Михаил Михеев

СТАЛЬНЫЕ КОРСАРЫ

© Михеев М. А., 2015

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

* * *

Россия нас не жалует ни славой, ни рублем,

Но мы ее последние солдаты.

А значит, нужно выстоять, покуда не умрем.

Аты-баты, аты-баты.

С. Трофимов. Аты-баты

Английские биржи лихорадило. А когда лихорадит биржи Великобритании, начинает лихорадить весь мир. И не только, даже не столько из-за того, что на банковскую систему островной империи завязаны интересы очень многих игроков. Просто когда британцев берут за их самое чувствительное место — кошелек — они начинают этому сопротивляться, что логично, и бессистемно дергаться. Последнее как раз нелогично, но проистекает из традиционной болезни Великобритании — вечной и прогрессирующей мании величия. А учитывая, что у них избыточно мощные для одной страны флот и промышленность, то их дергания периодически выливаются в военные конфликты. Вот и сейчас мир как-то неожиданно оказался на грани такого конфликта, и застигнутые врасплох сильные мира сего теперь гадали, во что выльются им британские проблемы.

Самое обидное, так хорошо все начиналось! Война где-то на краю света, на самой границе соприкосновения зон интересов практически всех великих держав и кучи государств второго плана, вроде САСШ или Аргентины. Удобное место — с одной стороны, как бы не повернулось дело, за рамки локальной драчки ситуация не выйдет, с другой же — места почти цивилизованные, всегда можно контролировать процесс. Ну а дальше — дело техники. У одних есть желание максимально ослабить конкурента, великую континентальную империю, взявшую курс на индустриализацию и стремительно развивающуюся. Другие хотят впарить этой самой империи залежалый товар и крупно при этом заработать. Третьим охота, чтобы имперский флот оказался подальше от мест, где он способен реально влиять на судьбы мира… В общем, интересы имелись у всех, а значит, никто не протестовал. Правда, некоторые, которым было не отвертеться без ущерба для репутации, делали вид, что протестуют, но все это формальность, реальных последствий не несущая. Главный (ну, или считающий себя таковым) игрок — Британия — в хорошем темпе вооружает маленькую, но гордую страну, натравливает ее на зарвавшегося конкурента и, одновременно, стрижет с войны купоны. Остальные, не вкладываясь, блюдут свой интерес и зарабатывают свою копеечку. И лишь Российская Империя имеет проблемы. Правда, решаемые — в том, что она рано или поздно раздавит японцев, никто не сомневался. Все же ресурсы, численность населения, золотой запас, в конце концов, несопоставимы. Да и русские хоть и варвары, но все же белые люди, а любой белый стоит трех желтомордых макак, это все знают. Словом, ничего страшного, речь идет лишь о том, чтобы осадить зарвавшегося коллегу по клубу великих держав, а не перекраивать мировой порядок. О неизбежных для любой войны человеческих жертвах никто, естественно, не думал — издержки, не более того.

Тщательно срежиссированный и вроде бы неплохо продуманный спектакль пошел не так изначально. Для начала японцы ухитрились с блеском перехватить инициативу и фактически выиграть тем самым первый этап войны. Разумеется, не так, как это принято у цивилизованных народов, напав без объявления войны, но ведь они же только-только вылезшие из средневековья обезьяны, это понимать надо! Так что некоторый отход ситуации от заданных кукловодами рамок был воспринят как обычная накладка. И потом, русские ведь тоже хотели просто прийти и утопить японский флот в их портах, как великий Нельсон, возможно даже, как и он, не ставя противоположную сторону в известность. Что позволено истинному европейцу — то не положено делать русскому варвару. И потому случившееся британцы (а вместе с ними и остальные) с некоторым злорадством восприняли как наказание для русских. Ничего, пускай лишний раз понервничают.

Впрочем, очень быстро все вернулось во вполне предсказуемое русло. Даже лишившись нескольких кораблей, русский флот в нескольких коротких стычках заставил японцев себя уважать — несмотря на численное и некоторое качественное преимущество узкоглазых, добиться успеха в открытом бою они не смогли. Соответственно, и те, кто намерен был на этой войне заработать, успокоились.

Тем не менее, японцы, раз захватив инициативу, не намерены были ее отдавать. Помимо хорошего флота, они имели, как оказалось, весьма приличную армию, которая смогла потеснить русских, взять в блокаду их главную базу на Дальнем Востоке, а позже и вовсе, пользуясь там, что противостояли ей далеко не лучшие части русской армии, развить успешное наступление вглубь подконтрольной России территории. Русский флот, оставаясь запертым в Порт Артуре, не мог активно влиять на ситуацию. Чаша весов качнулась в сторону Японии, и стало ясно — Россия войну проигрывает, пора менять ставки.

И вот теперь, когда все уже приняли новые расклады, ситуация вновь сменилась, причем резко. По крайне противоречивой и неполной информации, идущей с театра боевых действий, стало ясно — русские что-то придумали. Во всяком случае, японский флот понес серьезные потери. Насколько серьезные, пока неясно (хотя британские военные советники, присутствовавшие при японском флоте, докладывали о гибели нескольких броненосных крейсеров, это посчитали явным преувеличением), однако тот факт, что русские нанесли удары по военным базам на территории Японии, заставлял насторожиться. И японцы вдруг стали осторожничать. Вдобавок, исчезли несколько кораблей разной национальной принадлежности, сорвались графики перевозок японской армии… Наступление застопорилось, акции госзайма Японии моментально упали в цене, рынок разом просел. И, как вишенка на торте, резко возросла стоимость страховок на морские перевозки. Экономика Японии пока не начала коллапсировать, но уже ощутимо затрещала, а вместе с ней оказались под угрозой интересы людей, которые вложили деньги в эту войну. Возникал серьезный вопрос — что же там, черт побери, происходит? И как делать инвестиции? На кого ставить? А деньги-то уже вложены, и потерять их можно легче легкого. Словом, финансовый люд заволновался, и получившаяся буря в стакане воды грозила затопить и утянуть с собой очень многих.

Финансовые круги никогда не существуют в отрыве от политики, и всегда имеют влияние на тех, кто стоит во главе государства. Когда тайное, когда явное, но это влияние незримо присутствует всегда, и любые решения президентов и премьеров так или иначе направлены на укрепление влияния тех, кто платит. Теоретически лишь абсолютная монархия имеет шанс вырваться из-под плотной опеки финансовых воротил, но, как показывает практика, это происходит очень редко. Ведь у каждого самодержца есть окружение. Короля играет свита, а она в деньгах тоже заинтересована. Вот и получается, что миром правят деньги, а деньгами те, у кого они есть. И потому неудивительно, что по мановению бровей этих людей завертелись невидимые шестеренки, и разведки всего мира переключили свое внимание на Дальний Восток. И тут вдруг выяснился маленький, но довольно неприятный нюанс: удаленность театра военных действий от Европы довольно сильно мешала работе. Проще говоря, серьезных агентов в столь отдаленном и малоперспективном регионе ни у кого не оказалось. Приходилось срочно перебрасывать новых людей, а ведь им, помимо прочего, требовалось войти в курс дела, залегендироваться… Словом, проблем хватало. А тут еще и в качестве связи только телеграф, что работу отнюдь не облегчало. Плюс неизбежная конкурентная борьба, и, хотя рыцари плаща и кинжала уже давно выработали по отношению друг к другу определенную этику поведения, все равно случился ряд прискорбных инцидентов, и ситуацию данное обстоятельство отнюдь не разряжало.

Не в лучшем состоянии оказались и разведки стран, расположенных на противоположной стороне земного шара. Теоретически они располагались ближе к театру военных действий, но практически их эмиссарам, чтобы добраться до места событий, пришлось бы пересекать охваченный войной океан. А сообщение уже было всерьез нарушено, и редко кто из капитанов рисковал отправиться в те неспокойные воды. Пропавших кораблей оказалось не так и много, но слухи многократно преумножали их число, и страх витал над морем. Липкий, буквально физически ощутимый, он оказался куда более страшным оружием, чем корабельные пушки…

На фоне происходящего странными выглядели два момента. Во-первых, резко активизировалась разведка самих русских, причем ее деятельность была направлена не против Японии. Там возможности любой европейской страны выглядели убегающе малыми, а уж русских-то, да во-время войны… Нет, русские вынюхивали что-то другое, причем действовали на редкость бессистемно, словно и сами не знали, чего ищут. Во-вторых, удивительной выглядела пассивность русского флота. Британские наблюдатели исправно докладывали: Тихоокеанская эскадра сидит в Порт Артуре, потихоньку ремонтируется и даже не пытается вырваться из мышеловки. А что? Сидение вполне комфортное, с суши крепость не штурмуют — японские войска, оставшись без подкрепления и боеприпасов, не имеют сил для решительных действий, а потому намертво закопались в землю. С моря тоже никаких решительных действий, не приносящие решительных успехов дуэли миноносцев на подступах к крепости не в счет, к ним уже привыкли, дело житейское. Словом, классический позиционный тупик, в котором время играет на стороне русских — балтийские корабли уже в пути… Владивостокский отряд крейсеров, хотя и не блокирован, тоже не предпринимает каких-либо активных действий. Ну да в этом случае такое сидение предсказуемо и оправдано — как сообщает разведка (а шпионами всех мастей и национальных принадлежностей Владивосток буквально кишел, иногда создавалось впечатление, что иностранных агентов в нем больше, чем местных жителей), корабли из последнего рейда вернулись изрядно потрепанными, а один из крейсеров не вернулся вовсе. Так что сейчас броненосные крейсера все еще латали дыры, «Богатырю» никак не могли привести в порядок разорванное на камнях днище, и лишь миноносцы периодически выбирались в море, не встречая, правда, врага — окрестные воды словно вымерли.

В то же время — и об этом разведчики всех стран докладывали с редким единодушием — сухопутная группировка русских войск быстро наращивалась. Пользуясь временной паузой, военный министр Куропаткин буквально вытрясал из метрополии все новые и новые подкрепления, и это были уже не слабо подготовленные территориальные части. Нет, сейчас к театру военных действий отправлялись подразделения, обычно расквартированные вблизи западных границ империи, и предназначенные в случае гипотетической войны с европейскими державами встретить именно их. Естественно, они имели совсем иной уровень подготовки, нежели те, что противостояли японцам ранее. Правда, тому, чтобы обрушить на дерзкого восточного карлика всю мощь империи мешали все те же европейские «партнеры», активно зашевелившиеся и начавшие маневры войсками у границ. В свете этого совсем уж оголять их было нежелательно, и вместо ударного кулака на Дальний Восток отправлялись отдельные части, но все равно, впервые, пожалуй, с начала войны у Куропаткина появилось не только количественное, но и качественное превосходство над противником, а заодно и время, чтобы подготовиться к дальнейшей войне. Ситуация, с точки зрения всего мира, пошла вразнос…

А тем временем виновник этого безобразия, одинокий русский рейдер, тихо и скромно растворился на просторах Тихого океана. Те, кто находился на его мостике, хорошо понимали, что сила их отнюдь не в толщине брони и не в мощи орудий. То и другое у противника тоже имеется, и в куда большем количестве. Нет, сила их сейчас в скорости и непредсказуемости. Пока их корабль не обнаружен и не идентифицирован, он остается угрозой коммуникациям противника. Как только его найдут и смогут понять возможности, то варианты противодействия разработают сразу же. Того кто угодно, но не дурак, и недооценивать его смерти подобно. Именно поэтому «Рюрик» пока затаился, берег ресурсы орудий и механизмов, готовясь к будущим свершениям. Несомненно великим, иначе и начинать не стоило.

Еще адмирал Эссен, равно как и капитан первого ранга Бахирев понимали, что пока что смогли дать России лишь краткую передышку. Несколько потопленных транспортов — это, по большому счету, всего лишь комариный укус. По меркам стремительно выходящей за рамки локального конфликта войны — так, мелочи, ничего серьезного. Тоннаж, конечно, не бесконечный и даже не резиновый, но кораблей у Японии еще хватает. Другое дело, теперь их придется отправлять под серьезной охраной, и это отрицательно скажется на ресурсе механизмов броненосцев, однако данный факт японский флот стерпит. В отличие от «Рюрика», кораблям Страны Восходящего Солнца есть, где ремонтироваться. Армия и флот противника от замедления перевозки людей и вооружения потеряют в мобильности, это очень плохо, но, опять же, пока терпимо. И даже разрушенные порты мало что меняли в раскладах — по большому счету, это мелкие, второстепенные базы, и влияние их на ход боевых действий тоже второстепенное. Словом, надо было подождать, чтобы пауза от их прежних действий полностью выработала свой эффект, а потом продлить ее чем-то еще более громким. Чем? А вот это еще предстояло решить и, желательно, не ошибиться, а пока что «Рюрик» стоял в бухте Ллойда, и ему по мере возможности чистили днище и приводили в порядок механизмы — в следующий бой следовало идти максимально подготовленными.

Зато вспомогательные крейсера веселились на вражеских коммуникациях по полной программе. Правда, «Херсон» с его ремонтной базой остался задействован в ремонте. И вообще, Эссен не жаждал отпускать корабль снабжения в море, во всяком случае, без прикрытия со стороны броненосного крейсера. Крайний поход наглядно продемонстрировал, насколько велик риск для этого корабля. Остался в бухте и «Енисей», изувеченный в том бою до неузнаваемости. Сейчас его спешно латали, однако, наверное, проще было бы снять с него орудия и вооружить ими другой корабль. Загадкой оставалось, как он вообще смог дотянуть до импровизированной базы. Однако и без этой парочки было, кому повоевать. «Волга», на которую поставили новые шестидюймовки взамен разбитых в бою с «Синано-Мару», и максимально быстро отремонтированный «Морской конь» в сопровождении двух миноносцев вышли в рейд. Все же и британцы, и американцы, случись нужда, работать умеют, а костяк экипажа «Морского коня» составляли как раз они. И корабль свой нежданные союзники или, точнее, подельники изучили куда лучше, чем русские моряки недавние японские трофеи. Вот и смогли привести его в порядок быстро и достаточно качественно — блеск возможных прибылей от каперства застилал им глаза и стимулировал на ударный труд эффективнее любого надсмотрщика.

Третьим большим кораблем в их компании стал трофей из Дальнего. Бывший японский лайнер избавили от груза и вооружили по образу и подобию «Херсона» трофейными шестидюймовками. Построенный на верфях Сан Франциско, корабль был в состоянии уверенно держать шестнадцать узлов и обладал дальностью плавания, сравнимой с любым крейсером. В результате эскадра получилась достаточно грозная, хотя, конечно, экипажу «Днепра», так по уже сложившейся традиции назвали новый рейдер, осваивать его предстояло в бою и походе. Равно как и экипажам трофейных миноносцев, впрочем, хотя за этих сорвиголов Эссен был как раз спокоен. Лейтенант Иванов, ставший командиром отряда легких сил, людей набрал себе под стать, и гонял подчиненных в хвост и в гриву. К тому же, патрульная служба повисла на миноносцах, и в результате корабли по очереди находились в море. Осунувшийся лейтенант просто перебирался с миноносца на миноносец и практически не возвращался на базу. Вымотался он до предела, зато и подготовился настолько хорошо, насколько это вообще оказалось возможно.

Однако от зоны боевых действий эскадра держалась на почтительном удалении. Вместо того, чтобы перехватывать корабли с войсками, вспомогательные крейсера начали искать добычу заметно южнее, в целях конспирации игнорируя даже возможность охоты поблизости от базы. Вдали от зоны боев не было опасности нарваться на боевые корабли противника, зато транспорты ходили непуганые. Не все ли равно, где брать за жабры посудины под японским флагом? Единственно, существовала опасность, что их присутствие обнаружит какой-нибудь нейтрал, но для маскировки корабли, в нарушение всех международных норм, шли под коммерческими флагами. Установленные на палубах орудия прикрыли специально для этого сделанными деревянными щитами, которые, помимо этого, изменяли внешний вид кораблей и затрудняли их идентификацию. Ну а миноносцы, замаскировать которые не получалось из-за характерных размеров и силуэтов, просто держались до поры чуть позади больших кораблей. Благодаря этим нехитрым мерам действия эскадры так и остались тайной для британцев, активнее других ищущих причину внезапных проблем. В течение недели было захвачено четыре японских транспортных корабля, еще один, в трюмах которого не оказалось ничего ценного и, вдобавок, с практически пустыми угольными ямами, потоплен подрывным зарядом, а его экипаж взят в плен. Можно было, в принципе, продолжить охоту, благо автономность кораблей позволяла, но урезанный состав команд делал захват призов крайне сложным, к ним не из кого было формировать экипажи, а против того, чтобы переводить снаряды и просто топить японцев восстали меркантильные человеческие натуры. За не такое уж долгое время русские моряки и казаки успели проникнуться мыслью, что каждый японский корабль, если правильно подойти к вопросу, несет им в клювике денежку, и отношение к транспортам стало каким-то даже трепетно-бережным. В общем, эскадра повернула назад, и участники действа даже не узнали, что благодаря их рейду страховые сборы поднялись еще на десять процентов, пододвинув и без того балансирующую на грани между проблемами и пропастью японскую экономику еще на шажок ближе к катастрофе.

А потом они разделились. Вспомогательные крейсера продолжили свой путь, а миноносцы отправились в самостоятельное плавание. У них имелось еще одно задание, не столь героическое, в идеале вообще без грома орудий, но при этом не менее важное, чем захват трофеев.

Бухта Ллойда. Утро

— Вы идиот, молодой человек!

Адмирал Эссен, в отличие от Бахирева, как правило следил за речью, хотя, разумеется, ругаться умел виртуозно. Специфика службы, ничего не поделаешь. Однако умение материться едва ли не на десятке языков Николай Оттович за особое достоинство не считал, и даже сейчас, будучи в сильнейшем раздражении, не позволил себе сорваться на нецензурную брань. Тем не менее, попавшему под раздачу мичману хватило и этого. Севастьяненко стоял, опустив голову, и чувствовал себя, как оплеванный. А все из-за непродуманных действий. Ну зачем, зачем он, спрашивается, пошел на поводу у этих сухопутных молодчиков? Вот и получает сейчас на орехи за всех, ибо он — командир. Стало быть, его очередь первая и за наградами, и за наказанием. И единственный плюс — то, что он все равно считал свои действия верными. Ну и тот факт, что с миноносца его все-таки не сняли, что оставляло надежду на благополучный исход.

Наконец, закончив драить подчиненного с песочком, Эссен отпустил его отдыхать и приводить в порядок корабль, а сам, налив небольшую, как выразился бы их доктор, гомеопатическую порцию коньяка, выпил его одним глотком. Ослабил давящий на шею ворот, устало опустился в кресло:

— Ну вот скажи, Михаил Коронатович, почему любой сопляк считает себя умнее адмирала?

— Себя вспомни, — развалившийся в кресле Бахирев щурился на солнце, как огромный кот, и казался совершенно довольным жизнью. — Все мы в этом возрасте склонны к авантюрам.

— Но всему же есть границы!

— Во-первых, понимание этого факта приходит с возрастом, — наставительно поднял кверху палец командир «Рюрика». — Во-вторых, мы с тобой, как ни крути, тоже перешагнули все и всяческие границы. В-третьих, задание он все-таки выполнил и, в-четвертых, ты и сам все это понимаешь, иначе давным-давно снял бы его с миноносца к чертовой матери.

— Да все я понимаю. Только вот как дальше быть с этими пиратами даже представить не могу.

— А что делать? Кому сейчас легко? И потом, если держаться, как ты говоришь, границ, мы ничего не добьемся. Вспомни, как было в ту войну, и чем все это кончилось. А эта бойкая молодежь, что рано или поздно обязательно придет нам на смену, добьется большего. Кстати, еще и потому, что на границы им плевать. Нет, адмирал, мальчишка, я считаю, действовал правильно. Разнос, конечно, ты устроил не зря, иначе совсем из-под контроля выйдут, но большего наказания он не заслуживает. И потом, честно признайся, разве ты не хотел бы сделать то же самое?

Эссен скрипнул зубами. Не сдержался — в этом вопросе его перекашивало до сих пор, и от воспоминаний о позоре плена было никуда не деться. Равно и о том, кто, в сущности, явился его причиной. Хотя, честно говоря, и сами хороши были — толпа офицеров, генералов, адмиралов. Могли бы в два счета арестовать не справившегося коменданта и попытаться все исправить. Не сдюжили, не нашлось своего Наполеона. И все же первая скрипка в том оркестре предателей была установлена и объективно, и общественным мнением, пускай и постфактум. Но убивать Стесселя… До этого он не додумался бы даже в страшном сне. А мальчишка с погонами мичмана решил вопрос быстро и радикально. Пускай и с чужой подсказки, однако же неприятия у него такой подход не вызвал. И как быть в подобной ситуации?

В общем, крыть пока что было нечем. Раздраженно засопев, адмирал дернул плечом, отвернулся и принялся обозревать бухту. Нельзя сказать, что ее вид производил эстетически неповторимое впечатление. Обычный диковатый залив, набитый сейчас кораблями различной степени потрепанности. Потенциально бешеные деньги, которые в скором времени могут превратиться в металлолом. Тоже задачка. Если человек Стюарта не вернется в ближайшее время, многое придется начинать фактически с нуля. А вернется ли он, зависит, помимо прочего, еще и от того, приведут ли они в порядок «Стерегущий».

Впрочем, как раз с этим особых проблем не намечалось. С чуть покачивающегося на волнах миноносца, пришвартованного к борту «Херсона», доносились даже отсюда слышимые разговоры моряков, которые в нецензурной форме делились своим мнением по поводу его состояния. Все это перемежалось бодрым лязгом металла, и Эссен, слыша такое забористое сочетание звуков, усмехнулся — если работа сопровождается с изощренными комментариями, значит, она будет сделана. Вот если бы слышались только матюги или только унылый железный лязг — тогда да, это показатель, что люди работают без души, а стало быть, и хорошего результата ждать не приходится. Ну а как сейчас — это хорошо…

А еще лучше то, что люди не предавались праздности. Более того, даже не подумали об этом. Миноносец вернулся поздно вечером, притащив, вдобавок, трофейный корабль с грузом металла, а утром его команда в полном составе уже занималась ремонтом. Не только не попыталась спихнуть это тяжелое и неблагодарное занятие, но и не отправилась в полном составе на берег. Эссен с пониманием отнесся бы, если бы день, а то и два команда миноносца провела на берегу, усиленно эксплуатируя походный бордель, потребляя алкоголь, да и просто отдыхая. Но нет, командир сказал «надо», и матросы даже не думали роптать. Вечером, конечно, двинут на отдых, но пока что даже на берег сходить не помышляют, вкалывают, как проклятые. Стало быть мичман, несмотря на молодость, сумел заслужить их уважение, а это дорогого стоит. Наверняка сейчас отправится на свой корабль, лично руководить процессом. Если нет, то грош ему цена, но — не тот случай, уж в чем, в чем, а в людях Эссен разбирался.

Словно в доказательство его мыслей, в поле зрения появился шустро идущий в сторону миноносца ялик — командир «Стерегущего» спешно возвращался на свой корабль. Из мальчишки с амбициями быстро вырастал храбрый и честолюбивый офицер, а ведь в будущем именно таким, как он, придется вести в бой флоты. Адмирал тяжело вздохнул. Вот ведь еще проблема… Как передать свой опыт молодым, и при этом не задавить в них инициативу, не сделать свои выводы догмами, которые в будущем станут мешать. Проклятие, будто других дел мало!

«Стерегущий» подготовили к бою и походу всего за три дня, причем большая часть времени ушла на то, чтобы перебрать механизмы и отчистить котлы. С остальным было проще — конструкция миноносца откровением не являлась, заурядный плод кораблестроительной науки, максимально упрощенный и достаточно ремонтопригодный. Все же создатели этого кораблика хорошо понимали, что во время войны не всегда есть возможность поставить корабль в док, когда-то придется ремонтироваться и в море. Сейчас простота заложенных в миноносец технических и конструктивных решений пришлась очень кстати.

С заделанными дырами миноносец стал выглядеть несколько более неряшливо, чем обычно, однако камуфляжная окраска сгладила этот эффект. Орудие взамен выбитого среди трофеев нашлось и на место встало без проблем. Вдобавок, умельцы с «Херсона», у которых, как всегда, чесались руки что-нибудь улучшить и переделать, малость улучшили принудительный наддув котлов — все же за их плечами был опыт, более чем на десятилетие превосходящий таковой у проектировщиков и строителей миноносца. Вообще, русская традиция все подряд переделывать и улучшать на коленке часто оказывалась чревата проблемами, но не в этом случае. Лишние полтора узла хода, которые добавились у «Стерегущего», можно было только приветствовать, в бою они наверняка окажутся весьма кстати.

А потом вновь океан, невысокая волна, которую легко рассекает острый нос боевого корабля, и сигнальщики, обозревающие горизонт — нет ли где дыма. Боевому кораблю противопоказано слишком долго стоять в уютной гавани, он создан для другого. Стихия миноносца — погоня и бой, короткий и яростный. Для чего-то другого он мало приспособлен, в первую очередь из-за сравнительно небольших размеров и отсутствия даже намека на броню, но во многих случаях эта морская кавалерия двадцатого века оказывалась незаменимой и способна была на многое. Порой миноносцам удавалось то, перед чем пасовали и могучие утюги-броненосцы, и овеянные ореолом романтики крейсера. Только вот конкретно в этом походе от боя требовалось уклоняться всеми возможными способами, миссия «Стерегущего» была совсем иной.

Правда, сейчас поход к Вейхайвею дался Севастьяненко легче, чем в прошлый раз. Во-первых, идти знакомым маршрутом, по уже проложенному однажды курсу, значительно проще, чем красться по нему впервые. Во-вторых, тогда у него под рукой имелась кое-как сколоченная команда. Ну, не кое-как, но все же опыта совместного плавания у них было не так и много, а сейчас экипаж миноносца проверен боем и походом. Люди научились работать, как единое целое, знают каждый винтик «Стерегущего», а своего помощника мичман успел хоть немного обучить разбираться в штурманском деле. Не блеск, конечно, однако для плавания в ограниченном театре сойдет. Так что теперь, пускай он и спал вполглаза, но все же СПАЛ! А не держался сутками на кофе и не выключался от усталости прямо в рубке своего корабля. И, что характерно, пускай даже погода в этом походе была куда хуже, чем в прошлый раз, никого уже наизнанку у борта не выворачивало — привыкли.

Они успели в срок. Тем, кто ожидал миноносец, даже не потребовалось сидеть обговоренную неделю — всего-то пять дней. Обмен световыми сигналами, ялик к берегу и обратно, и вот на борт миноносца уже поднимаются трое. Один — старый знакомый, второй помощник капитана на «Морском коне», он же племянник Стюарта. Неудивительно, что он же и доверенное лицо английского капитана, без зазрения совести переквалифицировавшегося в пираты. Привычно легко взлетел по трапу… Впрочем, чего тут подниматься-то, борта миноносца низкие, по сравнению с тем же «Морским конем» смотрятся едва ли не смешно. Оглянулся вокруг, даже в полумраке скудно освещенной палубы легко узнавая знакомые лица, довольно осклабился:

— Здравствуйте, Алекс!

— И вам не болеть, Дик.

Англичанин искренне рассмеялся — понимать специфический русский юмор он научился почти сразу. Да и вообще, нормальный был парень, одногодок Севастьяненко, без намека на присущее многим британцам снисходительное презрение к морякам других наций. Возможно, по молодости еще не набрался цинизма, возможно, благодаря тому, что большую часть времени проводил в скитаниях по свету, а может, просто виной всему легкий и незлобивый характер. Ну и дело знал хорошо, во всяком случае, штурманом был грамотным. В общем, с Севастьяненко они еще по дороге сюда легко нашли общий язык, и командир «Стерегущего» действительно рад был его видеть.

— Как сходили? — поинтересовался британец, поднимаясь на мостик и протягивая мичману руку. — Как поохотился?

— Тяжело… Но здорово, — Севастьяненко стиснул руку Дика, с чувством тряхнул ее. — Кончится война — приглашу тебя на медвежью охоту. Тебе понравится, честное слово.

— Заметано, — британец вновь рассмеялся. Русским он овладел уже достаточно, чтобы понимать и использовать даже такие, не самые распространенные слова. Севастьяненко только кивнул, его внимание уже переключилось на тех, кто поднялся следом за британцем и теперь стоял на палубе миноносца в окружении русских моряков.

А посмотреть там было на что. Более разных людей, чем эта парочка, достаточно сложно представить. Один — невысокий, почти на две головы ниже всегда отличавшихся статью русских матросов китаец. В талии он раздался так, что, казалось, окружность, в которую можно вписать эту тушу больше его роста. Европейский костюм, такой, словно его хозяин собрался не в опасное плавание, а как минимум на королевский прием, сидел на китайце, словно рухнувший с неба сдувшийся воздушный шар. Хорошенько промоченный шар, надо отметить. Мичману показалось, что он видит перед собой огромную узкоглазую жабу.

Его спутник выглядел европейцем, но, похоже, с примесью другой крови. Может, китайской, может, индийской, а может, и еще какой. Севастьяненко в этом совершенно не разбирался, да и рассмотреть сейчас в подробностях было затруднительно. Темно… Ну да вряд ли в его родне могли затесаться китайцы — все же росту этот человек оказался куда выше среднего, притом что азиаты народец мелковатый. Одет он был проще — в обычную для моряка одежду, не столь респектабельную, но весьма удобную и непромокаемую. Так что от ночного холода не дрожал, в отличие от спутника, которого не спасал даже толстый слой подкожного жира.

— Это…

— Не стоит, — Севастьяненко повернулся к англичанину. — Мне совершенно неинтересно, кто они. Все равно вести переговоры дело адмирала, а мы так, извозчики.

— Противно? — Дик понимающе усмехнулся. — Мне тоже с варварами дело иметь претит.

Мичман безразлично пожал плечами, махнул рукой, и пассажиров увели. Путь к базе им предстояло жить в тесной каюте, но все же это лучше, чем ничего. В конце концов, эта парочка и, возможно, те, кто стоит за ними, хотят заработать на русских моряках хорошие деньги. Ну а за так ничего не дается, так что терпите, господа…

На этот раз тихо уйти не удалось. Слишком долго провозились с рейсом до берега и обратно, и потому, когда миноносец, наконец, лег на обратный курс, уже практически рассвело. И, словно по закону всемирной подлости, со стороны открытого моря вынырнули два британских миноносца. Очевидно, для них вид чужого корабля оказался столь же неожиданным, как и для русских моряков. Во всяком случае, шли они экономичным ходом и, судя по дыму из труб, машины не насиловали. Конечно, их было двое, что, даже с учетом модернизации русского корабля, давало им преимущество в бою — пускай сейчас каждый из них уступал ему в огневой мощи, но вместе они были сильнее. Да и просто чтобы утопить два корабля надо больше снарядов, чем для одного, так что шансы у британцев имелись неплохие. Однако сразу огня патрульные корабли не открыли — наверное, их смутили знакомые обводы «Стерегущего», все же корабль британской постройки, возможно даже, сошедший с одних стапелей с этой парочкой. В тонкости Севастьяненко не вдавался, но отпущенное ему время использовал на всю катушку. И корабль не подкачал.

Миноносец рванулся вперед, как застоявшийся конь. На его стороне были модернизированные котлы, недавно отчищенное днище и заранее поднятое до предела давление пара. Севастьяненко решил, что пока они лежат в дрейфе, его надо поддерживать — пускай это приведет к перерасходу топлива, но, случись нужда, «Стерегущему» проще будет набрать ход. Так, в принципе, и произошло. Британцы среагировали слишком поздно, когда корабль со знакомыми обводами, но без флага, уже шел на двадцати семи узлах и продолжал разгоняться. Миг, и он проскочил мимо патрульных кораблей. Их снаряды прошли далеко за кормой, а затем «Стерегущий» оказался в пределах досягаемости только их кормовых орудий, легких и не слишком дальнобойных. Выстрелы ему вслед, конечно, были сделаны, но без особого успеха — попасть с палубы раскачивающегося на волне миноносца в скоростную малоразмерную цель можно разве что случайно. Один из снарядов, правда, жутковато прошелестел над палубой миноносца, однако этим все и ограничилось. Русские не отвечали, этого еще не хватало. Севастьяненко очень хорошо понимал разницу между одураченными лейтенантами и оскорблением всему британскому флоту. Сейчас, если что, все можно списать на случайность, однако боя со своими кораблями британцы не простят, из кожи вон вывернутся, чтобы отомстить, а значит, злить их лишний раз пока не стоило.

Тем не менее, англичане, народ, при всех их недостатках, храбрый и упорный, попытались догнать беглецов. Вот только преуспеть в этом предприятии им было не суждено — во-первых, пары в котлах поднимаются не мгновенно, и перейти с экономичного хода на самый полный сразу же просто не получится, а во-вторых, развернуть миноносец, хотя он и считается маневренным, не так-то просто. Вдобавок ко всему, «Стерегущий» уходил на восток, и лучи медленно поднимающегося солнца били в глаза британским артиллеристам. Бортовые залпы миноносцев без ущерба для противника растаяли где-то в океане, глуша ни в чем неповинную рыбу, и русские ушли. Гнались за ними часа два, однако британцы, помимо всего остального, не были фанатиками и не стали выворачиваться наизнанку и зря жечь уголь. Тем более, войны их страна официально ни с кем сейчас не вела, и с точки зрения морского права, преследование чужого корабля в открытом море выглядело, мягко говоря, сомнительно. Быстро убедившись в том, что держать ход, сравнимый с нарушителем спокойствия, им не по силам, патрульные миноносцы отвернули. А русские кочегары еще некоторое время кидали в топку кардиф, уводя корабль все дальше от этих опасных вод — не тот был момент, чтобы экономить уголь.

Больше приключений в том походе на их долю не выпало, и нельзя сказать, чтобы экипаж «Стерегущего» был этим расстроен. Все же люди изрядно устали и хотели вернуться на базу как можно скорее. Пускай даже база эта просто бухта на Богом забытом острове. А из всех удобств там разве что наскоро возведенные казармы на берегу. Пускай так, но моряку все равно требуется время от времени видеть берег не только в бинокль и чувствовать под ногами твердую землю. Это несколько сглаживается на широких палубах броненосцев, но миноносникам с их вечной скученностью приходится тяжко. А ведь они еще с прошлого похода толком не отдохнули. Так что по поводу отсутствия грома орудий никто особо не расстраивался, а сигнальщики обшаривали горизонт с удвоенным рвением, дабы так и продолжалось. Пару раз они замечали дым на горизонте, и «Стерегущий» тут же уклонялся от возможной встречи. Пассажиры тоже сидели в своей каюте тихо, не стремясь к общению. Словом, плавание прошло спокойно.

Самое большое удивление мичман Севастьяненко испытал, когда его корабль вошел бухту. Просто когда не узнал «Рюрик». На том месте, где еще недавно стоял красавец-крейсер, гроза и ужас здешних вод, сейчас громоздилось унылое и несуразное убожество корабельной архитектуры. Командиру «Стерегущего» потребовалось несколько минут, чтобы понять — крейсер попросту замаскирован. Фальшивые надстройки из досок и парусины, выкрашенные все теми же ломанными линиями, не дающими взгляду зацепиться за что-то конкретное, полностью искажали его силуэт. Даже борта оказались прикрыты. Орудийные башни тоже… Словом, принять «Рюрика» можно было за что угодно, но только не за то, чем он был на самом деле. Похоже, отцы-командиры проявили смекалку и изрядно расстарались, чтобы гости так и остались в неведении по поводу того, с кем имеют дело. И, словно в доказательство, с борта «Морского коня» отсемафорили, чтобы миноносец швартовался к их борту. Все правильно, к «Рюрику» чужаков никто и близко подпускать не собирался. Так что, если Дик не проболтался — а он не проболтался, от этого зависели его жизнь и количество золота в его карманах — секрет «Рюрика», а главное, его возможности еще некоторое время останутся нераскрытыми.

Для гостей спустили трап, и мичман готов был поклясться, что видит там, наверху, самого Бахирева. Наверное, прибыл, чтобы контролировать ход переговоров. Однако сейчас ему было не до того. Высадив пассажиров, миноносец немедленно отвалил от борта парохода и двинулся к замершему у бревенчатого причала «Херсону». Когда они выходили отсюда, на причал не было даже намека — народ обустраивался на глазах, и Севастьяненко подумал, что, наверное, жалко будет покидать эти места, уже ставшие привычными и обустроенными. Впрочем, думать о глобальном — не его дело, на то адмиралы есть, а его, мичмана Севастьяненко, задача, чтоб миноносец был в идеальном состоянии да экипаж сыт-обут-одет и готов выполнить любой приказ в любое время. Так что сейчас — профилактика механизмов, затем обед на берегу со свежими продуктами, взятая с собой в дорогу солонина уже набила на зубах оскомину. Ну а потом к девкам, к девкам!

Кстати, местные «дамы» тоже были весьма ничего. Не столь утонченные, правда, как гейши из трофейного борделя, но многие очень симпатичные. Пока молодые, естественно. В сочетании с восточным колоритом это добавляло им некую изюминку. Вдобавок, русские моряки на острове пользовались определенной популярностью — во-первых, они выглядели куда представительнее мелковатых аборигенов. Все же если разница в росте на две головы, это дает ее обладателю значительные преимущества. Ну а во-вторых, остров этот Япония присоединила недавно, и отнюдь не мирным путем, так что среди мужчин наблюдалась значительная убыль и нехватка численности. Против природы, как говорится, не попрешь, и освободившуюся нишу, что закономерно, заняли русские. Количество романов на берегу почти сразу перевалило все мыслимые пределы, и офицеры уже давно махнули на них рукой. Это уже послужило причиной нескольких драк, но до смертоубийства не доходило. Да и вообще, происходящее больше смахивало на деревенские потасовки, где вначале долго и с чувством машут оглоблями, а потом все вместе, и победители, и побежденные, идут пить водку. Ну, или местное дрянное вино, благо его имелось в избытке. Для моряков, большая часть которых выходцы из деревень, такие расклады оказались вполне понятными и даже привычными, так что в местные реалии русские вписались без особых проблем.

Увы, покой нам только снится. Экипажу «Стерегущего» удалось отдохнуть чуть больше суток, а потом — снова океан, и Севастьяненко подумал даже, что скоро рейды к Вейхайвею станут для него привычны, как будто он водит в регулярные рейсы какой-нибудь трансатлантический лайнер. А с другой стороны, резоны командования ему были насквозь понятны. Все же он в плане таких походов самый опытный из командиров кораблей. Плюс ко всему, его «Стерегущий» оказался единственным миноносцем, который был под рукой. Отряд лейтенанта Иванова еще попросту не успел вернуться. Кстати, узнав о том, что у бывшего командира «Херсона» теперь под командованием два миноносца, Севастьяненко одновременно искренне порадовался за коллегу-черноморца и испытал некоторые опасения. Все же если минные силы оказываются под командованием этого, без сомнения, храброго и авантюристичного, но в то же время тяжелого в общении человека, то ему, Севастьяненко, придется тяжело. Под командира, тем более молодого, надо подстраиваться. А делать это мичман по молодости не умел и не любил, тем более под того, кто сам возрастом превосходит его на неполных три года. Сам, будучи командиром корабля, понимал необходимость соблюдения субординации, и был от этого не в восторге. Однако Эссен успокоил молодого офицера, сообщив тому, что в состав отряда «Стерегущий» не войдет, а остается в его прямом подчинении. Новость во всех смыслах приятная, так что в море Севастьяненко выходил в приподнятом настроении.

Бухта Ллойда. Две недели спустя

Жара стояла неописуемая. Солнце будто решило отыграться за предыдущие дни, когда оно скуповато освещало эти места, предпочитая большую часть дня прятаться за тучами, и врезало по морю не хуже двенадцатидюймового снаряда. В результате вода в бухте сияла, будто облитая сверху жидким серебром, а стальные борта кораблей накалились не хуже печек. Добавьте к этому практически полное отсутствие ветра, и станет понятно, каково было людям. Неудивительно, что на кораблях остался минимум народу, те, обойтись без которых никак не получалось. Большая же часть экипажей расположилась сейчас на берегу, ища прохлады в тени деревьев, и офицеры, кроме, пожалуй, самых ярых поборников дисциплины, занимались тем же самым. Разве что чуть в стороне, своей отдельной группой.

Хотя нет, не все. В стороне, скрытый от «Рюрика» бортами транспортных кораблей, звонко затрещал мотор. Похоже, у некоторых офицеров энтузиазм перевешивал даже желание воспользоваться испанским изобретением — сиестой — и подремать. Так что кое-кто из них, причем не только офицеры, но и кое-кто из матросов, сейчас трудились в поте лица. Нравы либерализовались стремительно, и нельзя сказать, чтобы Эссену это нравилось. Другое дело, и исправить это сейчас было сложно, а не можешь воспрепятствовать — возглавь. Истина старая, как мир, но от того не менее действенная. Или ты контролируешь процесс, или рискуешь, что он пойдет вразнос, а это чревато потерей боеспособности, чего допускать сейчас было никак нельзя.

А вот и источник шума и треска. На открытую воду, забавно переваливаясь на чуть заметных волнах, выкатилось странное чудо из реек и полотна. Интересно даже, такими волнами не раскачать и ялик, а этот монстр бултыхается так, что при одном взгляде на него даже опытный моряк рискует заработать приступ морской болезни. Расплата за высокий центр тяжести и общую неустойчивость конструкции, вот что это. Тем не менее, создателей данного чуда, похоже, не смутило бы, даже перевернись оно вверх ногами. Не так давно, кстати, уже переворачивалось, и что? Вернули в прежнее положение, перебрали мотор, высушили одежду и вновь готовы рисковать.

Мотор затарахтел сильнее, и аэроплан, точнее, то, что его создатели обозвали этим гордым словом, начал медленно разгоняться. Ну надо же, чуть ли не на коленке, воспользовавшись двигателем с катера и мастерской «Херсона», соорудили подобие авиационного двигателя, и теперь искренне надеются, что он заставит их этажерку летать. Ничего у них не получится…

Словно услышав мысли адмирала, мотор чихнул пару раз и замолк. Ну вот, что и требовалось доказать. В прошлый раз они пытались разогнать своего монстра против ветра, и в результате им удалось заставить его приподняться и даже пролететь не менее двух кабельтовых, а потом волна захлестнула поплавки, и машина… как это они называют? Скапотировала, вот. А без ветра они и вовсе не летают. Тем более в жару — то, что чем выше температура, тем сложнее взлететь, Эссен знал. Точнее, слышал как-то, но память у адмирала была не по-стариковски цепкой. А вообще, тут Эссен чуточку разочарованно вздохнул, жаль, конечно, что не получилось. Аэропланы для разведки весьма полезны. Он, конечно, моряк до мозга костей, но не ретроград. Хорошо помнит, чем кончилось неприятие адмиралами-марсофлотцами бронированных стальных утюгов. Отставанием и в технике, и, что самое главное, в тактике морских сражений. Так что лучше ошибиться, безуспешно рискнув внедрить что-то новое, чем погубить все, однажды от этого нового отказавшись. Прогресс не остановить, и тот, кто этого не понимает, рано или поздно отправится на свалку истории. Даже удивительно, что Эбергард, при всей его предусмотрительности, не запихнул в трюм «Херсона» пару нормальных моторов. Зато кое-что другое он туда положить не забыл, и теперь, чтобы все это богатство не осталось лежать мертвым грузом, Эссену волей-неволей предстояло воспользоваться одной из наработок командующего Черноморским флотом. И нарушить при этом все мыслимые и немыслимые правила ведения морской войны. Хотя, если вдуматься, на нем висит уже столько нарушений, что одним больше, одним меньше, не играет никакой роли.

Хорошо еще, получилось, наконец, избавиться от трофеев. Вернее, получится, как только на них пересядут китайские перегонные команды. Непринципиально, главное, место рандеву назначено, и о цене договориться смогли без особых хлопот. Все же капитан Стюарт дело знал туго, и о кошельке своем заботиться умел. Вряд ли он стал бы так усердствовать, если бы ему пообещали фиксированную сумму, но прав был Коронат, предложивший британцу процент от сделки. Все же командир «Рюрика», имеющий за спиной многие поколения воинов, купцов и разбойников, которыми, в принципе, и являлись казаки, неплохо понимал психологию англичанина. У того ведь тоже предки могли и поторговать, и повоевать, а ограбить ближнего сам бог велел. Вот и нашли друг друга родственные души, и в результате доход от продажи трофеев оказался несколько выше запланированного. Мелочь, а приятно, тем более, британец знал, через какие банки стоит переводить деньги и каким образом проконтролировать их перевод, чтобы не обманули.

Единственно, что не нравилось Эссену, это отсутствие вестей со «Стерегущего». В назначенное время миноносец на базу не вернулся, и что с ним случилось, оставалось только гадать. До места он добрался наверняка — еще три дня назад радиостанция «Морского коня», специально отправленного в район предполагаемой встречи, приняла сообщение, после чего миноносцы лейтенанта Иванова встретили китайский пароход с людьми и сейчас неотступно находятся при нем. Кто-то скажет, перестраховка, но Эссен предпочел не рисковать, слишком многое поставлено на карту. А Севастьяненко выкрутится, парнишка он неглупый и решительный. Во всяком случае, Эссен надеялся на это, ничего другого ему, в принципе, и не оставалось. В результате русские выдержали паузу, так, на всякий случай, и вечером намерены были выйти навстречу покупателям. Передать трофеи — и все, пускай головы у других болят.

А между тем у Севастьяненко все сложилось куда хуже, чем предполагал Эссен. Никакого вынужденного крюка, никакой поломки машин… Проще говоря, мичман не учел мстительность британцев, и результат не замедлил сказаться. И хорошо еще, произошло это на пути обратно, хотя, конечно, это выглядело слабым утешением.

Как британцы сумели вычислить его курс, так и осталось для мичмана тайной. На самом же деле, те, кто вел охоту, оказались намного опытнее его и, вдобавок несравнимо лучше знали эти места. Собственно, в том, что его засекли, удивительного ничего не было. Впервые обнаружив чужой миноносец, без зазрения совести шастающий в водах, которые британцы не без основания считали только своими, они просто обязаны были принять меры. Как минимум, усилить патрули, что и было сделано как в море, так и на побережье. И тот факт, что высаживали пассажиров совсем не там, где брали их на борт, практически ничего не менял. Со свойственной, скорее, немцам, чем жителям туманного Альбиона, обстоятельностью, английский флот широко раскинул сеть постов, с одного из которых и был замечен «Стерегущий». Даже не он сам, ночью сложно что-либо разглядеть, однако миноносец выдали искры, периодически вырывающиеся из труб и видимые достаточно далеко. А уж когда корабль длительное время лежит в дрейфе, это может показаться подозрительным, о чем остроглазый наблюдатель и доложил по команде. Ну а дальше… Дальше все оказалось на редкость просто. Британский флот всегда славился решительностью адмиралов и стремительностью действий. Вот и сейчас англичане отреагировали с завидной оперативностью, и когда рассвет еще только бросал первые робкие лучи на мелкие волны, их флагманский крейсер уже выстрелил из стадвадцатимиллиметрового орудия поперек курса «Стерегущего», приказывая тому лечь в дрейф.

Намек был недвусмысленный. Британские крейсера, предназначенные для оперирования в разбросанных по всему миру колониях империи, конечно, редкостное барахло. Туземцев пугать сгодятся, а по сравнению, к примеру, с русскими одноклассниками так, мелочь. Вооружение слабое, защита никакая, скорость, по сравнению с паспортной, заниженная. Все так, но для одиночного миноносца даже крейсер типа «Эклипс» противник более чем серьезный, и его орудий «Стерегущему» хватит за глаза. И это не говоря уже о том, что позади флагмана густо коптят небо сразу три британских миноносца. И каждый из них вряд ли слабее русского корабля. Весело…

Пока Севастьяненко крутил в голове эти мысли, нетерпеливые британцы выстрелили вторично. На этот раз снаряд вздыбил воду намного ближе к миноносцу, ясно давая понять, что шутки кончились, и решение надо принимать сейчас… или же его примут за тебя.

— Ложимся в дрейф, — больше для себя самого, чем для подчиненных, сказал он. — Держать пар, быть готовыми дать самый полный…

План действий возник в его голове практически мгновенно. Рискованный, но дающий… нет, даже не шанс, лишь тень шанса на то, что им удастся уйти. Или, как вариант, достойно умереть, унеся с собой в пучину секрет их появления в этом мире. Не хотелось бы. Очень. Но если другого выхода нет, придется поступить так, как требует честь. И, повинуясь движению штурвала, миноносец начал плавно разворачиваться, медленно теряя скорость.

Два британских миноносца неспешно двинулись вперед. Все правильно, куда им торопиться. И курс их проложен так, чтобы не перекрыть крейсеру сектор обстрела — британцы снобы, но отнюдь не дураки. Они склонны презирать других, но эти неспокойные воды научили их осторожности. И все же кое-что они не учли.

Когда «Стерегущий» рванулся вперед, британцы замешкались лишь на миг, но этого оказалось достаточно. Русский корабль оказался между крейсером и их миноносцами, и попытка открыть огонь привела бы к тому, что при любом перелете они обстреляли бы друг друга. Единственный миноносец, способный вести огонь без опаски зацепить своих, располагался слишком далеко, а потом это уже перестало играть хоть какую-то роль. Одним коротким броском «Стерегущий» сблизился с крейсером, не способным разгоняться так же быстро, и так и не успевшим набрать ход, а затем две мины нашли цель и взорвались…

Столбы огня, воды и осколков взлетели выше мачт крейсера. Мины, выпущенные с небольшой дистанции, ударили почти рядом и вырвали кораблю половину борт. И без того достаточно хлипкая конструкция старого крейсера оказалась совершенно неприспособлена к тому, чтобы в нее одновременно ударили несколько сотен килограммов взрывчатки. В течение нескольких секунд крейсер лег на борт и начал стремительно оседать. Через пару минут на том месте, где только что находился отнюдь не худший корабль британского флота, остались только мусор на воде, да несколько чудом уцелевших счастливчиков, цепляющихся за обломки досок.

«Стерегущий» успел получить одно попадание стадвадцатимиллиметровым снарядом, неприятное, но не смертельное. Взрывом разворотило борт выше ватерлинии, смахнуло за борт одно из пятидесятисемимиллиметровых орудий вместе с расчетом, и… все. Снаряды, используемые в британском флоте, несли слишком маломощный заряд. На ходовых качествах миноносца это никак не отразилось. Могло быть и хуже. К примеру, если бы на крейсере открыли огонь раньше, а не в последний момент, наплевав на риск поразить своих. Но получилось то, что получилось, и теперь у Севастьяненко стало на одну головную боль меньше. Правда, это было непринципиально — три британских миноносца, густо дымя, уже набирали ход, их орудия выплескивали снаряд за снарядом, окружая русский корабль частоколом водяных столбов, и было ясно, что ни небольшое преимущество в скорости, оставшееся у русских, ни лишняя трехдюймовка «Стерегущего» не спасут. И орудий у британцев достаточно, чтобы наделать в русском миноносце дырок больше, чем в швейцарском сыре.

Полчаса спустя изувеченный миноносец заскрежетал днищем о прибрежные камни. Механики успели стравить пар из котлов, что позволило избежать взрыва, и сделали это мастерски — машины работали почти до последнего момента, и это позволило быстро погружающемуся, зарывающемуся носом в волны кораблю доползти почти до самого края песчаного пляжа. Во всяком случае, когда уцелевшие моряки начали прыгать за борт, вода едва доходила им до пояса. Еще минуты через две сработали подрывные заряды, в клочья разнося то, что совсем недавно было красивым и могучим кораблем. Отдавать британцам хоть что-то, могущее натолкнуть их на сведения о том, кто вмешался в эту войну, Севастьяненко не собирался.

Британцам, кстати, и так досталось. Кроме потопленного крейсера, они потеряли миноносец — два русских снаряда разворотили ему носовую часть ниже ватерлинии, и хлынувшая в пробоины вода моментально распространилась по отсекам, проникая через незадраенные люки. Команды долго базировавшихся в богом забытой колонии кораблей учениями себя не перетруждали, и в результате оказались не слишком готовы к борьбе за живучесть. Миноносец затонул в считанные минуты. Зато два других постарались на славу и, хотя русские успели разворотить одному капитанский мостик вместе со всеми, кто на нем находился, а другой лишился двух труб и половины орудий, они все же успели превратить упорно огрызающийся корабль в груду металлолома. Так что иного выхода, кроме как выбрасываться на берег, у Севастьяненко не оставалось. И сейчас, оглянувшись на слабо дымящиеся обломки своего первого корабля, он лишь вздохнул и поправил фуражку на наспех перевязанной уже потерявшем цвет бинтом голове. Плавание закончилось, пора было учиться ходить ногами.

Борт крейсера «Рюрик»

То, что ни одна операция не идет так, как задумано, Эссен никогда не сомневался. Бахирев над теми, кто любил выверять диспозиции с точностью до секунды, и вовсе откровенно смеялся. Однако ситуацию, когда план наворачивается медным тазом через пятнадцать минут после того, как они закончили согласовывать детали, даже эти двое представить не могли. «Наверное, стоило все обговорить заранее, тогда не было бы так обидно», цинично усмехнулся Коронат, и Эссену оставалось только согласиться со старым товарищем.

Вообще-то, стоило ожидать чего-нибудь подобного. Как только они закончили передачу трофеев покупателям, в полный рост встал вопрос, что делать дальше. Нельзя сказать, чтобы это не обсуждалось ранее, просто чуть ли не у каждого мичмана на этот счет имелось собственное мнение. И если на мнение тех же мичманов, лейтенантов и даже кавторангов можно было не слишком обращать внимание, то игнорировать Бахирева уже не получалось. А главное, план командира «Рюрика», что Эссен мысленно признавал, ничуть не уступал его собственному. Был не лучше и не хуже — просто другой. Нет, можно было приказать, Бахирев выполнит, но… Но то-то и оно, что закладывать на будущее семена конфликта не хотелось. Вот и сложилась парадоксальная для военного флота, но обычная для пиратской эскадры ситуация, когда в море вышли без четкого плана действий, и вопрос решали в последний момент, «на коленке». Просто монетку подбросили (узнай подчиненные, чем занимается командование, засмеяли бы втихомолку), и Эссен с удовлетворением понял, что все же есть Бог на свете. Бахирев лишь вздохнул, но уговор есть уговор. Единственно, предложил несколько изменений, несущественных, но дельных. И вот, когда эскадра легла на новый курс, сигнальщики флагмана сообщили о дымах на горизонте.

Плохо было то, что минный отряд к эскадре все еще не присоединился. Это вызывало некоторое беспокойство, но пока что для паники оснований не было. Все же миноносцам требовалось вначале найти цель, а это выглядело больше вопросом удачи, чем расчета. Если Иванов не сможет этого сделать в отведенные ему жесткие временные рамки, он вернется. Контрольный срок еще не прошел, и потому оставалось только ждать. Только вот война не ждет, и там, где миноносцы сейчас требовались, их не оказалось.

Однако и встреченные корабли бежать пытались без лишнего энтузиазма. Вначале Эссен вообще решил, что это британцы или какие-нибудь французы, настолько флегматично они отреагировали на встречные суда под Андреевскими флагами, и лишь потом стало ясно — это все же японцы. Три крупных парохода водоизмещением пять-шесть тысяч тонн оказались настолько перегружены, что сидели намного ниже ватерлинии. Даже удивительно, как с такой загрузкой корабли вышли в море — любой шторм будет представлять для них серьезную угрозу, остойчивость от перегруза отнюдь не повышается. Ну и ход больше восьми узлов ни один из потенциальных призов развить не мог.

Первым настиг жертву «Днепр», командир которого азартно бросился в погоню. Бывший лайнер с его хорошо продуманными обводами разгонялся заметно быстрее вчерашних грузовых пароходов, а «Рюрик» не слишком торопился. Не по чину… Японцы, правда, не легли в дрейф по первому требованию, наверное, самурайская гордость требовала побрыкаться хотя бы для вида, однако это их похвальное желание моментально рассеялось, когда шестидюймовый снаряд вырвал кусок борта у головного транспорта. Командир «Днепра», как он заявил, просто хотел сэкономить время, максимально доходчиво объяснив своим визави, что церемониться с ними не собираются, и это ему удалось. Бахирев, правда, в приватной беседе с адмиралом высказал мысль, что все было проще, и это не более чем ошибка наводчика. Хотел положить снаряд как можно ближе к носу японца, ну и промахнулся немного, а командир просто-напросто прикрыл своего человека от возможного гнева командования. Эссен лишь плечами пожал в ответ. Может, и так, какая разница? Результат есть, а что командир за своих людей горой стоит — так это в любом случае хорошо.

Причину, по которой японцы не пытались строить из себя героев, выяснили сразу же. Если корабль, получивший снаряд, перевозил всего лишь продовольствие, то его собраться оказались под самую палубу загружены первосортной китайской селитрой и какими-то химикатами. Естественно, что практически стопроцентная гарантия после первого же русского снаряда превратиться то ли в бенгальскую свечу, то ли в мелкую пыль не слишком воодушевляла капитанов.

И все бы ничего, но при виде этого богатства у одного из шустрых лейтенантов мигом возникла идея, сколь людоедская, столь и перспективная. И теперь приходилось рассматривать ее всерьез, поскольку остальная, не менее шустрая молодежь, в свете последних событий окончательно забывшая, что даже у войны есть же какие-то правила и ограничения, горячо ее поддержала. А с другой стороны, нечто подобное они уже делали, так что почему бы и нет? Словом, было о чем задуматься.

К вечеру посвежело. «Рюрику» и «Херсону» ветер особых проблем не доставлял, а их менее крупным собратьям приходилось тяжко. Особенно доставалось свежим трофеям, для которых опасность перевернуться была реальной. Ночью стало еще хуже, восемь баллов — это не шутки, волны перекатывались через палубы кораблей, снося все, что было плохо закреплено. На поврежденном транспорте выбило деревянный щит, закрывающий пробоину и, прежде чем заплатку восстановили, он успел принять в трюм немало соленой и холодной океанской воды. Мелочь, а неприятно, и без того перегруженный корабль начало буквально валить на борт, и только мастерство рулевого позволило ему не перевернуться и, вдобавок, не сильно уклониться от генерального курса. На «Рюрике» сорвало антенну, и управление эскадрой оказалось весьма затруднено. «Морской конь» потерял левый якорь, на «Енисее» упала в море грузовая стрела. Словом, досталось всем. Но, как ни странно, главный сюрприз стихия преподнесла утром, когда волнение стихло до несерьезных двух баллов, и русские моряки были убеждены, что все счастливо закончилось.

Вначале неладное заметил матрос Щербаков. Один из самых молодых на «Рюрике», этот немного наивный крестьянский парень из деревеньки под Рязанью попал в экипаж крейсера буквально за месяц до того, как их всех закинуло в прошлое. По этой причине он являлся одним из наименее ценных членов экипажа, а это значит, что именно его посылали в десанты и абордажные группы, отправляли с трофейными судами. В результате, сам того не ожидая и, в общем-то, не желая, матрос приобрел бесценные навыки, которыми не могли похвастаться куда более старшие товарищи. Во-первых, опыт реального боя, причем не обычного для моряков, а на суше. Иногда старые солдаты говорят, что того, кто переживет свой первый бой, убить намного сложнее. Появляются чувство опасности, умение выживать… Такой солдат вполне может дожить до победы. За плечами Щербакова боев уже было два, и оба жаркие, жестокие, со штурмом вражеских баз в условиях численного превосходства врага. Ну и, во-вторых, у него вдруг оказался богатейший опыт по перегону трофейных кораблей. Четыре приза — это четыре разных судна. Разный тоннаж, механизмы, конструкция, все это требовалось быстро освоить, научиться управлять и обслуживать. Сейчас Щербаков мог бы, наверное, считать себя экспертом в эксплуатации иностранной техники. Если бы, конечно, знал, что такое эксперт.

Так вот, именно Щербаков заметил, что с кораблем происходит что-то неладное. Вначале чуть заметно вздрогнула под ногами палуба. Кто другой, возможно, и не заметил бы этого, тем более волнение на море еще не улеглось окончательно, однако Щербаков привык чувствовать корабль.

Внимательно оглядевшись, он обнаружил, что палуба над вторым трюмом вздулась небольшим бугром. Казалось бы, ничего страшного, но, перегнувшись через фальшборт, матрос обнаружил, что начали раздуваться и борта корабля. Об этом он немедленно доложил командиру, однако исправлять что-либо оказалось уже поздно. Металл вдруг начал с треском лопаться, заклепки вырывало, и листы обшивки принялись расползаться, словно тесто. В результате на обоих бортах образовались впечатляющих размеров дыры, уходящие ниже ватерлинии, и корабль не переломился лишь благодаря прочному килю. Однако и происшедшего оказалось достаточно — вода могучим потоком хлынула в недра корабля, и через считанные минуты он потерял остойчивость и лег на борт. К счастью, командир перегонной партии не стал играть в героя и, как только оценил масштабы повреждений, приказал спускать шлюпки. Человеческих жертв удалось избежать, даже пленных японцев вывезли, но в потере корабля, который уже почти сутки считали своим, приятного оказалось мало.

Расследование, проведенное по горячим следам, позволило быстро понять причины случившегося. Как оказалось, корабль в числе грузов вез целый трюм гороха в мешках. Во время шторма вода, проникшая через пробоину, распространилась по всему кораблю, попав, в том числе, и в злосчастный второй трюм. Горох, что характерно, от такого подарка не отказался и набух. Ну а набухнув, он увеличился в объеме. Корабль пополам не разорвал, хотя вполне мог, но и повреждений обшивки оказалось для перегруженного транспорта более чем достаточно.

Эссен, разобравшись в случившемся, только сдержанно сказал пару непечатных слов. Бахирев покраснел от негодования и прокомментировал красочнее и образней. Те, кто помоложе и званием пониже, тоже комментировали ситуацию кто во что горазд, однако притом все понимали: случайность, виноватых здесь нет. В самом деле, так уж сложилось. По слухам, еще в петровские времена, когда не умели толком грузить корабли, подобные катастрофы происходили. Так что происшедшее оставили без последствий и развернулись, чтобы идти на базу — требовалось исправить повреждения. К тому же, получилось, наконец, доработать новый план действий, но для его успешной реализации требовались миноносцы, все еще не вернувшиеся из похода.

Иванов же тем временем развлекался вовсю. Согласно планам Эбергарда, не ставшим после гибели создателя менее актуальными, Японию, помимо прочего, требовалось отрезать от источников продовольствия. Маленькие острова просто не в состоянии были производить его достаточно, чтобы прокормить быстро растущее население. Японцы упорно лезли на континент еще и по этой причине, так что понять их было можно. Понять — но не простить. А раз так, пускай мрут от голода, именно к этой фразе можно было свести длинные и пространные размышления Эбергарда. Старый адмирал, похоже, банально искал оправдание собственным решениям, в первую очередь, перед самим собой.

Для более молодого, и куда менее склонного к компромиссам и самокопанию Иванова вопрос об этичности действий не стоял. Надо утопить как можно больше японских кораблей, занимающихся доставкой продовольствия в Японию, только и всего. Конечно, гоняться за многочисленными рыболовецкими скорлупками, используя всего два миноносца бесполезно. Не те масштабы. Да и оперировали японские рыбаки, в основном, севернее, вблизи от своих берегов. Но ведь есть еще и груженные продовольствием корабли, плюс китобойная флотилия, снабжающая Японию мясом и жирами. Уничтожение или захват ее должно было нанести серьезный удар по японцам, и миноносцы вышли в рейд с надеждой перехватить этот куш.

Увы, здесь удача им не улыбнулась, но она, в принципе, и была рассчитана на «повезет — не повезет», и никто особо не расстроился. Но вот перехваченные один за другим три транспорта, японский и два голландских, здорово подняли всем настроение. Особенно самому Иванову, хорошо понимавшему, в каком двусмысленном положении окажется, если на голландцах не окажется военной контрабанды. Отпускать нельзя, а задерживать нейтрала вроде не за что. Но — повезло, и теперь он с призами возвращался на базу, уже подсчитывая в голове свою долю. Получалось солидно. Конечно, хотелось бы большего, но — никак. Из-за необходимости создания перегонных команд и без того экипажи миноносцев оказались урезаны до крайности. И в этот момент сигнальщики доложили о дымах на горизонте.

Как оказалось, их отряд вынесло как раз на крейсер «Талбот», участвующий в охоте за нарушителями британского спокойствия, и с этой целью отправившийся на юг от Вейхайвея. Очевидно, британское командование считало это направление наименее опасным, а потому сочло возможным послать сюда одиночный крейсер без прикрытия миноносцами. Впрочем, двум почти игрушечным корабликам лейтенанта Иванова и одного «Талбота» с его пятью шестидюймовками и шестью стадвадцатимиллиметровыми орудиями (или, может, уже одиннадцатью шестидюймовыми, лейтенант не помнил точно, когда провели модернизацию этого корабля, да и непринципиально это было) хватало за глаза. Четыре трехдюймовки — это несерьезно, крейсер гарантированно топил обоих малышей на дальней дистанции. Вот только было еще одно «но». Каждый из миноносцев нес по два восемнадцатидюймовых минных аппарата, и стреляли они отнюдь не валенками. Грозное оружие… Ночью. Средь бела дня на дистанцию выстрела крейсер к себе никого попросту не подпустит.

Думал Иванов недолго, всего секунду или две. Средь бела дня атаковать британский крейсер — самоубийство. Уйти от него? Да запросто. Тридцать узлов русских миноносцев против восемнадцати с половиной паспортных, а значит, не более семнадцати реальных, узлов британца практически гарантировали возможность оторваться, но транспорты пришлось бы бросить или затопить. Жалко, однако. И потом, «Талбот» уже шел в их сторону, из-за чего снять команды можно было и не успеть. Продолжать идти, как ни в чем не бывало? А почему бы и нет?

Рассуждения лейтенанта были просты. Флагов над его кораблями нет, миноносцы — трофейные. Иванов был не настолько плохого мнения о британских офицерах, чтобы заподозрить их в вопиющей некомпетентности. Наверняка тип миноносцев, а заодно и их принадлежность островитяне уже определили. Стало быть, что они видят? Правильно, японские миноносцы, эскортирующие транспортные суда. В свете участившихся случаев исчезновения последних, вполне похвальная предусмотрительность. Оставалось лишь грамотно разыграть эту карту.

— Николай Вениаминович, — не оборачиваясь, сказал он стоявшему рядом с ним мичману-артиллеристу а по совместительству старшему офицеру и штурману. Сейчас офицерам приходилось совмещать кучу должностей, деваться было некуда, хорошо еще, что на транспорты хоть по одному наскребли. — А поднимите-ка вы японский флаг.

— Но как же… — начал было мичман, но тут же осекся, и на его лице появилась гримаса понимания, тут же перешедшая в хищный оскал. — Две минуты.

Растянулся процесс, конечно, не на две минуты, а как бы ни на вдвое больший срок, японский флаг никто под рукой не держал, но все же белое полотнище с красным кругом над миноносцем взвилось. Судя по тому, что британцы огня не открывали, на уловку они купились, однако и отворачивать не спешили. Что же, тем хуже для них.

Флагманский миноносец чуть отвернул влево и неспешно двинулся на сближение с «Талботом». Маневр британцев не обеспокоил, как-никак союзники, да и не походило это на атаку. Хотя бы потому, что на десяти узлах миноносцы не атакуют. Сам британский крейсер шел на двенадцати, и получалось это у него так себе — густой дым валил из труб, оставляя за кормой тяжелый черный хвост. Все же машины корабля, практически непрерывно находящегося в колониях, да еще и на стационерской службе, явно находились не в лучшем состоянии. Может быть, именно поэтому он и не успел уклониться, когда две мины, выпущенные с русского корабля, устремились прямо ему в борт.

Взрыв прогремел только один, то ли одна мина все же прошла мимо цели, хотя с трех кабельтов промахнуться сложно, то ли просто не взорвалась. Второе даже более вероятно, поскольку взрыватели в то время надежностью не отличались, но и одной торпеды слабобронированному и, вдобавок, далеко не новому крейсеру хватило за глаза. Взрыв почти ста килограммов взрывчатки проделал в его борту пробоину размером с хорошие ворота. Это практически сразу вызвало затопление одной из кочегарок, более того, вода начала стремительно распространяться по коридорам. На идущем в походном положении крейсере никто не потрудился задраить водонепроницаемые двери, а потом стало уже поздно. Вода стремительно заливала машинное отделение, и в результате, чтобы предотвратить взрыв котлов, пришлось заливать топки и стравливать пар. Остановились динамо-машины, погасло освещение, встали помпы.

Возможно, у крейсера еще был шанс выжить — он быстро кренился, но аварийные команды уже занялись борьбой за живучесть. Вот только русским такой расклад был категорически невыгоден. К месту боя, рассекая невысокую волну, весь в белых усах пенных брызг уже шел второй миноносец. Британские артиллеристы, активно ведущие азартную и неточную из-за крена и отсутствия хоть каких-то команд от артиллерийского офицера, стрельбу по быстро уплетывающему миноносцу Ильина, попытались перенести огонь на нового противника, но это у них получилось не слишком хорошо. В результате спустя десять минут после первого взрыва в кормовой, наиболее уязвимой части крейсера прогремел второй. Столб воды поднялся выше мачт, и процесс погружения крейсера стал неуправляемым. Еще через полчаса он полностью ушел под воду, оставив после себя лишь огромное радужное пятно, несколько мелких деревянных обломков и набитые людьми шлюпки. Вряд ли их утешило бы, что не так и далеко в эти самые минуты тонул систершип «Талбота», пойманный почти аналогичным образом. Русские корабли отделались сквозной пробоиной в первой трубе флагманского миноносца и посеченными осколками бортами.

Вейхайвей, два дня спустя

Гляньте, вашбродь, какие красавцы…

Севастьяненко покосился на сидящего чуть в стороне матроса и промолчал. Не потому, что не хотел ответить, а из-за того, что не мог понять, действительно тот восхищается увиденным, или шутит, скрывая так легкое презрение к набившимся в порт военным кораблям. Сарказм, так сказать, хотя вряд ли матрос и слово-то это знает. Все же Кольчужкин был на десяток лет старше командира, и, соответственно, повидал куда больше него. Даже ту войну успел краешком застать, хотя самому пострелять ему так и не пришлось — их привезли во Владивосток уже после Цусимы, когда боевые действия фактически прекратились. Так что Бог знает, что у него на уме, а лишний раз попадать впросак не хотелось.

Вообще же, посмотреть было на что. Отсюда, с холма, открывался великолепный вид на гавань, и мичман пользовался редкой возможностью сравнить картинки, виденные им ранее в справочниках, с реальными кораблями. Издали похожи, а вот вблизи корабли реальные заметно проигрывали своим изображениям. Хотя бы потому, что те были чище и не носили на себе следы долгой эксплуатации. Количество, разумеется, впечатляло, а так…

Все же Британия держала в этих водах не лучшие свои корабли, устаревшие, посредственно вооруженные и слабо защищенные. Ходовые качества, опять же, оставляли желать лучшего. Пожалуй, «Рюрик» и в одиночку мог бы устроить здесь большой тарарам, но «Рюрика» нет. Есть они, уцелевшие члены экипажа миноносца «Стерегущий», которым желательно как можно быстрее прорваться к своим. Вопрос только, как.

Ставшим за эти два дня машинальным движением Севастьяненко поправил волосы, скрывающие заклеенную медицинским пластырем рану. Царапину даже, не рану — крупный, с ладонь, осколок лишь слегка чиркнул по коже. Попади он чуть левее — и снесло бы бравому командиру миноносца половину черепа, а так — ерунда. И, кстати, хорошо, что волосы уже стали не по-уставному длинными, а постригать их мичман не хотел. И его матросы, что интересно, тоже не стриглись — то ли с командира пример брали, то ли ветер свободы почувствовали. Эссен хмурился, но молчал, а Бахирев откровенно смеялся и называл их пиратами, но репрессий так и не последовало, и Севастьяненко решил, что неофициальное разрешение на подобные маленькие вольности у него в кармане. Зато и пластыря сейчас не видно, так что пригодились волосы. Равно как и обретенная в походе небритость — сейчас все они внешне мало отличались от местных работяг, обитатели городского дна везде одинаковы.

Сюда они шли больше суток, с тоской вспоминая, как совсем недавно лихо отмахивали эти мили по морю. Но — увы. Зато британцы и представить себе не могли, что нахалы, утопившие два их корабля, пойдут к их же порту. И уж тем более не ожидали, что будут при этом вынашивать коварные в своей бредовости планы. А они пошли, и практически не имели проблем. Практически — это потому, что один раз путь им преградили какие-то хмыри узкоглазой национальности с явно враждебными намерениями. Должно быть, ограбить хотели, только вот не учли, что русские матросы обвешаны всевозможным оружием, как новогодние елки, а некоторые уже из своих револьверов и с двух рук кое-как стрелять научились. Не как пластуны-казаки, но все же. В результате китайцев аккуратненько прикопали в овраге и пошли своей дорогой, лишний раз порадовавшись, что грохот выстрелов, после корабельных орудий, надо сказать, не такой уж и внушительный, между холмами затухает практически мгновенно.

Чтобы попасть в город требовалась гражданская одежда — все же вряд ли здесь и сейчас русская военная форма смогла бы сойти за скучную деталь пейзажа. К счастью, раздобыть цивильное оказалось достаточно просто. Все же здесь, в пригороде, проживало немало китайцев, в том числе и портных. Оставалось только выбрать лавку поприличнее и наведаться к ее хозяину в гости. В идеале, конечно, тихо, но то, что это несбыточная мечта, понимали все. Равно как и понимали, что хозяев придется тихонечко прикопать, иначе завтра половина города будет знать о длинноносых варварах в истрепанной морской форме. И, что характерно, неприятия эта мысль не вызывала. Все же повоевали уже, закалились. К тому же китайцы — это вроде как и не совсем люди. Русские, конечно, к инородцам всегда относились снисходительно, порой даже излишне, но… только до момента, когда те начинали путаться под ногами.

Хозяин лавки еще не спал, когда к нему в дом вломились четверо крепких вооруженных мужчин. О сопротивлении он даже не помышлял, зато второй оказавшийся там китаец, то ли работник, то ли родственник, хрен поймешь, все они на одно лицо, оказался не робкого десятка. К тому же и силушкой он был не обижен, а росту и вовсе для местных едва не великанского. Средний по европейским меркам.

Так вот, этот парень, не долго думая, встал в какую-то хитрую и, на взгляд Севастьяненко, крайне неудобную стойку. Мичман, конечно, слышал, что среди китайцев, как, впрочем, и среди японцев, хватает специалистов по мордобою ногами. Японская школа рукопашного боя русских как-то не впечатлила, а вот китайскую в деле они еще не видели.

На проверку она оказалась ничуть не лучше японской. А может, причиной китайского фиаско стал матрос Костин — он, как всегда, рванул в атаку первым, помимо габаритов и силы папа с мамой не обделили его и храбростью. В результате китаец достал его пяткой по лицу и расшатал два зуба. Ну и Костин его достал. В челюсть. Кулаком. От этого удара узкоглазого просто унесло, он вдребезги разнес спиной хрупкую межкомнатную перегородку и остался лежать, а свернул он шею от самого удара или в момент падения так и осталось загадкой, никого, впрочем, особо не интересующей.

Трофеев оказалось сравнительно немного, но десяток человек переодеть удалось. Опять же, небольшая сумма денег позволила обеспечить разведчикам некоторую автономность. Сейчас они растворились в окрестностях порта, как сахар в кипятке, и Севастьяненко, поглубже надвинув на лоб местное подобие картуза, лично возглавил наблюдение. Пожалуй, единственное, что сейчас выбивалось из образа не до конца опустившегося бродяги, был лежащий в сумке морской бинокль, но и это выглядело некритично. Во-первых, со стороны не видать, а во-вторых, чего только не найдешь в приморском городе. И вот теперь мичман со всем возможным, пускай и относительным, удобством расположился на холме, обозревая гавань и время от времени перебрасываясь парой слов с напарником. Поразительно, еще пол года назад он и представить не мог, что будет вот так, запросто общаться со своими подчиненными, все же между офицером и матросом стояла высокая и глухая стена сословных предрассудков. Оказалось, все это лечится, а барьеры легко стираются. Достаточно всего-то одной войны.

— Вообще, старье здесь собрано, — осторожно заметил мичман. — Вон, посмотри. Броненосец «Центурион». Двенадцать лет…

— У нас есть корабли и постарше, и никто не собирается их списывать, — усмехнулся Кольчужкин.

— Ты неплохо осведомлен о планах адмиралтейства, — фыркнул мичман и, перевернувшись на спину, некоторое время смотрел на плывущие по уныло-серому небу тучи, а потом задумчиво сказал: — Может, и хотели бы списать, причем многое, вот только надо чем-то заменить. А нечем. Тут примерно такая же ситуация. Корабль — редкое барахло. Помнишь, как «Ослябя» погиб? Думаю, этот так же легко угробить можно, потому что почти то же самое. Четыре десятидюймовки, слабая броня, неважный ход. Восемнадцать узлов сразу после сдачи, значит, сейчас вряд ли больше пятнадцати. Дальность хорошая, но и только.

Справочники мичман знал далеко не назубок, но кое-что, естественно, помнил, и сейчас блеснул этим знанием перед подчиненным. Тот проникся, с уважением посмотрел на командира, несколько секунд думал, а потом ткнул пальцем куда-то в сторону.

— А вон тот?

Пришлось вновь переворачиваться на живот, внимательно проследить, на что указывает палец матроса. Ну да, это куда внушительнее, губа у Кольчужкина не дура.

— Броненосец типа «Канопус», как называется отсюда не вижу. Может, «Венджентс», может, «Альбион», может, еще что — британцы их, помнится, штук шесть наклепали. Неплохой корабль с малой осадкой, позволяющей проходить Суэцким каналом. Свыше четырнадцати тысяч тонн водоизмещением, четыре двенадцатидюймовых орудия, восемнадцать узлов… Защита, опять же, на уровне. Только нам с того разницы нет.

— Почему?

— Там команды почти семь сотен человек, а у нас на ногах едва сорок. И половина раненых. Если даже каким-то чудом мы его захватим, уйти не дадут. Догонят и утопят. Причем не корабль, а нас — просто за борт повыкидывают. И, кстати, я на их месте поступил бы точно так же. Ты купаться хочешь? Лично я не особо. Нет, этот мастодонт не про нас, высматривай миноносец.

Кольчужкин, не таясь, вздохнул. Мичман с трудом подавил улыбку — несмотря на разницу в возрасте, мысли напарника для него были видны, как на ладони. Большой корабль — это потребность в команде и много-много вакансий. С учетом того, что кадровых офицеров очень мало, чтобы заткнуть дыры появится необходимость воспитать из своей среды прапорщиков по адмиралтейству. И кто имеет больше всех шансов приподняться? Ну, разумеется, те, кто этот корабль героически угнали. Шанс стать «его благородием» ни один здравомыслящий матрос не упустит, зубами выгрызет, и в таком ракурсе несчастные семь сотен человек экипажа броненосца непреодолимым препятствием уже не выглядят. Порвет и не заметит.

Устроившись поудобнее, Севастьяненко вновь принялся обшаривать взглядом гавань. Однако миноносцев оказалось на удивление мало, всего два, и на обоих ведется спешный ремонт, крейсеров же не наблюдалось вообще. Оно и понятно, все в море, охотятся за теми, кто пиратствует на коммуникациях вблизи вод, которые британцы традиционно считают своими. А эта парочка — как раз те, которые два дня назад нахватались снарядов с русского миноносца, причем, судя по масштабам работ, досталось им изрядно. Ну а броненосцы никуда не делись, стоят. У них совсем иные задачи, и морские гонки — не их призвание.

— Вашбродь, гляньте!

— На что? — лениво поинтересовался Севастьяненко.

— А вон там, у третьего причала.

Мичман зашарил биноклем, пытаясь определить, что же так заинтересовало несклонного к излишним душевным порывам матроса. Третий причал — он грузовой, военных кораблей там вроде бы и нету, зато транспортов в избытке. Как раз сейчас один из них, довольно крупный, навскидку тысяч на шесть тонн водоизмещением, отвалил и, густо дымя, направился к выходу из гавани. А позади него, ранее скрытый массивным корпусом, обнаружился еще один корабль, поменьше. Изящные, хищные обводы, две трубы… Севастьяненко буквально вцепился в бинокль, лихорадочно наводя резкость.

Звездно-полосатый «матрас» на мачте — корабль САСШ. Небольшой крейсер, судя по всему. Какие там у них имелись? Мичман лихорадочно вспоминал. Эх, как ему не хватало сейчас справочника, не помнил он, что за корабли в то (или все же в это?) время были у американцев.

— Разрешите, вашбродь? У меня глаз-алмаз.

— Держи, — Севастьяненко протянул ему бинокль. Несколько минут напарник вглядывался в чужой корабль, потом негромко сказал:

— Нью-Орлеан.

— Чего?

— Корабль так называется. «Нью-Орлеан». Написано так.

— По-английски читаешь? — слегка уязвлено поинтересовался мичман.

— Нет. Просто я в том порту бывал, вот и запомнил, как пишется.

В голове у Севастьяненко словно защелкал метроном. Крейсер «Нью-Орлеан». Построен на верфях Армстронга. Дата постройки… Черт, не вспомнить, хотя это и неважно уже. Конец девятнадцатого века, в любом случае. Четыре с небольшим тысячи тонн, двадцать узлов. Броневая палуба… Опять же не вспоминается. Вооружение, кажется, десять пятидюймовых орудий, но изначально было другим. Когда же его перевооружили? Тоже неважно. Команда — три с половиной сотни человек или что-то около того. Ах, какой красавец!

— Вашбродь, — азартно зашептал Кольчужкин. — Может…

— Может, все может, — Севастьяненко потер лоб, сделал изнывающему от нетерпения матрос знак помолчать, и задумался. Действительно, красавец. А американцы — моряки не очень, в русском флоте об этом знали все. И на кой им тогда крейсер? А вот ему, Севастьяненко, он весьма пригодился бы.

Надо сказать, мичман тоже был не чужд карьеризму. Честолюбия у него хватало, и тот факт, что он в столь юном возрасте получил под командование боевой корабль, причем корабль серьезный, лишь подстегнуло его желание двигаться дальше. Ведь адмирал недвусмысленно дал понять: кто корабль захватил — тому и командовать. А что американцы вроде бы нейтралы — так кто потом разберет?

Будь на месте мичмана кто-нибудь постарше, он, несомненно, осадил бы зарвавшегося юнца, покрутил пальцем у виска, прописал брому… Розг, наконец. Однако никого, кто мог бы вправить ему мозги, рядом не оказалось. Зато непомерные амбиции, свойственные начинающему пирату не меньше, чем сидящему рядом напарнику, начали стремительно надуваться, а быстрота мышления, свойственная большинству миноносников, разом отодвинула размышления о возможных последствиях на задний план.

— Собирай всех, — азартно выдохнул Севастьяненко. — И передай, чтобы думали, как мы его можем оприходовать, а не водку жрали.

— Да какая здесь водка, — скривился Кольчужкин. — Так, запах один.

— Не пить, — жестко и раздельно повторил мичман. — Если завтра этот корабль уйдет, мы останемся с носом.

Матрос кивнул, встал и вразвалочку пошел прочь. Именно так, спокойно и не торопясь — это не привлекает внимания, в отличие от ползания по-пластунски. Севастьяненко еще раз посмотрел на корабль, потом на порт — и в его голове начал медленно выкристаллизовываться план. Вновь припав глазами к биноклю, он на несколько минут отрешился от окружающего мира. И любой, кто хорошо его знал, сказал бы в тот момент, что улыбка мичмана при этом была многообещающей и очень, очень нехорошей.

Порт Вейхайвей, через двенадцать часов

В каждой стране к армии относятся по-своему. Где-то военными гордятся, где-то военных боятся… Ну, и еще много промежуточных вариантов. Вот только просматривается среди них одна интересная закономерность. В странах, которые веками боролись за существование, грызясь с себе подобными, население которых успело сформироваться как единый народ, отношение к профессии военного уважительное. Это не так ярко выражено среди крестьян, для которых все, что связано с войной, синоним разорения, но подавляющее большинство элиты считает армейскую службу честью. Ну, по крайности, достойным занятием, право на которое надо еще заслужить. Офицер и джентльмен — британский термин, но он равно относится и к французам, и к русским, и к гражданам многих других стран.

В САСШ дело обстояло совсем иначе. Хотя подавляющее большинство населения этой страны и составляли потомки выходцев из Европы, полноценной элиты в классическом понимании к началу двадцатого века там не сформировалось. Более того, люди, которые могли бы ею стать, оказались уничтожены в тяжелейшей гражданской войне между Севером и Югом. Причем, как ни обидно это звучит, воевали они преимущественно на стороне проигравших. Ну а свято место, как известно, пусто не бывает. Вот и заняли пустующую нишу финансисты — те, кто в большинстве случаев не мог прославиться подвигами на стезе защиты родной страны, зато вертел большими деньгами. И ничего удивительного, что при таких раскладах статус армии оказался совсем иным, чем в Старом Свете.

Для большинства американцев военная служба была всего лишь работой. Тяжелой, грязной, не очень хорошо оплачиваемой, а стало быть, не самой лучшей. Разумеется, находились исключения, патриоты, свято верящие, что служение своей Родине с винтовкой в руках доблесть, но большинство все же считало, что проще и выгоднее заниматься чем-нибудь другим. Чтоб платили побольше, а рисковать поменьше. Соответственно, воинская служба в их глазах выглядела если не приютом для неудачников, то чем-то очень близким. И результат был соответствующим — службу американские военные тянули ни шатко, ни валко, и не могли похвастаться ни рвением, ни дисциплиной. Да и выучка у них была, откровенно говоря, так себе.

Нет, разумеется, американцы могли подраться. Вон, у Испании же войну выиграли, и это притом, что изначально адмирал Сервера сумел переиграть своих американских визави и на короткий период даже перехватил стратегическую инициативу. Но затем американский флот, в значительной мере благодаря количественному и качественному преимуществу, смог передавить испанцев. В САСШ первую выигранную у европейской державы войну не без основания считали серьезным достижением, забывая, правда, о том, что Испания — страна третьесортная, находящаяся, вдобавок, на закате своего могущества. Так что та победа была не показателем мощи, а, скорее, поводом для самоуспокоения. Уверенность американцев в своих силах моментально переродилась в беспечность, и ничего удивительного, что караул на палубе крейсера «Нью-Орлеан» тупо проспал момент, когда за них взялись всерьез.

Плеск за бортом был настолько слабым, что оказался неразличим на фоне волн. Даже вздумай кто-нибудь именно в этот момент прислушаться, все равно он ничего не заметил бы, а двое лениво травящих байки американских матросов бдительностью не отличались. В результате они проворонили не только момент, когда незваные гости подплыли к их кораблю, но и то, как они поднялись на палубу крейсера. Наверное, они никогда не слышали о том, как во время рейда эскадры коммодора Перри к берегам Японии на его флагманский корабль проникли японские разведчики. Тихо поднялись на борт, тихо посмотрели все, что хотели и так же тихо ушли. Правда, по неграмотности не поняли, что увидели, но это уже вторично. Важен тот факт, что проникнуть на борт корабля незамеченным вполне реально. Однако американские матросы проявили непростительную беспечность. Может, потому, что сами не блистали образованием и знанием истории, а может, их просто успокаивал тот факт, что крейсер находится на военно-морской базе дружественной европейской державы.

Русским морякам до легендарных ниндзя было, конечно, очень далеко, а до не столь легендарных, зато более профессиональных, казаков еще дальше. Однако все они имели боевой опыт, и не только на море, но и в десанте на вражеские города. Все понимали, что если их обнаружат, то просто-напросто перебьют, а выжившие, попав в руки англичанам, позавидуют мертвым. Все это вместе взятое оказалось хорошим стимулом и еще лучшим учителем, а потому с первой частью операции проникшие на борт корабля моряки справились без сучка, без задоринки.

Часовой, прислонивший винтовку к щиту носового шестидюймового орудия, не успел ничего понять. Просто на затылок ему обрушилось что-то очень тяжелое, и сознание выпорхнуло из организма. Если бы ему сказали, что русский приложил его не тяжелой дубиной и даже не прикладом, а просто кулаком, он бы не поверил, хотя это было истинной правдой. Но просвещать его в подобных тонкостях никто не собирался. Просто аккуратно придержали тело, чтобы не шумело при падении, и тихонечко оттащили в темноту. Пришел в себя он только утром, с головной болью и ощущением, что многое в этой жизни он ночью пропустил.

Примерно такая же участь ожидала его коллегу на корме с той лишь разницей, что здесь не пришлось даже особо скрываться. Матрос нашел местечко поукромнее, где темно и не дуло, и бессовестно дрых. Русским оставалось лишь подручными методами углубить его сон, после чего на палубе американского корабля осталось лишь двое часовых. Но они, сволочи, все время держались рядом и не собирались расходиться, обсуждая одновременно достоинства какой-то Мадлен и сволочизм боцмана. Нормальный мужской разговор обычных моряков, какой можно услышать на любом корабле и в любом порту, только очень невовремя. В общем, проблема.

Русские, притаившиеся совсем рядом, за щитом ближайшей шестидюймовки, терпеливо ждали. Потом терпение начало иссякать. А потом Костин мрачно и внушительно, хотя и почти бесшумно, засопел, выпрямился во весь свой саженный рост и, подтянув кальсоны, единственную одежду, которую не снял перед заплывом, не таясь, решительно зашагал вперед, громко шлепая по дереву палубы босыми ногами.

Говорят, смелость города берет. Еще говорят, что наглость — второе счастье. Какая из этих мантр сработала, так и осталось тайной, но американцы удивленно пялились на Костина как раз до того момента, как он, подойдя, ухватил их за коротко стриженные затылки и попросту столкнул головами. Звук получился, как от столкновения двух бильярдных шаров, и матросы киселем осели на палубу.

— Ну, что встали? — обернулся Костин к товарищам. — Помогайте.

Подхватив одного из оглушенных матросов за брючный ремень, он поволок его в темноту. Следом еще двое, ухватив за руки и за ноги второго пленного, утащили и его. Спустя каких-то три минуты, крепко связанные и с кляпами во рту, американцы присоединились к той парочке, что угодила в плен чуть раньше и уже успела даже прийти в себя. Сейчас один из них пребывал в мрачном расположении духа и в качестве утешения занимался созерцанием носков собственных ботинок. Второй свирепо вращал забавно выпученными глазами, словно бы говоря «Ух, попадитесь вы мне только!». Но, увы, не в нынешнем положении его было возможно кого-то испугать. Захватчики попросту не обратили на его пыхтение внимания, у них сейчас имелась цель поважнее.

Лейтенант Юджин Трамп, вахтенный офицер крейсера «Новый Орлеан», был одним из тех немногочисленных американских военных, которые служили не столько за жалование, сколько потому, что считали своим долгом защищать родную страну. Рожденный на Юге, во Флориде, лейтенант в душе оставался сепаратистом, но, так сказать, теоретическим. А по факту что бы он ни делал, оказывалось, в конечном итоге, направлено на благо САСШ.

Вот только карьеру выстроить патриотизм не помогал. Трампу было двадцать восемь лет, и перспектив у него не имелось ни малейших. Удача улыбается богатым, а семья Юджина разорилась еще во времена гражданской войны и так и не смогла восстановить ни состояние, ни положение в обществе. Вдобавок, откровенно говоря, особыми военными талантами лейтенант не блистал, а скверный характер и привычка говорить правду в глаза так и не позволили ему прибиться ни к одной из влиятельных в армии групп. А заменить отсутствие таланта, денег и покровителей одной лишь храбростью не получалось. Да, Трамп честно отвоевал в Испанскую войну, заработал шрам над бровью, ничего не значащую висюльку на грудь, уважение команды, но и только. Сейчас он прочно завис в своем невеликом чине, и шансов подняться выше на горизонте не наблюдалось.

Обидно, конечно, но личные чувства — отдельно, а служба — отдельно, и этой ночью Трамп в гордом одиночестве нес вахту. Вообще, конечно, так не положено, однако так получилось, что на крейсере он оставался единственным офицером, все остальные, а также большая часть команды, отдыхали на берегу. Ну а за Юджином был залет — два дня назад, спокойно потягивая пиво в небольшом припортовом кабачке, он повздорил с тремя британскими коллегами. Ну, в общем, и завертелось.

Принадлежи заведение какому-нибудь китайцу, ничего бы не случилось. Все же Китай, на взгляд белого человека, такая же папуасия, как, скажем, Африка или Новая Гвинея. Соответственно, и китайцы — люди второго, а то и третьего сорта. Если узкоглазые, как, впрочем, и негры, живущие в САСШ, за многие поколения все же подверглись культурному влиянию западной цивилизации, и стали если не равны белым, то хотя бы достойны служить им, то эти… Жрут палочками всякую дрянь и почему-то считают себя цивилизованными людьми. Да какие они цивилизованные? Тот факт, что технические достижения Запада, которые правительство Китая пыталось внедрить у себя, не прижились и не смогли даже помочь отбить атаку соседей, ясно показывают уровень этой страны. Небольшие экспедиционные корпуса наголову громили китайские армии, флот Китая разгоняли разве что не пинками, а местные чиновники оказались столь продажны, что даже у привыкших ко всему американцев волосы дыбом становились. Словом, ничтожная страна, в которой живут ничтожные люди, недостойные его, Трампа, сочувствия.

Однако так сложилось, что заведение «У боцмана» принадлежало вполне респектабельному джентльмену правильного происхождения. Сурового вида бывший моряк на одной ноге, напоминающий Стивенсоновского Джона Сильвера, только без попугая, открыл его лет десять назад. Правда, ногу он потерял не на военной службе — ходил с браконьерами в русские воды, бил котиков, ну и напоролись на русский клипер. Тот, кто стоял на мостике военного корабля, решил, очевидно, не тратить время на задержание браконьера с последующими долгими разбирательствами, а может, ему просто не понравились неприцельные выстрелы из винтовки, которые от великого ума сделал в сторону русских кто-то из браконьеров. Словом, клипер попросту всадил набитой всяким сбродом американской шхуне пару снарядов под ватерлинию, развернулся и покинул место их нечаянного рандеву. Ну а браконьерам, тем, кто пережил попадания русских снарядов, оставалось только хлебать соленую воду — орудия на русском корабле были старенькие, но шестидюймовки есть шестидюймовки. В общем, незваным гостям хватило.

Американцам повезло дважды — до кромки льдов оказалось не более мили, а через двое суток мимо проходила еще одна шхуна. Ее капитан оказался более удачлив, и счастливо разминулся с русскими патрулями. Он-то и вывез тех, кому повезло выжить в маленькой северной драме, и боцман оказался в их числе. Только вот ногу потерял — обморозил, началась гангрена…

В отличие от большинства оказавшихся в подобной незавидной ситуации людей, отходивший по морям не один год боцман сумел скопить довольно солидную сумму денег. Плюс у него хватило силы воли, чтоб не спиться, и мозгов, чтобы понять — жизнь продолжается. Ну и коммерческая жилка имелась, а потому он, не долго думая, открыл собственное небольшое дело, которое позволяло если не шиковать, то, во всяком случае, жить безбедно — у моряков заведение пользовалось популярностью. Ну а почему уж хозяин решил поехать в Вейхайвей вместо того, чтобы обосноваться на родине, Трамп никогда не интересовался.

Так вот, сидел Трамп, неспешно смаковал на редкость приличное и совсем неразбавленное пиво, и размышлял на тему того, как бы половчее снять на ночь красотку посговорчивее. Шлюх здесь, как и в любом портовом городе, хватало, но тем убожеством, который можно найти без усилий где и когда угодно, лейтенант брезговал. Все же сифилис толком лечить так и не научились. А что посвежее… Может, сходить в китайский квартал, лениво подумал он. Напасть на военного моряка, тем более офицера, китайцы не рискнут. Даже их вездесущие бандиты не рискнут — знают, что кара за это будет стремительной, жестокой и неотвратимой, причем разбираться никто не станет. Повесят десяток-другой-третий первых попавшихся узкоглазых, да и делу конец. Китайцы — варвары, но не идиоты, подобное уже случалось. И защитить их, случись нужда, никто не сможет. Британцы умели заставлять варваров уважать себя. Так что вполне можно сходить, снять китаяночку посговорчивее. Бабы — они все одинаковые.

Ход его мыслей был прерван в достаточно грубой форме. Проще говоря, за одним из столиков назревал небольшой скандал. Обычное дело, если перебрать спиртного, мозги отключаются и тянет на подвиги, это правило интернационально. Лейтенант прислушался. Ну да, скандалисты — британцы, да и кого еще здесь, спрашивается, можно встретить?

Женский визг? Ну, это нормально. Звук пощечины? А вот это уже интереснее. Стало быть, не из-за шлюхи ругань, им руками махать по должности не положено. Юджин заинтересованно присмотрелся, действо в царящем здесь облаке табачного дыма само по себе выглядящее достижением, и понял, что был прав. Никакими девицами легкого поведения здесь и не пахло.

В общем, слегка перебравший британский офицер решил потискать смазливую официанточку. Дело, в общем-то, житейское, недотрогами этих барышень не назовешь. Однако в данном конкретном случае получилось не совсем так, как предполагалось изначально. Во-первых, девушке слишком наглый ухажер не понравился, а во-вторых, она была то ли племянницей, то ли любовницей хозяина заведения. А может, и тем, и другим одновременно, хрен поймешь. Главное, одноногий решил вступиться — и схлопотал по морде. А Юджин от великого ума вступился за соотечественника, в результате чего случилась драка, моментально вошедшая в местный фольклор.

Того англичанина, худого и нескладного, с типично британским лошадиным лицом, Трамп вырубил моментально. Все же британец с погонами лейтенант-коммандера, выглядевший излишне молодым для столь высокого звания, оказался слишком пьян, а Юджин был заметно крупнее его и как минимум на десяток фунтов тяжелее. Хватило одного полновесного удара, чтобы возмутителя спокойствия унесло в угол, где он и остался лежать. В принципе, на этом дело могло бы и закончиться, оставшись обычной трактирной дракой, на которую никто не обратил бы внимания. Увы, британец пил не в гордом одиночестве, и два его приятеля, очевидно, решили, что их вмешательство окажется уместно. Как показала практика, здесь они ошиблись.

Да, британцы умеют драться, не зря у них так популярен бокс, и джентльмены отнюдь не считают зазорным помутузить друг друга кулаками. Вот только мало того, что эта парочка уже набралась, так они еще и совершенно не учли, что могут нарваться на знатока этого вида спорта. Причем, в отличие от них, Трамп в молодости тренировался не ради дружеской разминки перед ланчем, а чтобы реально драться. Все же страна у них была не самая спокойная. А главное, учился он не выхолощенной пародии на бой, распространенной в Британии, а боксу классическому, с захватами, бросками, ударами локтем и прочими сюрпризами для джентльменов. В результате один из британцев моментально последовал за уже нокаутированным товарищем, а вот второй оказался орешком покрепче.

Есть такая старая истина — к разуму некоторых людей можно достучаться только прикладом. К этому конкретному за неимением под рукой ни винтовки, ни кольта, Юджин достучался табуретом. А потом все закономерно кончилось британским патрулем, ночью в кутузке и выволочкой от командира крейсера. Тот, хоть и не питал особо теплых чувств к лейтенанту, но честь мундира — это святое. Вот и выдернул его из-под ареста, но при условии, что лейтенант на берег до отхода крейсера не сойдет. А от себя в качестве наказания свалил на Трампа все ночные вахты. Тот и не роптал, понимал, что могло быть и хуже. Вот так и получилось, что сидел лейтенант Юджин Трамп в рубке, по американскому обычаю закинув ноги на стол, пил, чтобы не заснуть, крепкий, обильно сдобренный молоком кофе, листал только что вышедшую книгу месье Верна «Властелин мира» и подхихикивал над некоторыми особенно наивными моментами. И не сразу понял, что за полуголые люди ввалились в помещение.

Тем не менее, в панику от страха, равно как и в ступор от удивления, лейтенант не впал, и отреагировал практически мгновенно. Подвели разве что ноги на столе — пока высокий и отнюдь не худенький офицер вставал, в одном помещении с ним оказалось уже четверо захватчиков. Однако Юджин встретил их, как надо, отцу было бы не стыдно за непутевого отпрыска.

Первый из нападающих, самый высокий и мощный, словил шикарный кросс и рухнул на спину. Сила удара наложилась на встречное движение человека, что усилило эффект. Уклонение, свинг с левой. Второй противник складывается пополам. Третий уже рядом… Апперкот — не самый любимый Трампом удар, при его длинных руках бить попросту не всегда удобно. Однако же получилось, и третий противник разом выключился из активных действий, однако последний успел обхватить лейтенанта поперек тела, сдавить так, что перехватило дыхание, и вместе с ним рухнуть на пол. Шансы у Юджина еще были, но тут в рубку вломилось еще несколько человек, и кто-то успешно приложил лейтенанта по голове удачно подвернувшимся биноклем. Тонкая оптика не выдержала столь грубого обращения, но и голова американца оказалась не железная, и ее обладатель, потеряв сознание, бессильно распластался на полу.

— Ну, здоров, лось, — прохрипел Костин, медленно садясь и осторожно щупая пострадавшую челюсть.

— Здоров, здоров, — пропыхтел в ответ Кольчужкин, ловко скручивая руки лейтенанта его же собственным ремнем. — Это все?

— Да вроде бы…

— Ну так не сиди, помогай.

Лейтенант был последним. Пока с ним возились, еще четверо русских моряков проникли в машинное отделение крейсера, где пара кочегаров-негров под руководством какого-то расхристанного до безобразия старшины лениво подбрасывала в топку уголек — один котел американцы все же держали под парами. Иного, впрочем, сложно и ожидать — корабль живой организм, и живет он пока есть пар в магистралях. Здесь сопротивления никто не оказал и даже бежать не пытался. Впечатленные револьверами в руках неожиданных захватчиков, всегда с уважением относившиеся к оружию американцы тут же подняли руки и без лишних слов проследовали наверх.

Спустя какие-то пять минут на борт крейсера уже поднялись остатки команды «Стерегущего». И тех членов экипажа крейсера, которые оставались на корабле, ждало «веселое» пробуждение. Во всяком случае, большинству из них просыпаться под дулами винтовок, изъятых из арсенала их собственного крейсера, раньше явно не приходилось. Наверное, именно этим объяснялся тот факт, что сопротивления никто оказать не пытался. Повинуясь отданным на скверном английском приказам выстроились у переборки и мрачно смотрели на одетых кто во что людей, держащих их под прицелом.

— Джентльмены, — ничем особо не выделяющийся среди остальных, кроме разве что молодости, человек заговорил на хорошем, пускай и несколько книжном английском. Впрочем, большинство американских моряков оценить этого не могла в связи с неграмотностью. — Я постараюсь не занимать слишком много драгоценного времени. Обрисую ситуацию. Ваш корабль захвачен, и мы намерены выйти в море прямо сейчас. Поэтому для вас имеется выбор: или помочь нам, или путешествовать в качестве пленных. Тем, кто согласится сотрудничать, заплатим. Тех, кто не согласится, высадим на подходящем необитаемом острове, их здесь хватает. Но предупреждаю сразу, людей у меня немного, и если нас попытаются перехватить, то вы окажетесь в центре боя, который этот корабль, скорее всего, не переживет. Так что реальный выбор прост — или вы работаете на меня, или мы все дружно пойдем на дно. Думайте, даю минуту.

— А много заплатите? — поинтересовался кто-то из заднего ряда.

— Отдам вам половину корабельную кассы этого крейсера. Тем, кто согласится на дальнейшее сотрудничество, доля в добыче.

— А чем вы собираетесь заниматься?

— Грабить, захватывать, топить… В общем, пиратствовать. Ну так что, джентльмены, минута вышла.

Напористость Севастьяненко оказалась к месту. Американцам, людям, в принципе, достаточно простым, излишком образования и патриотизма не обремененным, его позиция выглядела насквозь понятной, а решительность импонировала. Сейчас перед ними был человек из породы сделавших себя сам. Таких в САСШ традиционно уважали. А что пират… Так и что с того, спрашивается? Вон, Морганы тоже от пиратов свой род ведут, и не они одни. Насквозь приличное и респектабельное занятие. Риск, конечно, присутствует, но и платят за него весьма прилично. Словом, человек пятьдесят из команды крейсера, в основном негры-кочегары, согласились на сотрудничество. Впрочем, и часть белых тоже согласилась. Не теряя даром времени, они принялись активно поднимать пар в котлах, а тем временем десять человек, специально выбранных Севастьяненко, вернулись на берег и растворились в ночи.

Только сейчас мичман перевел дух, чувствуя, как дрожат вспотевшие руки. До самого конца он боялся, что что-то пойдет не так и экипаж крейсера попытается отстоять свой корабль. В конце концов, их было вдвое больше, чем русских, и шанс, кинься они вперед разом, имелся вполне реальный. Как минимум, шум бы подняли, а там и с берега помощь бы успела подойти. Даже маленький шанс сохранить корабль — достаточный повод, чтобы рискнуть. Во всяком случае, он бы рискнул, да и в поведении своих людей в критической ситуации мичман не сомневался. Но — не рискнули. Создавалось впечатление, что им попросту наплевать. Те же кочегары вообще с тупыми выражениями лиц молча пошли работать, не выказывая каких-либо сомнений. Деньги перевешивали все. А ведь тот здоровяк-офицер, устроивший целое сражение в рубке, показал, что драться они, в принципе, умеют. Сбить с ног Костина, одного из самых сильных людей эскадры, да так, что у того до сих пор в ушах звенит и ходит он, с трудом удерживая равновесие, это еще ухитриться надо. Но — один, а ведь на борту народу почти сотня… И, тем не менее, даже те, кто не захотел участвовать в их сомнительном предприятии, не бузили, а позволили спокойно запереть себя в трюме. Интересный народ, притом что вроде бы и не трусы.

Пока мичман по примеру многих воспитанных в традициях истинно-русского человека соотечественников предавался сомнениям и глубокому самокопанию, процесс, запущенный им, развивался без его деятельного командирского участия, вполне самостоятельно. Все же не зря Севастьяненко подобрал в экипаж стерегущего народ деятельный, решительный и предприимчивый. В прошлые времена из таких вырастали лихие корсары, на утлых каботажных скорлупках бравшие на абордаж многопушечные галеоны, и храбрые конкистадоры, ради пригоршни золотых готовые сокрушать империи, что они и делали с завидной уверенностью в собственных силах. А сейчас они с готовностью заняли офицерские вакансии крейсера, и мичман с кристалльной ясностью понимал — не отдадут, пускай даже Эссен попытается прислать других. Вот не отдадут — и все. И пускай у них не хватает образования, зато храбрости в избытке. Сам того не ожидая, мичман выпустил наружу джинна пиратской вольницы, и теперь только от него зависело, что будет дальше. Хватит у него сил удержать людей в узде и заставить делать то, что нужно, или рано или поздно все скатится в анархию с печальным концом. А еще Севастьяненко понимал, что казавшаяся ему в первые дни командования миноносцем каторжной должность — это так, курорт. Сейчас ему предстоит учить не двух-трех помощников в относительно комфортных условиях, а сорок человек, причем в бою. И от этой мысли волосы на его голове медленно, но безостановочно шевелились. Но главное, что понимал мичман, это простую истину — он не отступит, ни за что и никогда. И пускай его назовут пиратом или еще кем — плевать, потому что сейчас за ним стояла вся Россия. А Россия превыше всего.

Тем временем корабль медленно оживал. В топках с негромким, но внушительным гулом сгорал уголь, как живые шевелились стрелки манометров. Пламя бросало вокруг дрожащие оранжевые блики, и в этих неверных отсветах, словно выходцы из преисподней, сновали туда-сюда темнокожие кочегары. А их коллеги, еще недавно сами кидавшие уголек в ненасытные топки миноносца, сейчас могли лишь радоваться тому, что кое-кто из белых членов машинной команды тоже соблазнился деньгами. Иначе им пришлось бы на ходу осваивать незнакомые механизмы, и чем бы это кончилось, один бог ведает. Зато точно известно, чем бы не кончилось. Ничем хорошим. Сейчас же они учились, пускай бегло, на ходу, но учились, а значит, могли рассчитывать на то, что не только уйдут, но и не запорют машины.

Самое паршивое, даже к орудиям некого было поставить. Другое дело, что если удастся уйти, то стрелять не потребуется, а не удастся, так и никакая стрельба не поможет. Один в поле не воин, к кораблям это тоже относится, и легкий крейсер против броненосной эскадры шансов не имел, но все равно как-то неприятно, и по спинам бегают мурашки с хорошего таракана величиной… И радует лишь, что ночью поваливший из труб крейсера густой дам со стороны не виден. И все же главное действо происходило сейчас на берегу.

Рядовому Тому Джонсу было всего двадцать лет, и в армии он служил уже два года. Служба, конечно, не сахар, но — куда деваться? У парня, выросшего в лондонских трущобах и не имеющего неожиданно объявившихся из ниоткуда богатых родственников, выбор невелик. Или уличная шайка, а потом каторга либо петля. Или, если очень повезет, на завод. Или моряком — это почетнее, но с точки зрения доходов не лучше, чем на заводе. Ну, и, разумеется, армия, причем из таких мальчишек, как Том, вырастали хорошие солдаты — на улице слабые не выживали, естественный отбор во всей красе. Все согласно книжке Чарльза Дарвина, которую Том по неграмотности, разумеется, не читал, зато слышал о том, как ее обсуждали пьяные офицеры. Быстрота, сила, ловкость и доля мозгов в голове вкупе с умением быстро соображать для солдата качества очень полезные. А так как на каторгу Том не хотел, а ишачить от зари до зари за гроши хотелось еще меньше, то выбрал он, закономерно, армейскую карьеру.

За два года службы его выучили стрелять, маршировать, владеть штыком и прикладом, держать строй… Много чему выучили. А заодно излечили от детских иллюзий. И теперь Том знал, что если ему и суждено вернуться домой, то карманы его не будут оттопыриваться от монет. А с другой стороны, надо ли возвращаться? В колониях устроиться можно хорошо, и в той же Индии он станет белым сахибом — местные олухи в иерархии хозяев все равно практически не разбираются. Да и здесь, в Вейхайвее, тоже неплохо. И цены совсем не такие, как дома, даже с невеликим солдатским жалованием можно на миг почувствовать себя если не богачом, то уж точно обеспеченным человеком. А родной город… Лондон с его туманами и брусчаткой мостовых все чаще казался сном, и постепенно растворялось, истаивало из памяти лицо девушки, которая обещала ждать. Словом, Том медленно черствел душой и превращался в истинного солдата Империи, над которой никогда не заходит Солнце — решительного, безжалостного, без моральных принципов и внутренних терзаний. Солдата, с презрением смотрящего на туземцев и с чувством превосходства на своих коллег из цивилизованных стран.

Надо сказать, для этого у него имелись все основания. Том не раз слышал рассказы ветеранов о том, как они парой взводов разгоняли не самые маленькие армии. В одном таком разгоне он успел даже поучаствовать, когда местные китайцы чего-то захотели. Чего? Да пес их знает, не дело солдата разбираться в проблемах туземцев. Его дело приказы исполнять. Был приказ — они его выполнили, разогнали толпу укуренных до полной невменяемости узкоглазых, вооруженных ножами, дубинами и прочим хламом. В толпе было, наверное, с полтысячи человек, а британцев не более трех десятков. Но — справились, и туземцы позорно ретировались, оставив на земле больше сорока трупов.

Правда, как точно знал рядовой Джонс, несколько лет назад такие вот бунтовщики заставили британскую армию умыться кровью, но то был единичный эпизод. А потом с севера подоспели русские и в два счета разнесли китайские орды. Тем не менее, где сейчас эти русские? Терпят поражение за поражение от узкоглазых! Не от этих правда, от других, ну да какая разница, все они на одно лицо. А между тем, на Британию эти недоделанные мореплаватели даже рот открыть боятся. Все закономерно, правь, Британия, морями…

Ну, русские — они и есть русские. Полуазиаты, что с них возьмешь. А другие? Да ничуть не лучше. Вон, американцы. Корни вроде бы из Британии, но стоило им несколько поколений пожить без пригляду из метрополии — и результат удручающий. Вон, стоит их крейсер. Корабль хороший, спору нет — так в Англии построен. В старой доброй Англии, на верфях Армстронга. Содержится в прекрасном состоянии, что есть, то есть, но и только. А вот моряки североамериканцы никудышные. Зря, что ли, их к дальнему причалу отправили? Да чтоб не позорились! И то, при швартовке ухитрились носом разворотить несколько досок, из которых причал, собственно, и был сколочен, а потом дали реверс — и размыли основание свай. Ремонтировать пришлось… Да и в кабаке драться уже приходилось, так что Том убедился — свернуть нос на затылок американцу, хоть они в большинстве и здоровяки, каких поискать, можно запросто. Правда, ходили слухи, что какой-то из их офицеров устроил настоящий погром и отделал нескольких британских офицеров, но Том этому не верил. Слухи — они и есть слухи. Этого не может быть просто потому, что этого не может быть!

Простые и незатейливые рассуждения окончательно расслабившегося и потерявшего бдительность часового оказались прерваны самым грубым образом. Что-то очень твердое и тяжелое соприкоснулось с его затылком, выпустив на волю звук, напоминающий удар в гонг. К счастью, очень тихий. Честно говоря, его винтовка, упади она на землю, создала бы шуму не в пример больше. Но — не упала. Крепкие, привычные к оружию руки подхватили великолепное изделие британских мастеров и аккуратно отставили его в сторону.

— Ну что там?

— Порядок. Это был последний.

— Ну, волоки его сюда, не бери грех на душу…

Рядовой Джонс не чувствовал, как его оттащили в канаву и присоединили к нескольким таким же бедолагам. Потомкам тех, кто это сделал, и в голову не могло бы прийти спасать часового — живые свидетели в таком беле выглядели явно лишними. Тем не менее, они именно так, в духе уже ушедшего девятнадцатого века, и поступили, хотя всего благородства их поступка рядовой Джонс оценить не мог. Однако позже ему хватило ума понять, что именно это обстоятельство и спасло ему жизнь. Когда один за другим взорвались два склада, набитые, помимо прочего, еще и боеприпасами, удар взрывной волны прошел выше, и английские солдаты отделались тем, что их хорошенько присыпало грязной землей. На фоне серьезных разрушений в городе, пожара и закономерной паники это обстоятельство прошло незамеченным, как, впрочем, и другое, куда более серьезное происшествие.

Мичман Севастьяненко не был гениальным стратегом — не дорос еще. Однако молодой офицер умел видеть, думать и вовремя использовать удачные решения других. Некоторые считают, что именно в этом и заключается талант военачальника, хотя данный вопрос больше проходит по разряду философии. Тем не менее, на сей раз все ему удалось, и поступив старым, проверенным способом, начинающий пират добился результата.

Хорошо помня, какие разрушения и панику вызвали подрывы складов в японских портах, Севастьяненко решил повторить этот трюк в британском Вейхайвее — и преуспел. Англичане, как и японцы, народ уравновешенный и спокойный — пока им по голове не врежешь. А вот когда сыплются выбитые стекла, над головой свистят осколки, а где-то рядом начинается пожар, гордые сыны туманного Альбиона живо теряют всю свою невозмутимость и начинают бегать и искать щель, в которую можно забиться, не хуже всех остальных. На это Севастьянеко и рассчитывал.

Так, в принципе, и случилось. Пока англичане вперемешку с китайцами бегали, топча друг друга, пока ближайшие к порту дома медленно разгорались, пока вырванные из постели британские офицеры отчаянно и бездарно пытались командовать точно так же вывалившимися из коек и не понимающими, что происходит, солдатами… Словом, паника царила первостатейная. Вдобавок при взрыве кусками горящего дерева вперемешку с целой кучей мелкокалиберных снарядов засыпало очень удачно попавшийся на пути броненосец, и сейчас на его палубе тоже все горело и бодро трещало. Главное же, что ни одному британцу и в голову не могло прийти, что кто-то учинил на их базе примитивную диверсию, и, немного наведя порядок, они принялись устранять последствия случайного, как они считали, возгорания на складах.

В подобной ситуации никому, естественно, не было дела до американского крейсера, неспешно, но целеустремленно направившегося к выходу из бухты. Более того, это выглядело крайне логично — американцы попросту решили драпать, не дожидаясь, когда их зацепит неведомым катаклизмом. И даже то, что не стали ждать оставшихся на берегу членов команды, тоже выглядело нормой — янки всегда предпочитали спасать собственную шкуру. А что так быстро ухитрились дать ход… Ну, в таком беспорядке на маленькую нестыковку никто и внимания не обратил. И уж подавно никому не было известно, что Севастьяненко едва не сгрыз ногти до локтей, ожидая, когда его люди вернутся на корабль и успеют ли сделать это до того, как начнется светопреставление.

Они вырвались из объятого пламенем порта и растворились в океане. Вынужденное отсутствие у британцев охранения в лице хотя бы нескольких миноносцев сейчас сыграло на руку русским морякам. Как только крейсер отошел от порта на приличное расстояние, он сменил курс, и теперь уже никто не смог бы предсказать, куда он направился. Никто, кроме, пожалуй, его командира, который засел в штурманской рубке, отчаянно сражаясь с трофейными приборами. Они пускай и ненамного, но все же отличались от привычных ему, и быстро освоиться позволил лишь богатейший опыт, полученный в последние месяцы.

А вообще, он только сейчас сообразил, насколько ему повезло с кораблем. Разумеется, бывают корабли и получше, но конкретно этот хоть был типичным образцом небольшого и недорогого крейсера, получился очень сбалансированным. Вдобавок, сказалось место службы корабля. Американцы, будучи, за редким исключением, посредственными моряками, тем не менее, оказались реалистами. Понимая, что при прочих равных им не тягаться в море с теми же британцами, а без мощного флота, обеспечивающего защиту интересов страны, будущего у САСШ нет, они пошли по нетореному пути технического прогресса — и преуспели.

Вначале это были мониторы. Ни у одной страны их не было, а у САСШ были. Все позднейшие линейные корабли оказались, по сути, наследниками башенных уродцев, годных, казалось бы, только к прибрежному плаванию. Живо оценив преимущества, которые дает техническое превосходство, американцы продолжили выбранный курс, и, хотя столь же ярких прорывов у них больше не наблюдалось, но корабли свои они оснащали, наверное, лучше всех в мире.

Правильность такого подхода на сто процентов подтвердила война с испанцами, в которой лучше оснащенный флот САСШ попросту раздавил своих противников. Сейчас на американских стапелях не спеша достраивали многобашенные броненосцы, которые должны были стать сильнейшими в мире. Ну а закупленные к той войне в Британии крейсера были основательно модернизированы. Столько дальномеров, как на «Нью-Орлеане» у русского флота в начале века не стояло даже на броненосцах, причем оптика оказалась лучшего качества, чем продавали русским. Опять же, радиостанция чрезвычайно мощная. Словом, куча мелочей, которые вроде бы и не видны, но очень серьезно облегчают людям жизнь.

Все это, разумеется, хорошо, вот только людей, чтобы управлять всей этой мощью, под рукой у Севастьяненко не было. Однако хороший командир просто обязан думать хотя бы на пару ходов вперед, а мичмана, несмотря на его молодость и свойственный ей максимализм, плохим офицером не назвал бы никто. Именно поэтому он, еще принимая решение о захвате крейсера, продумал варианты решения этой проблемы. Поэтому сейчас он не колебался ни минуты — времени не было, да и служба на миноносцах приучила быстро принимать решения и без задержек претворять их в жизнь. Винты корабля бодро вращались, форштевень легко вспарывал воду, и курс его лежал в то место, где русских сейчас ждали в последнюю очередь.

Циндао, германская колония. Несколькими днями позже

Броненосец «Цесаревич» на момент его строительства был, наверное, одним из лучших кораблей в мире, сочетая практически предельную для своего водоизмещения огневую мощь с очень приличным бронированием и приемлемыми ходовыми качествами. Построенный на французских верфях и по французскому же проекту, он вошел в строй перед самой Русско-японской войной и стал прототипом для целой серии кораблей. Словом, на бумаге корабль выглядел замечательно, вот только про овраги, по старой русской традиции, как всегда забыли. В результате неприятных и крайне опасных нюансов в процессе его испытаний и эксплуатации выявилось столько, что впору было взвыть.

Начать с того, что корабль строили долго. Действительно долго, больше четырех лет, тогда как аналогичный ему по эффективности (и проявивший себя в войне как минимум не хуже) «Ретвизан» ввели в строй за вдвое меньший срок. Качество строительства также оставляло желать лучшего, и многое пришлось устранять уже в процессе эксплуатации корабля, причем вызвано это было как невысоким качеством строительства, так и конструктивными ошибками. Разумеется, во всяких минусах есть плюсы, и устраняя повреждения экипаж лучше узнает собственный корабль, но все же когда к новенькому, только-только вступившему в строй кораблю приходится подходить с кувалдой и зубилом, его строительство не самое лучшее вложение капитала. Если к этому добавить неудачное расположение артиллерии, помноженное на убогую конструкцию башен среднего калибра… А еще технологическую сложность и малую ремонтопригодность как механизмов, так и корпуса броненосца, то можно получить достаточно полную картину того, что за «подарок» достался флоту России, и даже его весьма приличная боевая эффективность объясняется в большей степени нехваткой у японцев нормальных бронебойных снарядов, чем заслугами французских корабелов. Последующая массовая гибель построенных на основе проекта этого корабля броненосцев при Цусиме наглядно подтвердила: ухищрения корабельных инженеров позволили создать красивый и дорогой бронированный гроб, перспективный, но сыроватый. Словом, за одиннадцать с половиной миллионов золотых рублей (не считая дальнейших вложений из-за недоделок) можно было бы получить и что-то получше.

А вообще, «Цесаревич» можно считать наглядной иллюстрацией того, насколько негативным для России был союз с Францией вообще и в области кораблестроения в частности. Страна, за всю историю не знаменитая серьезными достижениями в морском деле, почему-то вдруг стала считаться у российских чиновников от флота эталоном. Наверное, так никогда и не станет известно, сколько денег уплыло в карманы тех, кто отвечал за кораблестроительную программу империи, но расплачиваться за это пришлось русским морякам, причем, что характерно, не теплыми креслами, а собственной шкурой.

Закономерным стали и «успехи» корабля в Русско-японской войне. Вначале удар самодвижущейся мины прямо на рейде Порт-Артура. Выпущенные с японских миноносцев, эти «гостинцы» нанесли серьезные повреждения «Цесаревичу», «Ретвизану» и подвернувшемуся под горячую руку крейсеру «Паллада». Два сильнейших корабля русской Тихоокеанской эскадры оказались надолго выведены из строя, что в известной степени и предопределило ход первого этапа не только войны на море, но и всей кампании. «Ретвизан» с его бесхитростно-прямыми бортами удалось в приемлемые сроки вернуть в строй, а вот «Цесаревич» при вроде бы не столь уж и серьезных повреждениях оказался небоеспособен надолго. Все же завалы бортов, которые, по замыслу французских инженеров, улучшали сектора обстрела шестидюймовых орудий и снижали бортовую качку, оказались для корабля весьма проблемными. Нет, конечно, и сектора обстрела, и способность выдерживать удары волн — это все важно и нужно, здесь французы не ошиблись, но ремонтировать корабль с такими бортами в плохо оборудованной базе оказалось делом и мучительным, и долгим.

Правда, сражение в Желтом море броненосец перенес вполне достойно. Для фугасов его броня оказалась весьма крепким орешком, и, теоретически, чуть более мощный японский флагман, противостоящий «Цесаревичу», пострадал куда сильнее. Однако общей картины это все равно не изменило, сражение оказалось проиграно, и после гибели на его мостике не слишком яркого, но талантливого и храброго адмирала Витгефта, эскадра вернулась в Порт-Артур. Ну а «Цесаревич», сохранивший ход, прорвавшись мимо потрепанного японского строя, ушел в Циндао, где и был интернирован германскими властями.

Здесь с броненосца были сняты орудийные замки и части механизмов паровых машин, после чего «Цесаревич» превратился в обычную баржу. И с тех пор бронированный гигант воистину баснословной стоимости, с неповрежденной артиллерией и расстрелянным едва на четверть боезапасом, вместо того чтобы сражаться, до конца войны стоял на приколе укрытый брезентовыми тентами и оттого похожий на плавучую пагоду. Ну а члены экипажа неторопливо занимались ремонтом — пожалуй, загрузить их, но в меру и надолго, оказалось самым грамотным решением офицеров корабля. Иначе моряки одурели бы от безделья, а это чревато серьезными проблемами, что не раз подтверждалось историей. Так было в прошлый раз — так должно было получиться и ныне. Однако в этом случае судьба распорядилась немного иначе, и ее посланец на борту крейсера, еще недавно ходившего под американским флагом, уже приближался к порту.

Мичман Севастьяненко немцам не доверял и, надо сказать, имел на то веские основания. Конечно, здесь и сейчас Германия являлась если не союзником, то, во всяком случае, дружественным государством. Вот только дружба эта выглядела как-то слишком избирательно. Достаточно сказать, что тот же «Цесаревич» оказался ими фактически захвачен. Или принужден остаться в порту, но это уже детали. Главное, его приняли, дали время на ремонт, а потом, когда корабль из-за все того же ремонта оказался неспособен выйти в море, потребовали немедленно интернироваться. Некрасиво, хотя в лексиконе политиков такие понятия и отсутствуют.

Итак, здесь и сейчас странная дружба. Но это в девятьсот четвертом году, а в те годы, из которых провалился сюда «Рюрик», о дружбе уже вспоминали все меньше и меньше, зато как на вероятного противника на Германию смотрели все чаще и чаще. Именно поэтому иметь хоть какие-то дела с немцами Севастьяненко не желал, и сейчас его крейсер расположился в море, милях в пятидесяти от Циндао. Ночью же, никем не замеченный, корабль приблизился к порту и высадил небольшую группу людей, которым предстояло выступить в несвойственной для себя роли.

— Думаешь, твои люди справятся? — лейтенант Трамп, развалившись в установленном прямо на мостике шезлонге, шурился, глядя на восходящее солнце, как ленивый кот. Стоял полный штиль, было тепло, что в начале осени случается не так уж и часто, а потому следовало ловить момент. Все же броневая коробка крейсера — это в первую очередь холод и сырость, от которых не спасают никакие ухищрения. Большая часть команды считала точно так же и, попирая дисциплину, также принимала солнечные ванны.

— Ну разумеется, — фыркнул Севастьяненко. — В ином случае я бы их не отправил.

На самом деле, он был отнюдь не столь уверен в этом, как старался показать. Сейчас сделанное казалось ему авантюрой, но отступать, а тем более признавать собственное поражение, было не в его характере Тем более, он пока что побеждал и не знал особых неудач. Тот бой, кончившийся для него потерей миноносца, не в счет — в конце концов, он вел бой с противником, имеющим подавляющее превосходство, и нанес ему серьезнейший урон, сохранив при этом большую часть экипажа и не попав в плен. Да и крейсер под командование получил, если вдуматься, в результате того боя. Есть чем гордиться.

С американским лейтенантом у них сложились довольно странные отношения. С одной стороны, вначале Трамп от сотрудничества отказывался категорически, с другой же… В общем, не любил он японцев. И британцев не любил. И что карьера, и без того не сложившаяся, теперь загублена окончательно, понимал отлично. Так что, всерьез подумав, он согласился на роль консультанта, что на новом корабле с кучей неизвестных русским морякам нюансов выглядело совсем не лишним. Даже с учетом того, что лейтенант сразу оговорил — только не во время боя, а исключительно в походе. Севастьяненко оставалось только согласиться, и он не пожалел об этом. Специалистом американец оказался исключительно грамотным, собеседником интересным, а деньги рассматривал только как средство для достижения некоей цели. Какой? Об этом Трамп молчал.

— Ты оптимист, — американец зевнул.

— Нет, я просто верю своим людям. Иначе зачем все это?

— Я же говорю, оптимист. Или фаталист, что одно и то же.

— Почему? — немного уязвлено поинтересовался мичман.

— Потому что взвалил все на себя одного. Ты этих своих людей расставил по ключевым позициям. Да, согласен, они храбры, предприимчивы, имеют боевой опыт и не обделены умом. Однако у них банально не хватает подготовки, ни у кого. С чего ты решил, что хоть кто-нибудь из них сможет стать офицером?

— Ну, мой предок, первый возведенный в дворянское достоинство, погоны заработал в бою.

— Дай догадаюсь, — ехидно усмехнулся американец. — Было это лет двести назад, и в пехоте.

— Почти угадал, — поморщился мичман.

— Нормальная ситуация. Как у вас говорят, дело житейское. Тогда важным было крепко держать ружье, орать погромче и бежать впереди всех, а там повезет — не повезет, большого ума не надо. Но ты сам прекрасно понимаешь, что ситуация изменилась. Сейчас время образованных людей. Иначе будут сплошные проблемы. Я как-то бывал на ваших кораблях и удивился, в каком состоянии у них машины. Такое впечатление, что вы их стараетесь не обслуживать вовсе. Словом, не обижайся, но тебе надо хотя бы несколько кадровых офицеров, иначе загнешься сам и корабль погубишь. Твои люди хороши в абордажном бою, но на большее не способны. И натаскать их получится очень не скоро. Если вообще получится.

Севастьяненко вздохнул, отвернулся и, подняв бинокль, начал рассматривать девственно-чистый горизонт. Крыть было нечем, он и сам это прекрасно понимал. Трамп посмотрел на него со странной смесью легкого злорадства и сочувствия, но от комментариев воздержался. Наконец мичман не выдержал:

— В любом случае, мы не отступим.

— Да я и не сомневаюсь, — пожал плечами лейтенант. — Народ вы упертый и бойцы неплохие, хотя думать не любите.

Мичман едва не подавился, услышав такую оценку. Однако не вспылил — не то было настроение, а максимально ехидно улыбнулся:

— Может быть, и неплохие. Во всяком случае, лучше вас.

Теперь пришла очередь Трампа раздраженно морщиться. Действительно, это его команду повязали без единого выстрела, и против данного факта спорить было сложно.

— Ну ладно, пускай вы хорошие солдаты, но того факта, что думать не умеете, это не отменяет. Вот ты просчитал все последствия своего шага? Нет? По глазам вижу, что нет. За тобой же сейчас будут гоняться все, кому не лень, с желанием прихлопнуть.

— Это если узнают, что и как.

— Да уж. Надо признать, со взрывом и пожаром — это ты правильно устроил. Резерв времени у тебя есть, но свидетелей придется устранять, — Трамп вздохнул. — И нужны подготовленные офицеры. Хотя бы несколько человек. Не знаю только, захотят ли они выслушать твоих людей и прибыть к тебе на борт.

— Захотят, — улыбка мичмана стала хищной. — Еще как захотят…

Шлюпка вернулась через двое суток, на сутки раньше контрольного срока. Заметили ее на рассвете, и мичман сразу увидел, что его предприятие удалось. Людей в ней прибавилось, но шла она по-прежнему ходко. Матросы налегали на весла так, что они сгибались дугой, а двое казаков, похоже, расслаблялись. Ну да и не удивительно ничуть — у них на берегу работы было столько, что далекому от нее человеку и представить сложно.

И вот перед Севастьяненко предстали результаты их вояжа — двое офицеров с «Цесаревича», лейтенант Азарьев и поручик Федоров. Очень недовольных офицеров, которых казаки притащили сюда, не спрашивая согласия и не вступая в переговоры. И взгляды, которыми они наградили командира «Нью-Орлеана», не обещали ему ничего хорошего. Наверное, не присутствуй здесь четверо матросов из его экипажа, набили бы лицо. Впрочем, ему было плевать.

— Здравствуйте, господа. Рад приветствовать вас на борту моего крейсера, — улыбнулся мичман. — Приношу свои извинения за столь необычный способ приглашения, но, право же, он наиболее прост и снимает массу вопросов. Уверяю вас, лично вам ничего не грозит, и в случае, если мы с вами не договоримся, то мы обеспечим вам возвращение на берег…

— Для начала, с кем имею честь? — поинтересовался Азарьев, растирая запястья, на которых явственно проступили следы от веревки.

— Мичман Севастьяненко, командир этого рейдера. Итак, господа, вы согласны меня выслушать, или отправить вас обратно?

В общем, в ходе длившегося больше часа разговора он изложил немного отредактированную версию своего появления здесь, аккуратно обойдя все, что могло указать на его иновременное происхождение. Так сказать, не соврал, но умолчал. С этой же целью он приказал брать именно лейтенантов, не ниже, в противном случае существовала вероятность, что какой-нибудь мичман поинтересуется как он мог не видеть Севастьяненко во время учебы. А так, все просто, главное, лишнего не сболтнуть.

В остальном же все было правдиво, хотя и урезанно. Крейсер, купленный в Британии, потеря связи, база, рейды по японским водам… Главное было не упомянуть названия «Рюрика», что удалось, и имен командиров. Это оказалось вообще просто, достаточно было сослаться на военную тайну и на то, что исчерпывающая информация будет только если они договорятся о сотрудничестве. Офицеры понимающе закивали, признавая право мичмана ставить такие условия. Все же именно он сейчас воевал и командовал кораблем, а они, как ни крути, оказались интернированными в чужом порту «курортниками», права голоса не имеющими. И этот психологический момент, строя разговор с ними, Севастьяненко рассчитал четко.

Словом, договорились. К вечеру «Нью-Орлеан» вновь приблизился к берегу, и шлюпка с Азарьевым и Федоровым растворилась в темноте. Лишь тогда Севастьяненко позволил себе расслабиться, все же разговор его изрядно вымотал. Причем, как ни странно, сложнее всего оказалось договориться насчет командования. С одной стороны, ни артиллерийский офицер, ни машинный, в командиры крейсера не стремились. С другой, оказаться под командованием мичмана ни тот, ни другой не хотели. Еще меньше они жаждали сидеть в кают-компании плечом к плечу со вчерашними нижними чинами, которые — вот незадача — на этом корабле занимают офицерские должности. Севастьяненко, привыкший за последнее время, что люди оцениваются по делам и способностям и начисто утративший так и не успевший толком появиться офицерский снобизм, этот момент совершенно упустил. А ведь морские офицеры — это каста! Кто попало в нее не попадет. Пришлось деликатно обойти этот момент, пообещав решить вопрос по прибытии на базу — мол, там командование, цельный адмирал сидит, что решит — то и будет. А если не устраивает, то они могут оставаться в спокойном и безопасном порту, пока другие будут воевать. Никто за уши, как говорится, не тянет. Собеседники, немного подумав, согласились, что это справедливо, но мичман чувствовал, что ему это будет стоить еще многих нервов.

Господа офицеры не обманули. Еще через два дня на борт крейсера поднялось около полутора сотен матросов с «Цесаревича». И четверо офицеров, считая Азарьева с Федоровым. Они смогли договориться с коллегами, артиллерист с лейтенантом Ненюковым, старшим артиллеристом броненосца и своим непосредственным начальником, а поручик — с таким же механиком, поручиком Корзуном. Разумеется, это было не совсем то, на что изначально рассчитывал Севастьяненко, но уже лучше, чем ничего. К тому же, из-за секретности, на которой он сам и настоял, сложно было добиться впечатляющих результатов, а потому спасибо и на этом. Во всяком случае, теперь можно было хотя бы частично укомплектовать экипаж и считать крейсер условно боеспособным. Ограниченно боеспособным, поскольку все равно слишком много мест оставалось вакантными, но все же хотя бы к орудиям теперь было кого поставить. Да и артиллерийские офицеры с полузнакомым вооружением корабля разобрались все же быстрее и лучше сделавшего на этой войне головокружительную карьеру лихого, но неопытного мичмана.

Однако удача — женщина не только нервная, но и непредсказуемо-щедрая, хоть и со странным чувством юмора. Иначе чем ее происками сложно объяснить то, что произошло на следующий день, когда сильно отклонившийся к югу крейсер ожидала встреча с еще одним кораблем. Собственно, Севастьяненко встречи и ждал — он и отклонился-то для того, чтобы попытаться перехватить какой-либо корабль, лучше всего угольщик. Все же топливо американский крейсер кушал не по-детски, и иметь собственную плавбазу по типу «Херсона», пускай и только угольную, представлялось отнюдь не лишним. Однако густо дымящий, из-за чего и принятый за транспорт корабль, наперерез которому устремился «Нью-Орлеан», оказался военным кораблем. И шел он, что интересно, под китайским флагом.

Некоторое время разглядывая в бинокли корабль, имевший силуэт, очень похожий на «Нью-Орлеан», офицеры пришли к единодушному мнению. Перед ними был крейсер «Хай-Чи», пожалуй, единственный современный корабль китайского флота. Построенный, кстати, на тех же верфях, что и их собственный корабль. Англичане на таких вообще специализировались. Чуть больше «Нью-Орлеана», чуть лучше защищен, скорость по паспорту на четыре узла больше, а дальность плавания, наоборот, меньше, хотя и непринципиально. По вооружению — паритет, несмотря на внушительные различия. Подавляющее преимущество «Нью-Орлеана» в орудиях среднего калибра, способных крыть десять стадвадцатимиллиметровых орудий «китайца», как бык овцу, компенсировалось парой восьмидюймовок. В общем, очень неплохой кораблик, и у кого? У китайцев! А ведь китаец-воин — это из области анекдота. А китайцы и военная техника по мнению любого европейца вообще понятие несовместимое. Не больно ли жирно узкоглазым владеть таким кораблем… Именно так молчаливо, но единодушно решили все, собравшиеся на мостике. И вполне закономерно, что теперь уже из труб разгоняющегося «американца» повалили густые столбы дыма, что не хуже орудийных залпов оповещало противника о серьезностиего намерений.

Тем не менее, командир «Хай-Чи» при виде идущего ему наперерез крейсера без флага духом отнюдь не пал. Отчасти это объяснялось тем, что он не был трусом, отчасти тем, что на борту его находилась дипломатическая миссия. Из-за нее, в принципе, месяцами отстаивающийся в Чифу флагман китайского флота и сорвали в этот поход. Ну а сама миссия была обязана своим появлением пиратствующему напропалую «Рюрику», который вольно или невольно ухитрился задеть интересы всех держав региона. В результате столь необычного стечения обстоятельств два крейсера и встретились, и, в ответ на взвившиеся над «Нью-Орлеаном» флаги, требующие немедленно лечь в дрейф, китайский корабль вполне грамотно довернулся и выстрелил по нахалу из носового восьмидюймового орудия. А потом, практически без паузы, и из кормового.

Надо сказать, оба снаряда легли достаточно близким накрытием — все же и у китайцев имелись корабли, экипажи которых неплохо учили. Кто-то из собравшихся на мостике присвистнул:

— Однако же, сдуру и попасть могут.

— Главное, они открыли огонь первыми, — ухмыльнулся Севастьяненко. Кровь мичмана в предвкушении боя натуральным образом бурлила от избытка адреналина. Все же он впервые в жизни вел в атаку крейсер, и это накладывало своеобразный отпечаток нервозности на его поведение. — А раз так, то это не они, а мы подверглись нападению.

Кто-то скептически хмыкнул, но развивать тему не стал. Мичман азартно потер руки:

— Как только сблизимся на тридцать кабельтов, открывайте огонь. И постарайтесь его не задеть — нам нужен крейсер, а не металлолом.

Снова хмык, еще более скептический. Понятное дело, когда противник тебя обстреливает с целью убить, а ты должен стараться его только запугать, приятного в этом мало. Тем не менее, приказы не обсуждаются, и через несколько минут носовая шестидюймовка «Нью-Орлеана» уже начала пристрелку.

После третьего выстрела «Хай-Чи» внезапно начал отворачивать, что, на взгляд русских, было полнейшей глупостью. Его комендоры только-только пристрелялись, и снаряды начали ложиться в опасной близости от русского корабля. Как раз перед маневром один из фугасов разорвался так близко, что щедро окропил находящихся на палубе душем из ледяной воды. Щелкнули по броне осколки, никого, к счастью, не зацепив. Стадвадцатимиллиметровые орудия «китайца» тоже вносили свою лепту, поднимая частокол всплесков. Правда, с большим разбросом и на безопасном расстоянии от русского крейсера. То ли сказывались их меньший калибр и дальнобойность, то ли обучены артиллеристы этих орудий оказались хуже, а может, их путали всплески от излишне многочисленных падений снарядов. Так или иначе, эффективность огня среднего калибра «Хай-Чи» выглядела весьма сомнительно, однако плотность выходила приличной, сдуру можно и попасть. В ситуации, когда огонь по китайцам вело пока только одно шестидюймовое орудие (еще одно могло, теоретически, достать китайский крейсер, но пока молчало), простая логика требовала давить нападающих огнем. При этом маневр, сразу выводящий из боя одну восьмидюймовку и большую часть стадвадцатимиллиметровых орудий, выглядел, по меньшей мере, сомнительно. К тому же циркуляция — не самый лучший момент для прицельной стрельбы, и снаряды китайцев сразу же начали падать непозволительно далеко от цели.

— Уйдет же, уйдет! — азартно выдохнул руководивший огнем Ненюков.

Севастьяненко в бессильной ярости сжал кулаки. Действительно, по паспорту «Хай-Чи» заметно быстроходнее их корабля, а значит, догнать его не получится. Проклятие!

— Открывайте огонь на поражение. Надо постараться сбить ему ход.

Увы, как «Нью-Орлеан» сейчас являлся плохой мишенью и, вдобавок, мог обстреливаться только несколькими орудиями, так и его китайский визави был отнюдь не в оптимальной проекции, и обстрел упорно не приносил результатов. Правда, несмотря на то, что «Хай-Чи» густо дымил, отчаянно форсируя машины, толку от этого оказалось на удивление мало. Дистанция между крейсерами не желала увеличиваться. Более того, артиллеристам даже казалось, что она чуть-чуть сокращается. Однако поразмыслить над этой странностью никто не успел, поскольку какой-то удачливый снаряд все же достал, наконец, до китайского крейсера.

Не слишком яркая огненная клякса, столб густого, но почти моментально развеявшегося дыма… Позже оказалось, что шестидюймовому фугасу не хватило энергии даже на то, чтобы проломить броневую палубу «Хай-Чи». Трехдюймовый слой великолепной британской стали выдержал удар и последовавший за ним взрыв. Результат — разбитый деревянный настил, солидная вмятина, несколько выбитых заклепок. Три человека ранено осколками, еще одному пробило руку щепкой. Краске вокруг, разумеется, хана — сгорела от высокой температуры, а чуть дальше оказалась попятнана осколками. И — все, даже пожара не возникло. По меркам русских, японцев, да кого угодно, меньше, чем ничто. Однако, ко всеобщему удивлению, китайский корабль начал сбрасывать ход, и желтый флаг с синим драконом, задергавшись, пополз вниз по мачте.

На «Нью-Орлеане» это событие было встречено гробовым молчанием. Не только офицеры, но и матросы замерли в недоумении. Как так — безо всяких причин, взять и сдаться. Даже учитывая, что они уже наблюдали нечто подобное от американцев… Но янки были застигнуты врасплох, во сне, а тут происходило вообще что-то непонятное.

Причина столь нелогичного поведения китайцев выяснилась только после того, как русский крейсер в лучших традициях флибустьерской эпохи взял их на абордаж. Оказалось, что виной всему та самая дипломатическая миссия, которая сподвигла командира «Хай-Чи» на храбрые действия в начале боя.

Китайский офицер оказался хорошо знаком со старой мудростью — делай подвиги только убедившись, что на тебя смотрит генерал. Увы, к несчастью для себя он совершенно не подумал о том, что генерал генералу рознь, и получивший свой чин благодаря многолетнему беспорочному лобзанию имперских туфель чиновник от боевого офицера отличается, как червяк от мурены. В результате его храбрость оценена не была, скорее, наоборот. Более всего обеспокоенный сохранностью своей драгоценной шкурки, посланник и доверенное лицо императрицы Цыси орал на командира «Хай-Чи» так, что крейсер сотрясался от звуковой волны сильнее, чем от еще ни разу в него не попавших русских снарядов. Объемистое брюхо высокого чина при этом колыхалось внушительнее океана, и когда он попер на офицера, тому показалось на миг, что это чудо, обряженное в комичные старинные одеяния, его попросту раздавит.

Русский снаряд, поднявший столб воды неподалеку, спас положение и немного разрядил обстановку. Несколько брызг долетели до мостика, и чиновник поспешил убраться под защиту брони, но орать не перестал, а учитывая, что он вполне мог приказать, к примеру, снести излишне ретивому офицеру голову прямо здесь, на мостике его же корабля, выбора у командира «Хай-Чи» не оставалось. Пришлось отворачивать и пытаться спастись бегством.

В момент, когда артиллеристы, наконец, пристрелялись, это было глупостью. Из двух восьмидюймовок можно было запросто отбить у атакующих всякое желание продолжать бой, но — не срослось. Оставалось только орать на механиков, требуя добавить обороты, и наблюдать за тем, как противник медленно, но непреклонно нагоняет их крейсер.

Ор, привычный метод управления в Китае, действия не возымел. Во-первых, хотя крейсер и считался элитным, укомплектованным лучшим, что было у Китая, кораблем, на деле ухаживали за ним так себе. Очень уж любили китайские чиновники деньги и, несмотря на суровые во все времена по отношению к казнокрадам законы этой страны, мало кто из них мог отказать себе в удовольствии положить в карман пригоршню-другую казенных юаней. Слишком велик был соблазн, и слишком прогнила некогда великая империя. Как следствие, днище корабля серьезно обросло. Однако это было еще полбеды.

Второй проблемой оказались машины крейсера. Вообще, британцы строят неплохо, сказывается большой опыт, и механизмы их кораблей достаточно надежны и эффективны. Только вот любая машина требует ремонта и обслуживания, а с этим у китайцев традиционно имелись серьезные проблемы.

Вообще, с обслуживанием сложной техники в начале века тяжело приходилось многим странам. Да чего далеко ходить — многие русские корабли всерьез страдали от постоянных поломок в машинах не потому, что машины были плохи, а из-за традиционно-пренебрежительного отношения к профилактике и обслуживанию механизмов и довольно слабой подготовки нижних чинов. Что взять со вчерашних крестьян, многие из которых читать научились только попав на службу? Сила есть — ума не надо. Правда, по мере накопления опыта все нормализовывалось, но новые корабли, особенно импортные, всегда приносили с собой массу проблем из-за сложности освоения механизмов. Впрочем, корабли собственной постройки проблем несли не меньше, только уже благодаря скверному качеству продукции отечественных верфей.

Так вот, если у русских имелись проблемы, с которыми они с переменным успехом боролись, то китайцы просто ничего в этом отношении не предпринимали. Как та крестьянская дурочка, надеющаяся, что все само рассосется. И результат оказался соответствующим. Состояние не старых еще машин «Хай-Чи» нельзя было назвать катастрофическим, но развить проектную мощность не удавалось, как ни старались кочегары и не зажимались клапана. Соответственно, показанные крейсером на испытании двадцать четыре узла оставались для них недостижимой мечтой, сейчас «Хай-Чи» едва давал восемнадцать. «Нью-Орлеан», правда, тоже был детищем Элсвикских верфей, и его узлы, как и у китайского корабля, частично были «дутыми», но все же за ним ухаживали всерьез. Именно поэтому он сейчас уверенно держал девятнадцать узлов, а «Хай-Чи» не давал и восемнадцати.

А последнюю точку в бою поставил тот самый шестидюймовый снаряд. Ничтожные с точки зрения боеспособности повреждения вызвали шок у дипломата, в результате чего он в категоричной форме потребовал у командира «Хай-Чи» прекратить сопротивление.

В любом другом флоте мира подобное было бы невозможным. В России за подобное можно было бы и в зубы схлопотать, вполне себе простонародно. До Цусимы последним русским кораблем, сдавшимся врагу без сопротивления, был фрегат «Рафаил», и позор от этого факта русские переживали мучительно. Да и в том сражении, навсегда похоронившем грозную славу русского флота, корабли сдавались, как правило, исчерпав возможности к сопротивлению, в избитом до потери боеспособности состоянии. Для китайцев же чинопочитание оказалось на первом месте, и флаг был спущен. Корабль, способный не только постоять за себя, но и победить в этом бою, сдался на милость победителя.

Сколько волка не корми, а он все равно стройный и красивый, подумал мичман Севастьяненко, в упор разглядывая китайского посла. Потому что у волка хороший обмен веществ, а у этого узкоглазого труса — нет. Впрочем, это поправимо. Много-много работы, минимум питания — и будет он не то что худой, а просто тощий. Учеными давно установлено, что самый лучший метод для похудения — веревка, через которую прыгают дети. Надо просто взять ее в руки — и бить тех, кто много жрет.

Команда взятого на шпагу китайского корабля, выстроившаяся на палубе, не производила особого впечатления. Люди как люди, мелковатые, заморенные. В глазах ни малейшего признака знаменитого восточного фатализма и безразличия. Очень боятся, кто-то пытается это скрыть, а кто-то даже и не пытается, испуганно косясь на обвешанных оружием русских моряков. Честное слово, японцы были не крупнее, но куда храбрее и решительнее этого одетого в дурацкую форму сброда и, даже застигнутые врасплох, сражались мужественно. Китайцы же… Такое впечатление, что хребты у них каучуковые.

И офицеры им под стать. Пожалуй, только двое-трое, включая командира «Хай-Чи», пытаются держать форс, но получается у них, честно говоря, так себе. Ну а посол… Впрочем, ему простительно, он вообще человек не военный.

Окинув китайцев еще раз презрительно-скептическим взглядом, Севастьяненко повернулся к со скучающим видом стоящему рядом Трампу:

— Юджин, вы эти воды знаете лучше меня. Скажите, есть неподалеку земля, на которую можно высадить этих олухов?

— Есть, — меланхолично пожал плечами американец. — Примерно в трех милях.

— Куда? — вытаращил на него глаза мичман. Уж кто-кто, а он, только что спустившийся с мостика, был свято убежден, что в пределах видимости ни одного острова не наблюдается.

— Вниз, — Трамп усмехнулся. — Туда им и дорога. И прибудут быстро, если акулы не перехватят.

— Ну, у вас и шуточки, лейтенант.

— Какие шуточки? Я абсолютно серьезно.

А ведь он и вправду не шутит, запоздало сообразил Севастьяненко. До судьбы пленных ему нет дела — он просто не считает их за людей. А с другой стороны, кем их еще после происшедшего считать? Хотя, конечно, за борт — это уже чересчур. Именно эту мысль мичман и постарался максимально понятно донести до американца. Тот в ответ лишь пожал плечами:

— Тогда двадцать миль отсюда. Остров. Вроде бы необитаемый.

— Это хорошо. Проложишь курс?

— Проложу, если надо, — вновь пожал плечами Трамп. Он откровенно тяготился бездельем, и потому охотно брался за подобные мелочи. Севастьяненко обвел глазами китайцев и приказал:

— Кочегаров — в машинное, механиков — тоже. Будем осваиваться. Попробуют саботировать — отправьте их… на три мили вниз. Лейтенант Ненюков, принимайте корабль.

— Слушаюсь, мой адмирал! — лейтенант шутовски бросил руку к козырьку. Среди матросов раздались редкие смешки, однако беззлобные, Севастьяненко уважали не только «старожилы» «Нью-Орлеана», вместе с которыми ему пришлось хлебать соленую океанскую воду, но и новички. Как полагал сам мичман, здесь не обошлось без влияния его людей, но в подобные дебри лезть не собирался. У него и без этого дел хватало.

— А что, — вдруг заявил кто-то из его свежеиспеченных «благородий». — Два корабля — уже эскадра. Получается, и впрямь адмиральская должность.

— Мичман-адмирал, новое звание, — рассмеялся Севастьяненко. — Я подумаю над вашим предложением, господа. А сейчас к делу, к делу.

Китайцев высадили на острове через шесть часов. Слишком долго возились с незнакомыми механизмами трофейного крейсера. Чудом техники его машинное отделение не являлось, во многом напоминая оборудование «Нью-Орлеана», но имелись и отличия, а дьявол — он, как известно, в мелочах. К тому же, как оказалось, уголь на крейсере был… ну, далеко не первого сорта. Как всегда, кто-то у китайцев сэкономил и положил в карман лишние деньги, а кому-то приходилось мучаться. В результате, хотя топить этим углем и было можно, но топки от золы прочистить тоже стоило, и срочно. А этим, похоже, не занимались давно — китайцы считаются работящим народом, но на самом деле вкалывать много и задешево они готовы, только если рядом стоит надсмотрщик с плеткой. Во всех остальных случаях китайцы достаточно ленивы, что, впрочем, роднит их со всеми остальными народами. Ну а так как офицеры «Хай-Чи» не слишком утруждали себя исполнением должностных обязанностей, то и топки корабля выглядели словно печка у нерадивой хозяйки. Словом, времени потеряли довольно много, хотя и заставили чистить их самих китайцев.

Зато со всех остальных точек зрения крейсер оказался весьма ценным приобретением. Приличная артиллерия, хорошая для корабля такого класса защита… Вопрос с утраченной скоростью, как надеялся Севастьяненко, смогут решить на базе — в золотые руки русских механиков он верил. К тому же, малокалиберную артиллерию, бесполезную в современном морском бою, вполне можно было бы снять, облегчив корабль и тем самым либо получить небольшой плюс в скорости и запасе хода, либо усилить артиллерию. Как вариант, установить на крейсер вместо стадвадцатимиллиметровых орудий трофейные японские шестидюймовки. Не факт, что получится, конечно, но обсудить идею со специалистами, как он думал, стоило. И, разумеется, стоило каким-то образом поменять на китайском крейсере боезапас — снаряженные дымным порохом снаряды не выдерживали никакой критики.

А еще в руки корсаров двадцатого века попала очень приличная сумма денег, причем в золоте. Корабельная казна — это, конечно, жалкие гроши, но китайский посол, единственный, кого мичман намерен был доставить к Эссену, вез с собой более чем приличную сумму. Рассчитывал, очевидно, случись нужда кого-нибудь подкупить. А что? Вполне себе оправданное желание, и согласующееся как с восточными, так и с европейскими традициями. Вон, даже Порт-Артур в свое время у японцев перехватили благодаря взятке. Приобретение, конечно, сомнительное, но сам факт показательный, а потому и логика китайского посла выглядела редкостно понятной. Словом, мичман впервые в жизни почувствовал себя богатым человеком, и это ему, честно говоря, понравилось. И его подчиненным, которым перепала доля в добыче, тоже.

Возвращение на базу выглядело триумфальным. Два крейсера, плюс еще два грузовых корабля, которые удалось захватить по дороге в качестве призов. Как показалось Севастьяненко, флаг перед двумя быстроходными крейсерами спускали едва ли не охотно. Интересно, как бы повели себя экипажи японских кораблей, узнай они, что на кораблях Севастьяненко людей едва-едва хватает для обслуживания машин, а к орудиям почти некого ставить. Тем не менее, их в подобные нюансы никто не посвящал, и в результате пришлось выделять людей еще и на них, и плестись черепашьим шагом, подстраиваясь под возможности «купцов». И ведь бросить-то жалко — в трюмах одного корабля находились только что закупленные в Австралии лошади. Конница японцев в столкновениях с казаками несла чудовищные потери, ее периодически приходилось воссоздавать практически с нуля, и лошади были нужны. Мичману же они, напротив, не требовались, но… Но глядя на то, КАК смотрели на этих лошадей многие из его матросов, сами вчерашние крестьяне, для которых в недалеком прошлом такой вот ухоженный конь значил целое состояние и шанс не умереть с голоду и прокормить семью, он плюнул мысленно и приказал корабль не затапливать, а тащить с собой. Зато на втором корабле, большом, тихоходном и невероятно грязном, нашлось почти пять тысяч тонн столь необходимого им кардифа, закупленного в Британии. Кстати, попадались и британские, немецкие, французские корабли, но их Севастьяненко решил пока не трогать. Если так пойдет и дальше, время этих жирных гусей скоро придет, но сейчас — рано.

Словом, уйти на миноносце, а вернуться во главе небольшого флота — более чем достойный результат похода. Единственное обстоятельство, которое сейчас омрачало настроение — это тот факт, что оценить его удачу оказалось практически некому. Пока Севастьяненко геройствовал в южных морях, адмирал Эссен со товарищи ушел в новый поход, и когда он вернется, оставалось только гадать. И лишь миноносцы лейтенанта Иванова, залатав пробоины от встречи с британским крейсером, поочередно охраняли порт. Севастьяненко с коллегой, отмечая возвращение, в первый же вечер нажрались едва не до потери пульса, однако после этого им оставалось только ждать и, пользуясь передышкой, заниматься ремонтом. Причем в меру сил — «Херсон»-то ушел с флагманом…

Борт крейсера «Рюрик». Примерно в это же время

Разумеется, на ходу вносить коррективы в заранее продуманную операцию — занятие неблагодарное, но в этот раз все прошло как нельзя лучше. Возможно, потому, что ТАКОЙ наглости японцы от них попросту не ждали. А может быть, из-за того, что за не такой уж и долгий срок и Эссен, и Бахирев, и многие их офицеры научились импровизировать. Неважно, главное, получилось, и результат наверняка заставит японцев еще сильнее растянуть остатки своих невеликих сил.

Ну кто, спрашивается, в Токио мог ожидать, что нападут на них, на столицу, да еще и столь неожиданным и страшным образом? Правильно, никто. И в результате два корабля беспрепятственно вошли в порт, а потом взорвались и полыхнули, ярко и со вкусом. Ради взрывов пришлось даже пожертвовать частью начиненных шимозой снарядов из трофеев, но оно того стоило. Селитра отменно горит, и, пока русские моряки на двух катерах уносились в море под прикрытие «Рюрика», буквально заваленный ею город, построенный в лучших японских традициях, заполыхал весело и со вкусом. Урон, правда, вышел отнюдь не запредельным — с огнем японские пожарные, люди опытные и самоотверженные, справились на удивление быстро, однако сам факт такой диверсии уже ставил их страну в угрожающее положение. Демонстрация того, что с ними не церемонятся и готовы нанести удар практически по любому участку побережья, сразу заставлял японцев почувствовать собственную уязвимость и начинать активно думать о плотной обороне, что силами всего четырех полноценных кораблей линии осуществить было попросту нереально. Оперировать же меньшими силами означало подставить их под удар русских кораблей, одним махом перехвативших инициативу. А главное, адмирал Того даже приблизительно не представлял сейчас, что это за корабли, сколько их и где базируются. Кресло под японским адмиралом ощутимо закачалось, и перспектива отставки виделась невооруженным глазом.

А пока японцы паниковали, что им обычно не свойственно, но все же случилось, действия Эссена развивались своим чередом. «Рюрик», ведя за собой эскадру, неспешно резал волны, направляясь к югу от зоны боевых действий. То, чем сейчас намерен был заняться адмирал Эссен, придумал еще Эбергард. Правда, это противоречило всем нормам международного права, однако адмирал хорошо помнил слова Екатерины Второй — победителей не судят. Раз так, то в случае успеха кампании ему спишут все прегрешения. В случае же неудачи… Что же, тут вопрос о том, чтобы выжить, даже не стоял.

Надо сказать, война эта отличалась скрупулезнейшим соблюдением всех писаных правил. Япония очень старалась показать себя цивилизованным государством, и потому неизбежные для военного бардака накладки в соблюдении договоренностей сводились к минимуму. Это впоследствии все равно не оценили, однако сейчас такие расклады привели к несколько расслабленному состоянию привыкших к демонстративной вежливости соседей.

Англичане, правда, уже отошли от благодушия — погибшие крейсера и сгоревший порт (причем выжившие моряки в один голос утверждали, что были атакованы японскими миноносцами, да и обломки выбросившегося на скалы корабля идентифицировали как принадлежащие Стране Восходящего Солнца) излечили британских офицеров от беспечности. Сейчас на своих узкоглазых союзничков они посматривали с изрядной долей настороженности, хотя, конечно, в прессу информация о происшедшем не попала, и достоянием широкой общественности не стала. Невыгодно с политической точки зрения, и все тут, а гибель некоторого количества моряков вполне можно перетерпеть ради высших интересов. Вот только политики — они там, в Лондоне, а нарваться на шальной осколок рискуют на местах. Соответственно, хотя указания командования и выполняются, но исключительно для галочки, так что японских моряков в британских портах ожидал сейчас весьма холодный прием.

Немцы же, а также имеющие колонии на приличном отдалении от театра военных действий французы и голландцы, пребывали пока что в полнейшем расслаблении. Да и потом, напрягаться им в этих водах было, собственно, и нечем — их эскадры по сравнению с британскими выглядели откровенно слабо. Того, что они держали в своих портах, вполне хватало для политики канонерок. Иными словами, пугать туземцев им было чем, но выходить с этим на бой против серьезного противника как-то не очень хотелось, не для умных людей такое занятие.

Именно этим обстоятельством объясняются два факта — то, что губернатор Циндао, капитан цур зее Оскар фон Труппель, оказался абсолютно не готов к нанесенному ему позднему ночному визиту, и то, что он, будучи профессионалом и вообще человеком умеющим считать, не возмутился. Да и попробуй, возмутись, если не соизволивший представиться немолодой уже, но крайне внушительный человек в русской военно-морской форме и погонах капитана первого ранга, предложил на выбор или выполнить его условия, или распрощаться с подшефной колонией, а может быть, и с жизнью. Последнего губернатор не боялся, но и очень не хотел, а потому прислушался к сказанному со всем вниманием. А в том, что намерения у странного русского более чем серьезные, ему стало ясно сразу после того, как он продемонстрировал охрану. Его, губернатора Циндао, охрану, связанную и аккуратненько лежащую в уголке. А рядом стояли и скалились в сто зубов эти русские kazaki, и по выражению их лиц фон Труппель определил — церемониться с ним эти простые и улыбчивые дети степей не собираются.

Требования, предъявленные ему русскими, выглядели, с одной стороны, противозаконно, а с другой — логично донельзя. Им нужен был, ни много, ни мало, интернированный в Циндао броненосец «Цесаревич». Понятное желание, корабль новенький, в бою, после которого пришел сюда, поврежденный несильно. Большую часть повреждений, кстати, русские очень быстро устранили силами команды, так что, если бы не сданные на германские склады кое-какие детали машин и орудийные замки, «Цесаревич» мог бы спокойно выйти в море. Маленькой проблемой могло оказаться разве что недавнее единовременное дезертирство с корабля довольно большого количества народу. Без малого полторы сотни матросов плюс четыре офицера — русские этот факт, разумеется, скрывали, но против германского орднунга не попрешь. Искали русских, разумеется, тщательно, порядок есть порядок, но без огонька. Наверняка отправились к своим, чтобы воевать дальше, это заслуживало уважения, да и потом, фон Труппель хорошо понимал, что с интернированием русского корабля они и без того наворотили дел. Так что в поисках выполнялось лишь то, что положено по уставу, и ни шагом больше. Неудивительно, что никаких следов беглецов так и не удалось обнаружить.

Так вот, отдать русским броненосец — это противозаконно. Интернированный корабль — он на то и интернированный, что никто его не тронет, но и сам он до конца войны простоит мертвой железной тюрьмой для своего экипажа. Эту мысль фон Труппель попытался донести до собеседника, равно как и информацию о том, что можно создать весьма опасный прецедент на будущее. Русские, конечно, народ разболтанный и туповатый, но нельзя же не понимать столь простых вещей! Однако его собеседник, будучи в одном звании с губернатором и обладая сейчас явным тактическим преимуществом в лице своих до зубов вооруженных людей, лишь ухмыльнулся в ответ. А потом напомнил, что германские власти вначале обещали командиру «Цесаревича» шесть дней на ремонт, а потом фактически вынудили их немедленно сдаться. Какое же это интернирование? Это захват!

Фон Труппель объяснил, что ему пришел приказ из Берлина. На взгляд честного немца это все объясняло, но почему-то его слова не произвели на собеседника ни малейшего впечатления. Он лишь усмехнулся гаденько так и пояснил, что слово давал губернатор, нарушил его тоже губернатор, а стало быть, и отвечать губернатору. И был приказ, не было приказа — русских это не волнует. А если что, то на их стороне право сильного, и боевые корабли разнесут Циндао запросто.

Кораблей фон Труппель, правда, не видел, но собеседнику поверил. Ну в самом-то деле, не по воздуху же русские сюда прилетели. К тому же кое-какие новости с театра военных действий до Циндао все-таки докатывались — они, конечно, в захолустье живут, зато от эпицентра событий недалече, а это давало определенные преимущества в плане информации. Так вот, если верить официальным сводкам и неподтвержденным слухам, картинка выстраивалась довольно стройная. Японский флот понес серьезные потери, а это значит, удержать русских в Порт-Артуре не мог. Соответственно, они вполне могли прислать сюда что-то большое и сильное. Да и потом, какая-то эскадра у них в этом районе действовала, об этом тоже неофициально знали уже практически все. А раз так, то практически незащищенную немецкую колонию вынести они могли без особых проблем. И, спрашивается, зачем тогда им вообще разговаривать с губернатором?

Русский лишь засмеялся в ответ и заметил, что вот это уже деловой разговор. Подобным тоном обычно разговаривали американцы, но фон Труппель, отметив данный факт краем сознания, тут же переключил свое внимание на то, что предлагал ему русский. А он, кстати, говорил весьма интересные и дельные вещи.

Корабль свой они все равно заберут, так или иначе, не мытьем, так катаньем… Смысл этой русской идиомы губернатор уловил, хотя для привыкших к строгой и четкой формулировке немецких ушей звучала она дико. Однако обострения международных отношений им тоже не нужно, а потому они предлагают немецкому коменданту их корабль… отпустить. На удивленный вопрос, как это можно сделать, был получен вполне грамотный ответ — по телеграмме из Берлина. Телеграмму они гарантируют, а придет она из самого берлина, или из какого-то другого места, о том губернатору знать необязательно. Как организуют? Да просто. Вначале займут одну из станций, где телеграф имеется, потом передадут сообщение, а после этого со связью начнутся перебои. Дня на три, примерно. За это время «Цесаревич» давно скроется за горизонтом, ну а фон Труппель станет намного богаче.

Последнее обстоятельство и решило дело. Фактически, предлагалась взятка, причем только за то, чтобы ничем не рискуя исполнять официальный приказ, что может быть милее сердцу истинного немца? Правда, оставалась еще маленькая проблемка в лице охраны, которую повязали казаки, но русский лишь сурово сдвинул брови и сказал, что этот вопрос они берут на себя. Фон Труппель пожал плечами и сделал вид, что ничего не слышал. Все же он был не дурак и предпочел не интересоваться дальнейшей судьбой своих подчиненных.

К слову сказать, ничего страшного с ними не сделали. Хотя казаки, разумеется, предпочли бы не мудрствовать лукаво, а прикопать не успевшие еще остыть трупы где-нибудь в неприметном месте, ослушаться приказа Бахирева они не посмели. Немцев без членовредительства (ну не считать же за таковое несколько аккуратных пинков по ребрам, которые пришлось дать одному рыжему здоровяку, упорно не желающему идти куда сказано) препроводили в шлюпку, с нее на борт скромненько замершего в ночи миноносца, а уже с него — на борт вспомогательного крейсера. Там уже на следующий день с ними пообщались и донесли до их сознания мысль, что родное командование их предало. Те, в принципе, и сами это понимали, а потому разговор получился короткий. На предложение вступить добровольцами в ряды новых флибустьеров с правом на долю в добыче, немцы ответили однозначно. Ничего, кстати, удивительного — предложенная в качестве альтернативы высадка на необитаемый остров никого особо не прельщала.

А тем временем в Циндао и впрямь получили телеграмму из Берлина. Комендант, прочитав ее, не дрогнул лицом, демонстрируя окружающим свою достойную прусского офицера выдержку, и вскоре прибыл на борт русского броненосца. Там он выразил сожаление в «ненамеренной ошибке с интернированием», принес извинения и выразил надежду, что сей прискорбный инцидент не станет препятствием на пути дружественных отношений между двумя империями. Ну а после этого несколько прибалдевшим от случившегося русским офицерам сообщили, что они могут получить обратно сданное на берег имущество, но желательно, чтобы их корабль убрался из порта как можно скорее. И закипел аврал…

Надо сказать, «Цесаревича» при интернировании привели в состояние, несовместимое с продолжением боевых действий. Проще говоря, сняли кое-какие части машин и орудийные замки. Вот только поставить все это хозяйство на место оказалось не таким и трудоемким делом — немцы тоже не дураки, и сняли то, что полегче, так что особых проблем не наблюдалось. Догрузиться углем — тоже не проблема. Словом, каждое из этих дел само по себе не такое уж и сложное, но когда все они наваливаются одновременно, начинается бардак. Тем более, людей на корабле не хватало, а командир броненосца вместе с контр-адмиралом Матусевичем принимать участие в происходящем не жаждали. Продвинувшиеся в мирное время, они отнюдь не стремились умирать за царя и отечества и с радостью отстранились от всего, благо формальный повод имелся. Все же оба получили ранения, и теперь с удобством расположились в германском госпитале. Впрочем, справились и без них.

Одновременно готовились к выходу в море и три миноносца, также прорвавшиеся сюда из Порт Артура. «Бесшумный», «Бесстрашный» и «Беспощадный» должны были уйти вслед за флагманом, вместе они представляли внушительную силу, и шансы прорваться во Владивосток у импровизированной эскадры, по мнению возглавившего экипаж старшего офицера, имелись.

Надо сказать, в техническом плане состояние кораблей, прибывших сюда изрядно побитыми, оказалось вполне приемлемым. Все же ремонт, пускай даже и без постановки в док, но хотя бы и без угрозы обстрела, многое значил. К тому же немцы за относительно небольшую плату оказали помощь, а они — механики великолепные. Даже здесь, в глухой провинции, они держали людей грамотных и хорошо подготовленных — таких, которых всегда не хватало русским. Если быть до конца честными, обслуживание механизмов на русских кораблях ужасным было не назвать, но и выше посредственного оно никогда не поднималось. В результате ремонт и профилактика при участии грамотных специалистов оказался весьма кстати. Немцам данное мероприятие тоже было выгодно — не участвуя в боях, они смогли изучить их реальные результаты, оценить воздействие снарядов на корабли и, вдобавок, получить серьезный опыт ремонта боевых повреждений, что для специалистов никогда всерьез не воевавшего германского флота оказалось весьма кстати.

Словом, к исходу третьего дня четыре корабля без особой помпы, но и ни от кого не скрываясь, покинули Циндао. Море вокруг было пустынным, лишь на горизонте маячил какой-то пароход самой гражданской наружности. Опознать в нем на таком расстоянии вспомогательный крейсер не было никакой возможности.

— У меня к тебе просьба, Михаил Коронатович, — Эссен, широко расставив ноги, стоял на мостике корабля и курил, окутывая всех вокруг облаком ароматного дыма, густым настолько, что, казалось, оно может посоперничать с выбросами корабельных топок. Про адмирала уже беззлобно шутили, что он демаскирует корабль.

— Я тебя слушаю, Николай Оттович, — не оборачиваясь, вздохнул Бахирев. — Внимательно слушаю.

Командир «Рюрика» облокотился о перила и мрачно смотрел в сторону германского порта. У него были связаны с ним далеко не лучшие воспоминания. Много лет назад — и не в таком уж отдаленном будущем — он привел в этот порт свой миноносец, чтобы сдаться и быть интернированным. Он помнил отчаяние того похода — и знал, что не сделать этого оказалось бы во сто крат хуже. И теперь он намерен был сделать все, чтобы миноносцу «Смелый» не пришлось разоружаться и стоять до конца войны в этой дыре…

— Кому-то надо принять командование над «Цесаревичем».

— У них же вроде бы есть командир.

— Нету. Как мне сообщил наш общий… друг, они с Матусевичем предпочли остаться в Циндао.

Бахирев неопределенно хмыкнул. Друг, сказал тоже. Хотя, конечно, Эссен с немецким губернатором встретился, пообщался — и договорился о взаимовыгодном сотрудничестве. Правда, деталями бравый каперанг не интересовался, занятый на эскадре.

— Но кто-то же ведет корабль, так что, думаю, беспокоиться не о чем.

— Старший офицер «Цесаревича» до мостика еще не дорос. Не хватает решительности, самостоятельности, умения принимать, а главное, отстаивать правильность своих решений. Никто ведь не мешал ему идти во Владивосток, а командир броненосца лежал в лазарете и физически не мог командовать броненосцем. Тем не менее, он приказал — и его послушались. Чем кончилось, ты знаешь. Дисциплина — это хорошо, конечно, однако привычка гнуть спину перед вышестоящим обходится иной раз слишком дорого.

— Предлагаешь мне взять «Цесаревича»? — усмехнулся Бахирев.

— Да. Я не вижу, честно говоря, иного варианта. Там деморализованный экипаж, оказавшийся достаточно слабым офицерский состав и не лучшие артиллеристы. А ты справишься. Тебя и тогда уважали, сейчас же — тем более.

— Мне придется взять с собой несколько человек. Если я соглашусь, конечно.

— Если ты об этом задумался, то на самом деле уже согласился, — усмехнулся Эссен. — А людей… Не наглей только, ладно?

— Хорошо, я постараюсь. Кто остается на «Рюрике»?

— Сам управлюсь.

— Ну, смотри, — неопределенно отозвался Бахирев. — Можешь попробовать, но сомневаюсь. Тебе бы лучше штаб организовать, полезнее будет. Ладно, пора идти на сближение. Только осторожно-осторожно, а не то еще пальнут сдуру — народ на броненосце сейчас нервный…

Место неизвестно. Двое суток спустя

Они входили сюда по одному, оставив своих секретарей далеко, в соседней деревне. Маленький уединенный храм — здесь их уж точно никто не станет искать. Впрочем, высшим сановникам Страны Восходящего Солнца жаловаться было грешно — военные оставили своих людей там же. По всему выходило, что секретность чрезвычайная, и соблюдать ее собравшиеся были намерены любой ценой.

Адмирал Хэйхатиро Того скромненько устроился в тени. И то сказать, гордиться ему сейчас было нечем — от недавно еще грозного флота боеспособными у него остались четыре серьезно изношенных бессмысленными походами броненосца, для машин которых суматошные поиски неизвестного врага оказались опаснее русских снарядов. Еще один броненосец, престарелый «Чин Иен», в расчет можно было не принимать — его артиллерия главного калибра не выдерживала никакой критики. Для патрульной службы китайский трофей еще годился, но эскадренный бой стал бы ему смертным приговором. Разумеется, Того учитывал его в своих раскладах, но не возлагал на «Чин Иена» каких-либо надежд.

Правда, оставались еще три броненосных крейсера — два новейших корабля типа «Гарибальди», «Кассуга» и «Ниссин», полузаконно купленные Японией у итальянцев в самом начале войны, и «Якумо», детище штеттинских верфей. Однако, несмотря на то, что «итальянцам» уже приходилось участвовать в бою против русских броненосцев в качестве кораблей линии, Того по отношению к ним был настроен весьма скептически. Паспортных двадцати узлов крейсера упорно не выдавали, защиту имели посредственную, а вооружение слабое. На подхвате они быть еще могли, но и только — стоит любому русскому броненосцу обратить на них пристальное внимание, и время жизни броненосных крейсеров, особенно сравнительно небольших гарибальдийцев, будет исчисляться минутами.

Армейцы на этом фоне выглядели хотя бы не такими неудачниками, просто благодаря тому уже, что смогли продвинуться глубоко вглубь территории противника, да и Порт Артур блокировали надежно. Правда, сейчас, когда поток грузов и пополнений из метрополии превратился в жалкий ручеек, наступление застопорилось. Не хватало людей и боеприпасов, а русские неспешно, однако и неотвратимо наращивали силы, и все понимали — недалек тот час, когда паровой каток русской армии наконец придет в движение и вкатает японцев в жидкую дальневосточную грязь. А потом их знаменитая кавалерия втопчет в ту же грязь уцелевших.

Естественно, что генералы требовали немедленно наладить поставки, и формально были правы. Реальные потери грузового флота Японии выглядели отнюдь не катастрофическими. Но все дело было в том, что посылать транспортные корабли с прикрытием только из легких сил, миноносцев, старых бронепалубников или вспомогательных крейсеров, являлось недопустимым риском. Если уж русская эскадра расправляется с крейсерами броненосными, то вся эта пародия на охрану будет им на один зуб. Раздавят и транспорты, и боевые корабли, рискни они вмешаться. Конечно, был неплохой шанс, что, грамотно проложив курс, удастся пройти незамеченными, русские ведь отнюдь не вездесущи, но все же Того считал риск недопустимо большим.

Можно, конечно, пускать корабли поодиночке, всех уж точно не переловят, но проблема была в том, что японские капитаны боялись выходить в море. Своими действиями русским удалось сделать главное — запугать их, причем куда сильнее, чем несколько ранее крейсерам Владивостокского отряда. Перевозки осуществлялись, в основном, силами вспомогательных крейсеров. Их командирам, будучи военнослужащими, отвертеться от прямого приказа было проблематично. Однако с гражданскими капитанами такой номер не проходил.

Разумеется, оставался вариант прикрытия грузоперевозок основными силами флота. Адмирал Того успел на собственном опыте убедиться — русские с его броненосцами связываться не жаждут. Однако, даже если закрыть глаза на совершенно дикий расход угля и износ уже и без того не новых механизмов, сбросить со счетов упорно сидящие в Порт Артуре русские броненосцы не получалось. Ты отведешь часть кораблей конвоировать транспорты, а они в это время решат вылезти. И чем их в такой ситуации останавливать? Да нечем! У Японии сейчас банально не хватало кораблей, чтобы заткнуть все дыры — потеря стратегической инициативы моментально сделала ее уязвимой. Вот и оставалось сидеть, в бессильной злобе скрипя зубами, и пытаться сохранить хотя бы то, что осталось.

В такой ситуации воспряли духом сторонники мира с Россией. Точнее, не так — не сторонники мира, а противники большой войны. Пока японская армия побеждала, они предпочитали молчать, и ход событий их, по большому счету, устраивал, однако сейчас они разом вспомнили о своем миролюбии и, упирая на то, что «они же предупреждали», начали активно делать себе политические дивиденды. При этом тот факт, что сейчас вылезти из войны и одновременно избежать финансового и политического краха уже не получится, они, как и положено людям интеллигентным, аккуратно забывали. Словом, паршивая ситуация складывалась, причем во всех отношениях.

Но среди собравшихся не было праздных болтунов. Высшие чины армии, флота, а гражданские — те, кто обладал реальной властью, политической или финансовой. И все они глядели друг на друга не слишком дружелюбно — оказавшаяся неожиданно тяжелой война могла в любой момент закончиться крахом, и тогда возникнут два вопроса: кто виноват и что делать. Их обычно считают исконно русскими, но когда наступают проблемы, они актуальны для любой страны. Учитывая японскую специфику, вопросы эти, помимо прочего, определяли, кто будет жить дальше, а кому предстоит мучительно умереть. Естественно, истинный самурай не боится смерти, но и на встречу с ней он тоже не стремится.

И вот, наконец, вошел тот, ради встречи с которым они собрались. Высокий, на голову выше Того, сухощавый, но притом довольно широкоплечий. Лицо европейское, лощеное, вроде бы самое обычное, и все равно в нем за милю угадывался британец. Как? А демоны ведают, наверное, по легкой брезгливости, с которой он смотрел на окружающих. Скрывал, естественно, однако в этом отношении британцам до японцев очень далеко.

Незнакомец окинул собравшихся взглядом и коротко кивнул. Очевидно, это долженствовало означать приветствие. С точки зрения японца — смертельное оскорбление. Впрочем, европейца это не волновало. Для него мы все — говорящие обезьяны, с какой-то бессильной ненавистью подумал адмирал. И ведь не сделать ничего! Даже если он сейчас достанет из ножен фамильный синсинто и распластает этого наглеца на ломтики, что это изменит? Перед ними ведь не более чем мелкая сошка — вряд ли какой-нибудь английский лорд оторвет от кресла свою костлявую задницу, чтобы инкогнито прибыть сюда, на край света. Прислали офицера для особых поручений, не более, а вести себя с ним придется, как с наследным принцем…

— Я приветствую вас, господа. Можете не представляться, кто передо мной я и без того знаю. Думаю, нам лучше сразу перейти к делу.

В этом все британцы, абсолютная бесцеремонность вкупе с деловитостью, если они считают, что имеют дело с нижестоящими. И все же, какая наглость! Адмирал открыл было рот, чтобы малость осадить зарвавшегося не по чину гостя, но его опередили:

— Вначале хотелось бы узнать, с кем мы имеем дело. А то вы, боюсь, фигура настолько незаметная, что во дворцах ваши портреты не висят.

Вот так! Лучше бы и не получилось. Генерал Аритомо, представляющий генштаб, мастерски сформулировал общую мысль. Воистину, свое прозвище «отец японской армии» он носил не зря и, несмотря на преклонный возраст, не растерял живости ума. Как многие из тех, кто не мог похвастаться излишней знатностью рода, поднятый до вершин власти верным мечом и личной храбростью вкупе с головой на плечах, он умел держать удар — и умел бить. Ямагата Аритомо, генерал, герой трех войн, дважды бывший премьер-министром, этот старик многому сумел бы научить молодых, в том числе и этого британского выскочку.

Англичанин, правда, не смутился. Улыбнулся чуть снисходительно и выдал:

— Называйте меня Смит. Просто Смит, большего вам знать, в общем-то, и не требуется. Касаемо же моих полномочий, то их может подтвердить уважаемый господин Таро.

Премьер-министр Кацура Таро молча склонил голову, подтверждая, что да, полномочия у Смита имеются. На внешне невозмутимом лице князя не дрогнул ни один мускул, но Того мог бы поклясться, что внутри он кипит от гнева. Тем не менее, приходилось сохранять хотя бы видимость спокойствия — даже если о тебя вытирают ноги, придется терпеть, ибо долг перед своей страной превыше всего.

Выждав паузу, на взгляд истинного японца чуть длиннее, чем нужно, и от того немного театральную, Смит заговорил. Теперь в его голосе не было и тени былой снисходительности или небрежности. Нет, в нем отчетливо, будто клинок, звенела сталь, и Того понял — шутки кончились. Как бы он ни относился к этому человеку, его стоило выслушать, причем максимально внимательно.

— Итак, господа, смею вас обрадовать — несмотря на первоначальные успехи, вы стремительно проигрываете войну. Чтобы не было недомолвок, и недопонимания, я приведу некоторые цифры…

Дальше пошла информация о том, что адмирал знал и без этого заокеанского хлыща. Более того, он только что обдумывал это, и единственное, что стало для него откровением, это чрезвычайная осведомленность британца. Если по флоту Того не узнал для себя ничего нового, то многими сведениями о состоянии дел на суше его коллеги-конкуренты с моряками попросту не делились. Смит же, похоже, владел информацией настолько подробной, что мог перечислить, где, когда и сколько людей потеряла каждая рота. При этом он ни разу не заглянул в бумаги, которые лежали в небрежно брошенной на стол пухлой картонной папке. Воистину, кем бы он ни был, дело свое британец знал хорошо, и такой профессионализм заслуживал уважения.

— …таким образом, — подытожил он, — в настоящее время ситуация еще не выглядит безнадежной, но весьма близка к этому.

— Вы несколько преувеличиваете, — открыл было рот кто-то из генералов, но британец заставил его заткнуться одним лишь брезгливым движением уголков губ. Усмешка его выглядела сейчас пугающе.

— В таком случае, скажите мне, сколько времени вам потребуется, чтобы дойти до Санкт Петербурга без снарядов, патронов и амуниции. Или хотя бы до Владивостока, притом что море, и, соответственно, подвоз каждого гвоздя контролирует противник.

Тут настал черед Того возмутиться, однако адмирал благоразумно промолчал. А на возмущенные реплики утративших обычную сдержанность японцев Смит лишь ответил:

— Сейчас сил вашего флота достаточно лишь для контроля Порт Артура. Для перехвата русских кораблей, пиратствующих у побережья Японии и жгущих ваши города, их уже недостаточно. Или вы можете похвастаться тем, что смогли защитить столицу?

— Русских не может быть много. Один-два корабля по нашим данным, — вмешался, наконец, Того.

— И опять вы ошибаетесь. Уже больше. Как мне сообщили этим утром, к их эскадре присоединился выпущенный германскими властями из Циндао броненосец «Цесаревич» и три миноносца. Отпустили их вполне официально, и, хотя немцы утверждают, что произошла какая-то ошибка, мы подозреваем Берлин в тайной поддержке русских. А даже если они и не врут, разницы для вас нет никакой — их рейдеры усилились на один первоклассный броненосец. Чем и как вы будете их перехватывать? А между тем любое затягивание войны для вас, как говорят русские, смерти подобно. Я думаю, все вы осведомлены, что на Балтике формируется эскадра для помощи Порт Артуру. Мы делаем все, что можем для того, чтобы задержать ее выход, но наши возможности далеко не безграничны. Выход русских кораблей ожидается в течение полутора-двух месяцев, и с той минуты часы вашей империи начнут обратный отсчет.

А вот это было уже серьезно. Нет, не отправка эскадры с Балтийского моря, там и впрямь вопрос заключался лишь в сроках, а в уходе «Цесаревича» из Циндао. Теперь русская эскадра, и без того опасная и успевшая внушить японцам уважение, становилась еще более серьезным аргументом в любом споре. Русский броненосец мало уступал по боевой эффективности лучшим кораблям японского флота, и теперь охотиться за их эскадрой силами менее чем четырех броненосных кораблей разом становилось преступной авантюрой. Что делать в подобной ситуации, Того пока решительно не представлял. Единственный шанс — если русские в ожидании помощи с Балтики вновь погрузятся в неторопливое оттягивание времени, однако в это как-то плохо верилось. Кто бы ни командовал их эскадрой, свою решительность и готовность устроить противнику огненный ад он уже продемонстрировал. Кстати, а действительно кто?

— Нам это неизвестно. ПОКА, — отвечая на вопрос адмирала, британец выделил именно это слово, — неизвестно. Но мы работаем в этом направлении.

Понятное дело, работают. И постараются устроить излишне удачливому русскому несчастный случай, как они это всегда умели. Относительно нравственных качеств своих союзников Того не обольщался. Вот только до русского адмирала они доберутся потом. Когда-нибудь. Может быть. Ситуации иногда случаются всякие, и не будет ничего удивительного, если он доберется кое до кого раньше. Но все это еще только предстоит, а кровь японскому флоту он пускает уже сейчас, причем с завидным упорством.

— Однако я… попросил, — видно было, что слово это далось британцу с трудом, — вас собраться здесь, чтобы обсудить вопросы другого плана. Думаю, вы все помните старинное изречение: для войны нужны три вещи — деньги, деньги и еще раз деньги. И также помните, что с финансами у вашей страны всегда было… не очень хорошо. И для того, чтобы влезть в эту авантюру вы сначала влезли в большие долги.

Лихо, как говорят русские. Вот уже они и сами влезли в авантюру. Как будто те же британцы не стояли за их спиной и не подталкивали вперед!

— Соблаговолите выражаться яснее, — кто сказал это, адмирал даже не понял, хотя неплохо вроде бы знал всех собравшихся.

— Хорошо. Позвольте озвучить вам некоторые цифры.

Британец говорил, перечисляя суммы, которые Япония должна своим кредиторам, и Того почувствовал, как на голове его дыбом встают остатки волос. Нет, он, конечно, понимал, что с деньгами у Страны Восходящего Солнца не очень хорошо, но чтобы так вот! Если это не катастрофа, то что тогда считать катастрофой? Того покосился на министра финансов. Сонэ Арасукэ, как и подобает офицеру и самураю, был сама невозмутимость. Казалось, виконт дремал — сидел, чуть прикрыв глаза и отрешившись от происходящего, однако брошенный на него взгляд адмирала уловил и чуть заметно шевельнул веками. Этого было достаточно — британец говорил правду, и подвергать его слова хоть какому-то сомнению не стоило. Япония оказалась в шаге от пропасти, к которой ее аккуратно подвели, и теперь лишь боги ведают, что можно сделать. Это понимал адмирал Того, это понимали и все остальные. И это, без сомнения, понимал наглый британец, который смотрел на них свысока и, демоны его побери, имел на это полное право.

Англичанин несколько секунд рассматривал их всех, и непонятно было, то ли он наслаждается произведенным эффектом, то ли анализирует реакцию собравшихся. Скорее всего, и то и другое вместе, но понять это у Того не получалось — слишком уж его занимали собственные мысли, и главной была что же им делать дальше. Понятно, что утонуть им не дадут — и слишком много средств вложено британцами (и не только ими) в эту войну, и просто сам факт появления этого офицера и джентльмена о многом говорил. Хотели бы сдать — не присылали бы человека для переговоров, а попросту надавили бы на русских, чтобы получить свою часть трофеев, неудачники британцам не нужны. Тем не менее, решили говорить, стало быть, не все еще потеряно.

Судя по всему, остальные собравшиеся прониклись ситуацией и пришли к аналогичным выводам — дураков здесь все же не было. А британец дождался, когда все, даже самые тугодумные, осознают перспективы, и чуть заметно усмехнулся:

— А теперь, господа, если вы не против, разрешите озвучить наиболее вероятные расклады при дальнейшем развитии событий. Во-первых, как нам видится, если они будут развиваться естественным путем, даже при самом лучшем для вас раскладе вопрос сведется лишь к тому, сколько вы продержитесь. Денег на строительство или покупку новых кораблей у вас нет, и взять их негде — после того, как от русских снарядов выгорела четверть вашей столицы, государственные ценные бумаги Японии упали до мусорного уровня. Сейчас они стоят меньше бумаги, на которой напечатаны. Никто не станет вкладывать деньги в обанкротившуюся страну. Более того, даже если вам каким-то чудом удастся наскрести средства, надо еще найти того, кто в военное время рискнет продать вам эти корабли. И это — вопрос не пяти минут.

Это он точно заметил. И по больному бил, не стесняясь. Того явственно расслышал скрип чьих-то зубов, однако сам ненависти к британцу не ощущал ни малейшей. В конце концов, персонифицировать ее на этого человека, пешку в большой игре, просто глупо. Так же можно ненавидеть граммофонную пластинку или почтальона, который принес неприятное письмо. Не стоило уподобляться китайцам, убивавшим гонцов, принесших дурное известие — исправить все равно ничего не удастся, а срывать злость на первом попавшемся человеке означает только зря расходовать ценный ресурс. А ведь люди — это главный ресурс любой империи, Того хорошо это понимал. Так что нет смысла уподобляться этой недоразвитой ошибке природы, китайцам, особенно зная, в какое ничтожество впала их страна в результате такой политики.

— После того, как русские, наконец, вылезут из своей берлоги, — продолжал англичанин, и окончательно уничтожат ваш флот, вы оказываетесь полными и окончательными банкротами, господа. Впрочем, если вы поторопитесь и заключите с ними мир раньше, это ничего не изменит. Разве что больше людей останется в живых, но от банкротства это вас не спасет. Более того, когда русские потребуют репараций, а они потребуют, можете не сомневаться, вам придется их выплачивать. Как вы считаете, может ли ваша страна позволить себе такую роскошь?

Интересно, зачем он им объясняет столь азбучные истины? Наверное, считает их всех ни на что не годными безмозглыми армейскими медными лбами. А вот это уже глупость с его стороны. Да, практически все собравшиеся, даже если одеты не в мундир, а в цивильное, выходцы из семей высшей знати или самураев, то есть в любом случае, из военного сословия, но это не значит, что у них нет голов на плечах. Или он просто хочет донести до нас, что отстаивать интересы Японии на переговорах Британия не станет? Но это было ясно изначально, британцев интересует только собственная выгода, а какие дивиденды можно получить с разрушенной войной, стремительно обнищавшей страны? Впрочем, послушаем, что он скажет дальше.

— Полагаю, что в случае описанного мною расклада, Японии может грозить как минимум введение внешнего управления, а может статься, и частичная потеря суверенитета.

— Мы не допустим этого, — прохрипел кто-то из генералов. Британец смерил его взглядом, в котором одновременно смешались уверенность в себе, презрение и жалость.

— И как это у вас, интересно, получится?

А ведь хороший вопрос. Адмирал не был знатоком юридических тонкостей, но знал простую истину: долги надо отдавать. Иначе кредиторы вырвут их из глотки. А британцы за свое, или за то, что считают своим, порвут на лоскутки кого угодно. Успевший в молодости поучиться в Англии, Того неплохо узнал этот народ. В чем-то он вызывал у него восхищение, а в чем-то и ужас, но главное, что уяснил тогда себе японский адмирал, на зуб этим людям попадаться не стоит.

Итак, если британцы захотят подмять Японию, то им даже не придется задействовать свой Гранд Флит. Для того, чтобы справиться с предельно ослабленным японским флотом, достаточно и тех сил, что они держат в этих водах. Если раньше, будем говорить честно, японский флот превосходил базирующиеся на дальнем востоке силы Великобритании, то сейчас ситуация изменилась. Да и потом, они будут не единственными желающими — тут и русские, которые, чувствуя себя оскорбленными из-за того, что их, страну-гиганта, покусал карлик, с удовольствием поучаствуют в бойне. Насчет карлика — это, разумеется, оскорбительно, однако русские сейчас воспринимают ситуацию именно так, да и остальные европейцы тоже, а переубедить их никак не получается. И Германия с Францией и САСШ, эти умники не против будут поживиться на трупе, как и положено падальщикам. А уж китайцы-то постараются не упустить момента и учинить резню, просто чтобы отомстить за недавнее поражение. Словом, как великие державы скажут — так и будет. Скажут «внешнее управление» — и будет внешнее управление. И никуда не денешься. Но, судя по тому, как строится разговор, до этого дело не дойдет. И британец не обманул ожиданий адмирала.

— Моя страна, — объявил он с таким видом, будто мнение британских лордов для всего остального мира просто априори обязано являться истиной в последней инстанции, — готова протянуть японскому народу руку помощи.

Ага, ага. Учитывая, что просто так британцы никому и никогда не помогают, интересно даже, во что обойдется Японии эта помощь. Наверняка очень недешево, однако придется соглашаться, дороги назад просто нет.

Они сидели и молчали. И британец молчал — стоял и ждал, когда они спросят. Ну да не на тех нарвался, с молчаливым злорадством совсем на русский манер подумал адмирал. В конце концов, японцы в сиделки-молчалки могли переиграть кого угодно. Маленькая такая месть за наглость. Впрочем, британец не слишком расстроился, разве что голос его стал еще жестче.

— Мы готовы предоставить в распоряжение японского флота четыре броненосца типа «Канопус» и несколько крейсеров на правах аренды. Причем получить вы их сможете, как только сформируете экипажи.

Канопусы, вот как… Похоже, британцы решили передать им большую часть своего базирующегося в этих водах флота. Неожиданно щедрое предложение. Хорошие корабли, хотя с бронированием у них так себе, да и артиллерия не самая удачная — низковата скорострельность, да и баллистика этих тридцатипятикалиберных орудий хуже, чем у сорокакалиберных японских. Но выбирать не из чего, а четыре броненосца такого типа, особенно учитывая хорошую дальность плавания, и впрямь могут переломить ситуацию. Но что за них потребуют?

— Что вы хотите взамен? — Кацура Таро дождался утвердительного кивка адмирала и решительно взял нить переговоров в свои руки.

— О, сущую малость…

Действительно, малость. За такое в иной ситуации британца изрубили бы на куски не задумываясь. Оставалось лишь поражаться аппетитам Империи, над которой никогда не заходит солнце. Несколько островов, включая Окинаву, в аренду на девяносто девять лет с правом продления, а после победы над русскими, которой еще надо как-то достичь и выглядящей все более гипотетической, половину сумм репараций и Камчатку в довесок. Как только Владивосток не потребовали, хотя, скорее всего, понимали — тут русские упрутся рогом, а учитывая численность их армии и истощенность человеческого ресурса Японии, на суше одержать решительную победу не получится. Даже если наладить снабжение, все равно не получится — время безнадежно упущено.

Разумеется, собравшиеся возмутились. Разумеется, британец сделал, как говорят русские, морду кирпичом. И начался торг, самый обычный и насквозь банальный, поскольку все понимали — англичане потому так много и потребовали, чтобы было в чем идти на уступки. Правила игры древние, как мир, и всем знакомые.

Однако, надо сказать, англичанин очень хорошо понимал свое преимущество и бедственность положения Японии. Уступал он мало и в частностях, а линию свою гнул упорно и методично. Не участвовавший непосредственно в этом процессе Того не слишком хорошо понимал нюансы экономики, но тот факт, что его страну обдирают, как липку, и даже победа приведет, в конечном итоге, к территориальным потерям, был ясен даже ему. И все это, по сути, за корабли, которые потом в любом случае придется или отдавать, или выкупать. Словом, кругом невыгодная сделка, но, тем не менее, изменить что-либо было уже не в его власти…

— Как мы можем получить свои корабли? — не скрывая недовольства, поинтересовался он, когда разговор закончился и стороны пришли, наконец, к соглашению.

— Как только сформируете экипажи.

— Я спросил не когда, а как. Насколько я помню международные законы, передача кораблей воюющей стране третьей стороной против всех правил.

— О, не волнуйтесь, — заулыбался британец, продемонстрировав крупные и удивительно ровные зубы. — Никто вам их передавать и не собирается.

— То есть? — не понял Того.

— Все очень просто. В назначенное вами время корабли с минимумом экипажей будут находиться в Вейхайвее. Ночью, к примеру, команды в полном составе будут развлекаться на берегу, а вы совершите налет и угоните корабли. Наше правительство, естественно, возмутится. Но только на словах, заострять вопрос оно не будет. Разумеется, в том случае, если вы эту войну все же выиграете.

— А наша репутация?

— А разве после нападения на русских без объявления войны она у вас есть? Да и потом, кого она, в принципе, волнует?

Ну да, кого волнует репутация варваров, с горечью подумал адмирал, но отступать было уже поздно. Приходилось играть с теми картами, которые выпали, и ему оставалось только надеяться, что у русских не окажется своего джокера в рукаве.

Бухта Ллойда. Утро

Возвращение получилось не то чтобы триумфальным, а, скорее, муторным. Небольшой вроде бы шторм, в который попала эскадра Эссена, натворил больше, чем японские снаряды — качка доставила кораблям немало хлопот, разом выявилась куча мелких неполадок в машинном отделении «Рюрика», пострадали надстройки «Цесаревича», а миноносцы и вовсе непонятно как удержались на плаву — все же для противодействия таким волнам они рассчитаны не были. Особенно обидно военным морякам стало, когда выяснилось, что вчерашние «купцы», несмотря на достаточно скромное водоизмещение, выдерживают удары стихии даже немного лучше перегруженных броней военных кораблей.

Больше всех досталось Бахиреву. Мало того, что громоздкие боевые марсы раскачивались над головой, не представляя серьезной угрозы, но изрядно нервируя успевшего отвыкнуть от этого извращения офицера, так еще и с командой сработаться он не успел. К тому же, хотя экипаж броненосца и был достаточно опытным, но дисциплина оказалась отнюдь не на высоте. Все же к пришельцу настороженно относились офицеры, пускай он и смог их убедить и в своем происхождении, и в праве командовать, а у команды авторитета завоевать он пока что не успел. К тому же отстраненный от командования старший офицер «Цесаревича» попытался мутить воду — быть первым после Бога ему понравилось. Пришлось арестовать и посадить под замок в каюте, что добавило напряженности в и без того непростые отношения. Единственным, пожалуй, светлым пятном во всем этом оказался тот факт, что заваленные «французские» борта корабля смягчали удары волн и немного уменьшали качку — несмотря на меньшие размеры, сквозь шторм броненосец продирался гораздо увереннее «Рюрика».

И все же шторм прошли без особых потерь, никого даже за борт не смыло. А вот чуть позже, когда ветер снизился просто до свежего, и волны перестали перекатываться через мостики миноносцев, начались проблемы. На «Бесшумном» отказала вышедшая из строя еще в Желтом море, во время боя, машина. Ее, правда, отремонтировали в Циндао, благо миноносец был построен на немецких верфях, и должен был оказаться дойчам знаком, как собственный карман. Но, видать, немецкие мастера схалтурили, и сейчас приходилось идти на одной машине, на ходу пытаясь устранить неисправность. В результате и без того не самый быстроходный, выдающий несчастные двадцать семь узлов миноносец «захромал», и оставалось лишь надеяться, что гонок по пути на базу эскадре устраивать не потребуется.

Однако здесь поломка хотя бы не угрожала существованию корабля, а на «Морском коне» у всех на глазах вдруг вывалился и рухнул в море лист обшивки. Заклепки расшатало от стрельбы, шторм добавил — и вуаля! Хорошо еще, случилось это, когда волнение уже практически улеглось, а дыра оказалась на четверть метра выше уровня ватерлинии. Капитан Стюарт не растерялся, на пробоину наложили пластырь, но случившееся говорило о том, что по прибытии на базу вспомогательные крейсера необходимо как минимум обследовать, проверив состояние корпусов, и по возможности протянуть заклепки. Без этого корабли можно было считать лишь условно боеспособными, а силами одного «Херсона» устранять все проблемы придется до морковкиного заговения. Словом, радоваться было не с чего, и, заходя в бухту, и Бахирев, и Эссен пребывали в самом отвратительном настроении. Ничего удивительного, что, обнаружив в ней мачты двух чужих крейсеров, на кораблях моментально сыграли боевую тревогу, и лишь Иванов, буквально влетевший на своем миноносце между тяжелыми кораблями, сумел предотвратить готовую начаться стрельбу.

Все это было вчера, а сегодня адмирал Эссен сидел в кресла и хмуро разглядывал стоящего перед ним навытяжку мичмана Севастьяненко. Мичмана-адмирала, как его уже успели окрестить на эскадре. Несмотря на некоторую сложность произношения, меткое прозвище легко прижилось, и Эссен уже понимал, что не ошибся, доверив мальчишке командовать трофейным миноносцем. Но все же талант и удачливость не могут заменить опыта прожитых лет и приобретенного с ними умения анализировать ситуацию. Может, и к лучшему — вздумай парень просчитывать возможные последствия своих лихих эскапад, и он вряд ли добился бы того, что смог получить сейчас. Но и последствия, если о них не думать, тоже никуда не денутся.

Меньше всего Эссена волновал потерянный миноносец. По застрявшим на камнях обломкам британцы смогут определить лишь, что это японский (бывший японский, но их в такие нюансы посвящать не стоит) корабль. Вот и пускай расспрашивают своих узкоглазых друзей, чего это их миноносец устраивает бучу в зоне ответственности британского флота и топит британские же корабли. Иванов тут подсуетился, и как раз вовремя, так что у британцев к японцам вопросов накопилось наверняка уже множество. Один потерянный корабль за такую пилюлю в высокой политике, право же, цена небольшая.

На втором месте стоял «Хай-Чи». Трофейный крейсер, конечно, хорош, но метод, которым он достался русским, иначе как пиратством назвать сложно. А с другой стороны, китайцы есть китайцы. Папуасы с длинной историей. Так что взять у них то, что захотелось, для европейцев признак хорошего тона. Даже если история с крейсером когда-нибудь всплывет и станет достоянием общественности, никто русских не осудит. Поступили как цивилизованные люди, только и всего. Словом, размышлял Эссен недолго, и необходимые распоряжения отдал еще вчера. Сейчас крейсер стоял в устье небольшой речки, так близко, как только смог подойти. Вода здесь была заметно более пресной, и часть морской дряни, густо облепившей днище корабля, стремительно отмирала. Ну а что не отмирало, то отколупают японцы — среди них хватает и хороших пловцов, и отличных ныряльщиков. Работу с ними глава только что созданной контрразведки уже провел, и желающих срубить хорошую денежку на чистке корабельного днища оказалось немало. Правда, глаз да глаз за ними нужен, однако тут уж лейтенант Жирской не оплошает — зря, что ли, организовал из небольшой группы приданных ему казаков отряд, готовый за ним и в огонь и в воду? Обладает Павел Иванович харизмой, чего уж там. Пускай мрачноватой, зато подкрепленной и знаниями, и умениями, а нижние чины это понимают и ценят, равно как и готовность лейтенанта учить их и учиться самому. И умение держать себя на равных, но без панибратства, тоже дорогого стоит…

Итак, днище «Хай-Чи» приведут в божеский вид быстро. С машинами тоже ничего страшного — механики с «Херсона» ползают по ним, дружно матерят безруких китайцев, но при этом единогласно утверждают, что ничего страшного те с кораблем не сделали. Наверное, просто не успели. Чистка котлов и паропроводов, регулировка, мелкий ремонт вкупе с легкой модернизацией — все это можно сделать довольно быстро. Остается боезапас, но его решили пока не менять, хотя вполне подходящие японские снаряды и имелись. Относительно слабые с точки зрения фугасного действия снаряды, имеющиеся на «китайце», тем не менее, неплохо работали в качестве бронебойных, а взрыватели их были довольно надежны. Словом, пока можно пользоваться тем, что есть, а дальше видно будет.

Но самая большая проблема, разумеется, «Нью-Орлеан». Спору нет, красавец, великолепное техническое состояние, оснащен так, что сам на слюну изойти готов, но если выяснится, что это за корабль и откуда он взялся… Никакие оправдания, что отбили его, скажем, у китайских пиратов не помогут. Просто никто не поверят. И вот тогда вспомнят и разрушенный порт, и те миноносцы. А с другой стороны, не отказываться же от подарка судьбы.

Эссен еще раз окинул хмурым взглядом изображавшего одновременно гордость, раскаяние, и, как предписано Петром Великим, «вид лихой и придурковатый», мичмана, и усмехнулся в бороду. Не получалось злиться на мальчишку, в конце концов, он в его годы поступил бы точно так же. Перевел взгляд на Бахирева, устроившегося в углу и ехидно поглядывающего на происходящее из-под бровей. Его, похоже, все происходящее откровенно забавляло. Ну да, он здесь душой отдыхает и над ним, Эссеном, издевается. Забыл Николай Оттович за годы адмиральства, сколько хлопот ложится на плечи командира корабля, и теперь хочется волком выть — не получается совмещать командование «Рюриком» и командование эскадрой. В результате пришлось назначать командиром флагмана его старшего офицера и надеяться, что тот справится. Хотя куда он денется, спрашивается? Жить захочешь — и не из такого выгребешь.

А вообще, в каждой ситуации надо видеть не только минусы, но и плюсы. Вот сейчас, к примеру, у Эссена оказалась вдруг под рукой вполне представительная эскадра крейсеров-разведчиков, способных выполнять, в том числе, и обязанности рейдеров. А это сразу же снимало вопросы со срочным ремонтом вспомогательных крейсеров — все равно придется снимать с них практически всех людей, чтобы хоть как-то заткнуть дыры… Но прежде, чем мичман поймет и осознает плюсы, пускай он узнает о минусах и необходимости работать головой. Именно с такими мыслями суровый адмирал и принялся драить подчиненного.

— Ну-с, молодой человек, — тоном профессора, распекающего нерадивого подчиненного, поинтересовался Эссен, закончив перечислять проблемы, свалившиеся на его седую голову, — что вы сможете сказать в свое оправданье?

Мичман стоял, низко склонив голову. Лицо у него было таким красным, что, кажется, поднеси спичку — вспыхнет. От бравого вида, естественно, не осталось и следа, равно как и от всего остального. Осознал, значит. Ну, главное, не перегнуть палку.

— Ладно, мичман. Вы заварили кашу — вам и расхлебывать. Будете командовать вашим «Нью-Орлеаном». Людей вам дадим. Но если ваш крейсер не станет лучшим кораблем эскадры — берегитесь!

Надо же! Всего одна фраза — и как поменялось настроение. Теперь наверняка мечтает о том, как бы смыться прежде, чем командующий не передумал. Эссен махнул рукой — иди, мол, празднуй, однако, к его удивлению лейтенант остался стоять.

— Что-то еще?

— Да… То есть…

Чуть запинаясь, мичман рассказал о проблеме с офицерским составом. Эссен выслушал его, барабаня пальцами по столу, а затем махнул рукой:

— Хорошо. Своей властью присваиваю им временные звания прапорщиков по адмиралтейству. В Петербурге подтвердим, если доживем. И если вы сумеете подтянуть их до уровня, соответствующего офицерскому. Так что взвалили вы на себя еще один груз. Все, идите. Приказ оформим. И, да, примерьте лейтенантские погоны, а то мичман-адмирал — это хорошо для прозвища, но не для капитанского мостика.

Когда Севастьяненко удалился, адмирал вздохнул:

— Ну вот, еще одна задачка. И ведь, самое интересное, я и сам на его месте поступил бы точно так же.

— Ну, так и не бери в голову, — отозвался из своего угла Бахирев. За последние дни он похудел, осунулся, но держался бодрячком, и ехидный огонек в глазах просоленного всеми океанами казака разгорелся, кажется, еще ярче. — Все равно ничего уже не изменить.

Эссен усмехнулся про себя — не смотря ни на что, Коронат оставался верен себе. Хотя ему сейчас сложнее всех. Мальчишки проще смотрят на жизнь. Вдобавок, у обоих стремительно делающих карьеру молодых офицеров имеется костяк своего экипажа, готовый за них и в огонь и в воду. У Севастьяненко — экипаж «Стерегущего», у Иванова, которого Эссен назначил командовать «Хай-Чи» (идиотское все же название, надо подобрать что-нибудь получше), еще лучше. Он за собой в полном составе перетащил экипажи обоих миноносцев. Тоже, кстати, головная боль теперь, подобрать к этим трофейным посудинам экипажи… А вот Бахирев хоть и не в одиночестве на «Цесаревиче», но своих людей у него не так уж и много. Плюс к тому, работы с кораблем непочатый край.

Она и кипела, эта работа. Броненосец старались хоть немного модернизировать, благо все помнили, как его перекроили после войны, и что для этого требовалось. Увы, здесь и сейчас это было недостижимо, поэтому обходились минимальным вмешательством в его конструкцию, хотя и это многое значило. С броненосца демонтировали всю малокалиберную артиллерию, все равно толку от них нет, дистанция боя намного превышает их скромные возможности, а это два десятка орудий. Орудийные порты в корпусе «Цесаревича» предполагалось тщательно заклепать броневыми листами, а это тоже задача нетривиальная. Плюс те огневые точки, что располагались на боевых марсах корабля, не играя никакой роли в бою, зато исправно увеличивая раскачку броненосца. Пускай дальномерщики в комфорте посидят, что ли… Разумеется, неплохо было бы демонтировать и сами боевые марсы, но делать это в условиях заброшенной бухты на краю Земли, а не в оборудованном по последнему слову техники ремонтном заводе не без основания показалось отцам-командирам мартышкиным трудом Так что марсы оставили, а вот сорокасемимиллиметровые и тридцатисемимиллиметровые орудия вместе с боезапасом перекочевали в трюм одного из транспортов. Может, когда и пригодятся. В результате этого нехитрого действа освобождались люди, в которых, как всегда, имелась острая нехватка, все же у каждого легкого орудия имелся положенный по штату расчет. Плюс хоть немного облегчался сам корабль, а это уже плюс. Ну и освободившиеся помещения можно было чем-нибудь набить. Чем? А там видно будет, у баталеров всегда найдется много вариантов. На худой конец, можно набить их дополнительным углем, хотя это уже форменное извращение. Во время боя уголь оттуда не взять, да и просто в походе таскать его крайне неудобно.

А еще требовалось переоснастить снаряды «Цесаревича» нормальными взрывателями, благо в трюмах «Херсона» имелся солидный запас. Ну и пополнить частично расстрелянный боезапас стальными, снаряженными тротилом снарядами тоже стоило. К счастью, Эбергард, снаряжая корабль обеспечения, не поленился уложить в трюм некоторое количество двенадцати- и шестидюймовых снарядов, хотя Эссен уже задумывался, что станет делать, когда взятые с собой, отнюдь не безразмерные запасы подойдут к концу. А ведь еще требовалось исправить выявленную в прошлый раз только после войны проблему — снаряды зачастую имели разный вес, да и пороховые картузы грешили тем же самым. Требовалось все подогнать под один стандарт, иначе рассеивание на больших дистанциях оказывалось недопустимо высоким. Словом, работы был непочатый край. Вдобавок, у кого-то возникла идея переоснастить часть снарядов «Цесаревича» с пироксилина на тротил. Ничего сложного в этом вроде бы не было — температура плавления этой взрывчатки чуть более восьмидесяти градусов и, расплавив его на водяной бане, можно было попросту залить получившуюся смесь в снаряд. Авторы идеи тут же пришли к Эссену, и тот похвалил их за изобретательность. А потом объяснил, что тринитротолуол, конечно, можно заливать куда угодно, только где ж его взять-то? Эбергард, снаряжая «Херсон», набил его трюмы всем, чем только можно, прихватив даже некоторое количество двенадцатидюймовых снарядов, очевидно так, на всякий случай, но о запасе тротила не позаботился. Ну, не пришло ему это, видать, на ум, человек попросту не может предусмотреть всего. И пришлось разочарованным молодым офицерам искать другие точки приложения своей энергии, которых, правда, имелось в избытке. Если чего и не хватало сейчас русским, так это рабочих рук, причем, желательно, мастеровитых.

Но техническая сторона вопроса выглядела хотя бы решаемой. Значительно хуже был тот факт, что сразу же после появления в составе эскадры людей со стороны, между ними и пришельцами из будущего возникла некоторая напряженность. Причем выросла эта проблема не из того даже, что экипаж «Рюрика» был вроде как бы не совсем местный — к этому-то все как раз отнеслись на удивление спокойно. Хуже другое. Моряки с «Цесаревича» и миноносцев воевали много и тяжело, по сравнению с этим рейды Эссена выглядели прогулкой. Однако при этом бравые моряки из тринадцатого года щеголяли трофеями и не скрывали, что, благодаря продаже трофеев, они уже весьма обеспеченные люди. Рядом с ними артурцы выглядели откровенно нищими, и это внесло в их взаимоотношение серьезную напряженность. К тому же, и отношения в экипаже «Рюрика» незаметно для моряков успели всерьез измениться. Все же когда ты рядом с офицером идешь в атаку, а потом он же тебя, раненого, тащит… Или, как вариант, ты его тащишь. Неважно. Главное, такие случаи были, хотя и немногочисленные, но показательные. А тут еще показательный пример с теми, кто пробился в офицеры! И в результате, хотя воинская дисциплина и брала свое, дух флибустьерской вольницы витал над кораблями, при попустительстве молодых мичманов и лейтенантов и под неодобрительное, но безвредное ворчание офицеров постарше. И моряки с «Цесаревича» в эту картину пока что не вписывались. А Бахиреву в результате приходилось из кожи выворачиваться, чтобы не допустить эксцессов и при этом подтянуть боеготовность своего броненосца до приемлемого уровня. Неудивительно, что у него не только щеки ввалились, но и кожа посерела.

— Не бери в голову, не бери в голову, — пробурчал Эссен. — А что, по-твоему, я должен в нее брать?

— А куда более мелкие и в то же время далеко идущие вопросы. К примеру, кто такой Жирской?

— То есть?

— Уж больно специфический у хлопца взгляд на жизнь. И умения интересные. Ну, с ними-то ладно, научиться в жизни можно разному, но он ведь думает иначе, чем мы. Вспомни, как он пленных допрашивал. Или как сейчас все организовал. Такое лично мне в голову не пришло бы.

— И мне бы тоже, — печально усмехнулся Эссен. — Только зря ты считаешь меня дураком. Я с лейтенантом поговорил уже, и получил вполне исчерпывающие объяснения. Он у нас, оказывается, на лазоревых мундиров работал.

Теперь пришла очередь Бахиреву в недоумении хлопать глазами. Что же, Эссен объяснил ему, что господа жандармы не только портят настроение окружающим, но и занимаются делом. Шпионов, к примеру, ловят, которых на флоте до хрена, особенно британских. И завербовали они Жирского еще в бытность того сопливым гардемарином. И они же обеспечили парню кое-какую дополнительную подготовку, а позже пропихнули его каким-то образом на «Рюрик». Для чего? Так флагман Балтийского флота, на нем сам император частенько бывает. Мало ли, что может произойти. Вот и получили в жандармском управлении ценный источник информации и агента влияния на будущее. Из лейтенантов порой вырастают адмиралы, а с крючка Жирскому было уже не слезть. Да он и не пытался, считая, что делает нужное, хотя и грязное дело.

Выслушав все это, Бахирев только головой покрутил, а потом махнул рукой. Ну, есть у них свой секретный жандарм — так и что с того? Глядишь, еще как-нибудь пригодится, случаи в жизни бывают разные. Эссена же куда больше сейчас беспокоил другой человек. Впрочем, как решили старшие офицеры, вот и повод Жирскому показать свою профессиональную состоятельность.

В море корабли вышли спустя две недели. Все, что можно было сделать на месте, моряки сделали, особенно на «Цесаревиче». Гонял их Бахирев нещадно, считая, что если у матросов много работы, то времени на дурь и тупые, но опасные мысли уже не будет. Уж кто-кто, а он хорошо помнил, как на Черном море ошалевшие от безделья матросы устроили бучу. Надоело им по жаре с палубы рыбу на удочки ловить, когда их корабль непонятно зачем несколько дней в безлюдной бухте на якоре стоял. Нашлись какие-то умники, начитавшиеся не тех книжек и наслушавшиеся не тех людей, дали по голове излишне мягкому командиру, и в результате новейший броненосец шастал по морю, заставляя паниковать все портовые власти. Бахирев совершенно не желал, чтобы здесь успевшие хорошенько устать от войны люди сотворили нечто подобное, и спуску никому не давал. И все же сумел добиться и дисциплины, и уважения. Во всяком случае, теперь ему за свой корабль стыдно не было.

Эскадра взяла курс на… Токио. Эссен, не слишком раздумывая, решил, что японцам идиома о двух снарядах в одну воронку знакома, и ждать его там, где он уже однажды побывал, никто не станет. К тому же столица есть столица, различных судов в ее порт идет немало, и сейчас крейсера и миноносцы шли строем фронта, с тем, чтобы перехватить как можно больше кораблей противника.

Расчет адмирала оказался верен — японцы действительно не ждали повторного налета, и крейсера остановили, досмотрели и взяли в качестве призов шесть небольших транспортных судов. Еще два попытались уйти, но с ними церемониться не стали, всадив в каждый по нескольку снарядов. Результат оказался закономерен, гражданские пароходы — не крейсера, способные часами вести бой и выдерживать не один десяток попаданий. Прочность не та. В результате оба судна ускоренным методом отправились в гости к Нептуну, а их команды, те, кто спасся, разместили в трюме одного из трофеев. Словом, начался поход удачно.

Честно говоря, идея налета на японскую столицу принадлежала не самому Эссену. Просто новые партнеры, те, что перекупали у него корабли вместе с грузами, попросили его устроить крупную бучу — им нужен был обвал на рынках ценных бумаг. Русским пообещали хороший процент, выплатив часть авансом, а деньги надо отрабатывать. Тем более, сейчас, когда стало больше и людей, и кораблей. Экипажам надо платить — это когда за тобой держава можно петь про веру, царя и отечество. Сейчас же, формально являясь то ли пиратом, то ли (это больше льстило самолюбию) отдельной воюющей стороной, Эссен вынужден был стимулировать своих людей по-другому. Сто рублей в месяц матросам, от ста пятидесяти до двухсот кондукторам… Это не считая доли в добыче. Словом, затратное это дело, содержать свой личный флот. Хорошо еще, не требовалось пока что тратиться на ремонт кораблей, благо «Херсон» позволял решить большинство проблем, но рано или поздно и это всплывет. А потому адмирал был кровно заинтересован в том, чтобы война закончилась раньше, чем закрома корабля обеспечения, отнюдь не бездонные, кстати, начнут показывать дно. Планируемая же операция в случае успеха обещала, как минимум, форсировать события, и потому Эссен решился на эту авантюру. Все же японцы — не идиоты, и если проломить парой снарядов крышу императорского дворца, наверняка станут сговорчивее. Гордость хороша, пока ты силен, но когда тебя бьют, выживание становится как-то актуальнее.

Надо сказать, операция увенчалась полным успехом. Пока «Рюрик» в сопровождении легких крейсеров величественно и неспешно дефилировал в море, топя все, что попадалось на пути (там были почти исключительно рыболовные шхуны, но, учитывая, что большую часть продовольствия Япония получала за счет моря, этот ничтожный урон обернулся потом для нее крупными проблемами), а заодно прикрывая тылы от возможного появления тяжелых кораблей противника, «Цесаревич» занимался собственно городом. Нагло подойдя на тридцать кабельтов и легко подавив ту пародию на береговые батареи, которые местные вояки только начали организовывать, он обрушил на японскую столицу град тяжелых снарядов, благо целиться особо не требовалось — стрельба по площадям, как-никак, по такой крупной мишени почти невозможно промахнуться. В результате Токио вновь горел, его порт был окончательно разрушен, а за каким-то непонятным делом ошивавшийся в нем крейсер «Идзуми» получил два исправно взорвавшихся двенадцатидюймовых снаряда. Один из них разнес в клочья надстройки корабля и учинил пожар, что выглядело страшно и, бесспорно, являлось моментом неприятным, но не смертельным. Зато второй снаряд при минимуме внешних эффектов нанес куда больший урон. Пробив палубу, он достал до днища, и взорвался в одном из самых уязвимых мест корабля, проделав в его незащищенной подводной части дыру размером с добрые ворота. Спасла крейсер от немедленного затопления лишь близость берега, к которому командир успел притереть свой корабль, еще сильнее повредив днище, но не допустив его гибели. Однако позже, через неделю после боя, когда японцы смогли, наконец, подвести пластырь и кое-как откачать воду, выяснилось, что этим неприятности не исчерпываются. Взрывом, как оказалось, повредило еще и киль. Ремонт затянулся, в результате чего этот небольшой, но хорошо вооруженный крейсер не мог выйти в море почти год, и до конца войны участия в боевых действиях не принимал.

Но, пожалуй, самым примечательным моментом оказалось единственное за всю войну успешное применение броненосцем минного оружия. Надо сказать, каждый из крупных военных кораблей имел на борту, помимо артиллерии еще и аппараты для пуска самодвижущихся мин. Толку от них, как оказалось, не предвиделось вообще — броненосец не подпустит противника на расстояние выстрела мины, пока цела артиллерия, а к тому моменту, когда она окажется разбита, корабль и сам уже или пошел ко дну, или готов сделать это. В общем, если для крейсеров-рейдеров самодвижущиеся мины еще представляли какую-то ценность, то для броненосцев они являлись, скорее, обузой. Слишком малыми дальностью хода и скоростью обладало в тот момент это несовершенное еще оружие. Тем не менее, «Цесаревич», подобно десяткам собратьев, построенных в разных странах, таскал с собой четыре аппарата, снаряженных стальными рыбами, несущими в себе изрядную дозу пироксилина. И, в кои-то веки, появилась мишень, по которой их можно было применить.

Один из крупных транспортов, стоящих на внешнем рейде, вместо того, чтобы искать спасения у берега, попытался прорваться в открытое море. На что рассчитывал его капитан, так и оставалось загадкой, поскольку даже если бы ему каким-то чудом удалось прорваться мима пышущего огнем стального гиганта, в море его ожидали крейсера. Но то ли он этого не сообразил, то ли гордость самурайская взыграла, но судно выпустило из труб густые клубы черного дыма и двинулось вперед, стремительно набирая скорость. Очевидно, котлы у него оказались под парами, иначе сложно объяснить такую лихость. Естественно, что на броненосце не могли оставить японца без внимания, и обстреляли его из шестидюймовок.

Промахнуться с двадцати кабельтов сложно, и транспорт моментально заполыхал, его надстройки превратились в руины, а борта украсились симпатичными дырами, но подводных пробоин он не получил. А дальше то ли у судна заклинило руль, то ли просто кто-то решил, что «помирать — так с музыкой», и транспорт понесло прямиком на «Цесаревича».

Вот это было уже опасно — дистанция все же была невелика и стремительно сокращалась, а столкновение с пароходом в восемь тысяч тонн водоизмещением, идущем на двенадцати узлах, сложно назвать приятным знакомством. По пароходу ударило все, что могло стрелять, руль положили до упора влево и разошлись контркурсами в трех кабельтовых — к тому моменту транспорт уже гарантированно не управлялся. При этом кто-то догадался разрядить в сторону японского корабля и минные аппараты левого борта. Именно в сторону — прицеливаться на циркуляции по проносящемуся мимо кораблю практически нереально. Но, тем не менее, одна из мин не только нашла свою цель, но и взорвалась, практически оторвав японцу форштевень. После этого корабль продержался на плаву от силы минуты две, но своей безумной атакой он подписал приговор остальным кораблям — скорее вымещая злость и испуг, чем по необходимости, комендоры «Цесаревича» открыли огонь и по другим кораблям, моментально превратив их в руины. При этом никому и в голову не пришло, что тем самым они лишают себя законной добычи, а Бахирев не стал вмешиваться. Сами поймут, когда азарт боя схлынет, решил он и оказался прав.

Между тем, пока большой дядька громил большие цели и наводил ужас на окружающих, миноносцы, как всегда незаметно, сделали не менее серьезное дело. Народ на юрких корабликах подобрался куда более опытный, а потому сработали они куда грамотнее экипажа «Цесаревича». Войдя под шумок в порт, они разрядили минные аппараты, потопив какой-то японский миноносец (никто даже не успел понять, какой, настолько быстро кораблик исчез с поверхности моря) и три транспортных корабля. Еще один нагло расстреляли из орудий, хотя долбить корабль в четыре тысячи тонн трехдюймовками — мартышкин труд. Тем не менее, после двух дюжин попаданий транспорт все же затонул, но русским он был уже неинтересен — их внимание привлекли куда более заманчивые цели. В результате два крупных, загруженных под завязку угольщика моментально поменяли статус и надолго обеспечили русскую эскадру топливом. Напоследок русские выпустили оставшиеся мины, вдребезги разнеся причалы. Словом, шороху в тот день навели изрядно, а на вываленных прямиком на фарватере якорных минах японские пароходы подрывались еще месяц.

А после того, как русские закончили демонстрацию силы и покинули окрестности разоренной вражеской столицы, эскадра разделилась. Тяжелые корабли совместно с миноносцами и трофейными кораблями отправились на базу, а крейсера, догрузившись топливом, легли на новый курс. В этот раз они нацелились на Шанхай — Эссен решил, что если уж начали нарушать законы, то нет смысла останавливаться на полпути. А брать в Шанхае было что — как минимум, стоило вытащить оттуда крейсер «Аскольд», интернированный в порту после сражения в Желтом море. Конечно, состояние крейсера было далеко от идеального, все же подводные пробоины и серьезно выбитая в бою артиллерия, но имелась вероятность, что корпус успели привести в относительный порядок. Остальное же — дело техники и мастеров с «Херсона», ставших едва ли не самыми ценными людьми эскадры. Разумеется, выцарапать корабль из Шанхая та еще задача, но Эссен не без основания подумал, что раз имеется специалист, уже провернувший подобную операцию, то ему и карты в руки. Пускай хотя бы попытается, хуже не будет, а второй корабль прикроет его, если что — восьмидюймовки остаются восьмидюймовками.

К тому же, Эссена интересовал еще и находящийся на «Аскольде» контр-адмирал Рейценштейн. Большими друзьями они никогда не были, однако к Николаю Карловичу Эссен относился с уважением, и хотел попытаться через него связаться с Петербургом. Связаться с ним и объяснить ситуацию — программа минимум, которую Севастьяненко должен был выполнить любой ценой…

Еще одним вариантом усиления эскадры выглядел крейсер «Диана», тоже прорвавшийся из Порт-Артура, но, по здравому размышлению, его решили не реализовывать. Во-первых, далеко — крейсер ухитрился умотать аж в Сайгон. Ну а во-вторых, сам корабль не выглядел серьезным подспорьем. Девятнадцать узлов парадного хода (это пять лет назад, сейчас еще меньше), слабое вооружение, невеликая автономность. Не зря же в этой войне «сонная богиня» никак себя не проявила, а раз так, то и не стоило терять время и силы, да еще и ссориться раньше времени с французами из-за столь сомнительного приобретения.

На море новости разносятся быстро. Намного быстрее, чем можно предположить, и как это происходит — тайна великая есть. Как бы то ни было, океан словно вымер. Японские корабли не встретились русским морякам ни разу, да и, честно говоря, все остальные тоже. Похоже, все разбрелись по портам и теперь ожидали, когда пройдет гроза. Вполне нормальное и логичное поведение, кстати, хотя бравые лейтенанты на мостиках русских крейсеров и не отказались бы от пары-тройки призов. Но человек предполагает, а Бог располагает, и до Шанхая эскадра добралась без приключений.

Севастьяненко, назначенный адмиралом старшим в их маленькой группе, вынужден был взять на себя тяжкое бремя принятия решений. Иванов, разумеется, обиделся, что хотя он старше и по возрасту, и по времени производства в чин, но оказался в подчиненном положении. Правда, виду не показал, только обращаться стал подчеркнуто официально — хорошо понимал, что достижения недавнего мичмана с его крейсерами весомее, чем у него с едва не погубленным транспортом и парой миноносцев. Тем не менее, осадочек остался, и некоторую напряженность в отношения людей, стоящих на мостиках, он вносил.

Надо сказать, хотя Севастьяненко и был слишком молод для своей должности, а значит, недостаток опыта ощущал буквально во всем, обладал двумя несомненными достоинствами. Во-первых, он был решителен, а во-вторых, его решительность не переходила в самодурство. В драку ради драки, тем более с сомнительными шансами на успех, он не лез, и мысль о лихом налете на порт даже не пришла ему в голову. Севастьяненко даже не подозревал, что именно этому, а не достаточно сомнительным уже в среднесрочной перспективе заслугам, он обязан своему старшинству в этом предприятии. Иванов был как минимум не глупее, и уж конечно не трусливее, не говоря о большем опыте, однако сейчас требовалось умение сначала думать, а потом уже стрелять.

Несмотря на то, что бравый командир «Нью-Орлеана» и был склонен к импровизациям (удачным, как показала практика), от проверенных методов он тоже не собирался отказываться. Тем более, что они позволяли сохранить корабли в относительной безопасности. Именно поэтому к порту он даже не пытался соваться. Вместо этого, как и при вербовке людей с «Цесаревича», на берег была высажена группа казаков с заданием доставить кого-либо из офицеров «Аскольда» на борт флагманского крейсера. Задачка, разумеется, непростая, но вполне выполнимая — все же европейцев в Шанхае хватало, и черты лица казаков особого внимания не привлекут. Опять же, русская речь в городе не экзотика — на тот момент только число постоянно живущих в городе русских переваливало за две сотни человек, а с учетом экипажа крейсера, тоже появляющегося в городе, она должна была окружающим уже приесться. Единственно, перед соотечественниками демонстрировать свое присутствие решительно не следовало — наверняка местные хорошо друг друга знали, а потому риск преждевременного разоблачения, пускай и непреднамеренного, оказывался неоправданно высок. Да и с экипажем «Аскольда» могли возникнуть сложности, поэтому лучше было молчать в тряпочку. Остальное же решали деньги (фунты, естественно, фунты, самая ходовая валюта в мире) и хорошая одежда — и того, и другого своим людям Севастьяненко не пожалел. Только посоветовал, не то шутя, не то всерьез, он даже и сам этого толком не знал, не уделять избыточного внимания шанхайским портовым борделям. Судя по тому, как переглянулись казаки, попал он в точку, особенно учитывая тот факт, что двое из отправлявшихся с казаками моряков в Шанхае уже бывали, и достопримечательности города знали неплохо.

Ну, посетили бравые разведчики бордели, или нет, так и осталось для Севастьяненко тайной. Сам он их об этом не расспрашивал, отчета в расходовании средств не требовал — и потому, что считал себя выше этого, и потому, что глупо в подобной ситуации отслеживать каждый шиллинг. Ну а разведчики не распространялись даже между своих, так что слухи ходили разные, но проверить их был сложно. Да никто и не пытался, если честно — главное, результат был, а победителей, как известно, не судят.

Хотя результат оказался для всех неожиданным. Когда шлюпка подошла к борту «Нью-Орлеана», по штормтрапу поднялся абсолютно непонятный субъект. Шустро поднялся, явно пользовался сим нехитрым вариантом лестницы далеко не впервые, однако по некоторой неловкости его движений любому понимающему человеку сразу становилось ясно — не моряк. И на палубе он, оглядевшись, на русском языке с типичным рязанским «аканьем» потребовал немедленно проводить его к капитану. Словом, типичный сухопутчик, тем не менее, уверенный в своем праве отдавать приказы.

Севастьяненко принимал его в своей каюте, не то чтобы роскошной, все же не так уж велик был его крейсер, но достаточно комфортабельной. Сохраняя на лице максимальное спокойствие, представился и, предложив сесть с интересом начал ожидать продолжения. Гость окинул взглядом помещение, затем несколько секунд в недоумении разглядывал небрежно наброшенный на спинку стула китель Севастьяненко с новыми лейтенантскими погонами, и наконец жестко сказал:

— Я просил привести меня к капитану этого корабля.

— Волею судьбы, командую здесь я. Поэтому вам придется или разговаривать со мной, или дожидаться встречи с адмиралом. Если она еще состоится.

— И почему же она может не состояться? — чуть насмешливо прищурился гость.

Севастьяненко между тем с интересом разглядывал его. Странный человек — во всем средний, мимо такого пройдешь по улице, и не заметишь, даже возраст сходу не определишь, где-то между тридцатью и сорока. Рост средний, телосложение тоже, волосы можно назвать черными, но именно назвать, поскольку жгучим брюнетом данный господин решительно не является. И подстрижены так, что ясно — работал с ними не мастер, но и не профан, словом, цирюльник из тех, которых легко найти в любом уголке мира. Черты лица правильные, без заметных изъянов, шрамов или еще каких-нибудь примет. В движениях чувствуется сила, и вообще крепкий, но — без излишеств. С таким не слишком захочет связываться уличная шантрапа, но и внимания полицейских не привлечет. Опять же, одежда приличная, но небогатая и без ярких элементов. Словом, человек из тех, кто пройдет мимо, не оставив следа в памяти, ничего не зацепив и никакую струнку в душе не дернув. Кругом обычный. И лишь внимательно приглядевшись, начинаешь понимать, что именно обычности-то и наблюдается явный избыток.

— Да потому, — после несколько затянувшейся паузы ответил Севастьяненко, — что я не знаю, кто вы такой и с чего я вас должен куда-то отвозить и что-то вам организовывать. Пока что не вижу в этом никакой нужды.

— Называйте меня… Петром Петровичем. Большего вам пока знать не обязательно. Я представляю здесь разведку, и мой чин заметно выше вашего.

— Надеюсь, у вас найдется что-либо, чем вы можете подтвердить свои полномочия? — без тени издевки поинтересовался Севастьяненко. Для него разом перестала быть загадкой внешность собеседника. Все же, будучи человеком неглупым и уже выросшим из восторженного подросткового возраста, да к тому же изрядно повоевавшим (а на войне взрослеют быстро) он понимал — рыцарь плаща и кинжала во многих случаях должен быть неприметным, уметь растворяться в любой толпе. Конечно, с такой внешностью вряд ли удастся соблазнить королеву, чтобы из ее спальни пробраться в святая святых дворца и узнать там какие-нибудь уж-жасные тайны, но для этого наверняка найдутся совсем другие люди. Так что Петру Петровичу он поверил, и совершенно не удивился его ответу. Даже не обиделся на слегка покровительственный тон, хотя зарубочку в памяти сделал.

— Молодой человек, неужели вы думаете, что я болтаюсь во вражеском городе с кучей бумаг, которые разоблачают меня со всеми потрохами?

— Шанхай — нейтральный порт, — сухо заметил Севастьяненко.

— Вы сами-то верите в то, что сказали?

Ну да, это, конечно, так. Формально Шанхай, как, собственно, и весь Китай, нейтрален, однако на деле отношение к русским (как, впрочем, и ко всем европейцам) откровенно недоброжелательное. Севастьяненко кивнул, соглашаясь, и ответил:

— Я доложу о вас по прибытии на базу — это единственное, что я могу для вас сделать.

— На базу?

— Разумеется. Сейчас командование именно там, здесь старший я.

— Вот как, — разведчик, как показалось Севастьяненко, был заметно разочарован. — В таком случае, когда мы прибудем туда?

— Об этом я вам сообщить не могу, поскольку не знаю сам, — лейтенант демонстративно пожал плечами. — У меня есть приказ, который я обязан выполнить, и я вернусь только когда доведу дело до конца.

— Этот приказ включает в себя угон «Аскольда»? — с усмешкой поинтересовался Петр Петрович.

— Ноу коммент, — на американский манер (у Трампа научился) ответил слегка ошарашенный такой прозорливостью лейтенант.

— Не стоит нервничать, — разведчик усмехнулся. — Ваши действия достаточно легко просчитываемы. Для серьезных людей уже давным-давно не секрет, что именно вы угнали американский крейсер. «Нью-Орлеан», кажется? И именно на нем я сейчас нахожусь?

— Да, — вынужден был согласиться лейтенант.

— Секретом остается только, кто же вы такие, а все остальное давным-давно известно. Собственно, все стало на свои места после авантюры с «Цесаревичем», которую вы провернули весьма, надо сказать, изящно. Мои поздравления.

— Не мне.

— А с этим крейсером, выходит, вам? Не дергайтесь вы так, простая логика. Как еще вы сумели бы оказаться на его мостике…

Севастьяненко кивнул — человек, с которым ему пришлось иметь дело, раскручивал свежеиспеченного морского волка, как ребенка. И, главное, не собирался останавливаться на достигнутом.

— Молодой человек, поверьте, вам лучше немедленно уходить. Раз визит к «Аскольду» просчитали мы, то его предвидят и британцы, это-то вы можете понять? У них лучшая в мире разведка, которая действует уже сотни лет. Да и немцы с французами зашевелились. Даже китайцы что-то пытаются изобразить, хотя это и смешно. Единственные, кто еще не развил бурную деятельность, это американцы. Они, конечно, народ энергичный, но у них просто нет пока серьезной разведки. Только вам и одних британцев хватит. Могу вас обрадовать — крейсер охраняется так, что мышь не проскочит. Хорошо еще, что я смог перехватить ваших людей еще на подходе. Выйти в море «Аскольд» не в состоянии, с него сняты части машин, орудийные замки и боезапас. Уголь догружают только лишь для того, чтобы топить пару котлов на стоянке, не больше. Но главное, вас ищут, в море патрулируют британские крейсера. Даже из Вейхайвея пригнали, решили, видать, что там им делать нечего, на развалинах-то — вы неплохо постарались. Я, конечно, человек сухопутный, но меня заверили: «Нью-Орлеан» хороший корабль. Только вот в одиночку он все равно с парой британских посудин ни за что не справится.

В одиночку? Почему? Именно эти слова едва не сорвались с языка Севастьяненко, но он тут же сообразил — сейчас ночь, лежащего в дрейфе чуть мористее «Хай-Чи» его собеседник попросту не видел, а казаки и матросы предусмотрительно держали языки за зубами. Что же, тем лучше, этому непонятному типу лучше не знать лишнего раньше времени.

— Я обдумаю ваши слова. А сейчас вас отведут в каюту, и не рекомендую пытаться ее покидать без веских причин.

Разведчик поморщился, но перечить не стал. Когда он в сопровождении двух матросов поздоровее отправился в одну из пустующих офицерских кают, благо за нехваткой личного состава свободные места имелись, Севастьяненко некоторое время обдумывал услышанное, а потом вызвал участников рейда. Те подтвердили, что разведчик и впрямь вышел на них сам, когда они пробирались к порту, и только благодаря ему они не наткнулись на патруль. Патруль, что характерно, британский, благо просвещенные мореплаватели везде себя чувствуют, как дома, и на мнение аборигенов по поводу своих действий внимания привыкли не обращать.

Оставалось связаться по радио с Ивановым, чтобы обсудить возникшую проблему. Командир бывшего китайского крейсера прибыл на борт «Нью-Орлеана», и в результате короткого, но бурного совещания было принято решение выдвинуться ближе к Шанхаю и осмотреться на месте, благо крейсеров, которые могли бы их догнать, в этом районе не ожидалось. Все же элсвикские крейсера, так и не нашедшие своего места в британском флоте, во многом превосходили то, что нравилось морским теоретикам империи, над которой никогда не заходит солнце. И уж тем более они были лучше барахла, которое эта самая империя с отнюдь не безграничными ресурсами могла себе позволить держать в этих водах. Словом, уйдут, если что — так единодушно решили оба молодых офицера.

Как оказалось, решение было ошибочным. В путь корабли двинулись уже утром, когда непроглядная ночная мгла сменилась великолепным, невероятно красивым рассветом, окрасившим небо в тысячу немыслимо-ярких оттенков красного. Такого не передаст ни один художник… А три часа спустя на горизонте обнаружился столб дыма. Корабль шел встречным курсом, только намного мористее, скорость его была невелика, и Севастьяненко принял неизвестный корабль за грузовое судно. Это оказалось его второй ошибкой, правда, быстро обнаруженной. Только вот обнаруженной — не значит исправленной, да и заслуги командиров кораблей в том не было.

Севастьяненко как раз обшаривал биноклем горизонт, когда один из свежеиспеченных «мокрых прапоров», активно, хотя и не очень успешно осваивающий штурманское дело, отложил в сторону изрядно потертый секстант и заметил:

— Хорошо идет. Не зажмет он нас?

— Кто? — не понял лейтенант.

— Да вон тот крейсер. А может, броненосец, но мне кажется, все же крейсер.

— С чего ты взял, что это крейсер? — подобрался Севастьяненко, у которого от нехорошего предчувствия волосы встали дыбом даже на ногах.

— Так ведь, вашбро… прошу извинить, привычка. У броненосца дым завсегда гуще, даже когда он не торопится. А тут узлов четырнадцать дает, не меньше.

— С чего ты взял, что это вообще военный корабль? — терпеливо перефразировал вопрос лейтенант. Стоящего перед ним человека он знал хорошо, и на медведя хаживали, и в бой. Так вот, в бою, когда вокруг рвутся снаряды, он не подведет, а здесь и сейчас стушуется и начнет мямлить, очень уж недостатка образования стесняется и своего происхождения. Изучить тех, с кем воевал, Севастьяненко успел неплохо, а потому старался сейчас говорить как можно спокойнее, небрежнее, и ни в коем случае ничем не выдавать свое отношение к ситуации.

— Дым. Слишком слабый, они кардифом топят. На грузовых кораблях на угле экономят, у них котлы попроще, все жрут, но и дымят зато на полнеба. Да и не ходят они обычно с такой скоростью. Разве что лайнер какой.

Севастьяненко задумался. В словах прапорщика был резон. Может, конечно, и лайнер, но в свете того, что сказал пребывающий сейчас в каюте разведчик, крейсера все же вероятнее. Чьи? А не все ли равно. Риск, конечно, дело благородное, но только когда он оправданный.

Вся эта нехитрая цепочка размышлений стремительно пролетела в голове лейтенанта, а еще через несколько минут над крейсером взвилась цепочка сигнальных флагов. «Нью-Орлеан» плавно завалился вправо, а следом за ним в точности повторил маневр, разворачиваясь прочь от Шанхая, «Хай-Чи». Но, как оказалось, их разворот все же запоздал.

Неизвестный крейсер вдруг принял влево, и невооруженным глазом было видно, как увеличивается его скорость. Дым над ним резко сгустился — очевидно, кочегары старались вовсю. На русских кораблях, впрочем, тоже. Только вот чужаку не надо было терять время на разворот, и ход он уже успел набрать. В результате дистанция резко сократилась, и теперь его уже можно было опознать. Лихорадочно зашуршали листы справочников, чтобы привести командиров крейсеров к абсолютно одинаковому выводу — тип «Кресси», или, проще говоря, приговор русским кораблям, вздумай они принять бой.

Пока на мостике «Нью-Орлеана» Севастьяненко руководил подготовкой к бою, видевшемуся если не неизбежным, то очень вероятным, лейтенант Иванов на своем корабле решил-таки вопрос, как их обнаружили. Чуть дальше в море, на фоне неба, он пускай с трудом, но рассмотрел темную колбасу воздушного шара. Вот вам и ответ — британцы заглянули за горизонт и навели на них свой крейсер. Выругавшись про себя и приказав отсемафорить сообщение на флагмана, командир «Хай-Чи» прошел по палубе своего крейсера, ободряя матросов, и поднялся на мостик, самое, пожалуй, незащищенное место на корабле. Потом он, конечно, уйдет в боевую рубку, но пока что положение обязывает. Это у сухопутных в бой посылают, а на море в бой ведут, и любой адмирал знает, что за свои ошибки первому расплачиваться придется ему. Лично.

С борта британского корабля что-то передавали — радиостанция русских крейсеров исправно ловила передачи. Впрочем, понять их не получалось — британцы пользовались шифром. С небольшим запозданием Севастьяненко отдал приказ, и намного более совершенная и мощная радиостанция его корабля прекратила это безобразие. Радист, конечно, запредельным мастерством не блистал, но уж забить эфир набором бессвязных символов оказался вполне в состоянии. После этого все свелось к гонке и приказам добавить ходу, больше от собственного бессилия, чем по необходимости — кочегары и так делали, что могли. Впрочем, у британцев все наверняка обстояло точно так же.

Надо сказать, в происходящем играло немалую роль происхождение крейсеров. Все три корабля были построены на британских верфях, которые были хороши, по британским технологиям, которые были неплохи, и проходили ходовые испытания по британской же системе, которая выглядела откровенно порочной. Если то, что на мерную милю корабль выходил с кочегарами высшего класса, еще можно было назвать логичным, в конце концов, никто не запрещает покупателям иметь у себя таких же, то минимальная загрузка топливом и отсутствие боезапаса, заметно облегчающие корабль, выглядели, скорее, очковтирательством. В результате при практической эксплуатации парадный ход крейсеров оказывался пускай ненамного, на узел-два, но меньше чем по справочнику. В бою же два узла — это роскошь, которую сложно себе позволить и которая может выйти боком.

Вот и сейчас британец, который по паспорту выдавал двадцать один узел, с трудом держал девятнадцать с половиной. А ведь корабль практически новый, серия начала строиться всего шесть лет назад, и головному кораблю не более трех лет с момента ввода в строй, остальным и того меньше. «Нью-Орлеан», детище конкурирующей фирмы, по паспорту давал двадцать узлов, но на его стороне было меньшее водоизмещение и только что отчищенный корпус. Плюс ухоженные, едва ли не вылизанные механизмы — американцы умели следить за техникой. Как следствие, те же девятнадцать или чуть больше. Во всяком случае, дистанция не сокращалась. «Хай-Чи» с принудительным наддувом мог держать двадцать четыре узла. Опять же, теоретически. Но по факту даже без инженерных изысков двадцать один узел у него был, и потому он уверенно обошел флагмана и встал в голове колонны. Все правильно, если что, у него будет лишний шанс уйти.

И Севастьяненко, и Иванов хорошо представляли себе, что произойдет, если британцы их настигнут. У них на двоих две восьмидюймовки, полдюжины шестидюймовых и четырнадцать стадвадцатимиллиметровых орудий, причем стоящие на «Хай-Чи» десять стадвадцатимиллиметровых орудий имели длину ствола всего сорок пять калибров и, соответственно, паршивенькую баллистику. Мелочь калибра пятьдесят семь, сорок семь и тридцать семь миллиметров не стоило даже учитывать. На броненосном крейсере противника имелось два орудия калибром двести тридцать четыре миллиметра, дюжина шестидюймовок, несколько уступавших аналогам, установленным на «американце» и все та же мелочь. По огневой мощи он крыл оба русских корабля, как бог черепаху. Плюс мощный, до шести дюймов, броневой пояс, которого у элсвикских крейсеров попросту не имелось. Да и палуба их была, по чести говоря, забронирована так себе, особенно на «Хай-Чи», где толщина ее составляла несерьезные тридцать семь миллиметров. Словом, поединок грозил русским кораблям уничтожением с минимальными шансами нанести противнику серьезные повреждения.

Гонка шла не то чтобы азартно — скорее, упорно, обеим сторонам не хотелось уступать. Русским потому, что для них это означало плен или гибель в бою, у британцев же взыграл гонор. Да и «Нью-Орлеан» они смогли идентифицировать быстро, а там уж сложили два и два. То есть, разумеется, вряд ли что-то поняли, но то, что крейсер очень желательно догнать, хотя бы для того, чтобы задать вопросы его командиру, сообразили моментально. А характер у жителей коварного Альбиона упертый, как у их любимых бульдогов, и в жертву они вцепились намертво. Клубы дыма над трубами поднимались, казалось, до самого неба, и кованные форштевни вспарывали воду не хуже гигантских плугов. И сейчас командирам крейсеров что с той, что с другой стороны оставалось лишь проклинать эти самые форштевни с таранами. Реликты минувших эпох, в последний раз успешно примененные австрийцами при Лиссе почти сорок лет назад, они съедали у кораблей по нескольку узлов хода. А таранам на проклятия было плевать…

Правда, часа через два после начала гонки первый запал с обеих сторон прошел. Адреналин в крови не может кипеть до бесконечности, особенно в ситуации, когда толком не можешь ничего сделать. Единственные, кто сейчас вкалывал, как проклятый, были машинные команды. Впрочем, практически все матросы так или иначе оказались задействованы в помощь кочегарам и, что характерно, без малейшего протеста — жить хотелось всем. А в остальном работающие на пределе машины и дрожащий корпус перестали восприниматься. Даже вражеский корабль, упорно висящий на хвосте, достаточно быстро превратились в обыденность, став едва ли не привычной деталью пейзажа, и воспринимался соответственно.

Севастьяненко в очередной, уже пятый или шестой раз обошел свой корабль. Просто чтобы не сидеть на месте — бездействие в буквальном смысле слова пожирало его нервы. Нельзя сказать, что он боялся, просто его натуре было противно бессилие, да и привычки убегать лейтенант не имел. Увы, сейчас от него мало что зависело.

Правда, и сетовать на судьбу не стоило. Пока что все шло вполне терпимо. Вцепившийся в хвост их маленькой эскадре английский броненосный крейсер не отставал, но и догнать русские корабли был не в состоянии. Машины пока что работали вполне нормально, да и топлива хватало. То же и со вторым кораблем, Иванов буквально только что передал информацию о состоянии своего корабля. У него даже лучше — не требовалось насиловать машины, «Хай-Чи» и без того держал ход уверенно. Имелись хорошие шансы дотянуть до темноты, а уж там — куда кривая вывезет. Как минимум, появится неплохой шанс оторваться, ведь в темноте британцы смогут охотиться на них, имея в качестве приметы лишь искры, вылетающие из труб русских крейсеров. Не слишком-то надежный ориентир, особенно если немного снизить ход. А найдет — еще неизвестно, кому придется хуже. Ночной бой — лотерея, здесь не все и не всегда решают калибр орудий, броня или даже выучка экипажа. Ночью удача способна легко перевесить все это. И нарваться на выпущенную в упор мину британский капитан вряд ли захочет. Скорее всего, он прекратит преследование, ну а нет… Что же, варианты действий Севастьяненко уже прокручивал в голове, и выбор пока не сделал, но большинство из них обещали неплохие шансы на успех.

А вообще, если честно, связываться с британским крейсером лейтенанту не хотелось. Он, конечно, плевать-то хотел и на британцев, и на то, что они будут оскорблены, однако и дураком Севастьяненко не был. Ночной бой и впрямь лотерея, и как Кресси имеет шанс нарваться на русскую торпеду, так и любой из русских кораблей рискует словить в борт начиненную взрывчаткой дуру калибром в девять с лишним дюймов. А там уж как повезет, иной раз и одного такого снаряда может хватить, чтобы отправить легкий крейсер на дно или, как вариант, нанести ему повреждения, которые не устранят даже левши с «Херсона». Притом, что размен британского крейсера на любой из его кораблей для русских чертовски невыгоден. Это у островитян «у короля много», а у Эссена пока слишком мало, и потеря даже одного полноценного крейсера усложнит действия против остающейся противником номер один Японии. Так что лучше бы британец отвернул. Для всех лучше.

Не отвернул. Даже когда, спустя еще полтора часа гонки, начал медленно, но неуклонно отставать. Очевидно, машины легких крейсеров оказались чуть надежнее или масло, которое не жалея лили на подшипники, лучше охлаждено, а может статься, просто кочегары на британце вымотались раньше своих русских (и, частично, американских) коллег. Севастьяненко рискнул сунуться в машинное отделение всего один раз — и выскочил на палубу, как ошпаренный. Там, под броней, со всех сторон прикрытое угольными ямами, дающими неплохую защиту, располагалось самое защищенное место корабля. И сейчас там царил ад. Температура в машинном отделении поднялась настолько, что и русские бани, и финские сауны на этом фоне смотрелись жалкими неудачниками. Более того, в бане неспешно паришься, отдыхая душой и телом. В машинном же отделении покрытые толстым слоем едкой черной пыли и оттого неотличимые от чертей люди работали, да так, что оставалось лишь удивляться пределам их сил и выносливости. И машины крейсера исправно стучали, превращая огонь и пар в обороты винтов, уверенно толкающих вперед стальную громаду в четыре с лишним тысячи тонн водоизмещением. А может статься, дело тут было не в каких-то особых качествах людей, а просто в том, что все они понимали расклады и очень хотели жить. Ну, и в том, что все же их периодически подменяли, а на британском корабле — вряд ли. Не было там столь могучего стимула, да и вообще, каждый должен заниматься своим делом. Все это так, но пока что британец отставал.

И все же на душе Севастьяненко по-прежнему было неспокойно. Почему? Да просто он не мог понять командира вражеского корабля. Видит, что отстает, но упорно продолжает преследование. Только ведь британцы — не фанатики. Упорные и храбрые люди и отличные моряки, но — не фанатики. А раз так, постараются догнать, но, убедившись, что дело это бесперспективное, отстанут. Но этот чертов крейсер упорно продолжает гонку. Почему? Может, у командира кто-то из родственников погиб во время событий в Вейхайвее? А может, просто надеются, что рано или поздно у беглецов сдадут машины? Нет ответа, и остается лишь продолжать гонку, выжимая последнее из машин и стараясь держать корабли на курсе как можно ровнее, спрямляя его насколько возможно и не давая противнику отыграть на их невольном рыскании даже метра.

Размышления молодого офицера прервал осторожно поднявшийся на мостик кок — худощавый сорокалетний мужик с широким добродушным лицом и окающим говором.

— Вашбродь, может, пообедаете? А то ведь нехорошо это…

Ну, коку позволялись некоторые вольности, очень уж хорошо готовил. К тому же Севастьяненко и впрямь не ел с самого утра, и кишки при одной мысли о еде издали громкое одобрительное урчание. Лейтенант вздохнул и ответил:

— Хорошо, неси сюда. И про остальных не забудь…

Будь на мостике кто-то из «старых» офицеров, непременно скривился бы, но Севастьяненко, вчерашний мичман и миноносник, смотрел на жизнь проще. Буквально через десять минут все, включая сигнальщиков, наворачивали аппетитно пахнущие макароны с мясом. Тяжелее всех приходилось рулевому, отчаянно ловящему носом вкусные запахи, но и его подменили, чтобы мог поесть. Но, к сожалению, возможности хоть немного расслабиться на сытый желудок у командира «Нью-Орлеана» так и не появилось. Едва он закончил с трапезой и с удовольствием отхлебнул дегтярно-черного, хотя и успевшего немного остыть чая, как появился один из матросов, в задачу которого входила охрана утреннего гостя.

— Вашбродь. Там этот… сухопутный вас срочно просит.

— Ну, просит значит просит, — лейтенант вздохнул. — Его право просить, мое дело прийти. Или не прийти. Освобожусь — тогда.

Не то чтобы Севастьяненко был сейчас очень занят, ситуация не требовала его непосредственного присутствия. Просто разведчик, положа руку на сердце, выбрал при их первом разговоре неверный тон. Не стоит обращаться снисходительно к первому после бога, и молодость командира крейсера только усугубила ситуацию. То, что человек постарше, возможно, пропустил бы мимо ушей, или хотя бы заставил себя не обращать внимания на неподобающее поведение гостя, молодого, самолюбивого и, вдобавок, привыкшего чувствовать вкус побед офицера обидело. Нет, он, естественно, этого не показал, но и торопиться сейчас намерен не был. Посидит, подождет, чай, не протухнет. И потому в каюту разведчика Севастьяненко вошел только спустя полчаса, еще раз обойдя корабль и убедившись, что все идет пока, тьфу-тьфу-тьфу, нормально.

Разведчик терпеливо ждал и при виде Севастьяненко встать не соизволил. Поинтересовался только:

— Я так понимаю, что-то случилось?

— Мелкие проблемы, — с деланной небрежностью отмахнулся лейтенант.

— То-то я и смотрю, корабль аж вибрирует. Боюсь, проблемы не такие уж и мелкие, а?

— Это — мои проблемы, и вас они не касаются, — опять же на американский манер ответил Севастьяненко. — Если вы просили меня прийти только для того, чтобы задать этот вопрос, то, простите, не смею более нарушать вашего одиночества.

— Стоп-стоп-стоп, — поднял в примирительном жесте руки разведчик. — Право же, не стоит быть таким ершистым и придираться к словам. Я понимаю, что что-то происходит, поэтому на всякий случай хочу передать вам информацию, которую планировал сообщить вашему командованию.

— Я вас внимательно слушаю, — холодно ответил лейтенант, всем своим видом показывая, что если его заставили сюда прогуляться ради ерунды, то он и сам может заставить кое-кого прогуляться. К примеру, за борт.

— Лейтенант, от нашей агентуры в Великобритании получена информация, что в ближайшее время Японии будут тайно передано четыре броненосца.

— Вот как? — саркастически изогнул бровь Севастьяненко. — Я, конечно, с вашей кухней не знаком, но полагаю, что о подобном нарушении всех писаных и неписаных международных норм будут знать максимум несколько человек на самом верху. И что-то я сомневаюсь в их желании сотрудничать с нашей разведкой.

— Такой ход мыслей лишний раз доказывает, что вы с нашей кухней и впрямь незнакомы, — голос разведчика звучал устало. — У них там куча групп, и каждая имеет собственные интересы. Что хорошо одним джентльменам, может совсем не устраивать других, и они на многое пойдут ради своих целей.

— Предположим, я вам поверил. Детали?

Слушая то, что говорил ему Петр Петрович, Севастьяненко тихо зверел. Конечно, у разведки свои правила и свои игры, но если бы этот идиот заранее сообщил ему, какие сведения имеет в своей излишне осведомленной голове, его крейсера сейчас на всех парах шли бы к базе, а не удирали от британского корабля. Однако додумать эту мысль он не успел.

— Вашбродь! — в каюту, буквально отшвырнув часового, вломился сигнальщик, один из тех, что еще недавно вместе с лейтенантом отдавал должное походной кулинарии. — Там вас старший офицер на мостик требуют. Говорят, срочно…

Когда лейтенант вихрем взлетел на мостик, ему даже не дали задать вопрос. Просто сунули в руки бинокль и ткнули пальцем. «Хай-Чи» как раз немного принял вправо, открывая панораму, и прямо по курсу Севестьяненко увидел два крупных военных корабля, неспешно разворачивающихся им навстречу. Что это за корабли, определить было сложно, но чувствовали они себя явно уверенно — стало быть, или британцы, или японцы. Так вот, куда гнал их броненосный крейсер упорно пыхтящий за кормой. Русские сами сунули голову в ловушку, и она аккуратно захлопнулась.

Япония, это же время

Флот — это не корабли. Точнее, это не только корабли. И даже не только корабли и люди, что на них служат. Флот — это нечто большее, невероятно сложное во всех планах бытия, впитавшее в себя и технику, и людей, и традиции, и готовность к самопожертвованию, и умение со всем этим управляться, и еще многое, многое другое. Сейчас адмирал Того, которому предстояло фактически заново создать флот, красу и гордость империи, понимал это как нельзя более.

Пожалуй, создавать его с нуля было даже проще. Тогда они не имели собственного опыта, собственных традиций… Да что там, они не имели даже людей, способных понять, что именно создают. В такой ситуации самым простым и, наверное, самым правильным было принимать на веру слова британцев, лучшей морской нации в мире, и слепо копировать их действия. Так они, в принципе, и поступили — и смогли быстро создать флот, может быть, не самый лучший, но вполне боеспособный. Тогда они оказались правы…

Того очень хорошо помнил слова, сказанные ему как-то Камимурой. Флот без традиций — ничто. Китайцы, помнится, начали создавать свой флот одновременно со Страной Восходящего Солнца. Они закупили корабли — больше и лучше, чем у Японии. Они подготовили офицеров и матросов, пусть не блестяще, но все же… Но то, что флоту нужны традиции тех, кто создавал эти корабли, они так и не смогли понять. И то, что попытки привязать те из них, которые были у Китая, к новым кораблям, обречены на провал, тоже не поняли. Ведь что было у огромной континентальной империи? Да, можно сказать, ничего. Когда-то предки нынешних китайцев бороздили моря, намного обгоняя европейцев, но времена те по дурости правителей страны давно канули в лету. Что было — позабыли или переврали, нового не создали, а принимать знания и умения тех, кто знал проданные Китаю броненосцы до последней заклепки, посчитали зазорным. Вот и получили… набор людей и кораблей вместо флота. И в том, что они победят, японские офицеры тогда не сомневались. Созданный их общими трудами организм оказался закономерно сильнее китайского непонятно чего, и потуги, не всегда, кстати, бездарные, адмиралов Поднебесной сделать хоть что-нибудь разбивались о простую истину: армия всегда сильнее одиночек, строй — толпы, а дисциплина — храбрости. И то, что герой сильнее солдата, не отменяет того факта, что армия солдат легко побьет армию героев. Тем более что у китайцев и с героями всегда были проблемы.

Сейчас адмиралу Того приходилось решать задачу куда более сложную, чем в те, ставшие даже для него самого, непосредственного участника событий, полулегендарными времена. Тогда можно было бездумно (ну, почти бездумно) копировать учителей… Знали бы те западные варвары, как коробило самураев от самой необходимости признавать их учителями. Тогда можно было допускать ошибки — никто не ждал от лихой молодежи, что она во всем окажется идеальной. А главное, тогда было время. Время для спокойного освоения техники, для обучения людей, для собственного обучения, в конце концов.

Ныне же все было с точностью до наоборот. Копировать… А кого? Британцев? А с какой радости? Даже если умолчать о том, что британский флот не воевал уже пол века — не считать же за войну небрежное пинание китайцев несколько лет назад, тем более, все там отметились — так ведь и японский флот все это время не стоял на месте. У него появились собственные традиции и собственный опыт. Причем, в значительной степени, опыт боевой. Право на ошибку? Сейчас война, господа, и ошибки — недопустимая роскошь. Время? Откуда его взять, вы скажите, если русские смирно сидеть не собираются? Не далее как вчера из Порт-Артура вышел крейсер «Баян». До того корабль был изрядно поврежден во время бомбардировки города с суши, и даже в последнем сражении не участвовал, однако сейчас Порт-Артур почти не обстреливали. Нечем было обстреливать — у осаждающих почти не осталось снарядов, да и патронов не хватало, а подвезти их, когда противник окончательно перехватил инициативу на море, стало весьма затруднительно. И ведь упускать ее они не собираются, демонстративный удар по Токио весьма наглядный тому пример. Правительство стоит на ушах и готовится к массовой сэппуке. Туда им и дорога, если честно, не всем, конечно, но многим, однако ситуацию это не исправит. Тем более, когда из Владивостока снова показали нос русские крейсера. Далеко, правда, они не отходили, наученные горьким опытом, но и эта демонстрация напугала и так затюканных капитанов трампов до рези в желудке. И вот, результат — русские приводили эскадру в порядок, и первая ласточка в лице броненосного крейсера уже вошла в строй. Причем, судя по тому, какую скорость развивал корабль, отремонтировать его русские смогли неплохо.

«Баян», идеальный разведчик, способный легко уйти от того, кто сильнее, и отправить на дно тех, кто превосходит его в скорости, вышел в море, шуганул рискнувшие было приблизиться японские миноносцы, и неспешно приблизился к силам блокады. Поманеврировал вне зоны прицельного огня, сосчитал вымпелы… Что же, теперь русские знают, что непосредственно в районе Порт-Артура находятся всего два броненосца, а значит, как только они закончат ремонт, следует ожидать нового выхода в море, на сей раз, всеми имеющимися в наличии силами. Один раз их удалось остановить, но сейчас… Учитывая, что русские имеют еще одну эскадру, которая наверняка вмешается, шансы Того выглядели не слишком привлекательно. И, как ни крути, вся надежда оставалась на английские броненосцы.

А к ним надо было собрать и подготовить экипажи, обучить людей… А откуда их взять? Экипаж каждого «Канопуса» почти семь сотен человек. Четыре броненосца — две тысячи восемьсот, простая арифметика. Плюс на крейсера надо. Значит, минимум три с половиной, а лучше четыре тысячи подготовленных моряков.

Ладно, можно снять экипаж с «Асамы», все равно от того огрызка корабля, в который превратился недавно еще грозный броненосный крейсер, нет никакого толку. Даже с учетом серьезных потерь, понесенных в том бою экипажем, на один броненосец людей наберется. А на остальные? Их просто нету! Значит, как ни крути, придется выдергивать часть людей из уже сложившихся, спаянных не только дисциплиной, а общей службой, чувством локтя, пролитой кровью экипажей других кораблей. И разбавлять их новобранцами. Общая боеспособность флота от получения новых кораблей, несомненно, вырастет, но возможности каждого из кораблей в отдельности гарантировано упадут. И в этом не будет вины людей, ни самих матросов, ни офицеров. Просто есть предел человеческой способности к обучению, и быстрее, чем позволит природа, результата не добиться. Ладно, можно еще обучить быстро подавать снаряды, но наводчику нужны месяцы упорных тренировок и боевые стрельбы, причем чем больше — тем лучше. А механику? И это притом, что сейчас появится дефицит в офицерских кадрах, и как его закрывать, пока неясно. Разве что унтер-офицеров продвигать на низшие и наименее ответственные должности. И, на сладкое, предстоит в экстренном порядке осваивать новые, незнакомые корабли. Правда, они британской постройки, а значит, имеют много общего с теми, что входят в состав японского флота, но все равно, даже простое освоение корабля требует времени. А уж учитывая, что корабли построены достаточно давно, и на каждом накопился целый вагон мелких проблем вроде хронически ломающегося клапана или заедающей створки люка, скорости процессу это не добавит.

А еще Того беспокоила мысль о том, что корабли надо еще как-то довести до японских портов. Британцы ясно дали понять — они хотят остаться чистенькими. Стало быть, никакого эскорта не будет, и все придется делать на свой страх и риск. Не приведи боги, дознаются русские… В общем, головной боли у адмирала все прибавлялось и прибавлялось, и конца-краю этому видно не было.

В общем, неудивительно, что до предела измотанный валом проблем адмирал отнесся к визитеру, появившемуся нежданно-негаданно, без малейшего энтузиазма. Но — деваться некуда, самурай должен соблюдать приличия даже на смертном одре. И потому генерала Аритомо он встретил, как подобает. Генштабист оценил, разумеется, но виду не подал, лишь кивнул благосклонно. Вот только чайную церемонию прервал резко, одним движением руки.

— Не стоит стараться, адмирал, я и так знаю, что как бы мы ни витееватовствали, добиться полного взаимопонимания между армией и флотом нам не удастся.

Того кивнул, соглашаясь, и с интересом посмотрел на собеседника. Разговор в такой манере был не в духе Японии в целом и генерала Аримото в частности. Тот, в свою очередь, усмехнулся:

— Давайте оставим церемонии. Они хороши, когда речь идет о мирной жизни, но сейчас стоит разговаривать в духе варваров, прямо и коротко. Вы не находите?

Адмирал лишь пожал плечами. Как варвары — значит, как варвары. Он достаточно прожил в Великобритании, чтобы уметь разговаривать, как они — по-деловому и нахраписто.

— Я вас слушаю.

— Это хорошо. Помните нашу последнюю встречу?

— Такое забудешь, — адмирал невольно поморщился. — О нас вытерли ноги.

— И будут вытирать дальше, если мы продолжим в том же духе. Пора уходить от зависимости от западных держав. И заканчивать эту войну. Желательно — победой, но и при тех результатах, что мы имеем сейчас, тоже можно. В конце концов, это наша армия стоит на земле русских, а не они высаживают десанты на наши острова.

— Что вы предлагаете?

— Сменить к демонам правительство. И любого, кто нам попытается мешать, тоже… сменить.

Ну что же, слово сказано. По сути, генштабист предлагает государственный переворот, и союз армии и флота в этом деле может оказаться решающим. Технически ничего сложного в этом нет, в стране почти не осталось войск, а те, что есть, наверняка подконтрольны заговорщикам. Вряд ли генерал пришел сюда с предложением только от своего имени, не настолько он, старый лис, верит людям. Стало быть, армейцы уже готовы, но не рискнут начать дергаться, пока флот не окажется на их стороне. Логично, в общем-то, броненосцы, случись нужда, своим главным калибром раскатают мятежников в пыль. Конечно, идя на встречу с ним, генерал рискует, но пока что это только слова, не более того, а их, как говорит слышанная как-то адмиралом русская идиома, к делу не пришьешь. И потом, Того и сам понимал — нужны перемены, пора уходить от зависимости от других. И сейчас момент для этого благоприятный. К тому же, смена правительства — повод отказаться от долгов или хотя бы отложить их выплату на длительное время. Что же, пора отвечать, пауза слишком затянулась. Того вздохнул и кивнул:

— Ваше предложение, генерал, весьма интересно…

Борт крейсера «Нью-Орлеан»

Нет, Севастьяненко не стал ругаться, хотя обстановка этому весьма способствовала, можно сказать, располагала. Во-первых, не имелось у него такой привычки, а во-вторых, он прекрасно понимал, что со своим лейтенантским (точнее даже, мичманским) словарным запасом выглядеть будет довольно жалко. Куда же ему состязаться даже с опытным боцманом, не говоря уже о таком виртуозе, как Бахирев, признанный на флоте мастер «крепкого словца». В общем, не хотелось позориться. Ну и еще один нюанс имелся — Севастьяненко было попросту не до того. Сейчас он, до боли в суставах стиснув пальцами медные трубки бинокля, лихорадочно крутил барабан фокусировки, пытаясь рассмотреть, кто нарисовался перед его кораблями. Увы, дистанция пока что была слишком велика, и бинокль позволял определить только наличие кораблей, что Севастьяненко мог сделать и невооруженным глазом — дымили они куда как изрядно. Для классификации требовалось сократить дистанцию, но уж за этим-то, как полагал командир «Нью-Орлеана», дело не станет.

Однако кое-какая польза от бинокля все же имелась. С его помощью лейтенанту удалось различить еще три или четыре дыма, теряющегося за выхлопом старших товарищей. А вот самих кораблей рассмотреть пока не удавалось, и вывод Севастьяненко был прост — что-то крупное, вернее всего, крейсера, и при них миноносцы. Хреново. Им и одних крейсеров за глаза, хотя миноносцы, случись нужда, огонь артиллерии двух тяжелых кораблей разгонит запросто.

— Отсемафорьте на «Хай-Чи», — голос лейтенанта звучал устало. Он и впрямь вдруг почувствовал себя так, словно его долго и старательно пинали ногами. — Два крейсера, три или четыре… нет, точно четыре миноносца.

Старший офицер понятливо кивнул и принялся раздавать указания, а Севастьяненко прислонился к теплой, покрытой ровными рядами заклепок броне боевой рубки, и с минуту бездумно смотрел на море. И делать ему сейчас абсолютно ничего не хотелось.

Надо отдать Севастьяненко должное, стремительный взлет не вскружил ему голову. Что на мостик его забросили случайность и удача, лейтенант понимал очень хорошо. А еще, благодаря этому пониманию, у него не родилось чувство ложной собственной значимости. Он не считал себя ни гением, ни даже просто великим моряком, и эта трезвость взглядов выручала его раз за разом, позволяя принимать решения и действовать на грани, но никогда ее не переступать. Однако сейчас на лейтенанта давило осознание собственных ошибок. Все же в том, что их столь удачно зажали, его вина. Не стоило идти параллельно берегу, надо было рвать когти в открытое море. Даже с риском того, что проклятый Кресси сумеет, воспользовавшись этим вынужденным маневром, сократить дистанцию, все равно следовало поворачивать. А сейчас уже поздно, расположившиеся впереди корабли все равно их зажмут, а потом выдавят прямо на скалы. Вот так, слева берег, спереди-справа эскадра, сзади-справа накатывается паровой каток броненосного крейсера. И что теперь делать? А переложить ответственность за принятие решения на старших по званию не получится. Старший здесь он, лейтенант Севастьяненко, и за все, что случится, отвечать ему, полной мерой. В том числе за каждую бисеринку крови своих людей, которым предстоит сражаться и умирать.

В таких расстроенных чувствах его и застал лейтенант Трамп, как раз поднявшийся на мостик. Бросив взгляд на прислонившегося к выкрашенной в камуфляжный цвет (здесь как раз пересекались шаровая и белая полосы) броне, он абсолютно верно истолковал состояние лейтенанта. Единственно, не понял причину. С легкой развязанностью, присущей многим американцам, он дружески толкнул Севастьяненко кулаком в плечо и бодро поинтересовался:

— Мандражируешь перед боем, Алекс-сей?

С выговариванием русских имен у Трампа были проблемы а отчества… Ну, не стоит о грустном. Из-за этого ему, в принципе, и прощали некоторую фамильярность. Хотя, с другой стороны, он знал уже самые расхожие фразы на русском — неудивительно, если вокруг постоянно говорят именно на нем. Однако с хорошо знающим язык туманного Альбиона командиром он все же предпочитал разговаривать по английски.

Севастьяненко отклеился от железа, рывком возвращаясь в реальность, усмехнулся:

— Нет, думаю, как этого боя избежать.

— А зачем? — американец явно не понял настроя русского офицера. — До ночи дотянем, а ночью, если не отстанет, зажать его двумя кораблями и накидать ему мин. У нас три аппарата, на втором корабле — пять. Минимум три мины будут в одном залпе. Сблизиться — и пускай уворачивается, сколько влезет. Сомневаюсь, что получится. А и сумеет — повторим. Британские корабли особой прочностью не отличаются, с одного попадания не утонет, но и продолжать гонки не сможет.

— А ты вперед посмотри, — Севастьяненко, перебарывая внезапное раздражение, сунул в руки Трампу свой бинокль. — Посмотри, посмотри. А потом скажешь, что увидел.

С минуту американец рассматривал горизонт, благо «Хай-Чи» принял немного влево, и это позволило иметь лучший обзор, да и дым головного крейсера теперь не мешал. Пожевал задумчиво губами, затем с досадой мотнул головой и уже без прежнего веселья, по-русски буркнул:

— Надо же, вся кодла собралась.

— Ваш язык, Юджин, становится все богаче, — как ни странно, мелкая шпилька слегка подняла Севастьяненко настроение. — Что вы об этом думаете?

— А о чем тут думать? Вейхайвейский отряд крейсеров, скорее всего.

— Да? — лейтенант удивленно приподнял бровь. — Я еще даже не могу определить, что это за корабли.

— И мне затруднительно, — кивнул Трамп. — Но я их как раз перед вашим появлением наблюдал столько времени, что поневоле запомнил силуэты. Даже в темноте, наверное, узнаю.

В голове Севастьяненко словно защелкали шестеренки. Память, хорошенько подстегнутая опасностью, услужливо выдавала информацию. В Вейхайвее базировались пять крейсеров, два из которых, «Талбот» и «Эклипс», они с Ивановым независимо друг от друга отправили на дно. Барахло это были, а не крейсера, если честно. Что осталось?

Тот, что сзади, вернее всего, «Сатлидж», из этой серии крейсеров он единственный базировался на Вейхайвей. Стало быть, впереди «Аргонавт» и «Бонавентура». Последний, кстати, тоже отнюдь не шедевр британского кораблестроения. Тип «Астрея», спущен на воду двенадцать лет назад и десять лет в строю. В принципе, «Эклипс» со товарищи дальнейшее развитие этого проекта. Вооружение — две шестидюймовки и восемь стодвадцатимиллиметровых орудий. Есть еще малокалиберная мелочь, но сколько ее там лейтенант не помнил. Да и не волновало это его — все равно в бою от этого барахла толку ноль. Парадный ход — восемнадцать узлов, и было это показано на ходовых испытаниях. Стало быть, в настоящее время узлов шестнадцать, может, и выдаст, вряд ли больше. Бронирована только палуба, и то постольку-поскольку, броня устаревшая, гарвеевская. Любой из русских кораблей пустит это насквозь устаревшее чудо на дно и даже не поморщится. А вдвоем, учитывая, вдобавок, восьмидюймовки «Хай-Чи», и подавно.

А вот второй корабль, ежели Трамп не ошибся, орешек посерьезнее. Крейсер Его Величества «Аргонавт», тип «Диадем». Чуть больше двадцати узлов хода, шестнадцать орудий калибром шесть дюймов и куча трехдюймовок, чтобы пугать миноносцы. Чуть больше двадцати узлов, по паспорту, разумеется, реально же все зависит от состояния его машин. Кораблю, разумеется, всего четыре года с момента вступления в строй, но и здесь не метрополия. Неизвестно, насколько хорошо в Вейхайвее обстояли дела с техническим обслуживанием. Секунду подумав, Севастьяненко решил исходить из худшего варианта, а это значило, что корабль не уступал в скорости его флагману.

Опасный противник, очень опасный. Много скорострельных орудий плюс очень приличное бронирование, скосы бронепалубы аж четыре дюйма. Неприятно — но не смертельно. Это вам не Кресси — те хоть и выросли как наследники «Диадем», но все же превосходят их по всем статьям. А с одним «Аргонавтом» можно было бы и схлестнуться, хотя, конечно, риск…

А еще миноносцы, какие — не определить. Впрочем, их-то днем можно не опасаться, крейсера просто раздавят, случись нужда, шуструю мелюзгу. И в результате имеется абсолютно несбалансированная, но все равно опасная эскадра. А помирать никому не хочется.

Очевидно, Трамп пришел к тем же выводам. Вздохнув, он поинтересовался:

— Алексей, — на этот раз он смог выговорить имя Севастьяненко без акцента. — Если вы не против, я возьму на себя командование главным калибром. Все же на корабле служу давно, и освоил его артиллерию получше ваших… парапорсчиков.

— Вы ведь не хотели воевать, — усмехнулся Севастьяненко, в глубине души радуясь. Все же артиллеристы у него были выше всяких похвал, но стрелять из орудия и управлять огнем корабля совсем разные вещи. — Как же ваши принципы?

— Сдаваться вы все равно не будете — не тот народ, — Трамп говорил очень спокойно, чуть задумчиво. — Стало быть, нам предстоит бой. Английским снарядам все равно, кто перед ними, да и на мои принципы ему плевать. Честно говоря, абсолютно не хочется умирать из-за того, что по собственной дурости позволил противнику безнаказанно стрелять в свой корабль.

— Логично, — кивнул лейтенант. — Хорошо, принимайте орудия. И да поможет нам Бог…

— С какой дистанции планируешь начинать? — уже совсем другим, деловым тоном поинтересовался американец. — Имей в виду, издали наши снаряды броню «Аргонавта» вряд ли возьмут.

— Сам знаю, — досадливо поморщился Севастьяненко. — Но тут уж не от меня зависит. Откроем огонь с дистанции, на которой решит начать бой противник.

— Да? А если мы его немного запутаем? Возможно, тогда удастся подойти ближе и испытать наши калибры на выгодных для нас дистанциях. И, если повезет, ударить первыми.

— Как ты себе это представляешь?

— Да очень просто.

Идея Трампа действительно отличалась редкой простотой и такой же редкой беспринципностью. После того, как он ее в двух словах объяснил, Севастьяненко оставалось только головой покрутить.

— И ты называешь меня пиратом… Кто из нас пират — это еще посмотреть надо.

— С кем поведешься, — усмехнулся Трамп.

— Не вали с больной головы на здоровую, — отмахнулся Севастьяненко, подзывая старшего офицера. — И вообще, иди к своим игрушкам. И без приказа огня не открывать!

Спустя полчаса британские моряки были весьма удивлены, рассмотрев на головном корабле китайский флаг. Но еще более удивил их такой же флаг над вторым кораблем. А ведь они смогли, несмотря на то, что крейсера приближались к ним под не самыми удобными для опознания углами, идентифицировать оба корабля. И, надо сказать, что сделали это британцы без малейших проблем, даже не заглядывая в справочники. Ничего удивительного, кстати. Британские офицеры часто не могли похвастаться талантом, древность рода у них ценилась куда сильнее. Опять же, личные связи играли в их назначениях далеко не последнюю роль. Все так, но профессионалами они были отменными. Все же морская нация с уходящими далеко вглубь веков традициями и, вдобавок, опыт. Его, как известно, не пропьешь, а в море британские корабли находились подолгу, и, соответственно, все, от командира до последнего матроса, поневоле успевали научиться многому, а уж знать всех, с кем можно столкнуться в этих водах, офицерам сам бог велел. Правда, элсвикских крейсеров здесь болталось немало, фирма Армстронга продавала их направо и налево, не слишком-то интересуясь, кто и для каких целей намерен использовать эти корабли, но все же отличить один от другого было вполне реально, и британцы с этим справились.

Китайский флаг над «Хай-Чи» их совершенно не удивил. Под чьим еще, спрашивается, флагом должен ходить китайский корабль? Поведение его, кстати, тоже вписывалось в его национальную принадлежность. Какие бойцы из китайцев ни для кого не было секретом, и их воинские таланты вызывали у окружающих приступы здорового смеха. При малейшей угрозе, даже не убедившись, насколько она реальна, сделали ноги. Китайцы…

Вопросы у британских офицеров вызывал второй крейсер. Уж кого-кого, а этот корабль они не раз видели вживую, и проблем с опознанием не возникало в принципе. И что он, спрашивается, делает в этих водах, да еще под китайским флагом? Притом что сам уход корабля из пылающего Вейхайвея и его последующее исчезновение сами по себе выглядели подозрительно. Поэтому холостой выстрел бакового орудия «Бонавентуры» и целая россыпь сигнальных флагов, взмывших над палубой крейсера, весьма недвусмысленно дали понять, что китайским кораблям следует немедленно лечь в дрейф и принять на борт досмотровые группы британцев. Нарушение морского права, разумеется, причем вопиющее, но британцы любые правила соблюдали лишь до того момента, пока они были им выгодны. Сейчас же, как они считали, можно не церемониться, и, в общем-то, были правы. Захоти они — и огонь бы открыли запросто. Однако все тот же китайский флаг показывал, что нет смысла торопиться и напрягаться, и если ситуация всплывет в желтой прессе (а репортеры — они такие, из любой мухи слона раздуют), то полученные от уничтожения китайских кораблей сомнительные дивиденды вряд ли перекроют ущерб от скандала.

«Китайские» крейсера поступили вполне ожидаемо — сбросили ход до экономичных десяти узлов и спокойно пошли на сближение. Все правильно, не стоит напрягать владычицу морей, сами подойдут, не баре. На мостике «Нью-Орлеана» Севастьяненко едва не сгрыз себе ногти по локоть, гадая, не подоспеет ли «Сатлидж» раньше, чем они успеют совершить задуманное, но на броненосном крейсере, очевидно, решили не насиловать и без того уставшие машины. Какой смысл, если преследуемые и сами сбрасывают ход? К тому же, на «Сатлидже», наконец, тоже рассмотрели флаги, и сделали выводы, в точности совпадающие с мнением своих коллег. И тем самым британцы подарили русским лишние минуты в тот момент, когда они были просто на вес золота.

Наглость британцев и ложное чувство непобедимости, порожденное тремя столетиями господства их флота практически на всех морях, сыграли с ними злую шутку. Зачехленные орудия крейсеров и толпящиеся на палубах матросы, спешно обряженные кто во что и превратившиеся в пеструю толпу (а именно на нее, по мнению любого уважающего себя европейца, и должны походить китайские матросы) уверили их, что никакого сопротивления не ожидается. В результате хотя орудия и оставались наведены на головной крейсер, но артиллеристы возле них расслабились и утратили контроль над ситуацией. А потом все завертелось с такой скоростью, что изменить ход процесса кто-либо был уже не в силах.

«Хай-Чи» приближался к британским кораблям, медленно замедляясь, и британцам оставалось лишь отпускать нелицеприятные шуточки по поводу достоинств китайских моряков. Они бы поняли еще, попытайся те прорваться, но не опасались этого — орудия британских кораблей при таких раскладах успевали разнести небронированный крейсер в клочья. Но нет, он как раз замедлялся, вот только начал это делать слишком поздно, и неудержимая сила инерции влекла его вперед. Четыре с лишним тысячи тонн водоизмещения — это не шутки, мгновенно они не останавливаются. Ясно было, что в дрейф он ляжет, уже пройдя мимо британских крейсеров, а пока, из-за неудачного поворота, «Хай-Чи» несло прямехонько на «Аргонавта». Чтобы избежать столкновения, китайцы приняли чуть левее, и теперь их крейсер проходил как раз между двумя британскими. «Нью-Орлеан» начал сбрасывать ход чуть раньше, и ясно было, что он остановится кабельтовых в трех от британцев, а головной продолжал идти вперед. Вахтенный офицер «Аргонавта» еще успел удивиться тому, что китайцы не дадут задний ход, чтобы окончательно сбросить ход, когда на «Бонавентуре» внезапно загремели выстрелы, и в следующий миг за кормой «Хай-Чи» вспух бурун от набирающих обороты винтов. Игра началась.

Позже выяснилось, что на «Бонавентуре» успели заметить пуск с «Хай-Чи» двух мин. Отреагировали британские моряки с похвальной расторопностью, открыв огонь из всего, что могло достать до вражеского крейсера и начав маневр уклонения. Однако если с первым все обстояло как надо, благо орудия уже были развернуты в сторону цели, а дистанция в два с половиной кабельтова не позволяла промахнуться, то с разворотом дело как-то не заладилось. Развернуть, да и просто сдвинуть с места лежащий в дрейфе корабль водоизмещением больше, чем у «Хай-Чи», а машиной оснащенный в полтора раза менее мощной, не так-то просто. В результате обе мины попали в цель и, что главное, обе взорвались.

Две восемнадцатидюймовых мины Уайтхеда несли чуть менее шести пудов взрывчатки, но силы взрыва первой хватило, чтобы подбросить корму «Бонавентуры» над водой. У британского крейсера «с мясом» вырвало левый винт, в клочья изорвало перо руля, а массивный стальной баллер согнуло под невиданным углом. Но все это было мелочи, главное — жуткого вида дыра, в которую с ревом устремилось море.

Британские корабли не отличались особой прочностью, но все же одной, пускай и серьезной пробоины, крейсеру может оказаться недостаточно. Вода упрется в сталь переборок, и если команда не потеряет голову и сработает четко, то корабль сможет удержаться на плаву и даже продолжить бой. Ну или, как минимум, тонуть будет довольно долго. Но тут вмешалась удача русских — второй взрыв оказался не столь впечатляющ, как первый, но куска борта крейсер лишился, заскрипел и стал медленно изгибаться, словно задетый лопатой червяк. взрывом, помимо прочего, серьезно повредило киль, от чего корпус моментально потерял жесткость. С этого момента время жизни корабля исчислялось минутами, и второго залпа его орудия дать не успели — британские моряки были озабочены спуском шлюпок и попытками спастись, осложненными еще и тем, что стадвадцатимиллиметровые орудия «Хай-Чи» пускай и с небольшим опозданием, но открыли огонь. Впрочем, не столь уж и велико оказалось это запоздание — чехлы с орудий русские моряки сдернули с похвальной быстротой, а чтобы развернуть скорострелки много времени не требуется.

Надо сказать, британцы не остались в долгу, все же броня «Хай-Чи» была «картонная», а ниже скосов бронепалубы его борта и вовсе не несли иной защиты, кроме угольных ям. Промахнуться на такой дистанции оказалось практически невозможно, и из четырех стадвадцатимиллиметровых и двух шестидюймовых снарядов, выпущенных из орудий «Бонавентуры», в цель не попал только один. Пройдя впритирку над палубой крейсера (кое-кто из матросов позже на полном серьезе утверждал, что от ветра, поднятого им, у них волосы дыбом встали), он хлопнул где-то в море, едва не угодив по пути в борт «Аргонавта». Еще два снаряда вспухли огненными кляксами на борту русского корабля, проделав внушительные, но не опасные пробоины высоко над уровнем ватерлинии, остальные же нанесли ущерб посерьезнее. Шестидюймовый угодил аккурат в только что разряженный минный аппарат, полностью его разрушив и кровавыми брызгами размазав весь расчет по искореженным переборкам. Следующим взрывом снесло за борт сорокасемимиллиметровое орудие, а последний снаряд угодил точнехонько в паровой катер, разнеся его на мелкие щепки. Словом, неприятно, но при этом не смертельно, тем более что с опозданием в несколько секунд к бою подключился «Аргонавт», и русским сразу же стало не до дырок с левого борта.

Аргонавт был и мощнее, и лучше вооружен, чем жадно глотающий воду и быстро оседающий «Бонавентура». А главное, уклониться от удара у «Хай-Чи» не было никакой возможности. Все же четыре тысячи тонн разгоняются отнюдь не мгновенно. Пять кабельтовых — мелочь, британским артиллеристам не требовалось даже целиться, и девять шестидюймовок обрушили на русский корабль всю свою мощь. Пять стадвадцатимиллиметровых и два восьмидюймовых орудия оказались совершенно неадекватным ответом летящему в русских граду снарядов, и единственным, пожалуй, утешением оставался тот факт, что на такой дистанции защита «Аргонавта» не выдерживала даже ударов болванок противоминного калибра. Русским оставалось только отвечать — и терпеть, благо одним-двумя залпами корабль не потопишь, а крейсер быстро набирал ход и выходил из зоны поражения. Уже третий залп британцев оказался заметно слабей двух первых — для носовых орудий «Хай-Чи» оказался в мертвой зоне. Правда, его еще попытались остановить отважно ринувшиеся на перехват миноносцы, но и они попросту не успели набрать ход. В боевой рубке крейсера лейтенант Иванов, поминутно вытирая успевшим насквозь промокнуть рукавом кровоточащий лоб (несколько осколков от близкого взрыва залетели через смотровые щели боевой рубки, и один нашел-таки свою цель, наградив лейтенанта раной, которая в будущем грозилась стать брутального вида шрамом) злобно оскалился и, отпихнув рулевого, сам довернул штурвал. Таранный форштевень крейсера со всей дури врубился в борт не успевшего уклониться миноносца и буквально разрубил его пополам. Злобно скрежетнули по бортам корабля обрывки железа, но повреждения крейсера ограничились содранной краской. Густо дымя развороченной трубой (в кормовую попал британский снаряд, но не взорвался — очевидно, преграда оказалась слишком слабой, и взрыватель не сработал, так что дело ограничилось сквозной дыркой), крейсер набирал ход, перенося огонь на уцелевшие миноносцы. Один из них взорвался через секунду — русский снаряд пробил котел и разорвался прямо внутри него. Половину корабля водоизмещением в несчастные три сотни тонн размолотило в клочья, и он ушел на дно почти вертикально прежде, чем кто-либо успел сообразить, что произошло. Два других оказались потоплены не столь впечатляюще, но не менее эффективно. Русские моряки развили бешенную, на грани технически возможной, скорострельность, понимая, что именно от этого сейчас зависит их жизнь. В результате дырок в миноносцах наделали больше, чем в голландском сыре, и то, что с них хотя бы частично успели спастись команды, можно было считать удачей британских моряков.

Пожалуй, «Хай-Чи» сейчас мог бы уйти, но бой еще только начинался. Увлеченные азартной перестрелкой с головным кораблем, британцы совершенно упустили из виду «Нью-Орлеан», чем немедленно воспользовался Севастьяненко. Его корабль затрясся от быстро выходящей на форсаж машины, и пошел вперед, быстро набирая ход. Его курс лежал почти точно вслед за головным крейсером с той лишь разницей, что пройти он должен был впритирку к борту «Аргонавта».

Впритирку — это значит впритирку, пара саженей, не более. А перед этим сокрушительным продольным залпом смести все с палубы так и не успевшего отреагировать на новую угрозу британца. И град осколков еще не успел отстучать по броне, а крейсера уже вставали борт о борт, и «Нью-Орлеан» содрогался, реверсируя машины. И бросившиеся к орудиям уцелевшие британские моряки просто не могли стрелять, поскольку на такой дистанции взрывы снарядов на вражеском корабле были не менее опасны для них самих. А с «Нью-Орлеана» уже вовсю, как заведенные, молотили по ним пулеметы и малокалиберные орудия, выкашивая любого, пытавшегося выйти на открытое место.

Менее всего британцы ожидали, что их возьмут за жабры, используя приемы, давным-давно не только признанные устаревшими, но и успешно забытые. То, что считалось нормой еще менее века назад, сейчас, как полагали, в принципе не может быть использовано. Давным-давно умерли участники последних абордажей, и никто не ожидал, что они могут возродиться в эпоху быстроходных стальных судов…

Два десятка матросов с кошками в руках, подбадривая сами себя воплями, выскочили из-за надстроек. Десять человек на носу, столько же на корме, разом метнули стальные крючья, намертво соединяя корабли. Полетели за борт кранцы, чтобы не смять металл при столкновении, и русские, не теряя времени, начали подтягивать корабли друг к другу.

Конечно, одно дело стягивать фрегаты, водоизмещение которых даже в эпоху их расцвета не превышало тысячи тонн, и совсем другое — крейсера, один из которых имел четыре, а второй целых одиннадцать тысяч тонн водоизмещения. Но корабли из совсем иной эпохи и возможности имели другие, и русские использовали их вполне умело. Глухо зарокотали лебедки, натянулись, дымясь, канаты… Половину кошек, зацепившихся за что-либо непрочное вроде лееров, вырвало моментально, однако и оставшихся хватило, чтобы подтянуть «Нью-Орлеан» к борту вражеского корабля. Они еще не успели соприкоснуться, а на палубу британца уже горохом посыпались русские матросы.

Экипаж «Аргонавта» более чем вдвое превосходил команду русского крейсера, и даже удачный огонь русских в первые минуты боя мало изменил соотношение, особенно учитывая неполный комплект людей на «Нью-Орлеане». Вот только в бою, помимо численности, играют роль и многие другие факторы. Один из главных — управление, а вот его-то у британцев сейчас и не было. Командира крейсера разорвало на куски в момент, когда шестидюймовый снаряд угодил в мостик, большая часть офицеров, находившихся на открытых местах, разделила его участь и оказалась или убита, или ранена. Те же матросы и офицеры, которые находились внизу, отрезанные друг от друга переборками, просто не могли знать, что происходит, и продолжали делать свое дело. Личного оружия не было ни у кого, что логично — зачем кочегару винтовка? Словом, в этот момент многочисленный и, без сомнения, храбрый экипаж британского крейсера представлял из себя не более чем беспорядочную и дезорганизованную толпу, совершенно не ожидавшую, что сейчас их будут убивать.

В противоположность им, русские оказались готовы к бою. В первой волне атакующих было почти две сотни человек, и на помощь им сразу же ринулись матросы из машинного отделения. Вдобавок, это были не только моряки, но и казаки, привычные к рукопашной. Да и многие из матросов участвовали в десантах и захватах транспортов, а остальные успели кое-чему научиться у тех же казаков — Севастьяненко на отдыхе не давал спуску своим людям, проводя учения регулярно. Вот и пригодилось, и пускай бой разгорелся не на песчаном пляже, а в стальных переходах чужого корабля, разница оказалась невеликая.

Люди были разбиты на группы, каждой командовал офицер, и потому управление ими сохранялось до последнего. Вдобавок, и вооружены матросы «Нью-Орлеана» оказались на совесть. Никаких тяжелых винтовок, зато у каждого револьвер, а то и два, длинные и тяжелые ножи, словом, то, что и требовалось в узких коридорах и на лестницах. Ошеломить, засыпать ливнем пуль и смять — эта мысль была донесена до каждого матроса, равно как и тот факт, что отступать им некуда. Сзади неудержимо накатывался «Сатлидж», где сообразили, что происходит что-то не то, и опять раскочегаривали котлы — густой дым от сгоревшего угля поднимался в небеса. Но сейчас большая масса крейсера мешала ему рывком набрать ход, что, опять же, давало русским несколько лишних минут. Вот только если британцы все же успеют, все пойдет прахом, так что спасение было только в скорости.

Севастьяненко, выйдя на мостик, с минуту наблюдал за боем. Он сделал все, что мог, и сейчас от него уже мало что зависело. Палуба «Аргонавта» была затянута дымом, снаряды русского крейсера успели вызвать несколько пожаров, а обилие дерева (британцы еще не успели оценить русский опыт этой злосчастной войны и сообразить, чем оно может обернуться) давало богатую пищу огню. Слышался треск револьверных выстрелов, кто-то истошно вопил, не поймешь, свой или чужой — раненые кричат одинаково. Что же, раз командовать уже некем, то следовало хотя бы не отставать от своих людей в бою — авторитет пиратского капитана держится, в том числе, и на личной храбрости. Да и вообще, деятельной натуре Севастьяненко претило находиться в стороне, когда его люди сражаются.

Усмехнувшись, лейтенант вытащил из ножен палаш — память о морском корпусе, элемент парадной формы… Таскал с корабля на корабль как память, чем вызывал массу смешков от товарищей. Ну что же, как говорит Трамп, хорошо смеется тот, кто стреляет первым. Посмотрим, так ли устарела Златоустовская сталь во времена дальнобойной артиллерии. Все это Севастьяненко обдумывал уже на бегу, сжимая в правой руке клинок, а в левой неожиданно удобную рукоять тяжелого револьвера.

Надо сказать, применить оружие ему пришлось лишь дважды. В первый раз, когда на него откуда-то выскочил, раскрыв рот в беззвучном крике, весь перемазанный угольной пылью человек с огромной лопатой в руках. Шагнув в сторону и пропустив мимо себя богатырский удар, он с удивительным прежде всего для самого себя хладнокровием рубанул наискось клинком и, переступив через медленно оседающий труп (уже труп!) двинулся дальше. Второй раз он наскочил на небольшую группу своих матросов, сошедшихся врукопашную с выбравшимися откуда-то из низов британцами. Тех было раза в два больше, но после того, как им начали стрелять в спины, боевой пыл британцев разом сошел на нет, и они побросали оружие. А больше Севастьяненко не пришлось ни стрелять, ни драться. Уже позже он сообразил, что позади него неотступно следовали пятеро матросов, прикрывая излишне горячего командира от неприятностей. И это радовало — теперь лейтенант точно знал, что, случись нужда, его люди не только пойдут за ним куда угодно, но и прикроют ему спину, если надо жертвуя собой.

Пока Севастьяненко геройствовал на «Аргонавте», «Хай-Чи» развернулся по широкой дуге и аккуратно сблизился к сцепившимся кораблям. Ловко (все же Иванов был куда опытнее своего молодого напарника) пришвартовавшись к борту «Нью-Орлеана», он высадил десантную партию, но к тому моменту все уже заканчивалось. Русские могли гордиться блестяще проведенной операцией, захват британского корабля занял не более пятнадцати минут. В схватке полегло более половины его экипажа, русские отделались легче. Два десятка убитых и около полусотни раненых, часть из которых уже не сможет воевать, а некоторые не встанут никогда. Не так и много, кажется, и в то же время слишком серьезные потери для них. Впрочем, сейчас не было времени предаваться унынию — третий британский корабль приближался, и наверняка весь его экипаж, от командира до юнги, пылал сейчас жаждой мщения. И было их там почти восемьсот человек, больше, чем на обоих русских кораблях вместе взятых.

По счастью, «Сатлидж» не мог сейчас обрушить на русских свою внушительную огневую мощь. Да, его девятидюймовые орудия, швыряющий стасемидесятькилограммовые снаряды на дальность более семи с половиной миль, способны были наделать дырок в обоих русских кораблях, даже не входя в зону поражения их орудий, но то глубокая теория. На практике же для британцев дело обстояло несколько хуже. Даже если не учитывать тот факт, что на предельных дистанциях точность огня безобразно падает, имелся фактор, связывающий британцам руки. Между броненосным крейсером и русскими высился почти не уступающий «Сатлиджу» размерами корпус «Аргонавта», и попытка достать своей артиллерией наглые крейсера привела бы к тому, что британцы расстреляли бы собственный корабль.

Возможно, знай командир «Сатлиджа», что «Аргонавт» уже захвачен русскими, он приказал бы все-таки открыть огонь, и жертвы среди пленных его не остановили бы. Однако с мостика броненосного крейсера можно было различить лишь клубы густого, жирного дыма, заволакивающие палубу «Аргонавта» и постепенно закрывающие все вокруг не хуже, чем специально поставленная дымовая завеса. К тому моменту пожары на крейсере успели хорошенько разгореться, и их тушили буквально всем миром, припахав к этому богоугодному занятию даже пленных британцев. Те, правда, вначале попытались заартачиться, но им максимально доступно объяснили, что спасать их и даже просто предоставлять место на немногочисленных шлюпках пленным британцам никто не собирается. Тут своих бы спасти… В результате сейчас остатки экипажа «Аргонавта» безо всякого принуждения (ну, почти, пара выбитых зубов и синяк под глазом у особо горластого боцмана не в счет) активно заливали пламя. К счастью, оно не успело добраться ни до чего жизненно важного, и пострадал, в основном, экстерьер крейсера. Ну а дым и пар оказались неприятным, но весьма полезным в этой ситуации дополнением.

Действия командира «Сатлиджа» оказались сколь логичными, столь и непродуманными. В первую очередь он хотел понять, идет ли еще бой на борту взятого на абордаж «Аргонавта», или все уже закончилось, а потому направил свой крейсер на сближение, тем самым невольно повторяя ошибку слишком близко подпустивших противника командиров уже попавших в русскую ловушку крейсеров. В известной степени, логика в том имелась — как ему мешал вести огонь корпус «Аргонавта», так и русским крейсерам он полностью закрывал секторы обстрела. Соответственно, теоретически, противник (а с кем он столкнулся, британец уже догадывался — несмотря на то, что спустить китайские флаги никто не озаботился, все офицеры «Сатлиджа» не сомневались, что узкоглазыми здесь не пахнет, слишком уж решительно и храбро действовали крейсера) до британского корабля дотянуться не мог. Однако, как оказалось, британцы вновь ошиблись, совершив, таким образом, в этом бою все мыслимые и немыслимые ошибки.

Между тем русские времени зря не теряли. В коротком и жестоком бою захватив британский крейсер, они тут же постарались оценить его боеспособность, моментально определив, что ничего фатального с «Аргонавтом» не произошло. Все же бить старались по палубам, и потому серьезных повреждений корпуса избежать удалось. В клочья изорванные небронированные надстройки, выгоревший командирский салон и разбитая посуда в кают-компании — это, разумеется, неприятно, но отнюдь не смертельно. Пара сбитых шестидюймовок и потери в противоминном калибре — это уже хуже, но серьезного урона боевым возможностям большого, втрое больше русских, крейсеру, несущему соответствующее вооружение, это не наносило. Вот если бы шальной снаряд влетел в минный аппарат (а все три восемнадцатидюймовых аппарата британцы, что характерно, зарядили), то и разрушения могли оказаться соответствующими. Правда, само такое попадание выглядело бы как отчаянная удача, но, технически, ничего совсем уж невероятного в нем не было бы, особенно при стрельбе в упор.

Теоретически крейсер уже сейчас можно было использовать в бою. Орудия на нем были тех же систем, что и на русских кораблях (благо все они строились в Британии), и у Севастьяненко хватало людей для их обслуживания. Снять их хотя бы с того же противоминного калибра своих крейсеров, все равно в бою от них толку мало. Конечно, баллистика шестидюймовок совсем иная, чем у семидесятипяти- и сорокасемимиллиметровых орудий, но при стрельбе практически в упор особой разницы нет, хоть по стволу наводись. И даже если не удастся пробить броневой пояс «Сатлиджа», дырок в нем можно наделать изрядно, перевесив его калибры количеством орудий на трех крейсерах и засыпав противника шестидюймовыми снарядами. Да и то сказать, дистанция минимальная, может, и броню при некоторой удаче проломить удастся.

Однако Севастьяненко сыграл иначе, фактически повторив ход начала боя. На «Аргонавте», как и на других крейсерах той эпохи, стояли минные аппараты. Три штуки — по одному на каждый борт и один в носовой части. Кстати, тоже аналогичные установленным на «Нью-Орлеане» и «Хай-Чи». Как показала практика, не слишком эффективное в бою крупных кораблей оружие, но сейчас и в упор… Словом, выстрел на «Сатлидже» увидеть еще успели, а вот уклониться — уже никак.

Столб воды, поднявшийся выше мачт крейсера (а они были отнюдь не маленькими), выглядел скорее эффектно, чем эффективно. Так уж распорядились звезды, что большая часть энергии взрыва, способного вырвать у крейсера значительную часть борта, ушла на взбаламучивание воды и распугивание и без того уже взволнованной рыбы. Но и той доли, сто пришлась на «Сатлидж», хватило с лихвой.

Британские моряки, готовясь к бою с крейсерами, все сделали как надо, их русским коллегам не потребовалось даже менять заглубление. Восемнадцатидюймовая самодвижущаяся мина ткнулась в носовую часть броненосного крейсера под бронепояс, аккурат в четырех метрах ниже уровня воды. Из-за не совсем удачно сработавшего заряда пробоина вышла не очень крупная, но тут вмешался еще один фактор, а именно особенности конструкции британских кораблей. Дело в том, что корабли, сошедшие с верфей этого считающегося самым развитым, особенно в области всего, связанного с мореплаванием, островного государства, на проверку часто оказывались весьма хлипкими, крайне негативно перенося любые подводные повреждения. От одной-единственной пробоины в истории, которой здесь уже было не суждено состояться, порой тонули даже линейные великаны, как это случилось с дредноутом «Одейшес», подорвавшемся на мине и отправившемся на дно практически у своих берегов. А три систершипа «Сатлиджа», «Кресси», «Абукир» и «Хог», отправились на дно после атаки старой подводной лодки. При этом для двух из этих крейсеров хватило всего по одному попаданию торпеды. Более легкие корабли, неплохо перенося многочисленные повреждения в надводной части, и вовсе не имели шансов уцелеть, получив даже сравнительно небольшие пробоины ниже ватерлинии, чему способствовали и порочно-недодуманная конструкция переборок, и, зачастую, слабая выучка экипажей.

Скорее всего, подобная судьба ожидала и «Сатлидж». Во всяком случае, Севастьяненко надеялся именно на такой расклад — слабая живучесть британских кораблей уже давно не являлась секретом для русских. Однако, так уж получилось, что на ходу придуманный американцем и творчески, но в спешке переработанный русскими план имел слишком много допущений и не обладал даже минимальным запасом прочности. Пока что все складывалось на редкость удачно, однако сейчас расклады оказались чуточку иными.

Пробоина оказалась не столь уж и велика, но в момент, когда машины крейсера работали на «полный вперед», стараясь разогнать его и вывести из под удара, и этого хватило. Поток воды, буквально впрессованный через нее в отсеки, разливался широкой, сметающей все на своем пути мутной струей. Британские матросы замешкались, и это привело к обширным затоплениям. Тем не менее, им удалось задраить отсек, при этом несколько моряков, не успевших выбраться из него, остались там навсегда. В результате крейсер остался-таки на плаву, но при этом осел по самые клюзы с почти тридцатиградусным креном на правый борт. А главное, переборка выгибалась под напором океана не хуже паруса, и командиру «Сатлиджа» оставалось лишь отдать приказ остановить машины. В противном случае существовала реальная опасность гибели корабля. Стоит переборкам не выдержать — и крейсер моментально нырнет под воду, как это уже случилось с броненосцем «Виктория» одиннадцать лет назад. В свете этого распоряжение выглядело правильным, но оставляло крейсер без хода под прицелом русских артиллеристов.

«Сатлидж» успел сделать один выстрел из кормовой башни главного калибра, прошедший, к счастью, мимо цели, и открыть огонь из шестидюймовых орудий. Правда, сделав буквально пару залпов, британцам пришлось задробить стрельбу — при быстро нарастающем крене и на циркуляции даже с малой дистанции из утопленных в сталь бортовых казематов шестидюймовок попадать в цель становилось проблематично. Все же двухъярусное расположение орудий — откровенно неудачное решение. Часть казематов пришлось спешно задраивать, иначе их попросту залило бы водой, а остальные стволы смотрели во все стороны под нелепыми углами. Плюс к тому возникли серьезные опасения, что сделай кормовая башня еще один выстрел — и от сотрясений переборки, которые сейчас спешно подкреплялись экипажем, попросту сдадут сдадут. К тому же открыли огонь и орудия «Аргонавта». Крейсер стоял на месте, благодаря чему условия стрельбы оказались полигонными, и на палубе «Сатлиджа» сразу же стало неуютно. Впрочем, как только прекратили стрелять британцы, прекратили бить и по ним. На этом этапе в «Аргонавта» попали два снаряда, оба без серьезных последствий.

С мостика британского крейсера его командир, офицер и джентльмен, с невозмутимостью, достойной лучшего применения, рассматривал корабли врага (а он сейчас видел все три крейсера, хотя бы частично) и гадал, что будет дальше. Учитывая бедственность положения его корабля, ставшую фактически бесполезной артиллерию и численный перевес противника, мысли были мрачными, а наклоненный под нелепым углом мостик, из-за чего находившимся на нем приходилось то и дело прикладывать серьезные усилия, чтобы не упасть, душевному равновесию отнюдь не способствовал. И вряд ли британца успокоило бы, знай он, что с противоположной стороны прицела точно так же не знают, что делать дальше.

На мостике «Аргонавта» два лейтенанта, Севастьяненко и перебравшийся сюда Иванов, размышляли над тем, как поступить с британским кораблем. Самое простое и очевидное решение — дать отмашку артиллеристам и разнести броненосный крейсер к чертям. Учитывая, что «Сатлидж» едва держится на воде, добить его было бы достаточно просто. Как вариант, задействовать восьмидюймовые орудия «Хай-Чи», благо они остались неповрежденными. Пары хороших попаданий должно хватить. Другим простым выходом им виделась минная атака — на крейсерах хватало неразряженных аппаратов, а «Сатлиджу» хватило бы сейчас и одной хорошей плюхи.

Однако против таких решений возражала хозяйственная натура Севастьяненко. Что он видел перед собой? Лишившийся боеспособности корабль, битком набитый людьми, который можно было бы в кратчайшие сроки восстановить. Разумеется, если удастся дотащить его до базы. На британских моряков успевшему за последнее время привыкнуть к реалиям войны лейтенанту было, откровенно говоря, наплевать, но броненосный крейсер, который сам просится в руки, ему стало жалко до слез. Иванов рассуждал примерно так же, отлично понимая, что второй такой шанс им вряд ли представится. Так что решение — захватывать — отцы-командиры приняли единогласно. Оставался лишь самый животрепещущий вопрос: как все это организовать?

Размышлял Севастьяненко в свойственной ему манере недолго. Рубанув воздух ладонью, он распорядился спустить шлюпку и заявил, что сам поедет на переговоры с британцами. Иванов возмутился было, но Севастьяненко лишь заявил, что, во-первых, командовать их группой назначен он, а во-вторых, что раз его идея — ему и рисковать. Крыть Иванову было нечем, и он лишь рукой махнул. Будучи человеком независтливым и отдавая должное способностям товарища, он не стал мысленно желать ему свернуть шею. В конце концов, именно удача Севастьяненко позволила ему встать на мостик собственного крейсера. Конечно, он старше, да и по времени производства в чин превосходит вчерашнего мичмана, однако сдерживать амбиции Иванова научило не слишком удачное командование «Херсоном», а потому раз уж Эссен назначил командиром Севастьяненко, значит, адмирал ему доверяет. А доверие Эссена, которого на эскадре уважали, значило очень многое.

Примерно через час Севастьяненко направился к «Сатлиджу». Вместо шлюпки, правда, он взял паровой катер, обнаруженный на «Аргонавте» и не получивший повреждений во время боя. Время ушло, в основном, на разведение паров, но лейтенант не торопился. Во-первых, он все же мандражировал немного, а во-вторых, считал, что лучше дать британцам время прочувствовать ситуацию. А то ведь и пальнуть могут сдуру. Зато когда поймут, что жить им, даже если их не будут топить, до первой хорошей волны, наверняка станут сговорчивее. И того, что они вызовут помощь по радио, Севастьяненко абсолютно не опасался. Обрывки антенн, пострадавших в бою, видны были даже без бинокля, так что радиостанция «Сатлиджа» разом стала бесполезной грудой проводов. В общем, время играло на русских.

Крейсер встретил парламентеров, идущих под белым флагом, настороженно. От Севастьяненко не укрылось, что стволы противоминной артиллерии неотступно следят за их крохотным суденышком. А ведь даже одного снаряда из трехдюймовки им хватит за глаза, некстати подумал лейтенант, но развивать мысль не стал. Вместо этого он поднял рупор и жестяным голосом проорал:

— Эй, на калоше! Спустите трап, или мне на вас осерчать?

Командир «Сатлиджа», наблюдавший за парламентерами с мостика, нервно поморщился. Что он видел? Да молокососа, который хамит британцам, без сомнения, самой передовой нации в мире. За такое стоило бы отдать приказ расстрелять его на месте. Однако прежде, чем он принял решение, русский офицер пошире расставил ноги — даже на небольшой волне катер изрядно валяло — и безо всякого рупора сказал:

— У вас пять минут, господа. Потом будем вас топить.

Голос его звучал негромко, но три крейсера за спиной добавляли каждому слову лейтенанта изрядную долю весомости. К тому же, его слышал не только командир британского крейсера, но и некоторые матросы. Новость облетела все закоулки крейсера почти мгновенно, а учитывая, что на дно никто отправляться не хотел, на борту в любой момент мог вспыхнуть бунт. И командиру крейсера даже не пришлось отдавать приказа — с дробным стуком полетел вниз, разматываясь, штормтрап. Еще через пару минут лейтенант Севастьяненко уже стоял на палубе британского крейсера и, с усмешкой глядя на матросов, толпящихся вокруг, поинтересовался:

— И кто у нас здесь главный?

Кто бы только знал, чего ему стоила эта беззаботность. Как раз в момент, когда он, стоя на раскачивающейся палубе катера, ждал штормтрап, остатки адреналина покинули, наконец, кровь лейтенанта. Как на него в тот момент накатило! Поднимаясь на палубу «Сатлиджа», больше всего Севастьяненко боялся, что у него подкосятся ноги, а сейчас, выставив вперед левую ногу и выпятив челюсть, он сцепил руки за спиной не для того, чтобы довести до совершенства образ уверенного в себе наглеца, а просто скрывая таким образом дрожь пальцев. Но получилось неплохо — видать, британские моряки были достаточно напуганы, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи.

Единственное, пожалуй, что действовало на лейтенанта успокаивающе, так это напоминающая башню фигура за спиной. Костин, бывший матрос, а ныне прапорщик по адмиралтейству и, по совместительству, командир абордажной группы (если у человека лучше всего получается бить морды, грешно это не использовать) стоял, широко расставив ноги и держа руки у двух расстегнутых кобур на бедрах. Своей позой он один в один копировал поведение ковбоев из американских вестернов. Что поделаешь, прапорщик был не чужд прекрасного, и в том, оставшемся сейчас лишь в памяти мире, исправно посещал синематограф. Вот и сейчас он, надо сказать, выглядел внушительнее и колоритнее любого киногероя. Револьверы, кстати, тоже работали на образ — настоящие американские кольты, взятые среди прочих трофеев при захвате «Нью-Орлеана».

Хорошо еще, что никому не приходит в голову проверить, так ли он мастерски владеет оружием, как кажется, мимолетом подумал Севастьяненко. Как ни странно, эта мысль помогла ему немного расслабиться, хотя, казалось бы, все должно было быть наоборот. Уж кто-кто, а он знал возможности Костина не понаслышке. Прапорщик умел лихо бить морды и метко стрелял с обеих рук — не зря регулярно тренировался вместе с казаками. А вот с умением выхватывать оружие прежде, чем окружающие почувствуют неладное, дело обстояло с точностью до наоборот. Разумеется, бывают люди крупные, но притом быстрые, как кошки, но прапорщик к ним не относился. Излишняя мускулатура ему, скорее, мешала, слегка сковывая движения, и потому стрелял он, хотя и очень прилично, но не слишком быстро. Хотя тренировался, конечно, постоянно, а Трамп даже показал ему, как это делается — за свою бурную молодость Юджин успел объездить всю Америку, побывав, в том числе, и на Диком Западе. Так что оружие он выхватывал всем на зависть, и Костину до него было далеко. Но прапорщик не сдавался, что, разумеется, через какое-то время просто обязано было дать плоды. Только вот случиться это должно было очень нескоро.

Сделав успокаивающий жест и надеясь, что его мандраж никто не заметит, Севастьяненко обратил, наконец, внимание на идущего к ним высокого, сухощавого офицера. Матросы расступились перед ним, как вода под форштевнем. Остановившись в двух шагах перед лейтенантом, британец несколько секунд рассматривал его, демонстрируя как истинно британское спокойствие, так и свойственное островитянам презрение к окружающим, а затем скрипучим голосом поинтересовался:

— Вы кто такой?

— А вот это должно интересовать вас в последнюю очередь, — Севастьяненко внутренне аж перекосило. Хамство британцев выбешивало его уже давно, но это воспринималось даже как-то привычно. Однако когда этот кретин начинает изображать из себя властителя мира, стоя на палубе тонущего корабля, да еще и под прицелом орудий — это, знаете ли, уже наглость. Как ни странно, возмущение помогло справиться с нервами, и дальше лейтенант вел себя так, словно видел перед собой какого-нибудь туземного князька из Африки. Это оказалось неожиданно просто и моментально ему понравилось. — Для вас сейчас намного важнее уяснить для себя простую истину: конечно, вас здесь толпа, и за борт вы меня можете выкинуть моментально. Вот только я в званиях невеликих хожу, мою потерю как-нибудь переживут. Зато если мы в срок не вернемся на свой корабль, после этого с вами разговаривать уже не будут, а начнут просто топить, и волны покраснеют от крови. И пленных никто брать не будет. Ясно?

Говорил он с расчетом, что его услышат и поймут не только немногочисленные офицеры, но и толпящиеся вокруг матросы. Одно дело выполнять приказы, другое дело — точно знать, что тем самым ты подписываешь себе приговор. Нет, британцы, разумеется, храбрые солдаты, но в безнадежный бой из-за прихоти уже загнавшего их в глубокую задницу капитана они пойдут с ба-альшой неохотой. Если вообще пойдут.

— Так вы командир этой посудины, — как можно небрежнее продолжал между тем Севастьяненко, нарочито спокойно, по-хозяйски, оглядываясь. Секунду спустя он убедился, что тон выбрал правильно — привыкшие смотреть на других свысока часто теряются, когда чувствуют, что противник сильнее.

— Я, — механически ответил британец. — Капитан второго ранга…

— Оставьте, — прервал его Севастьяненко. — Как вас зовут, меня не интересует. Поскольку если мы придем к соглашению, то вскоре я вас больше не увижу, а если не придем, то мне и вовсе будет все равно, как звали еще одного покойника. Так что оставим изящные словеса до лучших времен. Ведите, капитан, нас туда, где мы сможем поговорить без помех.

В просторном капитанском салоне (ох, и пробило же лейтенанта на зависть при виде этого благолепия — на маленьком «Нью-Орлеане» все было куда проще) он по-хозяйски реквизировал бутылку мадеры, и, не мудрствуя лукаво, разлил янтарную жидкость по бокалам. Посмаковал изделие португальских виноделов, неодобрительно покосился на Костина, залившего в себя вино одним махом, и вздохнул:

— Не обращайте внимания на моего спутника, капитан. Он не блещет хорошими манерами, зато может, случись нужда, одной рукой оторвать даже самую тупую голову. Согласитесь, это тот самый случай, когда одно-единственное достоинство перевешивает целую кучу недостатков. Так что давайте сразу договоримся: разговор ведем конструктивно, а то, боюсь, он потеряет терпение. Да вы пейте, пейте…

— Кто вы? — резко спросил британец, отставляя бокал. — Вы что, с ума сошли? Вы знаете, что с вами сделают за нападение на наши корабли в наших водах?

— В ваших водах? — лейтенант искренне рассмеялся. Потом резко встал и навис над своим визави, что оказалось на удивление просто — хотя ростом британский капитан был и повыше него, зато Севастьяненко оказался заметно шире в плечах. — Это вы, уроды, решили за нами погоняться. В НАШИХ водах.

— Чего-о? — глаза британца едва не вылезли из орбит от удивления.

— Того-о, — передразнил его Севастьяненко. — Это — наши воды, и вам здесь делать нечего. А раз уж решили поиграть в героев, то я даю вам пятнадцать минут. За это время, думаю, решите, что вам предпочтительнее — сдаться или отправиться купаться. Говорят, в этих водах много акул…

— Сдаться? Вы в своем уме?

— А что? Нам пригодится ваш корабль, не откажемся и от судовой кассы. А ваши никчемные жизни, поверьте, никого не интересуют. Высадим на каком-нибудь уютном островке, их здесь много, и рано или поздно вас подберут.

— Это пиратство…

— Мнение побежденных никого не волнует, — отмахнулся Севастьяненко. — Если через пятнадцать минут ваша тряпка еще будет висеть на мачте, наши крейсера откроют огонь. И, когда будете сдаваться, даже и не думайте изобретать адскую машинку — остаток пути вы проделаете в трюме этого самого крейсера, так что в случае незапланированного инцидента на дно пойдете вместе. Надеюсь, вы все поняли, и между нами не осталось никаких недосказанностей, капитан.

Через десять минут Юнион Джек, вяло трепыхаясь на ветру, медленно, будто неохотно, пополз вниз. А еще через полчаса Иванов, принявший командование «Сатлиджем», приступил к спасательной операции. Нельзя сказать, чтобы он так уж горел желанием поменять мостик своего пускай и поврежденного в этом бою, но все-таки не собирающегося тонуть крейсера на покалеченный и еле держащийся на воде трофей, однако деваться было некуда. Из них из всех только он имел опыт командования крупнотоннажными кораблями, причем опыт достаточно солидный. Все же вести перегруженный «Херсон» вокруг всей Европы, да еще и в не самую спокойную погоду — это не вальс на паркете танцевать. Вот и пришлось Иванову тащить еще и этот воз, понимая, что дальше будет только тяжелее.

Вообще, конечно, сам по себе «Сатлидж» шансов не имел. Помимо дыры в борту, вода замкнула провода, и теперь динамо-машина крейсера нуждалась в ремонте. Обесточенные помпы встали, и сейчас вода, плещущаяся в трюме крейсера, медленно прибывала — очевидно, заявленная хвалеными британскими кораблестроителями герметичность переборок оказалась несколько преувеличена. Однако когда рядом встал другой корабль, и с него по временной линии подали ток, ситуация изменилась. После нескольких часов работы удалось откачать воду из неповрежденных отсеков и тем самым значительно спрямить крен. Это было хорошо — Иванову не хотелось заниматься контрзатоплением отсеков на незнакомом корабле, слишком легко можно перестараться и вместо спрямления вовсе перевернуть крейсер. Одновременно с откачкой к пробоине подвели пластырь из нескольких слоев брезента. Повезло, что дыра оказалась не особенно крупной, но все равно матросы, которым пришлось нырять в холодную воду, высказывали свое мнение об этой работе исключительно матерно. Тем не менее, промучившись всю ночь и половину следующего дня, удалось не только наложить пластырь и откачать воду, но и заделать пробоину деревянными щитами, а также импровизированным цементным ящиком. И, как оказалось, вовремя — сразу пополудни ветер посвежел, и поврежденный корабль, лишенный хода и энергии, мог бы запросто отправиться на дно.

К тому времени механики успели освоиться в машинном отделении «Сатлиджа» достаточно, чтобы дать ход, и вскоре увеличившаяся вдвое эскадра неспешно двинулась в сторону базы. На десяти узлах временная заплатка держала уверенно. Стыки, правда, сочились водой, но поделать с этим что-либо пока не получалось. Впрочем, для беспокойства поводов не было, водоотливные средства вполне справлялись. Ну а рисковать и поднимать ход никто пока не собирался — незачем.

Бухта Ллойда. Неделей позже

— Пираты, как есть пираты, — мрачно бухтел Эссен, глядя на бухту и устало потирая виски.

— Это ты о ком, Николай Оттович? — зевнул Бахирев, с удобством расположившийся на диване и, судя по красным глазам, совершенно не выспавшийся. Чем он, интересно, занимался? Впрочем, как раз о последнем Эссен догадывался.

Не далее как в последний их рейд, когда они немного постреляли по Токио, на обратном пути их ждала неожиданная встреча. Миноносцы, разойдясь в стороны от тяжелых кораблей, прочесывали море через мелкое сито, и одному из них повезло наткнуться в море на крупный пассажирский лайнер с на удивление низким, всего-то двенадцать узлов, ходом и обычным для Японии труднопроизносимым названием.

Скорее всего, лайнеру дали бы уйти, и даже без досмотра, благо на палубе было немало гражданских. Однако, как только миноносец сблизился с ним, так, на всякий случай, как с палубы корабля затрещали револьверные выстрелы. Никого не убило, естественно, попасть в такой ситуации можно было разве что случайно, просто несколько пуль щелкнули по стали борта и бесформенными комочками свинца скатились вниз, однако терпеть подобное хамство русские, естественно, не стали. Ответили адекватно и вполне симметрично. Звонко тявкнула носовая трехдюймовка, и бронебойный снаряд навылет прошел через небронированный борт транспорта, вполне безвредно разорвавшись над морем. Ну а так как японцы не отреагировали, скорее всего, просто не ожидав такого развития событий, то второй снаряд разнес надстройку и, будучи фугасным, сработал штатно, хорошенько осыпав осколками столпившихся на палубе людей. Закричали раненые, потекла кровь, и оказалось ее на диво много — все же осколки русских снарядов, в отличие от японских, традиционно были крупные и наносили более тяжелые ранения.

Капитан лайнера по достоинству оценил и калибр подарков, и свои шансы уйти от миноносца. Конечно, честь самурая обязывала его не обращать внимания на подобные мелочи, но жить-то хочется! И потом, он не был военным, командовал гражданским судном, и потому умирать вот прямо здесь и сейчас в его обязанности не входило. Успокоив таким образом свою совесть, он отдал приказ остановить машины, спустил флаг и позволил наглым северным варварам беспрепятственно подняться на борт своего корабля.

Возможно, все еще можно было завершить миром. Русским просто не нужны были лишние пленные. Так, ограничились бы выкидыванием за борт того умника, что от великого ума решил поупражняться в меткости, если его, паче чаяний, не разорвало снарядом. Однако, раз уж поднялись на борт корабля, то устроили полноценный досмотр, и тут их ждал сюрприз. В трюмах лайнера оказались провизия и амуниция для армии генерала Ноги.

Почему японцы решили перевозить военные грузы в трюме пассажирского корабля, так и осталось неясным. То ли трещал по швам график, и плевать уже было на приличия, то ли надеялись, что статус пассажирского корабля и полная палуба некомбатантов отвлекут, если что, внимание русских. И ведь отвлекли бы, если бы какой-то придурошный самурай, обиженный массовыми поражениями японского флота последних месяцев, не решил таким образом «отомстить» гайдзинам. О последствиях такого поступка он, разумеется, не подумал.

От капитана, когда попытались уточнить причину столь необычной перевозки груза, толку было мало. Ему загрузили — он повез. И встала перед русскими моряками нелегкая дилемма. То ли высаживать пассажиров в шлюпки и топить корабль, то ли брать их всех в плен. Первый вариант в этих водах являлся альтернативой убийству, поскольку выгрести к берегам в мало-мальски приемлемые сроки шансов не было. Раньше погибнут от голода и жажды, да и шлюпок даже на глаз на всех не хватило бы. Выглядеть в собственных глазах хладнокровными убийцами никому не хотелось, и лайнер занял место в числе трофеев эскадры адмирала Эссена, который в целом решение одобрил. Ну а пассажиры пополнили ряды военнопленных — так уж легли карты.

Веселье началось чуть позже, когда выяснилось, что среди пассажиров не только японцы и даже не столько японцы. Еще там были голландцы, какие-то шведы, британцы, американцы, словом, каждой твари по паре, как метко выразился кто-то из офицеров. Но даже это еще не было апогеем свалившихся на русских проблем. Конечно, они пытались стращать Эссена (через конвоиров, разумеется, кто же их до адмирала допустит, но те дисциплинированно докладывали, и Николай Оттович уже даже перестал над этим смеяться) всеми карами небесными. В смысле, что как только их правительство узнает, так сразу же оскорбится и немедленно пошлет флот, дабы устроить зарвавшимся русским страшное а-та-та. Честно говоря, на пустые угрозы Эссену было наплевать с высокой колокольни, но… но тут как раз выперла еще одна проблема, а именно женщины.

Да-да, именно женщины и именно проблема. Дело в том, что многие пассажиры японского лайнера путешествовали с семьями, и в результате в плен попало чуть больше двух десятков лиц женского полу от четырнадцати до тридцати двух лет. А русские от великого ума и нежелания долго возиться запихнули всех в общий лагерь. И началось!

Русские моряки вовсю пользовали предусмотрительно захваченный у японцев хозяйственными казаками походно-полевой бордель, да и к местным красоткам хаживали. Нравы здесь были простые, и те оказались весьма даже не против тесного общения с северянами, способными одним ударом кулака вбить по уши в землю любого местного силача. В то же время пленные японцы, и без того женским вниманием не слишком избалованные, от долгого воздержания уже озверели. И тут — подарок судьбы! Два десятка баб в самом соку! В общем, слюни у японцев потекли широкими струями, и поперли они вперед, как лоси во время гона.

Предотвратили массовое побоище лишь выстрелы охраны. На эту скучную работу назначали, в основном, провинившихся казаков и матросов. Все лучше и полезнее, чем бестолково стоять на баке в полной выкладке. Матросы это оценили, однако все равно наказание есть наказание, и удовольствия никому охрана пленных не доставляла. Офицеров, кстати, командовать ими направляли или тоже в качестве наказания, или тянули жребий, и проигравшие, как правило, этому совсем не радовались. Соответственно, пребывая не в самом лучшем расположении духа, дежурный офицер не задумываясь дал команду «Огонь!», и винтовочные пули хлестнули по толпе.

Приказ оказался весьма своевременным. Бунт только начинался, японцы еще не успели перейти ту черту, когда сохраняющая остатки дисциплины группа военнослужащих превращается в озверевшую, неуправляемую толпу. А пуля из трехлинейки, выпущенная в упор, при некоторой удаче может пробить насквозь сразу двух-трех человек, тем более таких вот, мелковатых. Промахнуться по плотной массе людей было бы сложно даже самому косорукому стрелку, а таких среди русских не наблюдалось. На пару секунд толпа смешалась — те, кто находился впереди, рванули назад, задние, наоборот, еще ничего не поняли. Моментально образовалась куча-мала. А потом солидно зарокотал пулемет, прочертивший фонтанчиками вздыбленного песка линию, за которую не стоило переходить, и на том бунт, не русский, но такой же бессмысленный и беспощадный, закончился, умерев в зародыше.

Однако повторения пройденного никому особо не хотелось, и выводы сделали моментально. Женщин разместили отдельно, даже выстроив им из подручных материалов барак, а уже через день офицеры начали частенько появляться в его окрестностях. Все же европейские женщины на их взгляд выглядели привлекательнее, чем поднадоевшая уже экзотика азиаток, да и, к тому же, куда менее потасканными. И Бахирев, известный на весь Балтийский флот бабник, не мог остаться в стороне от такого увлекательного процесса хотя бы ради поддержания своих квалификации и репутации.

Эссен невольно позавидовал товарищу. Ну вот почему, спрашивается, на этого морского казака так бабы липнут? Только отвернешься — и кто-нибудь уже на его шее повис. Во всяком случае, некая молоденькая и на диво шустрая американочка уже на второй день вовсю зажигала с бравым каперангом, вызывая у его подчиненных, помимо зависти, вполне законную гордость за командира. «А наш-то — во мужик!». И, если уж быть до конца откровенным, Эссену иногда хотелось оказаться на его месте…

— Это я о наших бравых лейтенантах, Михаил Коронатович, — подавив легкое раздражение, буркнул адмирал. — Или у вас есть еще какие-нибудь кандидаты на это звание?

— Разумеется. Британцы. Ваш протеже абсолютно правильно указал им, что незачем хамить и гоняться за нашими кораблями в наших водах.

— Гм… — Эссен не сразу нашелся, что сказать, а Бахирев, между тем, продолжал развивать свою мысль.

— Ну, подумай сам, Николай Оттович. Войну мы уже выиграли, даже если Россия проиграет. Потому что проиграть Японии уже невозможно, слишком велико неравенство сил. И если вдруг получится, что японцы получат те броненосцы, чего мы постараемся не допустить, то всем в России, последнему крестьянину даже, станет ясно — мы проиграли сразу нескольким врагам. В такой ситуации поражение воспринимается как должное, победить половину мира не сможет никто. А раз так, будет озлобление на соседей, но не будет ощущения позора и катастрофы. Скорее уж, повод закрутить гайки и прижать кое-кого к ногтю, а то слишком уж у нас всевозможные радетели о благе народном распоясались, совсем берегов не видят. Так, глядишь, еще и в плюсе останемся.

— Логично, — кивнул Эссен. Но все же про наши воды я не совсем понимаю.

— А что здесь понимать? Пути в Россию для нас, скорее всего, не будет. Обрати внимание, даже этот умник, которого приволокли наши молодцы, о броненосцах нам рассказал, но тому, кто мы и откуда, не поверил. Жирской, конечно, попытается его использовать, сбросив своим бывшим… или будущим? Ладно, неважно. Он жандармам информацию о революционных группах, что ту, которая известна нам, что из сейфа покойного Андрея Августовича, передаст, конечно, мы с ним это обговаривали, да ты и сам в курсе. Но я очень сомневаюсь, что жандармы смогут грамотно ее использовать. Увы, не все решают они, а Николай Александрович, давай уж говорить откровенно, слабоват и не любит принимать ответственные решения.

Эссен поморщился. То, что говорил Бахирев, граничило с крамолой, и ему, монархисту до мозга костей, слушать такие речи было неприятно. Однако и не признать правоту старого товарища он не мог. Оставалось только медленно кивнуть и спросить:

— Что ты предлагаешь?

— Да ничего особенного. Раз мы не можем вернуться, надо основывать собственное государство. Или захватить какое-либо из существующих, тоже вариант.

— Бред — фыркнул Эссен.

— Отнюдь. Конечно, те времена, когда мальчишка с ротой наемников громили империи и основывали королевства вроде бы прошли, однако, мне кажется, только потому, что народец обленился. Как я слыхал, недавно какой-то умник из англичан захватил несколько островов и объявил себя королем — и ничего, все ему с рук сошло. Конечно, там сплошные дикари, и нам они не интересны, вот только возможностей у нас куда больше. Не десяток авантюристов, а неплохая эскадра. А если броненосцы перехватить сумеем, да не на дно пустить, а к делу приспособить, то будем иметь флот, сравнимый по мощи с возможностями какой-нибудь крупной державы. А у большинства латиноамериканских стран мобилизационных возможностей кот наплакал. Так что вполне можем сделать с ними что угодно.

— Ты еще предложи Японию оккупировать…

— А что? Тоже вариант, — серьезно ответил Бахирев. — В общем, Николай Оттович, тебе решать. Ты командир, и что бы ты не решил, мы все пойдем за тобой, но то, что я предлагаю, имеет большие перспективы.

— Сначала давай с войной разберемся, — Эссен вновь посмотрел на бухту. — И все равно, пираты.

— Мы сами их воспитали, — на сей раз, Коронат говорил тихо и задумчиво. — Сам подумай. Смешно полагать, что мальчишки, оказавшись на мостиках боевых кораблей, будут вести себя подобно умудренным жизнью старцам. Мы дали детям большую игрушку — и они ею балуются, причем весьма успешно. Но разве это плохо? Старцы в прошлый раз проиграли эту войну, и, я считаю, надо позволить молодым хотя бы попытаться ее выиграть. И потом, именно они придут нам на смену — так пускай сами почувствуют, что есть что.

Аргументы товарища выглядели не бесспорными, однако дискутировать по этому поводу Эссену просто не хотелось. Вместо этого он продолжил наблюдать происходящее недалеко от берега действо. А посмотреть там было на что.

За прошедшие с момента прихода внезапно разросшейся эскадры Севастьяненко дни с имеющего повреждения в носовой оконечности «Сатлиджа» выгрузили практически все, что не было наглухо приварено. Сейчас заметно облегченный корабль сидел куда выше положенного, но ремонтников с «Херсона» это не удовлетворило, и они решили опробовать новинку, до сих пор мертвым грузом лежащую в трюмах их корабля. Огромные понтоны из прорезиненной ткани, идущей обычно на обшивку дирижаблей, будучи подведены под корпус крейсера и накачаны воздухом, буквально вытолкнули нос корабля на поверхность, и сейчас там в относительно комфортных условиях заделывали пробоину, заодно силами пленных японцев отчищая днище. По счастью, это было единственное серьезное повреждение крейсера. Несколько дыр в надстройках заделали еще раньше, а динамо-машину перебрали по косточкам, и сейчас она исправно давала ток.

Впрочем, и до этого не принимающие непосредственного участия в потрошении японцев специалисты «Херсона» не сидели без дела, и свою долю в добыче отрабатывали сполна. Долго копались в машине «Цесаревича», проводя небольшую модернизацию. Конечно, до состояния тринадцатого года довести ее было свыше их сил, все-таки транспорт обеспечения — это не судостроительный завод. Тем не менее, максимальная скорость после их вмешательства (а также окончательного демонтажа малокалиберной артиллерии, минных аппаратов, спешной замены мачт на более легкие и очередной чистки днища) возросла до девятнадцати узлов. Кстати, с мачтами намучались. Точнее, с мачтой — одна из них, поврежденная во время сражения, была демонтирована еще в Циндао. А вот со второй пришлось повозиться, обрезая ее кусками и снимая при помощи грузовых стрел «Херсона». Только закончили с ними — и вот вам подарок из поврежденных крейсеров. Пока разгружали «Сатлидж», на остальных кораблях велся спешный ремонт. Хорошо еще, выбитые орудия подлежали восстановлению, а то трофейные, взятые у японцев, были на исходе. И вообще, скоро надо было решать, какой японский порт начинать грабить. Но это потом, пока же необходимо было подготовиться к перехвату контрабандных броненосцев, и Эссен надеялся, что к тому времени его эскадра будет на пике готовности. Людей, конечно, маловато, что и на переходе, и в бою может сказаться самым печальным образом, но тут уж никуда не деться. Разведчик, которого уже этой ночью планировалось миноносцем отправить туда, откуда взяли, конечно, обещал постараться решить вопрос, но когда еще это будет…

Но вот чего не знал адмирал Эссен — так это того, что наполеоновские замыслы бродят не только в голове Бахирева.

Берлин. Несколькими часами позже

Вильгельм Второй, кайзер Германии, был умным человеком. Не гением, разумеется, но голова у него на плечах определенно имелась. И как раз наличие этой головы мешало ему спокойно жить, предаваясь испокон веку положенным монархам развлечениям вроде охоты, обжорства или тисканья представительниц прекрасного пола. Нет, всем этим он занимался, конечно, но в меру. Основным же его занятием было управление страной, чем он занимался со свойственной немцам педантичностью и, надо сказать, получалось у него совсем неплохо.

Честно говоря, очень помогали ему в этом и отличное образование, и некоторый жизненный опыт. Все же с самого детства кайзер, несмотря на врожденные проблемы со здоровьем, был тесно связан с армией, а это воспитывает характер. Обратной стороной оказалась воистину немецкая упертость и готовность идти к поставленной цели несмотря ни на что. Это свойство характера оказалась как сильной, так и слабой чертой Вильгельма-политика. Именно благодаря ей он смог, в конце концов, сосредоточить все нити власти в своих руках, сместив даже казавшегося незыблемым и вечным канцлера Отто фон Бисмарка. Тем самым он, с одной стороны, получил всю полноту власти, ранее серьезно ограниченную, но, с другой, заимел нешуточную проблему. На всех постах находились преданные Бисмарку люди, и управление страной было фактически замкнуто на железного канцлера. С издержками десятилетия складывавшейся системы Вильгельм боролся еще долго.

А еще была Дойчланд юбер аллес — Германия превыше всего. Вот только Германия опоздала к разделу мирового пирога — молодая, только что сформировавшаяся держава высунулась на просторы большого мира — и вдруг обнаружила, что место занято, колонии поделены, и ей светят только жалкие крохи, весьма сомнительные в плане рентабельности.

Нет, варианты, конечно, имелись. Немцы во все времена были достаточно воинственны и неплохи как солдаты. Осознав же себя единой нацией они и вовсе оказались способны… нет, не на чудеса, но на что-то подобное точно. Один молниеносный разгром Франции, считавшейся на тот момент сильнейшей державой Европы (а значит, и мира) дорогого стоит. Весьма показательный пример. Однако на тот момент задачи у Германии были совсем иными, формирование государства еще не закончилось, и немцам было попросту не до колоний. К тому же, в случае попытки «раздеть» Францию сверх разумных пределов, еще не укрепившая позиции Германия рисковала жестоко получить по лицу от соседей — механизм осаживания зарвавшихся на тот момент работал четко, а в той же России хорошо рассмотрели настроения простых немцев. Те, опьяненные победами, были не против поживиться за счет богатого северного соседа. Вот только русские конфликта не боялись, им уже приходилось брать Берлин, и умные люди, включая Бисмарка, понимали: то, что сделано однажды, можно и повторить. В результате они не стали рисковать всем ради сомнительного результата и ограничились малым.

Прошли годы, и стремительно развивающейся державе с быстро растущим населением стало не хватать жизненного пространства, а ее промышленности, самой прогрессивной в мире, ресурсов. Тормозить развитие и ужиматься не хотелось, а лезть в драку было откровенно боязно. Вот и пришла на помощь военной силе дипломатия.

Грозный сосед, обладатель немыслимых и толком не используемых ресурсов, сидел на них как собака на сене, деликатно отпихивая всех, кто на них зарился. Предпоследним был Наполеон — и плохо кончил. Последними — коалиция европейских стран. Победили, да. Ценой немыслимых потерь. А результаты победы оказались мизерными, совершенно не оправдывающими затраченных усилий и убедившими европейцев, что воевать лучше чужими руками. А русские между тем перевооружили армию, заново отстроили флот — и до недавнего времени ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без их разрешения. За что, спрашивается, боролись?

Немцы, которых в Европе считали дуболомами и почти варварами, оказались умнее всех и, не в последнюю очередь, благодаря своему новому кайзеру. Тому очень хотелось, чтобы его страна (а с ней и он сам) стала первой в мире. Вот только с бабушкой, королевой Викторией, связываться было как-то не с руки, могла и отшлепать. А поднакопив сил, можно было и рискнуть. Для этого и всего-то требовалось, что подмять Россию. И потому Вильгельм приложил максимум усилий для того, чтобы в стране, которую он (как, впрочем, и другие европейцы) считал лишь источником обогащения для своей империи, его начали воспринимать как друга. А учитывая, что русские, народ в чем-то по-византийски хитрый, но во многом открытый и простой, кайзер преуспел.

Разумеется, не только Германия двигалась в этом направлении. Британцы прилагали максимум усилий, чтобы, случись нужда, русские стали их союзниками и умирали за интересы островной империи. Французы лезли исподволь, внедряя у русских свою культуру и воспитывая агентов влияния. Это оказалось даже перспективнее. Немцам же оставалось играть роль грубоватых простаков — и это приносило свои плоды. Они, наверное, казались русским в чем-то похожими на них самих. От немцев не ждали подвоха. К тому же, русский император доводился кайзеру близким родственником, да и вообще в России оказалось на удивление много граждан, особенно дворян, немецкого происхождения. Правда, здесь сложно было сказать, хорошо это или плохо — многие из немецких родов веками служили этой стране и стали даже более русскими, чем представители титульной нации. Тем не менее, немцу вписаться в русский быт оказалось на удивление просто, и этим стоило воспользоваться.

И вот сейчас выпал шанс. Очень серьезный шанс. Великобритания, по привычке все играющая в свой политический покер, на сей раз, похоже, зарвалась. Организованная ею война, призванная ослабить Россию и малость поумерить ее амбиции (уж больно англичанам не нравилась активность русских в Средней Азии и на Балканах), всерьез подорвала доверие к ним. Пожалуй, лишь тот факт, что жена Николая Второго была наполовину англичанкой, позволял немного сгладить ситуацию и не привести к разрыву отношений. Честно говоря, кайзер, несмотря на свойственную немцам сентиментальность, даже всерьез обдумывал варианты ее устранения, и лишь родственные чувства удерживали его от излишне энергичных мер. Все же двоюродная сестра, а кровь, как говорят русские, не водица. Тем не менее, Дойчланд юбер аллес…

Итак, Британия малость перегнула палку, французы же, хотя и считались союзниками России, деликатно самоустранились, позволив той выкручиваться самостоятельно. Слова же оставались словами, не более того. В общем, идеальная ситуация, чтобы организовать сближение с русскими и при этом не забыть о собственной выгоде.

Первый этап кайзером был провернут вполне успешно. В Россию нелегально, втридорога продавались многие товары военного назначения, что укрепило связи деловых кругов. Второй этап тоже был на стадии завершения. Пройдет не более месяца — и из Балтийского моря на Дальний Восток отправится Вторая эскадра флота Тихого океана. Даже, скорее всего, раньше выйдет, поскольку русские форсировали темпы ее строительства до немыслимых пределов. Британцы отказались обеспечивать ее углем. Что же, немецкие угольщики вполне могут закрыть появившуюся нишу, неплохо заработав при этом. А главное, уход эскадры с Балтийского моря серьезно ослабит позиции России в этом районе и, соответственно, усилит позиции Германии. В общем, все складывалось, как надо.

И тут ситуация на Дальнем Востоке вдруг начала развиваться совершенно непредсказуемо. Вначале японцы терпят неожиданное поражение. Затем кто-то начинает разрушать их базы, не слишком жалея и города. Кто, русские? Как гласит британская поговорка, если кто-то выглядит, как утка, плавает, как утка и крякает, как утка, значит, это и есть утка. Вот только при общем совпадении поведение на русских не походило — слишком решительно и жестко, порой даже жестоко, они действовали. И потом, откуда они взялись? Вильгельм был убежден — не могло у русских в том районе оказаться еще одной эскадры, способной представлять опасность для японского флота. Но — она была.

Затем эти непонятно откуда взявшиеся русские начали, вопреки всем правилам войны, действовать в окрестных водах и обнаглели настолько, что увели интернированный в Циндао броненосец «Цесаревич». Кстати, когда его там интернировали, сам кайзер принялся активно искать виновников — слишком уж это работало против его усилий по налаживанию отношений с Петербургом. Найти, правда, до сих пор не удалось, поскольку виновником мог оказаться и чересчур цепляющийся за букву закона чиновник, и кто-либо из людей Бисмарка, оставшихся поблизости от власти и желающий хоть по мелочи отомстить Вильгельму, и британский шпион… В общем, версий много.

Тогда же, когда началось расследование, кайзер отправил губернатору Циндао секретное распоряжение, буде русские решат уйти, не препятствовать им. Вину же за интернирование можно было спихнуть на Китай, которому Циндао формально принадлежал. Однако русские, ко всеобщему удивлению, вели сюда на удивление тихо. Не пытались угнать корабль, и даже в кабаках, по слухам, особо не буйствовали. А потом их увели, причем обставив дело так, что формально опять не поймешь, кто виноват. Тем не менее, губернатор выполнил свой долг, набив при этом карман и получив достаточно точные сведения — это именно русские.

А затем началась чехарда. Британцы задергались вдруг так, словно их посадили голыми задницами на горячую сковородку. Как доносила разведка, они потеряли несколько кораблей, а потом по непонятным причинам оказалась разрушенной база в Вейхайвее. Этот факт уже настораживал. Вильгельм не любил чего-то не понимать, а сейчас происходило как раз это. По всем раскладам, оказавшимся в незавидной ситуации, русским требовалось всеми силами стараться не связываться с британцами. Тем не менее, они вели себя так, словно им на все было наплевать. Однако следующая информация, полученная кайзером по дипломатическим каналам, затмевала даже непонятную наглость русских моряков. Чтобы Британия вот так, запросто поставляла одной из воюющих сторон броненосцы — это уж вовсе ни в какие ворота не лезло.

Самое интересное, что русская разведка упорно не ловила мух. Пришлось ей немного помочь, образовав утечку информации. О, как они заметались! Тем не менее, Вильгельм по-прежнему оставался в недоумении от происходящего. А главное, впервые в жизни он не знал, что делать…

А в самом деле, что? Дальний Восток оказался внезапно на грани серьезной войны. Не междусобойчика между отнюдь не самой развитой морской державой Россией и макаками, которые накупили кораблей (а сами их строить так и не научились толком), и на основании этого решили, что они равны белому человеку. Нет, все теперь выглядело куда страшнее и грозило полномасштабной войной между великими державами. А что дальше?

Неожиданно и совершенно не прогнозируемо сложилась крайне неприятная ситуация, в которой косвенно виновен был и сам кайзер. И понял он это лишь сегодня, когда на стол его лег доклад об исчезновении в районе боевых действий семи британских военных кораблей. Не какого-нибудь барахла — новейших крейсеров, и это могла говорить лишь об одном: русские не боятся войны и готовы драться. Стало быть, вместо дипломатических маневров с целью добиться отказа Британией передачи кораблей, русские вновь будут использовать грубую силу. А он, кайзер Германии Вильгельм Второй, дал к этому толчок и, похоже, зря. Очень уж русские привыкли к таким действиям и к тому, что им подобное раз за разом сходит с рук. И если ранее Британия цеплялась за Японию из-за нежелания терять деньги, что требовало не сдавать русским союзника, то в этом случае им придется сохранять лицо. А так как они сволочи, но не трусы, то произойдет открытое столкновение с русскими. И, учитывая протяженность обеих стран, в орбиту противостояния может оказаться втянут весь мир!

Вот так, внезапно для себя, кайзер оказался перед нелегким выбором, на чью сторону встать. И в России, и в Британии родственники. Близкие родственники, надо сказать — поставьте рядом портреты, к примеру, Николая Второго и принца Генриха Прусского, брата Вильгельма, адмирала и начальника балтийской военно-морской базы. Если не вглядываться, то перепутать можно запросто. В Британии ситуация аналогичная. Но даже не в этом дело. Там, где начинается политика, родственные узы отходят даже не на второй план — они скрываются за горизонтом. Хуже другое. Оказавшись в союзе с одним, во втором приобретешь врага, и неизвестно, что принесет больше выгоды. Кайзер, жесткий прагматик, не хотел вражды ни с кем, во всяком случае, открытой, до тех пор, пока Германия не станет готова к большой войне. А случится это ох как не скоро…

Именно в этот момент оказавшийся в положении буриданова осла Вильгельм и принял решение, спустя десятилетие обошедшееся Германии очень дорого. Памятуя о старой истине, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, император решил самоустраниться, не примыкая ни к одному из участников конфликта. Обе стороны это оценили должным образом. И Великобритания, и Российская Империя, и многие другие страны, исподволь наблюдавшие за творящимся вокруг безобразием, предпочли более не иметь дело с ненадежным союзником, как с равным. Использовать — да, но не более. Следствием этого оказалось серьезное изменение в политических раскладах и впоследствии Германия, равно как и поступившая аналогичным образом Франция жестоко поплатились за свое «наша хата с краю». Французы, народ пронырливый, наглый и подловатый даже сильнее, но основа их проблем была заложена именно тем маленьким предательством. Но все это случится потом, а пока что Вторая Тихоокеанская эскадра оказалась неспособна дойти до места назначения — без германских угольных станций и кораблей-угольщиков в условиях открытого противодействия Великобритании это было попросту невозможно. Да и резко накалившаяся международная обстановка не позволила русским отпускать с Балтики наиболее мощные и современные корабли. И Эссен, сам того не ожидая, оказался один на один со всем японским флотом.

Тихий океан. Две недели спустя

Осенний ветер трепал флаги, а ледяные брызги моментально превращали одежду любого, оказавшегося на палубе, в промокшие тряпки. Волнение было пока не особенно сильное, баллов шесть, но приятного все равно мало. Обратная сторона романтики, которая для многих юнцов-гардемаринов явилась не последней в списке причин, по которым они выбрали для себя море. И матросы, и офицеры были недовольны, однако не жаловались — терпение русского человека велико, а поддержанное победами и добычей и вовсе неисчерпаемо. Скверная погода в такой ситуации воспринимается как неизбежное зло, от которого никуда не денешься, и не более того.

В кают-компании «Рюрика» было накурено так, что, казалось, на дым можно класть вещи, как на полку. Сейчас здесь собрались все свободные от вахты и ото сна офицеры корабля, включая фактически командовавшего им после перевода Бахирева на «Цесаревича» старшего офицера. Это, с одной стороны, было против традиций, с другой же никто его на должности командира «Рюрика» не утверждал, так что и отказать ему в присутствии офицеры не имели никаких формальных оснований. Да и не имели к тому ни малейшего желания — за последние месяцы отношения в экипаже корабля здорово изменились. К добру или к худу, ясно будет позже, но пока что они побеждали, а значит, имели право поступать так, как считали нужным. И Эссен, с одной стороны, поборник дисциплины, а с другой — лихой офицер, в душе которого проснулся лучший командир корабля времен той (или все же этой?) войны, не препятствовал подобным нарушениям традиций. Сами разберутся, не маленькие. Так что играй, рояль, звени бокалы, скоро им идти в бой, и, кто знает, может, придется кровью платить за успех и богатство, но пока что об этом можно не думать, забыв хоть на миг о творящемся вокруг безобразии.

Сам же Эссен, вместо того чтобы сидеть в комфортабельном адмиральском салоне флагмана, плотно оккупировал мостик и, не обращая внимания на ветер, погрузился в размышления. Тем более, что ему всегда нравился ветер в лицо. В остальном же здесь было достаточно спокойно — «Рюрик» легко держал не такую уж и высокую сегодня океанскую волну. Чтобы раскачать гиганта в пятнадцать тысяч тонн водоизмещением шести баллов оказалось явно недостаточно. Впрочем, то же можно было сказать и об идущем в кильватере «Цесаревиче», не похоже, чтобы волнение его слишком уж беспокоило. Да и половине крейсеров от ударов волн было не тепло и не холодно. А вот миноносцам досталось бы изрядно, однако их с собой в этот поход не взяли — оставили на базе перебирать машины, благо «Херсон» с его механиками при наличии трофейных угольщиков можно было с собой не таскать.

Миноносцы, надо сказать, ремонта требовали давно — ресурс механизмов не беспределен, а эти кораблики в море находились практически постоянно. И скоро пойдут туда снова — время распродавать трофеи. Придется свалить эту задачу на них да на вспомогательные крейсера — у ударных сил флота есть дела поважнее.

Эссен усмехнулся, поймав себя на мысли, что думает о своих кораблях как о флоте. Уже не эскадра, а флот, его личный маленький флот, не намного слабее, чем тот, который он оставил на Балтике.

А в самом деле! Помимо «Рюрика» и «Цесаревича» у них сейчас было еще два тяжелых корабля, годных если и не к эскадренным сражениям, то уж к самостоятельным рейдам на вражеские коммуникации точно. Мальчишкам-лейтенантам очень повезло, что они смогли наложить лапу на так хорошо вписывающиеся в состав эскадры британские корабли. «Сатлидж» после текущего ремонта оказался как раз на своем месте — с его орудиями, броней и скоростью корабль хоть в рейд посылай, хоть в линию ставь. С «Аргонавтом» вышло чуть сложнее — все же этот корабль при вполне приемлемом бронировании нес явно недостаточное для своего водоизмещения вооружение. Проблему решили уже привычным способом, перетасовав имеющиеся ресурсы.

Для начала, сняв с носа и кормы трофейного крейсера по две шестидюймовки, на их место поставили по восьмидюймовому орудию, снятому с «Хай-Чи». Все равно на бывшем китайском, а ныне русском крейсере второго ранга их эффективность выглядела крайне сомнительной. Четыре с небольшим тысячи тонн водоизмещения — слишком неустойчивая платформа для орудий такого калибра. Для эффективного ведения огня пришлось бы сближаться на малую дистанцию, теряя при этом одно из главных преимуществ крупнокалиберных орудий — их дальнобойность. Для «Аргонавта», гиганта среди бронепалубников, такое вооружение подходило куда больше, и если оставалось о чем-то жалеть, так это об отсутствии еще парочки таких же крупнокалиберных игрушек. А так — встали, как родные, даже палубы подкреплять не пришлось.

«Хай-Чи», впрочем, тоже не обидели, переставив на него орудия, снятые в «Аргонавта». С учетом большей, чем у восьмидюймовок, скорострельности, они подходили легкому крейсеру-разведчику куда больше. Теперь он выглядел куда более сбалансированным кораблем, чем раньше.

Вторым мероприятием явилась замена части боезапаса. Если бронебойные снаряды британского образца русских, в принципе, устраивали, то снаряженные черным порохом фугасы не выдерживали никакой критики. Пришлось активно потрошить японские трофеи и менять часть боекомплекта на фугасы с шимозой. К сожалению, восьмидюймовых снарядов этого образца у русских не нашлось — ну кто бы мог подумать, когда потрошили японские склады, что они потребуются? Тем более что восьмидюймовых орудий среди трофеев русским не попадалось. Пришлось оставлять то, что было.

Кроме того, на крейсерах добронировали на скорую руку боевые рубки по образцу русских кораблей поздней постройки. Ну и в машинах покопались — на «Сатлидже», «Хай-Чи» и «Нью-Орлеане» пришлось устранять последствия многочасовой гонки, не лучшим образом сказавшейся на состоянии механизмов. Заодно провели небольшую модернизацию. Правда, именно что небольшую — времени катастрофически не хватало, а специалисты «Херсона» и без того валились с ног. Тем не менее, форсировав тягу котлов на «Нью-Орлеане», что собирались сделать и без нынешней оказии, удалось поднять его ход до двадцати одного узла при полном водоизмещении. Аналогичные действия с другими кораблями по старой русской традиции отложили «на потом». Если оно, конечно, будет, это «потом».

Хуже всего оказалось, как всегда, с людьми. В очередной раз перетасовав экипажи, удалось составить урезанные команды для всех кораблей. Перегонять их теперь можно было вполне уверенно, пиратствовать — ну, тоже. Идти же в бой против равного или, тем более, превосходящего врага не рекомендовалось категорически. Можно было попросту сгореть из-за того, что некому тушить пожары, или утонуть из-за не заделанных пробоин. В общем, то еще веселье.

В попытке хоть как-то ослабить кадровый голод, Эссен попытался даже привлечь многочисленных британских пленных. Как ни странно, это удалось. Разумеется, народу к ним перешло катастрофически мало, и все же…

Дело в том, что Британская Империя даже в пределах метрополии оказалась не такой уж и однородной. Ведь помимо собственно англичан, четко ассоциирующих себя с империей, там были валлийцы, шотландцы, ирландцы. Впрочем, валлийцы как раз сохранили лояльность своим, да и шотландцы тоже. Воинственные горцы оказались преданны королеве куда больше остальных, слишком многое для них значила честь, и даже неприязнь к завоевателям не могла перевесить данное слово. А вот ирландцы, всегда и везде старающиеся держаться особняком, и завоевателей традиционно ненавидящие, настроенные бунтарски и на многое готовые только ради того, чтобы досадить англичанам, оказались слабым звеном. Пускай их и было немного, но на полсотни крепких мужчин, которых равномерно раскидали среди команд трофейных крейсеров, силы Эссена пополнились. Увы, это была капля в море.

Конечно, кадровый голод им обещали помочь решить. Отправленный на материк разведчик клялся и божился, что матросов им пришлют. Эссен кивал, соглашался — и не верил. Не потому, что не доверял этому конкретному человеку — Жирской, побеседовав с посланцем Империи с глазу на глаз, уверенно сказал: не врет. Но вот механизмы принятия решений и их выполнения, а также количество промежуточных инстанций адмиралу были известны, как никому другому. Не зря же варился в этой кухне столько лет и дослужился до командующим Балтийским флотом. В лучшем случае люди появятся через несколько месяцев, а нужны они уже сейчас. А раз так, следовало озаботиться их появлением. Поговорка «хочешь сделать хорошо — сделай сам» была Эссену знакома, и идея, как справиться, хотя бы частично, с кадровым голодом у него имелась. Да и потом, в тех, кого ему навяжут, адмирал не был уверен. Слишком многие захотят поиметь свое с джокера в рукаве, которым оказалась его эскадра. А раз так, стоило озаботиться еще и тем, чтобы люди оказались преданны лично ему. Жирской, конечно, на многое способен, но все же и он не бог, и потому Эссен хотел подстраховаться, сразу выведя за скобки возможность появления у него неблагонадежных элементов.

Хорошо еще, что с командирами крейсеров вопросы решились довольно просто. Все же — и этим адмирал мог заслуженно гордиться — молодежь он воспитал. Сейчас на мостике «Сатлиджа» находился лейтенант Севастьяненко. Конечно, не по чину ему, да и не по подготовке командовать таким гигантом, но… но мальчишка за эти месяцы сделал больше, чем офицеры с гигантским цензом и двумя просветами на погонах. Затирать его сейчас — глупость несусветная, и желание лейтенанта сделать карьеру вкупе с незашоренными глазами и личной храбростью могут принести больше пользы, чем возраст. Конечно, это вызывало натянутые отношения лейтенанта с кое-кем из экипажа «Цесаревича», но Эссен давил любые поползновения в сторону своего протеже безжалостно. И аргумент у него был один — а почему вы ничего не сделали сами? Не совсем справедливо, конечно, однако вполне понятно. А нехватка опыта — так Севастьяненко это и сам хорошо понимает. Ничего, внимательнее к мелочам будет. Так что перебрался лейтенант вместе со своим экипажем на новый корабль, и теперь Эссену предстояло еще думать о том, как обеспечить им впоследствии новые звания — вряд ли под шпицем будут довольны таким притоком прапорщиков из разночинцев.

«Аргонавт» обживал Иванов. По тем же причинам, по той же схеме. Этого, правда, еще и поуговаривать пришлось — все же громадина тяжелого крейсера никак не ассоциировалась у лихого миноносника со скоростью и ветром в лицо. А вот с тяжелым и не слишком поворотливым «Херсоном» вполне. Но — помогло на удивление доброжелательное и уважительное соперничество между двумя стремительно делающими карьеру молодыми офицерами и лишняя звездочка на погоны. Так что сейчас за эти корабли Эссен был спокоен.

Впрочем, и за командиров «Хай-Чи» с «Нью-Орлеаном» он тоже не слишком волновался. Командовать этими крейсерами он поставил офицеров, ранее командовавших миноносцами, опять же имеющих сработавшиеся экипажи, готовые стать костяком новых команд. Ну а на миноносцы, все равно пока стоящие в ремонте, поставил молодежь. Пока ремонтируются, изучат свои корабли от киля до клотика. Словом, как всегда любое увеличение состава флота вызвало цепочку повышений, и большинство заинтересованных лиц подобными раскладами были довольны.

А тем временем судьба продолжала мчаться только ей привычными и ведомыми зигзагами, не спрашивая мнения людей по этому поводу. В результате близкое к идиллическому (соленые брызги в лицо и ощущение могучей эскадры за кормой — что еще надо моряку?) настроение адмирала оказалось разрушенным самым беспардонным образом. А непосредственным виновником этого явился кто? Ну, конечно же, японцы, которых переменчивое воинское счастье в разгар непогоды вынесло непосредственно на русскую колонну.

Крейсер «Ниитака», первый по-настоящему удачный крейсер, построенный в Японии. Его систершип «Цусима» уже лежал на дне, не пережив близкое знакомство с кораблями Эссена, а головной корабль серии все еще резал волны, демонстрируя всему миру характерный, стремительных очертаний силуэт с тремя скошенными назад трубами. Первоначально он был приписан к третьему боевому отряду, однако в свете нынешних событий каждому японскому кораблю приходилось крутиться за пятерых, и сейчас крейсер шел без сопровождения товарищей, пытаясь выполнить сразу несколько задач. Как ни странно, это получалось.

Во-первых, крейсер отправили сопровождать два крупных транспорта, битком набитых солдатами. График наступления под стенами Порт-Артура уже даже не трещал по швам, а рассыпался. Вот и послано было из метрополии подкрепление. Не элитные, хорошо подготовленные части, разумеется, а наскоро собранные и спешно вооруженные резервисты, но как пушечное мясо сгодятся. Так решил японский главнокомандующий. Мнения же самих солдат традиционно не спрашивали. И вот теперь они страдали от морской болезни в трюмах или мерзли на верхних палубах, с нетерпением ожидая скоро увидеть землю, но совершенно не думая об опасности русских рейдеров. В конце-концов, на кораблях были установлены по четыре старых стадвадцатимиллиметровых орудия, а сопровождал их настоящий, полноценный крейсер, одним своим видом внушающий уважение.

Самое интересное, что с военной точки зрения конвоирование транспортов легким крейсером было занятием абсолютно бесполезным. Если они столкнутся со вспомогательным крейсером, то отобьются сами, а если с чем-то посерьезнее, вроде «Богатыря», толку от «Ниитаки» все равно не будет. Учитывая же, что в последнее время русские заимели дурную привычку топить броненосные крейсера, причем иногда пачками, «Ниитака» представлялась не защитником, а, скорее, жертвой. Знающие реальную обстановку люди хорошо это понимали, но что делать, если капитаны транспортных кораблей боятся выходить в море? Вот и шел маленький крейсер, водоизмещением чуть более трех тысяч тонн, продирался сквозь волны, которые для столь небольшого корабля представляли серьезную проблему, и выполнял свою основную задачу.

Кстати, основной задачей являлось отнюдь не конвоирование. Главной целью этого похода для «Ниитаки» было слаживание экипажа, большую (и лучшую) часть которого, включая и командира крейсера, списали для формирования команд новых броненосцев. И вот сейчас его новый командир, еще недавно бывший всего лишь артиллерийским офицером, гонял мало что понимающих желторотых новобранцев, и только воспитание самурая позволяло ему сохранять видимость спокойствия и бесстрастности. Но боги, как же ему хотелось плюнуть на все, и вспомнить те слова, которыми его в бытность курсантом награждал суровый инструктор-британец… И еще многое из слышанного в портах разных стран… А потом выстроить команду на палубе и высказать матросам все, что о них думает.

Именно неопытностью экипажа вкупе с погодой и не самой лучшей видимостью и объясняется тот факт, что японцы выскочили прямиком на русскую эскадру. Ну а русские, соответственно, увидели их, лишь когда из пелены дождя буквально выпрыгнул хорошо знакомый силуэт. Конечно, их сигнальщики были куда лучше, чем на «Ниитаке», но и им весьма мешала погода. И в результате противники увидели друг друга практически одновременно, причем японцы, оказавшись в тактическом преимуществе, даже не поняли в первый момент, кто им противостоит.

Дело в том, что «Ниитака» в первый момент оказалась за кормой идущего в конце строя угольщика, и остальных русских кораблей с нее даже не увидели. Зато смогли опознать пароход, еще недавно бороздивший море под флагом Страны Восходящего Солнца, и разглядеть, что развевается на его мачте. Ну и взыграла у них национальная гордость, вылившаяся в абсолютно конкретные действия. Проще говоря, «Ниитака» пошла вдогонку за идущим на десяти узлах пароходом, и первая начала бой, выстрелив по нему из носового шестидюймового орудия.

Надо сказать, небольшой даже по сравнению с другими японскими крейсерами, «Ниитака» не являлся шедевром кораблестроения, да и вообще представлял из себя отвратительную артиллерийскую платформу. Шести баллов хватало, чтобы его валяло с носа на корму и обратно не хуже детской игрушки. Соответственно, и стрельба крейсера не отличалась точностью — первые два снаряда прошли высоко над мачтами угольщика, а третий зарылся в волны, не долетев до цели примерно полтора кабельтова. С учетом еще не освоившихся толком с орудиями японских артиллеристов, иначе и быть не могло, хотя в момент открытия огня дистанция между кораблями не превышала двух миль.

Тем временем на угольщике успели сыграть боевую тревогу, и немногочисленная команда, в свою очередь, заняла места по боевому расписанию. Надо сказать, они имели, чем ответить нахалу — на носу и на корме парохода были установлены по два стадвадцатимиллиметровых орудия, снятых с «Енисея», который, подумав, решили не ремонтировать полностью, а залатать пробоины и, по ситуации, или продать, или использовать в качестве плавучего причала. Сейчас артиллеристы, имеющие, надо сказать, неплохую практику, наводили свои орудия на столь некстати появившегося японца и молились, чтобы на далеко ушедших вперед и оторвавшихся в этот проклятый шторм почти на милю крейсерах услышали выстрелы, заметили отчаянное мигание фонаря и развернулись, чтобы прийти им на помощь. Кстати, учитывая, что эскадра в очередной раз скрылась за густой полосой дождя, последнее было под вопросом. А еще проклинали ветер, сорвавший антенны и сделавший бесполезным примитивную радиостанцию их корабля, и отсутствие на этом самом корабле даже пародии на дальномеры, из-за чего пристреливаться сейчас предстояло по старинке.

Разумеется, четыре стадвадцатимиллиметровых орудия — совершенно неадекватный ответ полудюжине шестидюймовок и десяти трехдюймовым орудиям японцев. Теоретически «Ниитака» просто обязан был нашпиговать небронированный пароход фугасами. Все так, но логика войны очень сильно отличается от голых цифр, и факторов, влияющих на исход боя, великое множество. В данном случае вмешались погода и неопытность экипажа японского крейсера, в результате чего все сразу пошло наперекосяк.

Большой, почти втрое больше крейсера, да еще и хорошо загруженный пароход на проверку оказался куда более устойчивой артиллерийской платформой, чем «Ниитака». К тому же, крейсер шел за ним вдогонку, что сразу же выключало из дела половину орудий главного калибра. Правда, это относилось к обеим сторонам, но и тут возникали нюансы. Если у русских выключались из боя два орудия, то у японцев, помимо трех шестидюймовок, разом оказывались бесполезными и восемь из десяти трехдюймовых орудий, расположенные по бортам. И, вдобавок, две из трех шестидюймовок из-за не слишком удачного расположения имели на носовых углах достаточно узкие сектора обстрела, что периодически выводило из боя то одно, то другое орудие. Так что огонь с постоянно ныряющего, как поплавок за лещом, крейсера оказался достаточно редким и не очень точным.

А вот палуба мало подверженного качке угольщика стояла, как влитая, и условия работы артиллеристов оказались на удивление комфортными. Те, набранные из прислуги противоминной артиллерии «Цесаревича», старались изо всех сил оправдать доверие командования, да и бой им пережить очень уж хотелось. Неудивительно, что спустя пять минут и дюжину выпущенных снарядов им удалось добиться сначала накрытия, а затем и попадания. Неожиданно мощный для японцев взрыв не причинил кораблю серьезного вреда — скос бронепалубы, приняв на себя разрушительную энергию фугаса, с честью выдержал испытание. Двое раненых, через минуту погасший сам по себе небольшой пожар и расшатанные плиты не в счет, однако все равно, когда попадают в твой корабль, приятного мало. Первоначально это было воспринято японцами как случайность, однако буквально через минуту второй русский снаряд, на сей раз бронебойный, скользнул по борту, как гигантским консервным ножом вспоров десяток футов обшивки и, не разорвавшись, ушел куда-то в океан. И командир японского крейсера понял: если так будет продолжаться, то его могут и потопить.

Тактика боя между крейсером и вооруженным пароходом требует от военного корабля держать дистанцию и расстреливать противника издали. Увы, сейчас был явно не тот случай, и «Ниитака» пошел на сближение, благо его двадцать узлов гарантировали возможность догнать любой гражданский пароход. И вот здесь оказалось, что с попыткой догнать тоже не все так просто, как кажется.

Во-первых, транспорт уже вовсю дымил, оставляя за кормой густой черный шлейф из единственной трубы. Кочегары старались изо всех сил, и скорость корабля медленно, но верно росла. Угольщик — не миноносец, быстро разгоняться он не умеет, но зато ход ему волна, тем более, как сейчас, не особенно высокая, держать не мешает. На лаге было уже двенадцать узлов, и разогнаться как минимум до четырнадцати шансы имелись.

Во-вторых, парадный ход в двадцать узлов «Ниитака» мог развить лишь при идеальном состоянии механизмов и с хорошими кочегарами. Идеал недостижим, кочегары в большинстве неопытные… В общем, как минимум узел корабль на этом терял. Ну и главное — волнение. Не то чтобы оно могло остановить крейсер, но разгонялся он куда медленнее, чем на испытаниях, что, в свою очередь, дарило русским лишние минуты.

Спустя еще десять минут артиллеристы крейсера все же добились первого попадания. Правда, как раз перед этим им самим прилетело. И хорошо прилетело, надо сказать, так, что первая труба разлетелась пополам, и нижняя часть ее осталась стоять комком скрученного металла, а верхняя, вращаясь подобно городошной бите, улетела далеко в море. Удачное попадание, вызвавшее падение тяги в котлах и сбивающее тем самым японцам ход, но на этом успехи русских закончились, поскольку японский снаряд наворотил дел.

Казалось бы, грузовой корабль водоизмещением свыше десяти тысяч тонн, штука большая. А снаряд, даже шестидюймовый, напротив, маленькая. И может он, к примеру, сделать дыру в корпусе, а потом бессильно зарыться в уголь, которого полные трюмы, или даже рвануть там, не причинив никому особого вреда. А может разнести что-нибудь на палубе или покалечить надстройки, что тоже неприятно, но при этом не столь уж и опасно. Однако конкретно этому снаряду приспичило угодить прямиком в одно из орудий транспорта. И просто взорвись он — это было бы еще пол беды. Покалеченное орудие и выбитая взрывной волной и осколками прислуга это, конечно, плохо, но терпимо, вот только как раз этим снаряд не ограничился, а вызвал детонацию сложенных тут же боеприпасов. И русским еще повезло, что снарядов там лежало «всего» пять штук.

Артиллеристы возле неудачливого орудия погибли мгновенно, исчезнув в яркой вспышке взрыва. У второго орудия на ногах осталось двое легкораненых, но продолжать бой они не могли. Ливень осколков сделал свое дело, и орудие попросту заклинило, в результате чего осуществлять горизонтальную наводку стало невозможно. То же орудие, в которое попал снаряд, и вовсе разметало на запчасти, и сейчас его погнутый взрывом ствол торчал из надстройки транспорта, пробив его не хуже рыцарского копья. В палубе зияла огромная дыра, и пожар не возник лишь из-за очередного шквала, моментально залившего водой горящие доски. Ход транспорт, разумеется, не потерял, но главное было то, что сейчас он оказался практически безоружен перед разогнавшимся наконец и быстро настигающим его крейсером.

На мостике «Ниитаки» его командир бодро потирал руки. Для самурая жест нетипичный, однако сдержаться он не мог. Русские, сопротивлявшиеся упорно и умело, наконец-то получили свое. Вспышка на корме транспорта была впечатляющей, и сразу после нее огонь по «Ниитаке» прекратился — как отрезало. Это могло означать лишь одно — русский корабль получил серьезные повреждения, и, хотя продолжал медленно набирать ход, это уже ни на что не влияло. Уйти от полноценного крейсера не сможет ни один пароход, так что вопрос его потопления упирался лишь во время и в количество затраченных снарядов. А вот как раз последнее из-за сильной килевой качки грозило оказаться весьма значительным. Хорошо еще, волнение было не столь сильным, чтобы оголять винт, но и без этого проблем хватало. Так что покончить с транспортом следовало как можно скорей, а для этого снизить и без того небольшую дистанцию. По прикидкам японца, с мили даже его криворукие наводчики смогут уверенно поражать цель, а если что, можно сблизиться и сильнее.

Неладное он почувствовал, когда было уже поздно. Крейсер под Андреевским флагом, вынырнувший из-за широкого корпуса транспорта, на миг заставил командира японского корабля потерять дар речи. В самом деле, все так хорошо шло, они почти догнали русских и уже добились трех попаданий. Два шестидюймовых снаряда вырвали куски борта, а непонятно как попавший в цель семидесяти шести миллиметровый, несмотря на слабость по сравнению со «старшими братьями», на деле оказался самым опасным. Взорвавшись у основания трубы, он не смог ее свалить, мощности взрыва не хватило. Тем не менее, снаряд серьезно повредил легкую конструкцию, тяга упала, и впервые с начала боя русский пароход начал терять скорость. Все замечательно — и вдруг такой финал!

Однако, как ни крути, ничего еще не было решено. Да, по формальным признакам «Нью-Орлеан» — а это был именно он — выглядел для японцев неминуемой гибелью. Он был почти на четверть больше, лучше вооружен и защищен, а после модернизации и повреждений японского корабля еще и быстроходнее. Теоретически «Ниитака» казался обреченным, только вот японцы, народ храбрый и упорный, не собирались опускать руки. Вместо этого они тут же перенесли огонь на нового противника и начали отворачивать влево — скверная погода давала шанс затеряться на океанских просторах. Спустя минуту заговорили и русские орудия.

Надо сказать, богиня удачи сегодня играла не в шахматы, а в кости, и вместо жесткой логики бал правила вероятность. А она, как известно, отличается непредсказуемостью, что бы ни думали по этому поводу математики. И в результате бой вновь пошел совсем не так, как ожидалось, и на циркуляции, с неопытными артиллеристами, безжалостно валяемый из стороны в сторону крутой океанской волной японский крейсер не только достал русских первым. Он ухитрился сделать это дважды, и его попаданиям сопутствовал успех.

Первый снаряд взорвался практически безвредно. Корабли работали практически прямой наводкой, на такой дистанции траектория снарядов была пологая, и броневая палуба «Нью-Орлеана» была практически бесполезной. Тем не менее, сказалась скверная привычка японских фугасов взрываться при столкновении с малейшим препятствием. Там, где бронебойный снаряд с восторгом проломился бы в нутро корабля, имея неплохие шансы достать до чего-нибудь важного, у фугасного дело кончилось пшиком. Не простым, конечно, а громким и красочным, но все равно пшиком. Метровая дыра в обшивке высоко над ватерлинией, не захлестываемая волнами и потому относительно безобидная, дождь из осколков, отразившихся, в основном, в море. Даже раненых не было. А вот следующий фугас постарался за двоих и дел натворил изрядно.

Попадание в мостик или боевую рубку, когда там находится командир, это чаще всего «золотой снаряд». Лишившись управления даже на короткое время, боевой корабль становится крайне уязвим. В данном случае попадание можно считать «золотым» вдвойне, потому что на мостике «Нью-Орлеана» находились и его командир, и старший офицер крейсера. И если тот факт, что капитан решил находиться на мостике, а не в боевой рубке, через зауженные щели которой, да еще и в шторм, был отвратительный обзор, еще подлежал оправданию, то старший офицер просто обязан в бою находиться в другом месте. Его задачей являлось, в том числе, принять командование в случае гибели командира, однако сейчас он, в нарушение кровью написанных уставов, решил посмотреть на бой с наилучшего ракурса. Молодость причина такого поведения, но отнюдь не его оправдание, и когда половина мостика и все, кто на нем стояли, исчезли в ослепительной вспышке взрыва, у японцев были шансы как минимум оторваться от преследования. Но, так уж получилось, что именно в тот момент в боевой рубке находился человек, сумевший принять командование.

Лейтенант Трамп уже который день пребывал в странном расположении духа. Именно так, не приподнятом, не мрачном, а странном. После боя с британцами, в котором ему, пускай даже только из чувства самосохранения, пришлось принять самое деятельное участие, вверг его в состояние, приличествующее больше русскому интеллигенту. Проще говоря, он мучился сомнениями — все же ему пришлось отказаться от подчеркнуто выбранной позиции стороннего наблюдателя, и вступить в противостояние с теми, кто, как минимум, говорил с ним на одном языке. Таким образом, и это Юджин хорошо понимал, он автоматически поставил себя вне закона. С другой же стороны, и без того приятельское отношение к нему русских офицеров разом сменилось на уважительное. И это было неожиданно приятно, чего Трамп, считавший себя старым циником, не ожидал. Плюс к тому, с фактически занятой им должности артиллерийского офицера его никто подвинуть не пытался, и теперь лейтенанту пришлось еще и расчеты орудий натаскивать, а доля в добыче выглядела столь заманчивой, что… В общем, сейчас в душе американца царил настоящий раздрай, а видящие его состояние русские лишь понимающе улыбались.

В момент взрыва, разметавшего мостик, Трамп находился в боевой рубке крейсера. И именно он, поняв, что случилось, принял командование кораблем. Разумеется, позже он тысячу раз подумал, а правильно ли поступил, но в ту минуту действовал механически — так его учили. Другие страны, имеющие старые морские традиции, могли думать об американских моряках и их недостатках что угодно, вот только лучше бы они к этим традициям добавили хорошее техническое оснащение кораблей, какое американцы имели практически изначально. А готовили американских офицеров вполне прилично, и признавали это все остальные, или нет, только их дело и их проблемы.

Успехи японцев закончились практически сразу. На циркуляции их корабль потерял время и скорость, а «Нью-Орлеан» шел полным ходом и через считанные минуты «обрезал» «Ниитаке» корму. В момент прохождения все орудия правого борта открыли огонь с максимальной скорострельностью, а дистанция чуть более половины мили позволяла уверенно поражать цель несмотря на качку.

Сокрушительным продольным огнем упорно огрызающемуся японскому крейсеру снесло палубное кормовое орудие и разворотило кормовой спонсон правого борта, вышвырнув в море и шестидюймовку, и весь ее расчет. Снесло обе мачты, еще одну трубу, разворотило практически бесполезный каземат противоминной артиллерии. Японцы успели всадить в русских еще пару снарядов, однако их крейсер на глазах терял боеспособность, русские попросту задавили «Ниитаку» огнем. А вишенкой на торте оказался руль, заклиненный в положении лево на борт, из-за чего крейсер разом потерял управление.

Японцы оставались японцами и продолжали сопротивляться до конца, однако это уже ничего не решало. Быстро теряющий ход корабль медленно разворачивался, и его артиллеристы попросту не успевали использовать свое вооружение. Опытные и вошедшие в раж, их визави с «Нью-Орлеана» уничтожали орудия врага прежде, чем попадали в сектор их обстрела. Японцам еще повезло, что минных аппаратов их крейсер не имел — при такой плотности огня рано или поздно попадание в них с последующим взрывом боезапаса выглядело неизбежным. В считанные минуты «Ниитака» нахватался снарядов, получив, в том числе, три подводные пробоины, в которые сейчас быстро набиралась вода, активно заполняя потроха крейсера.

И вот тут-то выявился еще один недостаток японского корабля. Хорошее вооружение, приличная скорость и неплохое для своих размеров бронирование — это, конечно, неплохо, вот только запас прочности и плавучести у небольших кораблей тоже, по определению, небольшой. Уже минут через пять, несмотря на все усилия аварийных партий, искалеченный крейсер начал быстро ложиться на борт, и его командир отдал приказ прекратить борьбу за живучесть и спасаться по способности.

На «Ниитаке» к тому моменту уцелели только две шлюпки, одну из которых при попытке спустить немедленно перевернуло волнами. Во второй, как сельди в бочке, разместились четыре десятка человек, остальные же спасались вплавь. Трамп попытался организовать спасательную операцию, но японцы с криками «Банзай!» начали отплывать от его корабля. Что же, гордость, граничащая с фанатизмом достойна уважения, но совершенно недостойна того, чтобы на нее теряли время. Тем более, в серой пелене дождя мелькнул силуэт японского транспорта, и «Нью-Орлеан», радировав на успевшую развернуться и быстро приближающуюся эскадру о ситуации, двинулся на перехват.

На японских транспортах сообразили, что происходит, еще до того, как бой окончился, и их капитаны попытались уйти, однако уклоняться от встречи с крейсером в подобной ситуации занятие неблагодарное и малоперспективное. А вкупе с попыткой отстреливаться из винтовок, еще и глупое. «Нью-Орлеан» сходу изрешетил ближайший транспорт, и один из снарядов пробил котел, от чего судно моментально потеряло ход и окуталось в струи густого, белого пара, бьющего из пробоин. На дно транспорт ушел на ровном киле.

Второй перевозчик пушечного мяса попал в прицел подоспевшего к месту боя «Хай-Чи». Более крупные собратья отстали, а бывший китайский трофей как раз смог испытать в боевых условиях новые шестидюймовки. Получилось неплохо, и второй транспорт отправился следом за первым. Спасать барахтающихся в волнах японцев озверевшие от гибели товарищей русские не стали.

На следующий день хоронили погибших. Случайный, в общем-то, снаряд оказался на диво результативным, уничтожив разом семь человек. Еще один погиб чуть позже, во время перестрелки. Сейчас их тела рядком лежали на палубе, зашитые в жесткую серую парусину, и специально вызванный с «Рюрика» священник (на «Нью-Орлеане» своего попросту неоткуда было взять, да и не очень-то хотелось) размеренно махал кадилом, распространяя вокруг удушливо-сладковатый запах тлеющего ладана. Эссен наблюдал за неспешно и заунывно бормочущим молитву святым отцом с неудовольствием. Вызвано оно было, правда, не тем, как тот проводил обряд. Как раз отпевание-то священник вел согласно всем канонам. Профессионал… Да и вообще, неудовольствие адмирала проистекало не от его действий, а из-за самой причины, по которой вообще приходилось заниматься этим неприятным делом. Заигрались мальчишки, утратили инстинкт самосохранения — и вот, нате вам. Трое офицеров, пятеро нижних чинов… Командира «Нью-Орлеана» и вовсе только по обрывку погона опознали. А ведь двое офицеров и матрос — из тех, кто пришел с ним, Эссеном, через время, их не заменить. И что прикажете теперь делать?

Между тем священник закончил. Пришлось сказать положенные слова, клятвенно пообещать, что отомстят, и на том церемонию прощания можно было считать законченной. Бульк, бульк, бульк… Тела с привязанными к ногам колосниками отправились в заметно успокоившееся со вчерашнего дня, но все еще изборожденное мелкими, неприятными волнами море. Матросы и офицеры, вместе — перед смертью и Богом все равны. Взлетели, отдавая последний салют, матросские бескозырки — и люди начали расходиться по местам. Снова раздался привычный матросский мат, сопровождающий заделку пробоины в борту, возле слегка поврежденного в бою стадвадцатимиллиметрового орудия закопошились люди… Жизнь продолжалась, и срубленные раскаленными осколками снаряда жизни оставались всего лишь еще одним штрихом, подчеркивающим безжалостную реальность происходящего.

Вот так вот… А ведь еще на угольщике погибли люди, и получил осколок в плечо капитан. Там, конечно, экипаж сформировали из числа добровольцев с «Цесаревича», но, в любом случае, это свои, русские люди. А раненого командира Эссен хорошо помнил еще по той, прошлой жизни, где он к тринадцатому году благополучно дослужился до справного капитана второго ранга. И что, радоваться, что погибли именно они?

А через полчаса в адмиральском салоне «Рюрика» состоялось совещание командиров кораблей. Очень уж серьезным, на взгляд Эссена, был вопрос, который следовало рассмотреть, чтобы решать его единолично. И вот сейчас адмирал, прихлебывая дымящийся, крепкий до черноты китайский чай, внимательно смотрел на собравшихся.

Бахирев. Развалился в кресле, на губах улыбка довольного кота. Все ему, казаку, нипочем. Перед выходом в море даже на дуэли дрался, и, как всегда, из-за женщины. Проехался кто-то из офицеров «Цесаревича» по поводу его похождений. Ну и нарвался. Коронат хоть и в годах уже, но хватки не потерял. Рубились на саблях, так он противнику всю задницу отбил — лупил его клинком плашмя. Нет, фехтованию в Морском корпусе учили, но где им до человека, владеющего клинком чуть ли не с пеленок. И нормально, ни у кого это неудовольствия не вызвало, все же авторитет Бахирева на броненосце медленно, но неуклонно рос.

Иванов. Сидит прямо, будто лом проглотил. Не привык он все же к подобным собраниям, ну да это — дело наживное. Глаза красные от недосыпу — на «Аргонавте» он еще толком не обжился, а потому вместо сна предпочитает лишний раз обойти, посмотреть, проверить… Облазил крейсер от киля до клотика. И в нем самом, и в его корабле Эссен был уверен полностью.

Севастьяненко. Талантливый офицер. Удачливый авантюрист и раздолбай. Это заметно даже сейчас, хотя и сидит вроде бы чинно. Но — есть в его поведении что-то… Из таких в прошлом вырастали лихие пиратские адмиралы. И команда в нем души не чает. Из тех командиров, что сами не дадут спуску, но и на расправу начальству ни за что не выдадут. Выглядит получше Иванова, но «Сатлидж» облазил не хуже. Просто больше доверяет своим людям, с которыми прошел огонь и воду, а люди отвечают ему тем же. Как же, доходили уже до Эссена слухи, что матрос-новичок, пренебрежительно отозвавшийся о лейтенанте, получил в зубы от своих же товарищей без малейших разговоров. Если команда готова порвать за своего командира кого угодно, это очень хорошо. Главное, чтобы не зарвался сверх меры да не влетел по неопытности в переплет. Ну да на то есть рядом старики вроде него и Бахирева, привыкшие и умеющие воспитывать молодежь.

Ну и последний, тоже лейтенант по фамилии Штерн. Самый старший из молодежи — ему уже под тридцать. Как и сам Эссен, из обрусевших в незапамятные времена шведских дворян. И, как и многие потомки эмигрантов, в чем-то упорно цепляющийся за происхождение, а в чем-то более русский, чем те, чья родословная восходит едва ли не ко временам основания Киева. Абсолютно простое, немного грубоватое лицо, какое ожидаешь увидеть, скорее, у мужика в глухой деревне. От губы до уха тонкий рваный шрам — восемь лет назад, еще гардемарином, во время парусного похода на спор прыгнул за борт с реи и неудачно вошел в воду. При ударе вода кажется жесткой, почти как камень, и кожа просто не выдержала, наградив хозяина таким вот сомнительным украшением. Впрочем, женщинам рассказывал, что шрам — последствия дуэли, от чего утомленные прозой жизни барышни просто млели. Вечный лейтенант, наглухо испортивший себе карьеру «неподобающим офицера Российского Императорского флота поведением». Проще говоря, будучи в Марселе, учинил драку с французскими коллегами, которых (надо сказать, не без оснований) считал хамами, снобами и никчемными моряками. Закономерно навесил им люлей, и кончилось бы все примочками в лазарете, но потомки галлов подняли хай. Им бы помолчать о том, как вчетвером от одного по шее нахватались, меньше позору, да вот только не те привычки у французов. Опять же, случись это в другой стране, ситуация осталась бы без последствий, но… Франция считалась союзницей России, и ради сохранения добрососедских отношений крайним сделали лейтенанта Штерна, хотя кто первым начал размахивать кулаками, так и осталось тайной.

Естественно, что грамотный и не лишенный здорового карьеризма офицер в последние годы пребывал в глубоком унынии и много пил, но, оказавшись в прошлом, где все зависело от него, воспрял духом. И вот он уже на мостике собственного, пусть и небольшого, крейсера, а что звание формально невысокое — так то дело наживное. И Эссен, глядя на Штерна, подумал: это ведь его люди, те, на кого он может полагаться до конца, и кого надо беречь — других таких уже не найти.

Последнее кресло пустовало. А ведь в прошлый раз, перед выходом в море, в нем сидел старший лейтенант Мелентьев, ныне покоящийся на глубине в несколько миль. И вопрос ныне стоял отнюдь не легкий — кто его займет. Особенно если учесть, что, в отличие от регулярного флота, воюющего согласно циркулярам сверху, командующему вольной эскадрой приходилось всерьез учитывать мнение подчиненных. И не только офицеров, но и нижних чинов, а экипаж «Нью-Орлеана» свое мнение высказал уже однозначно.

— Ну что, господа, прошу высказываться. Начнем с самого младшего, — усмехнулся Эссен.

Штерн вздохнул. Самый младший в данном случае означало не младший по званию и даже не младший по производству в чин. Младший — это младший в неофициальном табеле о рангах, менее всех отличившийся, последний, получивший под командование собственный корабль. Как ни крути, а в этом Штерн пока заметно отставал от остальных. Оставалось только встать и заявить:

— В целом, я не против. Но я знаю лейтенанта меньше и хуже других, воевать с ним вместе мне не приходилось. Могу не знать чего-либо, известного другим.

— Хорошо, — Эссен кивнул. — Что скажут остальные?

Севастьяненко и Иванов переглянулись, кивнули друг другу. Судя по синхронности жестов, сработавшаяся парочка уже неплохо понимала друг друга без слов.

— Считаю, годится, — Иванов резко кивнул. — В конце концов, он неплохо себя показал, опыт имеется, подготовлен хорошо… я бы сказал, на удивление хорошо. Да и последний бой говорит о многом. Считаю, вполне справится.

— А как насчет его происхождения? — Эссен прищурился.

— А никак, — вмешался Севастьяненко. — Думаете, ему простят сотрудничество с нами? Так что повязан он накрепко. Поддерживаю. Да и у команды он пользуется авторитетом, а это немаловажно. Правда, по моему опыту общения, в основном как грамотный специалист, но тут была несколько иная ситуация. Со мной в экипаже «Нью-Орлеана» были, в основном, мои люди, и других в свой круг они тогда принимали неохотно. Сейчас же он смог добиться уважения у совершенно незнакомых людей и за очень короткий срок. Думаю, это о многом говорит.

«Мои люди», отметил про себя Эссен. И хорошо, и плохо. Севастьяненко уже отделяет тех, кто составлял его первый экипаж и, возможно, первую русскую команду «Нью-Орлеана», от всех остальных. С одной стороны, на них он, случись нужда, готов положиться во всем. С другой, тенденцию к подобному выделению надо ломать — если каждый начнет тянуть одеяло на себя, это может плохо кончиться. Особенно если, не приведи Господь, с лейтенантом что-то случится. Пока идет война, у всех общая цель, но что будет дальше?

— Я, наверное, тоже поддержу, — Бахирев встал, подошел к столу, налил себе рюмку коньяку и медленно ее выцедил. — Беседовал я с ним. Действительно, вполне компетентный офицер, причем, на удивление, и как артиллерист, и как штурман, и как механик. В бою показал себя неплохо. Опять же, с кораблем знаком, как никто другой. А случись у него какие-то завихрения в мозгах — так остальные офицеры, да и почти весь экипаж — наши, русские. Головенку свернут — никто и пискнуть не успеет.

Вот так вот, все командиры кораблей за. А решение принимать и отвечать за него ему, адмиралу Эссену. Впрочем, к ответственности недавнему командующему Балтийским флотом не привыкать, а аргументы приведены вполне здравые. А что не русский — так вон, капитан Стюарт, что сейчас готовит к продаже в Китай очередную партию кораблей и трофейных грузов, а заодно собирается получить новый, снаряженный тринитротолуолом боезапас откуда-то из Америки, тоже не русский. И ничего, служит честно, поскольку видит и выгоду для собственного кармана, и перспективу для собственной семьи. А этот в чем-то даже ближе излишне чопорных британцев. Словом, семь бед — один ответ.

— Пригласите лейтенанта Трампа.

Пожилой матрос, вестовой, бывший с Эссеном и в экипаже «Новика», и на «Севастополе», человек доверенный и проверенный настолько, что даже на собраниях такого уровня к его присутствию относились, как к должному, неслышной тенью шагнул из своего угла. Спустя минуту Юджин Трамп шагнул в салон и замер под прицелом нескольких пар глаз. Было заметно, что, несмотря на традиционную американскую бесцеремонность, ему немного не по себе. Ну что же, это не так и плохо.

— Лейтенант Трамп, — Эссен говорил на английском, понятном всем. Это немного снижало торжественность момента, но все же просто из уважения к новому члену их маленького коллектива. — Мы предлагаем вам стать командиром крейсера «Нью-Орлеан». Вы согласны?

Лишь секундная пауза показала, что Трамп ошарашен. А затем он весь подобрался и спросил:

— Вы считаете, я достоин такого доверия?

— Мы или доверяем, или нет, — вмешался Севастьяненко. — А тебя мы в деле видели, и не раз. Соглашайся, Юджин, иначе потом всю жизнь будешь локти кусать.

Идиома эта была уже вполне знакома американцу. Еще одна секундная пауза, долженствующая изображать нешуточные душевные борения. Русские понимали это — и не торопили. Наконец Трамп поднял голову:

— Мне не придется воевать против своей страны?

— Не планируем, — усмехнулся Эссен. — Американцы нам не враги. А вот с Британией — очень возможно.

— На них мне плевать, — по-русски ответил Трамп. — Я благодарю вас за доверие, Николай Оттович. И постараюсь его оправдать.

Порт-Артур. Утро

Артиллеристов Электрического утеса удержали от немедленного открытия огня только знакомые обводы корабля. В самом деле, в этих водах довольно сложно было найти еще один такой же характерно-пузатый броненосец — корабли что британской, что американской, что русской постройки щеголяли бесхитростно-прямыми бортами, и перепутать их технологично-обоснованные силуэты с детищем французской кораблестроительной школы не смог бы, наверное, и слепой. Похожие обводы имелись разве что на балтийских кораблях, но те пока что застряли в Кронштадте, ну и у самих французов, разумеется. Правда, там броненосцы имели и вовсе ублюдочный вид, да и появления их в этих водах не ожидалось в принципе. Этот же, вдобавок, нес ни с какой стороны не французский, а самый что ни на есть Андреевский флаг. Оставалось лишь гадать, откуда этот корабль здесь взялся.

Между тем «Цесаревич», уверенно миновав густые минные поля, которые совместными усилиями русских и японцев с начала войны достигли устрашающих размеров, отсалютовал флагом дежурившим на внешнем рейде миноносцам, да там и расположился, даже не пытаясь войти в Тигровый Хвост. Узость и большая навигационная сложность этого пролива с начала войны мешала русским, сковывая их действия и превращая каждый выход в море в отдельную, весьма длительную и трудоемкую операцию. Увы, времена меняются, и то, что во времена парусного флота и бронзовых дульнозарядных пушек выглядело надежной защитой, в эпоху стальных кораблей и дальнобойных орудий легко превращалось в тюрьму. Еще полсотни лет назад агрессору пришлось бы черепашьим темпом, преодолевая непредсказуемое течение, прорываться в бухту под дулами береговых батарей, а сейчас русские моряки сами вынуждены были прилагать массу усилий, чтобы защититься от японских брандеров.

Проскочить этот несчастный пролив на катере было куда быстрее, чем протискивать сквозь игольное ушко тушу броненосца. Именно поэтому Бахирев выбрал для визита минный катер, позаимствованный с «Хай-Чи». Все равно использовать его по назначению не планировалось, а из собственных плавсредств на «Цесаревиче» после неудачного прорыва в Циндао осталась лишь пара издырявленных осколками до полного изумления шлюпок. Разумеется, хлипкую конструкцию по прямому назначению никто не использовал (да и не пытался), зато в качестве разъездного катера оснащенная бензиновым двигателем посудина годилась как нельзя лучше. Не прошло и десяти минут, как двигатель сочно зарычал и, раскинув в стороны широкие, сочные усы белой пены, катер устремился в бухту, где Бахирев не был уже восемь лет.

Провожаемый удивленными взглядами с русских кораблей, как попало стоящих в порту (после всех потерь, которые понесла русская эскадра, свободных мест хватало), катер лихо подошел к борту «Баяна». Совсем недавно поднятый крейсер выглядел обшарпанным, но вполне боеспособным. Последствия подрыва на мине, помешавшего «Баяну» принять участие в неудачном прорыве, устранили, а сокрушительного обстрела порта, покончившего с эскадрой в прошлой истории, здесь не случилось. Все же не зря вспомогательные крейсера Эссена частым гребнем шерстили воды — японцы не получили слишком много людей, орудий, боеприпасов, да и всего остального, так необходимого армии для нормального ведения наступательных операций, да и просто функционирования. Да и командование сейчас оказалось совсем иным, более адекватным и не склонным уступать. Все же гибель Стесселя от рук «неизвестного японского диверсанта» оказалась весьма кстати. В результате русские не только вгрызлись в камень дальневосточных сопок и остановили японцев — они, пускай и ценой самых значительных с начала осады потерь, поддерживаемые огнем кораблей (командование решило, что раз прорыв не удался, то незачем и беречь снаряды), сумели потеснить врага. Сами того не ожидая, они тем самым спасли флот — японцам попросту не удалось поставить свою артиллерию на позиции, с которых у них в прошлый раз получилось столь эффективно обстреливать гавань. Да и стрелять им всерьез уже давно было нечем, нарушенное русскими крейсерами снабжение оказалось настоящей ахиллесовой пятой японской армии. Так что боевые действия утухли сами собой, и потому эскадра приводила себя в порядок в относительно спокойных условиях, где главным тормозящим процесс фактором оказывались катастрофически низкие ремонтные мощности Порт-Артура.

— Эй, на «Баяне»! Хорош спать! Прими конец…твою налево!

Малый боцманский загиб у командовавшего катером прапорщика Семенова получился что надо. Оно и неудивительно — именно боцманом он еще недавно и числился, но — война, шанс для смелых и удачливых… Однако веру в силу убеждения и красоту слова прапорщик не утратил и, судя по тому, с какой скоростью задвигались матросы на палубе «Баяна», его размышления оказались недалеки от истины.

На борт Бахирев поднимался не спеша, с достоинством. Гражданский костюм, взятый не так давно среди прочих трофеев и неплохо подогнанный под фигуру на базе, все равно изрядно натирал где можно и нельзя. Впрочем, это была не вина мастера, он-то как раз старался. Среди пленных оказалось немало тех, кто до войны и призыва в армию занимался вполне мирными делами, в том числе и портновским делом, и возможность заработать никто упускать не собирался, тем более что русские платили честно, что за кройку и шитье, что за вбивание свай при строительстве причалов. Но — только за качественную работу, и этот нюанс японцы усвоили быстро. В результате работу сделали на совесть, костюм сидел идеально, а проблема была в том, что Бахирев привык к мундиру. Настолько привык, что в цивильном чувствовал себя едва ли не голым. Но — увы, раскрываться до конца пока что не хотелось, а мундир не оставлял места для маневра при составлении легенды. Морских офицеров в России готовили немного, отбор туда был жесточайший, причем очень большое внимание обращали на происхождение. Так что сыну кровью выслужившего офицерский чин капрала попасть туда не светило. Более того, чаще всего морские офицеры образовывали целые династии. И в этом замкнутом мирке все друг друга если и не знали, то хотя бы имели представление, кто есть кто.

Соответственно, появись сейчас Бахирев в военно-морской форме, при орденах и регалиях, немедленно возник бы вопрос: а кто ты такой и откуда взялся? И пришлось бы раскрывать свое инкогнито перед всеми сразу. Оно, спрашивается, надо? Так что пришлось изображать штатского, благо там выбор оказывался куда богаче. Аж сто тридцать миллионов человек в России живет, поди-ка, запомни в лицо каждого. Да и на штатского в хороших чинах авторитетом давить сложнее. Правда, и слушаться, даже просто выслушивать штатского морской офицер, тем более адмирал, не обязан…

Вирен ждал его на палубе. Высокий, статный, подтянутый… Усталый. Еще недавно всего лишь командир этого крейсера, воюющего, пожалуй, больше всех броненосных кораблей Тихоокеанской эскадры. Только пробоина помешала «Баяну» под его командованием пойти на прорыв вместе с остальными кораблями. И, надо сказать, шансов на успех этот крейсер имел бы куда более остальных, ведь лихой командир, броня и скорость — это воистину грозная смесь. Ну а что вооружение не самое мощное — так и задача прорваться, а не топить весь японский флот. Словом, прорваться могли, но — не повезло.

И вот теперь Вирен оказался в крайне непростой ситуации. Вроде бы и наградили, дали чин контр-адмирала, назначили командовать всем, что осталось в Порт-Артуре… Вот только на проверку оказывалось, что невыполнимую задачу, способную испортить репутацию и подорвать авторитет кому угодно, спихнули на человека, которого не жалко. А погоны — это так, утешительный приз, кость, брошенная собаке. Понимание столь мерзкого факта и грустных перспектив вкупе со свалившейся на него ответственностью и диким, просто невообразимым в мирное время количеством дел надломили еще недавно готового лезть хоть к черту в зубы человека. Пока не сломали, но уже лишили былого энтузиазма и умения находить выход из самых неприятных ситуаций. Может быть, именно поэтому он, как только «Баян» вышел из дока, перенес на него свой флаг — все же родной, напоминающий о недавнем прошлом корабль стал для него сейчас точкой опоры, которой Вирену так не хватало.

В своем времени Бахирев помнил его разным, но, естественно, наиболее свежими были последние воспоминания. Губернатор Кронштадта, грамотный, но придирчивый до мелочности. И на одиннадцать лет старше, а здесь и сейчас всего на два года. Сорок семь лет и сорок пять — с определенного возраста подобная разница несущественна. И смотрел последний командующий Тихоокеанской эскадрой на странного гостя с интересом, который девять лет спустя казался навсегда утраченным.

— Здравствуйте, Роберт Николаевич.

— Здравствуйте. Простите, не знаю ваших имени отчества.

— Бахирев. Михаил, — тут он едва не прикусил себе язык, — Петрович.

— Бахирев? — Вирен удивленно изогнул левую бровь, что придало его лицу несколько комичный вид. — У меня «Смелым» командует старший лейтенант Бахирев. И тоже Михаил. Лицом на вас похож, разве что помоложе. Вы, случайно, не родственники?

— Случайно нет, — досадуя на оплошность и совсем излишнюю наблюдательность собеседника, отозвался Михаил Коронатович. — Скорее уж, неслучайно. Наши отцы — троюродные братья. Впрочем, с Михаилом я лично незнаком, да и отца его видел в жизни всего несколько раз.

— Да? А я уж думал, вы сюда приехали родственника навестить.

Шутка получилась двусмысленная. Впрочем, Вирен частенько бывал резок на язык, и Бахирев сделал скидку на усталость и натянутые нервы.

— Нет, я прибыл сюда по делу. Чиновник для особых поручений, действительный статский советник Бахирев. К вашим услугам, господин контр-адмирал.

Вот так вот, резко и жестко поставить на место. Вирену сохранить невозмутимость не удалось, хотя, надо признать, Роберт Николаевич очень старался. Вот так вот, невесть откуда взявшийся штатский хлыщ не только прибывает на угнанном из Циндао (а как же, слухи дошли вместе с прорвавшими блокаду миноносцами) флагмане, но и оказывается в одном с тобой звании. И хочешь, не хочешь, придется как-то выкручиваться — все же лишние враги, а судя по тону, собеседник вхож заметно выше, чем провинциальный адмирал, Вирену совершенно не были нужны. Что же, пришлось ему сделать любезную улыбку и вежливо предложить:

— Может быть, пройдем в мой салон, Михаил Петрович?

Разумеется, каюта, занимаемая Виреном, не шла ни в какое сравнение с хоромами «Цесаревича» или «Рюрика», ну да и «Баян» не броненосец. И даже не шедевр кораблестроения, просто неплохой крейсер, фактически подвешенный между классами. Слишком мал и слабо вооружен для полноценного броненосного, слишком хорошо защищен для бронепалубного. Бахирев, честно говоря, не вполне понимал, зачем после войны для Балтийского флота построили еще три корабля этого стремительно устаревающего типа. Но все это — дело будущего, которое сейчас уже не состоится, поэтому Бахирев выбросил несущественные нюансы из головы, сел в предложенное ему кресло и начал внимательно рассматривать Вирена, который с не меньшим интересом разглядывал его самого.

— Ну что, Роберт Николаевич, гадаете, кто я есть, и на кой черт свалился на вашу голову? — с усмешкой поинтересовался Бахирев.

— А еще почему вы оставили «Цесаревича» на внешнем рейде, — в тон ему отозвался Вирен.

— Потому что через несколько часов намерен вас покинуть. И не надо на меня так смотреть, это вы, сами, без моей помощи ухитрились потерять лучший корабль флота, а я его вернул. Без вашей помощи, заметьте.

Нельзя сказать, что Бахиреву доставляло удовольствие бить Вирена по больному, он не был злым человеком, а справедливым Михаила Коронатовича считали все, от адмирала до последнего матроса. Но сейчас ему требовалось расставить все точки над ё и показать, кто здесь главный. С Виреном это можно было сделать только одним способом — действуя максимально жестко.

— Я тогда не командовал эскадрой, — буркнул Вирен, и Бахирев понял: все, он победил. Командующий Тихоокеанской эскадрой «сломался» на удивление легко, почти сразу. Усталость, недосып, жестокие и незаслуженные поражения… Да еще и понимание того, что крайним сейчас могут — и, скорее всего, сделают — именно его… Все это здорово подкосило человека, еще недавно безбоязненно выходившего на своем крейсере против куда более сильных японских кораблей — и побеждавшего. Еще и слова своего визави, которые он воспринял как неприкрытое обвинение… Впрочем, последнее уже явно лишнее.

— А я лично вас и не обвиняю. Но кое у кого головы полетят, — зловеще пообещал Бахирев. — Хотите быть в их числе? Нет? Вижу, что нет. Тогда слушайте меня внимательно.

— И все же… кто вы?

— Я же сказал — чиновник для особых поручений. Впрочем, я вижу, мне вам придется все-таки кое-что объяснить.

— Да уж извольте, — буркнул Вирен.

— Все очень просто, Роберт Николаевич. До безобразия просто. Вы проиграли войну. Да-да, не кривитесь, именно вы, хотя как раз лично вашей вины здесь почти нет. Более того, лично я считаю, что будь вы во главе флота, война пошла бы совсем иначе. Ну, могла бы пойти. Как бы то ни было, над вами было очень много народу, и Старк, и покойные Макаров с Витгефтом, и сам наместник… Но проблемы это не снимает, война на море оказалась фактически проиграна. А на суше такие же олухи проиграли летнюю кампанию. Вдребезги проиграли. А все из-за объективных причин, главная из которых — всеобщая нерешительность. В том числе и лично ваша. Почему, к примеру, ваши корабли, адмирал, все еще здесь, а не предпринимают даже попыток выйти в море?

— Но…

— Это неважно, что вы хотите сказать. У вас могут быть свои мотивы, но факт остается фактом. Я не обвиняю Ухтомского, что он вернулся в Порт-Артур, его корабли были избиты, и не факт, что он дотянул бы до Владивостока. Я не обвиняю вас, поскольку объективные обстоятельства могут оказаться излишне могучи. Но факт остается фактом — ваши корабли застряли на базе, а матросы осваивают штыковой бой. Вот скажите мне, Роберт Николаевич, почему моряки, элита вооруженных сил, на обучение и содержание каждого из которых затрачены немалые суммы, используются как пушечное мясо? Я вас спрашиваю, кажется.

Это было жестоко, но говорил Бахирев чистую правду, и под его обличающими словами плечи Вирена опускались все ниже. А ведь он таких плевков совершенно не заслуживал.

— Успокойтесь, Роберт Николаевич. Как я уже сказал, лично к вам наверху, — тут Бахирев многозначительно ткнул пальцем в потолок, — серьезных претензий нет. Но и войну японцам проигрывать России невместно. И когда такие, как вы, теряют все, что можно, появляемся мы, чиновники для особых поручений. Действуем своими методами, которые вам могут показаться неприемлемыми и даже в чем-то подлыми, но пусть это останется на нашей совести. И тот факт, что вы о нас мало что знаете, говорит лишь о вашей невнимательности. У государства много инструментов, на любой случай.

— Вы хотите сказать, что посланы победить в этой войне?

— Именно.

Вирен расхохотался. Бахирев некоторое время наблюдал за ним, чуть прищурившись, а потом резко бросил:

— Ну-ка, Роберт Николаевич, припомните хоть одну свою победу в этой войне.

Вирен осекся, едва не подавившись смехом. Ну да, удар ниже пояса. А вот нечего смеяться, мстительно подумал Бахирев и резко бросил:

— Вы не победили ни разу, а мы из ничего создали эскадру. Один броненосец вы сами видите. К вечеру сюда придет транспорт с вооружением. До моего возвращения рекомендую подумать, будете ли сидеть в этой крысиной норе дальше, или собираетесь воевать. На ваш пост никто не покушается, мы хотим лишь согласовать дальнейшие действия. Ну а захотите отсидеться — Бог вам судья. И сами справимся, — Бахирев встал, усмехнулся. — Встретимся послезавтра, думаю, решение принять успеете. И не забудьте отдать распоряжение артиллеристам с береговых батарей, чтобы даже и думать не смели открыть по транспорту огонь. А то знаю я ваших орлов.

Вот такая плюха напоследок. Намек на то, что один раз они уже обстреляли прорвавшийся через кольцо японской блокады транспорт, груженый боеприпасами. Тогда корабль отошел в море и был захвачен японцами. Оскорбительный намек на глупость и непрофессионализм и, хотя виноваты были вроде как и не моряки, а артиллеристы береговых батарей, все равно обидно. И не возразить ведь, тем более что говорить что-то в удаляющуюся спину попросту глупо. Вирен скрипнул зубами: ну что же, поглядим, чего ты стоишь, штафирка!

Бахирев не обманул, хотя Вирен даже с каким-то мстительным злорадством втайне надеялся на это. Тем не менее, ему пришлось сглотнуть обиду — не прошло и трех часов, как транспорт водоизмещением чуть более шести тысяч тонн занял свое место на рейде. Почти сразу его экипаж перебрался на борт «Цесаревича», и броненосец, величественно развернувшись, исчез за горизонтом. Что больше всего удивило Вирена, так это полное отсутствие попыток японцев помешать и приходу броненосца, и транспорту, который вовсе заявился, будто к себе домой. Похоже, наглый чиновник не врал, и у него имелись доводы, позволяющие держать японские миноносцы на почтительном расстоянии. Впрочем, и сам транспорт мог за себя постоять — по две шестидюймовки на носу и на корме делали конфликт с ним весьма опасным для любого японского миноносца.

Кстати, орудия были японскими, да и сам транспорт тоже. Разве что иероглифы, которыми раньше было написано имя корабля, замазаны. И потрепанный до жути, опытный взгляд легко отмечал наспех заделанные пробоины. Похоже, кораблю приходилось участвовать в бою. Но, несмотря на неказистый вид транспорта, все его механизмы находились в состоянии, близком к идеальному.

Когда корабль завели в порт (это оказалось нелегким делом — сходу освоиться с чужими механизмами не так просто, а оставлять его на внешнем рейде на ночь значило отдать на съедение миноносцам противника), Вирен распорядился выставить охрану — уже темнело. Ну а разгребать содержимое трюмов начали уже утром, и тут артурцам оставалось лишь присвистнуть в изумлении. Трюмы были набиты под завязку, причем всем подряд, и это «все» собиралось явно с бору по сосенке. Тут были и русские, и японские, точнее, британские морские орудия с боезапасом, причем русские, такое впечатление, снятые с «Цесаревича» или другого корабля. Тридцать семь, сорок семь и семьдесят пять миллиметров, как раз те, что были востребованы на суше. Амуниция, винтовки Арисака с патронами, пулеметы, полевые орудия… В общем, все подряд, и довольно много. А еще продукты — почти тридцать тысяч пудов риса и около десяти тысяч пудов муки, медикаменты. В условиях осажденной, практически лишенной связи с внешним миром крепости воистину царский подарок.

Как и было обещано, через сутки «Цесаревич» вновь появился на рейде, и знакомый уже катер лихо подвалил к борту «Баяна». На сей раз Вирен встречал гостя несколько более дружелюбно, вот только поинтересовался, когда они сидели в каюте и пили крепкий, сдобренный толикой рома, чай, нет ли у Бахирева каких-либо бумаг, подтверждающих его полномочия. Тот лишь руками развел:

— Подумайте сами, Роберт Николаевич, какие бумаги? Вы можете гарантировать, что они не будут подделаны? Или что я, на брюхе ползая в тылу японцев, не попаду к ним с этими бумагами в плен?

Логично, черт возьми. Пожалуй, будь здесь эти самые бумаги, это выглядело бы подозрительно. Вирен покивал и поинтересовался, наконец, причинами визитов. На что Бахирев, усмехнувшись, изложил ему ситуацию. И вот тут адмирал удивился еще сильнее.

По всему выходило, что господству японцев на море пришел конец. Если информация об их потерях правдива, то даже кораблей, которые оставались у Вирена, хватило бы для победы. Ну, при некоторой удаче, естественно. Вот только сразу же после того, как британцы передадут Того новые броненосцы, расклады поменяются на прямо противоположные. И сейчас Бахирев предлагал адмиралу план, одновременно и дерзкий, и сулящий в случае удачи немалые перспективы.

По его словам выходило, что у Того нет иного варианта, кроме как отправиться за броненосцами если не со всем флотом, то, во всяком случае, с большей его частью. Причем, очень вероятно, он уже отправился — во всяком случае, броненосцев в районе Порт-Артура Бахиреву не встретилось. Впрочем, как понял Вирен, они и не боялись встречи, был у них какой-то джокер в рукаве. Но, тем не менее, дважды приходили — и оба раза им попадалась только мелюзга, бросающаяся врассыпную.

Кстати, об имеющихся в его распоряжении силах Бахирев предпочитал не распространяться. Сказал только, что они достаточны. С учетом количества японских шпионов в Порт-Артуре, возможно, даже правильно, хоть и немного обидно. А вот план его Вирену понравился — уж больно он походил на те идеи, которые еще не так давно витали в голове самого адмирала.

Если вдуматься, все выглядело достаточно просто. Японцам кровь из носу надо решить две задачи — получить новые корабли и блокировать Порт-Артур. Но разорваться пополам при нынешних потерях им не удастся, хоть головой о стенку бейся. Четыре броненосца и три броненосных крейсера отнюдь не та сила, которая способна успеть везде, притом что на русской базе целых пять броненосцев, а по морю шляется эскадра неизвестного состава, но очень мощная. И это еще если не учитывать, что во Владивостоке аж два броненосных крейсера. Соответственно, у японцев всего два варианта: или всеми силами идти принимать корабли, и тем самым полностью оголять собственные коммуникации, или дробить и без того невеликие силы, выделяя часть кораблей для блокады Порт-Артура, а часть отправлять за все теми же британскими «подарками». Вариант, что японцы решат отправить броненосцы своим ходом, без надежной охраны, и рассматривать не стоило — боеспособность их пока являлась величиной крайне условной. Принять-то корабли несложно, однако чтобы их освоить требуется немало времени, и даже опытный экипаж за сутки-двое с такой задачей не справится.

На фоне этого у Вирена открывались серьезные возможности, причем вне зависимости от того, как поступят японцы. Активных действий русского флота никто сейчас не ждет, все слишком привыкли, что тихоокеанская эскадра засела в Порт-Артуре, и вылезать в море не жаждет. При этом остановить Вирена, даже если часть кораблей осталась блокировать русских, японцам будет крайне сложно. Пять броненосцев — это сила. Так что прорваться удастся практически при любых обстоятельствах, а вот дальше имелись варианты. Бахирев предлагал Вирену устроить налет на побережье Японии с высадкой демонстративного десанта. И без того уже испытавшая на себе эффективность русской школы штыкового боя, японская метрополия вряд ли захочет продолжать войну при реальной угрозе оккупации их островов. Ну а дальше все, конец войне и Вирен — герой-победитель. Бахирев же брал на себя новые японские броненосцы, по его словам, даже если и не получится их уничтожить, все равно появление их на театре военных действий после встречи с ним произойдет ох как не скоро. За это время Японию и впрямь можно будет оккупировать.

Логично, ох, логично, и на первый взгляд красиво. Особенно учитывая карту японских минных полей, которую передал Вирену Бахирев. Ее нашли на одном из трофейных миноносцев и тщательно скопировали. На случай же, если карта окажется немного устаревшей, Вирену было предложено использовать воздушный шар — с него в спокойную погоду мины видны неплохо. Во время рейдов на Токио они использовались Эссеном, и дали вполне приемлемый результат. В свете всего этого Вирен, чуть поколебавшись, предложение все-таки принял.

Правда, некоторое злорадство он ощутил, когда узнал, что и у Бахирева не все в порядке. Если конкретно, ему не хватало людей, и попытки самостоятельно пополнить экипажи ни к чему не привели. Даже безупречно проведенный налет на лагерь военнопленных в Японии ситуацию исправил слабо. Из почти тысячи освобожденных русских пленных около трети отнюдь не жаждали принимать дальнейшее участие в войне. В плену неплохо кормят, не бьют — так чего ради снова рисковать шкурой? Да и среди остальных моряков оказалось совсем мало.

Однако злорадство злорадством, но если они решили действовать сообща, надо было помочь. Немного поколебавшись, Вирен плюнул на условности и, прикинув, решил, что может относительно безболезненно передать новому союзнику под командование еще порядка тысячи матросов. Ну и с комендантом крепости договориться, чтобы поделился солдатами. Не бог весть какая помощь, но хоть снаряды подносить да пожары тушить, они будут способны. В общем, Бахирев, уже на следующий день получив дополнительно более двух тысяч человек, остался доволен. Да и сам Вирен, спустя какие-то сутки выводя в море эскадру, СВОЮ! эскадру чувствовал небывалый душевный подъем.

Желтое море. Утро

Бахирев ошибся. Точнее, ошибся Эссен, о существовании которого Вирен попросту не подозревал. На самом деле японцы не пытались перехватить «Цесаревича» не потому, что их не было, все оказалось результатом абсолютно дурацкого, хотя и трагичного совпадения. Как раз накануне появления русской эскадры в районе Порт-Артура в башне «Сикисимы» произошла детонация боезапаса. Все же японские снаряды, снаряженные крайне нестойкой к детонации шимозой, да еще и по упрощенной технологии военного времени, были порой не менее опасны для собственных матросов, чем русские попадания. По счастью, такой снаряд в башне на момент взрыва имелся всего один, и огонь не распространился на погреба боезапаса, иначе один из самых мощных броненосцев мира можно было бы списывать в безвозвратные потери. Все же с глубины в несколько миль поднять корабль еще никому не удавалось.

Тем не менее, дел этот взрыв натворил знатно. Все же взрыв обладающего великолепной бризантностью заряда внутри ограниченного пространства башни (которую, кстати, фугасом в нормальном бою пробить было просто нереально) не оставлял шансов никому. Расчеты обоих двенадцатидюймовых орудий частью просто испарились в ядовитой вспышке взрыва, частью были превращены осколками в мелко нарубленный фарш. Серьезно сострадали и сами орудия, но главное, отказала гидравлика и башня моментально превратилась в замерший мертвым грузом кусок высококачественного металлолома.

Вторым этапом того же совпадения оказался тот факт, что броненосец «Асахи», разворачиваясь, из-за ошибки рулевого коснулся левой скулой подводной скалы. Не смертельно и даже неопасно, пробоина шириной чуть больше дюйма и длиной менее десяти не привела даже к полному затоплению отсека, что абсолютно некритично для такого корабля, но все же пришлось задержаться для ремонта. Ну и, соответственно, текущие расклады внесли коррективы в планы командующего флотом.

Откровенно говоря, Того изначально не стремился тащить на прикрытие новых кораблей весь свой флот. Хотя бы потому даже, что парадный ход «Фудзи» вследствие общей изношенности механизмов и повреждения винта едва-едва доходил до пятнадцати с половиной узлов. А еще потому, что не хотелось оголять Порт-Артур. А еще, потому что адмирал полагал, что секретность — лучшая защита. В играх же разведок и контрразведок британцы достигли совершенства и, следовательно, русские вряд ли могли знать о сговоре. Тем не менее, командующий флотом далеко не всегда свободен в своих действиях, он фигура не только военная, но и политическая. И кому давить сверху найдется всегда и с избытком. А из метрополии давили, требовали, стучали кулаком по столу… В общем, Того воспринял случившееся как некий знак свыше, и на прикрытие английских кораблей отправил три оставшихся у него броненосных крейсера. По его расчетам, «Ниссин», «Кассуга» и «Якумо», втроем и с полными погребами, имели шансы разделать под орех любой русский броненосец, даже «Цесаревич». И даже если при нем окажется тяжеловооруженный рейдер типа «Пересвет», шансы трех броненосных крейсеров едва ли не предпочтительнее. Это при условии, что новые броненосцы не смогут оказать им помощь, а ведь они в стороне стоять не будут, и пускай не слишком эффективно, но огнем своих «младших братьев» поддержат.

Командовать оперативным соединением был назначен Того-младший. Хэйхатиро не без основания рассудил, что кому доверять, как не брату? К тому же в свете будущих конфликтов, которыми наверняка завершится передел власти, авторитет, который тот наверняка заработает успешной операцией, вполне может пригодиться. В общем, логика простая и потому надежная. Младший брат отправился в дорогу, а старший остался приводить в порядок флот. И буквально на следующий день после того, как закончили ремонт башни на «Сикисиме», примчался дежурный миноносец из патрулирующих окрестности Порт-Артура с сообщением — русские вышли в море.

Надо сказать, японские моряки оказались на высоте и сумели достаточно точно оценить силы артурцев, попросту пересчитав вымпелы. Расклад был явно не в пользу Того — пять броненосцев и броненосный крейсер, плюс вся мелочь, что еще осталась в Порт-Артуре. Формально сейчас преимущество оказывалось на их стороне, если бы… и вот здесь начиналось самое интересное. Из пяти русских броненосцев два — слабо защищенные «Пересветы» с десятидюймовыми орудиями главного калибра. Хорошие рейдеры, но в качестве кораблей линии не очень-то подходящие. «Баян» с его двумя восьмидюймовками тоже казался японскому адмиралу далеко не самым грозным противником, даже если умолчать о том, что он был недовооружен — при постановке корабля в док русские утопили два шестидюймовых орудия. Об этом инциденте японская разведка доложила своевременно. Мелочь — а приятно. Плюс не самое лучшее состояние машин на русских кораблях. Того хорошо помнил, как во время прошлого боя их эскадра едва тащилась. Да и вообще, в прошлом бою русским хорошенько досталось, а учитывая слабость ремонтных мощностей Порт-Артура, восстановить свои корабли на сто процентов они не успевали. Словом, учитывая все расклады, преимущество русских выглядело довольно натянутым. А что числом русских было поболе — так ничего страшного, самураю не пристало бояться врага, сколь бы сильным он ни выглядел.

Для Вирена появление японцев неожиданностью не было. Все же предположения об их дальнейших действиях так и оставались предположениями, и адмирал вполне допускал, что ему придется схлестнуться с Того. А пересчитав вымпелы, он довольно осклабился. Как ни крути, противник выступал сейчас отнюдь не в полном составе, а следовательно, у Вирена имелись неплохие шансы задавить врага огнем. Над мачтами «Баяна» (Роберт Николаевич хорошо помнил, чем заканчивается потеря управления эскадрой, и предпочел командовать со своего крейсера, непосредственное участие которого в бою не планировалось) взлетели флаги, и бронированная колонна русской эскадры величественно развернулась в сторону противника. Именно в этот момент стало ясно — сражению быть!

Изначальный план боя, который намерен был реализовать Того, сводился к перестрелке на больших и средних дистанциях. Теоретически это давало его фугасам некоторое преимущество, довольно спорное, правда. Ну и, естественно, попытаться сделать кроссинг-Т, ибо этого требовали все представления о тактике морских сражений. В прошлый раз это принесло успех — в отчаянном сражении Того удалось в конце концов выбить из линии русский флагман и заставить их эскадру вернуться в Порт-Артур. И произошло это в точке, координаты которой практически совпадали с нынешними. Правда, в том сражении кроссинг так и не получился — все же превосходство японцев оказалось не столь велико, как им хотелось бы, а Витгефт, хоть и не считал себя флотоводцем, маневрировал на редкость грамотно. И, откровенно говоря, японцам в тот раз тоже досталось, так что до последней минуты исход боя висел на волоске. Но ведь получилось же! И пусть сейчас в колонне Того было на два корабля меньше — так что с того? У него ушло два броненосных крейсера, зато у русских стало меньше на полноценный броненосец. Что называется, баш на баш, и кто потерял больше еще вопрос. Ну а «Баян», присоединившийся к основным силам русских, японский адмирал за серьезный козырь не считал. В конце концов, против одного недоброненосного и одного откровенно неудачного бронепалубного он выставлял целую эскадру легких крейсеров — ответ более чем адекватный. Да и вообще, как показывал опыт предыдущих боев, когда идет полномасштабное линейное сражение все остальные благоразумно предпочитают держаться в стороне.

С другой стороны, Вирен отнюдь не намерен был уподобляться Витгефту. Иной возраст, иной опыт и совершенно иной темперамент русского адмирала требовал и иных решений, чем тупое состязание в точности огня и прочности брони. Тем более, и преимущества в огневой мощи у русских не было — против шестнадцати двенадцатидюймовых орудий японцев одиннадцать таких же и восемь десятидюймовок. Де-факто — паритет. Да и бронирование «Пересветов» было так себе…

Надо сказать, козыри в рукаве у Вирена имелись. Во-первых, была проведена тщательная обдирка днищ броненосцев от налипшей на них пакости. За счет этого, а так же аврального снятия с кораблей малокалиберной артиллерии, да и вообще всего, что, как показала практика, в бою не задействовано, а массу имеет немалую, удалось довести ход кораблей до еще недавно практически немыслимых, почти проектных восемнадцати узлов для «Ретвизана», «Пересвета» и «Победы», и шестнадцати для «Полтавы». Единственно, «Севастополь» из-за отвратительного состояния машин так и не смог дать больше четырнадцати узлов, но тут уж ничего поделать не удалось. Пришлось ставить его в линию замыкающим — случись что, он не будет задерживать всю колонну, а надежное бронирование этого корабля давало шанс, что даже при самом худшем раскладе он окажется крепким орешком для любого противника.

Во-вторых, снаряды. Погреба Порт-Артура опустели еще перед той, неудачной попыткой прорыва, но тогда снаряды брали в перегруз. Сейчас боезапаса оставалось не более двух третей от штатного, и наверняка японцы это знали. Вот только был шанс, что им неизвестна полная номенклатура грузов транспорта, прорвавшегося в Порт-Артур. А там, помимо прочего, нашлось и некоторое количество крупнокалиберных снарядов. Двенадцатидюймовых, снятых с «Цесаревича», Бахирев пояснил, что у них есть свежий, экспериментальный боезапас, снаряженных другой взрывчаткой. Плюс к ним нашлось и некоторое количество десятидюймовых, как раз той взрывчаткой снаряженных. Благодаря этому боекомплект кораблей удалось довести практически до полного. Ну и, в-третьих, каждый из кораблей Тихоокеанской эскадры имел теперь по новенькому дальномеру взамен разбитых в прошлом бою. Тоже подарок Бахирева… В общем, Вирену было, чем удивить японцев.

Сам контр-адмирал шел на «Баяне», держась спереди-слева от строя своих броненосцев. Флаг над своим кораблем он приказал не поднимать, это давало лишний шанс на то, что японцы не сразу определят, откуда исходит управление эскадрой. Разумеется, подобное являлось нарушением всех флотских традиций, но Вирену на это было уже плевать. Победит — об этом вспомнят разве что шепотком за спиной, проиграет — так зачем жить? Тяжелый револьвер лежал в ящике стола, и никто не помешает прислонить тяжелый холодный ствол к виску. Одно Вирен знал точно — вернуться на этот раз в Артур ему не суждено, том более, о том, что помощи с Балтики ждать не приходится, ему было уже иизвестно. Более того, им был отдан приказ командиру «Баяна»: если его, адмирала, все-таки убьют, командование эскадрой во избежание путаницы должен принять именно он. Адмирал не без основания решил, что сохранение управления эскадрой важнее, чем имя человека, который ее ведет.

Даже интересно, что бы подумал как бы действовал Вирен, если бы слышал разговор, который незадолго перед этим произошел на мостике «Рюрика». Тогда Бахирев поинтересовался у Эссена, почему тот решил идти за британскими кораблями, а не, объединившись с Виреном, раздавить японцев. Уж кто-кто, а они хорошо понимали расклад сил — буквально накануне «Хай-Чи», пользуясь своей быстроходностью, прошел на расстоянии прямой видимости от японской базы, и пересчитать японские вымпелы было делом техники. Эссен тогда лишь вздохнул и ответил:

— Знаешь, Михаил Коронатович, ты прав, конечно. Прав с точки зрения моряка. Но ты не прав, потому что не думаешь о будущем. Рано или поздно они узнают, кто мы и какое отношение имеем к русскому флоту. И потому они должны победить сами, нельзя красть у них победу. Иначе они всегда будут надеяться на чудо, и это станет для русского флота ударом пострашнее японских снарядов.

Бахирев лишь кивнул, соглашаясь. Решение командира не выглядело бесспорным, но было понятным старому вояке. Оспаривать его он не собирался, хорошо понимая значение субординации. Единственным, пожалуй, что ему не нравилось совершенно, был интересный факт. Сейчас там, с эскадрой Вирена, шел миноносец, на мостике которого стоял старший лейтенант Михаил Бахирев. А броненосцем «Севастополь», самым тихоходным и потому наиболее уязвимым, командовал капитан первого ранга Эссен. Но, в конце концов, они сейчас рисковали немногим меньше, и кому улыбнется удача оставалось только гадать.

Разумеется, Вирен ничего не знал о мотивах тех, кто фактически вывел его на японский флот. Да и не до чьих-то мыслей ему сейчас было. Куда важнее выглядела тяжелая серая линия низкобортных японских кораблей, неумолимо накатывающаяся с правого борта. Все это происходило в полном молчании, дистанция была пока что слишком велика, но Вирен прекрасно знал, как может пробежать по этим силуэтам цепочка вспышек, которая спустя несколько минут сменится громом разрывов, дождем раскаленных осколков и едким дымом сгоревшей шимозы. И единственным шансом будет всадить в противника снаряд раньше, чем тот убьет тебя самого.

Японцы открыли огонь первыми, с дистанции примерно шестьдесят кабельтовых. Примерно потому, что на такой дистанции погрешность у дальномеров была довольно приличная. Противник это явно учитывал, поскольку начала пристрелку только «Микаса», и огонь японский флагман вел достаточно вялый, скорее, беспокоящий. Снаряды падали с большим недолетом, и лишь один раз двенадцатидюймовая, начиненная взрывчаткой дура с ревом прошла над палубой «Ретвизана», заставив людей инстинктивно пригнуться. Очевидно, этот факт остался японцами незамеченным, поскольку следующие снаряды вновь легли с приличным недолетом. Русские пока не отвечали, хотя развернутые в сторону противника орудия неотступно следили за японскими кораблями.

Между тем обе линии постепенно сближались. Куда медленнее, чем можно было ожидать — все же японцам приходилось сокращать дистанцию, одновременно догоняя русскую колонну. С учетом того, что они шли на четырнадцати узлах, притом что русские, чтобы не перегружать чрезмерно и без того на ладан дышащие машины «Севастополя», шли на двенадцати, процесс изрядно затягивался. Форсировать события никто не хотел.

Первый выстрел со стороны русских раздался, когда дистанция сократилась до пятидесяти кабельтовых. Сноп воды, поднявшийся почти до клотика «Ретвизана» и забарабанившие по броне, чудом никого не задев, осколки наглядно показали — шутки кончились. Вирен даже не успел отдать приказ — на броненосце у кого-то сдали нервы, и кормовая башня выплюнула в сторону японцев два снаряда, которые легли с небольшим недолетом, но хорошо по целику. Фактически с этого момента и началась активная фаза боя, первого, в котором Вирен командовал не только своим кораблем, но всей эскадрой.

В отличие от других русских адмиралов, участвовавших в этой неудачной войне, Вирен не собирался пассивно обороняться. Тупо молотить друг друга до полной потери боеспособности он не собирался, хотя бы даже и потому, что уже видел, чем может закончиться подобный обмен мнениями. Кроме того, он понимал, что облегченно-бронебойные русские снаряды максимально эффективны как раз на малых дистанциях, когда их большая скорость и высокая настильность траектории фактически сводят на нет хорошее бронирование японцев. Свою точку зрения на возможный ход боя он постарался максимально точно довести до командиров всех кораблей, тем более что и сами они были не безграмотны и понимали расклады. Именно поэтому над «Баяном» взвились флаги, и змея броненосной колонны начала быстро отклоняться вправо.

Маневр русских оказался для Того неожиданностью. Просто потому даже, что раньше его противники так не воевали. Успев привыкнуть к их нерешительным действиям, он невольно переносил свое восприятие и на нового русского адмирала, которому, вдобавок, еще не приходилось командовать ничем серьезнее крейсера. В результате поворот русских он принял всего лишь за попытку сбить прицел японским артиллеристам. Бесплодную, как считал Того, попытку, поскольку сокращение дистанции обязательно значит большую точность огня. И лишь спустя несколько минут и два облака от попаданий над головным русским броненосцем, он понял, что отворачивать русские не собираются, а значит, что-то пошло не так, как планировалось. Еще больше его убедил в этом удар русского снаряда, прошившего борт «Микасы». Двенадцатидюймовый снаряд ударил как раз в район батареи малокалиберной артиллерии. Просто чудо, точнее, скверная привычка русских взрывателей срабатывать не когда надо, а когда хочется, спасли корабль от немедленной детонации заранее поданных и опрометчиво складированных у самых орудий снарядов. Тем не менее, разлетевшаяся от удара в клочья болванка разнесла все, что оказалось в зоне досягаемости. Раздались вопли, поползли первые раненые.

Ну что же, ничего страшного в подобных раскладах Того не видел. Его корабли были заметно быстроходнее русских, и всего-то ему сейчас требовалось, что, в свою очередь, отклониться вправо. Пятнадцать узлов — более чем достаточно, чтобы сохранить выгодную для себя дистанцию. Ну, это он так думал.

В боевой рубке «Баяна» Вирен прикусил губу, чтоб не сглазить. Японцы поступили именно так, как он рассчитывал. Теперь оставалось довести маневр до логического завершения. И как замечательно, что Ухтомский отказался идти в этот безумный, как он считал, прорыв. Никто теперь не будет путаться под ногами и лезть с «ценными» советами, мотивируя это старшинством производства в чин. И уж тем более не попытается в случае «неправильного» поведения командующего перехватить управление эскадрой. Единственный минус — это необходимость «Баяну» занять место в голове колонны — маневр сложный, вести его самому надо от и до. Да и потом, если этого не сделать, его крейсер через несколько минут окажется между двумя броненосными колоннами, причем фактически на расстоянии прямого выстрела японских орудий. Его сотрут в порошок! Другой вариант — вновь отступить за свою колонну, но это долго и чревато потерей управления эскадрой. Даже просто потому, что окончательно сочтут трусом. А значит — только вперед!

Того, приникнув к смотровой щели рубки, с удивлением и недоумением наблюдал, как русский броненосный крейсер, выпустив из высоких труб густые облака дыма, стремительно набирает ход, занимая позицию в голове линии. Недоумение разлетелось на куски, когда над «Баяном» взлетел контр-адмиральский флаг — Вирен не без основания считал, что теперь таиться нет смысла. Он ошибся, но на какие-то секунды — до его японского визави уже начало доходить, с какого из русских кораблей ведется управление боем. Все же где и какие флаги поднимаются, Того видел. Однако это был далеко не единственный сюрприз русских. Их колонна, внезапно увеличив ход, продолжила поворот. «Севастополь» немедленно начал отставать. «Полтава», идущая четвертой, тоже, хоть и не так быстро, но это значило уже не так много, поскольку русские смогли навязать японцам бой на встречных курсах на дистанции не более двадцати пяти кабельтовых. Именно при таких раскладах их артиллеристы показывали наилучшие результаты, а снаряды легко рвали любую броню.

Японский флагман, идущий головным, уже повернул настолько, что работать могла только его кормовая башня. Зато пять русских кораблей с восторгом последовательно отстрелялись по «Микасе» полновесными бортовыми залпами. Броненосец успел всадить два двенадцатидюймовых снаряда в «Ретвизан» и шестидюймовый в «Пересвет», после чего его башня оказалась приведена к молчанию — одно из полутора десятков попаданий оказалось для японского броненосца явно лишним. «Микасе» повезло еще, что ни двенадцати-, ни десяти-, ни даже восьмидюймовые снаряды не задели ничего жизненно важного, частью наделав больших, но относительно безвредных дыр в бортах, а частью и вовсе пройдя насквозь и не взорвавшись. Но шестидюймовки русских отквитались сполна, буквально засыпав японцев стальным бронебойным градом, сбив мачту, вызвав два пожара и, под конец, зацепив башню главного калибра. Пробить толстую броню снаряд, конечно, не смог, но, угодив в мамеринец и вдобавок исправно взорвавшись, попросту заклинил ее. Ничего смертельного, все легко ремонтируется… на базе. Или с трудом, но в море. Или с риском для жизни, когда вокруг море огня и летают крупные, с ладонь, осколки русских снарядов. В общем, японские моряки были, конечно, отменными профессионалами, готовыми к самопожертвованию, но отнюдь не самоубийцами, а потому ремонт башни начался только после того, как броненосец вышел из зоны обстрела. Как показали дальнейшие события, слишком поздно.

Проходя мимо остальных японских кораблей, русские последовательно обстреливали уже их. Правда, стрельбы в полигонных условиях на сей раз не получилось — им также отвечали всеми бортами, причем отнюдь не безуспешно. Идущий головным «Баян» закономерно принимал на себя основную массу ударов, и когда он миновал идущий замыкающим «Фудзи», на нем буквально не оставалось живого места. Крейсер горел от носа до кормы, потерял носовую башню и одну из труб, а борта его зияли огромными дырами — все же полноценный линейный бой для крейсера, вдвое уступающего размерами любому из броненосцев, категорически противопоказан. Тем не менее, несмотря на падение хода до восемнадцати узлов, тонуть «Баян» категорически не собирался и даже крена не приобрел. Все пробоины оказались в надводной части, заметно выше уровня ватерлинии и, вдобавок, меньше размерами, чем можно было ожидать. Все же японские снаряды, несмотря на великолепное фугасное действие, против неплохо забронированной цели оказались достаточно малоэффективны. Так что надстройки искалечены — и только. Башня, хоть и была расколота почти пополам, не взорвалась, пожары тушились. А главное, так как вся ярость японцев обрушилась на русского флагмана, в эти короткие минуты боя он сумел оттянуть на себя огонь противника, и идущий следом «Ретвизан» смог отработать весьма успешно. Да и остальные не подкачали.

«Сикисима» лишилась мачт, ее надстройки лежали в руинах, а на баке неспешно и внушительно, как и все, что делали русские, разгорался пожар. Башни главного калибра уцелели, хотя носовая и не могла пока вести огонь — из-за густого дыма артиллеристам просто не видно было, куда стрелять. Артиллеристы кормовой башни тоже находились не в лучших условиях — за борт снесло все трубы, и теперь жирный и едкий угольный дым из кочегарок медленно полз по искореженной палубе. Но эти-то хотя бы уцелели, а вот их товарищам, приставленным к орудиям среднего калибра, повезло куда меньше. К тому моменту, как мимо «Сикисимы» прошла несколько отставшая «Полтава», на левом борту японского броненосца не осталось ни одного целого шестидюймового орудия. На фоне этого быстро падающая скорость и потеря всех дальномеров выглядели уже не более чем детскими шалостями.

По сравнению с «Сикисимой», идущий ей в кильватер «Асахи» выглядел практически непострадавшим. Одна труба и пара выбитых шестидюймовок, шелест высыпающегося за борт угля из разбитых ям — мелочь. Проникшие глубоко внутрь корпуса бронебойные снаряды тоже наделали разрушений, но все больше косметического характера — выгоревшие офицерские каюты, превращенный в груду дров адмиральский салон, камбуз, в котором теперь приготовить обед не взялся бы никакой кудесник… До нежных «потрохов» с их машинным отделением и погребами боезапаса ни один снаряд не добрался. В этом плане японцам невероятно повезло. Однако борта корабля пострадали куда сильнее. На «Пересвете» и «Победе» сделали то, что необходимо было обеспечить сразу — подали к орудиям новые снаряды, переданные Бахиревым. Разницу в их мощи японцы ощутили на своей шкуре мгновенно. Борт «Асахи» от носа и до середины корпуса украсили шесть огромных дыр, причем в некоторых местах броневые плиты оказались буквально вырваны. Правда, все они был выше уровня ватерлинии, но как раз в этот момент броненосцу пришлось резко менять курс, чтобы не врезаться в корму стремительно теряющей ход «Сикисимы». Принять влево означало еще более сократить дистанцию до русских и фактически подставиться под медленно накатывающегося, отставшего от остальных сил эскадры «Севастополя». Ну а вправо… Как оказалось, это было тоже отнюдь не лучшим решением. При резком повороте броненосец получил небольшой крен, которого оказалось более чем достаточно. Потоки воды разом хлынули в «нырнувшие» пробоины, и прежде чем корабль удалось выправить, он принял внутрь почти тысячу тонн воды. Испуганными зайцами заметались матросы аварийных партий, и им удалось-таки отстоять свой корабль, но когда «Асахи» сумел, наконец, вернуться в строй, управлялся он уже с трудом, ибо любая попытка маневра легко могла привести к повторному затоплению и опрокидыванию корабля.

Но хуже всех пришлось «Фудзи». Этот самый старый и хуже всех забронированный корабль японской эскадры имел, вдобавок, серьезный конструктивный недостаток. Для перезарядки орудий главного калибра башни требовалось вернуть в радиальную плоскость, что резко снижало и без того невысокую скорострельность. В результате броненосец попросту не успел отбиться от русских кораблей, сблизившихся с ним на минимальную дистанцию, когда попадания следовали одно за другим. В результате у него не только была выведена из строя почти вся артиллерия среднего калибра по левому борту, но и приведены к молчанию обе башни главного калибра. В одну из них угодил снаряд, прошивший броню и взорвавшийся ровно там, где надо. Огонь не распространился вниз по элеваторам и не воспламенил боезапас, да и команда на затопление погребов пришла вовремя, но и детонации снарядов, поданных в башню, оказалось достаточно. Из всех щелей бронированной «кастрюли» плеснуло огнем, а вырванная крыша подлетела на несколько метров и, сметя все, что попалось на пути, с плеском, различимым даже на фоне взрывов, рухнула за борт. Пожар моментально охватил носовую часть броненосца и быстро распространился по всей палубе. В раскаленной докрасна боевой рубке поджаривались трупы командира корабля и его штаба, так и не сумевших выбраться из-за заклинившей от удара шестидюймового снаряда двери.

Кормовой башне досталось меньше. Русский двенадцатидюймовый снаряд «всего лишь» угодил в основание левого орудия, начисто оторвав его и погнув ствол второго. Таким образом, уже через пару минут жестокого обстрела японский корабль оказался практически безоружным. Ну и, в довершение всех бед, в машинное отделение «Фудзи» угодило сразу два снаряда, и оба исправно взорвались. Теперь скорость горящего спереди и парящего сзади корабля снизилась до несерьезных четырех узлов, что в бою означало смертный приговор. И тот факт, что трубы броненосца в этом аду по нелепой случайности не пострадали, ситуацию абсолютно не менял.

Однако и русским досталось изрядно. Помимо искалеченного «Баяна», серьезно пострадал «Ретвизан», который сильно горел, а большая часть орудий среднего калибра броненосца оказалась приведена к молчанию. Одно из орудий кормовой башни оторвало попаданием японского снаряда. Вторая труба, сметенная прямым попаданием двенадцатидюймового фугаса, улетела за борт, что привело к падению скорости. Однако броневой пояс корабля оказался на высоте. Будучи заметно тоньше, чем на «Цесаревиче», он прикрывал зато куда большую площадь, что при обстреле имеющими слабую пробивающую способность японскими снарядами оказалось весьма кстати. Еще одним плюсом был тот факт, что еще в Порт-Артуре со всех броненосцев сняли минные аппараты, иначе наверняка бы рванули, и это могло привести к тяжелейшим, даже, возможно, смертельным последствиям, а так… Повреждения лучшего броненосца русского флота выглядели жутковато, но не были фатальными, и корабль уверенно шел вперед.

Куда хуже пришлось «Пересвету» и «Победе», защита которых вызывала у понимающего человека лишь грустную усмешку. Эти броненосцы-рейдеры, у которых все было принесено в жертву дальности плавания, для линейного сражения не подходили категорически. Спасло их, наверное, лишь то, что к тому моменту, когда наступала их очередь становиться борт в борт с вражескими броненосцами, те уже оказывались серьезно пострадавшими от огня впереди идущих русских кораблей. Тем не менее, досталось им все равно серьезно. У «Пересвета» заклинило носовую башню и вдребезги разнесло половину надстроек. Из орудий среднего калибра действовало лишь одно, от системы центрального управления огнем остались одни воспоминания. Несмотря на то, что перед выходом в море с корабля сгрузили все дерево, он горел, и столб дыма от пожаров, смешиваясь с дымом от сбитых труб, поднимался к серым тучам. Тем не менее, несмотря на серьезное падение скорости, тонуть броненосец не собирался и управление сохранял.

«Победе» тоже досталось. Общий процент разрушений был вроде бы меньше, да и горел корабль не так сильно, вот только, очевидно в качестве компенсации, броненосец заработал две подводные пробоины. Не очень большие, и аварийные партии смогли не допустить потери остойчивости, но корабль глубоко сидел носом. Ну и горел естественно, куда же без этого. Кроме того, как потом выяснилось, процент убитых и раненых на «Победе» оказался самым большим по эскадре.

На фоне этого «Полтава» выглядела везунчиком. Всего-то несколько небольших пробоин, да пожар, то практически гаснущий, то разгорающийся вновь. Одно выбитое шестидюймовое орудие и попятнанные осколками трубы, что пока никак не влияло на скорость броненосца. В общем, жить можно.

Витгефта подобные расклады, наверное, устроили бы — не то что ничья, а, скорее, победа по очкам. Японская эскадра к продолжению боя оказывалась явно не способна. Однако Вирен не собирался уходить во Владивосток. Хотя бы даже просто потому, что чуть в стороне, под охраной миноносцев и «Паллады», шел транспорт с десантом, и его необходимо было если не использовать по назначению, то хотя бы защитить. Ну и потому еще, конечно, что характер у Вирена был совсем иным, да и славы и здорового карьеризма он был совсем не лишен, и от славы победителя японцев отказываться не собирался. А раз так, следовало начинать вторую часть маневра. Пускай флаги поднимать было не на чем, да и не увидел бы их сейчас никто, но правило следовать за флагманом вбивалось в мозги любого командира корабля не кулаком — зубилом. И «Баян» начал медленно поворачивать влево, ложась на обратный курс и охватывая хвост японской колонны, где вяло бултыхался практически потерявший ход «Фудзи». Вирен, кривясь от боли в наскоро перевязанном куском пожертвованной сигнальщиком матросской тельняшки боку (ничего страшного, царапина, но болело зверски), вновь злорадно осклабился — сейчас они поквитаются за все!

А тем временем в хвосте его собственной, растянувшейся до безобразия колонны творилось черт-те что. Отставший в самом начале боя «Севастополь» из-за общего снижения эскадренного хода медленно отыгрывал кабельтов за кабельтовым. На первом этапе участия собственно в сражении он не принимал, разве что поддержал огнем двенадцатидюймовок одинокую «Палладу». К той как раз попытались сунуться японские крейсера. Каждый по отдельности, они были слабее русского корабля, но даже вдвоем почти гарантированно справлялись с ним. Сейчас же, с уходом «Баяна», численное соотношение достигало пяти против одного, и это добавило японским капитанам изрядную долю наглости.

Вот только возможность вмешательства броненосца они не учли, и три высоких столба вспененной воды, поднятых легшими близким накрытием снарядами (артиллеристов Эссен гонял так, что они вечером до коек доползали с трудом), разом остудили их пыл. Одного такого попадания хватило бы хрупким корпусам слабосильных японских крейсеров, чтобы надолго встать в док, а то и вовсе отправиться на свидание с Нептуном. А то, что русские своих на съедение не отдадут, было ясно. Правильно поняв намек, японские крейсера отошли, и теперь серым тенями маячили на приличном отдалении. Но и у артиллеристов «Севастополя» моментально пропало желание отвлекаться на столь несерьезных противников — совсем рядом появился противник их весовой категории.

Японский флагман закончил, наконец, разворот, как раз для того, чтобы оказаться борт к борту с отставшим от основных сил «Севастополем». Формально «Микаса» была сильнее более старого русского корабля и лучше защищена, однако на проверку все выходило отнюдь не столь однозначно. Тут и разница в боезапасе, и выгодная для русских дистанция, а главное, только что пережитый обстрел русской эскадрой и кормовая башня, которую так и не успели привести в порядок. На этом фоне лишнее двенадцатидюймовое орудие русского броненосца смотрелось очень серьезным козырем, и кому достанется победа оставалось неясным. И Того, которому в свете фактически проигранного сражения некуда было отступать, и молодой, решительный Эссен, не собирались отворачивать. Спустя пару минут заревели орудия, и локальный поединок начался.

На дистанции в пятнадцать кабельтовых промахнуться сложно, и артиллеристы «Севастополя» и «Микасы» попросту соревновались в скорострельности, вгоняя в противника снаряд за снарядом. Русский корабль загорелся почти сразу, но и японцам досталось здорово. К тому же, «Микаса» почти сразу потеряла главное свое преимущество — скорость. Двенадцатидюймовый снаряд угодил в небронированную часть борта, проскочил между скосами палуб и достал до первой кочегарки. Сам снаряд, правда, разрушился, разлетелся на куски, так и не взорвавшись, но тяжелые стальные осколки, все еще летящие со скоростью, в полтора раза превышающей звук, разом издырявили два котла. Из пробоин со свистом хлынул перегретый пар, моментально заполнив кочегарку, по лестницам поползли красные, как вареные раки, ошпаренные матросы. Давление в магистралях уменьшилось, и корабль начал медленно, но неуклонно терять ход.

А попадания шли одно за другим. У «Севастополя» взрывом буквально вынесло кусок борта — взорвались поданные к шестидюймовому орудию снаряды, что, вкупе со взрывом японского фугаса, произвело воистину зубодробительный эффект. В ответ еще один русский снаряд буквально вывернул наизнанку надстройку «Микасы» чуть пониже боевой рубки и вызвал несильный, но крайне нервирующий японских офицеров пожар, а второй, угодив в носовую оконечность японского броненосца, разбил якорные цепи. Оба многотонных якоря с грохотом, перекрывающим даже гром самого взрыва, вырвались на свободу и рухнули вниз. Для боя это было абсолютно некритично, но с психологической точки зрения крайне неприятно.

Пока два гиганта, сцепившись в клинче, продолжали сближаться, расстреливая друг друга прямой наводкой, Вирен продолжал разворот. Фактически сейчас ему предстояло самое сложное — догнать противника. Видя, что им не уйти, японцы изменили курс, и просто догнать их уже не получалось. Предстоял охват хвоста вражеской колонны, и «Баяну» оставалось только выйти с правого, неповрежденного борта «Фудзи» и несколько минут, до того, как подоспеет «Ретвизан», выдерживать расстрел из его шестидюймовок, имея против них лишь одно восьмидюймовое и два шестидюймовых орудия. Правда, русские артиллеристы времени даром не теряли и, пока крейсер разворачивался, развили максимальную, считающуюся в боевых условиях недостижимой скорострельность. Остальные русские корабли тоже не отставали. И без того горящий, «Фудзи» теперь напоминал гигантский костер, но не зря в Первый броненосный отряд матросов отбирали лучших из лучших. Несмотря на творящийся вокруг ад, уцелевшие шестидюймовые орудия открыли огонь, едва лишь «Баян» оказался в секторе обстрела. Правда, пожары и дым серьезно мешали японским артиллеристам целиться, но все равно, несколько попаданий крейсер получил.

И все же русская пословица права — сколько веревочке не виться, а конец все равно будет. «Фудзи» оказался крепким кораблем, но количество постепенно перешло в качество. Несколько подводных пробоин решили его судьбу — корабль начал быстро садиться кормой, машины встали, а еще через несколько минут раздался грохот, и в небо взлетел похожий на гигантский уродливый гриб столб дыма и пара. Холодная вода добралась до раскаленных котлов, из которых не успели стравить давление. Почти сразу корпус броненосца надломился по килю, и кормовая часть стремительно, будто снизу ее дернула гигантская рука, пошла на дно. Нос сопротивлялся чуть дольше. С него горохом сыпались за борт уцелевшие японские моряки, и, хватаясь за плавающие вокруг обломки, отгребали в сторону, чтобы не попасть в образовавшийся на месте гибели корабля водоворот. Все они были обречены — продержаться в холодных осенних волнах можно не более нескольких минут, и все же человек — существо, которое до конца на что-то надеется и борется за свою жизнь.

Тем не менее, гибель «Фудзи» оказалась не напрасной. Пока русские азартно расстреливали этот неуступчивый корабль, «Сикисима» и «Асахи», стреноженные упавшей тягой в котлах и потерявшие маневренность из-за пробоин, завершили поворот, и легли на курс, все более уводящий их от флагмана. Впервые с начала войны управление японским флотом во время сражения оказалось потерянным, но зато японцы могли встречать все еще не успевшую завершить разворот русскую колонну полновесными бортовыми залпами. Четырнадцать шестидюймовых и шесть двенадцатидюймовых (пожар на «Сикисиме», блокирующий носовую башню, не только не собирался гаснуть, но и разгорался все сильнее) открыли огонь, развив максимальную скорострельность. Мишенями, как и следовало ожидать, оказались идущий впереди «Баян» и возвышающийся за ним обугленной громадой «Ретвизан», а все их перелеты исправно доставались броненосцам, идущим позади него. Кроссинг-Т, успешно, хотя и несколько спонтанно примененный русскими несколько минут назад, сейчас оборачивался против них самих, теперь уже в японском исполнении.

Японцев подвели слишком малая дистанция и тот факт, что они выбрали в качестве основной мишени уже совершенно избитый «Баян», потерявший к этому моменту возможность вести по ним огонь хоть из чего-нибудь. Сокрушительный огонь двух броненосцев превратил в руины уцелевшие надстройки и вызвал мощный взрыв в носовой башне. Крыша ее, и без того разбитая двумя попавшими с интервалом в секунду двенадцатидюймовыми фугасами, на сей раз и вовсе разлетелась в клочья — гавеевская броня, вопреки техническому заданию примененная французскими корабелами, оказалась совершенно неприспособлена к таким нагрузкам. Начинка башни к тому моменту уже пришла в негодность, так что на огневой мощи корабля попадание не сказалось. Взрыв же поданных заранее к орудию снарядов лишь доломал то, что уцелело, но не воспламенил погреба, к тому моменту давно затопленные.

В боевой рубке, не слыша собственного голоса, матерился контуженный Вирен. Вначале двенадцатидюймовый снаряд вдребезги разнес мостик, а потом шестидюймовый ударил точнехонько в боевую рубку. Пробить сто шестьдесят миллиметров броневой стали фугас, разумеется, не смог, но осколками и сорванным крепежом убило двух сигнальщиков и рулевого, а остальных контузило. Сейчас у штурвала стоял сам командир «Баяна», что, впрочем, на ход боя уже не влияло. Скорее, это просто давало ему возможность заниматься привычным делом, поскольку механизмы рулевого управления были разбиты, и крейсер удерживался на курсе лишь согласованной работой машин. А снаряды продолжали сыпаться, сметая все, до чего дотягивались. Рушились сметенные валом огня и металла трубы, палуба представляла из себя нагромождение перекрученных взрывами стальных листов. Более-менее пристойно выглядела лишь кормовая башня, и то лишь потому, что летящие по настильной траектории японские снаряды до нее не добирались, увязая в надстройках. Впрочем, она тоже не могла вести огонь, поскольку вражеские корабли находились в мертвой зоне единственного действующего на крейсере орудия.

Именно командир «Баяна» и почувствовал первым, что нос его крейсера начинает медленно, но верно уходить вниз, о чем и сообщил увлеченному боем Вирену. Объясняться пришлось жестами, чаще неприличными, поскольку контуженый адмирал ничего не слышал. К счастью, сам командир «Баяна» пострадал меньше, и сумел разобрать, как Вирен проорал: «Полный вперед! Тараним!» После этих слов он и понял, что не зря переоделся в чистое перед выходом в море. Впрочем, сейчас это не играло роли — за короткие минуты боя одежда успела приобрести равномерно бурый цвет, прокоптившись в дыму пожаров и пропитавшись потом.

В боевой рубке «Асахи» командир броненосца капитан первого ранга Цунаакира Номото сначала с недоумением, а затем и с ужасом наблюдал, как русский броненосный крейсер, объятая пламенем груда медленно оседающего в море железа, идет прямо на его корабль. О том, чем грозит «Асахи» удар кованого форштевня он знал прекрасно. Махина водоизмещением свыше семи тысяч тонн вряд ли способна разрубить его пополам, но распороть половину борта — запросто. А учитывая, что броненосец и так принял в отсеки изрядную порцию воды, это наверняка окажется для него фатальным. И неизвестно еще, кто утонет первым. Ломая строй, Номото начал маневр уклонения, молясь попеременно богам и демонам, чтобы успеть. Его заметно осевший корабль с трудом слушался руля, а высокий бурун захлестывал пробоины. И поворот шел медленно, медленно, медленно…

Японцы успели. «Баян», совершенно потерявший управление, осевший по самые клюзы и начавший постепенно заваливаться на борт, прошел в каком-то десятке метров от броненосца. В этот момент по «Асахи», из опасения задеть своих, не стреляли и другие русские корабли, так что на несколько минут он оказался в комфортном положении необстреливаемого корабля. Именно это и спасло броненосец, позволив без помех завершить маневр. Но бой был еще не окончен.

Петро Ничипорук служил на «Баяне» со дня его вхождения в состав Российского Императорского флота, то есть не очень долго. Но к моменту, когда его нога в первый раз коснулась палубы крейсера, он был уже немолодым сверхсрочником, и занимал должность, для которой как нельзя больше подходил обычный для выходца с Украины прижимистый характер. Проще говоря, Ничипорук был боцманом.

У хорошего боцмана есть все. Разумеется, встречались боцманы лучше него, но попадались и куда хуже. Никто не упрекнул бы носителя серебряной дудки, чья кряжистая фигура вызывала трепет у новобранцев, что он плохо знает свои обязанности, а двадцать с лишним лет службы и две кругосветки (серьгу в ухе Петро носил с законной гордостью, и ни один ревнитель уставов на его право не покушался) дали ему немалый опыт. И сейчас он, несмотря на разъедающий глаза дым и боль от ожогов, первым сообразил — японец успеет увернуться. И, хотя даже само появление на палубе было сродни игре в русскую рулетку из-за непрекращающегося дождя осколков, Ничипорук бегом устремился к своим владениям.

Боги хранят смелых. Он отделался парой царапин, причем одну заработал, распоров предплечье о торчащий под немыслимым углом лист вырванного взрывом металла. А еще через пару минут он вновь был на палубе, таща на плече две тяжелые кошки из отлично закаленной стали с привязанными к ним мотками толстой веревки. У хорошего боцмана есть все.

Подчиняясь свистку дудки к нему подбежали несколько матросов, а затем, к полному изумлению японцев, кошки полетели в сторону их корабля. Потом крепкие, привыкшие к тяжелому крестьянскому труду руки ухватились за веревки, и начали подтягивать «Баян» к японскому броненосцу. Это было невероятно трудно, но на помощь им уже бежали товарищи, сообразившие, что происходит и понимающие, что если не справятся, то им останется только купаться в ледяном осеннем море. Взрыв снаряда разметал людей, но на смену им поднимались другие.

Неизвестно, смогли бы они справиться с задачей, или нет, скорее все же нет, но кто-то оказался достаточно умен, чтобы сообщить о происходящем в машинное отделение. Механики успели отреагировать, и левый винт корабля, взбивая кипящую пену, отработал полный назад. «Баян» нырнул влево, наваливаясь скулой на броненосец. Там еще попытались уклониться, но поздно, поздно… А потом борта кораблей с ужасающим грохотом соприкоснулись, и, не дожидаясь приказа, на борт «Асахи» хлынула толпа вооруженных кто чем может озверевших людей. Уцелевшие артиллеристы, кто-то из палубной команды, их погибло больше всего, и уцелевшие были злы и за себя, и за друзей. Снизу поднимались кочегары — в машинном отделении механик сообразил, что исход боя решится в другом месте, и отдал приказ присоединяться к абордажу. Они лезли через пробоины в бортах, прыгали сверху, с надстроек, ломали себе кости, но все равно рвались вперед, потому что остановиться значило умереть. И ревущая от боли и ярости волна смела первых попавшихся на пути защитников.

Теоретически экипаж японского броненосца превосходил русских численностью в полтора раза, а сейчас, с учетом заметно больших потерь на «Баяне», наверное, и вдвое. Вот только никто не ожидал, что русские, и во времена парусного флота небольшие любители абордажей, пойдут на него сейчас, в двадцатом веке, в эпоху бронированных гигантов и дальнобойных орудий. Тем не менее, спонтанно примененный реликтовый прием уже давно, казалось бы, ушедшего в небытие прошлого то ли от отчаяния, то ли по стечению обстоятельств, сработал как надо. Японские матросы, отрезанные друг от друга переборками, запертые в удушливом полумраке кочегарок, у топок и орудий просто оказались не готовы к такому повороту событий. И здоровенные русские мужики — а на флот других не брали — попросту смели их.

Немногочисленную и, вдобавок, сильно прореженную русским огнем палубную команду буквально растоптали. Все же русские снаряды при взрыве оказались даже более опасны, чем мощные японские фугасы — крупные осколки обладали значительно большей убойной силой и, вдобавок, длительное время не теряли ее. Мелковатым японцам чаще всего хватало одной такой железки, чтобы бодрым шагом отправиться с визитом к предкам. Выжившие тоже оказывались не в лучшем состоянии, во всяком случае, к несению службы точно негодны. После войны американцы, помешанные на статистике, подсчитали, что в среднем каждый русский снаряд убивал в полтора раза больше японцев, чем японский русских. Неудивительно, что на палубе «Асахи» боеспособных людей практически не оставалось, и оказать сопротивление абордажникам было просто некому. Но так продолжалось только первые минуты ожесточенной рукопашной.

Едва лишь схватка перекинулась с палубы внутрь броненосца, как преимущество перешло к японцам. На их стороне теперь была и численность, и лучшее знание корабля. Легко ориентируясь в узких переходах, они моментально оправились от неожиданности и дали русским серьезный бой. Отчаянная атака захлебнулась в собственной крови.

Тем не менее, управление кораблем оказалось японцами утеряно — русские штурмом взяли боевую рубку, где командир броненосца, мужественно попытавшийся возглавить оборону, получил по голове тяжелым ломом и отправился в нирвану до конца боя. Исключительная прочность черепа и некоторая неточность удара спасли ему жизнь, но остальным повезло меньше — разъяренные потерями русские матросы, не особенно разбирая, кто мертв, а кто еще шевелится, вышвырнули их за борт. Номото же, тело которого намертво заклинилось между штурвалом и машинным телеграфом, этой участи избежал и пришел в себя, когда самое страшное уже закончилось.

Та же судьба постигла носовую башню корабля, но на том дело и кончилось. Расчет кормовой башни сумел отбиться, а снизу уже шли им на помощь группы матросов. Казалось, отчаянная храбрость разбилась о численный перевес врага, но в этот момент на борт «Асахи» с жутким скрежетом навалилась громада «Пересвета», и на палубу японского корабля с воплями, сделавшими бы честь любому дикарю, горохом посыпались русские матросы. Бой закипел с новой силой, и теперь перевес оказался уже на стороне русских…

Полчаса спустя немного пришедший в себя и начавший хоть что-то слышать Вирен, стоя на красной от крови палубе захваченного корабля, спокойным голосом приказал командиру «Баяна»:

— Ну что же, Федор Николаевич, принимайте командование. Теперь это ваш броненосец.

Капитану второго ранга Иванову-шестому броненосцами командовать не приходилось. Вот топить их — да, в этом деле он был не новичком. В конце концов, именно на минах, установленных с «Амура», которым он командовал, подорвались и отправились на дно два лучших броненосца японского флота. А вот командовать… Но он был решительным человеком и грамотным моряком, поэтому первым приказом, который он, скрепя сердце, отдал, было перенести на борт «Асахи» раненых с «Баяна» и обрезать все еще скрепляющие их концы. В том, что крейсер уже не спасти, никто не сомневался. Спустя буквально несколько минут после этого покинутый командой корабль начал быстро погружаться, и вскоре лишь пузыри указывали на то место, где затонул лучший корабль Тихоокеанской эскадры.

А пока русские и японские моряки в рукопашной схватке решали, под чьим флагом ходить броненосцу, и вообще, кому жить, а кому умереть, остальные корабли продолжали бой. «Сикисима», все еще напоминающий гигантский костер, вел отчаянный бой с тремя русскими визави. Орудия правого, неповрежденного борта, развила максимальную скорострельность, наконец-то вступила в бой носовая башня главного калибра. И, главное, противник оказался японцам вполне по зубам.

«Ретвизан», идущий в кильватер «Баяну», к моменту, когда флагман пошел на абордаж, оказался полностью избит сосредоточенным огнем японских броненосцев. Если вначале он какое-то время стойко терпел их обстрел, то когда четыре двенадцатидюймовых снаряда один за другим ударили его практически на уровне ватерлинии, вопрос встал уже не о продолжении боя, а о выживании самого корабля. Вода через оказавшиеся частично погруженными дыры потоком хлынула в отсеки. Несмотря на спешное подкрепление вздувающихся под напором воды переборок, затопление отсеков продолжалось, и командир броненосца, все еще не оправившийся от ранения в живот Щенснович, вынужден был отвернуть и положить корабль в дрейф. В противном случае броненосцу грозили продолжение затопления и гибель. Корабль отстоять удалось, но весь строй при этом нарушился. «Пересвет» дисциплинированно повернул за «Ретвизаном», и лишь спустя несколько минут там сообразили, что что-то пошло не так. Не теряя времени, его командир отвернул, чтобы избежать столкновения с быстро теряющим скорость броненосцем, и решительно направился к оказавшемуся соблазнительно близко «Асахи», на борту которого вовсю кипела рукопашная схватка. Через несколько минут он, зайдя с левого борта, в свою очередь взял японца на абордаж, и высадил десантную группу из трех сотен вооруженных матросов, после чего исход схватки можно было считать решенным.

Командир «Победы» оказался сообразительнее всех, вот только это привело к тому, что, разворачиваясь для преследования японцев, он на своем броненосце-рейдере оказался борт к борту с «Сикисимой».

Броненосец «Асахи». Это же время

Лейтенант Акира Мацумото крадучись пробирался по узкому коридору. Еще час назад здесь все было чисто и блестело, а сейчас стены покрылись гарью, а под ногами хрустели какие-то мелкие обломки. Пару раз ему попадались громадные, больше его роста, дыры от русских снарядов, через одну из которых открывался живописный вид на сражающиеся «Микасу» и русский броненосец, названия которого лейтенант не помнил. Впрочем, он сейчас вообще мало что соображал — после того, как взрывной волной от русского снаряда его швырнуло на переборку и заставило на долгие четверть часа потерять сознание, он мог похвастаться разве что звоном в ушах и вихляющейся походкой. Последняя, впрочем, уже приходила в норму, и на ногах Мацумото держался уже вполне уверенно. Настолько, что даже задержался у пробоины и понаблюдал за боем, едва не взвыл от радости (пусть это и недостойно самурая, но очень хотелось, и помешало лишь четкое осознание, что от чересчур резкого движения он сейчас может и сознание потерять), когда над русским броненосцем вспухло густое облако дыма от удара японского снаряда. Правда, радость моментально сменилась разочарованием, потому что русские ответили не хуже, повалив своему визави мачту и заставив и без того еле плетущуюся «Микасу» рыскнуть на курсе. Хотя к тому моменту оба броненосца уже охромели настолько, что и без маневров еле двигались, и это Акира, несмотря на контузию, прекрасно осознавал.

Где-то впереди раздались голоса. Лейтенант прислушался. Ну да, русские, кто бы сомневался. Их грубый и варварский язык не спутаешь ни с чем. Судя по голосам, которые, несмотря на частичную потерю слуха, Акира различал хорошо, они были где-то недалеко и ничуть не скрывались. Ну и ладно, сейчас не время для геройства. Акира поудобнее перехватил старый прадедов меч, который нашел в своей чудом уцелевшей каюте, и, нырнув в боковой коридор, ловко побежал вниз по трапу. Очень удачно — как раз этот трап приводил его достаточно близко к цели. А цель у него была… У-у-у, серьезная цель.

Придя в себя после контузии, он несколько минут не мог понять, что происходит. Казалось, «Асахи» зажат с двух сторон между чужими кораблями, и лишь спустя несколько минут он понял, что творящееся перед глазами безобразие реальность, а не плод безумного воображения ушибленного мозга. Броненосец и впрямь подпирали два русских корабля. С правого борта крейсер, лейтенант не сразу понял, что это «Баян», слишком уж он привык его видеть издали. Ну а слева возвышался стальной глыбой опаленный борт какого-то из броненосцев — русские любили высокобортные корабли с отменной мореходностью.

Еще через пару минут Акира пришел в себя настолько, что начал понимать — его корабль захвачен русскими. Кругом валялись трупы, вперемешку русских и японцев, но последних было куда больше. Да и сами русские ходили по палубе без опаски, сортируя тела. Своих аккуратно складывали у борта, а японцев просто выкидывали за борт. Один из них обратил внимание на Акиру, подошел, убедился, что офицер не то что встать не может — шевелится с трудом, беззлобно усмехнулся, охлопал карманы лейтенанта, забрал револьвер и, отвернувшись, отправился прочь по каким-то своим делам.

Акира смежил веки — видеть, что творится вокруг, было свыше его сил. Наверное, он так и потерял бы сознание, если бы не жуткий грохот, от которого его бедная голова, казалось, взорвалась на тысячу осколков. Как оказалось, это русский броненосец, отвалив от борта «Асахи», немедленно открыл огонь по кому-то, лейтенанту невидимому. Еще через какое-то время русские обрубили канаты, связывающие «Асахи» с крейсером — теперь даже контуженному лейтенанту стало ясно, что «Баян» медленно, но неуклонно тонет. А затем палуба знакомо вздрогнула — захваченный русскими броненосец дал ход — и эта вибрация отозвалась в голове новой болью.

Именно боль придала ему сил, и, отползя под защиту каких-то обломков, чтобы не мозолить русским глаза, Акира решил — никогда его корабль не будет ходить под флагом врага. Оставалось придумать, что же он может для этого сделать. Вернее, не так. Что — как раз понятно, броненосец надо затопить, поскольку вернуть его Японии уже не получится. А вот как это сделать — вопрос очень и очень интересный. «Асахи» — махина водоизмещением в пятнадцать с лишним тысяч тонн, построенный так, чтобы максимально затруднить саму возможность его потопления. Это не лодка, которой топором можно пробить днище, здесь требовалось что-то помощнее.

Самый простой вариант, который приходил в голову лейтенанту Мацумото, это открыть кингстоны. Увы, это было сколь просто, столь и малоэффективно. Во-первых, не факт, что получится — наверняка за четыре года механизмы приржавели намертво. А во-вторых, даже если и нет, один затопленный отсек мало чего решает, второй же, а тем более третий, никто затопить не даст — устроят облаву и поймают. Так что осложнить жизнь русским Акира таким образом сможет, но не более того.

Вторым вариантом, практически гарантировано приводящим к гибели корабля, было подорвать пороховой погреб. Как? Да вариантов масса. Вот только взрыв снарядов среднего калибра нанесет броненосцу повреждения, может быть даже сильные, но наверняка не фатальные. А пробраться к погребам главного калибра вряд ли удастся — русские возятся в башнях, это и отсюда видно. Скорее всего пытаются освоить незнакомые орудия. Вряд ли им это удастся, во всяком случае, быстрым этот процесс не будет, вот только проскочить мимо них тоже не получится. А драться с русскими, каждый из которых на полторы головы выше лейтенанта ростом и вдвое шире в плечах — нет уж, увольте. Акира не боялся, это недостойно самурая. Просто он хорошо отдавал себе отчет, что такая попытка станет лишь еще одним способом самоубийства, глупым и бездарным.

Известно: если долго мусолить одну и ту же мысль, что-нибудь да придумается. Так получилось и сейчас. Прозрение пришло в голову лейтенанта достаточно быстро — все же он был далеко не глуп, а может, просто боги покровительствовали своему истовому почитателю. И план, родившийся у Акиры, был хоть и крайне рискованным, но реальным.

В самом деле, корабль на ходу. Это значит, подняты пары, а кочегары вовсю стараются, швыряя уголь в прожорливые топки. Котлы раскалены. А что бывает с котлами, когда на них попадает вода? Да они попросту взрываются. И если открыть кингстоны в машинном отделении, то есть шанс, что от взрыва и без того поврежденный корабль пойдет ко дну. И даже если не пойдет, увести его русские уже не смогут и вынуждены будут затопить сами. Если же удастся затопить не один отсек, а хотя бы парочку, то броненосец отправится на дно практически с гарантией. Дело оставалось за малым — пробраться вниз, миновать русских и открыть кингстоны. И все это еле держась на ногах и без оружия.

Акира подумал, помусолил идею, словно бы камушек во рту покатал. Покатал и выплюнул — там куча народу, одному не отбиться, и затопить отсек ему не дадут. На худой конец, обратно кингстоны закроют, перешагнув через его, лейтенанта Мацумото, остывающий труп. Пожалуй, даже погреба взорвать — и то больше шансов.

Зато следующая мысль выглядела куда интереснее. На «Асахи» пять минных аппаратов, и все они перед боем заряжены. Аппараты подводные, и взрыв восемнадцатидюймовой мины Уайтхеда ниже броневого пояса гарантировано выводит и без того поврежденный корабль из строя. Правда, и ему, Акире, не жить, но кодекс Хага Курэ в этом случае говорит, что необходимо делать, однозначно. А раз так — вперед!

Ему удалось незамеченным пробраться в свою каюту. Незамеченным, потому что на него никто и внимания не обращал, а возле офицерских кают русских и вовсе не наблюдалось — видимо, у них имелись дела поважнее. Увы, большинство кают было разбито — русские снаряды произвели здесь настоящее опустошение, а пожар, пускай небольшой и быстро потушенный, довершил начатое. В своей, чудом уцелевшей каюте, Акира забрал фамильный меч, прекрасно понимая, что в чреве корабля им особо не помашешь. Но все же хоть что-то, с ним чувствуешь себя увереннее. Меч же — душа самурая, и бросать его не годится. Что интересно, прикосновение к обтянутой кожей рукояти словно бы придало сил. И вот теперь Акира спускался по трапу, уверенно ориентируясь в полумраке — большая часть лампочек не горела, превратившись в труху от сотрясений. Плохое освещение не смущало лейтенанта, напротив, было его союзником — все же он был уверен, что знает свой корабль не в пример лучше русских, и сейчас уверенно шел к цели.

Минный аппарат, освещенный чудом уцелевшими лампами, встретил его знакомым жирным блеском хорошо смазанных частей и пониманием, что он, Акира, идиот. Будучи штурманом, лейтенант Мацумото, разумеется, имел представление обо всех механизмах корабля, но именно что представление. То есть он мог бы выстрелить миной куда-нибудь в сторону противника и, при удаче, даже попасть, но вот что делать сейчас он попросту не знал. Нет, разумеется, у мины есть взрыватель, но как в одиночку извлечь из аппарата бандуру в две тонны весом Акира решительно не представлял. Разве что мечом его рубить… Толку, конечно, не будет, зато, пока никто не видит, можно дать выход накопившимся эмоциям.

Сохранить достойную истинного самурая невозмутимость было сложно, однако Акира сдержался. Открыл крышку, мрачно полюбовался на едва видимые винты. Сел, тяжело переводя дыхание — все же он был сейчас не в лучшей форме. Ну почему, почему он не минный офицер!

Возможно, произойди подобное всего на полгода раньше, он просто сделал бы себе харакири или просто сидел бы, пока не потерял сознание, считая, что прогневил богов. Но за спиной лейтенанта был почти год не самой легкой войны, и насмотрелся он всякого. В том числе и того, как их противники, русские, попав в безвыходную ситуацию, не сидят, сложа руки, а ищут хоть какой-то вариант, импровизируют и добиваются порой впечатляющих результатов. И сейчас Акира мысленно поставил себя на их место. Получилось на удивление легко, а главное, выход пришел на ум почто сразу.

Подняться наверх, добраться незамеченным до разбитой шестидюймовки, взять картуз с порохом, благо их здесь валялось немало. Русский снаряд разворотил борт, но не взорвался, только сорвал орудие, отшвырнув его в сторону (ствол, пробив переборку, нелепо и уныло торчал в коридоре), и раскидал поданный боезапас. Картуз был тяжелым… А потом снова вниз, скрываясь от русских. К счастью, их на корабле, похоже, было не так и много. Зато трупов валялось в избытке, их Акира видел своими глазами — японские моряки сражались доблестно. Сейчас у русских наверняка проблемы с личным составом. Кстати, гром орудий стихает, становится все реже. Похоже, бой заканчивается, и не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, в чью именно пользу. А раз так, следовало поторопиться.

Порох он утрамбовал в трубу минного аппарата. Когда он взорвется, от него сдетонирует шимоза внутри мины. Если сдетонирует. Но думать о том, что может не получиться, категорически не хотелось. Пропитанная маслом тряпка в качестве фитиля — чтобы получился взрыв, минный аппарат надо было закрыть, в противном случае порох выгорит, и на том дело закончится. И лишь когда все было готово, Акира сообразил, что поджечь фитиль ему попросту нечем. Сам он не курил, и спичек в кармане не держал. После контузии, да еще озабоченный совсем другими проблемами, лейтенант даже не подумал об этом, а сейчас… В общем, это было обидно — находиться в шаге от победы и так позорно вляпаться. Но в роду Мацумото не привыкли сдаваться.

Вновь наверх. Ступени уже плыли перед глазами, на Акира усилием воли заставил себя идти. Найти первую попавшуюся уцелевшую каюту. В ней все на своих местах — русские не грабили, это на берегу, во время стоянок в портах они гроза ночных кабаков, а в бою дисциплину блюли свято. На миг Акира почувствовал угрызение совести — рыться в вещах погибшего товарища не очень правильно, однако потом он решительно отогнал от себя эту мысль. Погибшему уже все равно, а у него Долг! И наверняка хозяин каюты (Акира только сейчас сообразил, что даже не посмотрел, в чье жилище забрался) был бы не против его поступка.

Спички в ящике стола отыскались поразительно быстро, словно богам не терпелось, чтобы лейтенант совершил задуманной. Богов, если вдуматься, тоже можно понять… Поразительно, какая чушь лезет в голову, думал лейтенант, в очередной раз спускаясь вниз. Еще одним трофеем его стала фляжка, причем не с саке, а заправленная самым настоящим шотландским виски. Акира на ходу то и дело прикладывался к горлышку, глуша боль в голове и медленно поднимающийся откуда-то из глубины души страх. Пожалуй, ему очень повезло, что нашлась эта фляга, иначе могло бы не хватить духу выполнить задуманное.

Тряпка как раз начала тлеть, распространяя вокруг себя мерзкую вонь сгоревшего масла, когда позади Акиры раздалось:

— Ну, я же говорил вам, вашбродь, что япошка это, а вы показалось, показалось. Здеся он.

Акира медленно повернулся. Медленно потому, что ему вдруг стало страшно. Он делал, делал, рисковал, приготовился умереть — и что теперь, все впустую? Мысли недостойные самурая, но все же…

Метрах в трех от него стояли двое. Один с непокрытой головой, в драной и грязной тельняшке, второй в кителе, некогда белоснежном, а теперь закопченном и в двух местах прожженном. На голове — фуражка, вернее, ее остатки, огонь не пощадил головной убор офицера. Все это Акира видел так ясно, будто находился не в полумраке трюма, а на залитом солнцем пляже. А еще он видел, что русские на голову выше его, заметно шире в плечах, и любой из них способен его, Акиру, скрутить голыми руками. И никакое дзюдо, которым Акира занимался более десяти лет, здесь не поможет. Вдобавок, у русского офицера в руке был револьвер, правда, направленный сейчас в пол — очевидно, спрятавшегося в трюме японского лейтенанта русские не боялись совершенно и в качестве серьезного противника не рассматривали.

Рукоять меча будто сама толкнулась в ладонь. Русские не ждут сопротивления, уверены в собственной силе, не видят его оружия. Беспечность всегда их подводила, и это дает ему шанс, который надо использовать любой ценой. Слишком многое поставлено на карту.

Русских он достал одним прыжком. Успел еще увидеть широко раскрывшиеся в испуге и удивлении глаза офицера, судорожно, рывками поднимающийся револьвер, вскинутую навстречу в инстинктивном защитном жесте руку… Медленно, слишком медленно. Клинок тускло блеснул в неярком свете ламп и серебристой чертой пресек жизнь русского. В лицо плеснуло отвратительно-теплым, и, не успело еще рассеченное почти пополам тело осесть, как Акира уже поворачивался ко второму противнику, занося фамильный клинок для удара.

Однако русский оказался не только грудой мускулов, но и бойцом с отменной реакцией. Отпрыгнув назад и влево, он счастливо избежал удара мечом, а потом настал черед лейтенанта шарахаться назад, спасая свою жизнь. Тяжелый железный лом свистнул в каком-то сантиметре от его головы и со страшным грохотом ударился о переборку, выбив сноп искр. Все же сила у русского была чудовищная.

Они медленно двинулись по кругу, ловя взглядом каждое движение противника. Акира не боялся русского, но понимал, что надо быть осторожным. Все же по манере держаться и двигаться было ясно — фехтовать он не умеет абсолютно. Оно и неудивительно — в Японии тоже крестьян мечом владеть не учат, а ведь нижних чинов набирают как раз из простонародья. Для них и прикоснуться к оружию самурая — великая честь. Так что как фехтовальщик русский не стоил ничего, да и оружием ему служил не меч. Вот только недостаточную остроту матрос с лихвой компенсировал массой и, глядя на то, как он, легко, словно прутиком, поигрывает ломом, кажущимся совсем небольшим в его лапищах, Акира понял — первый удар, который он пропустит, станет для него и последним. И блокировать его нечего даже и пытаться, тяжелая железка легко переломит такой прекрасный, острый, но, увы, хрупкий самурайский меч.

Еще больше его убедил в этом свистнувший у самого носа металл. Едва отпрянуть успел, настолько быстро все произошло. Все же чернь порой очень хорошо, умеет владеть дубинками и другим, столь же простым и тяжелым оружием. Данный конкретный индивидуум исключением не являлся, и следующую пару минут Акира провел, увлеченно прыгая, падая и перекатываясь, чтобы русский его, не дай боги, не задел. В тесном помещении это было сродни подвигу, и как он не зарезался о собственный меч, знают только боги. Потом ему удалось выбраться в коридор, стало немного полегче — все же появилось хоть какое-то пространство для маневра. Ну а матрос, хрипло дыша и беспрерывно извергая поток слов, непривычных по звучанию, но интуитивно понятных по смыслу, лупил по нему что было сил. Казалось, весь трюм заполнилось лязгом и гулом, как в кузнице.

И все же мастерство переиграло силу. Хотя русский и крутил своей железкой, будто легкой тросточкой, постепенно это его измотало. К тому же, матросу очень мешали переборки, за которые он то и дело задевал своим оружием. Движения начали постепенно замедляться, а по тому, как матрос начал постепенно клониться вправо, Акира понял, что он сорвал дыхание. Русский уже не матерился непрерывно, лишь хрипло дышал, и в конце концов финал оказался вполне ожидаемым. Меч лейтенанта чиркнул его по ребрам, брызнула кровь… Русский шарахнулся назад, теряя равновесие, Акира шагнул вперед, чтобы добить, и в этот момент матрос с хриплым рычанием метнул свое оружие.

Боль была такая, что у лейтенанта Мацумото сразу же прошли все последствия контузии. Сломанная чуть ниже колена кость пропорола мышцы, штанина мгновенно окрасилась кровью, и Акира, глухо взвыв, рухнул. А когда он открыл глаза, то увидел перед собой зажимающего бок русского с его, Акиры, мечом в руках.

— Очнулся, тварь? Ну, пошли.

Русский отпустил свои многострадальные ребра, окровавленной рукой схватил лейтенанта за шиворот и одним рывком без видимых усилий поднял. Как ни странно, способность трезво оценивать окружающее Акиру не покинула, и он, когда его протащили мимо отсека с минным аппаратом, сразу же увидел, что удача окончательно изменила ему. Импровизированный запал, тщательно затоптанный, валяется в стороне от минного аппарата. Похоже, лейтенант успел сколько-то проваляться без сознания, и русский не только завладел его оружием, но и ликвидировал угрозу кораблю. Впрочем, додумать эту мысль Акира уже не успел, задев поврежденной ногой за переборку и от мгновенной вспышки боли потеряв сознание.

Забегая вперед, надо сказать, что оба они пережили не только это приключение, но и войну вообще, встретившись позже, совсем в иных чинах и как союзники. Случилась встреча через два с лишним десятилетия, во время большой войны, но это уже совсем другая история.

В это же время, почти рядом…

Сражение броненосцев чем-то напоминает схватку боксеров-тяжеловесов. Так же шустрые вначале, бойцы чаще всего очень быстро выдыхаются, и через какое-то время хитрые финты и маневры уходят в историю. Остается лишь обмен ударами, и можно лишь бить и терпеть, надеясь, что у противника раньше кончатся силы или он пропустит нокаутирующий удар, способный решить вопрос быстро и качественно. Собственно, именно это сейчас и происходило.

«Микаса», изрядно охромевшая, и «Севастополь», изначально не слишком прыткий, лупили друг по другу в упор из всего, что может стрелять. Дистанция между броненосцами, первоначально быстро сокращавшаяся, стабилизировалась примерно на двадцати кабельтовых — именно в этот момент «Микаса» попытался отвернуть, но абсолютно верное, хотя и несколько запоздавшее в решение его командира, капитана первого ранга Идзити Хикодзиро, разорвать дистанцию, столкнулось с решительным несогласием русских. А учитывая, что преимущества в скорости японцы в тот момент уже давно не имели, уклониться от боя им не удалось. Адмирал Того к этому моменту уже лежал в корабельном госпитале с двумя залетевшими через излишне широкие щели рубки осколками в груди, и своевременно вмешаться в решение командира своего флагмана не смог. В результате два корабля, продолжая расстреливать друг друга, медленно удалялись от места боя, а остальные, занятые собственными проблемами, не пытались вмешиваться.

Бой складывался тяжело для обоих кораблей. Теоретически японский броненосец был сильнее — лучше вооружен, крепче забронирован, а на «Севастополе», вдобавок, так и не исправили до конца повреждения, полученные в прошлом сражении. Но теория и практика, как это частенько случается, весьма отличались от эталонных значений. Ничего удивительного в этом нет, жизнь — не лаборатория со стерильными боксами. Удивительно, в общем-то, другое — японцам, которым невероятно, запредельно везло с самого начала войны, не выпало ни «золотого» снаряда, ни неизбежной на море случайности. И бой шел честно — орудия на орудия, броня на броню.

С дистанции, на которой шел бой, сложно было промахнуться. Артиллеристы обоих кораблей сразу же развили максимальную скорострельность, ведя огонь фактически прямой наводкой. Результаты не замедлили сказаться.

Русские вели огонь с наивыгоднейшей для себя дистанции. Две мили — для снаряда ничто, он не успевает потерять скорость. Облегченно-бронебойные снаряды протыкали броневые плиты, словно бумажные, и хваленая крупповская сталь зачастую не могла отразить даже попадания из шестидюймовок. С каждой минутой борт «Микасы» все более напоминал голландский сыр, и количество дырок продолжало увеличиваться. Но, увы, далеко не все снаряды взрывались, да и те, что срабатывали, несли в себе довольно мало пироксилина. Как следствие, японский корабль терял боеспособность куда медленнее, чем можно было предположить, исходя из количества попаданий.

«Севастополю» тоже приходилось несладко. Если русские снаряды, протыкая вражескую броню, при взрыве причиняли относительно небольшие повреждения, то японские, напротив, обладали слабым проникающим действием, зато снаружи крушили все подряд. На это накладывалась малая дистанция, что еще более усугубляло ситуацию. Броня «старичка» еще кое-как выдерживала попадания шестидюймовых фугасов, но против двенадцатидюймовых «чемоданов», бьющих практически в упор, оказалась не столь эффективна. Все же если флагман японцев был закован в самую современную броню, какую только можно представить, то защита русского корабля уступала ему где на поколение, а где и на два. В результате каждое попадание главным калибром японцев в небронированные оконечности оборачивалось дырой размером с добрые ворота, а в броню… Ну, здесь было малость посложнее. Главный броневой пояс еще держался, пара небольших пробоин от маломощных бронебойных снарядов английского образца не в счет, хотя, конечно, русским очень повезло, что их в боекомплекте японцев оказалось совсем немного. Зато там, где защита оказывалась слабее, фугасы оказались вполне эффективны, и мощные взрывы проламывали броневые плиты. Корабль активно горел, но сдаваться не собирался. В боевой рубке капитан первого ранга Эссен, не подозревающий о появлении своего престарелого двойника, скрипя зубами от злости, пытался уподобиться Юлию Цезарю. Не в плане создания империи, а делая одновременно три дела — старался протереть слезящиеся от едкого дыма глаза, матерно ругался и пытался рассмотреть, что происходит вокруг. Получалось не очень. Из боевой рубки через щели обзор и без того отвратительный, а когда вокруг гудит пламя и ползет густой дым… Впору подумать о том, чтоб не задохнуться и не зажариться. Будь «Севастополь» флагманом, контроль над эскадрой давным-давно оказался бы потерян, но в поединке один на один это играло меньшую роль. Машина исправно тянула, хотя из-за поврежденных труб броненосец выдавал сейчас не более десяти узлов, и управление кораблем сохранилось — достать до штуртросов японские снаряды не могли, как ни старались. Броненосец уверенно держал курс и продолжал бой.

Возможно, все сложилось бы иначе, не будь одна из башен «Микасы» наглухо заклиненной. В результате русские с тремя исправными двенадцатидюймовками имели пусть и незначительное, но крайне необходимое сейчас преимущество. «Лишние» шестидюймовые орудия «Микасы» — а их на японском корабле изначально было установлено на две больше, чем на «Севастополе» — оказались совершенно неадекватным ответом даже одному орудию главного калибра. Скорее всего, именно этому, да еще безжалостной статистике, японцы оказались обязаны дальнейшему развитию событий.

Для начала, японский корабль получил еще одно попадание в борт. Вроде бы ничего страшного, таких попаданий он пережил уже довольно много, но этот раз был особенным. Из-за малой дистанции траектория полета снарядов была настильной. «Севастополь» качнуло на волне, не так и сильно, однако этого оказалось достаточно. Снаряд не долетел до цели, но и бесполезно зарыться в волны не пожелал. Вместо этого он срикошетил, «блинчиком» оттолкнувшись от поверхности воды, и достиг-таки японца, ударив в носовой части точно на уровне ватерлинии. Для японских боеприпасов, взрывающихся практически мгновенно, такой фокус был попросту невозможен, но русские бронебойные снаряды имели собственный характер.

Ни каким-то особым качеством, ни начинкой, ни чуткостью взрывателя этот снаряд не отличался от тысяч себе подобных, но, возможно, именно поэтому он сработал так, как рассчитывали создавшие его инженеры-оружейники. Проделав не такую уж и большую дыру, он звонко хлопнул где-то в таинственных недрах корабля, никого даже и не убив. Однако в пробоину начала бодро заливаться вода, сбивая с ног пытающихся заделать дырку деревом матросов, а изолировать отсек, чтобы блокировать ее распространение, не получалось — злосчастный снаряд разворотил переборки. В результате не такое и серьезное вроде бы попадание грозило «Микасе» обширными затоплениями и прилагающимися радостями вроде снижения и без того невеликой из-за повреждений скорости хода и нарушением остойчивости.

Разумеется, это произойдет не сразу, но кораблю требовалось выйти из боя и лечь в дрейф, чтобы попытаться наложить пластырь, иначе не такие уж и серьезные изначально проблемы грозили стать фатальными. Вот только «Севастополь» не собирался отпускать свою жертву, упорно держа дистанцию и продолжая обстрел. Результат не замедлил сказаться.

Очередной снаряд, на сей раз шестидюймовый, со звонким хлопком разорвался на броне боевой рубки «Микасы». Пробить четырнадцать дюймов первоклассной стали, естественно, не смог, но командиру броненосца испортил настроение изрядно. Настолько, что и он, и все остальные, находящиеся в рубке, попадали с жестокой контузией. Управление кораблем оказалось утрачено буквально на несколько минут, но и этого было достаточно.

В момент попадания японцы в очередной раз корректировали курс, чтобы если не разорвать дистанцию со вконец обнаглевшими русскими, то хотя бы не дать им приблизиться. В результате руль оказался в положении «право на борт», и корабль завалился в циркуляцию. Огромный бурун, возникший при этом, начисто выбил деревянный щит, который партия борьбы за живучесть только что с огромными трудностями кое-как установила. Поток воды, льющейся в отсеки броненосца, вновь усилился, но страшным оказалось даже не это. Просто «Микаса», разворачиваясь, оказалась развернута в сторону «Севастополя» кормой. Двенадцатидюймовки заклиненной башни успели выстрелить «в сторону цели», внушительно, но бесполезно, после чего русским могли отвечать только четыре шестидюймовых орудия, способных вести огонь вдоль оси корабля. Неприятно, но не смертельно, и командир русского броненосца отреагировал с завидной оперативностью. Открыв огонь из всего, что дотягивалось до японца (а в кои-то веки в бой вполне успешно вступила даже пара неснятых трехдюймовых орудий), он начал разворот, пристраиваясь в кильватер «Микасе». Развернутый к нема самой уязвимой частью, да еще и практически обезоруженный, японский корабль получил хороших плюх. К тому моменту, как управление «Микасой» было восстановлено, и броненосец лег на прежний курс, в него попало шесть двенадцатидюймовых снарядов, превративших в руины всю кормовую оконечность.

А один снаряд, особенно удачливый, угодил прямо в башню японца. Правда, на этом его удача и закончилась, поскольку хотя летящий с огромной скоростью кусок стали и проломил броню, но взрыватель не сработал. Случись иначе, на карьере «Микасы» можно было бы смело ставить крест — в башне находилось полдюжины уже поданных снарядов и пороховые картузы к ним. Их взрыва и практически неминуемого пожара в погребах броненосец бы не пережил. Однако снаряд ограничился тем, что просто разворотил казенные части обоих орудий, окончательно приведя башню в невосстановимое состояние, ну и артиллеристов осколками порубил, что не добавило уцелевшим любви к русским.

Ну а пока гиганты выясняли отношения, к ним быстро приближался еще один корабль. Это «Пересвет», решив при помощи своей абордажной партии исход схватки за «Асахи», торопился принять участие в общем веселье. Несмотря на сбитые трубы, он все еще превосходил искалеченную «Микасу» в скорости, и теперь, оставляя за кормой густой черный шлейф, из последних сил держал четырнадцать узлов. В кочегарках, похожие на сильно испачканных чертей, как заведенные сновали туда-сюда матросы, швыряя в ненасытные топки уголь. Дым от него смешивался с дымом от сбитых, но до конца не потушенных пожаров, создавая впечатление, что по морям плывет вулкан. И на острие дымной кляксы «Микасу» медленно, но неотвратимо настигала смерть.

Вообще, флагман японского флота попал в незавидную ситуацию. С левого борта на него упорно давил русский броненосец, который уже потерял половину артиллерии, отчаянно горел, но выходить из боя не собирался. С кормы накатывался второй, и встретить его было попросту нечем. Пока «Микасу» спасали повреждения «Пересвета», носовая башня которого не действовала, а практически вся артиллерия среднего калибра по левому борту оказалась выбита. Именно поэтому русские не могли реализовать оптимальный для себя сценарий — повиснуть за кормой японцев и расстрелять их в упор. «Пересвету» оставалось только встать в кильватер «Севастополю» и объединенными усилиями додавить корабль, доставивший им столько неприятностей.

Правда, к маневру командир «Пересвета», капитан первого ранга Дмитриев, совсем недавно принявший корабль у тяжело раненого Василия Арсеньевича Бойсмана, подошел творчески и с умом. Еще недавно это позволило ему взять а абордаж вражеский броненосец и накрепко убедило: инициатива полезна. Поэтому сейчас он заходил на японца с кормы, держась чуть правее его и находясь в мертвой зоне для большинства японских орудий. Отчаянный огонь единственной шестидюймовки правого борта был неприятен, но не более того, такие плюхи океанский рейдер был вполне в состоянии выдержать. Слишком поздно разгадав его замысел, японцы попытались уклониться, но «Пересвет» своими маневрами легко парировал неуклюжие попытки серьезно поврежденного корабля ввести в действие артиллерию правого борта и, когда дистанция сократилась до мили, резко положил руль влево.

Результат оказался вполне ожидаемым. Русские «обрезали» «Микасе» корму, обстреляв врага прямой наводкой. Орудия правого борта развили казавшийся совсем недавно недостижимым темп стрельбы, и в результате уже изувеченную кормовую часть вражеского корабля буквально нашпиговали шести- и десятидюймовыми снарядами. Именно с этого момента началась агония флагманского корабля адмирала Того — русские снаряды вывели наконец из строя рулевое управление броненосца, в результате чего получили возможность делать что угодно, практически не встречая противодействия. «Микаса» начала медленно, но неуклонно садиться кормой, скорость корабля упала до совсем уж несерьезных шести узлов, а снаряды продолжали бить в и без того искалеченный корпус.

Образовавшие кильватерную линию броненосцы в пять стволов только главного калибра практически безнаказанно расстреливали «Микасу». К тому времени большая часть шестидюймовых орудий левого борта на японском корабле пришла в негодность, будучи разбита или повреждена. У носовой орудийной башни, с честью выдержавшей три попадания, из которых одно двенадцатидюймовым снарядом взрывом оторвало ствол правого орудия. Произошло это не от русского снаряда а от детонации в стволе собственного — шимоза нестабильна, и самоподрывы при выстреле иногда случались. Тем не менее, японские моряки продолжали бороться. Элитный экипаж лучшего корабля Страны Восходящего Солнца попросту не умел сдаваться, а потому пробоины заделывались, машины работали, а немногочисленные уцелевшие орудия продолжали огрызаться и, порой, небезуспешно. Но сколько веревочке не виться, а конец предопределен. Вода продолжала поступать в отсеки броненосца, крен нарастал, и все новые и новые пробоины оказывались ниже уровня океана. Затопления усиливались, и наступил момент, когда остойчивость корабля нарушилась окончательно. Броненосец начал быстро ложиться на борт, с него в воду горохом сыпались люди, те, кто успел выбраться. Однако большая часть команды осталась на боевых постах, до последнего стреляя, латая проюоины, поддерживая ход. Когда корабль погрузился, вода добралась до котлов, вызвав мощнейший взрыв, сопровождаемый столбом воды и пара. И это было последней эпитафией героическому броненосцу.

Как ни удивительно, но командующий флотом уцелел в этом безобразии. Его, раненого, японские моряки успели вынести на палубу и даже надеть пробковый жилет. Это позволило адмиралу Того не утонуть и быть поднятым из воды русскими. Однако на «Пересвете» всего этого не увидели. Вспарывая волны подобно лемеху гигантского плуга, броненосец устремился к новому, стихийно возникшему очагу сражения.

А тем временем бой между «Победой», «Полтавой» и «Сикисимой» вошел в финальную стадию. Несмотря на повреждения, полученные в завязке боя, японский броненосец стойко терпел огонь и энергично отвечал. Оказавшись повернутым к русским своим правым, не стрелявшим и неповрежденным бортом, он весьма удачно отработал по головному русскому кораблю. «Победа», будучи изначально спроектирована в качестве рейдера, оказалась на редкость хорошей мишенью. Мало того, что броневой пояс русского корабля пробивался японцами фактически по всей протяженности, так еще и сказались почти сразу полученные ранее повреждения. Корабль, развернутый к японцам левым бортом, которому и без того досталось, имел заметный крен, и броневой пояс оказался частично под водой. Высокий же борт рейдера представлял настолько заманчивую мишень, что не воспользоваться подарком судьбы было просто грешно. В результате уже через четверть часа после начала боя «Победа» вынуждена была отвернуть и сбавить ход, иначе из-за многочисленных, быстро заливаемых пробоин возникал серьезный риск окончательно потерять остойчивость и перевернуться. Своевременно отданный приказ позволил сохранить корабль, но продолжать сражение он был уже не в состоянии.

Японцам, конечно, тоже досталось. Артиллеристы «Победы» не сидели, сложа руки, и успели всадить в японский корабль немало снарядов, но им просто не повезло. Даже несмотря на то, что к орудиям были поданы снаряды, доставленные в Порт-Артур Бахиревым, причинить японцам серьезный вред не удалось. Пробитие брони, мощные взрывы — и ни одного серьезного повреждения. К тому же японским артиллеристам удалось практически сразу «заткнуть» кормовую башню «Победы». Двенадцатидюймовый фугас не пробил девять дюймов крупповской брони, но от сотрясения вышел из строя привод башни, из-за чего она могла наводиться только вручную. Контуженные матросы с трудом заставляли поворачиваться многотонную стальную кастрюлю, и участие двух орудий главного калибра в бою превратилось в эпизодическое и практически неэффективное. Словом, японские артиллеристы сделали все от них зависящее, и перед «Сикисимой» замаячили шансы уцелеть.

К несчастью для них, командир «Полтавы», капитан первого ранга Успенский, придерживался об исходе боя совершенно иного мнения. Если вначале отставший броненосец в попытке нагнать товарищей из-за не слишком удачного маневра оказался в неудобной позиции — корпус «Победы» перекрывал ему зону обстрела, и вести огонь из опасения задеть своих практически не получалось — то сейчас устаревший, но все еще мощный броненосец встал борт в борт с уже серьезно поврежденной «Сикисимой» и продолжал сближаться, выходя, как во времена парусного флота, на пистолетный выстрел.

Вот теперь японцы и почувствовали, что значит драться с противником, превосходящим тебя по всем статьям. На такой дистанции бронирование «Сикисимы» становилось фикцией, во многих местах броневой пояс ухитрялись пробить даже шестидюймовые снаряды. Японские же фугасы имели шанс проломить защиту «Полтавы» далеко не везде, да и то, если были выпущены главным калибром. К тому же на русском броненосце оказалось больше шестидюймовых орудий, чем на японском корабле с его наполовину выбитой еще в бою с «Победой» артиллерией. И лучшая выучка японских артиллеристов тоже не спасала — промахнуться с дистанции менее десяти кабельтовых сложнее, чем попасть. В результате уже через пять минут в «Сикисиме» дырок наделали больше, чем в куске сыра, и боеспособность корабля падала на глазах. Спешно поданные к орудиям бронебойные снаряды уже ничего изменить не успели — мощный взрыв в кормовой башне корабля поставил крест на активном сопротивлении. Правда, японцам снова невероятно повезло, и боезапас в погребах не взорвался, но все равно, два орудия главного калибра и единственное уцелевшее шестидюймовое против четырех двенадцатидюймовых и трех шестидюймовых стволов русского броненосца (одна из бортовых башен была заклинена осколками) — это очень нехорошее соотношение. Еще через полчаса «Сикисима» окончательно потерял ход и уже не мог отстреливаться. Однако флаг Страны Восходящего Солнца до конца развевался на мачте броненосца, и даже когда огромный корабль медленно и величественно, на ровном киле уходил под воду, никто бы не назвал японцев побежденными.

Правда, оказавшись в воде, японские моряки не пытались строить из себя героев, и кое-как доковылявшая до места гибели броненосца «Победа» смогла подобрать около двух сотен человек. Подбирали, в основном, бросая им концы — ни одной целой шлюпки на русском корабле не осталось. Ну а «Полтава», развернувшись, двинулась туда, откуда все еще доносился невнятный гром орудий.

Последний эпизод боя разыгрался возле неспешно ковыляющего транспорта, эскортируемого «Палладой». В бою эти стихийно выделившиеся в самостоятельный отряд корабли были, наверное, самым бесполезным довеском к эскадре. Крейсер, тихоходный, несущий огромное количество трехдюймовых орудий в ущерб главному калибру и устаревший, несмотря на вроде бы недавнюю постройку… Впрочем, тогда устаревание корабля прямо на стапелях было не редкостью. Ну и транспорт, набитый солдатами. Правда, транспорт вооруженный — Вирен решил для этого выхода использовать пригнанный Бахиревым корабль — во-первых, его, случись что, не так жалко, а во-вторых, четыре шестидюймовых орудия и отличное, лучшее, чем на многих боевых кораблях в Порт-Артуре, состояние машин, оказались крайне весомым аргументом. На скорую руку усилили вооружение транспорта еще четырьмя трехдюймовыми пукалками, не потому, что в них ощущалась нужда, а по принципу «шоб было», раз уж есть на палубе место — и в путь! Ну и миноносцы, держащиеся рядом — лейтенанты на их мостиках, равно как и командир «Паллады», может, и хотели бы поучаствовать в общем веселье, но благоразумие взяло верх. Там, где пылали, как свечки, броненосцы, легкие корабли просто растерло бы в порошок без малейшего шанса оказать хоть какое-то влияние на исход сражения.

Примерно таким же был ход мыслей и в головах японских офицеров. Во всяком случае, их легкие силы тоже дисциплинированно держались подальше от эпицентра боя, и лишь один раз попытались выпендриться, решив, что неспешно бредущие в стороне «Паллада» со товарищи им по зубам. Может, так оно и было, но громыхнули орудия «Севастополя», и могучий всплеск воды от одного из снарядов залил палубу головного японского крейсера. Намек был понят, точность огня по достоинству оценена, и отступили, решив дождаться, когда Того разделается с «большими дядьками», а уже потом, не торопясь и без помех, разобраться со своими визави.

Однако, в точности по русской поговорке, гладко было на бумаге. Что-то там, вдалеке, у Того не заладилось, и невооруженным глазом было заметно — бой распался на несколько практически не связанных друг с другом очагов. Правда, детали из-за расстояния и густого дыма были неразличимы, но для японцев это не выглядело принципиальным. Главное, все русские броненосцы связаны боем, а раз так, продолжающая неспешно уходить группа русских кораблей могла считаться законной добычей.

И вновь русская пословица, правда, на сей раз другая — «не говори гоп…». Как у Того не получилось в единый миг растрепать тихоходную русскую колонну, так и у крейсеров не вышло ни уничтожить единомоментно «Палладу». Даже пройти мимо нее и добраться до транспорта не получилось.

Даже несмотря на относительную слабость вооружения, русский крейсер превосходил любого из своих противников по водоизмещению и большинство из них по защите. И, как уже не раз случалось в этой войне, последнее обернулось для его артиллеристов неплохим преимуществом. Идти на сближение японцы изначально даже не пытались, логично рассудив, что толпой проще закидать русских снарядами издали, тем более, на паре крейсеров имелись восьмидюймовые орудия. Теоретически это давало возможность разделаться с противником без риска для себя, а вот практически…

На практике все оказалось куда сложнее даже без учета размеров кораблей. Во-первых, в отличие от артиллеристов первого боевого отряда, канониры бронепалубных крейсеров имели куда меньше тренировок. Во-вторых, они заметно хуже умели совместно работать по одной цели. Ну и, в-третьих, лучшие артиллеристы изначально отбирались для службы на броненосцах, а те, кто попадал на крейсера, были не то чтобы браком, а, скорее, вторым сортом. В данном случае сочетание этих трех факторов привело к поразительно малому проценту попаданий. Японцы банально запутались в лесе всплесков от собственных снарядов, и первого попадания достигли только на двенадцатой минуте боя.

Артиллеристы «Паллады», не имея проблем ни с координацией огня, ни с легким волнением, достали врага первыми и сразу же накрыли «Такасаго», одного из самых опасных противников. Причем, в кои-то веки, им очень повезло — сразу два попадания, и оба нанесли японскому кораблю серьезные повреждения. Первым снарядом повредило носовое восьмидюймовое орудие, и отремонтировать его в море не представлялось возможным. Однако это уже ничего не значило и на исход боя не повлияло, поскольку второй снаряд сработал еще успешнее. Проломив шестьдесят три миллиметра гарвеевской брони, шестидюймовый снаряд угодил в машинное отделение, где вполне штатно взорвался. И вот здесь-то он натворил дел.

«Такасаго» был типичным представителем элсвикских крейсеров — относительно небольшим и недорогим, но притом чрезвычайно совершенным технически. Однако сейчас это совершенство обернулось против него самого. Компактное размещение котлов, из которых восемь стояли попарно, экономило место и водоизмещение, но когда среди них взорвался снаряд, мало не показалось никому. Взрыв, не такой вроде бы и сильный, вызвал такое же взрывообразное разрушение четырех котлов сразу, и японцы на себе почувствовали, что такое неизбежные на море случайности.

Со стороны показалось, что корабль превратился в гигантский чайник, с такой силой изо всех щелей рванулся пар. На несколько секунд все пространство вокруг корабля заволокло раскаленным белым туманом, а вверх, выбивая люки, ударил столб пара, поднявшийся выше мачт. Ну а когда весь этот ужас немного рассеялся, все, кто наблюдал за происходящим, на собственном опыте смогли убедиться, что просто так подобные сотрясения не проходят, особенно для кораблей британской постройки.

Киль одного из лучших крейсеров японского флота не выдержал столь грубого обращения и треснул, из-за чего корабль сразу просел в центральной части. Палуба изогнулась, металл задрожал от напряжения. Несколько минут набор корпуса еще сопротивлялся, но затем низкая прочность, изначально принесенная в жертву формальным показателям, дала о себе знать. С ужасающим скрежетом и воем корабль переломился пополам и обе части, несмотря на то, что были разделены внутри на множество отсеков, стремительно затонули. От попадания снаряда до гибели крейсера прошло не более трех минут. Ни один человек не спасся.

Столь быстрая гибель новейшего корабля разом подвергла в шок обе противоборствующие стороны. Даже перестрелка на несколько секунд прекратилась. Но если на японских кораблях воцарилось гробовое молчание, то на русских, после неизбежной паузы, необходимой для осмысления ситуации, раздался дружный радостный вопль, сопровождаемый швырянием в воздух бескозырок. А потом артиллеристы открыли огонь с еще большим энтузиазмом и, соответственно, большей скорострельностью. И даже первый японский гостинец, разорвавшийся на палубе, ранивший трех матросов и вызвавший небольшой, почти сразу же потушенный пожар, никак на это не повлиял.

Японские крейсера, получив столь эффектную и болезненную плюху, вели огонь не то чтобы лениво а, скорее, заторможенно. А вот миноносцы, словно подстегнутые плетью, рванулись вперед. Все же не зря те, кто ходил на этих маленьких, хрупких корабликах, с самого момента создания первой миноноски считались самыми безбашенным и едва ли не сумасшедшими. И сейчас, взбешенные гибелью «Такасаго», они вопреки всем уставам в едином порыве рванулись вперед, намереваясь покарать проклятых гайдзинов. Кровь погибших товарищей требовала отмщения, и японцы намерены были отправить длинноносых северных варваров на дно вместе с их лоханками. Ага, щ-щас.

Где заканчивается храбрость и начинается глупость вопрос, конечно, спорный. А вот то, что дневная атака миноносцев на крупные боевые корабли чревата для быстроходных, но хлипких посудин утоплением без особых шансов дотянуться до противника, непреложный факт. Реальная дистанция, с которой мины Уайтхеда, принятые на вооружение в конце девятнадцатого — начале двадцатого века могли реально дотянуться до противника, около полумили. И на эту дистанцию надо выйти сквозь огонь всего, что стреляет, притом, что даже одного попадания шестидюймового снаряда может оказаться достаточно, чтобы пустить миноносец на дно. К тому же, миноносцы, оказываясь между объектом атаки и своими крейсерами, перекрывали им прицел. Ну а русским его, соответственно, облегчали. И артиллеристы «Паллады» и решительно поддерживающего крейсер огнем транспорта и русских миноносцев не подкачали.

Наверное, «Палладу» и однотипные с ней крейсера можно, в какой-то степени, считать предтечей кораблей ПВО. Ориентированных, правда, не на оборону от не созданных еще самолетов, а уже достигших немалого совершенства миноносцев. С этой точки зрения большое количество трехдюймовок, способных создать высокую плотность огня на небольших дистанциях, выглядит вполне оправданным. Две дюжины орудий калибром семьдесят пять миллиметров — таким количеством противоминной артиллерии не стыдно похвастаться и броненосцу. К примеру, на несравненно более крупной «Микасе» их стояло всего двадцать. Плюс шестидюймовые орудия. Плюс орудия на транспорте. В общем, миноносцы встретил сплошной частокол фонтанов от русских снарядов, и первый же корабль, рискнувший в него войти, получил свое.

Четыре трехдюймовых снаряда — для миноносца водоизмещением немногим более двухсот тонн слишком много. Миноносец сразу зарылся носом и, кренясь, начал отходить. В другое время русские наверняка попытались бы добить подранка, тем более что вражеские крейсера, опасаясь задеть своих, прекратили огонь. Но сейчас у артиллеристов имелись куда более важные цели — все же миноносцев японский флот имел, на взгляд любого русского офицера, избыточно много.

Второй миноносец получил шестидюймовый снаряд прямо под основание мостика. Вспышка — и кораблик, не снижая скорости, нырнул вперед и ушел под воду, будто его и не было. Третий отделался легче — сбитой дымовой трубой и упавшим ходом. Еще один потерял мачту и всех, находившихся на мостике. Словом, досталось, как всегда, самым храбрым.

Остальные сообразили, наконец, что сквозь плотный заградительный огонь проявившей наконец себя во всей красе артиллерии «Паллады» им не прорваться. Один за другим миноносцы начали разворот, уходя от неожиданно кусачих русских кораблей. Им вслед стреляли, но уже без особого энтузиазма — запал первых минут боя прошел, и постепенно накатывалась усталость. Но сражение еще не закончилось.

Вторая фаза боя протекала вяло, что объяснялось простым, но важным фактом. Дело в том, что адмирал Дева, командующий отрядом крейсеров, держал флаг как раз на «Такасаго» и разделил судьбу своего корабля. В результате управление эскадрой оказалось на несколько минут утеряно и, хотя командиры крейсеров и смогли разобраться в ситуации, но активных действий никто из них предпринимать не рискнул. Несмотря на это, действовали японцы куда более грамотно, чем в первый раз, когда пытались завалить русских голой силой. Неудивительно, что и результат был в их пользу. На сей раз куцая японская колонна, уравняв скорость с русскими кораблями, взялась обстреливать «Палладу» со средней дистанции, рассчитывая улучшить процент попаданий. Надо сказать, им это вполне удалось. Сейчас вначале работал головной крейсер, а остальные почтительно молчали. Пристрелявшись, флагман передал данные по дистанции, после чего открыли огонь и другие корабли. Опять же не абы как, а строго по очереди. Соответственно, всплески от своих снарядов между кучей таких же, но от других кораблей, они не теряли, и результат оказался весьма приличный. Уже через полчаса «Паллада» густо дымила, рыскала на курсе, а пожары в носовой и центральной части стремились слиться в один. Единственный плюс, даже слабую броню палуб этого крейсера японские фугасы практически не пробивали.

В свою очередь, командир «Паллады» оказался перед нелегким выбором. С одной стороны, «размазывать» огонь между всеми вражескими кораблями значило добиться только единичных и мало влияющих на ход боя попаданий. С другой, если выбрать для себя одну мишень, то остальные окажутся в комфортных условиях. Артиллеристы необстреливаемых кораблей всегда стреляют точнее и опаснее, чем их коллеги с посудин, которые ловят бортом чужие снаряды. Хотя бы потому, что не нервничают.

После секундного колебания он приказал сконцентрировать огонь на головном корабле, рассчитывая если не уничтожить его, то хотя бы выбить из линии. Нанести максимальный урон противнику и дать возможность остальным кораблям уйти под защиту броненосцев, если те, конечно, все еще на плаву. Сам он, да и все на «Палладе», от офицера до последнего матроса, пережить бой уже не надеялись.

Полчаса спустя «Паллада» все еще оставалась на плаву и даже не потеряла ход. Правда, он снизился до несерьезных восьми узлов. Крейсер осел в воду, сильно зарывался носом, все трубы и обе мачты были сбиты. На корабле бушевал пожар, с которым команды борьбы за живучесть уже не справлялись. Из клубов дыма, прорезаемых алыми всполохами, все еще било чудом уцелевшее носовое орудие. На удивление результативно, надо сказать, возможно, потому, что старший артиллерист сам встал к прицелу — все равно кроме этого орудия командовать ему было уже нечем. И все-таки крейсер не тонул и упорно тянул к своим. Вновь сунувшиеся было к нему японские миноносцы, встретившись со своими русскими визави, схлестнулись с ними лоб в лоб и отошли, нахватавшись снарядов. Бой, несмотря на количественный и качественный перевес японцев завершился вничью, но все, и русские, и офицеры уверенно идущих на сближение вражеских крейсеров понимали, что изменить что-либо уже не удастся, это агония. Рано или поздно огонь японцев додавит искалеченную «Палладу», после чего тем русским миноносцам, которые еще сохранят ход, останется только спасаться бегством. Ну а затем наступит черед транспорта, который, отчаянно дымя, пытался уйти. Пара миноносцев сунулась было к нему, рассчитывая легко справиться с идущей без прикрытия громадиной, но один из них тут же получил шестидюймовый снаряд в машинное отделение, после чего экипаж был вынужден сосредоточиться на борьбе за живучесть своего окутанного паром корабля. Ну а его систершип благоразумно отвернул — в одиночку драться с кораблем, обладающим подавляющим перевесом в огневой мощи было как минимум глупо. К тому же и так было ясно, что от крейсеров русскому не уйти, поэтому не имело смысла рисковать зря.

А между тем беда подкатывалась к японцам, откуда ее не ждали. И в том, что она до самого последнего момента оставалась ими незамеченной, виновата была именно «Паллада». Точнее, е заметили с японского миноносца, одного из участников неудачной атаки на транспорт, но и там, занятые спасением моряков со своего неудачливого собрата, который все же перевернулся, слишком поздно сообразили, что к чему. А от всех остальных надвигающуюся махину «Пересвета» надежно скрыл густой дым от горящего крейсера.

Для японцев было шоком, когда на пересечку их курса вывалился броненосный гигант и сходу отсалютовал из всего, что имелось. А имелось, несмотря на полученные ранее повреждения, немало. И крейсер «Касаги», идущий головным, ощутил это на собственной шкуре.

Первые три шестидюймовых снаряда, идущие по настильной траектории, прошили японский корабль насквозь, не взорвавшись — слишком тугие взрыватели просто не сработали. В кои-то веки слабое бронирование оказалось кораблю на пользу, и даже вкупе с полученными ранее гостинцами от «Паллады» новые пробоины не представляли угрозы. Казалось, у японцев появился шанс уйти, но пойманный на развороте и штатно сработавший десятидюймовый аргумент разом доказал им, как они неправы.

От мощного взрыва корабль словно присел и разом накренился. Разумеется, его существованию один, пускай и очень мощный снаряд не угрожал. «Касаги» строился на филадельфийских верфях, а американцы умеют неплохо строить корабли. Получается, во всяком случае, заметно крепче, чем у британцев. Но скорость разом упала, а русские, не теряя даром времени, принялись гвоздить по стремительно теряющему боеспособность кораблю всем бортом.

Разумеется, остальные японские корабли попытались вмешаться, и шансы у них имелись. Все же забронирован «Пересвет» был так себе, и поврежден уже серьезно, а японцы имели под рукой четыре восьмидюймовки. Да и миноносцы готовы были внести свою лепту, однако ситуация, как это часто бывает в бою, менялась стремительно. Астматически дыша машинами, к ним приближался давным-давно устаревший реликт минувшей эпохи, ставший в одночасье самым быстроходным броненосцем русской эскадры. Огонь «Полтава» открыла с дальней дистанции и, хотя попасть в кого-либо не получилось, намек японцы поняли правильно. Даже одного попадания двенадцатидюймового снаряда могло оказаться достаточно, чтобы уничтожить любой из небольших и слабо бронированных японских крейсеров. И японцы не стали испытывать судьбу, понимая при этом, что раз уж русские послали свои броненосцы на охоту за крейсерами, то остальных кораблей адмирала Того они не боятся. Выводы напрашивались невеселые, думать японцы умели, а раз так, следовало позаботиться о собственной шкуре. Разумеется, это было против чести самураев, но спасти свои корабли, е ввергая их в безнадежный бой, было важнее. А честь… Что же, красная циновка есть у каждого, но вначале требовалось попытаться спасти вверенные им корабли. Взлетели густые облака дыма над трубами, и, легко разогнавшись до недостижимых для русских броненосцев скоростей, японские корабли умчались прочь. Напоследок пара миноносцев попыталась выйти в атаку, но больше демонстративную — после первых же выстрелов в их сторону они развернулись и умчались следом за остальными.

После этого русским оставалось лишь добить упорно огрызающийся «Касаги» да пальнуть для острастки вслед убегающим японцам. «Касаги», правда, сопротивлялся до конца и на предложение сдаться ответил огнем из нескольких уцелевших орудий. В ответ громыхнула носовая башня «Полтавы», и двенадцатидюймовые снаряды поставили крест на карьере японского корабля.

Активная фаза боя завершилась. Сейчас наступал черед куда менее героической, но более насущной работы — спасательная операция. «Паллада», честно выстояв до конца, сейчас быстро теряла остойчивость, все более заваливаясь на правый борт. Помпы не справлялись с обширными затоплениями, и корабль осел уже настолько, что в носовой части волны уже захлестывали палубу. Механики спешно стравливали пар, чтобы котлы не взорвались, а кочегары в большинстве отправились помогать выносить раненых. Корабль был обречен, и оставалось лишь спасти как можно больше людей.

К слову, вытащить удалось почти всех — крейсер продержался на удивление долго. Очень мешало полное отсутствие шлюпок, превращенных японскими снарядами в наполовину сгоревшие дрова, но «Пересвет», приблизившись к тонущему кораблю, принимал людей с помощью подручных средств. На борту огромного, хотя и наполовину разрушенного вражескими снарядами броненосца места хватило всем, и после того, как «Паллада» медленно погрузилась в море, русские корабли двинулись на соединение с основными силами эскадры.

Час спустя на борту трофейного броненосца Вирен мучительно решал, что делать дальше. Выбор оказывался невелик. До Владивостока его искалеченные корабли дотянуть не могли физически. Возвращаться в Порт-Артурскую ловушку, из которой они только что такой дорогой ценой вырвались, не хотелось категорически. Действовать по первоначальному плану с высадкой десанта на японских островах — так до них тоже еще доползти надо, и обратно вернуться уж точно не получится. Прямо хоть открывай кингстоны да тони — результат все равно один и тот же, а мучаться будешь меньше. И даже тот факт, что японский флот перестал существовать, радовал мало — сейчас японцы получат у британцев новые корабли, и все начнется сначала. Только выставить против них будет уже нечего, а в то, что Бахиреву удастся перехватить японские корабли, адмирал не верил.

Задумчиво перебирая трофейные карты и ругаясь мысленно на островных макак, которые вместо нормальных букв пользуются иероглифами, Вирен задумался. По всему выходило, что деваться некуда, оставалось только атаковать — так хоть был шанс погибнуть с пользой. А с другой стороны… Куда там пошли уцелевшие японские крейсера? Вирен склонился над картой, усмехнулся. А ведь есть шанс-то, есть, ушли они не на базу, а просто куда подальше от места боя. Стало быть, на вражеской базе о результатах сражения узнают еще не скоро. А у него трофейный броненосец и карты минных полей. Стало быть, есть шанс хорошенько побить хрупкую японскую посуду. Тем более, сейчас, когда люди воодушевлены победой. Для того, чтобы подбодрить их еще больше, стоит немедленно представить отличившихся к наградам. Кого? Да тех, кто отличился в абордажной схватке, конечно. Боцмана, который так вовремя сообразил, что надо делать, надо проводить в прапорщики по адмиралтейству. И того кондуктора, ухитрившегося скрутить японца, собиравшегося взорвать корабль, тоже. И еще… У Вирена разом всплыли в голове полтора десятка фамилий. Уж кого-кого, а своих людей, экипаж крейсера, которым довелось командовать два с половиной года, он знал хорошо. Не то чтобы он был сторонником такого продвижения по службе нижних чинов, скорее, наоборот. Вот только две трети его офицеров оказались убиты или тяжело ранены. Легкоранеными оказались практически все офицеры «Баяна», даже сам Вирен. А еще людям, только что переживший страшное по напряжению морское сражение предстояло сейчас идти в следующее, и надо было их хоть как-то стимулировать к массовому героизму. Продемонстрировать каждому, что у него есть шанс стать «благородием», далеко не худший вариант. Что же, так и следовало поступить, но вначале адмирал вызвал к себе штурмана, молодого лейтенанта, сумевшего пережить этот бой и даже не сильно пострадать, и попросил:

— Ярослав Ильич, рассчитайте мне, пожалуйста, курс на Сасебо.

Вейхайвей. Две недели спустя. Утро

Контр-адмирал японского флота и брат его командующего, Того-младший не выдавал своих чувств даже легчайшим движением бровей. Лицо его оставалось бесстрастным, как и положено истинному самураю, однако в душе у него все кипело. И было, от чего.

Уже восемь суток броненосные крейсера японского флота без толку болтались в прямой видимости Вейхайвея, жгли уголь, который, надо отметить, импортировали из Британии, платя за него хорошие деньги, бездарно растрачивали ресурс механизмов. А сигнала о готовности британцы все не подавали. Высаженные разведчики (адмирал не любил играть с завязанными глазами) сообщили, что броненосцев в порту нет, и вообще, кроме интенсивных восстановительных работ в нем ничего не происходит. И что теперь прикажете делать? Особенно если учесть, что сроки британцы назначали сами?

Наконец адмирал плюнул (естественно, мысленно, совершенно незачем демонстрировать подчиненным раздражение, фигура командира должна излучать уверенность) и решил лично разобраться с этим вопросом. Ничего сложного в том не было, миноносцы при эскадре имелись, и какой-нибудь час спустя адмирал уже изнутри рассматривал порт Вейхайвея. И тут его постигло жестокое разочарование.

Броненосцев в порту не было. От слова вообще. Конечно, разведка об этом уже докладывала, но Того-младший до последнего надеялся, что здесь какая-то путаница. Наверное, это было самоуспокоение — броненосцев здесь и впрямь не наблюдалось. И не только их, но и других кораблей, разве что несколько транспортов разгружались, спокойно и не торопясь. А так — ни одного военного корабля, даже какого-нибудь вшивого миноносца. Да и в целом, порт сейчас производил жалкое впечатление. На месте складов воронки и пепелища, половина города в руинах, часть причалов разрушена. Адмиралу было известно, что кто-то здесь недавно похозяйничал, но вживую это выглядело куда внушительнее, и очень удручающе.

Его ждали, иначе как объяснить тот факт, что к тому моменту, когда миноносец закончил швартовку, у трапа уже материализовались два десятка морских пехотинцев во главе со страдающим лишним весом рыжим лейтенантом. Не того класса, что в британской метрополии, разумеется, но положенные ружейные приемы этот почетный караул проделал вполне сноровисто. Вот только шагая по улице, узкой, и кривой, неторопливо ремонтируемой шевелящимися словно осенние мухи китайцами, адмирал некстати подумал, что уж слишком топающий сзади почетный караул напоминает конвой.

К счастью, идти было совсем недалеко. В солидного вида двухэтажном каменном здании со следами поспешно сделанного ремонта и исполняющего сейчас роль мэрии, а заодно, по совместительству, военной комендатуры и еще целой кучи учреждений, их уже ждали. Адмирала без задержки провели в небольшой, казенного вида кабинет, и британец классического вида — сухопарый, высокий, рыжий — жестом предложил ему сесть. При этом сам он не соизволил даже встать из-за стола, продолжая бодро строчить ручкой по листу жесткой, очень белой бумаги. Что же, кому надо — тот и ждет, эта истина была японскому адмиралу хорошо известна, поэтому он с невозмутимым видом уселся на предложенный ему жесткий стул и замер.

Минуты тянулись одна за другой, медленно, словно мухи в патоке. У британца были железные нервы и огромный запас терпения, у Того-младшего — тоже. Правда, у британца имелось преимущество. Что бы он там ни писал, ему было, чем заняться. И все же, спустя примерно двадцать минут, Того понял, что выиграл. Британец начал ерзать, чуть заметно скашивать взгляд, писал он чуть медленнее, чем вначале… Совсем незаметно, если смотреть со стороны, однако от Того эти мелочи не укрылись. И, наконец, британец сдался. Отложил перо, сдвинул в сторону бумагу и, откинувшись в кресле, принялся сверлить японца глазами. Адмирал ответил ему абсолютно спокойным, достойным истинного самурая взглядом.

— Итак, чем обязан? — представиться британец не счел нужным. Того чуть заметно усмехнулся:

— Я думаю, нет смысла терять время на пустые разговоры. Вы знаете, кто я, вы знаете, зачем я здесь…

Говорить в таком тоне совсем не в духе японцев, но адмиралу смертельно надоело играть словами. Подобно большинству солдат любой армии, не кабинетных лизоблюдов, а именно солдат, сделавших себя на поле боя, он был достаточно прямым человеком. А еще он устал и хотел, чтобы все поскорее закончилось. Как угодно, но закончилось. Остатки терпения ушли на то, чтобы пересидеть наглого британца, и теперь адмирал с полным на то основанием намерен был получить объяснения и понять, что же здесь происходит.

Как ни странно, британец не стал корчить из себя оскорбленную невинность. Вместо этого он выдвинул ящик монументального стола, непонятно как оказавшегося в этой комнате, и вытащил оттуда изрядно потрепанную газету, судя по всему, местную перепечатку «Таймс». Молча протянул ее адмиралу. Тому пришлось встать, но он счел это допустимым. Английским Того-младший, как и большинство японских офицеров, владел в совершенстве, и сразу же, плюхнувшись обратно на стул, впился глазами в мелкие буквы, напечатанные на паршивой местной бумаге.

А там было что почитать. Правда, корреспондент, явно почувствовав, что первая полоса в любом случае принадлежит ему, стремился срубить как можно больше полновесных гиней и страдал словесным поносом. Однако, продираясь через лишние слова и с трудом понимаемые небританцем обороты, Того вычленил главное. Пока он со своими крейсерами прохлаждался здесь, произошло грандиозное столкновение между русскими и японскими флотам, и его брат потерпел сокрушительное поражение. Конечно, журналист через слово упоминал о героизме японских моряков, и Того-младший не сомневался, что так оно и было. Писал автор и о нескольких потопленных русских кораблях, и адмирал это тоже допускал. Только вот тот факт, что журналист деликатно не упоминал, какие русские корабли затонули, он сделал вывод — речь явно не о броненосцах. А вот тому, что и сам командующий флотом попал в плен, Того младший не поверил ни на секунду. Его брат мог погибнуть, такова судьба моряка и офицера, но попасть в плен — нет, никогда.

Однако главным оказалось даже не это. Проклятый журналюга утверждал, что сразу после этого русские нанесли удар по базе японского флота в Сасебо и, высадив десант, смогли ее захватить. Как они миновали минные поля и преодолели сопротивление береговых батарей, не сообщалось, будто ничего этого и вовсе не было. Зато утверждалось, что русские одновременно ухитрились нанести удар по Нагасаки и превратили этот порт в руины. Похоже, они решили оставить Японию без морских баз, и это им вполне удавалось. И, если хотя бы половина из написанного была правдой, это значило, что война с треском проиграна. В это не хотелось верить, но ясно было, что вряд ли ради него станут устраивать подобную мистификацию. Конечно, британцы гордятся своим идиотским юмором, но такие шутки слишком глупы даже для них.

— Прочитали? — нарушил молчание британец. Того лишь кивнул. — Ну что же, замечательно. То, что написано — правда. Мы пока не можем сказать, полностью или частично, но русские действительно захватили Сасебо, причем, по неподтвержденным сведениям, практически без боя, со складами, ремонтной базой и всеми портовыми сооружениями. И в Нагасаки они тоже побывали. Нюансы нам в точности неизвестны, но порт разрушен, склады сожжены, а вместе с ними и большая часть города. У вас отвратительно строят.

Того скрипнул зубами так, что испугался, как бы с них не посыпалась эмаль. Тем не менее, он сумел взять себя в руки и бесстрастно спросил:

— Где мои броненосцы?

— Ваши? — британец аристократически изогнул левую бровь. Получилось комично, однако Того-младшему сейчас было не до смеха. — Напомню вам, что это НАШИ броненосцы, которые Британия готова была передать вам… при соблюдении определенных условий, разумеется. Которые ваша страна сейчас не в состоянии соблюсти. Именно поэтому было принято решение корабли вам не передавать. Вы не оправдали наше доверие, адмирал.

Адмирал медленно встал. Адмирал исподлобья посмотрел на собеседника. Адмирал понял, что все кончено. Очень хотелось отсечь собеседнику его глупую башку, это можно сделать раньше, чем вбежит охрана, но Того-младший сдержался. Даже если он прямо сейчас убьет этого наглеца и мерзавца, ничего не изменится. Британец — винтик, такой же, как кусок бумаги, перо или граммофонная пластинка. Он ничего не решает, просто передает информацию. А Великобритания, как это не раз уже случалось в ее истории, предала своего незадачливого союзника, дравшегося за ее интересы. И своего британцы не упустят, разоренную войной Японию ждет внешнее управление, а может, и расчленение. Несомненно, русские захотят получить свой кусок — чего уж там, они вправе требовать то, за что платили кровью. А потом налетят стервятники и сожрут оставшееся. И он, контр-адмирал Того, уже ничего не сможет изменить. Что бы он ни делал… Да и нечего ему уже делать, три броненосных крейсера, пусть и первоклассных, не выстоят против русского флота и часа.

В порт адмирал преданной империи возвращался в полном молчании. Не было ни караула-конвоя, ни даже сопровождающего — британцы не намерены были соблюдать хотя бы видимость приличий. Для них японцы всегда были говорящими обезьянами, и сейчас они просто перестали это скрывать. В себя Того пришел, только когда спрессованный воздух ударил ему в лицо. Миноносец, выходя из гавани, набирал ход, и на мостике маленького кораблика разом стало неуютно. Вот только адмирал был даже благодарен за этот дискомфорт, вернувший ему способность трезво мыслить.

Все, что ему оставалось сейчас, это возвращаться в Японию. Пускай его ждет смерть, от бесчестья ли, когда отправят в отставку, или в безнадежном бою, когда придется останавливать русские корабли, уже неважно. В любом случае, он обязан исполнить свой долг, а стало быть, не стоило медлить.

Окончательно он пришел в себя на мостике «Якумо», который выбрал для этого похода в качестве флагмана. Все же немецкий корабль внушал куда большую уверенность, чем детища итальянских корабелов. Того знал, какие отдал приказы и знал, что все сделал правильно, только вот совершенно не помнил, как именно он их отдавал. Зато помнил, где лежит фляга с коньяком, которую и выпил прямо из горлышка, не стесняясь подчиненных — сейчас было уже все равно.

Вообще, у него сейчас имелись все шансы уйти в недостойный истинного самурая запой. Почти по-русски, только у них опыта больше. Того-младший даже представил себе, как просыпается мокрый от струящегося пота, с необычайным проворством вскакивает, бросается к заныканной фляжке, хватает её, трясет и, облегчённо вздохнул, откупоривает, залпом выпивая содержимое. Какой кошмар! А главное, картина получилась настолько реальной, что адмирала передернуло. Наверное, именно поэтому он и не стал больше пить, в противном случае история могла пойти совсем по иному.

Два часа спустя командующего эскадрой, прикорнувшего в своем салоне, разбудил посланный командиром «Якумо» энсин с докладом о многочисленных дымах на горизонте. Когда адмирал, с трудом подавляя желание зевнуть, поднялся на мостик, всю сонливость с него будто ветром сдуло. Дымы на горизонте и впрямь наблюдались, причем в большом количестве, но, главное, они шли на пересечение курса японской эскадры. В это неспокойное время подобное поведение могло означать лишь одно — это боевые корабли, и, скорее всего, идущие с недружественными целями. Учитывая, что сейчас встреча с любым противником могла стать для остатков еще недавно грозного флота Страны Восходящего Солнца фатальной, рассматривать неизвестные корабли через прицелы не хотелось.

Приказ на разворот Того отдал незамедлительно, однако дело это оказалось совсем небыстрое. Все же «Ниссин» и «Кассуга» были из одного отряда, а флагманский «Якумо» из другого. В результате четкости действий, которую можно ожидать от сплаванных эскадр, добиться не удалось, и на простой, в общем-то, маневр затратили непозволительно много времени. К тому моменту, когда разворот удалось-таки завершить, Того смог уже не только рассмотреть Андреевский флаг над флагманом, но и понять, что такого корабля он никогда не видел. И что тот раза в полтора больше его флагмана, он тоже сумел определить. Высокобортный, с громоздкими орудийными башнями — пожалуй, стычка даже с одним таким кораблем в нынешней ситуации эскадре Того-младшего была противопоказана, а ведь позади него дымило еще что-то. Нет, надо было уходить, и плевать, что скажут в Токио — спасти последние броненосные корабли флота важнее.

И началась гонка. Теоретически «Ниссин», форсируя тягу, мог выжать двадцать узлов, «Кассуга» даже чуть побольше, а «Якумо» на испытаниях чуть-чуть не дотянул до двадцати одного. Вот только открытое море и мерная миля совсем разные вещи, здесь надо учитывать и состояние механизмов, и обрастание днища, и еще тысячу мелочей, а даже легкое волнение и вовсе дает преимущество более крупному кораблю. И русские упорно не отставали, больше того, артиллерийскому офицеру у дальномера показалось, что дистанция медленно, но верно сокращается.

Три часа спустя Того-младший понял, что ему не уйти. Русские корабли оказались неожиданно быстроходными и на ходу перестроились. Идущий первоначально вторым корабль, опознанный как броненосец «Цесаревич», принял в сторону и медленно отставал, а вот головной приближался, медленно, но верно сокращая дистанцию. Третий из кораблей встал ему в кильватер, и Того лишь зубами заскрипел, опознав противника. Броненосный крейсер типа «Кресси»! Чуть в стороне уверенно резали волны еще три корабля, и головной тоже вполне поддавался опознаванию — тип «Диадема». Оба корабля британской постройки, и на экспорт им подобные никогда не шли, во всяком случае, официально. И вот они у русских, и теперь все становилось на свои места.

Британцы в своей извечной манере предавать любого, лишь бы это было выгодно, остались верны себе. Пока японский флот сходился в бою с русскими, они, сочтя выгодным для себя продолжение войны, тайно продали северным варварам новые корабли, с помощью которых те и смогли добиться перевеса. Наверняка эта парочка — не единственное, что они передали русским. А потом они добились, чтобы японцы разделили свой флот. Причем сделали это так, что его несчастный брат до конца оставался в уверенности — это его собственное решение… Британцы предали Японию! Сердце адмирала заполнила жгучая черная злоба. Больше всего ему сейчас хотелось отомстить. Не русским, нет, северяне сражались честно и рисковали собственными шкурами, в то время как кукловоды с далекого западного острова подсчитывали барыши. Вот им-то японский адмирал и мечтал пустить кровь, и даже знал, как это сделать. Лишь бы русские не догнали!

Наверное, боги все же существуют и, когда не спят, пьянствуют или ходят по бабам, все же присматривают за своими возлюбленными чадами. Ну, хотя бы за теми, которые в адмиральских чинах. Сегодня они явно услышали молитвы, которые мысленно возносил им Того-младший, иначе чем объяснить тот факт, что машины крейсеров работали без серьезных поломок, а людям хватило сил, чтобы поддерживать в котлах необходимое давление. Зажатые клапана позволили добавить к скорости крейсеров еще чуть-чуть, и в результате, когда русские начали пристрелку, уже темнело. К тому же не подкачали миноносцы — ловко пройдя позади японской колонны, они поставили дымовую завесу, сбивая русским артиллеристам прицел. Никаких специальных устройств для этого на них, разумеется, не имелось, однако их командиры, проявив несвойственную японцам, но характерную для миноносников всех стран находчивость и решительность. Побольше угля в топки, масло сверху — и густые клубы дыма из труб поставили пусть жиденький, но все же действенный барьер перед глазами русских артиллеристов. В результате несколько залпов с большой дистанции легли далеко от цели, и недовольные таким результатом русские задробили стрельбу. Ну а потом стало уже поздно, все же темнело быстро. И, скрывшись под спасительным покрывалом ночи, японские корабли изменили курс и скрылись от возмездия. И вытерев обильно выступивший, несмотря на собачий холод вокруг, пот со лба, командующий японской эскадрой понял, что остался пока в числе живых, и ход теперь за ним.

Он даже не представлял, как ему повезло. Буквально через полчаса на «Ниссине» от перегрузки разорвало паропровод, и корабли вынуждены были снизить ход до восьми узлов. Случись это раньше — и русские, догнав их, перетопили бы всех троих. Случись это позже — и русские столкнулись бы с ними в темноте. А так эскадры разминулись, и сражение, которое почти наверняка закончилось бы окончательным разгромом японского флота, не состоялось.

Но, тем не менее, пора было принимать решение, и быстро. Русские — народ упорный, будут искать, а встреча с ними днем — смертный приговор. Два броненосца и броненосный крейсер оставят от японской эскадры мусор на воде. Ночью шансов отбиться чуть побольше, но все равно они мизерны. И угля на что-то серьезное уже не осталось. Невеселая перспектива…

А в это же самое время адмирал Эссен учинял внеплановый разнос всем, кто не успел вовремя спрятаться. Из-за неверной оценки выхода в море японской эскадры все пошло не так, как хотелось, и врагу удалось уйти. А в своей каюте, запершись, чтобы никто случайно не увидел, глухо матерился Севастьяненко. Уж его-то крейсер вполне мог настигнуть беглецов задолго до темноты, но адмирал категорически запретил выходить в голову колонны и, тем более, отрываться от эскадры. Логика в этом, разумеется, была — две девятидюймовки «Сатлиджа» выглядели абсолютно неадекватным ответом четырем орудиям главного калибра даже слабейшего из японских крейсеров. Но как обидно! Ведь имелся шанс хотя бы сбить одному из японцев ход, а потом уж эскадра раскатала бы их в тонкий блин. Но — приказ есть приказ, и Севастьяненко, скрипнув зубами, подчинился. Лихой пиратский капитан, он все же успел, хотя и немного, покомандовать соединением крейсеров и лучше, чем многие о нем думали, понимал важность дисциплины. И все равно обидно…

Русские искали эскадру Того всю ночь, и это оказалось еще одной ошибкой. Во-первых, расход топлива. Взятый с собой угольщик безнадежно отстал, и его требовалось разыскать. Ну а во-вторых, к утру сдохли машины «Цесаревича», гонки на пределе возможностей оказались для него явно лишними. Почти сутки на ремонт, а за это время японцы, что вполне логично, ушли далеко. Эссен даже не сомневался в этом, и потому рейд был свернут, и корабли, занимаясь попутно перехватом идущих в Японию и из нее транспортов, отправились на базу. Там их ожидали отдых и ремонт. К тому же, Эссен еще не знал, чем закончилось противостояние между Порт-Артурской эскадрой и японским флотом, и потому излишне осторожничал. Ну а для контр-адмирала Того-младшего, и впрямь оторвавшегося от погони, все только начиналось.

В этих водах у британцев имелись две основные базы флота — Гонконг и Вейхайвей. Имелись порты, которыми мог воспользоваться флот Владычицы Морей, но баз с полноценной инфраструктурой там не было — держать такие по всему побережью слишком дорогое удовольствие даже для сильнейшей на планете империи. Летом флот базировался, в основном, на Вейхайвей, а зимой, соответственно, уходил на юг. В мирное время, разумеется.

Сейчас же Вейхайвей находился в плачевном состоянии, и японский адмирал логично предположил, что все или почти все силы британского флота, предназначенные для контроля Тихого океана, расположились Гонконге. Конечно, в условиях напряженности из-за войны, они должны патрулировать океан, но, во-первых, без нормальных баз это делать сложно, а во-вторых, сказывалась удаленность этих мест от метрополии. В Лондоне просто не успевали оперативно реагировать на происходящие здесь изменения, да к тому же все еще пребывали в блаженной уверенности: британцев никто трогать не рискнет. И это притом, что последние события говорили об обратном. Взять тот же Вейхайвей. Кто-то же сжег его! Еще недавно Того-младший был убежден, что это сделали русские, но увидев британские корабли в составе их эскадры засомневался. Возможно, в игру вступили новые игроки. Однако подобные соображения не слишком повлияли на его планы. Гонконг. Уничтожить британскую базу — и тогда на какое-то время их флот можно считать выключенным из происходящих событий, а там видно будет.

Подобный ход мыслей не очень соответствовал японцу и больше подходил какому-нибудь русскому, но взаимопроникновение культур происходит, в том числе, и во время войны. С кем поведешься — от того и наберешься, истина, не утрачивающая актуальность никогда. И распространилось ее действие не только на адмирала. Когда он собрал у себя командиров кораблей и объяснил им свою идею, поддержали ее единогласно. Если кто-то хочет войны — он ее получит! Потратив несколько часов на ревизию машин, необходимую после гонки, японская эскадра взяла курс на Гонконг.

Сасебо. Примерно это же время

Вирену никогда не нравилась японская архитектура. Только от полной нищеты и безнадежности можно додуматься до домов со стенами из бумаги. В России даже у крестьянина имеется нормальная рубленая изба, а здесь и генералу в бумажном доме жить не зазорно. Конечно, центр города может похвастаться нормальными строениями, но все равно большинство домов — убожество жуткое.

Тем не менее, размещаться пришлось на берегу. К тому моменту, как «Асахи» вошел в порт, он едва держался на воде. Справиться с затоплениями до конца не удалось, непривычный и слишком малочисленный для этого гиганта экипаж просто не мог взять их под контроль, а волнение, достигшее к вечеру шести баллов, еще более усугубило положение. Так что к Сасебо броненосец приполз, что называется, на последнем издыхании. Хорошо еще, на береговых батареях при виде израненного корабля ничего не заподозрили и пропустили его вместе с транспортом, который сочли трофейным, в порт. Ну а дальше все было просто.

Для японцев оказалось полной неожиданностью, когда с борта только что пришвартовавшегося транспорта на них хлынула сметающая все на своем пути белая волна. Порт, склады, арсеналы был захвачен молниеносно, затем та же судьба постигла не готовые к отражению атаки с суши батареи. На все про все ушло не более трех часов, причем время это было, в основном, затрачено на марш-бросок к тем самым батареям, расположенным в отдалении от города. Осознание того, что если им не удастся победить, то их перебьют, как кроликов, добавило людям энтузиазма. В результате удалось добиться быстрой победы при минимальных жертвах с обеих сторон. Немногочисленные японские корабли в порту были захвачены абордажными группами с «Асахи» и вообще без выстрела, благо команды, в основном, находились на берегу. Брандвахтенные миноносцы попытались изобразить сопротивление и даже атаку, но были разорваны в клочья бьющими прямой наводкой орудиями броненосца. Словом, блестящая победа.

Сделали это как раз вовремя, и очень скоро порт заполнили избитые в сражении русские корабли. Почти все, кроме миноносцев и оказывающей им поддержку «Полтаве», единственному броненосцу русской эскадры, сохранившему боеспособность. У наскоро слепленного оперативного соединения были совсем иные задачи, решенные им, надо признать, с блеском.

Пока броненосец, пользуясь знанием о минных заграждениях (весьма, кстати, жиденьких), безбоязненно маневрировал в виду японского побережья и грохотал своими двенадцатидюймовками, отвлекая на себя огонь немногочисленных и слабых береговых батарей, миноносцы под командованием лейтенанта Бахирева прорвались в гавань Нагасаки. Разрядив минные аппараты, они подорвали три транспорта, причем один весьма удачно, прямо на фарватере. Остатки мин были выпущены по портовым сооружениям, и сейчас Нагасаки даже временной базой для японского флота не мог служить в принципе. Более того, возник пожар, который начал быстро распространяться, чему способствовала конструкция японских строений и большое количество горючих материалов в самом порту. Ни и тот факт еще, что из него при русской атаке разбежались все, имеющие ноги, и бороться с огнем оказалось просто некому.

Словом, с военной точки зрения все прошло невероятно гладко. Оправдался расчет на внезапность, сработало суворовское «удивил — победил», ну а теперь появился главный вопрос — что со всем так внезапно свалившимся в руки богатством делать? Особенно если учесть, что у Вирена просто не было под рукой тех, кто мог работать с захваченным оборудованием. Их и в Порт-Артуре не хватало, а уж здесь…

Но глаза боятся, а руки делают. Хотя, конечно, тяжело приходилось всем. Повезло еще, что у японцев здесь, похоже, войск банально не было. Гарнизон Сасебо взяли в казармах, тепленьким, и больше русских никто не беспокоил, однако солдатам все равно пришлось обустраивать какую-никакую, а линию обороны, для чего людей жутко не хватало. Пришлось в спешном порядке гнать транспорт под прикрытием все той же многострадальной «Полтавы» в Порт-Артур за подкреплением. Даже удивительно, но оно прибыло без задержки — все же сказалось отсутствие Стесселя и Фока, главных замедлителей любого процесса. Ну а пока корабли мотались туда-сюда, остальные тоже не сидели без дела.

Для начала, вскрыв японские склады, с них реквизировали несколько десятков мин. Конечно, они отличались от тех, что использовались в русском флоте, но русский морской офицер отличался хорошим базовым образованием, позволяющим, в том числе, разбираться и с малознакомым оружием. Вот и с минами разобрались. А что, жить захочешь — и в гальюн нырнешь. Миноносцы сделали несколько рейдов к Нагасаки, завалив окрестности порта минами, чем окончательно убили возможность использования японцами данного порта хотя бы для высадки войск.

Тем временем в Сасебо поступили, можно сказать, по-варварски. Взяли за шкирку рабочих, которые занимались ремонтом и обслуживанием японских кораблей, и популярно объяснили им, что пришли всерьез и надолго. И вообще, теперь это — русская земля, и у них есть не самый богатый выбор — или становиться русскими подданными, и принять посильное участие в войне путем ремонта кораблей. Да не просто так, а за жалование. Где взять деньги — это для Вирена было отдельной головной болью. Другой вариант — убираться прочь, бросая все, потому что оставшихся будут считать шпионами. А со шпионами разговор короткий — пострадают все, вплоть до любимой кошки, не говоря уж о бабушках и дедушках.

Расчет оправдался. Разумеется, далеко не все японцы пошли на службу к русским. Больше того, их оказалось совсем немного. Но если для потомка самурайского рода такое было неприемлемо, даже при условии признания русскими их дворянских титулов, то для вчерашних крестьян, не так давно оказавшихся в городе и оторванных от семей из-за того, что призыв на заводы мало отличался от мобилизации в армию, верность императору значила куда меньше. А вот верный кусок хлеба — больше. Да и угроза Вирена легла на благодатную почву, вполне согласуясь с восточным менталитетом, где снятие головы за неповиновение считалось весьма милосердным вариантом. Словом, какое-то количество рабочих, пусть и нижнего звена, но знакомых с имеющимся в Сасебо оборудованием, Вирен получил. Сколько-то рабочих и инженеров прибыло из Порт-Артура. Ну и матросы без дела не сидели, принимая посильное участие в ремонте кораблей и, заодно уж, присматривая за японцами. Вдруг у тех преданность императору взыграет и они чего-нибудь учудят? Кстати, предосторожность оказалась нелишней, и дважды удалось предотвратить диверсии, после чего японских рабочих использовать стали только там, где они ничего не могли натворить, а при входе тщательно обыскивать. В общем, работа кипела, и забот хватало. Радовало одно — японские корабли на горизонте не появлялись, и был шанс, что удастся быстро привести в относительный порядок хотя бы пару наименее пострадавших кораблей, благо и с оборудованием, и с материалами здесь было куда лучше, чем в Порт-Артуре. И в этом случае, если японцам не удастся получить от британцев новые броненосцы, этого окажется более чем достаточным. Ну а если удастся — тут уж ничего не поможет, и останется только подороже продать свою шкуру.

А еще повсюду сновали европейцы, главным образом, англичане. То ли военные советники, то ли наблюдатели, то ли корреспонденты, то ли шпионы, а скорее всего, совмещающие все эти профессии. Больше всего Вирену хотелось их повесить или хотя бы накрепко запереть от греха подальше, но — нельзя. Еще только международного скандала не хватало для полноты ощущений. Пришлось сжать зубы и терпеть. Единственно, доступ на территорию порта им запретили, а часовым намекнули, что если они в соответствии с уставом кого-нибудь пристрелят, то за это им будет поощрение. Надо сказать, убить так никого и не убили, но несколько раненых, и японцев, и европейцев, плюс с десяток умников, пролежавших до утра в холодных осенних лужах, остудили пыл и диверсантов, и охотников за сенсациями.

По-настоящему грели душу только два момента. Во-первых, едва ли не впервые с момента гибели Макарова боевой дух у моряков оказался на высоте. Сейчас они не только готовы были идти в бой — в принципе, они и раньше не отказывались, дисциплина великое дело — но и верили своему адмиралу. Такого энтузиазма при ремонте кораблей Вирен никогда раньше не наблюдал. Если матросов привлекали к каким-то работам, они, как правило, делали все ни шатко, ни валко, не без основания считая, что есть рабочие, которым за то хорошие деньги платят, вот пускай и отрабатывают. Однако сейчас люди пахали, как проклятые, и корабли восстанавливались буквально на глазах. И, что интересно, энтузиазм разделяли и офицеры. Вирену за победу готовы были простить и излишнюю жесткость в отношении нижних чинов, и то, что он был выскочкой, перешедшим, обойдя многих сослуживцев с большим цензом, из командиров крейсеров в командующие эскадрой. А еще идея о производстве наиболее отличившихся в бою нижних чинов в офицерские чины оказалась удачной. Новопроизведенные и сами выкладывались, и других подгоняли, а те, впечатленные заманчивой перспективой вырваться хоть немного наверх, рвали жилы и без понуканий. В общем, здесь все сложилось практически идеально.

Во-вторых, адмирал, как и любой нормальный человек, был не чужд лести. Во время штурма, прежде, чем русским удалось взять под контроль телеграф, кто-то из корреспондентов успел отстучать своим хозяевам, и сейчас действия Вирена оказались едва ли не самым обсуждаемым событием в мире, причем активность обсуждения еще более подогревалась отсутствием достоверной информации. Кто-то называл его русским варваром, сжигающим мирные города, кто-то, за то же самое, наверное, вторым Нельсоном, однако, в любом случае, флотоводческий талант молодого адмирала под сомнение не ставился.

Из Петербурга уже пришло сообщение о награждении Вирена орденом Святого Георгия третьей степени за победу, Святого Владимира второй степени с мечами за абордаж японского броненосца, а также возведении его в графское достоинство с пожалованием права добавить к своему родовому имени приставку — Артурский. И как высшее признание его заслуг — приказ о производстве в чин вице-адмирала… Последнее было, конечно, против всех и всяческих правил и обычаев, но первая большая победа флота после Синопа чего-то да стоила, особенно на фоне не прекращающейся чреды поражений что на море, что на суше. Император был не в восторге, но дать что-то меньшее значило настроить против себя военных, что чревато, особенно учитывая, что среди этих военных были и его, Николая, ближние родственники. Генерал-адмирал тот же, с пеной у рта доказывающий величие подвига русских моряков. Пришлось согласиться с мнением большинства, и все, участвовавшие в бою, получили свою порцию пряников. Офицеры поголовно — ордена и звания, матросов, отличившихся в бою, тоже не обделили… Правда, о визите некоего «чиновника для особых поручений» Вирен в своем рапорте упомянул вскользь, парой слов, логично рассудив, что ни один чиновник и так не допустит, чтобы его обделили наградой. Так что нечего баловать, сами справятся. В общем, победа принесла чины и регалии, а также кучу завистников. Все это после войны привело вначале к переводу Вирена на кабинетную должность, а потом, всего через несколько лет, к назначению его командующим Балтийским флотом, а позже Морским министром. Но все это, и опала, и взлет, будет позже, а сейчас новоиспеченный вице-адмирал продолжал задыхаться под ворохом обрушившихся на него дел.

Спустя двое суток. Гонконг

Гонконг. Город на одноименном острове. Кусок Китая, более шестидесяти лет назад, во время Первой Опиумной войны захваченный Британией. Самая мощная крепость и форпост Великобритании на Тихом океане. Единственная оставшаяся у них полноценная база флота в регионе.

Это место словно бы самой природой было предназначено для военной базы. Естественная защита в лице моря вокруг, самая глубоководная в мире бухта, в которой могли размещаться корабли всех классов. Британцы, народ предусмотрительный, усилили это великолепие береговыми батареями, построили склады и порт. В общем, обустроились.

Предосторожности, кстати, выглядели отнюдь не лишними — места кругом были неспокойные. Политика Британской империи породила для нее слишком много врагов. Кого? Да хотя бы тех же китайцев. Не бог весть какой противник, конечно. Любая европейская армия била их, как хотела — ну не было среди китайцев людей, способных сражаться так, как европейцы. Зато этих самых китайцев столько, что подсчитать сложно, и только дай слабину — они живо вспомнят все обиды. Сейчас-то улыбаются униженно, однако наверняка ведь помнят и как британцы наводнили их страну опиумом, и как пушки их кораблей раздавили попытку китайских властей защитить своих подданных от ядовитого дурмана. И еще многое помнят, ждут, когда появится возможность ударить в спину, раз уж кишка тонка драться лицом к лицу. И таких вот, ненавидящих, хватало по всей планете. Британцы не обманывались, зная, что много наворотили, и что врагов у них — весь мир. Что же, это лишний повод лишний раз укрепить военные базы и построить еще несколько броненосцев, только и всего. Неудивительно, что Гонконг был крепостью, очень крепким орешком, о который мог обломить зубы кто угодно.

Грозные форты внушали уважение и уверенность. Флот, практически в полном составе расположившийся в бухте, тоже. Ведь сейчас, после того, как русские и японцы изрядно обескровили друг друга, он, теоретически, мог без проблем установить британскую гегемонию в этой части земного шара. Теоретически — это потому, что полвека назад преимущество было куда более весомым, но британцы умылись кровью, не добившись ничего. Так что — никаких гарантий. И все же броненосцы, грозно прижимающие воду бухты, смотрелись внушительно и лишний раз подчеркивали, что быть гражданином сильнейшей мировой державы и почетно, и выгодно.

Обратной стороной уверенности в величии собственной страны, чувства правильного и достойного всяческого одобрения, была потеря бдительности. Уверенность поразительно быстро переродилась в самоуверенность и презрение ко всем небританцам, а это уже чревато осложнениями. Впрочем, о подобном аспекте никто не задумывался, и в городе царила атмосфера спокойствия. Именно в этот момент, на рассвете, когда подавляющее большинство обывателей еще спало, их покой нарушила эскадра Того-младшего, вошедшая в бухту.

Адмирал бывал здесь неоднократно, да и остальные офицеры тоже. Соответственно, гидрографию района они знали достаточно, чтобы обойтись без лоцмана. И, разумеется, никакого противодействия не наблюдалось — Британская империя была всегда настроена благожелательно к Японии, во всяком случае, до тех пор, пока та действовала в ее интересах. Конечно некоторые офицеры после Вейхайвейского пожара относились к японцам настороженно, однако таких было меньшинство. К тому же, сейчас большинство из них спало. И потом, Гонконг — не Вейхайвей, здесь японцы, даже если совсем голову от саке потеряют, ничего учудить не рискнут. Эта мысль крепко засела в головах британцев. А зря.

Стоя на мостике «Якумо», Того-младший смотрел на порт с мрачным удовлетворением. Откровенно говоря, когда прошел первый запал, он с трезвой головой долго обдумывал собственное решение. Все же риск был велик, а шансы на успех в такой авантюре предсказать сложно. Возможно, окажись на его месте кто-либо другой, да хотя бы и старший брат, он действовал бы иначе. Вот только Того-младший был адмиралом ничем не выдающимся, серьезными талантами не отмеченным, зато храбрости и зацикленности на самурайской чести, что, впрочем, типично для японца, у него имелось в избытке. А потому его приказ остался неизменен, и сейчас японская эскадра вошла в британский порт. Пожалуй, это были последние минуты перед точкой невозврата, когда еще оставалась возможность все изменить, однако адмирал уже принял решение. Вздохнув, он коротко взмахнул рукой. Русский сказал бы «С богом!», но Того-младший ограничился жестом. И по этому сигналу тихо спящие, а сейчас разбуженные силы пришли в движение, превращая тихое утро сонного провинциального города в огненный ад, а заодно вписывая имя японского адмирала в историю как автора одной из самых дерзких и результативных операций той войны.

Диспозицию японцам пришлось строить на ходу, не имея представления о том, какие именно корабли находятся в Гонконге и как они расположены. Однако за спиной тех, кто вел в атаку корабли, стоял почти годичный опыт современной войны на море, которого не было ни у одного государства в мире, кроме разве что русских. И миноносцы в этой войне участвовали, пожалуй, активнее всех. Именно поэтому им и выпала честь атаковать врага первыми. Точнее, это была одна из причин, для японца важная, хотя и не основная. Главным же было то, что у японцев, в принципе, банально не имелось иных вариантов.

Даже при идеальных раскладах на действия японцев очень серьезные ограничения накладывали принятые на вооружение боеприпасы. Откровенно говоря, это была вынужденная мера. В войну с Россией японский флот вступил, попросту не имея нормальных бронебойных снарядов. «Родные» британские, снаряженные черным порохом, имели совершенно неудовлетворительную эффективность, а собственных разработать не успевали. Вот и пришлось использовать фугасы, пытаясь компенсировать недостаточную бронепробиваемость мощностью заряда. Против слабобронированных целей такой подход работал неплохо, однако защита кораблей линии оказывалась для фугасов практически непроницаемой. Русские броненосцы после боя, это не являлось секретом для японцев, имели тяжелейшие повреждения небронированных и слабобронированных участков, еще большие проблемы им доставляли пожары, но жизненно-важные механизмы кораблей для врага оставались недоступны. Ни одного броненосца артиллерийским огнем потопить до сих пор не удалось. Более того, даже слабо защищенный, устаревший морально и физически «Рюрик» топили всей эскадрой долго и мучительно, причем затопили его в конце концов сами русские. Да что уж там, практически небронированный «Варяг» почти час выдерживал расстрел целой эскадры и, опять же, был затоплен экипажем, а не благодаря эффективности японской артиллерии. В общем, при внешней красоте мощных взрывов, реальная эффективность японских снарядов оставляла желать лучшего и в чем-то даже уступала откровенно неудачным русским боеприпасам. И тот факт, что самым действенным оружием с обеих сторон оказались якорные мины, уже говорил о многом.

Здесь и сейчас противниками японской эскадры были именно броненосцы. Не лучшие корабли этого класса, но все же броненосцы. У тех же канопусов бронирование до двенадцати дюймов. Не везде, правда, но защита жизненно-важных мест, в целом, адекватная, а значит, японскими снарядами, даже в упор, ее не пробить. И жить японцам ровно до того момента, когда опомнившиеся британцы развернут в их сторону свои орудийные башни. В них орудия калибром все те же двенадцать дюймов, и дырок в броненосных крейсерах, не имеющих способной противостоять таким снарядам защиты, они наделают быстро и качественно. Доказывай потом духам предков, что у тебя корабль, а не голландский сыр.

Самое обидное, при стрельбе с той дистанции, которая намечалась в порту, промахнуться было сложно, но и попасть куда хочешь не получится. Под ватерлинию снаряд не положишь — орудия броненосных крейсеров попросту не опускаются на такой угол. Стало быть, орудиям в бою могла отводиться лишь вспомогательная роль, главную же партию предстояло сыграть минам Уайтхеда. Конечно, у них действие тоже фугасное, однако бить они будут в подводную часть британских кораблей, туда, где броневой пояс исчезает, а на смену ему приходит обычная, пускай даже очень качественная, но довольно тонкая стальная обшивка. Восемь японских миноносцев при условии внезапности, с малой дистанции, да еще и по неподвижным мишеням имели неплохие шансы на успех. Плюс на крейсерах по два минных аппарата на борт. Конечно, риск, риск… Того-младший, благоухая хорошим коньяком и внешне напоминая лицом скучающую гранитную скалу, нервничал чрезвычайно, однако в это утро боги ему благоволили.

Наверное, британцев могло насторожить, что орудия японских кораблей были расчехлены. Еще более их должны были насторожить поворачивающиеся башни. Однако наблюдательные офицеры на вахте если и имелись, то сделать ничего не успели. Корабли Того аккуратно заняли позиции, а потом стремительными тенями рванулись в атаку миноносцы, выплюнули свое содержимое восемнадцатидюймовые минные аппараты броненосных крейсеров — и первые взрывы, неплохо заменив будильник, вытряхнули британских обывателей из уютных постелей.

Эффективность мин оказалась чрезвычайно высока. Из более чем двух дюжин выпущенных, лишь две не взорвались и еще две прошли мимо цели. Остальные, прочертив по воде узкие пенные дорожки, сработали штатно. Столбы огня и воды у бортов британских кораблей подтвердили это, а потом заработала артиллерия японцев, торопливо закрепляя успех.

В принципе, удачная атака фактически решила исход боя. Наиболее мощные корабли британского флота быстро выходили из строя, благо особой устойчивостью к подводным взрывам не отличались никогда. И сильнее всех, что вполне логично, пострадал наименее защищенный из броненосцев.

«Центурион», построенный специально для колониальной службы, не предназначался для линейных сражений. Его задачей было демонстрировать флаг и пугать туземцев, где прикажут, для чего он имел всю необходимую атрибутику — грозный вид, высокий борт, хорошую дальность плавания и более легкие, по сравнению со «старшими братьями», защиту и вооружение. И все это оказалось совершенно неадекватным в момент, когда в борт, аккуратно напротив кормовой башни, ударила японская самодвижущаяся мина.

Мощная взрывчатка и приличный калибр делали этот образец японского оружия эффективнее не только русских аналогов. Пожалуй, такая мина была на тот момент самым грозным оружием такого рода, серийно производящемся на Земле. И взрыватель ее в момент удара о железную преграду сработал штатно, вызвав детонацию заключенного в стальном цилиндре заряда шимозы.

Взрывчатка моментально превратилась в раскаленный газ под чудовищным давлением, который, разорвав удерживающий ее словно в тюрьме сосуд, радостно ударил в борт «Центуриона». Произойди это чуть в стороне, результат был бы тот же самый, но не столь эффектный. Всего-то пробоина диаметром в несколько метров, заделать которую подручными средствами практически невозможно. Однако сейчас взрывная волна, быстро теряя силу, все же проломила несколько переборок и завершила свой путь в артиллерийском погребе кормовой башни. Пороховые заряды, складированные в нем, не выдержали столь неделикатного обращения, и раскаленная волна моментально подожгла несколько штук, ну а дальше процесс начал развиваться самостоятельно.

Многотонная башня с парой десятидюймовых орудий подпрыгнула на метр и слетела с погона. Однако это серьезнейшее повреждение оказалось сущим пустяком. Основная мощь взрыва пошла вниз, легко вырвав у броненосца половину днища. На этом фоне взрыв второй мины выглядел уже не страшнее детской хлопушки.

На такие повреждения «Центурион», как, впрочем, и любой другой корабль, рассчитан не был, и нырнул вниз, как поплавок за щуренком. От взрыва торпеды до потопления корабля прошло меньше минуты. Из шестисот с лишним человек, находившихся на его борту, спасся один — стюард, который в момент взрыва как раз нес вахтенным офицерам кофе и сначала выброшенный сотрясением за борт, а потом вытолкнутый на поверхность воздушным пузырем из затапливаемых отсеков.

Броненосец «Оушн», располагающийся рядом с «Центурионом», получил свою порцию мин на пару секунд позже. Одна из них ударила в корпус флагмана британской эскадры под большим углом и, скользнув, так и не взорвалась. Уйдя прочь, она затонула где-то в стороне от места событий. А вот вторая сработала как надо. Взрыв, пробоина, растекающаяся по отсекам, которые, разумеется, никто и не подумал задраить, вода, паника среди выброшенных из гамаков матросов, словом, все прелести внезапной минной атаки. Вдобавок, по случаю стоянки в порту всего один действующий котел, да и в том пары не на верхней марке. Ну и закономерный результат — недействующие помпы. Вдобавок, вода замкнула проводку, из-за чего моментально вышли из строя динамо-машины. Погасший свет окончательно дезориентировал людей и усилил панику. Закономерно, что корабль, за живучесть которого никто толком не боролся, довольно быстро лег на борт и затонул, так и не сделав ни одного выстрела по врагу.

А вот «Альбион», хотя и получил свою исправно сработавшую мину, ко всеобщему удивлению, оказался орешком покрепче, хотя объяснялось это не более чем случайным совпадением. Дело в том, что как раз накануне вечером действующий котел по графику должны были вывести из работы для очистки, а вместо него запустить другой. Однако давление в нем подниматься упорно не желало, и в результате пришлось задействовать еще один котел, а неисправный механики, подгоняемые свирепым рыком капитана, полезли ремонтировать. Проблема оказалась невелика, к утру котел запустили для пробной эксплуатации, и в результате на броненосце действовали, пускай и не на полную мощность, три котла. Вдобавок, не спали трюмные, не спал командир «Альбиона», и потому взрыв не привели к потере контроля за действиями экипажа, отсеки смогли быстро задраить, а помпы удалось задействовать сразу же.

В результате такого случайного, но от того не менее удачного совпадения корабль не только не затонул, как его собратья, но и смог дать ход, а его шестидюймовые орудия сделали несколько выстрелов, причем пара снарядов оказались весьма результативными, разворотив борт «Ниссину». Впрочем, на том успехи британцев закончились, поскольку быстро нарастающий крен сделал невозможным ведение огня. Тем не менее, «Альбион» смог приткнуться к берегу и относительно успешно пережить этот бой.

«Глори» пришлось хуже. Два взрыва пришлись как раз напротив машинного отделения, мины ударили почти рядом, метрах в пяти друг от друга с трехсекундным интервалом. В результате — огромная пробоина, и все по тому же сценарию, что и с «Оушном». Погасший свет, залитое машинное отделение, котел, не взорвавшийся только из-за низкого давления, так и не запущенные помпы, выброшенные из гамаков, мечущиеся в панике люди… Огромный корабль почти сразу начал ложиться на борт и через несколько минут затонул, оставив на поверхности бурлящую воду да радужные пятна масла. Спастись удалось немногим.

«Венженсу» пришлось тяжелее всех. По нему ошибочно отстрелялись сразу два миноносца, и все три попавшие мины взорвались. Четвертая, пройдя мимо, тоже рванула, но уже в стороне, дойдя до причала и учинив там немалые разрушения. «Венженс» же с разорванным бортом моментально принял в отсеки правого борта сотни тонн воды и начал крениться. Через минуту он уже практически лег на борт, а затем перевернулся кверху килем. С японских кораблей было хорошо видно, как оказавшиеся в воде британские моряки карабкаются на все еще кое-как держащуюся на воде гору стали, однако инстинкт, тянущий людей к твердой поверхности и оказавшийся сильнее разума, привел только к лишним жертвам. Уже через несколько минут корабль начал быстро погружаться и вскоре затонул, а образовавшийся в момент гибели водоворот утащил следом большинство тех, кто попытался спастись, цепляясь за гибнущий броненосец.

Теоретически на этом разгром основных сил британского флота должен был завершиться, и миноносцы, согласно плану, атаковали теперь легкие силы британцев — крейсера и миноносцы, которых, правда, оказалось немного и стояли они чуть в стороне. Сейчас там гремели взрывы, плясали языки огня и грохотали орудия — на легких кораблях, выходящих в море куда чаще «старших братьев», экипажи оказались обучены несколько лучше. Вдобавок, сказывались меньшие размеры кораблей — до орудий было попросту ближе, и, соответственно, меньше бежать. И, хотя огонь перепуганных и не до конца еще осознающих реальность происходящего британских артиллеристов не отличался точностью, атаковать в комфортных условиях уже не получалось. Приходилось маневрировать между фонтанами от снарядов, что если и не спасало, то хотя бы сбивало атакующим темп. Бой перешел во вторую фазу. Теоретически следуя первоначальному плану, тяжелые корабли Того должны были сейчас поддержать миноносцы огнем, но тут у них нарисовалась проблема куда серьезнее.

Составляя план атаки, Того руководствовался имеющимися у него сведениями. Неполными, естественно, однако он не ожидал, что настолько. Хотя в этом трудно было винить японского консула, а по совместительству разведчика, регулярно шлющего начальству подробнейшие отчеты о состоянии базирующейся на Китайскую станцию британской эскадры. В частности, он сообщил, что значительная часть сил британского флота выдвинулась на юг, перехватывать таинственных пиратов, наделавших столько проблем, с последующим переходом в Сайгон. Если бы британцы знали, что информация о предполагаемой базе пиратов не более чем деза, наскоро слепленная русскими, они бы от злости удавились. Увы, русские спецслужбы не блистали и так долго не воспринимали всерьез, что сейчас никто не подумал об их вмешательстве. Однако, дисциплинированно сообщивший об уходе британских кораблей, японский разведчик не обладал даром предвидения. Те изменения, которые произошли здесь к моменту прибытия эскадры Того-младшего, случились уже после его выхода в море и, соответственно, информацию он не мог получить чисто физически. А сейчас она была, что называется, из первых рук, и увиденное адмирала не обрадовало.

Все дело в том, что британцы всерьез планировали передать своим восточным союзникам канопусы, однако дело это было связано не только с политическими и организационными трудностями. Дело в том, что эти корабли составляли основную ударную силу британского флота в регионе, и переход кораблей под флаг Страны Восходящего Солнца означал, что на какое-то время территории, контролируемые самими англичанами, оказывались без надежного прикрытия с моря. А вот это уже было чревато, особенно учитывая, сколько они успели нажить себе врагов. Ну а учитывая, что в британском Адмиралтействе сидели люди порой чересчур заносчивые, но отнюдь не глупые, оставить без внимания потенциальную угрозу они не могли. Тем более что новый Первый Морской лорд адмирал Фишер, человек энергичный и решительный, требовал от своих подчиненных такой же адекватной реакции на любую угрозу.

Реакция была вполне логичной — послать на смену передаваемым кораблям другие. Вот только для этого требовались свободные силы, а их у британцев-то и не оказалось. То есть корабли-то были, но требовались такие, которые способны были не только выполнять задачи по демонстрации флага, но и, случись нужда, воевать — очень уж неспокойная обстановка сложилась в тех водах. Плюс отправить их туда надо было на постоянной основе, не ослабляя при этом других флотов. И не выдирая корабли из ремонта, иначе очень скоро опять возникнет вопрос, чем их заменить. Словом, было, о чем подумать.

Однако на помощь пришел случай. Незадолго до описываемых событий две страны, Аргентина и Чили, готовились к большой войне и строили новые корабли. За границей, естественно, поскольку денег у латиноамериканцев хватало, а вот производственных мощностей — нет. Ну а потом ситуация изменилась, недавние противники сумели найти общий язык, и заказанные последними корабли, новенькие, только что спущенные на воду, оказались никому не нужны. Кораблестроители получили отступные, деликатно именуемые неустойкой, и броненосные крейсера, два построенных для Аргентины и еще два, более мощных, для флота Чили, были выставлены на продажу. Забирай, кто больше заплатит.

Первыми приценились к интересному предложению японцы и русские, активно наращивающие свои силы на Тихом океане. Однако те и другие, как это обычно и бывает, испытывали серьезные финансовые затруднения, и потому купить хотели побольше, а заплатить поменьше. Но и кораблестроители торговать себе в убыток не желали. В результате развернулся ожесточенный спор, закончившийся вполне закономерно.

Два корабля-«аргентинца», броненосные крейсера типа «Гарибальди», русским не понравились. Японцам, в общем-то, тоже, но тут уж выбирать не приходилось — поджимали финансы. «Чилийцы» стоили в полтора раза дороже, и варианты были или один корабль британской постройки, или два итальянской. Резонно рассудив, что два лучше одного, японцы договорились с макаронниками. А вот русские начали с интересом принюхиваться к их британским конкурентам.

Увы, победила жадность. Решив лишний раз сэкономить, русские покупатели были резонно посланы во всем известном направлении. Ну а корабли приобрел британский флот — а что, два броненосных крейсера, тут же переквалифицированные в броненосцы второго класса. С новейшим и весьма мощным для кораблей такого класса вооружением, хорошей защитой и приличным ходом, одинаково подходящие и в качестве рейдеров, и для борьбы с рейдерами противника. Словом, британцы не преминули купить задешево два хороших корабля, и не пожалели об этом. В результате в нужное время и в нужном месте у них оказались два новеньких броненосца, вполне способные заткнуть некстати образовавшуюся дыру на Дальнем Востоке. И потому, когда возник вопрос об усилении Китайской станции, туда были посланы броненосцы второго класса «Трайемф» и «Свифтшур», которые Того-младший сейчас имел сомнительное удовольствие наблюдать.

Не пожадничай в свое время русские, и окажись эти корабли к началу войны во Владивостоке, на морской торговле, да и вообще на судоходстве Японии можно было бы смело ставить жирный крест. А вместе с контролем коммуникаций развеялись бы как дым и шансы на победу. И войска, и боеприпасы, и амуницию, и вообще все до последнего гвоздя им приходилось доставлять морем. А эта парочка, да еще дополненная Владивостокскими крейсерами, могла бы творить на коммуникациях все, чего душа пожелает. Обладая большей, чем у японских броненосных крейсеров дальностью плавания и скоростью, они были бы способны сами выбирать, с кем и как иметь дело. Даже один такой корабль имел неплохие шансы в схватке со всей эскадрой Того-младшего, а два гарантировано пускали все три его броненосных крейсера на дно. Быстро и качественно, с безопасной для себя дистанции. Но — в открытом море.

Сейчас оба гиганта оказались в несвойственной для себя роли мишеней. Без хода, с не успевшими толком проснуться экипажами и холодными котлами. По паре мин в борт — и все! Мины на крейсерах имелись, однако необходимость самостоятельно принимать решения и серьезная угроза жизни весьма стимулируют умственную деятельность. Адмирал живо сообразил, что победить-то ему удалось, но сил эскадре это не добавило. А здесь, совсем рядом, два корабля, которые сами просятся в руки. Словом, он независимо от своих русских коллег пришел к выводу, что архаичная тактика вполне может быть востребована и в эпоху броненосных судов, а людей у него сейчас даже больше чем нужно. «Ниссин» круто положил руль вправо и отправился на поддержку легких сил, а «Якумо» и «Кассуга» атаковали броненосцы. И уже через несколько минут оба британских корабля были взяты им на абордаж.

Правда, для «Якумо» успех обошелся дорого. Хотя развернуть башни англичане и не успевали, но артиллерия среднего калибра «Свифтшура» успела дать залп. Семь орудий левого борта калибром сто девяносто миллиметров мало уступали восьмидюймовкам японцев по весу снаряда и заметно превосходили их по начальной скорости. На такой дистанции их не удержала бы и броня настоящего броненосца, а у броненосного крейсера и вовсе не было шансов. Второго залпа не последовало, корабли все же сошлись борт в борт, однако повреждения были страшные. Огромные дыры, переполовиненная артиллерия среднего калибра, мгновенно вспыхнувший пожар… Но одним залпом, пусть и в упор, корабль такого класса все же было не остановить, а буквально через несколько секунд японские моряки уже начали перепрыгивать на палубу «Свифтшура». Короткая, отчаянная схватка — и лучший корабль в этих водах оказался захвачен, а его защитники безжалостно перебиты. Рядом Оиноуэ Кюма на своей «Кассуге» проводил такую же операцию с «Трайемфом», и после его захвата сколь-либо серьезное сопротивление британского флота закончилось.

И вот тут-то еще не отошедший от боя, разгоряченный схваткой и одушевленный победой, Того-младший сообразил, что угодил в ловушку. Не угодил даже, а сам себя загнал, причем с особым цинизмом. Ведь он шел сюда, чтобы наказать англичан за вероломство и умереть самому, поскольку не рассчитывал на победу, и вдруг оказалось, что казавшиеся непобедимыми британцы разгромлены, а сам он остался жив, не потерял ни одного корабля, да еще и захватил в качестве трофеев два быстроходных броненосца. Позднее оказалось, что еще и два миноносца, которые, уходя из-под огня «Ниссина» выбросились на берег и были брошены экипажами, остальные же, так и не успев поднять пар, были расстреляны. Но победа — это хорошо, трофеи — тоже, а вот что делать дальше?

Выйти в море Того-младший не мог, его корабли пришли в Гонконг на последних остатках угля. Более того, пять кораблей получили повреждения, и если «Ниссин» отделался небольшой дырой в борту и слегка покалеченными надстройками, неприятностью скорее косметической и на эффективность корабля в бою практически не влияющей, а одному из миноносцев всего лишь снесло трубу, что вполне подлежало восстановлению, то остальным досталось всерьез. Оба миноносца были окутаны густыми облаками пара и фактически потеряли ход, а у «Якумо» борт разворотило так, что страшно было смотреть. Окажись на его месте любой из гарибальдийцев, он бы, наверное, затонул, однако немецкие корабли всегда отличались колоссальным запасом прочности. Именно стремление германской школы судостроения к основательности и не позволяло их кораблям добиваться высоких характеристик при умеренном водоизмещении, как итальянцам, но зато и топить бронированный гроб со Штеттинских верфей оказалось куда сложнее. Не зря же в той истории, которой уже не суждено было случиться, он находился в составе японского флота аж до сорок пятого года. Тем не менее, выходить сейчас в море «Якумо» было противопоказано. Первый же шторм — а они в это время года не редкость — мог запросто отправить поврежденный корабль на дно.

Однако Того-младший, все еще не отошедший от могучей адреналиновой волны, принимал сейчас решения не только быстро, но и не по-японски нестандартно. Есть корабли, люди и прекрасно оснащенный, беззащитный сейчас порт — так чего, спрашивается, еще надо? Да, практически нет морской пехоты, зато матросов взяли для формирования экипажей минимум шести кораблей. В кубриках вон не протолкнуться. И винтовок достаточно — так, на всякий случай, старший брат настоял. И командующий… нет, уже не эскадрой, а собственным флотом контр-адмирал, новоиспеченный государственный преступник и ронин дал отмашку. Не прошло и пяти минут, как первые шлюпки с десантом двинулись к причалам.

Много войск на базах, подобных Гонконгу, Британия никогда не держала. Солдат родом из метрополии на все банально не хватало, а колониальные вояки вроде периодически бунтующих сипаев надежностью не отличались. Сейчас, несмотря на то, что гарнизон был поднят по тревоге, оборона носила эпизодический характер и японцы при поддержке орудий подтянувшихся к самому берегу миноносцев быстро, практически без потерь овладели портом и ринулись дальше. И нарвались.

Две сотни британских морских пехотинцев встретили их на узких улочках города. И всюду бой развивался по одному и тому же сценарию. Несколько залпов в упор, а потом стремительная штыковая атака. Здесь, не имея возможности реализовать численный перевес, японцы на собственной шкуре испытали, чего стоят в бою длинноносые варвары. Здоровенные, каждый на голову, а то и на полторы выше своих узкоглазых противников, сильные физически, отлично подготовленные и владеющие штыком почти как русские, англичане были страшным противником для любого туземца. В свое время они, как, впрочем, и другие европейские солдаты, научили уважать себя всех, с кем сталкивались, и опыт лобовых столкновений у британцев имелся немалый. За их спинами была Империя, над которой никогда не заходит солнце, и пускай они сейчас защищали крошечную ее часть, это было неважно. Стремительным броском преодолевая отделяющее их от противника расстояние, они сходились врукопашную — и побеждали.

Японцы не были трусами, но одно дело, когда ты сражаешься, пускай и с сильнейшим противником, и совсем другое, когда тебя тупо убивают. А именно так это и выглядело — горстка профессионалов с минимальными потерями расправлялась с многочисленными, но совершенно необученными воевать на суше японскими матросами. И те дрогнули, бросились назад, топча друг друга и теряя оружие, и это происходило всюду, где британцы контратаковали.

Увы, британских солдат погубила их же храбрость. Увлекшись и развивая наступление, они на плечах убегающих японцев ворвались в порт. И тут громыхнули орудия кораблей. Жизнь человека на востоке стоит немногого, а потому японские артиллеристы не боялись зацепить своих. И зацепили — в том бою от собственных снарядов десант потерял человек тридцать, однако британские солдаты понесли потери намного большие, и были рассеяны, после чего вторая волна десанта быстро установила контроль над городом, безжалостно убивая всех, кто пытался оказать хоть малейшее сопротивление или даже просто косо посмотреть на победителей.

И все же бой был еще не окончен. К удивлению японских офицеров, неожиданно серьезной проблемой для них оказались британские полевые орудия. Какой-то неглупый офицер, возможно, с опытом Бурской войны, успел развернуть восемь трехдюймовок, занять позицию за холмом и организовать пехотное прикрытие. Выколупывать их оттуда оказалось занятием неблагодарным, корабельные орудия со своей настильной траекторией накрыть противника были неспособны, зато работающие с закрытых позиций британские артиллеристы преподнесли своим морским коллегам неплохой урок. И первыми, кто ощутил все прелести такого боя, оказались моряки с многострадального «Якумо».

Адмирал даже не успел ничего понять, когда над его кораблем один за другим вспухли белые облачка, а затем шрапнель свинцовым градом обрушилась на палубу, сметя всех, кто не был прикрыт броней. Того ощутил сильный рывок, боль пришла чуть позже, но он все же смог устоять на ногах и с невозмутимым лицом прошел в боевую рубку. Трое офицеров из числа стоявших рядом на мостике так и остались лежать в лужах крови, но судьба хранила мятежного адмирала. Всего-то распаханная от плеча до локтя рука и большая кровопотеря — мелочь по сравнению с тем, что могло бы случиться. А британские орудия продолжали свирепствовать, засыпая корабли то шрапнелью, то фугасами.

В этой фазе боя экипажи «Якумо» и «Кассуги», попавших под обстрел, понесли серьезнейший урон с начала войны. На «Якумо» только убитыми потеряли свыше сотни человек, в основном из числа садящихся в шлюпки, чтобы отправиться на поддержку десанта. Второму крейсеру досталось чуть поменьше, зато возникший на корме пожар тушили больше часа. Конечно, снаряды полевых орудий были неспособны пробить бронированную палубу, но они подорвали поданные наверх боеприпасы к сорокасемимиллиметровым орудиям. Цепочка детонаций — и несколько пожаров, быстро распространившихся по палубе и проникших в отсеки. Японцы, до того сражавшиеся, в основном, с русским, фугасное действие снарядов которых было, мягко говоря, слабоватым, как оказалось, имели совершенно недостаточный опыт борьбы с огнем. В результате, прежде, чем удалось остановить его распространение, он разгорелся, проник глубоко под толщу брони и поджег уголь. Остатки топлива в угольных ямах пылали жарко, и только самоотверженность японских моряков позволила отстоять машинное отделение, иначе кораблю вряд ли суждено было бы еще раз выйти в море. А главное, бронированные чудовища, закованные в стальные панцири и несущие десятки орудий, оказались бессильны против жалких на взгляд моряков, но грамотно примененных полевых орудий.

Избежать более серьезных потерь удалось лишь благодаря тому, что малочисленное и кое-как организованное пехотное прикрытие не смогло противостоять массированной атаке. А еще у британцев не оказалось ни одного пулемета. В результате после решительного штурма батарея была захвачена, но часть британцев все же смогли организованно отступить и раствориться в лесах острова. Преследовать их не решились, тем более что неподалеку от порта все еще полыхал бой — том экипаж севшего на мель «Альбиона» упорно сопротивлялся попыткам неприятеля его захватить. В конце концов, понеся большие потери, около пятидесяти уцелевших моряков во главе с командиром броненосца, дважды раненым, но продолжающим руководить боем, прорвались сквозь позиции японцев и тоже ушли в лес. Правда, корабль подорвать им не удалось — во-первых, погреба были уже затоплены, а во-вторых, британцы оставались в убеждении, что скоро британский флот восстановит статус-кво, и броненосец вернется под родной флаг. Так что провозились агрессоры с точки зрения десантной операции очень долго. Тем не менее, к исходу дня японцы оказались полными хозяевами Гонконга, и перед еле держащимся на ногах от потери крови адмиралом в полный рост встал вопрос, что делать дальше.

Бухта Ллойда. Шесть месяцев спустя

Две недели назад британцы выбили Того-младшего из Гонконга. Эту новость сообщил командир миноносца, смотавшегося к континенту и обратно, а ему информацию передали по каналам русской разведки, с которой в последнее время Эссен общался довольно тесно. Что же, такого развития событий следовало ожидать. Каким бы лихим не был пират, но против государства один на один ему не выстоять. Хотя начинал японец, следует отдать ему должное, не только лихо, но и с умом, что в большой степени обеспечило его первоначальные успехи.

Вообще, Того-младший, которого никто, в том числе и он сам, не считал одаренным флотоводцем, и всю жизнь находившийся в тени старшего брата, творил чудеса. Оказавшись в ситуации, когда самому приходится отвечать за любой чих, но при этом никто не придерживает и не одергивает, он развернулся на полную катушку. И действия его, отличаясь стремительностью и рискованностью, тем не менее, выглядели очень продуманными и взвешенными. Пожалуй, любая страна могла бы гордиться таким адмиралом.

Для начала он, не теряя времени, нанес два быстрых удара по Сингапуру и Сайгону — по последнему так, на всякий случай. Хоть и французский порт, но во-первых, франки числились союзниками России, а во-вторых, длинноносые варвары всегда могут договориться между собой. Оттенок лигитимности его атаке придали два британских крейсера, как раз зашедшие в Сайгон с визитом.

Его броненосные крейсера не могли выйти в море, но адмирал просто перенес свой флаг на один из трофейных крейсеров-броненосцев. В результате ему еще раз удалось повторить свой трюк со внезапным входом в порт и расстрелом всех подряд. Правда, на этот раз без десанта, у него просто не хватало людей, но все равно Того-младшему удалось увести из Сингапура, где он поймал со спущенными штанами основные силы британцев и потопил всех, да кого успел дотянуться, почти целый броненосец типа «Мажестик» и броненосный крейсер, брат-близнец того, что достался Эссену. Правда, с Сайгоном так не повезло, однако пока броненосцы лениво перестреливались с береговыми батареями, в порт влетели сопровождающие их миноносцы и устроили тарарам. Не ожидавшие такой наглости французы прохлопали нападение, и в результате восемь миноносцев разнесли все вдребезги и пополам, да вдобавок высыпали на фарватере солидную порцию мин. В общем, повоевали, причем досталось всем — и британцам, и нейтралам, и интернированному в Сайгоне русскому крейсеру «Диана», поймавшему свою торпеду. Крейсер, правда, не затонул, все же русские корабли были довольно крепкими, но сейчас этот факт волновал всех в последнюю очередь.

Однако, как оказалось, Того-младший отличался не только храбростью, но и предусмотрительностью. Пока он геройствовал, кое-кто из его подчиненных делал куда менее заметное, но имеющее серьезные последствия дело. Британцы мяукнуть не успели, как четыре транспорта, груженные камнем, щедро пересыпанным цементом, затонули в Суэцком канале, полностью перекрыв движение. Да еще и мин вокруг набросали. Такая диверсия оказалась страшным ударом и по престижу, Великобритании, и по ее экономике, буквально разрезав империю пополам.

Вот тут-то надменные лорды и задергались, но было уже поздно. Их флот разом лишился не только кораблей, но и баз в регионе, а заблокированный канал не давал быстро перебросить к месту событий подкрепления. В то же время японцы, не теряя даром времени, мобилизовали в Гонконге всех не успевших сбежать британских инженеров и рабочих, после чего примитивными, варварскими, но действенными методами заставили их работать, не покладая рук. В результате к концу первого месяца им удалось не только ввести в строй поврежденные корабли, но и снять с мели «Альбион». Его, правда, ремонтировали еще больше месяца, но дело того стоило.

В результате флот Того-младшего на какое-то время внезапно оказался самой грозной силой в регионе. Величайший пират столетия, как его окрестили вездесущие газетчики, беспрепятственно мотался по океану, устраивал налеты на прибрежные города и, как и положено пирату, жег и грабил. Про судоходство в этих водах и вовсе стоило скромно забыть — оценить ущерб, который мятежный адмирал нанес мировой торговле, не представлялось возможным, и, по словам страховых фирм, он колебался от огромного до колоссального.

А самое интересное, что, в отличие от русской эскадры, Того-младший не испытывал проблем с людьми. Причем в достатке у него было не только нижних чинов, но и офицеров всех рангов. Как полагал Эссен, японское правительство, официально открестившееся от своего зарвавшегося адмирала и объявившее Того-младшего государственным преступником, негласно его, тем не менее, всемерно поддерживало. Как осуществлялась транспортировка людей? Сложно сказать, но тот факт, что за все время не был потоплен ни один германский корабль, наводил на определенные размышления.

Однако сколько веревочке не виться, а конец все равно будет. На пике мощи флот Того-младшего имел по два броненосца первого и второго класса и четыре разнотипных броненосных крейсера, не считая мелюзги. Немало. Эссен, к примеру, вряд ли стал бы с ним в тот момент связываться. Однако силы, выглядящие внушительно по меркам края мира, ничто по сравнению с мощью вставшей на дыбы империи. Британцы же, очухавшись от щедро навешенных японцами плюх, взялись за них всерьез. Спускать оскорбление им было попросту нельзя. Это где-то в глубинке, когда никто не узнает, можно с любым людоедом договариваться, чтоб потом, если случай подвернется, тихонько и без свидетелей его прирезать.

Вот только когда полученная от варваров плюха становилась достоянием широкой общественности и темой обсуждения в модных салонах, реагировать приходилось быстро и жестко. В ином случае соседи могут посмотреть-посмотреть — да и усомниться, так ли соответствует репутация Великобритании ее реальным возможностям. А там и на зуб империю попробуют, что как минимум невыгодно. Вот и пришлось, наплевав на все, собирать ударную эскадру, срочно разблокировать канал и давать укорот нахалу.

К чести Того-младшего, громкие победы его воодушевили, но не ослепили. Лезть очертя голову в драку с десятком английских броненосцев и решать все в генеральном сражении он не стал, хотя, с учетом лучшей подготовки и большего опыта, шансы на победу имелись. Причем так думал не только сам Эссен, но и другие эксперты по морским делам, и его собственные, в своей среде воспитанные, и много воевавшие моряки русского флота, и «диванные» адмиралы, ни разу в морском бою не участвовавшие. По слухам, так же думали специалисты и в других странах. Победить Того мог. Вот только чем придется заплатить за победу? Потерей большей части кораблей и длительным ремонтом уцелевших? При отсутствии хоть каких-то резервов это было равнозначно поражению, притом что Британия могла пригнать еще и десяток броненосцев, и два десятка, все же количественный состав флотов был несопоставим.

Однако и сдаваться японцы не собирались. Их действия оказались столь же грамотны и стремительны, как и раньше. Слабым местом британцев были коммуникации — после разгрома их баз, уничтожения угольных складов и прочей инфраструктуры, им все приходилось тащить с собой. К тому же, в очередной раз заволновалась Индия — похоже, кто-то очень постарался и сумел взбаламутить местных. Кто? Да трудно сказать, врагов у Британии хватало, но, судя по обмолвкам представителей разведки, там активизировались и русские, и немцы, и даже традиционно-бесполезные французы. В результате линии коммуникаций растянулись еще сильнее. И по тоненькой жилке транспортов, связывающих британскую эскадру с метрополией, Того-младший рубанул со всей самурайской ненавистью.

Результат был впечатляющим. Перерезав снабжение, Того просто парализовал действия оставшихся без топлива британских кораблей. Весь мир, затаив дыхание, ожидал, как отреагируют британцы, и большинство склонялось к мысли, что те предпочтут заключить мир. Однако потомки мореходов и пиратов были смелыми людьми, умеющими, случись нужда, ломиться вперед до конца, невзирая на потери. В результате на Дальний Восток отправилась вторая группа транспортов, на этот раз в сопровождении сильного боевого охранения из шести броненосцев и целой своры более легких кораблей. И ее прибытие стало для Того началом конца.

Против пятнадцати броненосцев (один ухитрился сесть на рифы, с трудом дотащился до порта и участия в боевых действиях не принимал) сил у Того было маловато. Он попытался вновь сыграть на маневре и ударах по коммуникациям, но в подобных развлечениях британцы со своим многовековым опытом войн на море поднаторели куда больше него. Вместо того, чтобы охотиться по всему океану за японскими кораблями, они попросту ударили на Гонконг, логично рассудив, что это единственная база Того-младшего, на которой можно ремонтировать и обслуживать корабли. Это вам не времена хрестоматийных пиратов, где выбрал бухту побезлюднее — да и ремонтируй свое деревянное корыто хоть до второго пришествия, сейчас без полноценных баз война невозможна в принципе. И в результате японцы, уже привыкшие к тому, что активная сторона именно они, вынуждены были защищаться. Получалось это у них, как показала практика, не очень.

Гонконг, теоретически, можно было оборонять хоть до второго пришествия. Мощные береговые батареи, сплошные минные поля — на них японцы, не поскупившись, пустили все запасы мин с трофейных складов. К тому же ни о какой внезапности, как в случае с атакой самого Того, говорить не приходилось. Однако японцы не учли храбрость и решительность британцев из числа тех, что, отступив из города при его захвате, все еще скрывались на острове. Того все же был классическим моряком, сухопутчиков, тем более столь малочисленных, всерьез не воспринимал, и выловить их не удосужился. Да и не было у него для этого достаточно сил. В результате кучка британцев, оказавшихся в нужное время и в нужном месте, сумела передать командованию информацию о проходах в минных полях, благо с берега хорошо было видно, где их ставят, и офицерам с Альбиона удалось составить достаточно подробную и точную схему минирования. К тому же британским окруженцам удалось в канун штурма вывести из строя часть батарей. Полегли они тогда, конечно, практически все, но обеспечили британскому флоту возможность относительно свободных действий, что и привело к закономерному результату. После двухчасового боя английский десант смог высадиться, и, когда бой завязался на окраинах города, Того-младший понял, что удержать базу ему не удастся. Он успел еще эвакуировать большую часть людей, оставив лишь заслоны, а потом прорваться, благо англичане не ожидали от него такой наглости и запоздали с открытием огня. Тем не менее, хотя японскому адмиралу и удалось сохранить свои корабли, часы его уже начали обратный отсчет. Их громкое тиканье понимали все разбирающиеся во флотских делах люди, и тот факт, что японский флот оторвался от преследования и исчез, растворился в неизвестности, уже ничего не менял.

В общем, было весело, и тот факт, что в разгар событий бесследно исчез крейсер с грузом золота из Австралии, уже никого не удивил. Резонанс вызвал, это да, газеты всего мира только об этом и писали. Кто-то, в основном, британские издания, возмущенно. Ну, еще бы, кто-то осмелился ударить Великобританию по самому чувствительному месту — кошельку. Корабли-то что, у короля много, да и потом, моряки для того и существуют, чтобы воевать и, случись нужда, гибнуть. Простая логика. А вот деньги — это да, это важно…

Зато во всем остальном мире к происшедшему относились не так однозначно, реакция колебалась, в основном, от сдержанно-насмешливой до злорадной. А самое главное, что и виновник был назначен сразу же. Кто? Да все те же японские пираты, кто же еще. И лишь старый, мудрый адмирал Эссен в деталях знал, что же произошло, как и через кого он получил информацию о корабле и с кем делился добычей. Правда, на этот раз британцев пришлось валить всех, безжалостно, даже того умника, что устроил диверсию, в решающий момент лишив британский крейсер хода и замкнувший динамо-машины. Да и сам крейсер, хотя он и достался русским почти неповрежденным, пришлось топить — слишком уж бронепалубная улика получалась. Увы, таковы издержки производства. Зато и куш впечатлял. Сейчас он частью осел в карманах моряков, частью превратился в орудия и снаряды, а хороший кусок, которого как раз хватило бы на приличный судоремонтный завод, пока ждал своего часа.

Ну а пока британцы гонялись за неуловимым Того, Летучим Японцем, как его успели окрестить газетчики, на севере разворачивались события ничуть не менее интересные, хотя и не столь драматические. Все же там продолжала вяло теплиться война между Россией и Японией, в которой обе стороны понесли уже изрядные потери. Обеим странам нужен был мир, однако если Россия медленно, но верно наращивала свою мощь, то Японии после гибели ее флота деваться было некуда. Ничего удивительного, что Страна Восходящего Солнца первой запросила мира. И начались переговоры, которые стали одними из самых тяжелых за всю историю дипломатии.

Хорошо понимающая, чем грозит ей поражение, Япония выставила заведомо неприемлемые требования. Проще говоря, они требовали Корею, Сахалин и право свободного лова рыбы и охоты на морского зверя в водах, которые всегда считались российскими. Порт-Артур японцы милостиво согласились оставить России, очевидно, понимая, что требовать себе так и не взятую крепость, в которой окопался многочисленный, опытный, хорошо вооруженный и, благодаря установленному русскими контролю над морем, неплохо снабжаемый гарнизон. Зато Дальний они требовали себе на том простом основании, что там расположены японские войска. Ну и все прилегающие территории тоже, что фактически отрезало Порт-Артур от метрополии и делало его абсолютно бесперспективным в качестве базы флота. Все? Нет, не все. Еще контрибуция, перекрывающая затраты Японии на ведение войны.

Сергей Юльевич Витте, возглавивший российскую делегацию, отлично понимал, что такие условия выставлены для того, чтобы было чем торговаться. И, теоретически, на это японцы имели право — ведь их войска находились на территории России. Соответственно, предстояли долгие споры и интересные варианты, но… Но далеко на западе, в Санкт-Петербурге, император, и без того не жаловавший Японию, стукнул кулаком по столу. В результате условия русских были беспрецедентно жесткими, если не сказать жестокими.

Во-первых, русские требовали полной и безоговорочной капитуляции японских войск на континенте. У них намечались большие стройки, и руки военнопленных для работы на них были бы не лишними. Во-вторых, они требовали остров Кюсю, благо Сасебо уже был захвачен, Нагасаки — тоже, правда, уже не с моря, а с суши, а переправленных туда войск с избытком хватало для захвата и всего остального. Учитывая же, что контроль над морем перешел к русским, и они могли перебрасывать столько войск, сколько хотели, и воспрепятствовать этому не было никакой возможности, их претензии смотрелись весьма обоснованно. В-третьих, контрибуция. В-четвертых, возвращение всех захваченных у России кораблей, предварительно отремонтированных за японский счет. В-пятых, запрет Японии иметь военные корабли водоизмещением свыше четырех тысяч тонн. Были еще и в-шестых, и в-десятых, и даже трети от этого хватило бы, чтобы превратить Японию в территорию, навечно обреченную работать, только чтобы покрыть долги. И все это еще без учета долга Японии иным странам.

Японцы возмутились и прервали переговоры. Русские пожали плечами — не больно-то, мол, и хотелось. Вполне логичная позиция, особенно учитывая, что в этот раз призрак беспорядков над столицей не висел. Своевременно переданная жандармам информация позволила подавить бунт в зародыше. Ну и Жирской в тех местах отметился, куда же без него. Со своими головорезами он, как сам лично, прямо сияя от удовольствия, доложил Эссену, ликвидировал практически всю верхушку революционеров, причем радикально, не доводя до суда. И так же, без суда, вздернул того урода из студентов, что поздравительные телеграммы Микадо слал. Те, кому предназначалось это эффектное послание, намек поняли и дернули из страны, как крысы. Жестко — но эффективно, хотя, как подозревал адмирал, в этот раз беспорядков, подобных тем, что произошли в его истории, и без того бы не случилось. Все же, когда страна побеждает, подбить народ на бунт довольно сложно.

Тем не менее, с Японией что-то надо было делать, и обе стороны принялись спешно готовиться к демонстрации силы. Надо сказать, получилось это у них практически одновременно, хотя и по-разному. Японцы провели решительное наступление против армии Куропаткина, русские же предприняли попытку деблокировать Порт-Артур. Масштабы операций были разными. Результат тоже вышел… разный.

Сражение под Мукденом вышло кровопролитным и упорным. Ни одна из сторон не хотела уступать. В результате, начавшись ранним утром, оно шло около восьми часов и затихло само собой, когда у непрерывно атакующих японцев исчерпались резервы. Русская же армия смогла удержать позиции, хотя и ценой большой крови. В прошлый раз японцы смогли победить, однако сейчас сыграло свою роль воодушевление, которое испытывали русские после известий о победе на море, несколько большее количество войск, причем кадровых, присланных из европейской части России. Ну и, разумеется, тот факт, что у японцев ощущался колоссальный дефицит всего, от пуль и снарядов до солдатских ботинок. Все же когда море контролирует вражеский флот, подвезти хоть что-нибудь становится крайне затруднительно. Достаточно сказать, что японская артиллерия имела в среднем менее двадцати снарядов на орудие, чтобы понять — воевать атакующим солдатам пришлось без огневой поддержки и стремясь перевести сражение в рукопашную схватку. Как оказалось, зря — именно рукопашной русские не боялись. В результате японцы здорово умылись кровью, и, хотя потери обеих сторон были велики, силы японской армии оказались полностью истощены, а русские, напротив, были готовы к продолжению войны.

Масштабы русского наступления оказались куда скромнее. Воспользовавшись уже имеющимся опытом, и своим, и вражеским, русские железной дорогой перебросили во Владивосток свежую дивизию, и на рассвете того самого дня, когда японцы пошли в атаку под Мукденом, она транспортами прибыла в Дальний. Порт японцы, разумеется, просто так отдавать были не намерены, однако противостоять десанту, который поддерживают огнем канонерки, а их, в свою очередь, прикрывает броненосец, достаточно затруднительно. В результате солдат генерала Ноги с треском вышибли из города, а затем, развивая успех, ринулись их преследовать. Одновременно гарнизон Порт-Артура нанес встречный удар, и в результате, несмотря на серьезные потери, удалось отбросить японцев, вернуть себе контроль над железной дорогой и восстановить нормальное снабжение. Больше того, так как японцы, отступая, полностью потеряли связь между частями и, соответственно, контроль над войсками, русские смогли развить наступление и прижать лишившуюся тяжелого вооружения армию генерала Ноги к побережью и блокировать ее. В результате японцы сами оказались в положении окруженных, только, в отличие от артурцев с их складами и хоть какими-то, но укреплениями, им оставалось только жрать траву да от безнадежности стрелять из винтовок в сторону упорно бомбардирующих их кораблей.

Когда, осознав, наконец, тот печальный факт, что они проигравшая сторона, японцы снова сели за стол переговоров, они стали куда сговорчивее. Ни о каких территориальных приобретениях речи уже не шло — удержать бы свое. Однако теперь русские, окончательно поверив в собственные силы, уперлись рогом. В результате переговоры прерывались еще дважды, и оба раза на фронте происходили стычки, но это закончилось только полным уничтожением японских войск у Порт-Артура и поспешным отступлением их армии из Манчжурии. В конце концов, сообразив, что их попыткам отделаться малой кровью пришел окончательный крах, японцы капитулировали. Единственное, чего им удалось добиться, это разрешения на эвакуацию остатков войск, еще не плененных русскими, а также разрешения беспрепятственно заходить в Нагасаки и вести там беспошлинную торговлю. Правда, только с русскими. На это Витте согласился, резонно рассудив, что такой вариант может оказаться даже чем-то выгоден. Ну а нет — так лавочку всегда прикрыть можно. По праву сильного хотя бы.

В общем, мирный договор был заключен, и вот тут встала на дыбы Британия. Мало того, что Россия внезапно усилилась. Захват острова и хорошо оснащенных портов с огромными ремонтными мощностями обеспечивал ей теперь возможность широкого маневра силами. Мало того, что они стрясли с Японии контрибуцию. Так русские, вдобавок, ненавязчиво кинули японских кредиторов — ведь Страна Восходящего Солнца теперь могла расплачиваться с ними, лишь погасив долг перед Петербургом. Этот пункт соглашения не вызвал возражений ни у одной из сторон, и Британия, САСШ и еще кое-кто оказались поставлены перед фактом. И если на мнение американцев, страны отнюдь не первого ряда, можно было положить, то британцы встали на дыбы.

Это оказалось не лучшим решением. В ответ на заявление о том, что Великобритания не потерпит ущемления своих интересов, русские демонстративно пожали плечами. Точнее, самого императора уговорить, возможно, и получилось бы, не столь уж крепок в ногах был Николай, но короля играет свита. Конфликтовать разом и с армией, только-только почувствовавшей себя победоносной, и с финансовой элитой, раскатавшей губу на свои куски репараций, было чревато даже для него. Самодержец ты или нет, границы имеет любая власть. К тому же, британцы допустили серьезную тактическую ошибку, в рекордно короткий срок переросшую в стратегическую проблему.

На Николая второго можно было с успехом давить, и удавалось это многим. Просто имелась здесь одна тонкость — давить надо было мягко, осторожно, так, чтобы императору казалось, будто решения его собственные, а не навязанные извне. Однако британский посол, передавая императору ноту, больше похожую на ультиматум, очевидно, слишком привык, что его страна, привыкшая доминировать в мире, должна считаться с изменениями обстановки. А как раз она менялась буквально на глазах. В результате посол оказался грубо и невежливо послан. Разумеется, не самим императором — Николай Второй, помимо мягкого характера, отличался еще и неплохим воспитанием. Однако Николай велел офицеру охраны передать, что не хочет более видеть посла. Гвардейский же дуболом, не обремененный предрассудками, зато переполненный чувством собственной значимости, попросту вышвырнул британца из дворца. Прояви тот чуть больше гибкости, и удалось бы восстановить статус-кво, но, решив, что в его лице оскорблена вся империя, посол отписался в Лондон о потерявших берега русских варварах. Там, тоже не сообразив, что обстановка после дальневосточного поражения изменилась, начали спешно приводить в боевую готовность флот. Этот толстый намек на тонкие обстоятельства в прошлом всегда помогал. Каждый раз, когда с кем-либо обострялись отношения, британцы демонстрировали свой флот, и соперник предпочитал не связываться. Однако невозможно постоянно демонстрировать силу — ее надо иногда применять, и тут вдруг выяснилось, что применять-то и нечего.

Самые мощные и современные корабли британского флота, еще недавно охранявшие метрополию, сейчас гонялись в далеких восточных морях за мятежным японским адмиралом, и отозвать их оттуда не было никакой возможности. Противостояние в тех водах как раз достигло апогея, и любая попытка ослабить британские силы могла кончиться если не поражением, то затягиванием процесса, а ведь каждый лишний день возни с говорящими обезьянами играл против британцев и портил им репутацию.

У русских же расклады получались несколько иными. Правда, наиболее подготовленная и имеющая реальный боевой опыт часть флота наглухо застряла на все том же Тихом океане, и, к тому же, большинству кораблей требовался длительный ремонт. Зато на Балтике расположились основные силы русского флота, ядро которых, четыре броненосца типа «Бородино», считались одними из лучших в своем классе и во многом превосходили британские аналоги. Сейчас на всех русских кораблях шли учения, беспрецедентные для русского флота по интенсивности. В ситуации, когда британский флот никак не мог справиться с японцами, лезть в схватку с русскими, только что японцев разгромившими, выглядело не лучшей идеей.

И вот тут нерешительность британцев, которые фактически подвели страну к порогу большой войны, сыграла с ними злую шутку. Слова «боишься — не делай, делаешь — не бойся» сказал когда-то умный человек. А вот так, как сейчас… Британцы топтались месяц. Россия демонстративно не обращала на них внимания, зато активно достраивала пятого «бородинца», и это оказалось самой выигрышной тактикой. Очень многие, наблюдавшие за происходящим, сделали выводы и всерьез задумались о том, насколько реально сильны британцы. И первыми зашевелились, как это частенько бывало, рациональные немцы.

Давно соперничающий с британскими родственниками Вильгельм почесал в затылке, подумал, да и пришел к выводу, что сейчас он банально сильнее. Половина флота метрополии и часть кораблей из Средиземного моря ушли на войну. То, что осталось в Атлантике — старье. Правда, британцы срочно выводят корабли из своего необъятного резерва, но это тоже старый хлам, а значит, кораблей у Германии сейчас под рукой больше, а сами они куда современнее британских. Стало быть, пока островитяне возятся с японцами, Вильгельм сильнее, и можно попробовать многое переиграть в геополитических раскладах. К примеру, уточнить вопрос о колониях, которыми Германия несправедливо обделена.

Пожалуй, это был тот самый момент, который вполне мог стать для Британской империи роковым. Оказаться в состоянии войны сразу против двух сильнейших континентальных держав и при этом не иметь возможности защитить собственное побережье означало крах Великобритании. Серьезной армии страна не имела, и все понимали, что если противник сможет форсировать Пролив, то остановить их будет практически невозможно. К тому же австрийцы, будучи сателлитами Германии, наверняка внесли бы свою лепту. Оставались, правда, еще Франция с Италией, но обе эти страны вели себя, как проститутки. И если тот факт, что Италия всегда готова примкнуть к победителям, еще можно было понять, поскольку самой слабой в военном отношении из значимых европейских государств и, вдобавок, не слишком богатой стране попросту некуда деваться, то с французами выходило куда сложнее.

С одной стороны, у них с Британией имелся союзный договор. Свеженький, не то что муха не сиживала, а еще чернила не просохли. Плюс немцев они после недавней, с позором проигранной войны ненавидели люто. С другой же, они прекрасно отдавали себе отчет, что если у британцев возможность отсидеться все же имеется, то по Франции война прокатится паровым катком. И это притом, что отношения Франции и Великобритании уже несколько веков напоминали пауков в банке. И любили французы англичан не больше, чем немцев, а то и наоборот. Так что не хотелось французам воевать, и они всеми силами пытались этого избежать, не потеряв при этом лица.

Однако большую войну предотвратили не британские корабли и не французские интриги. Ее, неожиданно для всех, предотвратила Россия, просто заявив, что никому объявлять войну не намерена. Вот если нападут — тогда, разумеется, им оторвут голову, но сами ни с кем задираться не желают. Правда, это было сказано только после того, как британцы, скрипя зубами, признали условия русско-японского мирного договора. По этому поводу долго шумели газеты. Кто-то говорил о том, что русских «купили», кто-то, напротив, о широте русской души, но на самом деле все было намного прозаичнее. Россия к большой войне была сейчас попросту не готова. Бодаясь с японцами, и армия, и флот столкнулись с проблемой дефицита боеприпасов. Благодаря новым, в разы более скорострельным, чем раньше, образцам стрелкового и артиллерийского оружия, расход патронов и снарядов тоже резко увеличился. Промышленность не справлялась с потребностями армии. Дошло до того, что на Дальний восток отправляли запасы чуть ли не со всей страны. Промышленность не справлялась с потребностями армии, и нашлись в окружении императора умные люди, которые сообразили: в случае войны русским солдатам останется разве что ходить в штыковые атаки. Уровень потерь в этих атаках тоже уже был известен. Не то чтобы это сильно беспокоило штабных генералов или самого императора, но проиграть войну не хотелось. Да и все еще хорошо помнили недавнее предательство Германии, из-за которого не смогли отправить Вторую Тихоокеанскую эскадру. И если от тех же британцев предательства ждали всегда и относились к нему как к неизбежному злу, то немцам, которых считали друзьями, подобного не простили.

В результате Николай Второй проявил редкую для него государственную мудрость и остался над схваткой, выторговав для себя некие преференции. Эссен подозревал, что уступками по японскому вопросу дело не ограничилось, однако точной информации не имел. Как бы то ни было, Россия выходила из войны куда более сильной, чем в прошлый раз и, более того, сильнее, чем была до ее начала. Этот факт адмирал мог с уверенностью поставить себе в плюс. А вот мир изменился, и к добру ли это, к худу ли, показать могло только время.

Во-первых, основные военные блоки сложились чуть раньше, чем в прошлый раз. Во-вторых, Япония не могла претендовать на место ни в одном из них. В-третьих, и, наверное, главных, Россия имела шансы остаться вне большой войны, поскольку ни к кому не примкнула. Ну и, в-четвертых, Британия оказалась куда слабее, чем раньше. Нет, разумеется, это не было принципиальным. Вот-вот англичане введут в строй свой «Дредноут», флоты устареют, и гонка вооружений вспыхнет с новыми силами, но все равно приятно.

Осторожный стук в дверь, и сигнальщик, посланный вахтенным офицером, доложил:

— Вернулся «Звонкий», Ваше Высокоблагородие.

— Хорошо, иди, — кивнул Эссен. Что же, вернулся — это хорошо. От тех вестей, которые принес миноносец, будет зависеть очень многое и, в первую очередь, дальнейшие действия самого Эссена. Адмирал помассировал виски, налил себе коньяк и вновь погрузился в раздумья. На сей раз он вспоминал события примерно двухнедельной давности, когда у него состоялся неожиданный и очень серьезный разговор.

Тогда к нему на разговор напросилась неразлучная троица — Севастьяненко, Иванов и примкнувший к ним Трамп. Разговор, как они заверяли, будет исключительно серьезный, и потому Эссен на всякий случай пригласил Бахирева. Тот не отказался, лишь усмехнулся, сказав, что лихая молодежь попросту с ума сходит от безделья. Адмирал мысленно согласился с ним, он и сам прекрасно понимал, что чувствуют мальчишки, сделавшие головокружительную карьеру в бою, а сейчас вдруг оказавшиеся не у дел и вынужденные целыми днями загорать. Нет, они, разумеется, занимались своими кораблями и людьми, но все равно, по сравнению с прежним темпом жизни то, что происходило сейчас, выглядело мелковатым и скучноватым. Так что, когда молодежь ввалилась со своим прожектом, старики встретили их вежливо, но без интереса.

Однако лейтенанты удивили Эссена. Хотя бы тем, что, переглянувшись, вытолкнули вперед американца, который обычно держался в тени русских товарищей. А еще интереснее стало, когда Трамп заговорил:

— Николай Оттович, скажите, а что мы будем делать дальше?

Вопрос был в общем-то риторическим, и, не дожидаясь ответа, Трамп продолжил:

— У нас появилась идея…

В общем, молодежь самостоятельно пришла к тем же выводам, что и в свое время Бахирев. А именно, что после окончания войны места в России им не будет. Во всяком случае, достойного места. И потому, что страна не будет заинтересована в том, чтобы ее обвинили в сотрудничестве с пиратами, и просто из-за того, что вакансий не так много и на них желающих и без иновременных конкурентов предостаточно. Словом, перспективы нерадостные, и лишившиеся иллюзий под рев летящих мимо вражеских сна рядов лейтенанты их просчитали точно. Или забвение, или, в лучшем случае, продолжение службы в неприлично малых чинах. Ни то ни другое их не устраивало. Привыкшие воевать, командовать, брать на себя ответственность люди не желали просто так отдавать кому-то свою удачу.

Так же самостоятельно бравые лейтенанты дошли до мысли, что, если не получается занять достойное положение в родной стране, надо создавать под себя свою собственную. Нет, конечно, можно и в России государственный переворот учинить, для неокрепших мозгов лихих вершителей судеб это не выглядело чем-то нереальным. В конце концов, в каждом нормальном офицере живет Наполеон, а преданные люди имелись у всех. Однако все же масштаб страны подавлял, да и погружать Россию в хаос гражданской войны никто не хотел — не ради этого они сражались.

В том, чтобы создать собственное государство, ничего особенного не было. Взять… ну хотя бы этот остров. Япония сейчас не в состоянии его защитить. Денег, чтобы обустроиться, предостаточно. Вот только все же мелковато это. А все они были достаточно умны и биты жизнью, чтобы понять: удел маленькой страны — быть на побегушках у большой. Тявкать же по приказу никому не хотелось. Одно дело, когда командир приказал, и совсем другое, если приказы отдает непонятное мурло, которое они и в глаза-то не видели. Словом, нужен был иной вариант, и предложил его не обремененный привычными любому русскому комплексами Трамп.

Его идея была простой и незамысловатой, хотя и рискованной до умопомрачения. Однако в случае успеха она сулила немалые дивиденды. Откровенно говоря, стороннему человеку она показалась бы безумной, однако Юджин, знающий ситуацию изнутри, утверждал, что шансы неплохие.

Дело в том, что САСШ, самая, пожалуй, развитая и богатая страна Нового Света, один из мировых лидеров в области промышленности и, безусловно, наиболее сильная из держав второго ряда, только казалась монолитной. Вернее, она выступала единым фронтом против внешних противников, и делала это успешно. Однако внутри все было иначе.

Много штатов и территорий. Разные уровни жизни. Разные интересы. Невероятно пестрый национальный состав. И в довесок ко всему этому всего сорок лет назад отгремевшая Гражданская война. Еще живы были многие ее участники, и взаимная ненависть пока не ушла. Она подспудно теплилась, как огонь в торфянике, периодически выплескиваясь наружу то пьяными драками с поножовщиной, а иной раз и револьверными пулями, то жутковатыми, но оттого не менее идиотскими выходками ку-клукс-клана. В общем, это был котел, готовый вскипеть и хорошенько обварить любого, оказавшегося поблизости.

Южные штаты, утверждал Трамп, отнюдь не против снова попробовать отделиться. Но полученный в свое время урок они помнят хорошо. Можно сколь угодно долго побеждать в сражениях, благо солдаты южан всегда были лучшими в Америке. Однако войну удастся выиграть лишь в случае правильно выбранной стратегии, иначе Север задавит своим превосходством в промышленности, численности людей, флотом, который удушит южан блокадой. Однажды такое уже было, и повторения никто не хотел.

Но все расклады рухнут как карточный домик, если не удастся установить блокаду. При условии своевременного подвоза вооружения, боеприпасов, амуниции, да просто обеспечения грузоперевозок между портами мятежных штатов и, соответственно, маневра войск южане готовы были рискнуть. Сепаратистские организации имелись практически во всех южных штатах, а техасцы в открытую не признавали себя американцами. И Трамп, имевший кучу родственников, кое-кто из которых были не последними людьми в южной элите, предлагал товарищам договориться с южанами. А что? Предложить свои услуги если не в качестве наемников, то, к примеру, как иностранных экспертов. Конечно, трех броненосных кораблей, пусть и первоклассных, недостаточно для уверенного разрушения блокады, но, во-первых, часть кораблей военно-морского флота САСШ базировалась в южных портах, и имелся неплохой шанс наложить на них лапу. А во-вторых, русские уже продемонстрировали, как лихо умеют затрофеивать чужие корабли. Почему бы не продолжить хорошую традицию?

Осторожный Бахирев сказал, что это бред. Эссен положа руку на сердце был с ним согласен. Но мальчишки пылали таким энтузиазмом, что просто осадить их было бы неразумно. Поэтому решено было отправить Трампа на разведку и переговоры с земляками, ну а на всякий случай к нему присоединился Жирской, как раз вернувшийся из вояжа в Петербург. Кстати, глава секретной службы Эссена был этим весьма недоволен — рассчитывал отдохнуть, а тут… Ладно, в Америке отдохнет, так что дали им миноносец — и вперед!

И вот они вернулись. Быстро, надо сказать. Скорее всего, Трамп убедился в бесперспективности своей идеи. Интересно только, вернулся он или предпочел остаться на родине? Эссен усмехнулся, и хотел было прилечь, все же не молоденький уже, отдыхать иногда надо, как в дверь снова постучали. А затем в адмиральский салон ураганом вломился Трамп. Посмотрел на Эссена шальными глазами, шумно выдохнул и совершенно не по-уставному выпалил:

— Они согласны, Николай Оттович!

Орбита планеты Малый Алтай. Крейсер «Громобой»

— И что было дальше? — Титов закончил перемешивать уже изрядно остывший чай, отложил ложечку и с интересом посмотрел на собеседника. Его товарищи, пребывая в легком смятении чувств, как роботы повторили его жест.

Контр-адмирал Иванов, огромный, как вставший на дыбы медведь, в парадном мундире незнакомого покроя, добродушно усмехнулся:

— А дальше все было довольно просто. Вторая Гражданская война в САСШ началась как раз в тот момент, когда великим державам было не до Нового Света: они со своими-то проблемами толком разобраться не могли. А когда разобрались, все уже кончилось. Война длилась всего два месяца и закончилась полным разгромом и капитуляцией Севера. Южане, не будь дураки, прибрали к рукам еще несколько штатов, заполучив крупные промышленные центры, нефтеносные районы и выходы к обоим океанам. И в общем-то на этом передел континента закончился. Военный диктатор, а впоследствии пожизненный президент и основатель североамериканской королевской династии Трамп сумел удержать страну в повиновении в первые годы, а дальше все успокоилось. Мировая война…

— Первая или Вторая? — со свойственной многим ученым бесцеремонностью влез Кораблев.

— Единственная, — пожал плечами Иванов. — Она началась в двадцатом году, но Российская империя вступила в нее только год спустя. С подготовленной, отмобилизованной армией. Имея за спиной североамериканскую Конфедерацию с ее промышленностью. И вне какого-либо блока. В результате к концу войны из мировых держав остались только блок Российская империя — Конфедерация и Великобритания в очень урезанном виде. Противостояние длилось еще около ста лет, даже когда человечество вышло в космос, но, к счастью, от серьезных военных действий обе стороны воздержались. Ну а потом… В общем, результат вы видите сами.

— Да уж. — Титов машинально огляделся. Все же к габаритам корабля он привыкнуть никак не мог — десятикилометровая бронированная стрела, без каких-либо проблем способная в случае нужды садиться на планету и несущая вооружение, которым могла гасить звезды. И это всего лишь крейсер, правда, тяжелый. Когда он появился на орбите, жителей планеты с трудом удалось удержан, оп паники. — Получилось не совсем так, как мы планировали, но, пожалуй, не хуже.

— Я надеюсь. — Иванов покрутил в своей лапище изящную ложечку, положил ее на стол. — Уж как минимум лучше, чем было у вас. Но я продолжу. Практически одновременно с окончанием Гражданской войны в среде русских офицеров, пришедших с адмиралом Эссеном, образовалось общество защиты будущего. Его идеология базировалась на записях адмирала Эбергарда, и некоторые моменты стали понятны лишь столетия спустя, когда наука смогла объяснить пространственно-временные парадоксы. Общество было крайне закрытым, членство передавалось от отца к сыну. В частности, мой предок был одним из командиров крейсеров эскадры Эссена, а фамилия нынешнего главнокомандующего Севастьяненко. Впрочем, не важно. Главное, в настоящее время именно члены нашей организации стоят во главе армии, флота, да и многих других структур. И наша основная цель — не допустить вмешательства в естественный ход событий кого бы то ни было. Все же это несет опасность для всей нашей цивилизации. Ваше вмешательство было вынужденным, и мы надеемся, что оно останется единственным.

— Мы готовы передать вам наше оборудование… — вновь вмешался профессор.

— Да кому нужно ваше старье, — отмахнулся Иванов. — Нам надо, чтобы ни у кого не было возможности воспользоваться чем-то подобным.

— Вы собираетесь нас… ликвидировать?

— Полно вам, профессор. — Иванов расхохотался. — Мы не людоеды. Просто мы вынуждены будем на несколько десятилетий закрыть планету на карантин. Нельзя допустить, чтобы расползлась информация, а там уж постепенно все забудется. Ну а вам предлагается стать членами нашей организации. Как-никак, вы стояли у истоков, а это многое значит.

— Мы можем подумать? — за всех спросил Титов-старший.

— Разумеется, — кивнул Иванов. — Времени у нас хватает…

Титов стоял на огромном, прикрытом силовым полем балконе. Вот так вот, нет здесь экранов, нет иллюминаторов, нет броневого корпуса, зато есть непроницаемый кокон, отделяющий смотровую площадку дипломатического крейсера от космоса. Вид открывался изумительный. Зеленоватый шар планеты проплывал под ногами, и даже у старого космического волка невольно захватывало дух. Чего уж говорить об остальных.

— Ну, чего ты думаешь? — раздался позади женский голос.

— Знаешь, Оль, я, пожалуй, приму их предложение. И щедрое, и достойное.

— Я так и думала. Наверное, ты прав.

— А ты?

— Не знаю.

— Значит, перефразируем. Ты полетишь со мной?

— С тобой? Да.

— Ну, значит, принимаешь.

Ольга рассмеялась и обняла его за плечи. И они еще долго стояли, глядя на бескрайние просторы космоса. Космоса, принадлежащего людям.

Content

Михаил Михеев
СТАЛЬНЫЕ КОРСАРЫ

* * *

Бухта Ллойда. Утро

Бухта Ллойда. Две недели спустя

Борт крейсера «Рюрик»

Вейхайвей, два дня спустя

Порт Вейхайвей, через двенадцать часов

Циндао, германская колония. Несколькими днями позже

Борт крейсера «Рюрик». Примерно в это же время

Место неизвестно. Двое суток спустя

Бухта Ллойда. Утро

Япония, это же время

Борт крейсера «Нью-Орлеан»

Бухта Ллойда. Неделей позже

Берлин. Несколькими часами позже

Тихий океан. Две недели спустя

Порт-Артур. Утро

Желтое море. Утро

Броненосец «Асахи». Это же время

В это же время, почти рядом…

Вейхайвей. Две недели спустя. Утро

Сасебо. Примерно это же время

Спустя двое суток. Гонконг

Бухта Ллойда. Шесть месяцев спустя

Орбита планеты Малый Алтай. Крейсер «Громобой»