Справедливости ради следует сказать, что значительную часть пути Надюшка всё-таки преодолевала сама, а когда уставала, приходилось тащить её на закорках, чтоб не задерживать остальную группу.

...Звон гитары стих, Ирина на экране ласково улыбалась. Они только что обсуждали, как им быть дальше – съезжаться или ещё подождать. И если всё-таки съезжаться, то кто к кому должен перебраться? Ирина могла работать и через интернет, не завися от места жительства, но детям пришлось бы переводиться в другую школу, а это – стресс. У Полины не было маленьких детей, зато было дело – магазин. Открывать филиал бизнеса на новом месте – занятие хлопотное; в этот магазин можно нанять администратора, но пойдёт ли дело в другом городе? Над всем этим они раздумывали, прикидывали так и этак, когда вдруг раздался звонок.

– Извини, это Надя, – сказала Полина.

– Ладно, до связи, – кивнула Ирина. – Перезвонишь мне потом, как поговорите.

Полина вышла на кухню. Воздух струился в открытое окно, золотисто-янтарный закат наполнял улицы уютным духом летнего вечера, а Надя рыдала в трубке:

– Света...

– Что такое? – встревожилась Полина. – Что она опять натворила? Опять с кем-то целовалась?

– Она... Она разбилась! Самолёт упал...

Вот уж действительно – натворила. Хуже некуда.

*

Страшную новость Наде сообщила мама Светланы, как только девушка вернулась из похода. Не суждено было сероглазой лётчице ехать на соревнования: самолёт рухнул во время тренировочного полёта.

Но сквозь оглушительный крик, сквозь канонаду боли Надя услышала и другую новость:

– Надюш, она жива. Чудом каким-то, наверно, но жива.

С перепаханной снарядами, изрытой воронками душой Надя сидела на полу и, заикаясь, повторяла в трубку:

– Жи... жива?

– Да, Наденька. Она в реанимации уже неделю. Две операции было. И ещё будут, наверно. Травмы тяжёлые, черепно-мозговая – самая плохая... Врачи ничего не обещают.

Самолёт упал на деревья, Светлану выбросило из кабины. Наверно, это и спасло ей жизнь: обломки тут же загорелись. Спасатели успели добраться до неё раньше огня.

Звонок в дверь поднял Надю с пола. Она встрепенулась, встала и, шатаясь, как зомби, побрела в прихожую, а в следующее мгновение её уже обняли крепкие руки Полины.

– Ну, ну, солнышко... Крепись. Держись, родная...

– Она жива, – выдохнула Надя.

Полина смотрела на неё непонимающе.

– В смысле? Она выжила в крушении?

– Да...

– Ох...

Вздох вырвался у обеих. Руки Полины держали Надю, как надёжная опора, иначе она соскользнула бы на пол снова.

Через сорок минут они были уже в больнице, но к Светлане не пускали даже родственников. Больничный коридор протянулся гулким тоннелем, в котором Надя тонула, а в световой точке в его конце её кто-то ждал... И смотрел укоризненно: «Ты же обещала быть моим ангелом... Обещала не покидать».

Усталой медсестре на посту было не впервой видеть слёзы. Скорчившуюся на холодном линолеуме Надю подняли руки Полины.

– Солнышко, не надо. Давай, вставай потихоньку... Присядь сюда, моя хорошая. Не надо на полу лежать.

Их так и не пустили в палату. Надя была готова хоть сутки, хоть неделю, хоть месяц ждать здесь – ждать, пока Светлана не появится в коридоре в своём лётном комбинезоне и не скажет с улыбкой и ямочками на щеках: «Это ошибка, всё хорошо, у меня ни царапины. Это другой лётчик пострадал».

«Не покидай меня никогда, ладно? А то я без тебя пропаду».

Ещё две недели прошло, как в бреду. Не здесь, не на земле была Надя – витала между тем и этим царством вместе со своим Светлячком, которого что-то задержало на пути в небо, Кто-то невидимый и могучий снял его с райского рейса, но душа бродила в аэропорту, не зная, то ли домой ей отправляться, то ли брать билет на другой рейс. Надя глотала таблетки от головной боли, запивая их кофе. Ибупрофен с кофеином старались, как могли. Как она при этом ещё умудрялась работать – одному богу лётчиков известно. Ему она и молилась – богу облаков и ветра. Наверно, на работе включалась какая-то другая Надя, состоявшая из набора функций, из программы действий, из планов, записанных в клетчатой тетради.

Облетал календарь, как осенние листья – вот уже и август подходил к концу. Бабушка закатывала в банки яблочное повидло, и сад сочувственно шелестел, соболезнуя Надиному горю. Бабушка знала, что случилось, но едва ли сказала об этом хотя бы пару слов. Но Надя всё равно чувствовала её поддержку – в тарелке драников, в наставлении, как готовить повидло, как солить огурцы. А потом позвонила Наталья Михайловна, мама Светланы.

– Надя... Светочка уже несколько дней как пришла в себя, тебя зовёт. Я, конечно, всё это никогда не одобряла... В смысле, такие отношения. Но она только и твердит: «Надя, Надя, позовите Надю». Сначала ангела какого-то звала, а потом выяснилось, что тебя.

Обливаясь тёплыми слезами, Надя ехала в тарахтящем «пазике» триста двадцать восьмого маршрута – у пыльного, мутноватого окна. Переступив порог больницы, она почти столкнулась с Викой, которая растерянно бродила по коридору, и сердце сразу пожухло, будто схваченное заморозками. Оставшись незамеченной, Надя выскользнула из здания.

– Надя, ты где? – волновалась Наталья Михайловна. – Что-то случилось? Ты обещала, что придёшь, а тебя всё нет и нет...

– Простите, я не смогу сегодня прийти, – сквозь едкий ком в горле прохрипела та.

Она тряслась в другом «пазике» обратно – домой.

– Ну как же так, Наденька? – расстроенно сказала мама Светланы. В её усталом голосе даже послышались слёзы. Или Наде померещилось? – У Светы завтра операция, и кто его знает...

«Кто его знает, выдержит ли она», – именно это хотела сказать Наталья Михайловна, но её голос прервался. Видимо, положила трубку.

Начинался дождь – тихо шелестел в желтеющих кронах лип в скверике у дома. Наде хотелось закурить, хотя она в жизни не брала в рот сигарету. Хотелось напиться до беспамятства, но какой в том прок, кроме временного обезболивания души? А потом снова реальность – и, возможно, уже без Светланы в ней...

Она просто глупым образом ела купленное в киоске мороженое и размазывала по лицу слёзы, когда Наталья Михайловна снова позвонила.

– Надя, Светочке сейчас поставят укол, и она уснёт до завтрашнего утра. Но она тебя зовёт, волнуется. Может, успокоится, если хотя бы голос твой по телефону услышит... Если я сейчас на минутку дам ей трубку, ты с ней поговоришь? Только осторожно, она очень слабенькая...

– Да, – вырвался единственно верный ответ – вопреки всем Викам и иже с ними. Плевать на них.

Пауза, шорох. Сердце билось в капкане рёбер, и Надя не знала, когда начинать говорить. Начала наугад:

– Светлячок... Ты меня слышишь, маленький?

В трубке раздался хрип.

– Ангел...

Нельзя было точно сказать, кому принадлежал этот голос – земному существу или уже пассажиру райского рейса. Он слышался сквозь рёв огня – сквозь мучительный скрип горящих и падающих деревьев. «Не плакать, не плакать», – мысленно кричала себе Надя, хватая себя за шкирку и встряхивая. Нельзя! Нельзя расклеиваться, только не сейчас...

– Да, Светлячок... Это я. Ты прости меня, мой родной. Я обещала быть твоим ангелом, но не выполнила обещание...

А в динамике прошуршало слабо и ласково:

– Не плачь, ангел... Ты всё сделала, как надо... Ты умничка...

– Живи, Светлячок, только живи, – рыдали листки увядшего календаря. – Прошу тебя...

– Я выживу... Выкарабкаюсь. Только если ты хочешь. Если тебе это нужно...

– Живи, Светлячок... Это приказ.

– Принято к исполнению... Не плачь, мой ангел...

Во дворе остановилась машина. Из-за слёз Надя не видела, кто из неё выскочил, но услышала голос Полины:

– Надюш, что случилось? Ты чего тут?..

Надя подняла мокрое лицо и улыбнулась:

– Отвези меня в больницу, пожалуйста.

*

Светлана выдержала операцию. Домой её выписали зимой, после почти пяти месяцев на больничной койке.

Увидев Вику во второй раз в больничном коридоре, Надя процедила сквозь зубы:

– Пошла вон. И чтоб я тебя тут больше не видела.

Они стояли друг напротив друга, как в дешёвом вестерне: Надя – со стиснутыми челюстями и яростно сверкающими глазами, а Вика – оробевшая, струсившая, но в «боевой раскраске» на лице. Пальцы Нади дрогнули – не хватало только кобуры у бедра и кольта, чтоб по-ковбойски всадить в брюнетку пулю. Впрочем, морально она её уже уничтожила – расстреляла, сняла скальп и похоронила. Правда, Вика напоследок дёрнулась было, но Надя всем своим отчаянным видом показывала, что способна на всё и вообще на всю голову отмороженная. Слово она подкрепляла делом, выставив Вику на крыльцо ощутимым пинком под красивый зад.

– Вон пошла, сучка!..

Та скатилась по ступенькам кубарем, но, к счастью, ничего себе не повредила, если не считать лёгких ушибов. Беспомощный мат, вырвавшийся у несостоявшейся соперницы, Надя великодушно ей простила. Так Светлана Вику и не увидела в числе своих посетителей.

Первая половина октября выдалась на удивление погожей. Казалось, что август вдруг решил продлить свою власть на земле, и мягкое бабье лето радовало теплом и солнечными деньками. Бабушка заготавливала антоновские яблоки – гнала сок и варила повидло. Самые спелые плоды светились прозрачно, переполненные кисловато-сладким соком, душистые и медово-жёлтые. Надя принесла Светлане целый пакет этих яблок, сама чистила и клала ей в рот кусочки.

– Поправляйся, Светик.

Светлана похудела, её лицо осунулось, круглые «хомячьи» щёчки с ямочками стали впалыми. На голове топорщилась едва заметная щетина: она сама просила брить её машинкой – из соображений практичности. Огромные, толстые шрамы проступали сквозь эту маленькую поросль, часть раздробленной черепной коробки заменяла пластина, спрятанная под кожей.

– Прости меня, Светлячок... – Всхлип вырвался против воли, и Надя зажала себе рот.

– Ты о чём, родная?

Надя гладила пальцами эти впалые щёчки, приминала щетину на искалеченном черепе.

– Не уберегла тебя...

– Не плачь, ангел, – улыбнулась Светлана, касаясь губами и дыханием её щеки. – Ты умница. Если б не ты, у меня уже давно была бы оградка и памятник.

Сочное антоновское яблоко охотно подтверждало её слова. Они разделили на двоих один ломтик, который Надя подала Светлане губами, и та его приняла, в блаженстве прикрыв глаза.

– Люблю тебя, мой хранитель...

*

– Старая я уж стала грядки копать. Не могу больше. Мужик в хозяйстве нужен, Надька. В общем, если не выйдешь замуж – продам дачу, так и знай. Ничего тебе не достанется.

Всю весну Надя помогала бабушке с рассадой – и вот она, благодарность. Помидоры, перцы, огурцы – всё было в полном порядке, а бабушка бунтовала и требовала правнуков.

– Бабуль, я уже за Светой «замужем», – сказала Надя. – И это не обсуждается.

– Ну, значит, последний год ягодки на даче кушаешь, – не менее упрямо ответила бабушка.

– Бабуль, ну, правнуки – сейчас не проблема, – попыталась помириться Надя. – Для этого даже замуж выходить не обязательно. Можно лечь в больницу и...

– Тьфу, – брезгливо плюнула бабушка. – До чего прогресс, будь он неладен, дошёл! Женщин уже, как коров на ферме, оплодотворяют. Тьфу, гадость какая!

Вот если б у Нади был мужик, он и грядки бы вскопал – так она рассуждала. Слушая всё это, Светлана мрачнела, а потом взяла лопату и принялась копать грядку под кабачки. Медленно, с передышками, но упорно и неотступно.

– Светик, не надо, побереги себя, – уговаривала Надя, чуть не плача.

– Ничего, зайка, всё нормально. – Воткнув лопату в землю, Светлана отдыхала, и весеннее солнце золотило аккуратный ёжик на её голове. – Будут у бабули и кабачки, и тыква. И варенье. Всё, как всегда. Уж грядки-то для своей женщины я вскопать смогу, пусть не беспокоится.

Едва оправившаяся, она уже пробовала ходить в спортзал, чтоб потихоньку разрабатывать тело после травм, но проводила там ещё совсем немного времени. О том, чтобы вернуться к соревнованиям, пока и речи не шло, но они рассматривали вариант перехода Светланы на тренерскую работу. Часов она налетала много, опыт был достаточен, чтобы стать инструктором в аэроклубе. Надя попыталась забрать у неё лопату, но та не отдала – продолжала размеренно всаживать в землю штык и переворачивать комья. Наде ничего не оставалось иного, как только взять вторую лопату и тоже приняться за дело. Эта грядка – под кабачки, та – под петрушку, а вон та – под морковку.

– Светик... Может, отпустила бы ты волосы чуть подлиннее, а? – Про виднеющиеся сквозь короткий ёжик шрамы Надя уже не договорила: по колко блеснувшим глазам Светланы поняла, что сказала вопиющую бестактность.

– А давай, я сама буду решать, ладно? – спокойно сказала Светлана, налегая на лопату.

Выписавшись из больницы худой и поджарой, она, несмотря на все кулинарные усилия Нади, до сих пор не слишком-то поправилась – хотела сохранить фигуру более «сухой», с рельефом мышц, без округляющего мягкого жирка и по-детски пухлых щёк, а стрижку теперь носила покороче. Весёлое, крылатое, нежное прозвище «Светлячок» уже странно сочеталось с её новым обликом – суровым, взрослым, брутальным.

– Прости, Светлячок, – пробормотала Надя сквозь солёную горечь в горле. – Не будем ссориться...

Тяжёлый ком земли упал, разрубленный лопатой, Светлана выпрямилась для передышки, протянула руку в садовой перчатке к Наде:

– Иди сюда.

Надя уронила свою лопату, шагнула в объятия. Вот они – родные ямочки, близкие и ласковые, пусть и нет уже любимых щёчек, как у хомячка, и лицо – осунувшееся и строгое. Но глаза на нём – прежние, серые и тёплые.

– Чудо, благодаря которому я живая – это ты. Потому что ты – мой ангел. Никто ни с кем не ссорится, заинька. Всё хорошо. Я тебя люблю.

Осталось только всхлипнуть, изо всех сил обнять и отчаянно уткнуться, что Надя и сделала. И получила крепкий, жаркий чмок в щёку и в висок.

– Ну всё, всё, зайчонок. Всё нормально, не расстраивайся.

Они пили чай, сидя на узенькой лавочке возле теплицы, и жевали бутерброды. Надя тайком проглотила таблетку от головной боли, а себе чай заварила покрепче – ради кофеина. Голова всё реже и реже беспокоила; стресс, нервы – всё это тоже потихоньку сходило на нет. А дома, в ванной, рядом с Надиной зубной щёткой стояла вторая. И висело на крючке второе полотенце. И тапочки ещё одни завелись. А на кухне стояли рядышком две любимые кружки: одна – с лилиями, вторая – с футбольным мячом.

Не хватало только раскиданных на ковре игрушек.

– Ну, вот и весь огород вскопали. – Светлана отряхнула крошки с колен, улыбнулась. – Хороший фитнес получился.

К первой годовщине со дня крушения она почти оправилась в плане здоровья, но спортивная форма пострадала, увы, слишком сильно. Надя чувствовала сердцем: нельзя отнимать у неё небо, оно у неё в крови. Оно вплелось в её дыхание, в биение её сердца, в узор её жизни. Это – такая же часть Светланы, как она сама – её ангел, её любимая женщина.

Конечно, замуж Надя не вышла, и бабушка торжественно и мрачно сообщила ей, что дала объявление о продаже дачи. Это случилось осенью, когда последний урожай был собран и все банки закатаны. Вскоре покупатель нашёлся, но расстроенная Надя даже не поинтересовалась подробностями сделки.

– Ничего, ангел, не переживай, – утешала её Светлана. – Купим дачу – ещё лучше, чем у бабули. Деньжат вот только заработаем немного.

Она уже устроилась работать инструктором в своём аэроклубе. Её спортивная карьера была завершена – к такому решению они пришли по здравом размышлении.

Всю зиму Надя привыкала к мысли, что больше не будет поцелуев в малиннике, желе из красной смородины, яблочного повидла. И кузнечиков по ночам, и крупных летних звёзд в окошке. И завтраков на веранде, и росы на ипомее... А в мае позвонила Полина:

– Надюш, слушай, может, проконсультируешь нас насчёт рассады? Я в этом совершенный чайник, Ира тоже не разбирается.

– А вы что, дачу купили? – Сердце у Нади ёкнуло, голос дрогнул.

– Ага. Только не знаем, с какой стороны к ней подступиться, – засмеялась Полина. – Участок замечательный: огород, деревья плодовые, вишня, малина, смородина, теплица. Домик уютный, веранда с цветником. Там бывшая хозяйка, кажется, ипомею сажала, синенькую такую...

Сердце совсем сжалось в крохотный комочек и пискнуло мышью в норке.

– Так бабуля ВАМ дачу продала?! – тихо, потрясённо пробормотала Надя.

– Угадала. Вот только я у неё пожизненно в немилости – пришлось Иру подключать, её бабуля не знает.

Не знала бабушка, что Полина теперь была женатая и с детьми, и никогда не видела её очаровательную супругу – а то, наверно, искала бы другого покупателя. Уж как они там всё провернули, Надя расспрашивать не стала. Облокотившись на кухонный подоконник, она провела ладонью по лицу и стёрла грустновато-растерянную улыбку. А Полина сказала серьёзно и ласково:

– Приходи, Надюш, спасай нас. А то мы как дети малые, несмышлёныши.

– С рассадой вы поздновато спохватились, май уж на дворе – её не сеять, а уже высаживать пора. – Одной рукой держа возле уха телефон, другой Надя поставила чайник на плиту. – Придётся раскошелиться и купить готовую – если хотите что-то сажать, конечно.

– Разумеется, хотим, – засмеялась Полина. – Нам это в новинку, интересно. – И повторила всё с той же ласковой настойчивостью: – Солнышко, ты приходи. Принимай командование, ты же у нас теперь главный специалист. Это всё – твоё. И останется твоим. Бабуля, конечно, рассердилась, что поделать. Но это не значит, что нужно лишать тебя твоего любимого уголка земли. Это несправедливо.

Шорох транспорта за окном заполнил паузу, чайник начинал уютно шуметь.

– Ты чего там носом хлюпаешь? – насторожилась Полина. – Ты не простыла там часом, дорогуша?

– Да нет, всё в порядке, – улыбаясь, Надя вытерла нос бумажным полотенцем, а заодно и намокшие глаза промокнула. – Ладно, в эти выходные будем разбираться с рассадой, с грядками и всем прочим. Вы семена ещё не покупали?

– Нет, конечно, мы ж чайники совсем...

– Ну, тогда я и куплю сама к выходным. Ирина с детьми тоже придут?

– А как же! Она бассейн надувной хочет для ребят где-нибудь поставить. Наверно, какой-то из грядок придётся пожертвовать. Ты не против?

– А что меня спрашивать, это же ваше теперь...

– Твоё, Наденька, и твоё тоже.

Правнуков бабушка дождалась. Ещё через год, следующей весной, грядки копали Полина со Светланой, а Наде не разрешали поднимать ничего тяжелее сковородки с драниками. Майский день был солнечный, но прохладный, и Надя, кутаясь в просторный шерстяной кардиган, под которым уже проступал животик, руководила посадочными работами. Ирина помогала на кухне: чтоб накормить обедом всё семейство, они с Надей объединили усилия. Денис с Надюшкой-младшей устроили беготню, но и для них нашлось дело – подвязывать малиновые кусты к шпалере. Наталья Михайловна возилась в цветнике – высаживала купленную на рынке рассаду бархатцев, петунии и новой, белой и розовой ипомеи – вдобавок к синей.

Запахнув кардиган на животе и поёживаясь от прохлады, Надя прошла по посыпанной песком дорожке и остановилась, с улыбкой глядя на орудовавшую лопатой Светлану. Та, выпрямившись, утёрла лоб тыльной стороной руки в садовой перчатке.

– Ну, что там у нас с драниками?

– Всё готово, можно идти кушать. – Надя сняла с плеча Светланы приставшую соломинку, отряхнула ласково, жестом хозяйки-собственницы.

Ирина уже накрывала на стол на веранде и звала:

– Денис, Надя! Руки мыть!

Светлана ещё немного помедлила, опираясь на черенок лопаты и задумчиво глядя в небо. Надя прильнула к ней и тоже подняла взгляд: голубую безоблачную высь пересекал самолёт.

– Небо всегда будет твоим, – шепнула она. – Оно не отпускает тех, кто его любит.

– Главное, чтоб ты меня не отпускала. – Светлана обняла её одной рукой: другой она опиралась на лопату.

Надя ткнулась кончиком носа в ямочку на её щеке.

6-8 августа 2017 г

Content

Инош Алана Небо и горы