Николай Викторович Горнов

(в соавторстве с Сергеем Павловым-мл.)

Бурундук – хозяин тайги

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж бурундуков путь отворят на Восток,

И наша досягнет в Америку держава.

М. В. Ломоносов

1.

В какой-то момент Андрею показалось, что за ним следят. Он непроизвольно подобрался и как бы невзначай пару раз обернулся. Взгляд упорно натыкался на одного и того же мужчину – непропорционально высокого и худого, который никак не вписывался в поток пешеходов и выпирал, как паховая грыжа. Андрей зашел в первый попавшийся магазин. «Хвост» не отставал. Пялился в мясные витрины и путался под ногами покупателей, то и дело извиняясь. Потом купил банку «кока-колы» и забился в узкую щель между кассой и ларьком с пестрой видеопродукцией. Видимо, в понятие русского гостеприимства до сих пор входят элементы откровенной слежки, поэтому американскому гражданину Эндрю Маккаммону придется с этим смириться и просто не обращать внимания.

Андрей рассеянно двигался в толпе пешеходов по узкому тротуару, мощеному плиткой. Улицу Ленина трудно узнать. Даже название поменяли на Любинский проспект. Откуда же всплыла эта Люба, закрывшая своей чахоточной грудью вечно живого Ильича? Давно Андрей не был в этом городе. Двадцать лет – целая жизнь. Однако прошлое все еще хватает за горло костлявой лапкой. Он не испытывал никогда тоски по тому Омску, в котором родился и вырос. Он давно привык считать родным Цинциннати, штат Огайо. Там его дом, любимая жена Эби и трое детей: Ева, Томми и Алекс. Бизнес тоже там. Собственно, по делам фирмы он и приехал в Омск. Инвестиции – черт бы их побрал! Партнер уговорил. Мол, кому же еще ехать в эту страну, если не тебе – русскому…

Голова с утра раскалывалась. Андрей поморщился. Разница во времени – одиннадцать часов. За три дня привыкнуть к этому невозможно. Всю ночь он проворочался в непривычно жесткой постели отеля «Иртыш», а теперь его безумно тянет в сон. К тому же, с утра воды горячей не было. Измучился, пока зубы чистил. И желудок опять бастует. Напрасно не послушал жену, она ведь предупреждала.

Сегодня Андрей решительно отменил все встречи. Два дня мучительных переговоров – псу под хвост. Полуразвалившийся завод синтетических моющих средств, который им сосватали московские адвокаты «Соломон Бразерс», требовал огромных вложенийт. Ужасное производство. Каменный век. Легче все снести и построить на том месте новое предприятие. Как ни странно, но даже в Марокко было меньше проблем.

Уткнувшись в огромный рекламный щит «Сибирского меха», Андрей подумал о шубке, которую хотел купить для жены. Оттянув тугую пружину двери, он зашел в прохладу салона, и в первую секунду испуганно отшатнулся. Посреди торгового зала, на возвышении, скалилось чучело бурундука. Неизвестный таксидермист постарался на славу. Бурундук угрожающе стоял на задних лапах, царапая воздух длинными когтями. На загривке топорщился мех. В маслянистых глазках-пуговках застыла мистическая ярость. Андрей почувствовал, как лоб резко покрывается холодной испариной, и отвел взгляд. Правило номер один: никогда не смотри бурундуку в глаза.

Откуда-то сбоку выскочила девушка.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Пожалуй, уже нет, – усмехнулся Андрей. Он вспомнил, на кого был похож этот высокий и худой, что увязался за ним на улице.

Замполит. Капитан Кучегура. Поселок Светлый, Усть-Ишимский Заградительный отряд, третья Застава…

Андрей тряхнул головой, отгоняя наваждение, и рывком выскочил из магазина, чуть не сбив с ног заторможенную покупательницу. Кучегура уже давно должен выйти в отставку и снимать урожай с пяти «соток» пригородной земли.

Поток пешеходов плавно обтекал его с двух сторон, но знакомого лица Андрей не разглядел, как ни старался…

2.

Особенно я любил слушать Михеича. Старый охотник не только знал много таежных баек, но и умел занимательно их рассказывать. Бывало, после утомительного дневного перехода уже и ног не чувствуешь, а ему хоть бы что. Подсядет к нашему костру, неторопливо свернет цигарку, смачно поплевывая на газетный лоскуток, и хитро улыбнется в бороду.

– Оно, конечно, вам видней, – начинал он, усаживаясь поудобней. – Вы здесь все прохвессора. Однако, бурундук – зверь неразборчивый. Ему что прохвессор, что тунгус – все едино. Был у меня дружок когда-то. Еголды его звали. Он у тунгусов навроде дохтура был…

Рассказчик Михеич прирожденный. Неплохо разбирался в обычаях и фольклоре местных жителей. Я, например, всегда с удовольствием слушал все истории о Цаган Эбуген. Так тунгусские охотники уважительно называют бурундука. Точный перевод этого слова я дать затрудняюсь, но что-то вроде «дух великого воина, живущего под землей». Правда, ко многому в этих рассказах я относился с недоверием. Бурундуки действительно сильны, хитры, многочисленны, но я не склонен преувеличивать опасность. За все время нашей экспедиции мы лишь раз столкнулись с бурундучьим прайдом. В это время года бурундуки не агрессивны и мы благополучно разминулись.

(«В погоне за тунгусским метеоритом», мемуары академика Зуенко; М: «Воениздат», 1949 г.)

– Ну, в общем, ты понял? – с нажимом произнес Федор Семенович и хрустнул пальцами.

Андрей угрюмо кивнул. Зря он пошел к Главному. Мог бы и сам догадаться. Вместе с тремя законными выходными в ноябре бывает демонстрация. Трудящиеся города Калачинска в едином порыве будут выражать солидарность трудящимся всего остального мира. А он, как самый молодой сотрудник газеты «Рабочая трибуна», никак не может пропустить ответственное мероприятие.

Тусклые лампы освещали пустые и гулкие коридоры редакции. Анжела – экзальтированная дамочка двадцати восьми лет – уже сложила сумочку и докрашивала губы.

– Можешь не рассказывать, я и так знаю.

Андрей простуженно шмыгнул носом. Столбик термометра уже неделю не поднимался выше 15 градусов мороза.

– Ты идешь? – Она игриво стрельнула глазками.

Он отрицательно мотнул головой. Редакционная общественность и так уже обсуждала перспективы развития их отношений. Маленькая, острозубая, радикально обесцвеченная Анжела не вызывала у него никаких чувств, кроме раздражения. «Ах, вчера собрался весь бо-о-мо-о-онд!»

– Не хочешь, не надо, – она демонстративно брякнула сумочкой об стол. – Кстати, не забудь посмотреть доску приказов. У шефа есть традиция назначать новичков дежурным на праздничные дни.

Стук ее каблучков постепенно затих. Андрей с тоской взглянул в окно. Темно, холодно, противно. В общежитие идти не хотелось. Маленькую угловую комнату на две койки он возненавидел с первого дня. Примерно на неделю позже он возненавидел город Калачинск, а с ним всю редакцию «Рабочей трибуны». Подумать только, он мечтал стать корреспондентом. И ему, как лучшему на курсе, досталась единственная вакансия. Сокурсники, распределенные по школам, открыто завидовали счастливчику.

Университетский энтузиазм потух быстро, едва столкнулся с реалиями партийной газеты районного масштаба. За три месяца Андрей смертельно устал от доярок. От промышленного отдела. От грязи на улицах. От унылых трехэтажных домов с выгребной канализацией и от общежития текстильной фабрики. Он очень хотел домой, в Омск. Хотя бы на праздники. Вместо этого придется идти на демонстрацию в честь 61-ой годовщины Великого Октября, а потом сутки дежурить.

– Ненавижу! – прошептал Андрей и в сердцах стукнул кулаком по столешнице. Подстаканник откликнулся стеклянным звоном. Он снял его со стола, и стукнул снова, но уже сильнее. Тупая боль в руке отвлекла от мрачных раздумий.

В дверь заглянула уборщица и подозрительно осмотрела комнату.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Андрей.

– Что-то упало? – поинтересовалась она и снова оглядела пол. – Я сейчас здеся мыть буду.

– Это на улице.

– Понятно, – протянула она, неохотно закрывая дверь.

Андрей вздохнул и напялил ушанку.

Мотальщицы и волочильщицы с визгом носились по лестнице. Андрей сморщился от привычных уже запахов скученного быта. Пахло сохнущим бельем, немытым телом, квашеной капустой, прогорклым маслом, несвежим мясом и еще чем-то трудноопределимым, но характерным для любого общежития. Наверное, так пахнет безысходность.

Две подружки, увлеченно болтая, едва не опрокинули на Андрея кастрюльку с супом.

– Галка, глянь: какой симпатичный! – прыснула одна.

Андрей безразлично протиснулся между внушительными бюстами и прошел к себе в комнату. Местных девушек кроили по одному лекалу. Коротконогие, широколицые, с маленьким бесформенным носом и глубоко утопленными глазками, словно кто-то специально собирал их вместе для неведомого паноптикума.

Сосед – молодой инженер с фабрики – либо еще не вернулся, либо уже ушел. Андрей наскоро приготовил ужин. Электроплитку он привез из дома, чтоб не мельтешить на общей кухне, и прятал ее от коменданта в картонной коробке с вещами. Неохотно запихнул в себя остатки вчерашней гречневой каши и запил холодным чаем.

Послонявшись из угла в угол, он достал из-под матраса общую тетрадь в коричневом переплете, вяло ее пролистал, и засунул обратно. За два последних месяца там не прибавилось ни строчки. Потом вытащил из чемодана первую попавшуюся книгу и, не разуваясь, завалился на кровать.

С утра началась предпраздничная суета. Номер уже пора было сдавать в типографию, но что-то не ладилось с передовицей. Райком не давал «добро», в ожидании рекомендаций из Области. Главный нервничал и не слезал с телефона, разложив на столе три готовых варианта.

Андрей не знал чем себя занять. И когда шестой раз вышел покурить, по закону подлости, столкнулся с ответсекретарем. Иван Демьянович скривился от дыма и привычным жестом поправил пиджак с рядами наградных планок.

– Ты зайди-ка ко мне, – сказал он, задумчиво ткнув Андрею в грудь покореженным пальцем. – Минуток через двадцать.

Настроение окончательно испортилось. Андрей швырнул в урну недокуренную сигарету и вернулся в отдел.

Ровно через двадцать минут он постучал в кабинет ответсекретаря. Иван Демьянович оторвался от статьи и махнул рукой в сторону потертого кресла.

– Значит, стихи пишешь?

– Пишу, – подтвердил Андрей растерянно. Такого поворота он просто не ожидал.

– Ну-ну, – хмыкнул Иван Демьянович, выдержав качаловскую паузу. – Прямо не знаю, как тебе и сказать…. Звонили тут по твоему поводу. Интересовались. Как, мол, работает, чем занимается в свободное время.

– Откуда звонили?

– Из организации, ясен пень!

– Из какой организации? – Андрей ничего не понимал и чувствовал себя идиотом.

– Из той самой, которая всё знает. Я вот помню, – по молодости – тоже стихи писал. А потом война началась. Пошел на фронт добровольцем. «Кто сказал, что надо бросить песни на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне!» Что молчишь-то?

– Думаю.

– А что тут думать? Дуй прямо сейчас в общежитие и всё подозрительное определи в мусорный бак. Они через пару часов здесь будут. Начнут, естественно, с обыска. Поверь, я на них в войну насмотрелся. Аккуратно все сделай и пулей обратно в редакцию. Не подводи старика. Да, мусорный бак выбери подальше от общежития, на всякий случай. Понял?

– Понял.

– Всё, свободен. Главное, никому ни слова.

Вахтер, по причине раннего часа, прикорнул в служебном помещении, поэтому в общежитие Андрей прошел никем не замеченный. Ему еще с трудом верилось в реальность происходящего. Чем могли заинтересоваться в столь серьезной организации? Его стихами? Полный бред. Он ни одного живого диссидента даже издалека не видел. Правда, кое-что слышал. Шепотки по углам, слухи разные. «Органы» в таких разговорах всплывали частенько.

Андрей сел на кровать и постарался сосредоточиться. Все надо делать не торопясь, и тщательно. Первым делом он сложил две общие тетради со стихами и небольшую рукописную книжку. Потом, подумав, отправил туда же папку с газетно-журнальными вырезками, которые собирал несколько лет. Жалко, но что поделаешь. Остальные вещи разложил, как можно естественнее, и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

В редакции он старательно делал вид, что ничего не случилось. Его отсутствия, кажется, никто не заметил.

Гости появились сразу после обеда. Анжела с круглыми глазами забежала в отдел и сообщила, что Андрея вызывает к себе Главный.

– Заходи, – буркнул он, не глядя на Андрея. – Люди из Омска приехали. Хотят тебе несколько вопросов задать.

Федор Семенович отчаянно тер виски. Только этих неприятностей ему не хватало. Горячие, однако, грядут праздники.

Под прицелом равнодушных глаз Андрей пристроился у стола.

Приезжих было двое. Один молодой, усатый, в безукоризненном черном костюме, похожий на секретаря райкома комсомола. Он молчал и тихо барабанил пальцами. Второй уже в возрасте. Узел галстука сразу ослабил и постоянно утирал платком красное лицо.

Беседовали долго. Андрею казалось, что он как минимум дважды пересказал свою небогатую событиями биографию. Они слушали не перебивая, делали какие-то пометки и задавали наводящие вопросы. Больше всего их интересовало литобъединение «Академия», в деятельности которого Андрей, в бытность студентом, принимал самое непосредственное участие.

– В принципе, мы выяснили все, что хотели, – заключил краснолицый и посмотрел на коллегу. Тот кивнул. – Будем рады, если вы и в дальнейшем окажете добровольную помощь следствию. Когда понадобитесь, мы вас вызовем.

Андрей чувствовал себя как выжатый лимон. Сил хватило лишь на то, чтоб выдавить: «до свиданья».

С этого момента вокруг него образовался некий вакуум. Косые взгляды, разговоры, стихавшие при его приближении, какая-то наэлектризованность атмосферы.

После праздника вызвали в Омск. Позвонили прямо Главному. Андрей поехал на электричке, посетил «серый дом» на улице Ленина, а когда на следующий день, с утра, пришел в редакцию, Главный вызвал его к себе в кабинет, и, отводя взгляд, предложил уволиться. По собственному желанию. Андрей должен понять. Как-никак, партийная газета.

Андрей понял. И после минутного раздумья написал заявление.

Прощаться с ним никто не пожелал. Только Иван Демьянович украдкой похлопал по плечу: «Крепись, Мандельштам. Все образуется». Тем же вечером Андрей уехал из Калачинска.

События раскручивались как туго стянутая пружина. С матерью чуть не случился сердечный приступ, когда к ним домой приехали с обыском. Работали без энтузиазма, но тщательно. Забрали все. Даже конспекты лекций по языкознанию и структурной лингвистике. На допросы вызывали почти ежедневно. Не так, как раньше, по звонку, а по повестке. Даже взяли подписку о невыезде. Андрей ел, ходил на допросы, а большую часть времени спал. Причем, мог неожиданно проснуться среди ночи и до утра просидеть на кухне, глядя в одну точку.

Потом его оставили в покое. До суда, на котором по делу об антисоветской агитации и пропаганде проходили несколько членов литкружка «Академия» и его идейный вдохновитель – поэт Игорь Приходько. Подробности морального разложения в рядах союзной молодежи осветила газета «Омская правда». Используя хлесткие эпитеты типа «чернокнижники» и «неблагодарные твари», общественность требовала «раздавить мерзкую гадину сапогом гуманного правосудия».

Во время обыска у Андрея изъяли пачку отпечатанных на машинке текстов. В том числе роман Булгакова «Бурундучье сердце», набоковскую «Лолиту» и поэму Ахматовой «Реквием». За неимением более существенных улик, пришлось строить обвинение на этом материале. Когда судья зачитал длинный список статей из Уголовного кодекса, мать не выдержала, и в обмороке сползла со скамьи. Андрея приговорили к трем годам общественно-исправительных работ…

3.

«… с Югры новгородцы приехаша с бурундуком. Дети боярские и люди молоды воеводы, Александр Обакунович, воеваша по Оби-реке и до моря, а другая половина рати – наверх Оби…»

(Новгородская летопись; зима, 1364 г.)

«Мнози от гладу изомроша, московски вои и казацы, и воевода князь Семен Болховский тож от бурундука умре…»

(Кашлык, 1584 г.)

«… по высмотру стольника и воеводы Петра Ивановича Годунова с товарищи резан был по дереву и придан теснению «Чертеж Сибирския земли» бурундуками украшенный».

(Из Указа царя Алексея Михайловича, 1667 г.)

«Берёзовская Воеводская канцелярия определила для имеющихся ясашных иноверцев от воровской самояди и бережения от злого бурундука послать берёзовского боярского сына Михаила Лихачёва, да казаков 20 человек».

(15 сентября, 1761 г.)

– Топай, Студент, топай! Вот ведь суки – не могли на «вертушке» забросить! – бубнил Кукиш, оскальзываясь на палой листве. Шел он первым. Не по инструкции, а от избытка энергии, не вмещавшейся в его тщедушном теле. Она вырывалась назойливым монологом и постоянно выталкивала его вперед по тропе.

Андрей боялся сбить дыхание. Придавленный «сидором» и перспективой дальнего пути, он откликался лишь на прямые обращения своего напарника, а порой и вообще не откликался. Делал вид, что не слышит. Кукиш не обижался.

– Такое, земляк, дело, бля буду! Полкан проговорился. План нам спустили, значит. Гнать в тайгу и поваров, и заразных. До хрена бурундука нужно. Где еще валюту брать для азиатских братьев во всем мире. А иначе нас на промысел в жизнь бы не законопатили. Точно, Студент?

Андрей промолчал, но согласился. Подполковнику Кваше так полюбилась его «халтура» для отрядной стенгазеты, что до ноябрьских праздников выбраться за «колючку» ему явно не светило. Как и Кукишу с его триппером. Вот ведь послал бог напарника, мрачно думал Андрей, уткнувшись в его мешок.

– …те же яйца, только вид сбоку, – не смолкал Кукиш. – Не горюй, Студент. Набьем зверя и к Новому году по домам. Бля буду! Или на «химию», что тоже не хреново. Лишь бы бурундуки от вида нашей артиллерии не разбежались.

Кукиш отсалютовал сам себе двустволкой и издал воинственный клич. Андрей непроизвольно усмехнулся и поправил свою винтовку. Надо бы ремень подтянуть, да жаль ради такого пустяка делать привал.

На стрельбище у него прорезался неожиданный талант. Хоть на Олимпиаду посылай. Сорок девять из пятидесяти. Не иначе судьба приготовила ему эту «драгуновку» с потертым прикладом, краешек которого то ли сколот, то ли надкушен. Знать бы только – в награду или в наказание.

– Пятнадцать бурундуков на пару. Блин! Да с твоими способностями – как два пальца, бля буду! Ты ему в глаз, а я уж прикрою, не сомневайся. Слышишь, Студент?

– Слышу, слышу, не вопи ты, как резаный, – буркнул Андрей. Он бы запросто справился с нормой и один, да от этого её никто не уменьшит. Расчет вели на стрелка со «вторым номером». Да и опасность вдвоем намного меньше. При осечке или промахе Кукиш всегда подстрахует. Понятно, наткнись они на прайд, шансов нет у обоих. А «трехлетку» из двух стволов с жаканами напарник легко завалит. И на зимовье вдвоем проще. Дров нарубить, заимку подлатать. Тайги Андрей побаивался и присутствие хамоватого мужичка пусть раздражало, зато вселяло некоторую уверенность в благополучном исходе…

– Тебе бы еще «стеклышки», братан! Но ведь не дают, мерзавцы…

Оптические прицелы с винтовок скрутили уже давно. По этому вопросу отрядное начальство в дискуссии не вступало. Нельзя и всё. Ходили слухи о неуловимом снайпере, который лет двадцать назад сбежал из лагеря в Хакасии и, пока не вызвали промысловиков с собаками, уложил всю охрану. Бил исключительно в висок. Ориентируясь по звездам на погонах. С тех пор на «бурундучий фронт» профессионалы не попадали. Как и уголовники-рецидивисты.

Первое время в отряде Андрея поразило числу «политических». Конечно, встречались и хулиганы, и насильники, и бухгалтера проворовавшиеся, однако «заговорщиков» без труда хватило бы на три революции.

Винтовка опять сползла, и при каждом шаге ствол больно ударял по затылку. Андрей хотел поправить, но запнулся об корягу и, потеряв равновесие на мокрой траве, с треском влетел в куст боярышника.

– Э, Студент, ты чего? – засуетился Кукиш. – Руку давай! Больно?

– Всё, не могу дальше идти, – прохрипел Андрей, потирая ушибы. – Давай привал сделаем.

Пока Андрей перематывал портянки и разглядывал мозоли, Кукиш набрал в котелок немного брусники. Заели ягодами сухой паек, и запили водой из фляжки. Если верить карте, идти оставалось около пятнадцати километров. Примерно, часов на пять. Скоро лес кончится, потом несколько километров по болоту придется прыгать с кочки на кочку, а дальше верховья реки Демьянки, которая в тех местах, говорят, не шире двадцати метров. Чтоб дойти до зимовья засветло, придется поторапливаться.

Кукиш, видимо, подумал о том же.

– Пора, Студент. Скоро темень наступит, хоть глаз выколи. Бля буду, неохота в тайге ночевать.

Еще несколько часов перехода измотали их обоих. Кукиш уже не забегал далеко вперед. Все меньше жестикулировал, а все больше молчал или вполголоса проклинал отрядное начальство и лично подполковника Квашу.

В сумерках уже вышли к Демьянке. Кукиш вдруг резко тормознул и смолк. Задремавший на ходу Андрей едва не ткнулся ему в «сидор».

– Слышишь? – спросил Кукиш, пятясь назад.

Андрей прислушался. Странная тишина. Тяжелая, ватная. Словно резко повысилось давление. Даже язык прилип к гортани.

Преодолев оцепенение, Андрей дернул за ремень винтовки. Она не поддалась. В панике он дернул изо всех сил и едва не зацепил напарника тяжелым прикладом. Андрей даже не заметил, как тот оказался сзади. Метрах в десяти качнулись ветки умирающей ели. Внезапно обрушились звуки. И с криком потревоженной птицы, он услышал громкий хруст, словно какое-то большое тело проламывалось сквозь заросли багульника. Ритмичный шум удалялся, пока совсем не растворился в густой черноте урмана. Осталось лишь дыхание Кукиша за левым плечом.

Только тут Андрей вспомнил, что не передернул затвор и даже не снял винтовку с предохранителя. А ведь это мог быть бурундук…

– Твою мать, – выдохнул Кукиш и закашлялся.

«Отметка-59» – самое дальнее зимовье третьей Заставы. Использовалось оно редко, и вид имело весьма плачевный. В первый же день Кукиш произвел осмотр заимки, долго вздыхал и, наконец, авторитетно заявил:

– Надо поправить матицу.

Андрей имел смутное представление о том, где находится матица, поэтому поверил своему напарнику на слово. Пошарив по углам, Кукиш нашел какой-то топор, и пару часов ходил вокруг заимки, сосредоточенно постукивая то там, то тут. Андрей, как неквалифицированный специалист, в это время пытался привести в порядок комнату: вымести завалы пыли, убрать по углам паутину. В конце концов, ржавый топор сорвался с топорища и улетел метров на пятнадцать, обломив молодую березовую поросль, а Кукиш свалился и проломил крышу лабаза. На этом ремонт матицы закончился.

На следующее утро он взялся восстанавливать лабаз.

По ним Кукиш оказался большим специалистом. Пока искали топор, он долго объяснял Андрею предназначение, устройство и модификации лабазов, которых оказалось великое множество. Сибирские охотники, к примеру, сколачивали деревянный короб с квадратным лазом, который закрывали прочным ставнем, затаскивали на ближайшую лиственницу и крепили на высоте первых надежных ветвей. Затем, для полной уверенности, ошкуривали ствол дерева, чтоб не добралось до припасов разное зверьё.

К их припасам зверьё добралось без труда. Через дыру в крыше. Глядя на разбросанные по земле продукты, Кукиш почесал в затылке.

– Не иначе росомаха к нам в гости наведалась, – сказал он и принялся собирать остатки. – Надо новый лабаз делать.

Тут уж Андрей высказал всё, что думал о его способностях делать лабазы и поправлять матицы. Кукиш обиделся и целый день молчал.

На первую охоту они вышли только через неделю. Андрей «обновил» винтовку, пристрелив глухаря. Кукиш тоже не удержался и разнес картечью белку. От бедняжки остался лишь кусок окровавленного хвоста, однако, гордый охотник немедленно приторочил его к ушанке. На счастье!

После той встречи в еловом урмане у реки энтузиазма Андрей не проявлял. Кукиш над ним подшучивал, но и сам особо не рвался в бой. От заимки они старались далеко не уходить. Потом немного привыкли к таёжному быту и продвигались все дальше по лесным тропам. Страхи утихли, осталось разве что постоянное напряжение и настороженность. Зверья попадалось много. И зайцы, и белки, и барсуки, и нутрии. Частенько встречались такие представители таёжной фауны, которых Андрей просто не знал. Естественно, разносторонне образованный Кукиш тут же объяснял ему, что это, к примеру, куница или колонок. Но к информации, исходившей от напарника, Андрей теперь относился с некоторым скептицизмом. Может и не всегда справедливо.

Однажды они столкнулись даже с семейством лосей. Сохатый не испугался и, наклонив рога, прикрыл отступление лосихи с детенышем.

А вот бурундуки им почему-то не попадались вовсе.

К праздникам повалил снег. Низкие свинцовые облака почти опустились к земле и три дня с неба сыпались огромные хлопья. Ночью снегопад утих и резко похолодало. Ближе к утру Андрей выскочил по малой нужде и поразился прозрачности воздуха и лунным отражениям в свежей белизне. Гигантский диск истекал бледным серебром и звезды тонули в холодном потоке. Казалось, даже мочевой пузырь застыл пораженный этим великолепием.

– Что там? – поинтересовался сонный Кукиш.

– Холодно, – отмахнулся Андрей и укрылся бушлатом.

Кукиш тут же захрапел, а он ещё долго крутился с боку на бок. Не спалось. Из головы не выходили бурундуки. Главное, конечно, мех. «Мягкое золото», как любил говорить на политинформациях капитан Кучегура. После нефти и газа основной источник валюты для «окруженной врагами Родины». Но этот зверь годился не только на шубки для богатых парижанок. Еще в «Отечественную» остевой волос бурундука использовали для изготовления прицелов корабельных орудий и систем наведения торпед. Он не впитывает влагу и выдерживает большой перепад температур и давлений. Жир входит обязательным компонентом в состав зимней смазки для танков и тягачей. Вытяжку поджелудочной железы любили полярные летчики и десантники, она успешно стимулировала мышечную активность. А по семенникам бурундука вообще строгая отчетность. Что из них делают – никто толком не знает. По слухам, лично Генеральный Секретарь пользуется для поднятия тонуса каким-то препаратом, полученным из этого сырья. И Китай их закупает очень охотно, еще со времен Великого Председателя Мао. Сначала у нас, а теперь, видимо, в Монголии.

Заснул он только перед рассветом…

С утра Кукиша обуяла жажда деятельности. Безжалостно разбудил напарника и, подавив сопротивление, вытолкал на мороз. Обтираться снегом.

– Не ленись, Студент. Бля буду, сегодня двух бурундуков подстрелим!

Так он говорил и вчера, и позавчера, и неделю назад. Андрей воспринимал это без эмоций. Как общий звуковой фон. Как шепот ветра в сосновой кроне.

Андрей чувствовал себя неважно, но идти на лыжах было гораздо легче и приятнее, чем пробираться по пояс в рыхлом снегу. Кукиш разыскал и отремонтировал чьи-то старые подволоки – короткие охотничьи лыжи, подбитые мехом. Сыромятная кожа креплений от времени потрескалась, и пришлось заменить ремни.

Утренний морозец бодрил и слегка пощипывал лицо. Нахлобучив арестантскую ушанку, Андрей старался не отставать от напарника, который, словно ледокол «Арктика», прокладывал тропу в сердце тайги и оставлял за собой две ровные неглубокие борозды.

На этот раз они ушли далеко от заимки. Сначала на запад, через березовый клин бывшей гари, потом через густой осинник вышли на берег Демьянки и отмахали километров десять вдоль урмана. Кукиш гнал вперед, как заведенный, но бурундуки все равно не попадались. Хитрые звери решительно избегали охотников.

Наконец, устроили привал.

– Ну, где они? – ворчал Кукиш, расположившись на поваленной сосне. Он никак не хотел расстаться с мечтой: к Новому году заготовить норму и получить «условно-досрочное».

– Кто?

Андрей разгрёб снег и набросал хвои для костра. Пора вскипятить воды на чай.

– Знамо кто. Бурундуки!

– Догнать не смогли, – усмехнулся Андрей. – Ты слишком быстро на лыжах бежал!

– Хоть согрелись, – махнул рукой Кукиш и задумался, глядя на противоположный, крутой берег Демьянки. – Может, не туда ходим?

– Может и не туда, – легко согласился Андрей.

Вода закипела быстро. Хвоя и шишка даёт хороший жар. Прихлебывая мелкими глотками обжигающий напиток, он думал о том, что в глубине души, зверя немного жаль, и убивать его совсем не хочется.

Возвращались той же дорогой. Уже не торопясь. Андрей шел немного впереди.

– Ща я эту птичку срежу! – сказал вдруг Кукиш и дуплетом выстрелил по верхушке огромной ели.

Бело-зеленая занавесь взорвалась снежным облаком. Андрей поморщился. Он хотел сказать о необходимости беречь патроны, но не успел – увидел, как из глубины снежной взвеси стремительно вырвался огромный зверь.

Кукиш не растерялся. Невероятным, почти цирковым кульбитом, он отскочил под носом бурундука и, бросив ружье, на четвереньках проложил в сугробе «дорогу жизни». Бурундук, не ожидая от жертвы такой прыти, по инерции проскочил далеко вперед и, пытаясь развернуться, подскользнулся на ледяной плешке.

Андрею казалось, что это происходит не с ним. Будто смотришь старое, черно-белое кино в деревенском клубе, где картинка на экране то идет полосами, то дергается, как паралитик. Он даже не осознал, как в руках оказалась «драгуновка». Грохнул выстрел. Бурундук с рёвом присел на задние лапы и бросился на второго охотника. Приклад привычно уперся в плечо. На ладони холодная тяжесть цевья. Выстрел. Еще выстрел. И еще…

Зверь совсем близко. Уже видно, как на загривке топорщится колючими сосульками густой мех, а под шкурой перекатываются бугры мышц. Движения медленны. Жизнь покидает его с каждым толчком горячей крови. Но сил ещё хватит, чтоб подмять добычу и порвать клыками податливую плоть…

К счастью, Кукиш опередил.

– Ложись! – завопил он Андрею и разрядил оба ствола двенадцатого калибра. Кукиш успел не только найти винтовку, но и забить в нее патроны.

Бурундук дернулся и рухнул, вытянувшись в предсмертной судороге. Мутнеющий взгляд встретился с глазами охотника, и Андрею показалось, что в бесконечной пустоте чёрного тоннеля вспыхнула искорка света. И тотчас погасла, вместе с последним вздохом.

Андрей попятился. Руки, крепко державшие винтовку, одеревенели, и лишь палец продолжал лихорадочно нажимать курок, пока Андрей не осознал, что магазин давно пуст.

Тяжело дыша, подошел Кукиш. Осторожно потрогал валенком окровавленный бок, присел на корточки и от души выругался. Бурундук был мертв и совсем не страшен. Охота закончилась…

Через полчаса, когда прошел первый шок, они смастерили волокушу из двух пар лыж и дотащили добычу к заимке. Сняли шкуру, малопригодную для использования, ввиду множества дыр, а потом, как смогли, разделали тушу. Куски тёмного жилистого мяса сложили в лабаз, а остатки прикопали, чтоб не привлекать мелких хищников.

Ещё Андрей потерял варежку. Одну он намертво сжал зубами, а вторая так и осталась лежать где-то на берегу урманной реки.

В тот же день Кукиш твердо намерился сделать самогонный аппарат…

4.

«Одна надежда: если цивилизация присоединённой к России средней Киргиз – Кайсатской орды удастся по намерениям правительства, либо китайская торговля мехом бурундука вместо Кяхты проложит путь на Иртышскую линию, либо золотая промышленность упрочится в степи и действователи с капиталами поселятся в Омске, тогда только он величественно возрастёт…

Вот такую физиономию имел Омск в 1808 году, когда я туда въехал первый раз, помнится 10 июня…»

(Из мемуаров Генерал-губернатора С.Б. Броневского.)

Герб Омской области: в щите, имеющем красное поле, изображен всадник в азиатской одежде на белом коне, скачущий на левую сторону за бурундуком, и имеющий в руках лук натянутый за стрелою, а за спиною – колчан со стрелами. Утверждён 18-го февраля 1825 года.

(Гербы городов, губерний, областей и посадов Российской империи; Санкт-Петербург, 1899 г).

В конце феврале неожиданно наступила оттепель. Сугробы покрылись серой ноздреватой коркой, а на дорожках, где снегу не давали скапливаться, днем порой блестели лужи. Едва ли такая погода установилась надолго. Здесь и в мае часты заморозки, а снег может сойти лишь к началу июня, но всем хотелось верить, что весна не за горами.

Андрей вдохнул полной грудью теплый воздух. О городской жизни он вспоминал редко, лишь когда получал письма от матери. После зимовья и отрядная казарма казалась верхом цивилизации. Кругом люди. Есть клуб с библиотекой. По субботам кино показывают, да в баню водят. Что еще человеку нужно?

Подполковник Кваша встретил его как родного, сразу посадил за стенгазету и определил на должность библиотекаря. Сказал, что больше в тайгу не отпустит. За два месяца Андрей смыл три слоя грязи, и всё чаще мысленно возвращался к зимовью. К таежным тропам. К заимке, которую однажды так засыпало снегом, что им пришлось несколько часов разгребать его руками, выбираясь на волю. Хорошо было сидеть долгими вечерами возле жарко натопленной печи, прихлёбывая крепкий чай. Кукиш где-то раздобыл две лишних пачки, и им хватило надолго. А еще напарник знал бесконечное количество анекдотов и очень артистично умел их рассказывать, так что скучать не приходилось.

Через неделю на промысел уходит очередная партия. Если поговорить с отрядным писарем, то Кваша ничего и не заметит. План под угрозой. Тот самец-шатун, которого они подстрелили с Кукишем, так и остался единственным. Обидно. Три месяца по тайге бродили. Устали, как черти. Кто вообще додумался зимой отстрел зверя вести? Зимой бурундук в спячку впадает. Сделает себе нору и спит. Все это знают. Промысловики знают. Даже подполковник Кваша знает. Но сделать ничего не может. Указание свыше: отстрел зверя вести круглогодично. Вот и рапортуют снизу вверх. Кукиш по этому поводу анекдот любит рассказывать, как в Политбюро решили послать космонавтов на Солнце. А чтоб не сгорели, говорят, будете лететь по ночам.

Скоро ужин. Со стороны казармы слышны команды на построение. Андрею, как библиотекарю, поблажка. До столовой можно добираться самостоятельно.

Он шел по короткой дороге – мимо котельной – и за угольной кучей услышал сдавленное пыхтенье. Три темных силуэта повалили кого-то на грязный снег и ожесточённо били ногами. Жертва уже не сопротивлялась, только закрывала голову и тихо поскуливала после каждого удара.

Сразу возникла трусливая мысль: сбежать! Андрей с детства не мог ударить человека по лицу, как многие интеллигентные мальчики, поэтому в любой драке был заведомым аутсайдером и старался избегать острых ситуаций.

– Вы чего, мужики, трое на одного? – сказал он, ощущая противный холодок внизу живота.

На него никто не обратил внимания, тогда Андрей схватил крайнего за рукав и попытался оттащить в сторону. В следующую секунду перед глазами сверкнула молния. Он почувствовал на губах соленый привкус и понял, что уже лежит на снегу.

– Вот козлы, – прошептал Андрей и медленно поднялся на ноги.

Его слегка пошатывало, но страх прошел.

– А ну, разойдись! – отчаянно завопил он и, наклонив голову, врезался в толпу, беспорядочно размахивая руками.

Получив с разных сторон порцию тычков, он уже ничего не чувствовал, лишь слышал короткие вскрики и звуки ударов. Через некоторое время кто-то осторожно вытащил его из сугроба и прислонил к стенке. Сквозь мутную пелену Андрей увидел знакомое лицо.

– Ты чё, Студент? – испуганно спросил Кукиш.

– А ты чего? – через силу прошептал он разбитыми губами.

– А я покурить вышел. Смотрю моего напарника какие-то уроды метелят. Вот и подписался, бля буду!

– Как он там? – Андрей махнул рукой в сторону неподвижного тела.

– А чё ему не сделается, очухается… – скривился Кукиш. – Это ж Рома – хант.

В котельной, где Кукиш через сутки работал кочегаром, можно было перевести дух и привести себя в божеский вид. Туда же затащили ханта, уложив на лавку. На этом Андрей сумел настоять.

Возбуждение от драки спало, и лишь теперь Андрей в полной мере почувствовал боль. Губы так распухли, что каждое слово давалось с огромным трудом. И пока Кукиш обрабатывал ему лицо раствором перекиси, Андрей только шипел и плевался.

– Ты чё в драку полез, Студент? Не дело это, бля буду! – качал головой Кукиш. – А не окажись я поблизости? Оторвали бы башку…

– Они втроем на одного…

– Большое дело! Лагерь – не пансионат для девиц. Здесь урки срок тянут. И Рома тоже «фрукт». Ты его хорошо знаешь?

– Совсем не знаю.

– Вот, – огорчился Кукиш. – А подписываешься! Встретят тебя братки в уголке и «решку» начистят. Уже конкретно, без свидетелей. И всё из-за бомжа задрипаного!

– А он кто? – заинтересовался Андрей.

– Сам и спроси, как очухается. Знаю, что не из контингента. Бродит здесь, как у себя в чуме. Сколько раз его начальство ловило, а всё нипочём! Достопримечательность, короче. Алик конченый, бля буду! Пьёт все, что горит, да шаманит потихоньку…

Хант начал подавать признаки жизни и приподнялся на лавке. Кукиш заметил и скорчил умильную гримасу.

– Эй, Ромка, водка дай!

Хант улыбнулся, обнажив гнилые зубы. Пахнуло застарелым перегаром.

– Что молчишь? Твоя моя не понимай? Рассказывай: опять украл?

– Ромка не крал! – Он быстро замотал головой.

– Ага, так я тебе и поверил, – веселился Кукиш. – Оленям сказки рассказывай! Спасибо Студенту скажи. Заступился за тебя, интеллигент хренов.

– Оленей у Ромки нет. Ромка не вор.

– Ладно, вали домой, Ромка и больше не попадайся!

Андрей остался на ночь в котельной. Сил не было идти в казарму, да и Кукиш придерживался того же мнения.

– Вот завтра смена моя кончится, и пойдём, – заявил он. – Я в углу матрас брошу.

В топках двух котлов гудело пламя. От переплетения труб ощутимо тянуло теплом. Андрей выпил стакан чая, через силу сжевал кусок хлеба и незаметно уснул под мерный шум работающих насосов.

С утра на стрельбище привели группу новичков. Занятия у них вел капитан Кучегура. Туповатый карьерист, зануда и педант. С ним у Андрея были весьма натянутые отношения, но со стороны эта натянутость в глаза не бросалась. Андрей своё место знал, обязанности исполнял быстро и точно, тем самым лишая капитана повода для наказаний. У Кучегуры тоже хватало ума Андрея не трогать.

Обязанности у инструктора нехитрые. Подготовить боеприпасы, раздать винтовки, проверить правильность снаряжения магазинов, но и, конечно, следить за порядком на огневом рубеже. Работать Андрей вызвался сам. Кваша разрешил с условием, что это не будет отвлекать от основной деятельности. Кроме стенгазеты, Андрей редактировал офицерский листок «На боевом посту» и вычитывал штабные рапорты в Округ.

С оружием Андрей мог возиться часами. Ему всё доставляло удовольствие: чистить, смазывать, протирать ветошью, даже просто держать его в руках. К тому же, частенько удавалось пострелять по мишеням, когда требовалось уничтожить неиспользованные боеприпасы. Ради этого Андрей готов был потерпеть и Кучегуру, который сегодня был особенно не в духе. Группа попалась тяжелая. Большинство никак не могли выполнить норматив, даже на «троечку». Слушали, открыв рот, старательно копировали все движения, но мишени оставались девственно чистыми. Андрей даже поймал себя на мысли, что сочувствует капитану. Через пять дней новичков надо отправлять на промысел, а формально этого сделать нельзя, пока не они не выполнят норматив. За такое безобразие Кваша по голове не погладит. В лучшем случае, выговор с занесением. И прощай, майорская звезда. Кучегура, видимо, осознавал нависшую над ним опасность и метался по огневому рубежу, как раненый барсук. Андрей не хотел лишний раз попадаться ему на глаза и спрятался в «оружейке». Там его и нашел Кукиш.

– Ты с ума сошел! – удивился Андрей. – Посторонним запрещено появляться на стрельбище.

Андрей выглянул в коридор и плотно прикрыл стальную дверь.

– Плохо дело, Студент, бля буду. – Кукиш выглядел озабоченным, что в принципе было для него не характерно. – Вычислили нас эти урки.

– Какие урки? – За эти дни синяки стали почти незаметны, и Андрей начисто забыл о неприятном инциденте.

– «Шестёрки» Кудрявого.

– Я ничего не понимаю. Ты можешь по порядку?

– По порядку… – вздохнул Кукиш. – Могу. Понимаешь, Студент, здесь по всем понятиям «зона», а воровской закон не соблюдается. Для блатных – кость в горле. Не могут, значит, «зону» у ментов отбить. А недавно они ухитрились пристроить сюда своего придурка. Погоняло у него – Кудрявый. Пообещали сделать его «смотрящим», вот он и выслуживается. Собрал шушеру разную из «хулиганов». Пока ничего серьёзного, сплошной понт, бля буду. Но нам не легче. Их много. Кудрявый рвет на груди робу и грозит воткнуть заточку в того, кто его «шестёрок» обидел. Тебя уже вычислили и «приговорили», а скоро и до меня доберутся. В общем, полный песец, Студент…

Андрей некоторое время молчал, переваривая информацию.

– И что делать?

– А я знаю? – пожал плечами Кукиш. – Ты головастый, тебе видней. Было бы в масть – исчезнуть на время. Через пару-тройку месяцев всё забудется. Или Кудрявый из отряда вылетит. Не он первый здесь порядки пытается установить…

Непонятная, но вполне реальная угроза подтолкнула к действию. Единственная сложность: как объяснить свою просьбу начальнику отряда? Андрей чувствовал, не стоит посвящать его в подробности. Слишком плотный узел завязывается. И нарушения режима, и драка, и хант…

Андрей долго мялся, чесал в затылке и невнятно бубнил, пока Кваша не потерял терпение.

– Темнишь, осуждённый Макаров, – нахмурился он. – Рассказывай, как с «блатными» поссорился.

– А вы откуда…это… – потупился Андрей.

Кваша ухмыльнулся. Отслужив изрядное количество лет в ГРУ, он исколесил половину африканского континента, а начлагом был назначен после очередного переворота в республике Чад, когда к власти пришел совсем не тот генерал.

– У меня свои источники. Кстати, что прячешься от них в библиотеке, я тоже знаю.

Андрей промолчал. Оправдываться бесполезно.

Кваша задумчиво переложил на столе папки с документами, покрутил в руках карандаш и, сломав грифель, рассеянно бросил его в урну.

– Хорошо, сейчас найдешь прапорщика Дзюбу и сдашь ему «оружейку». Завтра в семь ноль-ноль на сборном пункте, вместе с напарником. Пойдёте на промысел, если невтерпёж. Вопросы?

– Отсутствуют, – облегченно вздохнул Андрей.

В библиотеку Андрей заскочил на минутку, перед тем, как сдать ключи завклубу. Люминесцентные плафоны, мигая и потрескивая, осветили стеллажи с книгами и стопки газет. Аккуратными рядами лежали подшивки «Правды», «Известий», «Труда», «Красной Звезды» и «Советской России». А сбоку комплект «Вопросов философии» за 1969 год, неведомо как сюда попавший. Андрей на досуге любил листать эти пожелтевшие журнальные книжки.

Закрыв глаза, он прислонился лбом к прохладному оконному стеклу. Завтра предстоит тяжелый день. Правда, на этот раз большую часть пути они проедут на грузовике. От «зимника» до заимки не больше трех часов. Да и погода благодатная для пеших прогулок.

– Кто здесь? – Андрей вздрогнул и быстро оглянулся, уловив посторонний шорох.

У стены на корточках сидел хант.

– Фу, черт, напугал! – выдохнул Андрей. – Ты чего?

– Тебя искал…

Роман пружинисто поднялся, подошел почти вплотную и, склонив голову набок, заглянул в глаза. Щуплый хант никакой угрозы не представлял, но Андрей непроизвольно отшатнулся от резкого букета запахов, где преобладали рыба и пот. В голове возник закономерный вопрос: как он здесь очутился? Дверные петли отличались крайней скрипучестью, а заранее в помещение библиотеки попасть не мог никто. Ключ всего один и Андрей не выпускал его из рук…

– Я тебя искал, Андрейка. Ты завтра уходишь в тайгу, я торопился. Извини … – Он изогнулся, сделав круговое движение рукой, и сложил ладонь лодочкой. – Видишь?

– Что? – удивился Андрей.

Роман покачал головой, глядя на плафон:

– Плохой свет…мертвый свет…

И прежде, чем Андрей успел что-то сообразить, быстро вытащил из тумбочки керосинку. На случай перебоев с электричеством, она стояла здесь всегда, и Андрей даже пытался ей однажды воспользоваться, но старый фитиль упорно не подчинялся. На этот раз лампа послушно зажглась, распространяя слабый запах керосина. Щелкнул выключатель. Тусклый огонёк метался за пыльным стеклом, разогнав мрак по углам комнаты. Хант зачарованно смотрел на огонь.

– Ты хороший человек, Андрейка, – сказал он шепотом и достал что-то из кармана рваного ватника. – Возьми его с собой.

Андрей осторожно взял в руки маленькую плоскую фигурку из темного дерева.

– Лув кит колым ох ким ма кинхачем охир вул паны почэл вул… – Роман пританцовывал и вполголоса тянул странную песню на одной ноте. – Чуким вувып ко энтэм вул. Ма чу кинем энтэм: куц вув пона, куц сымынг вар пона…

Выдохнув последнее слово, он сник, и устало опустил руки.

– Не потеряй его, Андрейка…

Громко хлопнула форточка. Поток холодного воздуха зашуршал газетами. Пока Андрей чертыхаясь закрывал щеколду, хант исчез. Так же внезапно, как и появился.

Подарок холодил ладонь. Андрей, недоумевая, поднес его к свету. Деревянный человечек с большой головой сидел скрестив ноги и чему-то улыбался. Тени по углам качнулись, и в тишине отчетливо послышался звук лопнувшей струны. Андрей непроизвольно поёжился. Ему стало жутковато…

В кузов отрядного «Урала» набились плотно. Многим даже не хватило сидячих мест, и они ехали, держась за борта. Андрея стиснули со всех сторон – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Общительный Кукиш, естественно, сразу завладел вниманием. Новички, открыв рот, слушали его бесконечные байки.

– …Если у нас садятся, то либо по – пьяни, либо через непомерно длинный язык. Мне, как водится, повезло. Я сел за то и другое сразу. Такое вот пролетарское счастье….Сидим мы, значится, в курилке, анекдоты, как положено, травим, сетуем по привычки на происки БТЗ. Вспомнили о получке. Выходило еще четыре дня, а сегодня пятница. Помрачнели. Смотрим, семенит по проходу «электронщик» с приметной канистрой. Тут массы сразу пришли в движение. Ясен перец, спиртягу почуяли! К концу дня все были на бровях, даже тёлки лупоглазые из ОТК разом подобрели. И нормалёк, казалось бы. Нет же, черт понес меня мимо инструменталки. Слышу, Маруська хихикает. И басок Сан Саныча ясно различим. А еще идейным прикидывался! Ну, думаю, зайду на огонёк, раз у вас так весело. Что мы с ним не поделили, уже не помню. Может, Маруську? В общем, прилетело ему от меня, скажу без лишней скромности, крепко…

Кукиш был в ударе. Хохот не смолкал и разносился далеко по округе, пугая задремавших на сосне ворон. «На бис» пошел рассказ об отстреле свирепого шатуна. Андрей слушал вполуха. При каждом пересказе эта история обрастала новыми подробностями и сочными деталями. Не исключено, что через год Кукиш расправится уже с целым прайдом свирепых хищников.

Машина быстро пустела. На очередной остановке спрыгнули и они. Почти последними.

– Ты чего смурной, Студент? Не заболел случаем?

Андрей забросил мешок за спину, проверил винтовку и достал из кармана деревянную фигурку.

– Как думаешь, что это?

Кукиш пригляделся.

– Амулет, кажись. Я такой у Гриши Файберга прошлым летом видел. Он его на бутылку антифриза выменял и страшно был доволен. Всё рассказывал, как его этот амулет грёбаный от бурундука защищать будет. А я так скажу, Студент: не верю я в эту муть. Против зверя одна метода – пуля в глаз. Все остальное, бля буду, евреи придумали. Хотели русскому мужику башку заморочить.

– Евреи-то при чем, – фыркнул Андрей. – Амулет хантейский. Мне его Рома подарил.

– Э – э, Студент, в этом вся диалектика! Евреи после революции и к хантам в доверие втёрлись. Письменность им придумали, амулеты и богов разных, чтоб простого охотника в страхе держать. Но им это тоже боком вышло. Вот и Гришке не помогло. Как ушел в тайгу, так больше его и не видели. Месяц искали…

– Всё, кончай трёп, – буркнул Андрей. – Идти пора. Не забудь ружьё зарядить, а то опять будешь прикладом отмахиваться…

5.

«Охота на крупных животных, огромных мамонтов, бурундуков и диких лошадей являлась главным средством существования человека…

Шкурами люди покрывали жилища, шили из них одежду. Из бивней мамонтов, рогов оленей и когтей бурундуков делали орудия и украшения.

В Омской области найдены остатки небольших родовых поселений неолитических рыболовов и охотников: на левом берегу Иртыша в черте города Омска и в Тарском районе».

(«История Омской области»; Омск, 1976 г.)

«Путём эксплуатации бедноты, богачи присваивают себе всё большую долю коллективно добываемого продукта. Разбогатевший хант или манси отдавал орудия лова бедняцким семьям, получая за них половину бурундука…»

(М.Е. Бударин, «Прошлое и настоящее народов Северо – Западной Сибири»; Омск, 1952 г.)

Клочковатый туман стелился по холодной мокрой траве. Через густую сосновую крону с трудом пробивался рассвет.

– Сту-у-у-де-е-е-нт!

Андрей никак не мог определить верное направление. Каждый раз казалось, что крик доносится с другой стороны.

– Сту-у-у-де-е-е-нт!

Он уже устал от изматывающего бега по кругу. Всё чаще останавливался, хватая открытым ртом воздух. Пот заливал глаза. Болела щека. Ныли содранные в кровь ладони. Он запинался об корни и натыкался на шершавые стволы. Колено превратилось в сплошной синяк. Но он всё равно бежал.

Бежал до тех пор, пока не просыпался…

В ночной тишине слышалось ровное дыхание спящих. Из щели под дверью тянуло прохладой. Настойчиво зудел одинокий комар. Нижняя рубаха пропиталась потом, и противно липла к спине. Несколько минут Андрею потребовалось на то, чтоб восстановить дыхание. Он наощупь выбрался на улицу, стараясь не опрокинуть ничего в душной темноте дома, и присел на чурбачок под навесом. Непослушными руками набил трубку. К курению пристрастил Ефрем, да и трубку он же подарил. Хорошую. Из душистой липы…Ефрем – добрый старик. Хотя, по годам-то и не старый – слегка за сорок, а уже весь высох, сморщился. Ханты вообще рано стареют.

Вышла заспанная Агафья.

– Опять сон приснился?

– Приснился, – согласился Андрей и надсадно прокашлялся. Крепкий табак у Ефрема.

– На вот, накинь. – Она протянула ему шерстяное одеяло. – Холодно сегодня.

Андрей не стал возражать.

Агафья – дочь Ефрема. Всё хозяйство на ней. Она и морды на озёрах ставит, и сети тянет, и силки с капканами проверяет, а недавно загорелась еще и олениху стельную взять. Будет, говорит, каждый год по олененку приносить. Ефрем ворчит, но видно, что дочерью гордится. Сына у него нет. И жены нет. Умерла, когда Агафье едва семь лет исполнилось. От крупозного воспаления легких. С тех пор Ефрем так и не женился. Жил бобылём. Агафья росла в интернате, домой лишь на летних каникулах приезжала. Еле-еле дотянула восьмой класс и категорически отказалась учиться дальше. Очень по отцу скучала. Да и он в ней души не чаял. Конечно, беглянку быстро разыскали. Уговаривали вернуться в интернат, но уехали ни с чем – Ефрем решение дочери поддержал. Так и живут вдвоем. В колхозный поселок не перебираются. Слишком там все чужое. Ефрем говорит, что умрет в этом доме. Его еще дед ставил. Дом хороший, крепкий. Из такой сосны сруб и сто лет простоит, дождями и ветрами отполированный. Всей заботы – крышу подлатать, да за очагом-чувалом присмотреть, чтоб не дымил угарно. Ефрем только новый лабаз пристроил – повыше и побольше.

Агафья давно ушла. Трубка погасла. Андрей откинулся на мшистую стену дома и не заметил, как задремал…

Сегодня в посёлке будет приёмщик, и Агафья с утра собиралась на пристань. Отцу сдачу рыбы она не доверяла с прошлого года, когда бесхитростный Ефрем потратил все вырученные деньги на водку, и три дня угощал весь посёлок. Андрей старался не упустить возможности прогуляться по округе и уговорил взять его с собой. Агафья сначала не соглашалась. Уж больно хлопотный из Андрея попутчик. Последний раз на озере перевернулся вместе с обласом. Вымок до нитки и чуть не пошел ко дну. Пришлось бросать весь улов и тащить его до дому, а потом натирать бурундучьим салом и поить отварами. Андрей клялся, что ничего подобного больше не произойдёт, и Агафья сдалась. Она всегда сдавалась. Не могла выдержать умоляющего взгляда. Ефрем категорически не отпускал Андрея одного. Вот с Агафьей можно, а одному никак. Без объяснений. Когда Андрей спрашивал его впрямую, Ефрем либо отмалчивался, хитро улыбаясь, либо коротко отрубал: «Так надо!» Андрей каждый раз намеревался задать этот вопрос Роману – старик, по всей видимости, лишь выполняет его волю, но почему-то забывал. И вообще стал на удивление рассеянным. Мог забыть самое элементарное. Собирался, к примеру, нарубить дров, а когда подходил к поленнице надолго замирал, пытаясь сообразить: зачем он держит в руке топор? Еще стал быстро уставать. Казалось, голову набили ватой, а руки и ноги приделали чужие. Причем, сильно торопились, поэтому приделали кое-как. В редкие моменты наступало просветление. Ясность вдруг появлялась в голове. Ясность и лёгкость. Правда, стоило кому-то его окликнуть, и мысли снова разбегались, раскатывались по сторонам, как рассыпанный горох.

Вчера его доконал светофор. Он битый час пытался вспомнить его вид и назначение, но в памяти осталось лишь само слово, необъяснимо связанное с переходом. Переходом Агафья измеряла время в пути. До их заимки Роман добирался за три перехода, а Ефрему могли понадобиться все четыре. Расплывчатость и неопределённость окружающего мира сбивала Андрея с толку. Он бродил в тумане мелочей, отчаявшись найти основу для построения прежней личности. Обращение к прошлому опыту напоминало прыжки на болоте – от кочки к кочке, с постоянной угрозой ухнуть в трясину. Иногда он понимал тщетность барахтаний умирающего я – прошлого, в объятиях я – будущего. Новая личность безжалостно обрывала былые связи с разлагающейся плотью исчезнувшей цивилизации. Сначала это пугало. Теперь он смирился…

Ефрем что-то перекладывал в амбаре. Увидев слоняющегося по двору Андрея, тут же успокоил:

– Если Агафью ищешь, так она сейчас придёт. За морошкой ушла, пока ты спал.

Андрей кивнул. Набрал воды в берестяной ковшик и плеснул на лицо. Сложно назвать такое действие умыванием, но лучше, чем ничего.

Агафья действительно скоро вернулась. Принесла полный туесок ярко-желтых, похожих на малину ягод, слегка пресноватых на вкус Андрея. Жаль, сахара нет. Если сахар добавить, было бы очень неплохо.

До протоки дошли быстро. Дорога хорошая – по сухому сосновому бору. В кронах шелестел ветерок. Щелкали трясогузки. Мелькнуло рыжими хвостами семейство белочек. Агафья либо молчала, либо отвечала односложно. Андрей давно заметил, когда они оставались наедине, возникала неловкая пауза, преодолеть которую требовались определённые усилия. Причем, с обеих сторон. Небогатый опыт общения с противоположным полом подсказать Андрею ничего не мог. Нет, он, конечно, влюблялся. И неоднократно влюблялся, начиная со старшей группы детского сада. Была, например, девочка из параллельного класса, по которой Андрей вздыхал долгих три года. Были и киноактрисы, и бойкие сокурсницы, и даже случайные попутчицы в автобусах, но заканчивалось всё, как правило, взглядами и мечтами. С Агафьев было по-другому. Видимо, со стороны это бросалось в глаза, и Андрей порой замечал, как расплывался в довольной улыбке Ефрем, когда видел их вместе.

С болотистого берега к протоке вели мостки из жердей. На воде качалась большая лодка-неводник из кедрового тёса. Здесь же – в тенёчке – стояли две больших бочки для засола рыбы. Пока перетаскивали их в лодку, Андрей изрядно вспотел. Над головой повисла туча гнуса, и приходилось больше отмахиваться, чем работать. Агафья же, не смотря на тонкую гибкую фигурку, справлялась почти играючи. И еще успевала над ним подшучивать.

Весло Андрею она, естественно, не доверила. Оттолкнувшись шестом от берега, несколькими скупыми гребками вырулила на средину протоки. Дальше течение само вынесет к реке, а там и до посёлка недалеко.

На пристани было многолюдно. Мелкая волна таёжной Юган-реки качала многочисленные рыбацкие лодки. Долблёнки – обласы, перевёрнутые вверх днищем, отдыхали на желтом песчаном берегу. Пахло мокрыми сетями, смолой и солёной рыбой.

Увидев их лодку, рыбаки радостно махали руками.

– Пэча волытэх, Агафья!

– Пэча волытэх, рахем ях, – улыбалась она в ответ.

Пока Агафья сдавала рыбу, Андрей побродил по берегу, вдыхая сырой речной воздух. Хотелось искупаться, но пугали комары, да и вода была слишком холодная и мутная – с рыжим глинистым отливом.

Потом пошли в гости. Сам поселок стоял чуть дальше, на пригорке. Назывался он «Юбилейный». Там жили родственники Ефрема – его родные братья. Впрочем, как пояснила Агафья, здесь все друг другу родственники. И в «Юбилейном» и еще в трех посёлках выше по Югану жили люди их рода. Рода бобра.

У Демьяна – самого младшего – новый светлый дом. Их сразу усадили за стол. Долго расспрашивали о житье-бытье, бросая косые взгляды на Андрея. Видимо, о нем речь шла тоже, но Агафья переводила не всё, а лишь общее направление беседы. Андрей чувствовал себя скованно и почти ничего не съел, кроме нескольких ломтей хлеба. Ефрем обходился лепешками из грубой серой муки, а тут настоящий хлеб из пекарни, с почти забытым вкусом хрустящей корочки.

Домой возвращались другой дорогой. Против течения грести тяжело и Агафья повела лодку по другой протоке. Она отлично ориентировалась в лабиринте многочисленных болотных речушек и, довольная хорошей выручкой, болтала всю дорогу не умолкая. Вспоминала детство. Как без спросу ходила на сор за сморщенной сладкой клюквой, когда рыхлый снег сходил со склонов рыжей гривы. Как разоряла гнезда речных чаек – халеев за то, что они хохочут над людским горем. Как в интернате долго боялась ходить в лес, напуганная рассказами старших подруг о менквах – великанах-людоедах с кустистыми бровями и головой, как кедровая шишка…

Лодка легко скользила по воде, лишь изредка задевая бортами топкие берега, поросшие осокой. Андрея от усталости начинало клонить в сон, но он крепился. Вскоре показались знакомые мостки. Рядом на корточках сидел Ефрем и дымил трубкой.

– Смотри, – рассмеялась Агафья. – Отец встречать пришел. Не верит, что я взрослая и смогу дорогу сама найти.

В эту ночь Андрей спал спокойно…

Ближе к полудню появился Роман. Как всегда неожиданно. Агафья чистила рыбу, и Андрей присел помочь.

– Как живешь? – весело спросил Роман.

Андрей в ответ пожал плечами. Если сравнить с тем, когда Ефрем нашел его в тайге и полуживого принес в дом, то очень даже неплохо. Переломы срослись. Лишь правая рука немеет и на сырую погоду ломит колено, но это пустяки. Со временем и шрамы от когтей разгладятся. Останется всего один – в сердце.

– Волнуюсь я за тебя, Андрейка. – Роман вздохнул, пристально глядя в глаза. – Подарок мой не потерял?

Потянувшись к вырезу рубахи, Андрей инстинктивно потрогал амулет, который висел на сыромятном ремешке.

– Вижу. Вот и хорошо, что носишь. Не оставляй его нигде.

– Почему?

– Потому, что это Лунги Махи. Хранитель нашего рода. Ты напрасно улыбаешься. Если бы не его помощь и милость Нум Торыма, твоя душа давно нашла бы покой в Нижнем мире. Шрамы на твоей груди не от когтей бурундука, Андрейка. Это метка. Её оставляет Учи. Никто не выживает после встречи с ним. Ты выжил, хотя опасность всё еще рядом. Учи не смог забрать твою душу-ильт в Нижний мир, но и вернуться к тебе она не может. Лишь во сне ты видишь, как мечется она по урманам-борам и рекам-озёрам…

Роман вдруг замолчал.

– И что? – спросил Андрей. – Ты мне сам говорил: человеку семь душ от рождения даётся. Как-нибудь без одной можно протянуть…

– Всё в руках Нум Торыма…. Если бы ты родился на нашей земле, то мог бы стать хорошим охотником. Наш род мог бы тобой гордиться. Но ты родился среди людей, которые потеряли связь с землей своих предков. Они живут в каменных стойбищах, окружив себя железом. Такой человек без своей ильт долго прожить не может. В ней вся его жизненная сила. Очень плохо ему будет, если ильт не сможет удержать. Страдать будет. Болеть будет долго. Пока одна Тень от него не останется. У тебя нет выбора, Андрейка. Ты уцепился за тонкую лёгкую паутинку, один конец которой в руках Лунги. Он может тебя удержать, но только на землях нашего рода. Ты не сможешь вернуться в каменное стойбище. Там Лунги совсем ослабнет. Камень и железо во власти Учи.

– Понятно, – кивнул Андрей. – Значит, я должен спрятаться?

– Не надо так думать… – нахмурился Роман. – Разве тебе здесь плохо?

– Хорошо.

– Вот видишь! Не надо прятаться. Надо просто жить. Роман, хоть и старый, но не слепой. Я вижу, тебе нравится дочь Ефрема. Я вижу, и ты ей нравишься. Женись. Рожай детей. Нашему роду не помешают хорошие охотники. И Ефрем, думаю, возражать не станет.

Андрей почувствовал, как краснеют щёки, и осторожно покосился на Агафью. Она сидела неподалёку, но тихо напевала, поглощенная своими делами, и едва ли могла слышать разговор.

– Пора уходить. – Роман поднялся. – Подумай над моими словами, Андрейка. Я тебе только добра желаю.

Когда маленький хант спустился по склону гривы и пропал из виду на повороте тропинки, Андрей понял, что снова ни о чем не успел его спросить. Все вопросы появлялись слишком поздно…

Несколько дней Андрей ходил задумчивый. С утра уходил на сор и часами сидел, глядя на его просторы. Мрачная непроходимая топь, без единого деревца тянулась на восток до самого горизонта. Ему иногда казалось, что если край земли существует, то он должен выглядеть именно так – ровное болото, уходящее в бесконечность.

Вечером приходила Агафья. Осторожно гладила его по голове, и, взяв за руку, как маленького мальчика, настойчиво уводила в дом.

Многое обдумал Андрей за эти дни. Сначала было тяжело, но вскоре мысли опять научились выстраиваться в логические цепочки, и дело сдвинулось. Еще год назад он бы искренне посмеялся над словами Романа. Крепкое атеистическое воспитание давало большой запас прочности. Он и сейчас не воспринимал их буквально. Просто пришло время сделать выбор. Нелёгкий выбор между тем, что оставил в прошлом, и тем, что приобрёл здесь.

От неподвижности и унылого пейзажа он словно погружался в полудрёму, а перед глазами калейдоскопом проносились яркие картинки детства. Тёплые руки матери, запах разогретого солнцем асфальта, заросли сирени и таинственный мир городской окраины, постичь который никак не хватало сил; друзья, книги, первый поцелуй, щемящая радость от удачной рифмы, футбол во дворе с разбитыми коленями…

И обратная сторона, где действует неумолимая логика государственной машины, где глухая тоска сменяется отчаянием, а жизнь человека измеряется килограммами ценного меха. Из-за чего погиб безобидный балагур Кукиш? Был это злой дух Учи или просто коварный зверь, против которого оказались бессильны и вчерашний студент-филолог, и работяга с завода «Полёт» – не суть важно.

Андрей не искал оправданий. И с себя вины не снимал…

…Он очнулся, когда боли еще не было. И Кукиш был еще жив. Андрей из последних сил закинул его на спину и пытался выйти к людям. Он не терял надежды, даже когда не смог идти. Он его не бросил. Он полз сам и упрямо тащил товарища, не замечая, что Кукиш уже перестал дышать…

Кукиша похоронил Ефрем. Вернулся на следующий день и похоронил. Со всеми почестями, как и подобает охотнику. Андрей узнал об этом только через месяц, когда первый раз пришел в сознание. Агафья, Ефрем и Роман сделали всё, что могли. Андрей выжил. И отвечает теперь не только за себя, но и за них. И еще за маленькую девочку, фотография которой выпала у Кукиша из бушлата…

…Родился Содани на Средней Земле – матери. Смешался с её водами и деревьями. С её сочными травами. Кедры – деревья её блестели, как молодая шерсть осеннего оленя. Сосенки – деревья её росли, как хвост рыжей белки…

Был у него брат – Иркиничэн. Такой человек, что, поравнявшись с бегущим лосем-самцом, хватал его за задние ноги, как паука. Даже силач из Верхнего мира, лучший из чужеродцев в одежде из серебра, сын Солнца, не мог сравниться в богатырской славе с братьями, чей отец Коколдокон Среднего мира и девушкой, их сестрой, имеющими три полных имени во всех трех мирах.

Пришел к ним Бурундук – авахи Нижнего мира Деге, родившийся в стране, где град с косулю.

– Нужда у нас в девушке для нашего брата Буруннюка – богатыря, отдайте вашу сестру, оставляющую следы, словно ниточки, Инмэкен – красавицу. По доброму ли, по худому, всё равно её возьму, ибо нет мне равного из родившихся в Девяти Племенах Нижнего мира.

Отвечал ему Содани:

– Прими низкий поклон! Бурундук – авахи Деге именуемый. После этого по настоящему пойдёт разговор. Если спросишь меня: «Кто ты богатырь, по роду-крови?» – то отвечу: «Я богатырь Содани, выросший в потаённых местах бора». Слова же твои очень дерзкие, богатырь. Сейчас же я из твоей груди жидкую кровь пущу и поиграю, брызгая на небесную радугу. Длинные кости твои кучей сложу, а короткие кости твои разбросаю по речной гальке.

Бились долго. Узнавая лето по дождю. Узнавая зиму по снегу. Криками разрывали дно Верхнего мира. Соединяли в крике тысячи громов. Копья их стали как кривое острие ножа старика-кузнеца. Они их через макушки бросили. Как скребки старухи-мастерицы уткэны их затупились. Они и их назад отбросили. Храбрый Содани – богатырь из лука нацелился в середину черной печени Бурундука – авахи. Увернулся Деге, стрела на лету пробила край его железного панциря. Стали решать свою судьбу, бросая друг в друга каменные ядра. Их ненадолго хватило. Снова стали биться. Холмы они растоптали, низины втоптали, раскрошили горы, размесили долины рек. В мягкой земле утопали по бедра, в твердой земле вязли по колено. Страшный Бурундук стал ловчить, как убегающая туча, а Содани – богатырь на хитрость авахи попался. Долгие мысли его укоротились, огненные глаза потемнели, упругие суставы ослабли. Свет его дня стал гаснуть. Пасть авахи наполнилась жидкой кровью, а когти его покраснели. И терзал он, и грыз верхний слой человека.

Сказал Содани сам себе такие слова:

– Хитростью подобной уходящей туче, меня обманул, победил Бурундук – авахи Нижнего мира. Кто же придет спасти моё дыхание? Младшая сестра Инмэкен, прощай на долгие годы!

Так говорил умирающий богатырь Среднего мира.

Деге обратился к его сестре красавице, дочери почитаемых родителей:

– Если спросишь меня: «Кто ты по роду-крови?» – то отвечу: «Я сын Тукала Манги – старика из Девяти Племен Нижнего мира, брат Буруннюка – богатыря». В год тебе суждено было стать его невестой. В два года – хозяйкой его чума. В три года – его женой. Укрась себя так, чтоб стала похожа на священного оленя. Иначе, как бы тебе не стать его свадебным угощением.

Так говорил Бурундук – авахи Деге славной девушке Инмэкен.

Появились белые тучи. Сгустились черные тучи. Сбежались красные тучи, закрыв солнце. Прилетел ворон взъерошенный, огромный, уселся на священное дерево. Унесло у храброго Иркиничэна ветром много оленят. Много важенок подняло в небо, много самцов к тальникам прибило. В Верхнем мире ухнуло, в Нижнем мире грохнуло. Вышла самая лучшая из девушек с белым лицом, со светлой кровью. Тело сквозь одежду просвечивалось, кости сквозь тело просвечивались, сквозь кости мозг просвечивался, такой красивой она была. В левой руке держала серебряный бубен с шестью выступами, подобный грудине осеннего лося-самца, в правой руке её была, подобная лопаточной кости лосихи, шаманская колотушка. Остановилась она, позванивая колокольчиками, печальным голосом таким слова говоря:

– Храбрый Иркиничэн – богатырь, богатырь Средней земли, принесла я тебе весть. Если спросишь о послании, то отвечу: старшего брата твоего Содани – храбреца, этого человека со счастливым предназначением, убил играючи Нижний богатырь – Бурундук. Младшую сестру, родную сестру твою, в сторону закатного солнца унесли. Сильный, когтистый, коварный оборотень, могучий грабитель, прожорливый отец убийц. Одна нога у него железная, одна рука посреди груди. Посреди лба один глаз, на затылке ухо. Унес он её в страну покрытую туманом, подобным мутной ухе из недоваренного гольяна. Два богатыря разве поладят по-доброму? В кого попали, – тех уничтожили. Кого задели, тех погубили. Пока бились, треть народа перебили, кажется.

Иркиничэн – богатырь опечалился:

– Где найти, отыскать Бурундука – авахи? На наших тропках зарубки разные. Такой широкой стала Средняя земля-мать, что восемь стерхов – птиц, летая вокруг восемь лет, не находят её Края. Девять серых журавлей, летая девять лет подряд, не находят конца – такой огромной стала земля. С похитителем сестры младшей Инмэкен – красавицы, как мне справиться? Хорошо, если б остался от братца старшего хоть осколочек одного из суставов.

Отвечала ему так красавица с телом белизны удивительной:

– Иркиничэн – богатырь, имеющий три полных имени в трёх мирах. Бурундук коварный взял себе Нижнее имя, забрав его у брата старшего, твоего родного брата Содани – храбреца. Назови стреле имя звонкое. На закат нацель шестигранную. Куда авахи ни скроется, имя выдаст его отнятое, назовет себя крови-племени, позовет наказать обидчика. Бурундук – богатырь вместе с именем взял и Содани – храбреца силу кровную, к тебе Иркиничэн силу добрую.

Согласился Иркиничэн с красавицей. Выстрелил стрелу заговорённую, сел на неё и догнал Бурундука…

– Значит, ты уже решил…

Ефрем сунул в огонь ветку, не торопясь, набил трубку табачной крошкой и раскурил её от тлеющего уголька.

– Агафья знает?

– Еще нет.

– Скажешь сам?

– Да…так будет лучше.

Перед разговором со стариком, он неделю собирался с духом. Теперь предстояло самое трудное – сказать о своём решении Агафье. Даже при мысли об этом начинала болеть голова.

Ефрем выпустил из ноздрей две струйки дыма. Внешне спокойный, он смотрел, как языки пламени в чувале с треском поедают сучья, но печаль закралась в его сердце. Андрей это видел.

– Куда думаешь идти? – прервал тягостное молчание Ефрем. – Вернешься в своё стойбище?

– Нет, – покачал головой Андрей. – Мне туда путь закрыт. На север пойду, где ненецкая земля начинается. Роман сказал: Учи туда откочует. Хочу душу-ильт найти. Человек без неё, что мертвый. Дышать, есть, ходить, говорить – может, а жить не может.

– Далеко до ненецкой земли. Зима скоро. Река встанет. Пурга будет. Тяжело зимой. Может, до весны подождешь?

– Нельзя. Времени мало. Уйдет Учи за Енисей, тогда совсем мне его не найти. А сейчас шанс есть. Я успею, Ефрем-ики. Должен успеть…

Два дня прошли в сборах.

Ефрем отдал свой облас, с которым Андрей уже вполне сносно управлялся. Агафья нашла ему зимнюю одежду и помогла подогнать по размеру. Лагерный бушлат Андрея не годился для длительных путешествий.

Еще снабдили его самым необходимым в пути – солью, спичками, табаком.

Свою винтовку Андрей оставил Ефрему, а сам взял ижевскую двустволку Кукиша. К ней при необходимости легче найти патроны, чем для нарезного оружия калибра 7,62. А мало ли что в пути случится?!

Заходил прощаться и Роман. Разжег костёр. Долго ходил вокруг. Пританцовывал, ожесточенно терзая бубен. Видимо, остался недоволен результатом, поэтому ничего не сказал, махнул рукой и ушел.

Агафья тоже ничего не сказала. За два дня она вообще не проронила ни слова. Даже не поднимала взгляда. Лишь на прощание порывисто обняла, и снова отвернулась.

– Я вернусь, – твердо сказал Андрей и оттолкнулся от берега.

Он уже не видел, как по её лицу покатились слёзы. Без звука. Без всхлипа. Просто покатились и всё.

6.

– Копьё ему удачу приносило, – отвечал отец. – У каждого охотника есть оружие, которое ему удачу приносит. Вот он и охотился с ним. Стреляющий Глухарей, когда плавали по этой реке, на левой стороне обласа всегда копьё возил. Мелкое зверье и птиц для котла ружьём стрелял. А как увидит бурундука, – хватает копьё.

– Всех бурундуков копьём низводил?

– Луком-самострелом немного. На таёжных тропах – рогатиной. А ружьём не помню. Они уважали друг друга. Охотник и бурундук. Поэтому Стреляющий Глухарей хотел быть на равных со зверем. Я думаю, ему нужна была охота с копьём – встреча с бурундуком на равных, борьба с ним, опасность. Однако меру знал. Такой был у тебя дед. Последний, кто с копьём на бурундука ходил…

(Е. Айпин, «В тени старого кедра»; Свердловск, 1986 г.)

Кучегура смотрел в иллюминатор, почти не отрываясь. Старенькая «вертушка» дребезжала всеми своими внутренностями. Внизу, словно лохматая бурая шкура в кабинете деда, растянулась тайга. Она притягивала и одновременно отталкивала. Она гипнотизировала, нагоняя тоску. Воздух щетинился электрическими разрядами с привкусом озона. Казалось, за спиной медленно сгущается тьма, неотвратимая и леденящая, как скрип железа по стеклу…

Он непроизвольно оглянулся. Четыре солдата и сержант, похоже, не разделяли его предчувствий и продолжали мирно клевать носами. Вид группы захвата, по правде сказать, не внушал оптимизма. Он вообще ничего не внушал. Везде бардак. Ничего удивительного, если и армия туда катится!

Когда дед служил простым майором, дисциплина была не в пример нынешней. Дисциплина и порядок, вот на чем должна держаться служба. Так говорил дед, сам отличавшийся любовью к Уставу. Изрядно подвыпив, он иногда предавался воспоминаниям, не обращая внимания на восьмилетнего внука, притихшего за праздничным столом…

…Дивизия торчала на богом забытом полигоне среди болот. А его подразделение по какому-то особому указанию сверху даже не задействовали в учениях. Моложавому майору, командиру дивизионной разведки, всё это наскучило до зеленых чертей. Через два месяца безделья он уже с тоской смотрел на офицеров, месивших полигонную грязь, и мечтал о хорошем марш-броске с подрывом условного «объекта». Одно успокаивало, такое безобразие долго продолжаться не может. Не иначе готовят к заброске в американский тыл. На помощь корейским братьям.

И действительно, вскоре поступил приказ выдвигаться к взлётной полосе и взять ее под усиленную охрану. Четыре бронемашины, пара грузовиков и шесть «Виллисов» выстроились в парадном каре. Через час приземлился борт с гостями. Сам прибыл со свитой и тремя штатскими. Штатские сильно волновались. Особенно худой сутулый очкарик с желтушным лицом. Он что-то доказывал, оживлённо жестикулируя, то и дело, срываясь на крик. Сам терпеливо улыбался. Разговор происходил прямо на бетонке, из-за гула двигателей до майора не долетало ни слова. Он вытянулся в струну и боялся лишний раз вдохнуть. Кто-то из свиты махнул ему рукой. Он начал движение, как положено, строевым, но, заметив нетерпение, припустил бегом.

Сам рассеянно выслушал доклад и внимательно осмотрел майора снизу вверх.

– А что, товарищ полковник, если Родина пошлет на верную гибель, – пойдёте?

– Так точно! – отчаянно гаркнул майор, чувствуя неприятный холодок в груди.

– Молодец… – и уже свите: – Объясните задачу бойцу.

Нервный очкарик рванул было вперед, но его оттеснил генерал-майор в голубых лётных погонах…

…Дед значительно помолчал. Пропустил очередную рюмку и добродушно крякнул, хрустнув маленьким огурчиком. Интеллигентные родители притихли от неловкости за пьяные откровения отставного генерала, а маленький Кучегура, далеко не всё понимая, боялся лишний раз потянуться за любимыми конфетами «Бурундучок» с лесным орехом…

…Неожиданно отклонившаяся от традиционных путей миграция бурундука вызвала большие осложнения. Под угрозой оказались два сверхсекретных стратегических объекта – Красноярск-99 и расположенный неподалёку Качинский горно-обогатительный комбинат, проходившие по ведомству Берия. Партия и правительство не могли допустить такого удара по обороноспособности страны. На борьбу с бурундуком бросили все возможные силы и средства. По тревоге подняли две танковых и одну пехотную дивизию Сибирского военного округа, привели в боевую готовность несколько элитных десантных подразделений и полк штурмовой авиации. Генштаб и министерство обороны лихорадило. Товарищ Сталин требовал докладывать обстановку каждые три часа. Эвакуация объектов исключалась по понятным причинам.

Разведрота майора получила лишь свою часть информации, необходимую для выполнения простой и ясной задачи.

– Не подведи, боец, – хмурился генерал-майор. – Твоё дело определить глубину стаи и предпосылки возникновения второй волны. Есть мнение, что нам её не сдержать своими средствами. Будет у тебя спец по бурундукам, – нашли срочно в Озерлаге, – но последнее слово, естественно, за тобой. Защитных костюмов лучше не брать. Они в эпицентре не помогут, только груз лишний. Дашь по рации наводку и после подтверждения дуй изо всех сил против ветра. Назад не оглядывайся. Как вспышку увидишь, падай на землю, в лощинку какую-нибудь, и прикрывайся плащ-палаткой. Твой позывной – «росомаха». Воевал?

– Так точно. Второй Белорусский.

– В общем, действуй, боец. На фронте и страшнее бывало. Авось и здесь выживешь…

…С тех пор маленький Боря не мог спокойно слушать о бурундуках. Детские впечатления от рассказов деда оказались настолько сильны, что зародили в душе страх, который с каждым прожитым годом превращался в главную направляющую силу его судьбы. Трезво оценив возможные варианты, Боря Кучегура подал документы не в медицинскую академию, как предполагали родители, а в Военно-политическое училище имени Валериана Валериановича Куйбышева. Лишь уверенность в силе оружия давала некоторое успокоение. Именно страх безостановочно гнал его по карьерной лестнице, заставляя расталкивать всех локтями и подличать по мелочам.

Сначала всё складывалось крайне удачно. После училища остался в Столице. И капитанские звёзды упали на погоны в рекордный срок. А потом, как заколодило. Не такая уж редкость во властных армейских коридорах – начальник попал в немилость новому Главкому Сухопутных войск. За доблестную штабную службу наградили его пинком под зад. Не удержался и молодой капитан. Полетел с новым назначением в холодную Сибирь. Двадцать шесть лет, без жены, без детей, без высоких покровителей. Дед к тому времени благополучно отдал богу душу. Куда его переводить – не в Крым ведь?

Жизнь в Усть-Ишимском отряде превратилась для новоиспечённого замполита в круглосуточный кошмар. Лишь с каждой новой смертью накатывала непродолжительная волна облегчения: ещё одна отсрочка. А тут прошла ориентировка: видели в посёлке нового человека. По всему выходило – зек, который числился в списке погибших. Известие Кучегуру насторожило. Это опасно. Опасно лично для него. Зека, если он действительно выжил, нужно срочно отыскать и допросить.

Капитан смотрел вниз и снова возвращался к поразившей его воображение картине. Он словно видел её сам, хоть и глазами деда.

…Изрытая налетами «штурмовиков» многокилометровая просека. Одинокие, чудом уцелевшие ели Вздыбленная рыжая земля, обильно политая кровью, перемешанная с обломками пней, стволами поваленных деревьев и тушами мертвых хищников. Сорванные башни танков с глубокими царапинами от когтей, беспорядочные фрагменты человеческих тел – всё, что осталось от дивизии, и черное облако гнуса. Река смерти, исток которой скрывался за ближайшим холмом…

В монотонном шуме винтов неожиданно появился посторонний звук. Двигатель несколько раз чихнул и затих. Машина пошла вниз так резко, что Кучегура не успел ничего сообразить. Тошнотворный ком подкатил к горлу, и тут же наступила темнота…

В наполненной дымом кабине не продохнуть. Куда его несут? Склонившееся потное лицо кажется смутно знакомым. На воздух. Скорее. Легкие разрываются от кашля. По щеке течёт теплое и липкое. В неестественно вывернутой ноге пульсирует боль.

Авария. Упали. Прямо в тайгу. В самое логово.

Бурундуки уже близко и лишь пламя пожара не даёт им приблизиться. Капитан замычал от боли и отчаяния. Поискал взглядом автомат. Он будет бороться за свою жизнь.

Длинная очередь посекла верхушки иван-чая, перебила чахлую берёзку и, вероятно, уничтожила сотню притаившихся хищников…

Он менял магазины и снова яростно жал на курок, пока пилот не успокоил разбушевавшегося стрелка рукоятью пистолета…

Лодка ткнулась носом в берег. Сегодня придется ночевать в тайге. До этого Андрею в основном везло. То землянка старая попадётся, то охотники приютят. Через обжитые места шел. А чем дальше двигался на север, тем больше ощущалось могучее дыхание тундры. Охотники в такие дальние урочища не забирались, хотя зверья и птицы здесь водилось в достатке.

Тромъёган в верховье – узкая речушка, петляющая между болотистых берегов с редкими клочками сухого бора. Кое-где встречается кедрач, а совсем изредка кривая, словно разбитая параличом, берёза.

Пока не стемнело, Андрей подготовил себе ночлег. На сухой мох накидал мягкого лапника и натянул полог. С ним хоть немного теплее, да и от дождя защищает. А по утрам уже ощутимо чувствуются заморозки. Вот-вот снег выпадет. За ним и река встанет, в верховьях она сразу схватывается. Уже сейчас на мелководье перед рассветом лёд блестит.

Собрав сучья, Андрей разжег костёр. На две рогатины пристроил котелок.

Жар от костра согрел озябшие руки и медленно поднялся вверх, растекаясь теплом по всему телу. Сразу стало уютнее. Костер для таёжного человека и помощник, и собеседник. Пищу разогреет, чай вскипятит, да и скучать не даст. Андрей полюбил его истории. Костёр много знает. Надо только понимать его язык. В тайге вообще нужно уметь слушать, тогда не пропадешь.

Голос костра ровный и спокойный. Андрей даже засмотрелся на размеренный танец красно-желтых языков. Их ровно три. Хорошо. Значит еще три дня простоит хорошая погода и можно смело плыть вверх по реке. А дальше будет видно. Всё равно пора лодку бросать. Тяжело подниматься против течения, а ближе к водоразделу станет ещё трудней.

Через неделю действительно выпал снег. Лег и больше не растаял. Андрей откинул утром провисший полог и чертыхнулся. От ослепительной белизны после черной осенней палитры стало вдруг больно глазам. Облас он оставил накануне. Как чувствовал. Вытянул подальше на берег и забросал валежником, на ближнем дереве предусмотрительно оставив пометку. Сложил нехитрые припасы в заплечный мешок, прикинул в каком направлении север и спокойно пошел пешком.

Он не боялся заблудиться. Это невозможно, если не знаешь конечной точки. Он не боялся замерзнуть. Охотник не может замерзнуть в тайге, если он здоров. Тем более в первозимье, когда не бывает низких температур. А в остальном лучше положиться на удачу. Или Нум Торыма. Кому как больше нравится.

Он шел легко и свободно, не думая ни о чём. Привалов почти не делал, зимний день и так слишком короток, а с наступлением темноты располагался надолго. Готовил ужин, кипятил чай и тщательно обустраивал место ночлега. Во сне частенько видел бурундуков. Многовековой инстинкт не дал им залечь в спячку. Они поднялись с обжитых мест и теперь бредут на север. По пути все новые и новые прайды присоединяются к кочевью, сбиваясь в плотную массу. И течёт эта масса по тайге, уничтожая всё на своем пути. От Хингана до Урала. Потом обратно – от Обской Губы до Подкаменной Тунгуски. По Большому Бурундучьему Кругу. Сейчас Андрей двигался с ними в одном направлении. Если он правильно рассчитал, то их пути пересекутся. И очень скоро.

Спустя еще неделю Андрей вышел к людям.

Сначала он наткнулся на оленя. Годовалый бычок увлеченно обгладывал осиновые побеги. Андрей тихо подошел и погладил его по крупу:

– Что, парень, от стада отбился?

Олень скосил карий глаз, прислушиваясь к человеческому голосу, и лениво потрусил в сторону болота. Андрей знал, что пастухи никогда оленя не бросят. Значит, они где-то рядом. Ищут по следу. На снегу олень хороший след оставляет.

Он вышел на пригорок. Можно передохнуть и оглядеться. Так и есть. Издалека явственно послышался лай собак.

Пастуха, который его нашел, видимо сбила с толку одежда. Он радостно соскочил с нарт и завопил:

– Нунг кимын, воих пихтын!

– Пэча вола, – вежливо поздоровался Андрей и доброжелательно улыбнулся. – Махи сирып ях. Извини, земляк. Наша ваш не понимай…

– Мых пыкем! – Пастух почесал в затылке и рассмеялся. – Тут улынг умыс!

Председатель колхоза, к счастью, по-русски разговаривал хорошо.

– Вот только тебя мне и не хватало, – сказал он, увидев Андрея. – Геолог, что ли?

– Ага. Метролог я.

Андрей вздохнул облегченно. Хорошо хоть жестами не придётся объясняться.

– Слушай, геолог, – примирительно сказал председатель. – Тут такое дело…в общем, не до тебя сейчас. Посиди в сторонке, пока я с людьми своими разберусь.

В большом рубленом доме располагалось, судя по всему, правление. Жарко топилась печь. Андрей присел на лавку у стены и прикрыл глаза. От жары немного разморило и потянуло в сон. Громко топая, заходили какие-то люди, отряхивали снег с меховых кис, препирались на повышенных тонах и тут же убегали, хлопнув дверью. В общем, рабочая обстановка. Андрею сразу вспомнилась редакция калачинской газеты, где аврал со стороны выглядел примерно так же.

Наконец все выдохлись и разъехались по стойбищам на своих оленьих упряжках. Председатель обхватил голову руками и обреченно посмотрел на Андрея.

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Сейчас чего-нибудь придумаем. Вот, пожуй пока. – Он протянул порезанный ломтиками кусок вяленой оленины. – Сам-то как здесь оказался?

– Заблудился. – Андрей шмыгнул носом. – От партии отстал случайно. Уже пятый день по тайге болтаюсь. Если бы не пастухи ваши, конец бы мне пришел на этих болотах.

– Это точно. Помнится, пять лет назад в наших краях партия геологов пропала. Даже «вертушки» из Тарко-Сале присылали на поиски. Так и не нашли никого…ты ешь, ешь. Одёжку-то, где взял?

– В прошлом году, когда на Самотлоре работали, охотник один подарил. На память.

Андрей для вида откусил жесткое мясо и едва прожевал.

– Отправить тебя на материк я пока не могу. Извини. Людей лишних нет. И рация третий день молчит. Магнитная буря, черт бы ее побрал. Да еще у бурундука миграция началась. Нужно срочно стадо уводить на Гнилое Урочище, а эти бездельники оленей растеряли. Половину, правда, нашли, но десять бычков где-то еще бродят. Боюсь, не успеем. Со дня на день здесь бурундук будет. В общем, одно к одному. С жировки стадо пригнали, – четырёх оленей не досчитались. В прошлом году мор напал. Теперь вот – миграция на мою голову. Олени бурундука чуют. Места себе не находят. Если сейчас стадо не увести, разбегутся по болотам…

Переночевал Андрей здесь же, в правлении, на лавке. Не хотелось никого обременять, да и задерживаться надолго он не рассчитывал. Жена председателя по собственной инициативе принесла горячий ужин, а после многочисленных ночевок в тайге и протопленная комната казалась верхом комфорта.

После небольшой утренней суеты посёлок резко опустел. Даже собаки умолкли.

Андрей прогулялся по единственной улице. Тишина. Заняться было нечем. Оставалось терпеливо ждать. В сенях Андрей заметил чьи-то брошенные лыжи-подволоки и подогнал крепления. На лыжах идти сподручнее.

Первыми приближение бурундука почуяли домашние животные. Все звуки неожиданно затихли. Причем, не сразу, а постепенно, словно кто-то вывернул регулятор громкости на самый минимум. Андрей даже кашлянул для проверки – всё ли в порядке со слухом? И в этот момент завыла собака. Протяжно и отчаянно. Потом еще одна. И ещё…

Андрей почувствовал, как на лбу выступили капельки пота. Лёгкое беспокойство стало перерастать в страх. Настоящий страх. До слабости в коленях. До мурашек на спине. Как в детстве, когда они с приятелем ходили ночью на Старо-Восточное кладбище. Они тогда повстречали обыкновенного бомжа, но испугались так, что Андрей на всю жизнь запомнил это ощущение почти обморочного ужаса. Лишь повзрослев, он понял: любые эмоции можно контролировать. В том числе и страх. Главное, знать его причину.

Без сомнения, бурундуки пойдут по лощине, километрах в двух восточнее поселка. Обычно они движутся, используя естественный рельеф местности. Так утверждали охотники, и то же самое сказал вчера председатель, когда Андрей осторожными вопросами вывел его на нужную тему.

На сборы много времени не потребовалось. Добрался тоже быстро.

Несколько минут постоял на пригорке. Бурундуки видны, как на ладони. Они шли узким клином, длиной в пару километров. Отвратительный серо-буро-черный сгусток извивался и бурлил. Воздух вибрировал от оглушительного рёва, а острый мускусный запах доносился даже сюда. Андрей поморщился, зарядил стволы жаканами и переложил поближе запасные патроны. Не спеша, спустился вниз. Вожак подойдет к этой точке минут через десять. Мог бы успеть прочитать несколько псалмов, если бы умел молиться. Страха уже нет. Только злость. И азарт охотника, который долго шел по следу и, наконец, настиг свою жертву. А где-то на периферии сознания росло лёгкое недоумение: неужели вот так всё кончиться? Против кочевья у него нет ни единого шанса…

Вожак совсем близко. Андрей упер приклад в плечо. Сощурил левый глаз. Нормально. Сектор стрельбы, как на стенде. Надо только подпустить зверя ближе и бить наверняка. Жаль, нет под рукой любимой СВД, она бы не подвела…

Он слегка прижал курок, преодолевая свободный ход, привычно задержал дыхание и…увидел, что бурундуки остановились. Неожиданно. Резко. Задние по инерции еще двигались, но массивная туша вожака успешно сдерживала их напор. Взгляды встретились. Охотника и зверя. Сквозь мушку прицела Андрей словно заглянул в черный сруб колодца. И увидел на дне яркую россыпь звезд…

7.

…У многих малых народов Севера в той или иной степени сохранились предания о «Великом кочевье». Раз в двести лет обычный миграционный процесс бурундука начинает давать сбой. Видимо, за некоторое время до этого происходит резкое увеличение численности популяции. Предположительно, в десятки или сотни раз. Разросшиеся прайды покидают истощившиеся кормовые места и продвигаются все дальше и дальше на север, сливаясь в один мощный всепожирающий поток. По устным источникам, запискам редких очевидцев и приблизительным расчетам ученых-биологов можно предположить, что длина отдельных мигрирующих стай могла достигать тысячи километров. Представляете это величественное зрелище? Всё живое стремилось убраться с пути обезумевших хищников, а при неудаче погибало.

Есть свидетельства, как пушная чума уничтожала города и даже древние царства. К счастью, последнее «Великое кочевье» пришлось на середину семнадцатого века и в советское время не происходило. Некоторые ученые утверждают, что «супермиграций» мы можем в дальнейшем не опасаться. В частности, академик Геворкян пришел к такому выводу, изучая вопросы, связанные с общим потеплением климата планеты. Все останется в пределах обычной популяции и границах контролируемых потерь…

(В. Щербаков «Загадки Истории: От Атлантиды до Подкаменной тунгуски»; М: «Молодая Гвардия»,1984г.)

Гостиная в номере «люкс» медленно погружалась в сумерки. Андрей нехотя поднялся с кресла, задёрнул плотные шторы и включил настольную лампу. Яркий свет его раздражал.

Нет, он ничего не забыл. Никакой амнезией не страдал. Просто, старался об этом не думать. Построил своеобразный шлюз и сам решал, какие воспоминания пропускать и в каком количестве. И вот сегодня мутный поток прорвал шаткое сооружение и неожиданно обрушился, накрыв его с головой. А некоторые детали из самых потаённых уголков сознания по настоящему удивили. И даже поколебали незыблемую до сих пор картину мира. Он вдруг понял, что вернулся в Омск совсем не случайно. И Кучегуру увидел не случайно. И в магазин зашел не случайно. Ему напомнили, кто он. И почему он до сих пор живет…

В висках давно пульсировала боль. Хотелось выпить. Странное желание, если учесть, что Андрей не притрагивался к спиртному много лет.

Кафе на втором этаже встретило его пустыми столиками. Бармен демонстративно скучал за стойкой, слушая новости.

– Что будем заказывать?

Андрей думал недолго.

– Виски есть?

– Пять сортов, – хмыкнул бармен. – Могу порекомендовать «Джек Потрошитель».

Название показалось Андрею смутно знакомым, и он махнул рукой:

– Давай грамм сто пятьдесят, а там посмотрим. И орешки, если есть.

Сначала он хотел выпить залпом, но чуть не поперхнулся. Янтарный напиток обжёг гортань, и в пищевод попало не больше половины. Андрей кинул в рот горсть жареного арахиса и тщательно разжевал. Он чем он думал в тот момент, когда смотрел в глаза Вожаку? Кажется, ни о чем. Вот только Голоса…протяжные, низкие, как магнитофонная запись, которую прокручивают на малых оборотах. И лёгкость во всём теле. Странная такая лёгкость. Кажется, толкнись и оторвешься от земли…

Когда фиолетовая пелена спала, он понял, что лежит лицом в снежной каше, а стая продолжает свой путь, осторожно обходя лежащего человека. С тех пор он прочитал множество академических трудов и монографий о бурундуках. Он собрал все самые мало-мальски достоверные слухи и гипотезы. Ничего подобного произойти просто не могло. Не могло и всё. Мигрирующая стая неуправляема. Ничто не может её остановить. Это стихия…

Алкоголь подействовал быстро. Теплая волна в животе постепенно разрасталась, а когда достигла головы, Андрей проглотил остатки виски. Сразу стало удивительно спокойно. Он откинулся на спинку стула и огляделся.

Бар начал заполняться пестрой публикой. Напротив расположились две девушки и тянули через соломинку нечто вязкое. Одна в упор смотрела на Андрея. Толстые ляжки обтянуты экстремальным мини, а фильдеперсовая кофточка подозрительно напоминает французскую комбинацию. Андрей смутился. Он вообще не любил привлекать внимания, а тем более провинциальных жриц любви.

Неожиданно проснулся аппетит. Он заказал подозрительного вида «стейк» и еще виски.

Дальнейшее вспоминалось смутно. Цветные фонарики качались и плавали в сигаретном дыму. Стены с потолком, норовили поменяться местами. Из динамиков неслось традиционное «бумц-бумц» и противное мяуканье вокалиста. Кажется, девица пересела за его столик и пыталась завязать разговор. Еще запомнилось, что не хватило рублей и пришлось рассчитаться долларами. В этот момент из портмоне выскользнула фотография.

– Ваша семья? – спросил чей-то голос.

– Семья, да, – согласился Андрей. Язык двигался с большим трудом.

– Жена у вас красивая… Японка, наверное?

– Японка, – опять согласился он.

Эби часто принимали за японку. Дома. И Андрей не возражал. Пусть будет японка из рода Бобра…

А утром было плохо. Очень плохо. Андрей в отчаянии выпил банку тоника, но стало ещё хуже. Накатывала тошнота. Вспухли мешки под глазами, а само лицо такое, словно им весь вечер мыли пол в вестибюле. Хорошо хоть деньги и документы на месте.

Немного взбодрил холодный душ. И три чашки крепчайшего кофе. Пора в путь…

Администратор за стойкой в аэропорту была приветлива и любезна, отбивая на клавиатуре запрос за запросом.

– Боюсь, ничем не могу помочь. Все рейсы на север отменены.

– Не может быть, – удивлялся Андрей. – Посмотрите ещё.

– Я уже везде смотрела. Через Тюмень, через Екатеринбург, через Новосибирск. Нет ни одного рейса.

– А почему отменены?

– Не знаю, – она безразлично посмотрела мимо него. – Нам не докладывают.

В железнодорожной кассе тоже пожимали плечами.

– Мужчина, не мешайте мне работать. 628-й на Нижневартовск отменили две недели назад.

Андрей купил тут же на вокзале таксофонную карту и долго набирал номер. На том конце сняли трубку.

– Кто это? – мрачно спросил мужской голос.

– Андрей.

– Какой еще Андрей?

– Макаров.

Пауза. Слишком длинная пауза. Как будто медная начинка кабеля отказывалась пропускать электрический сигнал. Наконец, мембрана вздохнула:

– Ты что, с того света звонишь?

– Пока еще с этого. Мне срочно нужна твоя помощь. Я могу подъехать?

– Лучше я сам. Скажи куда…

В Надым Андрея отправили грузовым бортом. Оттуда был всего один рейс; не слишком удачный, но выбирать не приходилось. С Ямала вывозили в Екатеринбург вахтовиков. С посадкой в Берёзовом. Еще и ждать пришлось долго. Работяги косились на Андрея и пересказывали друг другу слухи о гигантской миграции бурундука. Обстановка накалялась. Все хотели поскорей улететь. Он был единственным, кто сошел в Берёзовом. Там удачно подвернулся катер.

Диспетчер в Перегрёбном, молодая женщина, измученная приступом мигрени, сначала не захотела даже выслушать.

– С ума все посходили, точно! У нас тут такое творится, а вы с глупостями лезете разными. Я вам русским языком объясняю – ни одного «борта» туда нет. И не будет в ближайшее время.

– Хорошо, – соглашался Андрей. – В Туру нельзя, в Кочевое нельзя, а куда можно?

– Никуда нельзя! Пилоты сутками работают. Технику безопасности нарушают. Мы людей эвакуировать не успеваем.

Оставался последний аргумент. Андрей, не глядя, отсчитал несколько сотенных купюр и молча положил на стол. Несколько секунд она округлившимися глазами смотрела то на доллары, то на Андрея, а потом решительно отодвинула их от себя и повернулась к рации.

– «Борт-77» ответьте диспетчеру; как слышно, приём.

– Слышу отлично, Люся, приём.

– Ты сейчас далеко, приём.

– Не очень, что случилось, приём.

– Нужно одного гражданина забрать до Чимашей, приём.

– Для тебя, Люся, хоть на край света полечу; пусть на поле выходит, через пятнадцать минут заберу; конец связи.

– В Чимаши сгодится? – спросила она обернувшись.

Андрей быстро закивал.

– Деньги свои возьмите. Пилоту отдадите…

«Вертушка» шла доверху набитая какими-то ящиками. Андрей едва втиснулся. Конопатый паренёк в тёмных очках лихо взял штурвал на себя, критически осмотрев светлый плащ и элегантные итальянские ботинки.

– Впервые у нас?

– Можно и так сказать…

Шум винтов с непривычки бил по ушам и Андрею приходилось почти кричать.

– А в Чимаши по делам?

– Родственники у меня там. Проведать хочу.

– Самое время! – рассмеялся пилот. – В Чимашах почти никого не осталось. Все бегут, сломя голову. Бурундук взбесился. Даже ханты такого не помнят. Говорят, конец света наступает. Нефтяники дырок в земле наделали до самого Нижнего мира, вот Куль Отыр и рассердился. Сейчас, значит, бурундуки уйдут в подземное царство, сметая на пути всё живое и неживое, а потом огненный потоп начнется. Говорят, спасутся только те, кто плот подготовил из семи слоёв древесины. Будут они, значит, плыть по огненному потоку семь дней и семь ночей, пока шесть слоев древесины не сгорят, а сверху придется отбиваться от комаров размером с лося….Во, блин, перспектива. Как представлю такого комара, легче сразу подохнуть…

Пилот заложил вираж, и желудок Андрея испуганно сжался в маленький комочек. Мощная машина дребезжала и грохотала. Перед глазами проплыла дымчато-голубая марь тайги с редкими проплешинами болот.

– Скоро будем на месте, – успокоил пилот. – Я спущусь пониже, а вы спрыгните. Ничего?

Удар о песок был не сильный, но колено всё равно хрустнуло. Андрей тут же пригнулся. Поток воздуха сбивал с ног. «Вертушка» поднялась, клюнув носом, и медленно скрылась за верхушками кедров. Андрей отряхнул плащ и, слегка прихрамывая, пошел в сторону серой россыпи домов. Он только сейчас понял, что все эти годы жил в долг. И все эти годы где-то там, внутри, жила его нечеловеческая душа. Душа дикого таежного существа. Дар Учи. Она честно вела его житейскими тропами, руководствуясь звериным чутьем, пока не проснулся могучий древний инстинкт.

Неожиданно заныл старый шрам на правой половине груди, и кольнуло сердце.

Впереди, на завалинке кто-то сидел. Впрочем, нет, их двое. Если приглядеться, то можно узнать Кукиша. А с ним Кучегура. Оба молодые, как двадцать лет назад…

Круг замкнулся. Бурундук поймал себя за хвост…

Андрей спускался по дурманящему склону, по ковру, сотканному из звуков леса. Навстречу ароматам покинутого детства и вкусу отложенных потерь. Его ждал вновь обретенный отец, раскрыв зелёные объятья, и приглашал в них раствориться. Соединиться с его другими детьми в забвении елового урмана…

…Зверь не удержал исчезающий образ, но взял след.

10 января 2000 г.

Content

Николай Викторович Горнов
(в соавторстве с Сергеем Павловым-мл.)
Бурундук – хозяин тайги

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.