Гленн О'Брайен

Фактор внешности

ПУСТЫШКА

Я пустышка. И нахожу, что это круто. Мне нравится, что я могу, открыто признать сей факт. Вам не придется ломать голову над загадкой, что я собой представляю. Я ничто. У меня нет конкретных целей, и я не скрываю в прошлом Ничего слишком любопытного, слишком достойного внимания – никаких скелетов в шкафу. Но зато я беспредельно счастлив. Полагаю, этого достаточно, чтобы вы мною заинтересовались.

Я собирался стать художником, но думаю, если бы я и преуспел в этом стремлении, то успех принес бы мне одни страдания – пристрастие к спиртному, наркотикам или еще какие-нибудь скверные привычки.

Да, сначала я хотел стать только художником. Но потом у меня появились другие амбиции, я начал метить выше. И вдруг просто почувствовал себя счастливым. Внезапно, ни с того ни с сего. Это было ни с чем не сравнимое удовольствие, зеркальная пустота.

Я был зачарован собой. Разве с вами никогда такое не случалось, когда вы долго смотрелись в зеркало? А как же, например, всем известная история Нарцисса? Дурачок влюбился в собственное отражение, словно там находился реально существующий объект страсти. Какое горькое разочарование! Вероятно, его можно считать первой жертвой фэшн-бизнеса, поддавшейся его искушению. Но все, же рано или поздно приходит время и вы начинаете догадываться, что вас обманывают. Вы начинаете осознавать, что видите перед собой лишь иллюзию, визуальную проекцию и ничего больше.

Пустота? Нет, это всего лишь новая глубина. Вы хотите знать, где ее дно? Я попробую до него добраться.

Что бы там ни было, это будет своего рода путешествие внутрь себя. Приключение в Зазеркалье. Я буду постоянно держать свои глаза открытыми и наблюдать. Как славно, что я так быстро понял, насколько была права Дороти Паркер, когда говорила: «Во всем, что ты видишь, гораздо меньше смысла, чем ты полагаешь».

Меня это поначалу удивило, но потом, как вы сами убедитесь, мне открылось истинное значение ее слов. Так что сейчас я всем доволен.

Я пустышка.

ДЫРА

Солнце… луна… солнце… луна… солнце… луна… Что есть что?

Я лежал, свернувшись как огромный эмбрион, прижимая колени к груди и зажав нос пальцами, пытаясь вспомнить упражнение, которому учила меня Кара, когда вместе с девицами в отеле «Марракеш» я занимался йогой под ее руководством. Вдыхаем правой ноздрей, затем левой… или сначала левой, потом правой?

Интересно, тюремные охранники наблюдают за этим? Как Санта-Клаус, подглядывающий в дымоход…

Я было рассмеялся, но сразу всхлипнул от негодования – не очень-то приятно находиться в заключении. Я знал, что и потолки и стены прослушиваются и снабжены камерами наблюдения. Но я должен был сохранить свое человеческое достоинство, во что бы то, ни стало.

Я снова подумал о Каре. Мысленно я мог представить ее в облаке золотистого божественного сияния, одетую в бикини и застывшую в позе лотоса. Над ее головой, словно нимб, светило яркое солнце. Помнится, нам что– то говорили о дыхании солнца и дыхании луны, помогающих сконцентрироваться на источнике своей внутренней силы. Еще совсем недавно, пару дней назад, мне это удавалось без труда. Но что, же произошло теперь, когда мне просто необходима точка опоры? Я заставил себя вспомнить, как перебираю дома свой гардероб, как примеряю новый пиджак или солнечные очки.

Вытерев нос грубым рукавом оранжевой пижамы для заключенных, пропахшей дешевым стиральным порошком, и глубоко вздохнув, я задержал дыхание и затем выдохнул основную массу воздуха через рот, а остатки – через нос. Наконец мне удалось сфокусировать зрение, и я увидел перед собой красное пятнышко. Не помню, как его называла Кара – третий глаз или внутреннее солнце, а может, как-нибудь по-другому. Честно говоря, мне было все равно, лишь бы действовало. Появилось ощущение, словно моя грудная клетка вот-вот взорвется.

Я вздохнул, один раз, второй, третий, чувствуя, как все вокруг начинает кружиться – медленно, затем быстрее, еще быстрее… Я снова постарался сконцентрировать внимание на световом пятне. Но мне явно что-то мешало. Что же именно? Должно быть, страх, что свет внезапно исчезнет или погаснет. Вообще-то этот странный свет напоминал мне больше всего глаза собаки, которые светятся ночью за стеклом машины, если вам когда-нибудь приходилось оставлять в машине свою собаку в поздний час.

Круговращение продолжалось. Мне все больше казалось, что я никак не могу прийти в себя после вечеринки, где принял слишком много алкоголя. Машинально я прижал руки к полу, надеясь таким образом удержать равновесие. Надо было продолжать дышать, не останавливаться.

Наконец я задержал дыхание, и меня охватил страх, что я больше не смогу сделать ни единого вдоха. Что, если этот примитивный биологический механизм вдруг даст сбой?.. Я натянул на себя грубое белое покрывало и постарался больше не думать о дыхании.

Но мне так и не удалось преодолеть инстинктивный ужас человека перед выходом за пределы своего тела. Это чертово тюремное покрывало было рассчитано на преступников не столь высокого роста, как я. Ноги у меня задрожали, и я ощутил, что утрачиваю контроль над движениями. Нужно выбросить из головы все мысли о дыхании и собраться с духом. Лучше вообще запретить себе думать. Так… какого же роста должен быть преступник по общепринятым представлениям?

Но все мои попытки оказались тщетны. В соседней камере кто-то надрывно орал, мол, перебьет всех копов, а с другой стороны его товарищи по несчастью дубасили в стены и потолок, создавая адский аккомпанемент его воплям.

Я сел на постели, разглядывая свое узилище. Запирали меня когда-нибудь на замок? Я не мог точно ответить на этот вопрос. Но одно знал твердо – в тюрьме мне еще бывать не приходилось. Я много чего повидал за свою жизнь, начиная с захолустного пригорода, где я родился и вырос, и, заканчивая блистательным миром модельного бизнеса, но вот за решетку попал впервые. Запястья моих рук саднило от наручников, но это еще полбеды, хуже всего ощущение полного отчаяния.

Я взглянул на газеты, которые принес мне охранник.

«Сотрудник крупнейшего модельного агентства в Нью-Йорке арестован по обвинению в убийстве».

Рядом размещалась фотография Казановы с толстым слоем грима на лице и растрепанными темными волосами, в рубашке от Версаче соломенно-желтого цвета, в огромных солнцезащитных очках. Обеими руками он обнимал Кару и Киттен. И выглядел вполне здоровым, довольным и процветающим.

А ниже была моя фотография, на которой меня запечатлели в наручниках. Я пытался закрыть лицо. Раньше я наивно полагал, что все преступники пытаются сделать это, поскольку им стыдно. Но я-то, ни в чем не виноват! Почему же я делал то же самое? Теперь я знал ответ на этот вопрос. Мне не хотелось, чтобы меня видели в таком безобразном виде, да еще на фотографиях столь низкого качества. Например, пятно под моим правым глазом было исключительно следствием плохой съемки.

Фотографу удалось снять меня в тот момент, когда я обернулся перед дверью полицейской машины. Но именно тогда я выглядел по-идиотски. Меня застали врасплох в самую неудачную минуту моей жизни. На этой фотографии казалось, что глаза у меня, того и гляди, вылезут на лоб, волосы и одежда в ужасном состоянии, да еще я был на голову выше женщин-полицейских, державших меня под руки. Конечно, все это можно было обратить в шутку и посмеяться, придумать что-нибудь вроде подзаголовка: «Директор модельного агентства проводит ночь с красотками из полиции». Самое забавное – в редакции позаботились о том, чтобы скорректировать мои губы: они выглядели так, словно я их подкрашивал. Но все эти усилия привели к еще более плачевному результату – настоящий Франкенштейн, восставший из гроба.

И отчего у меня, всегда было ощущение родства с этим чудовищем? Он тоже очень высокого роста и только и делал, что искал любви и сочувствия, а натыкался лишь на непонимание и ужас окружающих. Теперь я стал настоящим Франкенштейном модельного мира, жуткой пародией на собственные безупречные снимки в журналах. Где же найти ту, что способна разглядеть за пугающей оболочкой истинную любящую душу чудовища? Только она бы поняла, что произошло. Я не заслуживал такого позора. Все это вопиющая несправедливость, нелепое стечение обстоятельств.

И что мне отныне оставалось?

Я опять принялся вспоминать свое прошлое, не в силах разгадать, что же привело меня к такому плачевному финалу, к несправедливым обвинениям в убийстве. Ведь, как ни крути, я невиновен! Я стал жертвой ошибки. Все факты указывали на то, что я попал под подозрение случайно. Меня просто засосал неукротимый водоворот, точно так же, как сейчас засасывал водоворот вращающихся стен камеры. Но внезапно головокружение прекратилось, способность дышать вернулась.

Мои размышления обратились к процессу циркуляции воздуха в организме, к тому, что Рахсаан Роналд Кирк называл основой великого искусства саксофониста. Но мне никак не удавалось понять, как можно одновременно делать вдох и выдох.

«Все мы хорошо знаем, что такое добровольное рабство…» – всплывали в моей памяти слова, на которые была сымпровизирована самая известная из его мелодий. Смог бы я подстроить под их ритм свое дыхание? Если бы мне это удалось, я бы закричал от радости.

И что именно я бы закричал?

– Роттвейлер!

Это ее вина. Я был с ней слишком обходителен, слишком предан, и она пользовалась моим безграничным терпением. Сколько я теперь пробуду здесь? А где в это время она? От нее зависело, внесут ли за меня залог. В ее руках было мое спасение, если меня еще возможно спасти.

Я набрал побольше воздуха и попытался вообразить, что собираюсь дуть в огромный рог. Вот я сжимаю его губами и… вдруг слышу голос моего старого тренера по баскетболу: «Смотри не на кольцо, а в дырку!»

Дыра. Рог тоже имел огромную темную дыру. Мне казалось, что меня засасывает в нее, как в космический коридор. Я не мог пошевелиться и поднять голову. Сказывалось притяжение ситуации, давящее и непреодолимое. Сила гравитации.

Я знал, что мое присутствие в блистательном ослепляющем мире иллюзий, мире моды, закончится падением. Мне частенько приходилось слышать шутливое словосочетание «Модная полиция», но на самом деле речь шла о «Тайной модной полиции». Гламур-гестапо. Не реально существующее, а порожденное коллективным сознанием или подсознанием, но всегда действенное. Телепатическая организация, внушение и внедрение – вот что означает мода. Идея, новое веяние обычно распространялись подобно заразе или даже приходили в голову многим мэтрам мира моды одновременно, но ее источник отыскать было невозможно. Он оставался, скрыт и воздействовал на умы и настроения людей беспрепятственно.

Гламур-гестапо. Они все видели, все слышали и, естественно, обо всем судили. Всему выносили приговор. И всегда так безапелляционно, так сурово. Да я и сам был их жертвой, хотя на самом деле им стоило в первую очередь посмотреть на себя самих. Душа никогда их не интересовала. Они принимали во внимание только внешний вид. Видели только то, что хотели видеть. И уж если вы не устраивали их в этом отношении, то они готовы были выбросить вас как мешок с мусором. Просто вышвырнуть и забыть.

До знакомства с Роттвейлер я и понятия не имел о законах, по которым живет мир моды, о страшных секретах этого сообщества. Но когда изучил их, то приобрел способность многое рассказать о человеке, увидев его ботинки или наручные часы. Я мог бы составить психобиографический очерк о ком угодно, зная цвет его рубашки или узор галстука. Если быть откровенным, то иногда я, конечно, мог ошибаться. Например, меня могла ввести в заблуждение школьная форма или спортивные тапочки. Когда мне удавалось разглядеть логотип торговой марки на одежде, я мысленно мог сочинить о ее обладателе целый роман. Раньше я с грехом пополам отличал «Шанель» от прочих стилей. Но в то время я был непосвященным. Мода тогда представлялась мне чем-то незначительным, даже легкомысленным и глупым, предназначенным исключительно для людей, которым некуда девать деньги и свободное время. Мне и в голову не приходило, что все эти тонкости не просто серьезны, а в прямом смысле слова являются вопросом жизни и смерти.

Сегодня я могу подтвердить – да, это вопрос жизни и смерти. Мода – один из величайших двигателей цивилизации в современном мире. Это целая система контроля, призванная поддерживать в людях неуверенность в себе и сознание своей зависимости от мнения общества. Она владеет помыслами и устремлениями миллионов умных интеллигентных людей, заставляя их забыть о реальных насущных проблемах и тратить свою энергию на смехотворные мелочи. Она создает искусственные иерархии и псевдоклассовые системы различий, которые отчуждают людей друг от друга по признаку того, какие серьги или очки те предпочитают. Она принуждает тех, кто и так с трудом сводит концы с концами, брать все большие кредиты, чтобы постоянно обновлять и пополнять свой гардероб в соответствии с требованиями, якобы предъявляемыми к их социальному статусу.

Теперь я это знаю. Модельный бизнес – преступление, и я в нем соучастник, пособник распространения зла. Мне казалось, я изучил все секреты и знаковые элементы этого зла, что я стал хозяином положения. На самом же деле оказался в дураках. Считал себя игроком и даже мастером игры, не понимая, что я всего лишь пешка в игре настоящих специалистов по части манипуляции тщеславием и неоправданными человеческими амбициями и заблуждениями. Конечно, я никого не убивал, но и невиновен не был. Ведь я соучастник этого фэшн-грабежа, пусть даже и бессознательно, что, впрочем, ставит меня в положение еще более глупое и незавидное. В конце концов, я просто дурак, как и многие другие жертвы этого бизнеса. Меня переставляли с места на место, как манекен, и никто не интересовался, чем закончится эта игра.

Темно. Неужели я заснул? Не пойму. Все вокруг, похоже, на сон, но шум отодвигаемого засова заставил меня очнуться. Где-то слышался лязг железа и звон ключей. Заключенные-«рэперы» за стеной вдруг затихли, прекратив свое вызывающее скандирование. Я мог видеть, что происходит в трех камерах, находящихся напротив меня по другую сторону коридора. В одной из них какой-то толстяк лежал на своей койке и курил сигару, его массивная челюсть выступала над его тушей, как непропорционально маленькая вершина над холмом. Он размеренно и глубоко дышал, выпуская изо рта и из носа струйки дыма, и напоминал издалека спящего в своем логове дракона. Да, похоже, я начал сдаваться перед приступом сумасшествия. Мне всерьез казалось, будто вижу перед собой дракона.

ПЕЩЕРА ДРАКОНА

Хелен Роттвейлер, всемогущая и самая непреклонная повелительница моделей за всю историю фэшн-индустрии, была невысокой, всего лишь пяти футов роста, крепко сбитой дамой. В ее устремленном на меня снизу вверх взгляде читалась неподражаемая смесь жалости, угрозы и исследовательского любопытства. За три года она ни разу не позволила мне, несмотря на мой огромный рост, почувствовать себя по-настоящему выше ее. А все потому, что она была моей госпожой, а я – ее рабом.

Как я, получивший художественное образование в колледже при Йельском университете, специалист по абстрактной живописи и второй по статусу игрок баскетбольной сборной университетской команды, сделался ее личным помощником и фактически чернорабочим, прислугой и подпевалой? Даже теперь, после полного крушения иллюзий, оставив позади этот лживый мир, я не могу дать на этот вопрос вразумительного ответа. Иногда мне приходят в голову мысли, что я ее кармический должник. Может, я был сутенером в предыдущей инкарнации? Или жестоким мужем и поколачивал супругу? Или серийным убийцей, мучившим своих жертв? Или принадлежал к тому типу родителей-изуверов, которые морят детей голодом?

Или нет… скорее, она просто смогла загипнотизировать меня своим дурным глазом, один глаз у нее и правда необычный. Мне всегда казалось, что он неусыпно следит за мной, где бы я ни находился. Пользуясь безграничной властью, она отдавала мне только короткие приказания: «Избавься от нее», «Прибери в комнате», «Подай мне водки», «Зажги сигарету»… Мое сознание было для нее открытой книгой. Такое впечатление, что она способна была воздействовать потоком своего электромагнитного излучения непосредственно на мой мозг.

По крайней мере, моя восприимчивость к желаниям Хелен и странное умение предугадывать ее настроение были одной из причин, накрепко привязавших меня к ней. Она была моей повелительницей и моим боссом, моей Мисс[1]. Некоторые, наверное, полагали, что она удерживает меня при себе, насильно, или посредством шантажа, что у нее есть на меня какой-то компромат – знает, например, о грешках моей баскетбольной юности или о каких-нибудь сексуальных приключениях. Честно говоря, я бы даже обрадовался, будь это так. Ведь причина в ином: Хелен просто-напросто была моим демоном, моим злым гением, пользующимся безграничным влиянием на мои душу и разум.

Мне нравилось делать все, что она велела. Во-первых, это было совсем не тяжело, а во-вторых, всегда хорошо вознаграждалось. Странные вещи творились со мной. Я походил на наркомана в стремлении к постоянному удовольствию, и ничего удивительного, что закончил как наркоман в один прекрасный день, придя в себя и осознав, какая реальность меня окружает…

Я встретил Мисс Роттвейлер в самый подходящий момент жизни. Я был художником и посвящал все свободное время рисованию и спорту, так, что чувствовал себя превосходно. Я только, что переехал на новое место жительства – в мансарду в Бруклине, откуда открывалась чудесная панорама города. Работу мне найти было несложно, и о средствах к существованию особенно беспокоиться не приходилось. У меня имелась очаровательная подруга, в которую я был влюблен без памяти, и все шло великолепно.

Ее звали Ариана. Настоящая красавица с ярко выраженным славянским типом внешности, идеально пропорциональной и правильной фигурой, подходящей в качестве модели для моих упражнений в портретной живописи. Сногсшибательная девушка! Ее губы, ноги, бюст, скулы забыть невозможно. Но что мне действительно навсегда запомнилось, так это ее смех – безумный, веселый, заразительный, разносившийся по всей комнате. Она была совершенно беззаботной, немного сумасшедшей, неуправляемой. Но у нее напрочь отсутствовали амбиции. Они были ей не нужны, ей все и так давалось без труда, само собой. И еще Ариана нравилась мне тем, что была всего на десять дюймов ниже меня. Это делало наши занятия любовью удобными для нас обоих. Мне даже не пришлось соблазнять ее, она сама предложила завести с ней роман.

Мы познакомились на вечеринке в клубе «Мумба». Я частенько играл там, в баскетбол с толпой крутых парней, которые приходили посоревноваться с нами. Эти состязания нередко оказывались очень горячими, даже более горячими, чем официальные матчи. Меня все это забавляло, и я вскоре познакомился с несколькими миллионерами. Они находили, что со мной очень интересно общаться, поскольку я сыпал в разговоре неприличными словечками из баскетбольного жаргона и мог без последствий выпить гораздо больше, чем любой из них.

Наша компания постепенно разрасталась, в ней появлялись незнакомые девушки, которые, посмотрев на меня и узнав о моем профессиональном хобби, переставали воспринимать меня всерьез на роль кандидата в бойфренды. Но им тоже нравилось болтать со мной, и мы быстро становились друзьями.

Время от времени мы наведывались в «Чайна-клаб», но обычно все-таки проводили время в «Мумба», более подходящем для представителей элиты, или, как я про себя любил их называть, «посвященных». В тот вечер, когда я встретил Ариану, я был в ударе. Помню, она до самого утра сидела у меня на коленях.

Ариана то и дело расспрашивала о баскетболе, и меня завораживал ее необычный, характерный для выходцев из бывшего социалистического блока акцент. Я отвечал на ее вопросы о своей жизни, ничего не скрывая. К сливкам спортивного мира я не принадлежал, будучи всего лишь неплохим игроком команды из баскетбольной ассоциации штата Иллинойс. Но тем не менее мое увлечение спортом носило в некотором роде профессиональный характер.

Ариана к баскетболу относилась гораздо легкомысленнее. По ее словам, она когда-то играла в сборной Латвии и даже собиралась на Олимпийские игры, но потом выяснилось, что играть придется с командой Индокитая, и ее как наиболее выделяющуюся по росту исключили из числа участниц. Она ни о чем не жалела. И стала моделью. Ариана потрясающая, и внешне, и по характеру. Ее даже не разочаровало то, что у меня почти не было денег. Она сама собиралась разбогатеть как-нибудь по ходу дела и заявила, что все это ее не интересует. Ей нравились мои глаза.

– Как у рептилий, – призналась она, – такие выразительные…

Ариана работала в «Мейджор моделз». Она, разумеется, не принадлежала к самым высокооплачиваемым девушкам, звездам показов, но работа у нее всегда имелась и в деньгах девушка не нуждалась. Однажды Ариана привела меня на новогоднюю вечеринку в агентство в их офисе в Челси. Я был счастлив. Приятно посмотреть на девушек, таких же высоких, как Ариана.

После того как мы выпили полбутылки водки и не захмелели, – способность, которая нас с Арианой весьма сближала, – она решила представить меня своему боссу, расчудесной Мисс Роттвейлер, которая «заменила ей мать и отличалась подлинной мудростью, добротой и великодушием». Она протащила меня через зал к странного вида коренастой даме средних лет, одетой в твидовый костюм и широкополую шляпу из черного бархата. Продолжая курить, дама смерила меня взглядом с головы до ног. Что– то было в ней от героинь шпионских триллеров, напоминающее эпоху Лотты Лени и Питера Лорре.

– Это мой бойфренд… – начала Ариана, источая сильный аромат алкоголя.

– Я знаю, кто это, – ответила Мисс Роттвейлер, рассматривая меня как диковинное животное в зоопарке.

Ариана внезапно смутилась, что сделало ее еще более красивой.

– Хорош, ничего не скажешь, и стоит денег.

Она говорила с каким-то странным акцентом – то ли немецким, то ли с тем, по которому отличают людей британской элиты. Мне показалось, ей лет шестьдесят, но могло быть, что и все восемьдесят. Все время, пока изучала меня, она обращалась только к Ариане.

– Этот молодой человек, дорогая моя, ни черта не достигнет в спорте, – произнесла она довольно бесцеремонно, – ни черта. Я и гроша ломаного не дам за него на соревнованиях. Его через двадцать секунд удалят с поля по свистку судьи!

Ариана смутилась еще сильнее, и я подумал, что она просто испугалась, как бы разговор не принял откровенно враждебного направления. Но сам я не знал, что отвечать.

Роттвейлер взяла меня за галстук и притянула к себе поближе.

– Пари держу, он всегда получает штрафные, иначе просто никогда не смог бы подскочить к корзине и зашвырнуть в нее мяч. – Она потянула меня еще сильнее, заставляя нагнуться. – И как его успехи?

Ариана пошевелила губами. Мне еще не приходилось видеть, чтобы она так перед кем-либо робела. Казалось, девушка вот-вот расплачется.

Роттвейлер дернула меня за галстук опять. Настолько сильно, что тут я уже подался вперед и наклонился к ней. Тогда она потрепала меня по щеке.

– Похоже, он может победить с трех бросков в любой игре. Занятно! Ха-ха! – Ее смех прозвучал как собачий лай. – А у тебя весьма холодная кровь, весьма! – добавила она.

Здесь уже я не мог не засмеяться в ответ. А следом за мной развеселилась и Ариана. Но внезапно Роттвейлер умолкла.

– Ты определенно мне нравишься.

Что бы, интересно, это значило?

Помимо общепринятого при знакомствах замечания, она успела пробормотать себе под нос что-то еще – я не расслышал. Мисс Роттвейлер так пристально и неотрывно разглядывала мое лицо, что я чувствовал себя довольно неловко. По-моему, в ее улыбке все же было что-то гипнотическое, воздействующее на сознание помимо моей воли. Я отшатнулся от нее. Но тут, неожиданно выведя меня из транса, она дружески толкнула меня в плечо. Это был всего лишь ничего не значащий жест, но от ее руки, словно электрическая волна пробежала по нервным окончаниям прямо к мозгу, пронизав мое тело до костей и вызвав ощущение, близкое к шоку.

Вообще-то меня это встревожило, и, чтобы скрыть замешательство, я вновь рассмеялся.

– Ариана, там стоит милейший человек, редактор британского «Вог», иди-ка с ним познакомься, – велела Роттвейлер, бегло окинув зал взглядом.

Девушка, которая неделю кряду была моей преданной подружкой, послушно поспешила оставить меня. А что, если эта бесцеремонная дамочка, ее босс, решила отделаться от Арианы, чтобы прибрать к рукам ее бойфренда? Неужели моей подружке не приходила в голову такая мысль?

Роттвейлер схватила меня за руку и повела в свой кабинет. Пальцы у нее были цепкие, словно орлиные когти, но все, же она старалась держать мое запястье помягче.

– Ты работаешь? – спросила она.

– Я художник.

– Ты о той школе, где учат малевать на стенах?

– Нет, я действительно рисую… профессионально… картины.

Она разразилась уже знакомым мне лающим смехом:

– Ха-ха! Прости, это забавно. Я подумала, ты просто подвизаешься маляром, красишь потолки. Так рисование у тебя не случайное хобби, нет?

– Нет.

– И хорошо зарабатываешь на картинах?

– Пока нет. Но надеюсь, у меня получится. Во всяком случае, я ради этого учился.

– Ну, тогда это действительно серьезное увлечение. А живешь на что?

– Получаю за участие в соревнованиях «Рокфорд лайгнинг».

– Это команда так называется?

– Да, принадлежит баскетбольной ассоциации.

– Звучит солидно, почти как предприятие национального масштаба. – Снова глубокий гортанный смех. – Ну а почему в «Рокфорде», а не где-нибудь еще?

– Потому что я из Иллинойса и не на очень хорошем счету из-за травмы.

– Ах, значит, это еще одно хобби.

Я почувствовал, что начинаю злиться, но, глядя на ее улыбку, сказать какую-нибудь грубость было очень трудно. Она походила на ехидничающего гоблина или тролля, но при этом не теряла какого-то неотразимого обаяния. И наконец, я понял, кого она напоминала, – гнома[2]. Да, она настоящий хитрый гном.

– Возможно, мне удастся сделать карьеру в спорте, – возразил я. – Никогда нельзя знать заранее, повезет или нет. Время от времени люди получают травмы в игре, но это не мешает им двигаться дальше. И потом, у меня всегда есть шанс получить десятидневный контракт на соревнования, попасть в команду получше. Не так уж много в этом мире парней в семь футов ростом, умеющих быстро бегать.

Она уставилась на меня, буравя острым взглядом.

– Я уверена, найдутся те, кто все равно предпочтет видеть тебя на скамейке запасных. Но у меня на этот счет другое мнение. Ты должен играть, а не сидеть, выжидая.

Нет, это было не сексуальное обаяние, а какое-то другое. За окном ее кабинета заманчиво поблескивали огни манхэттенских высоток. Повсюду гигантские рекламные щиты вспыхивали и гасли, демонстрируя очертания новогодних елок. А мне почему-то вспомнился эпизод из Евангелия, тот самый, где сатана, стоя рядом с Иисусом на вершине храма, предлагает ему броситься вниз. Конечно, я не Христос, но, посмотрев на Мисс Роттвейлер, очки которой поблескивали в приглушенном освещении кабинета, невольно поразился ее демоническому сходству с классическим образом искусителя.

– Я бы предпочла, чтобы ты работал на меня.

Я представил небольшие кривые рожки, проглядывающие из-под ее темных волос.

– Мне нравится, что ты умеешь играть и понимаешь, что это такое. Уверена, из тебя вышел бы отличный защитник. Весьма активный на поле. Плохо, что ты еще не привык выигрывать. Но этому можно научиться. Играешь в бридж?

Я усмехнулся, и она ухмыльнулась в ответ, не сводя с меня глаз. Мы будто бы понимали друг друга. Издевалась ли она надо мной или говорила серьезно? Хелен достала визитку из сумки и, протянув мне, добавила:

– Приходи поговорить после Рождества, мне как раз и нужен такой, как ты.

Я взял карточку и сунул ее в карман.

Почему я тогда всерьез воспринял ее предложение? Очень сложно объяснить. Люди обычно склонны истолковывать такие побуждения подсознательными сексуальными мотивами – мол, хотелось быть в окружении красивых девушек. Но не в этом случае. Девушек я любил, но у меня никогда не было с ними проблем. Да и до моделей я не такой уж и охотник. У меня было несколько подруг из агентств и раньше. Я находил их тощими, скучными и слишком меркантильными. Ариана – исключение. Она не страдала по крайней мере манией величия, свойственной почти всем моделям.

Однажды мне довелось услышать, как Ариана обсуждает с подругами красоток из Беверли-Хиллз, не слишком восторженно отзываясь об их достоинствах. Но говорила она без зависти, всегда присущей ядовитым шуткам топ-моделей.

Обычно, встретив какую-нибудь девицу с обложки, от вида которой у меня слюни текли, я полностью разочаровывался после часа общения с ней. И дело не в том, что у них не такие уж приятные голоса, как ожидаешь, а в том, что этими голосами произносятся пренебрежительные вопросы: «Кто такой Джеймс Браун?», «А что, Милан и Милано не одно и то же?»

Но даже после такого опыта некоторые иллюзии на их счет у меня все, же оставались. Мысль о том, чтобы завести роман с супермоделью, до сих пор привлекала, и это должна была быть действительно суперсупермодель. Но каковы бы, ни были мои мечты, я знал, что, скорее всего это никогда, ни случится.

Так в чем же причина того, что я попался на удочку Мисс Роттвейлер? И почему я все-таки набрал номер с карточки и спросил:

– «Мейджор моделз»?

Может быть, с модельным агентством были связаны мои художественные амбиции? Или я рассчитывал обнаружить там нечто, подходящее для моей живописи, мысленно уподобляя себя Тулуз-Лотреку, нуждавшемуся в танцовщицах из «Мулен Руж»? Мой учитель рисования однажды сказал мне: «Все, что тебе нужно, – это опыт». Откуда мне, двадцатитрехлетнему американцу среднего класса, было набраться опыта? Я действительно нуждался в пополнении своего багажа житейской мудрости, который помог бы мне достичь совершенства в живописи. Я вел рассеянный образ жизни. Переходил от одной крайности к другой, смешивая экстравагантность, напряжение, экстаз, сомнения и позволяя себе немножечко страдать. Во всяком случае, у меня бывали недлительные периоды отвращения к себе и разочарования. Все это, казалось, должно было привести меня к правильному решению. Но чем больше я размышлял над предложением Роттвейлер, тем сильнее склонялся к тому, чтобы принять его. Таинственная демоническая особа загипнотизировала меня.

Конечно, объективной причиной не отвергать ее была финансовая необходимость. Она гарантировала мне гораздо больше денег, чем я мог бы заработать на соревнованиях. Я догадывался, что суммы, которые может получать ее персональный помощник, отличались от тех, коими я привык довольствоваться. Такой заработок не уступал инвестиционным капиталам, которые сумели сколотить некоторые мои школьные приятели, ставшие сотрудниками банков на Уолл-стрит. Мне надоело и то, что я едва-едва мог наскрести денег, чтобы расплачиваться в местах отдыха, предназначенных для представителей высших слоев.

Но когда я осмелился задать вопрос об оплате моего труда, Мисс Роттвейлер посмотрела на меня с нескрываемым изумлением и ответила:

– Не беспокойся, ты будешь получать гораздо больше, чем полагаешь. Ты мне нужен. И мне необходимо, чтобы ты всегда был рядом.

МОДЕЛЬ ПО НАЙМУ

В первый же день я пришел на работу в костюме.

– Что это на тебе?

– Костюм.

– Какого цвета?

– Зеленого.

Роттвейлер тут же отослала меня домой.

– Я тебя прощаю, но запомни: ты не на Уолл-стрит пришел и не на похороны. Это модельное агентство. Откуда у тебя этот костюм?

– От «Брукс бразерс».

– Я так и подумала. Выкинь его. Иди домой и переоденься в свитер и джинсы, пожалуйста, сейчас же!

Когда я вернулся в джинсах и свитере цвета хаки с V-образным вырезом, она оглядела меня с головы до ног и удовлетворенно кивнула:

– Так-то лучше.

– Чем мне предстоит заняться? – спросил я.

– Сядь туда. – Она указала на софу.

Я послушно сел.

– Наблюдай.

Я сидел, наблюдал и слушал, пока она беседовала с посредниками, моделями и клиентами, с агентами, креативными директорами, издателями и редакторами журналов. Иногда Хелен умолкала и только слушала, но чаще говорила сама. Вот как это происходило.

– Я видела портфолио Ильзы, это омерзительно! Она везде голая, на всех фотографиях. Мы представляем модели одежды, а не голых девиц. Вам стоит подыскать фото, на которых она в джинсах или хотя бы в шортах. В противном случае ее место в «Плейбое»! Но если увижу ее в «Плейбое», у вас будет масса неприятностей!

Или, например, так:

– О, вы считаете, Саша слишком дорого стоит? Версаче так не думает. По-моему, в нынешнее время даже за фотографии обезьян дороже платят. Вы тоже полагаете, что фото шимпанзе стоит больше, чем красивая девушка? Повешу ее снимок на стенку. Она хорошо получилась. Ее мать моя подружка.

А вот еще:

– Хотите совет? Почему бы вам не пойти домой и не лечь поспать? Может, тогда вы начнете работать, а не только ждать, когда вам дадут деньги. Меня не удивляет, что вам ни черта не платят. Советую также поспать в одиночестве, чтобы получше отдохнуть, а то в двадцать два выглядите на все сорок.

И еще:

– Что вы хотите сказать, заявляя, будто не можете себе этого позволить? Я читаю «Уолл-стрит джорнал», с которого ваш босс получил двадцать миллионов долларов прибыли за истекший год и больше половины потратил черт знает на что, и вот что я вам скажу: если бы вы больше платили моделям и меньше всяким кретинам, дела бы у вас шли куда успешнее.

Она смеялась, критиковала, запугивала, ворчала, рявкала и раздувалась, как боевой петух. Она позволяла себе отпускать грязные шутки в адрес арт-директоров, умела поддержать разговор на японском, не морщась, запивала свой сандвич двойной порцией водки, вела приватные переговоры по телефону и наконец, повернувшись ко мне и словно вспомнив о моем присутствии, сообщила:

– Ну, теперь можешь передохнуть и пообедать.

Если Мисс Роттвейлер считала необходимым обратить мое внимание на то, что она говорила, или на то, как это делалось, то взмахивала рукой в мою сторону или кивала на телефон. Хелен использовала все имеющиеся в ее арсенале средства воздействия, чтобы убедить людей делать то, что ей нужно. Она картинно прижимала руку ко лбу и закатывала глаза, когда хотела показать свое презрительное возмущение. Наблюдать за ней было не только интересно, но и очень поучительно. У нее были все профессиональные навыки людей, привыкших выступать на публике и манипулировать слушателями, навыки, столь свойственные ведущим телешоу.

Около трех часов дня она опять оглянулась в мою сторону и снова так, точно впервые заметила мое присутствие, бросила:

– Ну что, усвоил?

– Что?

Она не скрывала удивления.

– Как надо вести себя, конечно! Что же еще? Понял, что я делаю?

– Ну да…

– Отлично! Остальное не важно, главное – ухватить самые общие моменты. – И вдруг она нахмурилась, глядя на меня, и крикнула: – Ступай! Машина ждет!

Вне сомнения, Мисс лишь сделала вид, что довольна моим свитером цвета хаки, потому что сразу после обеда повезла меня в магазин и полностью обновила мой гардероб, что казалось мне поначалу просто невозможным, учитывая мой нестандартный размер. Но я ошибся. Она провезла меня по бутикам Барни, Агнес Би, Эй Пи Эс и многим другим и с необычайной ловкостью отобрала несколько вещей, которые были сшиты словно специально для меня, так, что я мог начать носить их немедленно, даже не переделывая в ателье. За какой-нибудь час с лишним я был одет с головы до ног и обзавелся столькими вещами, сколько у меня никогда еще не имелось в шкафу.

– Вот теперь ты похож на кинозвезду, – произнесла она с удовлетворением. – Хорош!

Я не мог не согласиться с тем, что выглядел лучше, чем в своей привычной одежде, но зато теперь я мало чем отличался от любого рослого парня-портье из отеля «Роялтон».

Я собрался было произнести слова благодарности за ее заботу о моем внешнем виде, но Мисс резко оборвала меня:

– Не волнуйся, ты все отработаешь. – Она выглядела довольной, но все, же уставшей. – Все, сил моих больше нет, Тито тебя подбросит куда скажешь.

Меня охватило некоторое смущение.

– А что я теперь должен делать?

– Иди куда хочешь.

– Нет, я имею в виду завтра. Вы хотите, чтобы я завтра опять сидел и наблюдал весь день?

Она рассмеялась и похлопала меня по руке. Было немного больно, поскольку ее массивные кольца с бриллиантами ударили по моим костяшкам.

– Нет, завтра ты получишь новые распоряжения. Но наблюдать тебе все равно придется. Я хочу, чтобы ты знал все детали моей работы. Ты должен знать, что делать в любой ситуации. И научиться работать головой. Это все, что требуется. Завтра увидишь еще несколько моих «я».

– Несколько других?

– Именно. Приходится каждый день быть разной. Ты должен это понимать и ясно представлять, как себя вести.

– Но какой смысл? Я наблюдаю за вами, да, но из того, что вижу, все равно не могу составить представление о специфике вашего бизнеса.

– А никакого представления и не нужно. Следуй интуиции. Ты кое-что знаешь о девушках и очень много о спорте. Этого достаточно. Если хочешь что-то спросить, спрашивай. Ты можешь ошибаться, я прощаю. – Я рассмеялся и покачал головой. Роттвейлер сжала пальцами мое запястье, словно собиралась послушать пульс, и добавила: – Ты быстро освоишься… Поймешь, что агентство – то же самое, что твоя спортивная команда. Отработка стратегии, тренировки, план игры… – Я все еще смеялся, но она вдруг нахмурилась: – Думаешь, я шучу? Ничего подобного.

Я знал, что Мисс не шутила. Мне почему-то вспомнилась наша преподавательница старших классов Уине Ломбарди. С неизменной блинообразной шляпой на голове и очками в роговой оправе на носу.

Я помнил ее слова и даже мог их процитировать. «Счет очков не имеет значения. Это развлечение для болельщиков. Ты должен думать только о том, кто тебя опережает, должен победить его».

Да, эта фраза самым удачным образом описывала суть бизнес-политики Роттвейлер. Она ни за что не смирилась бы с ролью второго плана. Считать очки не в ее правилах, Мисс интересовал только конечный результат – победа над противником, будь то клиент или корпорация. О чем бы ни шла речь – о рекламе новой модели «форда» или о девушке, которая нанималась на работу, – Роттвейлер стремилась обеспечить первое место своему агентству и в соответствии с брэндом своей фирмы жаждала всегда и во всем чувствовать свое превосходство. Идея эта хоть и великая, но все же глупая, и мне поначалу трудно было с ней примириться.

– Мы команда, Чарли, – повторяла Хелен.

Агентство и, правда походило на большую сплоченную команду, со всеми достоинствами и недостатками, отсюда вытекающими. В Йеле у нас команда состояла из пятнадцати человек, плюс мы имели сто пятнадцать членов ассоциации в запасе. На самом деле настоящих игроков было не больше пяти в баскетболе и одиннадцати приличных футболистов. Но мы старались удержать всех, кого могли, поскольку люди часто получали травмы, и нужно было находить им замену.

Именно по той же причине агентство «Мейджор моделз» держало такое огромное количество моделей – больше трехсот женщин и ста мужчин. Некоторые из них тоже иногда оказывались недееспособны. Например, из-за полученных на предыдущих съемках солнечных ожогов. Другие попадали в больницу с алкогольным отравлением, третьи теряли работоспособность из-за передозировки наркотиков. Но бывало и такое, что у кого-нибудь не выдерживало сердце. Кому-то не везло из-за катания на скейте – перелом ноги или руки, кто– то получал синяки и ушибы при посещении рок-концертов. Были и те, кто набирал лишний вес, и тогда их просто исключали из команды. Кое-кто выбывал по причине возраста и старения… Карьера моделей длится недолго, она еще краткосрочное, чем карьера спортсменов. Труд этот крайне изнурительный. Как ни странно, но девушки, достигавшие моего возраста, уже считались кандидатками на отчисление – это был пик их популярности, за которым неизбежно начиналось падение.

Другие причины изобилия запасных игроков в списках спортивной команды связаны с тем, что у каждого на поле своя позиция. Аналогично и в модельном бизнесе. У нас имелись блондинки, брюнетки и рыжие (надо заметить, что цвет волос модели меняли гораздо реже, чем одежду). Агентство держало моделей-азиаток, чернокожих, белых и несколько девушек смешанных расовых и национальных типов. У нас были эскимоски, африканки и индианки. Были и совсем худенькие, и с пышными формами, и просто высокие, и даже непомерно длинные. И еще у нас была «специальная команда» – модели нестандартной внешности, с большим размером ног, толстушки, пожилые дамы, двойники знаменитостей и модели-тинейджеры. Впрочем, другие агентства шли еще дальше и набирали в модели детей, но Роттвейлер считала, что нам это ни к чему.

– У нас достаточно девушек с детской внешностью, – заявляла она, – и потом, я не верю, что дети способны полноценно работать, они еще слишком мало понимают в жизни и слишком эгоцентричны.

– Но ведь кто-то должен это делать, – возражал я, кто-то должен продавать игрушки и другие детские товары?

– С этими картинками что-то не так, – шипела Мисс, и в такие минуты я чувствовал, что она способна за одно мгновение уничтожить иллюзии, связанные с работой, которая готовилась в течение двух месяцев. – Нужны просто дети. Поменьше студийной атмосферы! Она превращает их в уродов! А они и без того не так уж хороши. Пусть снимки делают на детской площадке, и не давайте вмешиваться родителям, от них одни проблемы.

Кроме наших постоянных моделей, в агентстве значились еще несколько категорий женщин – целый штат из двух сотен девушек, не востребованных для основных съемок, сто низкооплачиваемых девушек и пятьдесят женщин, которые носили одежду больше двенадцатого размера. Мы также время от времени приглашали на съемки так называемых платиновых моделей, когда возникала необходимость рекламировать товары для пожилых дам.

Всем вышеперечисленным категориям были присвоены твердые наименования: А-моделями назывались невостребованные, Б-моделями – низкооплачиваемые, Д-моделями – носившие одежду больше двенадцатого размера. Использовались все А, Б, Д на съемках, как правило, лишь в тех случаях, когда предполагалось представлять одежду для массового покупателя или тех, кого называли среднестатистическими американцами. Бывали случаи, когда приглашались и модели, страдающие избыточным весом, особенно они бывали востребованы в рекламе товаров для похудания. Совсем редкую группу моделей составляли «ширококостные» или мужеподобные дамочки.

Многие «платиновые» модели выглядели очень даже привлекательно. Они были супермоделями в прошлом, в то время, когда нынешние юные топ-миллионерши еще только появились на свет. Их карьера закончилась очень давно, и теперь они с радостью принимали любое приглашение на съемки. Удивительно, что, несмотря на зрелый возраст, многие из этих женщин сохранили какую-то кукольную молодость, поддерживаемую как дорогостоящими средствами по уходу, так и вниманием поклонников.

Следующий день я снова провел вместе с Роттвейлер, все больше и больше втягиваясь в свою новую роль ее «альтер эго» и эксклюзивного мальчика на побегушках. Хотя поначалу мне не слишком нравилось, со временем я стал находить это забавным. С софы мне было предложено пересесть за мой личный стол «охранника кабинета госпожи Роттвейлер», и с этого момента я начал делать то, что подсказывали мне моя интуиция и способность ориентироваться в ситуации.

ЛЖЕЦ

Воспоминания о первом месяце работы в офисе Роттвейлер все еще очень живы. Я отлично помню, что многое тогда повергало в шок мою непривычную к разного рода неожиданностям наивную душу. За день я успевал повидать столько, сколько не увидел бы в кино и за неделю, – фантастические интриги, заговоры и тайны, достойные детективных сериалов и мыльных опер.

Мисс Роттвейлер – а мы все называли ее просто Мисс, хотя я смутно догадывался, что она замужняя дама и вступила в брак очень давно, скорее всего не в Америке, а еще в Европе, – относилась к тому типу людей с «выдающейся вперед волевой челюстью», о ком обычно пишут в книгах, но кого мне раньше не доводилось встречать. Черты лица, да и весь ее облик, действительно выдавали недюжинные решимость и волю, достойные изображений, которые помещались на носу древних кораблей. Один ее взгляд мог действовать на присутствующих подавляюще.

Подбородок тоже играл далеко не последнюю роль. Впечатление усиливалось из-за пышной груди. Надо заметить, что эта деталь ее внешнего облика привлекала особое внимание. Я склонен предполагать, что эта часть тела Мисс Роттвейлер никогда не удостаивалась ласк, хотя, возможно, я заблуждался и в далеком прошлом мужчине или женщине все-таки доводилось с благоговением притрагиваться к ней. Одно я знал точно – эта роскошная грудь не вскормила ни одного младенца.

Насколько я помню, в одной руке она всегда держала телефонную трубку, в другой – тонкую сигарету «Вирджиния», которая выглядела дисгармонично на фоне массивной внешности Мисс. В наиболее ответственные моменты она наливала все той же свободной рукой с сигаретой немного спиртного, но признаюсь, мне очень редко случалось заметить у нее даже самые легкие признаки опьянения. Я видел, что Хелен потребляет немалое количество крепких напитков, но ни следов опьянения, ни похмелья этот переизбыток не оставлял. Казалось, выпитое полностью преобразовывалось в ее организме в энергетическую подпитку, в некое горючее, позволяющее сохранять непрерывную активность.

Пламя этой активности не угасало ни на минуту, и даже когда Ротти позволяла себе четверть часа вздремнуть в кресле, продолжало тлеть в ее сердце, моментально разгораясь с новой силой при первой же необходимости. Вообще-то в том и заключалась моя работа – будить в ней зверя. Я должен был постоянно помогать ей поддерживать себя в форме, стимулировать готовность к очередным броскам и нападениям.

Возвращаясь, домой, Роттвейлер всегда отключала телефон. Но у меня были ключи от ее дома на Грэмерси-парк, и каждое утро в половине восьмого я приезжал туда, готовил чашку крепкого кофе по-турецки и приносил его ей на подносе вместе с номерами газет и журналов и вареными яйцами. По дороге всегда бросал приветственный взгляд на большое распятие XV века, вероятно, похищенное из какого-нибудь португальского монастыря. Я никогда не верил в религиозность Мисс. Думаю, ей просто доставляло удовольствие смотреть на страдающего голого мужчину.

Первое время я с трепетом замирал перед дверью будуара Роттвейлер. Будуаром, впрочем, это помещение можно было назвать с натяжкой. В нем не было ничего слишком вычурного или дорогого, свидетельствующего об истинном положении, занимаемом его хозяйкой. Однако туалетный столик, покрытый розовой шелковой скатертью, и большие позолоченные куклы, на которых я как-то разглядел нарисованные значки вуду, там имелись. В первое утро я плохо справился со своими обязанностями – кофе был сварен неудачно, и я чувствовал себя еще слишком робко в футболке и джинсах от Калвина Клайна.

Но с той самой минуты началась моя настоящая работа. Какие-то дни для меня оказывались удачными, какие-то – посредственными, а какие-то – просто черными. Я очень беспокоился, но вскоре привык и стал относиться к происходящему с меньшим страхом. Зато первый день запомнил очень хорошо.

Ее неглиже было более вычурным, чем то, что она носила под повседневной одеждой, поскольку мне часто доводилось видеть ее корсет и пояс, брошенные на стуле в комнате, напоминавшие тесную змеиную кожу, но видеть Роттвейлер в ее дневном белье я еще не удосуживался. Носила она исключительно дизайнерские вещи, призванные подчеркивать ее могущество как хозяйки агентства, диктующего женскую мировую моду, и несмотря на то что все эксклюзивные модели одежды создавались на размеры от второго до седьмого, специально для нее дизайнеры с удовольствием готовили индивидуальный экземпляр. Несомненно, они испытывали восторг и удовлетворение от того, что Роттвейлер не отказывалась надевать что-нибудь из их последних коллекций – это служило им своего рода гарантией безопасности.

Дом на Грэмерси-парк представлял собой особняк, декорированный в смешанном стиле Марио Буатты, короля лощеной «ситцевой» простоты, и Мортиши Адаме, комедийной властительницы «черной» готики. Веселенькие элементы отделки странным образом сочетались в нем с мрачными похоронными тонами. Цветочный орнамент во многих местах был покрыт краской или налетом, создающими впечатление загнивания.

Роттвейлер располагала весьма дорогостоящей и изысканной коллекцией предметов искусства: мрачными шедеврами Луизы Невельсон[3] душераздирающими работами Франца Клайна[4], черно-белыми рисунками Эда Рейнгарта[5], творениями Энди Уорхола, напыщенным Филлипом Густоном[6] который смотрелся так, точно был намалеван угольной смесью, умеренно затененным Туомбли[7] и выделяющимся тоскливой гаммой Жаном Дюбюффе[8]. Даже маски из Африки и Океании в доме моей хозяйки выглядели более хмурыми, чем где бы то ни было. Вообще дом производил впечатление неизбывного аскетизма, напоминающего о Великом посте. Единственная вещь выбивалась из общего ряда – ее портрет, написанный Робертом Мэпплефорпом. Лицом она демонстрировала баранье упрямство, что подчеркивалось волевым подбородком. Можно было безошибочно определить даже тип улыбки, настолько точно передавали характерные ее черты яркие сочные краски. Я изучил выражение ее лица до мельчайших деталей, и мне казалось, что, улыбаясь, Ротти всегда с удовольствием вспоминала вкус прохладных устриц.

Чем дольше я находился в ее доме, тем больше на меня воздействовала его мрачная, аскетическая атмосфера. По мере того как я становился своим в особняке, Роттвейлер все больше напоминала мне о всей строгости требований, предъявляемых к исполнению моих обязанностей, и позволяла себе все больше саркастических замечаний в мой адрес. Другие сотрудники агентства предупредили меня, что на момент моего поступления на службу у Роттвейлер было крайне скверное настроение, причина коего заключалась в предательстве, совершенном одной из самых высокооплачиваемых моделей русского происхождения – Юшкой, перешедшей в стан самого опасного конкурента Роттвейлер – Данте Казановы. Мисс скрывала горечь своего поражения от посторонних глаз, называя случившееся то бессовестным похищением, то подлым предательством.

Каждое утро после того, как она поднималась с постели, не столько под бодрящим влиянием кофе, сколько вспомнив о каком-нибудь срочном деле, на нее находили приступы раздражительности, преимущественно вызываемые недовольством от необходимости приступать к «реставрации лица», как она называла процесс накладывания макияжа. Я мог бы сказать, совершенно не преувеличивая, что губы и брови ей приходилось всякий раз рисовать заново, ибо они у нее просто отсутствовали. Пока Мисс занималась «рисованием», я перечислял основные утренние новости и зачитывал курсы валют и акций. Затем она быстро одевалась, и мы вместе спускались по лестнице и садились в ее старый лимузин. Облаченный в неизменную униформу шофер Тито, как всегда подтянутый, с коротко подстриженными крашеными черными волосами, скрывающими его истинный возраст, который колебался от пятидесяти до восьмидесяти, отвозил нас в офис «Мейджор моделз» в Челси. Здание офиса казалось на редкость крепким, хотя и было построено около столетия назад и функционировало в качестве конюшен.

Теперь оно тоже являлось своего рода конюшней – для породистых лошадей модельного бизнеса, отреставрированное и приведенное в надлежащий вид лучшими архитекторами и дизайнерами, жрецами иероглифической культуры современности, так чтобы всем сразу бросалась в глаза степень доходности той сферы, которую здесь обслуживали.

Но утро, о котором я рассказываю, не было похожим на все прочие. Когда я вышел с кухни и посмотрел на распятие, у меня возникло необъяснимое чувство, что лицо страдающего Христа неуловимо изменилось. Мне показалось, он улыбается. Я прошел к будуару Роттвейлер и услышал доносящиеся оттуда гневные выкрики. Поспешив войти, я увидел Мисс Роттвейлер на постели, в ярости разбрасывающую во все стороны подушки и покрывала.

– Я тебя убью! – кричала она воображаемому противнику снова и снова. – Убью… убью!

Я тут же понял, что Ротги все еще под впечатлением какого-то сновидения и плохо понимает, что происходит в реальности. Мне хотелось дождаться момента, когда она сама успокоится, но я боялся, что Мисс в пылу гнева причинит себе какие-нибудь повреждения или получит травму. С другой стороны, я стал невольным свидетелем столь неприглядного зрелища, что по пробуждении она могла бы рассердиться на меня за это и просто уволить раз и навсегда. Пока Роттвейлер воевала с подушками и душила их, я отодвинул занавески на окне и дал доступ в комнату солнечному свету. Несколько раз, по возможности громко, я кашлянул и наконец, окликнул:

– Мисс Роттвейлер! Мисс Роттвейлер!

– Тебе больше не на что рассчитывать в твоей жизни! Не жди добра! Ты покойник, Казанова!

И тут я понял, в чем дело. Она воевала во сне с Данте Казановой, своим заклятым врагом и вечным конкурентом, переманившим у нее лучшую модель. С тем, кого она ненавидела всей душой наяву и во сне. Неудивительно, что Ротти не хотела просыпаться. Она явно получала удовольствие, давая выход своему гневу в этой воображаемой битве. Тем не менее я все еще опасался, что она либо свалится с кровати, либо, не разобравшись, бросится душить меня подушкой, если я дотронусь до нее. И все же, преодолев опасения, я начал трясти ее за плечо.

– Доброе утро, Мисс Роттвейлер! – выкрикнул я самым бодрым голосом.

Она все еще размахивала руками и колотила подушкой по постели.

– Хелен! – рявкнул я и тут же похолодел от ужаса. Мне еще не приходилось обращаться к ней не по регламенту.

В ту же минуту произошло нечто необычайное. Мой оклик подействовал на нее, словно молитва экзорциста на одержимого демоном. Она замерла, дернувшись на постели, и открыла глаза. Ее обычно холодный и жесткий взгляд вдруг смягчился теплой дружеской улыбкой. Но именно эта улыбка напугала меня сильнее всего.

– Доброе утро, Чарли, – произнесла Хелен.

В офисе, месте довольно суетном и шумном, одной из основных моих обязанностей было ограждать Мисс от лишнего беспокойства посредством профессионально освоенных приемов лжи. Вообще ее сотрудники мою должность так и именовали за глаза – «лжец». У лжеца был уютный уголок в офисе, не ограниченный стенами и позволяющий контролировать все открытое пространство. Оттуда были видны кабинки приемщиков заказов, смеющихся, шушукающихся и болтающих по телефону. Оттуда можно было наблюдать за курьерами, с расторопностью гонщиков «Тур де Франс» сортирующими резюме, стопки портфолио и прочие посылки от наших клиентов.

Я сидел на своем месте за невысокой перегородкой за столом из красного дерева воистину президентских размеров, в кресле с массивными подлокотниками. Чтобы проситель мог приблизиться ко мне, я должен был открыть перед ним маленькую калитку в перегородке и позволить подойти к столу. Разумеется, перегородка была чистой бутафорией, зато Мисс отлично рассчитала, что пока церемония будет совершаться, ей хватит времени обдумать, как повести себя с назойливым посетителем, и даже спрятаться от него, если необходимо. Тем более что у подобравшегося ко мне совсем близко просителя на пути оказывалась еще одна преграда – большой кожаный диван, на котором я всем предлагал отдохнуть в ожидании, пока Мисс пригласит их в святую святых.

Хотя лжец имел вид непреклонного стража порядка, мимо которого никто не проскользнет незамеченным, вход в кабинет Роттвейлер был всегда закрыт серой бархатной портьерой. Внутри кабинета освещение было приглушенным – горел обычно только торшер и две гигантские напольные лампы: одна в форме изогнутой турецкой сабли, увенчанной тюрбаном, атрибутами евнухов, охраняющих вход в гарем (уверен, кое-кто в агентстве за моей спиной и меня называл евнухом), и вторая, напоминающая по виду индийский кальян. Роттвейлер не терпела ламп дневного света, будучи убеждена, что они стимулируют рост раковых клеток и способствуют развитию рассеянного склероза, однако держать их в офисе никому не запрещала.

В ящиках ее стола, отделанного в стиле ар деко, было несколько отделений, где хранились бутылка польской картофельной водки, плитка шоколада, куча салфеток, чтобы вытирать свои пальцы и слезы моделей, пистолет «беретта» с пулями девятого калибра, наподобие того, каким пользовался Джеймс Бонд, и прочая мелочь.

– Проекты необходимо выстраивать четко и грамотно, – повторяла она, – но мы должны быть готовы к любым неожиданностям.

Возможно, Ротти полагала, что цитадель красоты в любую минуту может быть атакована враждебными силами, а потому лучше находиться во всеоружии и днем и ночью. Но, по-моему, эти предосторожности были излишними. У всякого нападающего имелся шанс ослепнуть от блеска и великолепия, сосредоточенных в «Мейджор моделз», раньше, чем понадобилось бы сделать выстрел из пистолета.

Портрет Мисс, в ярко-желтых и розовых тонах, написанный Энди Уорхолом в семидесятых, обрамляла специальная защитная рама, подключенная к сигнализации. Все драгоценности, которые Роттвейлер никогда не надевала и даже не вынимала из сейфов, также находились под надежной охраной. Но что интересно, у нее имелся еще один пистолет – позолоченный, работы Бижана, подарок на Рождество от когорты благодарных супермоделей.

У Мисс Роттвейлер было несколько телефонов, и часто она вела переговоры сразу по двум или трем аппаратам. В такие минуты Ротти была наиболее уязвима для настойчивых посетителей. Но добраться до нее им не светило, поскольку никто из них не мог миновать мой пост. К тому же она даже не носила с собой мобильный. Вверила его мне, что давало ей возможность подумать, перед тем как отвечать клиенту. Если случалось, что меня рядом не было, Роттвейлер сопровождал Бен, ее старый приятель и тоже профессиональный помощник. Бен, невысокий хрупкий китаец неопределенного возраста, приобрел известность в мире фэшн-бизнеса под именем Хэнни Беньяна в качестве ведущего скандальных шоу. По слухам, он был внебрачным сыном какого-то тайваньского генерала. Я не сомневался, что с его прошлым связана какая-то тайна, и даже готов был допустить, что она еще более невероятна, чем та, что ему приписывалась.

Бена все считали ближайшим другом Роттвейлер, весьма влиятельным и внушающим легкий трепет, несмотря на его идеально вежливую манеру общения. Все знали, что он глаза и уши Мисс. Все также знали, что его голос имеет решающее значение во многих спорных вопросах. Как консультант он пользовался непререкаемым уважением, но касались его советы не столько проблем моды, сколько взаимоотношений с дизайнерами и издателями журналов.

Роттвейлер никогда не выходила из дома без сопровождения. Она вообще побаивалась оставаться в одиночестве, но ее компаньоны и спутники всегда должны были находиться под ее контролем. Ротти любила повторять, что чувствует себя со мной в безопасности, потому что я громила.

– А с Беном? – спрашивал я ее.

– У него смертоносное оружие – язык, танг фу, так сказать! – острила она.

Бен к тому же знал всех, с кем Хелен когда-либо имела дело, и мог сразу напомнить всю полезную информацию, а осведомленность такого рода представляла для Роттвейлер, постоянно забывающей имена клиентов, огромную ценность. Странно, что Ротти прекрасно помнила, чем они занимались, но только не как их зовут.

Я слышал, как она отзывалась о Донне Каран как, о «той женщине из Нью-Йорка» и об Исааке Мизрахи как о «самом конфетном художнике».

С рутиной – кто есть кто, кто с кем враждует и кто кому чем обязан – я освоился довольно скоро. Например, тех, ради кого Мисс способна была прервать переговоры, или отключить телефон, или чьей просьбе могла пойти навстречу и проявить милосердие к рекомендованному ей лицу, мы именовали собирательным именем Калвин Клайн. Случилось это вот как. Кто-то позвонил и спросил Мисс Роттвейлер. Это был второй день с момента моего поступления на работу в офис. Я по традиции ответил, что хозяйка занята. Тогда абонент вежливо попросил меня:

– Скажите, что звонит Калвин.

Что я и сделал.

Мисс Роттвейлер пришла в ярость.

– Даже если я беседую по телефону с папой римским или нахожусь в сортире, запомни: я всегда должна ответить на звонок Калвина, а Калвин – на мой звонок! Ясно?

Я непроизвольно поморщился при слове «сортир» – возможно, для меня просто была непереносима мысль о Роттвейлер, занятой отправлением естественных нужд. Она это заметила и усмехнулась. Ей нравилось меня шокировать. Ротти не так уж часто использовала ненормативную лексику, но если делала это, то всегда очень демонстративно и открыто. Она любила слово «дерьмо» и, разумеется, гомосексуалистов-мужчин время от времени называла «говномесами».

Мне не случалось наблюдать ее разговор с папой римским, но я знал, что она связана и с теми агентствами, что обслуживали фэшн-индустрию католической церкви.

С тех пор я стал называть «мистер Клайн» всех, кто пользовался исключительным вниманием Роттвейлер, – в число этих счастливчиков входила шестерка самых известных дизайнеров, фотографов и директоров агентств.

Еще одно телефонное правило я освоил только через несколько месяцев. Я должен был осознать его гораздо раньше, в тот самый день, когда впервые увидел смертельную схватку Мисс Роттвейлер с Данте Казановой в «Стране грез». Правило заключалось в том, что Роттвейлер не только никогда не отвечала на звонки мистера Казановы, но и запрещала упоминать при ней о его существовании. Он значился не просто персоной нон грата, он был персоной нон экзиста.

Если бы я попытался рассказать кому-нибудь об этом противостоянии, мне не поверили бы. Вот почему время от времени, снимая трубку, повторяя заученную фразу: «Офис мисс Роттвейлер» и слыша в ответ бодрый голос с итальянским акцентом: «Чао. Это Данте из Милана, могу я поговорить с Хелен?», – я вынужден был мобилизовать все свои способности к вежливой лжи, не потревожив Мисс, чтобы успешно разрешить щекотливую ситуацию.

Данте Казанова был тем, кого Роттвейлер каждое мгновение своей жизни жаждала отправить на тот свет. Мне не часто случалось видеть столь глубокую неприязнь одного человека к другому, настолько мощную, что она не угасала даже во сне. Я испытывал беспокойство в отношении этой ситуации. Но о самом Казанове знал слишком мало. Его агентство было вторым в мире по значимости после агентства Роттвейлер, офисы находились в Лондоне, Нью-Йорке, Париже, Милане и Майами. И он являлся единственным реально опасным конкурентом «Мейджор моделз», позволяющим себе «браконьерствовать» в наших угодьях и переманивать наших моделей.

Казанова выглядел почти как Ален Делон. Ему недоставало только привычки французской звезды напиваться до полусмерти и садиться за руль «феррари». Он постоянно поддерживал идеально ровный загар, носил рубашку, три верхние пуговицы которой всегда расстегнуты, чтобы виднелась толстая золотая цепь на шее.

Казанова любил прихвастнуть: мол, переспал со всеми своими моделями, что было не так уж далеко от истины. Гораздо хуже то, что несколько девушек Мисс Роттвейлер, заведя роман с ним, впоследствии покинули свою хозяйку и перешли в его агентство. Впрочем, случалось и обратное, когда в результате скандалов, имевших место в заведении Казановы, его модели переходили к Мисс. Несмотря на непрекращающееся соперничество, Мисс Роттвейлер никогда не упоминала его имени. Однажды мне поведали об одном весьма важном звонке, на который не ответили вовремя, в результате чего человек, допустивший такую оплошность, тут же лишился своего места. Так что, когда я впервые услышал в трубке голос Казановы, меня охватило смятение: не следовало ли быть поосмотрительнее и обратиться к Мисс с просьбой ответить во избежание дальнейших неприятностей? Набравшись смелости, я заставил себя подняться и пройти в ее кабинет. Она сидела за столом, глядя на огромную пачку счетов.

– Мисс Роттвейлер, – начал я, испытывая неловкость из-за необходимости произнести вслух проклятое имя, – мистер Казанова просит вас…

Выражение ее лица не изменилось. Но, повернувшись в мою сторону, она с минуту внимательно рассматривала меня и затем едва заметно улыбнулась, такой странной коварной улыбкой, какую мне еще не приходилось видеть. Взяв вазу, стоящую на столе, она спокойно спросила:

– И долго здесь тухнет этот букет?

Я смутился еще сильнее, но не успел и рта раскрыть.

– Выброси его.

– Как мне быть с мистером Казановой?

– Выброси это сейчас же! – закричала она. – Выброси немедленно! – Она махнула рукой, прогоняя меня прочь. – Я хочу тюльпаны! Много белых тюльпанов!

Я выскочил за дверь, держа в руках вазу, полную самых свежих маков.

– Простите, мистер Казанова, – заговорил я, взяв трубку, – но Мисс Роттвейлер сейчас нет на месте. Могу я передать ей ваше сообщение?

– Да, скажите, что я хочу поговорить с ней о Сьюзан.

Сьюзан Тоссейн – супермодель нашего агентства и одна из самых лучших моделей в мире. Я знал еще только одну девушку, пользующуюся не меньшим успехом, как Сьюзан, – это Кара Мерксон. Кара являла собой воплощение аполлонического совершенства в современном понимании красоты – безупречное тело, безупречная кожа, остававшаяся идеальной даже без макияжа. Девушка с прекрасными манерами, йог и медиум, некурящая. Сьюзан была ее дионисийской противоположностью – вытравленные краской волосы, сплошной грим на лице, неумеренное пристрастие к спиртному и ночным клубам. В свете недавних событий этот звонок Казановы не сулил ничего хорошего. Как минимум он был предвестником неприятностей, а возможно, и очень серьезных проблем.

Я уже был достаточно наслышан о скандальном переходе Юшки, одной из топ-моделей «Мейджор моделз», в агентство Казановы, так сильно подействовавшем на Роттвейлер. Мисс разгневалась настолько, что готова была уничтожить изменницу. Возможно, во сне она с не меньшим азартом жаждала прикончить Юшку, чем самого виновника происшествия Казанову. Я не спешил передать Роттвейлер сообщение о Сьюзан, подождав, пока у Мисс улучшится настроение. Мне не хотелось снова соваться к ней с такой болезненной темой в неподходящий момент.

Хотя я слишком мало еще был знаком с моей хозяйкой, но заметил, что стал чувствителен к ее настроениям, и знал интуитивно, когда и с чем к ней следует обращаться. Чутье подсказывало мне, от чего надо воздержаться, чтобы не спровоцировать очередную вспышку ее недовольства.

Дело в том, что Роттвейлер не страдала ни противоречиями, ни раздвоением личности, просто в ее теле обитало несколько личностей, вполне согласованно действующих и взаимосвязанных. Можно сказать, целый хорпичностей – бас, тенор, альт, контральто, сопрано и меццо-сопрано, но все они работали в унисон. Ее способность очаровывать пугала. Она могла соблазнить кого угодно, не брезгуя даже вульгарной откровенной лестью.

Особое значение для Роттвейлер имел зрительный контакт с жертвой. Принцип ее действий заключался в том, чтобы подобраться поближе. Так близко, чтобы схватить жертву за запястье, а еще лучше за оба запястья, чувствовать ее пульс и, заглянув ей в глаза, говорить вещи, перед которыми мало кто способен устоять. Например, убеждать в том, что она самая красивая, самая блистательная, самая умная, самая сексуально привлекательная для представителей обоих полов и вообще для всех людей, которые когда-либо жили на Земле. Но это лишь техническая сторона обольщения. Нередко, чтобы усилить воздействие, Роттвейлер заговаривала о таланте жертвы, о ее выдающихся способностях и экстраординарности личности. Как бы глупо это ни выглядело со стороны, такое поведение всегда оказывалось беспроигрышным. Гениальность! Ну, кто устоит перед человеком, который убеждает вас в вашей гениальности? Божественная красота! Потрясающий стиль! Неудивительно, что она не смущалась даже самой чудовищной лести, если ставила целью завлечь кого-либо в свои сети.

Я пытался научиться у нее этим трюкам, но, увы… Способности Ротти – дар Божий, сверхъестественный и недоступный больше никому. Уж мне точно. Стыд, или скромность, или и то и другое всегда мешали мне вести себя подобным образом. Вообще-то ничего постыдного в ее действиях не было, но для меня бессовестная лесть– табу, которое я нарушить не смог. Роттвейлер же являлась своего рода гуру в области обольщения. Она владела йогой соблазнения, умела заставить чужое эго испытывать оргазм и полностью терять бдительность.

Я становился свидетелем этого ритуала по нескольку раз на дню во время ее общения с моделями. Девушка приходила к ней, терзаемая ревностью и завистью к подруге, получившей больший гонорар или более выгодный контракт, и собиралась предъявить претензии, но через полчаса уходила сияющей от удовольствия, загипнотизированной Роттвейлер и готовой работать сколько угодно.

– Милая, не бери в голову, тебе совершенно не подходит эта работа, она тебя недостойна. Тебе нужно нечто более оригинальное и дорогое, а не эта чепуха. Ты слишком хороша для нее, ты самая красивая девушка из всех, каких я встречала… – Роттвейлер заглядывала ей в глаза и больше не отворачивалась. – Есть деньги, которыми надо брезговать, и слава, которая слишком мелка для таких, как ты. Надо помнить о том, что ты стоишь гораздо больше. Твоя красота завораживает…

– Тебе не следует даже думать об этом. Твоя звезда будет сиять гораздо ярче в свое время.

– Знаешь, когда я смотрю на тебя, чувствую то же, что ощущала, увидев блистательную Рене Руссо.

– Я знаю, как сильно ты хочешь работать, но я берегу твою красоту для более выгодных предложений. Погоди немного, дай мне шанс сделать для тебя гораздо больше, чем этот ничтожный контракт. Индустрия моды подчиняется своим магическим законам, и в ней выигрывает тот, кто ценит себя по достоинству.

Покидая ее кабинет, эти дурочки думали только то, что она закладывала в их умишки. Ротти действительно знала толк в красоте и могла достучаться до сердца любой самолюбивой красотки или лощеного избалованного мальчишки. Если с другими людьми все происходило по известной схеме – они сами становились жертвами красивых девушек и мужчин, перед которыми не могли устоять, то Роттвейлер владела уникальным даром манипулировать носителями красоты в целях своей выгоды. Она знала, что держать человека в подчинении можно, лишь постоянно подпитывая его тщеславие и самолюбие – наиболее уязвимые стороны эго. Самые амбициозные модели становились в ее руках послушными марионетками, поскольку привыкали к лести как к наркотику.

У нее сложилось стойкое убеждение, что между внешностью человека и его самооценкой есть прямая зависимость. Эту зависимость она именовала «законом физики красоты». И закон этот заключался в том, что чем красивее человек, тем сильнее у него страх утратить привлекательность. Хитрость крылась в том, чтобы непрерывно поддерживать в нем гордыню и страх одновременно. Для каждой топ-модели у Ротти была заготовлена «корона» в виде посулов и обещаний, и каждой из них она внушала постоянный страх этой «короны» лишиться. Хелен беззастенчиво тасовала красивых девушек, как колоду карт во время игры в бридж, и никогда не проигрывала.

Но мне Роттвейлер ни разу не польстила – не было необходимости стимулировать мое эго и контролировать его. Единственный комплимент, который я от нее слышал, был обычной дежурной похвалой и ничем больше. Но эта похвала оказывалась тем не менее очень приятной, поскольку звучала как искреннее одобрение моей работы: «Ты точно такой же, как я».

В действительности я вовсе не походил на Мисс, скорее, являлся ее противоположностью. Но я полагаю, что смысл этих слов означал, что Ротти полностью удовлетворяет то, как я справляюсь с порученными мне обязанностями. Благодаря интуиции я всегда мог представить, чего она хочет от меня. Но нельзя сказать, что я восхищался ею или считал ее правой во всем. Иногда чувствовал, что не согласен абсолютно. Вообще же мне порой виделось, что я и она – две стороны монеты: мы не могли совпасть, но не могли и разлучиться. Это было забавно, но лишь до той минуты, пока монета подброшена в воздух и обе стороны равноправны.

ВОЕННЫЕ ИГРЫ

Мне нравились девушки, да. Но раньше эта маленькая слабость не приводила к неприятностям. Теперь же, очутившись в мире красоты и женственности, я попал в довольно сложное положение. Поначалу все вокруг вызывало любопытство. Я и не подозревал, насколько сильно эта перемена в карьере заставит измениться меня самого. А между тем в прямом смысле слова я впал в наркотическую зависимость от присутствия рядом красивых женщин и избавиться от этого наваждения самостоятельно уже был не в силах.

Я узнал о женщинах столько, сколько не знает ни один мужчина. Но в этом крылось что-то глубоко трагическое. Я впервые в жизни стал свидетелем того, как женщины, которых я находил неотразимо привлекательными, блестящими, восхитительными, позволяли унижать себя. Меня поразило до глубины души стремление многих красавиц быть объектом пренебрежения и даже презрительного отношения, вместо того чтобы добиваться психологического равенства. Нередко девушки, на которых разинув рты, оглядывались на улице прохожие и которые вызывали восторг и благоговение публики на подиуме, становились послушными и забитыми животными, преданными мужчине, не ценящему их, равнодушному к ним или даже просто третирующему их, весьма бесцеремонно. Парадоксально, но самым успешным моделям действительно больше всего нравились хамы, грубияны, развязные и самоуверенные распутники, дебоширы и циники.

Фактически то, что Роттвейлер объявила длительную и бесполезную войну плейбою с не вызывающим доверия именем Казанова, и помогло мне достичь успеха в моей работе. Я стал своего рода защитником Красоты, оберегающим ее от вульгарных покушений, попыток ущемлять ее независимость или коварно играть на чрезмерной доверчивости. Казанова для меня стал прообразом и примером всех этих бесконечных негодяев, паразитирующих на женских слабостях, так что в моем лице Роттвейлер очень быстро получила самого надежного союзника.

Данте Казанова был идеальным представителем того типа мужчин, которые умеют манипулировать женщинами. Его возраст не поддавался точной идентификации. Он выглядел на сорок, но ему могло быть и пятьдесят, а может быть, и шестьдесят. Он гордился своим итальянским происхождением, уверяя всех, что в его жилах течет кровь старинного знатного рода.

Фамилию Казанова он носил безо всякого стеснения и даже гордился ею, без малейшего намека на иронию, точно так же, как гордился массивной золотой цепью с крестом на шее. По сведениям Роттвейлер, его настоящее имя было Кастратаро, но оно казалось ему настолько неблагозвучным и неподходящим для взрослого мужчины, что он заменил его псевдонимом. Казанова не был самым преуспевающим членом своего семейства, хотя и достиг известности раньше прочих. Его клан процветал. Он нередко упоминал, что его семья приобрела особое влияние в период Второй мировой войны, и скорее всего это было недалеко от истины – некоторые мафиозные группировки в то время активно сотрудничали с оккупантами. Поговаривали, что в пятидесятые годы XX века его отец и дядя угодили в тюрьму за попытку продать Ватикану краденые картины.

Данте начал карьеру фотографа в семидесятые и добился успеха, но не это сыграло решающую роль в его дальнейшей судьбе. Ему помогли, прежде всего, знакомства с мэтрами фотографии, дизайна и владельцами известных торговых марок – то самое поколение, которое жило ради секса, наркотиков и рок-н-ролла. Благодаря семейным деньгам, полученным, как он заявлял, от торговли оливковым маслом, Казанова приобрел небольшое, но преуспевающее агентство в Милане в конце семидесятых. О моделях его агентства ходила шутка, будто они все сплошь само целомудрие. Естественно, все было иначе – Данте соблазнял женщин, чтобы удержать их при себе и заставить работать, и подкреплял эту тактику тем, что один лишь раз поначалу выплачивал им солидный гонорар, а дальше кормил обещаниями хороших заработков в недалеком будущем.

Его первый конфликт с Роттвейлер относился как раз к тому времени, когда он попытался переманить двух ее лучших моделей. Но обе пришли к Мисс и рассказали ей подробности разговора с Казановой. Роттвейлер была признательна им за честное поведение и пообещала, что вознаградит за преданность. Но затем добавила, что, если они все же полагают, что уход к Казанове сулит им большую выгоду, она ни в коем случае не станет препятствовать их решению, хотя ей и будет грустно потерять своих моделей, потому что она очень дорожит ими и готова сделать для них все, что в ее силах.

Затем Ротти немного потянула время и наконец сообщила им «по секрету», что все-таки должна предупредить: они очень рискуют многое потерять, поскольку Казанова – новичок в мире моды, его агентство еще не завоевало достаточно серьезную репутацию и нельзя исключать вариант, что он вообще вскоре сойдет со сцены и прекратит свою деятельность.

Одна из девушек, по имени Эмма, взвесив все «за» и «против», все же решила остаться с Роттвейлер и проработала с ней еще более пяти лет. Мисс познакомила Эмму с известным голливудским продюсером, она снялась в одном фильме, затем в другом, удачно вышла замуж и вполне счастливо завершила карьеру в модельном бизнесе. Другая девушка, Софи, перешла к Казанове. Вероятно, по его совету она увеличила грудь и какое-то время еще работала моделью. Но длилось это недолго, вскоре она ушла и стала модным фотографом, но никогда больше не сотрудничала с агентством Казановы.

Модели, которые соблазнялись посулами Казановы, как правило, не достигали значительного успеха и не удостаивались хороших гонораров. Его личный интерес к ним быстро угасал, поскольку он постоянно был занят поиском новых «талантов», помоложе и посвежее.

Он стремился максимально выжать выгоду из наиболее известных моделей, пока они еще юны. Если выбирал девушку, то прилагал все силы, чтобы за короткое время превратить ее в супермодель, но предпочитал работать преимущественно с несовершеннолетними особами.

Роттвейлер же была противницей привлечения в модельный бизнес девушек школьного возраста, и никакие доводы не могли переубедить ее. С точки зрения Ротги, пристрастие Казановы к тинейджерам имело две причины, одинаково ей отвратительные. Первая заключалась в маниакальном хобби развращать невинность, вторая в том, что несовершеннолетними и незрелыми личностями манипулировать гораздо легче, чем взрослыми.

Один из клиентов агентства даже говорил мне, что как-то Роттвейлер, дававшая интервью на телевидении, недвусмысленно назвала Казанову педофилом. Казанова не на шутку перепугался, узнав об этом, и адвокату стоило немалых усилий уверить его в том, что никакой опасности это заявление не представляет, а наоборот, может послужить неплохой рекламой. Иногда все же Роттвейлер соглашалась принять на работу девушку, по возрасту чуть более молодую, чем положено, но всегда повторяла, что делает это ради того, чтобы оградить ее от домогательств «всяких козлов».

В некотором смысле Казанова – легендарная фигура. Где бы он ни появлялся, за ним всегда следовала толпа поклонников и любопытных. А путешествовать он любил с размахом и помпой, поддерживая имидж капризного и непредсказуемого плейбоя. Лучшим другом Казановы был человек по имени Гаэтано Рубини. В пределах офиса его называли Гари Рубин, и, похоже, это его настоящее имя. Он претендовал на аристократическое происхождение и заявлял о себе как, о графе Рубини, однако многие за глаза называли его «выскочкой» или ехидно замечали, что он из тех графов, которым никогда не следует давать взаймы. Последнее было не огульным обвинением, а следствием нескольких скандальных историй с участием Рубини, когда он и, правда, проявил себя как недобросовестный должник.

Казанову, как правило, повсюду сопровождали «гарем» его моделей, дорогие спортивные машины, огромные яхты, частные вертолеты, море вина и изысканных сигар, произведения искусства, свидетельствующие о дурном вкусе их владельца, а также неуемное тщеславие, вульгарность и претенциозность, побивающие все мыслимые рекорды.

Некоторые периодически поговаривали о тайных криминальных связях Казановы, но скорее всего это преувеличение, результат сплетен и домыслов, которые подпитывались безобразными скандалами, сопутствующими ему на всех этапах его карьеры. Казанова и его дружки, безусловно, были нечисты на руку и весьма скользки, но вряд ли замешаны в серьезных преступлениях. Девушек они развращали не столько как сутенеры, сколько просто из интереса и скуки. И как бы ни кичились своим вызывающим поведением, на мафиози они не тянули. Самое большее, на что хватало их воображения, – дурить голову молодым девчонкам, используя их доверчивость и невежество в собственных корыстных целях.

За несколько лет существования сквозь двери модельных агентств проходило несчетное множество девушек и заказчиков.

Среди тех, кто время от времени появлялся в агентстве Роттвейлер снова и снова, была Минни, симпатичная темнокожая лесбиянка лет сорока, которая поведала мне однажды историю о том, как Казанова пытался переманить ее к себе.

– Он обещал мне солнце, луну и звезды, – говорила она, – бонус, огромные комиссионные, предлагал стать его любовницей, представляете?

Я представлял.

– Ротти, – она обычно называла Мисс этим уменьшительно-ласкательным именем, – просто монстр. Но она хотя бы неопасный монстр. Только внешне страшная, а на самом деле добрый человек, а этот жеребец, – говоря о Казанове, она использовала гораздо более хлесткое словечко из афроамериканского жаргона, – настоящая змея подколодная. Ротти сразу предупредила меня об этом, и я не жалею, что рассказала ей правду, а не стала лгать.

Роттвейлер – неопасный монстр? Да, пожалуй, с этим можно согласиться. Нечто вроде Годзиллы, которая пыталась разрушить Токио, а закончила тем, что спасла человечество.

О соперничестве Роттвейлер и Казановы знали все, но обсуждать эту тему было не принято. Но мне повезло особо – в модельную войну я вступил по необходимости, вынуждавшей меня отвечать на телефонные звонки.

– Скажите, что я хочу поговорить о Сьюзан.

Эти слова прогремели в моей голове подобно выстрелам. Что мне лучше сделать? Я знал, вражда зашла так далеко, что передать сообщение напрямую опасно: неизвестно, какая еще болезненная реакция последует со стороны Роттвейлер. А вдруг это известие спровоцирует у нее нервный срыв?

В конце концов, я решил посоветоваться с Романом, любимцем Роттвейлер, достаточно честным и порядочным сотрудником нашего агентства.

Роман, которого на самом деле звали Джонни Романо, был серым кардиналом модельного бизнеса. Он переметнулся на сторону Роттвейлер, расставшись с Казановой десять лет назад. Работая с ней, добился положения одного из самых влиятельных людей в фэшн-индустрии. Он слыл авторитетом для фотографов, клиентов агентства, моделей и всех, кто обращался к Роттвейлер за помощью или советом.

Роман не получил высшего образования, но имел целый ряд серьезных преимуществ, выделяющих его среди конкурентов. Итальянец сорока лет, приятной наружности, смуглолицый с проседью, его детство прошло в Нью-Йорке, и он отлично знал специфику жизни в столице. Роман служил и на флоте и в авиации, был геем, но предпочитал скрывать это. Я узнал, только когда он однажды проговорился: «Мой бывший бойфренд…» По нему сходило с ума немало красивых девушек, хотя большинство из них понимали, что у них нет ни малейшего шанса на взаимность с его стороны. А может быть, его недосягаемость еще больше распаляла? Девушки, которые не добивались ответа на свои чувства, рано или поздно начинали относиться к Роману как к старшему брату и любить его совершенно бескорыстно. Он был весьма мужественным человеком и прекрасно разбирался в мужских вопросах, но также мог и утешить женщину и понять ее проблемы.

Поначалу, наблюдая за его отношениями с моделями, я думал, что Роман – топ-менеджер по заявкам клиентов. Но его работа заключалась в ином. Он был лучшим другом Северина Кагана, наиболее влиятельного фотографа в модельном бизнесе и самого талантливого и добросовестного профессионала. Роман пользовался этой дружбой, чтобы заполучить для Роттвейлер лучших моделей, обещая им устроить фотосессию с Северином, и чаще всего не обманывал.

Мы были знакомы с Романом всего несколько недель, но он мне нравился, и думаю, ко мне он тоже относился с симпатией. Я как раз только-только закончил разговор с Казановой и решил обратиться к Роману, сидящему за соседним столом. Он знал Сьюзан еще с тех пор, когда она только появилась в агентстве, будучи в возрасте тинейджера.

Роман что-то объяснял клиенту по телефону, и я ждал, пока он освободится.

– Она не снимается в рекламе белья. Нет, никогда и ни у кого. Возможно, вы что-то недопоняли. Послушайте, это ошибка, вы заблуждаетесь. Вам следовало сразу уточнить информацию, я бы вам ответил, что на эту работу она никогда не согласится. Могу вам предложить Тельму, у нее телосложение не хуже. Я пришлю ее портфолио прямо сейчас. – Роман положил трубку, покачав головой: – Чертов идиот! Я бы его отправил в психушку.

Поскольку я даже не улыбнулся шутке, он тут же заподозрил неладное.

– Что случилось?

– Что-нибудь слышно о Сьюзан?

– Сьюзан?

– Да, Сьюзан Тоссейн.

– Ах, вот в чем дело… Я думал, ты о Сьюзан Сон– тэг. – Он рассмеялся весьма сдержанно, тем приятным смехом, который свойствен только ему и никому больше. – А что такое?

– Звонил… Казанова. Я решил, что звонок важный, и пошел к Роттвейлер. Но она отказалась говорить с ним. Тогда он сказал, что хочет побеседовать с ней о Сьюзан.

– О! – Его глаза расширились от изумления. – Пойдем, покурим.

Я не курил, но вышел с ним на черную лестницу. Он зажег сигарету и прислонился к стене спиной, разглядывая потолок.

– Сьюзан была в отпуске несколько недель. Роттвейлер сама уговорила ее временно не работать. Но имей в виду: только ты, я и Роттвейлер об этом знаем. – Я довольно долго молчал, и он добавил, видимо, на всякий случай: – Ну, я имею в виду, что не следует об этом распространяться, никому, хорошо?

– Полагаю, Казанова об этом тоже знает, – возразил я.

– О да.

– Почему?

– Он знает обо всем, что с ней происходит. Она болтает с ним почти каждый день.

– Так что же, он хочет что-то выяснить по поводу ее отпуска?

– Он до сих пор позволяет себе похлопывать Сьюзан по заднице, посылать подарки.

– А зачем он звонил Роттвейлер?

– Он ей не звонил. Он ведь говорил с тобой? Заметь, дорогой мой.

– Но я же ничего о ней не знаю.

Роман рассмеялся так, словно не поверил ни единому моему слову.

– Возможно, и не знаешь чего-то, хотя я в этом сомневаюсь, но все полагают, что ты знаешь все, и в этом тебе будет трудно их разубедить. Понимаешь, как бы то ни было, Данте осведомлен о том, что Ротти приняла на работу необычного парня – громадного и весьма странного, так что теперь он будет пытаться прощупать тебя на предмет того, чем можно прельстить – деньгами, обещаниями помощи или покровительства…

– Но я ведь всего лишь помощник!

– Мир тесен, друг мой. Все знают все обо всех. Не то чтобы он шпионит или специально собирает информацию, но новости расползаются быстро в нашем мире. Когда ты пойдешь обратно и будешь садиться за стол, оглянись вокруг. Чем все заняты? Они разговаривают по телефону. – Роман засмеялся и добавил немного манерным женственным тоном: – «Бог мой, Мардж, видела бы ты нового цепного пса Ротти – семь футов ростом!» – Он почти безупречно изобразил обычный стиль поведения некоторых женщин в офисе. – «Ты шутишь? Может, он еще и железный?» – «Да-да, он очень хорош!»

Тут уж я не выдержал и расхохотался.

– Поверь мне, все знают в этом «семейном» бизнесе.

– Так со Сьюзан все в порядке?

Роман улыбнулся:

– Ну, это кому как. – Он помолчал немного и затем продолжил: – Возможно, тебе бы показалось, что Сьюзан вообще ни в каком отдыхе не нуждается.

– Ты имеешь в виду, у нее нет проблем?

– Проблем у нее больше чем достаточно, как у всех нас. Но это не значит, что она вынуждена проводить довольно долгое время в клинике реабилитации для алкоголиков и наркоманов.

Мы оба рассмеялись.

– Я не вижу ничего серьезного в словах «отдых» и «реабилитация», когда речь идет о модельном бизнесе. Здесь люди не напрягаются настолько, чтобы потерять здоровье или квалификацию. Да и есть ли у них вообще какая-то квалификация? А если нет, то что они могут потерять? Хотел бы я думать, что я квалифицированный специалист.

Я не сразу нашелся что ответить.

– Не волнуйся, не бери в голову. К тебе это не относится, я просто разглагольствую в свое удовольствие. Могу сообщить только одно: Сьюзан – это кремень, а не женщина, она прекрасно знает, что надо делать. И нашла прекрасный предлог на время снять с себя ответственность – удалилась отдохнуть. Отпуск для модели не означает конец карьеры, она может вернуться, если хочет. И часто добивается даже большего успеха, чем ранее.

Роман достал еще одну сигарету и прикурил ее от предыдущей.

– Она отлично владеет техникой поведения в бизнесе и хорошо знает, кто станет больше всего сожалеть о ее отсутствии. Я не имею в виду, что все это проделано ради того, чтобы заставить Данте добиваться ее возвращения, но, возможно, все это тонко рассчитано ею с Роттвейлер или с Данте вместе.

Я так растерялся, что если бы курил, попросил бы у него сигарету.

– Хочешь сказать, Казанова мог сам настаивать на том, чтобы Сьюзан вернулась к Роттвейлер? Они сговорились?

– Не все так просто, – Роман выпустил клуб дыма, – она до сих пор любит его. Или по крайней мере думает, что любит. Хотя и говорит, что ненавидит. Проверить, так ли это, невозможно. Я думаю, все гораздо сложнее. Никто ее не использовал, она сама знала, что ей нужно, и добивалась этого. Звучит немного странно, но подумай сам: если он такой уж подлец и так скверно с ней обошелся, почему она до сих пор с ним общается? Сьюзан не стала бы унижаться просто так, можешь не сомневаться. Поэтому не заморачивайся по поводу Сьюзан Тоссейн.

– Похоже, ты единственный, кто отверг ее любовь? – спросил я.

– Очень может быть. А ты склонен сострадать подобным «несчастным» женщинам?

Я закашлялся от густого сигаретного дыма, а Роман улыбнулся.

– Перезвони ему и поймешь, чего он хочет, – посоветовал он. – Казанова не дурак и знает, что Ротти с ним говорить не станет, так что рассчитывал он на тебя. Представься ему, может, у него есть для тебя любопытное предложение.

– Я ничего не знаю.

– Зато я знаю, – перебил меня Роман, – и ты в этом убедишься, но только после того, как позвонишь ему.

Мы спустились по лестнице, Роман пожал мне руку.

– Ты когда-нибудь видел такое лицо? – Он ткнул в портрет в золотой рамке, висевший прямо перед нами у двери, – портрет утонченной брюнетки.

– Она великолепна, – согласился я. – Кто это?

– Увы, – отозвался он, – это Дамита. Она могла стать звездой первой величины.

– Она работала в «Мейджор»?

– Начинала, но потом ушла к Казанове.

– И где она теперь?

– На небесах, надо полагать. А может, и в аду. Каждый решает, как ему больше нравится.

Я отыскал номер Казановы в памяти телефона и переписал его в блокнот. Роттвейлер не подавала признаков заинтересованности в случившемся. Два дня спустя она вызвала меня в конце работы и заявила:

– Завтра утром отправишься в аэропорт встретит Сьюзан.

СЬЮЗАН ТОССЕЙН

До того как я стал работать в агентстве, я никогда не читал модные журналы. Если брал их в руки, то лишь ожидая очереди у кабинета врача, и то потому, что у меня не было выбора – либо популярные спортивные издания, либо «Вог». Я предпочитал «Вог», потому что его можно было пролистывать абсолютно бездумно в силу моего невежества. Никакой информации о мире моделей у меня не было. Скорее меня интересовали модели «Плейбоя». Их роскошные груди и чувственные лица впечатляли куда больше, но в то же время они не были так вульгарны, как силиконовые титьки и безобразно раскрашенные лица порномоделей.

Но, даже не зная ничего о фэшн-бизнесе, я слышал мельком имя Сьюзан Тоссейн. Она принадлежала к тому типу женщин, которых нельзя не заметить. В мире гламура у нее было лицо, которое притягивает к себе постоянное внимание и ради которого хочется обернуться, чтобы посмотреть на него еще раз. Ее фотографии можно было найти во всех изданиях. В газетах публиковали снимки какой-то вечеринки на дорогой яхте в Средиземном море, в спортивных журналах она рекламировала бейсболки и куртки, в элитных каталогах представляла новые духи, джинсы и автомобили. Сьюзан Тоссейн была символом мира роскоши, неотъемлемой его частью, так же как дым сигар является неотъемлемой частью атмосферы дорогих клубов.

Меня будоражила мысль о встрече с ней. Я не мог думать ни о чем, кроме случайно полученной от Романа информации о ее длительном отпуске, и до сих пор находился под впечатлением нашего разговора. Сколько фотосессий нужно было высидеть и выстоять, сколько миль пролететь, сколько раз поменять цвет волос, сколько выпить и выкурить, чтобы заслужить такой длительный отпуск без последствий для карьеры? Она заслужила отдых. Тот, кто счел, что ей больше пойдет на пользу провести некоторое время в хорошей клинике, нежели на курорте с вечными пьянками и бессонными ночами, приводящими к еще большему переутомлению, был очень предусмотрителен. Она пробыла в Миннесоте все отпущенное ей время и едва-едва дождалась часа, когда снова получила возможность вернуться в Нью-Йорк, к работе и к привычным интригам, разумеется.

В мои обязанности входило только встретить ее самолет, поприветствовать и помочь добраться до места назначения. Так что вскоре я уже стоял у выхода с букетом желтых роз в ожидании чуда. Сьюзан вышла первой, закутанная в белые меха, настолько умопомрачительные, что они слепили глаза не только мне, но и всем окружающим. Она подошла ко мне.

– Вы, наверное, Чарлз. Господи, какой вы огромный!

Я полюбил ее с первого взгляда.

– О Боже! Те самые техасские розы! Хелен просто очаровательна!

Сьюзан пришла в искренний восторг, и я с удовольствием наблюдал за ней.

Она сбросила мех и накинула мне его на плечи.

– Дайте посмотрю, как вы в нем выглядите. Потрясающе. Поцелуйте меня.

Я прикоснулся губами к ее покрытой тонким слоем румян щеке.

– Полагаю, вы мой новый сопровождающий, ну так пора сваливать из этого паршивого места поскорее.

Она произнесла последнюю фразу с непередаваемой манерностью, но было в ее речи и еще что-то, едва уловимое. Позднее я понял – она говорила с чуть заметным провинциальным акцентом. Он никогда не звучал слишком отчетливо, но в драматические моменты вдруг проскальзывал внезапно и так же внезапно исчезал.

Сьюзан выглядела неотразимо. В розовом костюме от Шанель, с сумочкой от Биркин из голубой крокодиловой кожи, она скорее могла сойти за особу королевских кровей, чем за модель. Я спросил, где ее багаж.

– О, забудьте, я ничего не сдаю в багаж, они же постоянно все теряют, а потом предлагают мизерную страховку.

Сьюзан достала сигарету, но к нам тут же подошел служащий аэропорта с просьбой не курить в зале.

– Ненавижу сотрудников аэрокомпаний! Хелен следовало прислать свой самолет. Не могу поверить, что ей сложно это сделать. И потом, сэкономили бы деньги. Не представляете, какая мука лететь с бизнесменами, которые то и дело спрашивают тебя: «Вы Синди Кроуфорд?»

Она прижала руку к груди и скривила губы. Но я подумал, что в ней действительно есть что-то от Синди Кроуфорд.

– Мужчины почти не разбираются в моделях.

– О да, наверное, не считают нужным тратить на это свое время, – фыркнула она в ответ. – Они полагают, что их интеллект выше.

В то время Сьюзан была не просто топ-моделью, а суперсупермоделью. Возможно, не столь богатая, как Кроуфорд, зато более гламурная. Ей не удалось заработать слишком много именно по этой причине – никто в мире не поверил бы, что Сьюзан способна пить отстой вроде «пепси», и потому немалое количество хорошо оплачиваемых контрактов на рекламу массовой продукции проходило мимо нее. Она не годилась на роль «обычной девчонки» и не опускалась до рекламы нижнего белья. Несмотря на прекрасную фигуру, сексапильность и красивую, отнюдь не маленькую грудь, ее внешний облик не вписывался в легенду для массового покупателя. Зато если речь шла о высокохудожественной съемке, о медленной прогулке по подиуму, ей не было равных. Каждое движение дышало жизнью, не было ни заученным, ни вымученным.

Ее появление могло помочь продаже любого товара. Ее аура словно пропитывала одежду, которую Сьюзан рекламировала, духи, которыми она пользовалась, делала ярче губную помаду, изящнее обувь и солнцезащитные очки. Все, к чему она прикасалась, впоследствии продавалось с огромным успехом. Вообще-то Сьюзан легко могла торговать и мягкой мебелью, на которой оставались бы отпечатки ее тела. Но при всем том нельзя было сказать, что покоряла именно ее красота – покорял ее всепобеждающий гламур. Фэшн сам по себе являлся не чем-то объективным, а был всего лишь эфемерным отношением, и она воплощала это отношение, она была его символом.

– Я слышал, там, где вы отдыхали, очень красиво, – заметил я, когда машина тронулась с места.

– Красиво? Ну да, похоже, на тюрьму с дизайном Ральфа Лорена.

– Нет, я имел в виду местность… природу…

– Честно говоря, я там по окрестностям не гуляла. Сидела в основном в холле и курила, после того как мне запретили курить в номере. Природа, может, и приятное место отдыха, но когда я слишком долго нахожусь в глуши, сама превращаюсь в растение.

У Сьюзан был талант актрисы немого кино, и хотя она обладала чарующим голосом, ее жесты имели выразительный сценический характер. Однако в кино она никогда не стремилась попасть. Ее манера держаться свидетельствовала о чувстве достоинства и сознании своей индивидуальности.

Думаю, она потому так пренебрежительно относилась к кино, что чувствовала себя прирожденной моделью. Мир моды был для нее настоящей театральной сценой. Она действительно хотела быть моделью. И едва ли не единственная знала имена всех выдающихся моделей прошлого. У нее были автографы Сьюзи Паркер и Твигги. Она хранила их в записной книжке. Она была влюблена в этот бизнес, в это занятие еще с тех пор, как восьмилетней девочкой снялась в рекламе Барби. У нее никогда не возникало сомнений в правильности избранного пути.

У Сьюзан от природы были изумрудно-зеленые лучистые глаза, настолько уникальные, что сымитировать их не под силу никаким линзам. А черты ее лица поражали своей чистотой, не нуждавшейся в пластике и коррекции. Тем не менее она отличалась той редкой для моделей способностью, которая позволяла ей, изменяя элементы макияжа, неуловимо изменять само лицо, придавая ему самые разнообразные эмоциональные выражения– суровость, нежность, кокетство, коварство… Ей шел любой цвет волос. С одинаковым успехом Сьюзан могла быть и брюнеткой, и платиновой блондинкой, и огненно-рыжей. Хотя ее натуральный цвет был, что называется, самый обычный, мышиный, вряд ли кто-нибудь помнил о нем и даже догадывался о его невзрачности.

В отличие от большинства девушек ее профессии Сьюзан никогда не появлялась без макияжа, ни при каких обстоятельствах. Она не пыталась поднять мятеж против законов фэшн-мира, не стремилась в свободное время носить потертые джинсы и футболки, как другие модели. Всегда ходила только в дизайнерской одежде, носила платья и костюмы и покупала вещи, о которых другие модели понятия не имели. На любых показах Сьюзан появлялась во всеоружии. Можно было не надеяться, что она выйдет к журналистам в домашних тапочках или простенькой кофточке. Она обожала моду, театр моды. «Быть моделью – это мой сон наяву, который сбылся, и я надеюсь, что мне никогда не придется проснуться».

Говорили, что она могла быть отменной стервой, если этого требовали ее интересы. Линда Евангелиста знаменита тем, что не соглашалась подниматься с постели за гонорар меньше десяти тысяч долларов. Кара рассказывала мне, что на самом деле от Сьюзан она слышала капризы и посущественнее. Но мало кто знал, что Сьюзан не столь меркантильна, как Линда.

Сьюзан любила деньги только за то, что на них можно что-то купить. Такая позиция свойственна многим людям, но Сьюзан отличалась настоящим азартом. Возможно, причину следовало искать в ее детстве, оно прошло в бедности и нужде и в обстановке крайней финансовой нестабильности. Типичная история юной модели, которая жила в доме на колесах, перед тем как переехать в пентхаус. Дома на колесах – неизменные поставщики моделей для фэшн-бизнеса. Как ни странно, неблагоприятные условия служили почвой для произрастания самых красивых и экзотических цветов мира моды. И у меня была своя теория на этот счет.

Во-первых, такие модели подсознательно всегда сохраняли детские непосредственность и капризность. Им были присущи самые разнообразные подростковые комплексы и потребности, которые можно обнаружить у избалованных детей, пользующихся добротой своих чрезмерно занятых родителей. В большинстве благополучных обеспеченных семей у ребенка не может сложиться такой тип характера, поскольку отец и мать с раннего возраста прививают ему ценности взрослой культуры. Но семьи, живущие в домах на колесах, организованы по иному принципу. Там дети сохраняют привычку гораздо непосредственнее реагировать на окружающий мир и потворствовать своим прихотям. Девушки, воспитанные в такой атмосфере, оказываются одновременно наивными и алчными. Они сочетают в себе, казалось бы, взаимоисключающие черты – расчетливость и страсть к роскоши. Этот своеобразный психологический феномен я бы назвал современной цыганщиной. Из таких цыганок получаются лучшие модели, и не только потому, что они раскованны и умеют держаться перед камерой, но и потому, что в крови у них заложен императив – добиться успеха, бороться за него.

Сьюзан выросла в типичном доме на колесах. Семья разъезжала в нем по Арканзасу, Техасу и Оклахоме. Она рассказывала, что их трейлер несколько раз становился жертвой торнадо, но родители находили в себе силы отремонтировать жилище и двинуться дальше. Ее жизнь в детстве напоминала постоянное балансирование на грани опасности – между ожиданием очередной бури и всяческими лишениями, но ни то ни другое не заставило ее разучиться улыбаться. Она родилась под счастливой звездой.

Желтые розы, которые я подарил ей, были своего рода фирменным знаком, связанным для нее с песней «Желтые розы Техаса…». В семнадцать лет Сьюзан очень любила эту песню, она ассоциировалась у нее с роскошью и свободой. Именно под эту песню Сьюзан танцевала, когда на тинейджерской вечеринке ее разглядел бессовестный, но очень проницательный Марио Белломо, хозяин модельного агентства, давний соперник Ротти, ныне работающий во Франции. Он сказал ей, что собирается сделать ее звездой, и взял с собой в Нью– Йорк. Сьюзан действительно вскоре стала звездой, хотя Белломо палец о палец для этого не ударил.

Стартовой площадкой для нее стало знакомство с человеком, который не только болтал попусту языком, но и на самом деле владел технологией делать звезд из тинейджеров. А уж после ее снимки попали в каталог моделей и были замечены одним из самых влиятельных фотографов, Северином Каганом. Северин пришел в восторг от телосложения Сьюзан, но еще большее восхищение у него вызвала индивидуальность девушки. Он тут же сообщил ей, что она напоминает ему Розалинду Расселл и что ей необходимо немедленно посмотреть фильмы с ее участием. В тот же вечер Сьюзан пересмотрела все фильмы, в которых снялась Розалинда Расселл, и Северин влюбился в нее. Не в прямом смысле – интеллектуально. Он посоветовал ей перекрасить волосы в рыжий цвет, научил пользоваться косметикой профессионально, а также стоять, двигаться и придавать лицу выражение, которое требовалось для того или иного рекламного сценария. Так что вскоре она превратилась в суперзвезду. Сьюзан очень быстро освоила все правила, и Северин вздохнул с облегчением, получив подтверждение тому, что не ошибся в ней.

Северин был инициатором карьеры не одной мегазвезды «Мейджор моделз», своей популярностью ему обязаны и Кара Мерксон и Зули Стюарт. На самом деле у Северина была душа супермодели. Просто по иронии судьбы он родился не женщиной, а мужчиной и вынужден был как-то сообразовывать этот факт с выбором профессии. Его длинные ухоженные волосы и утонченные женственные черты лица говорили сами за себя. Думаю, именно эта особенность его натуры и помогла ему сделаться одним из величайших модных фотографов современности. Сьюзан любила его и доверяла во всем. Она относилась к нему как к старшей сестре, но смею предположить, испытывала перед ним благоговение как перед своим создателем.

Всю дорогу, пока мы ехали до Манхэттена, я слушал ее рассказ об отпуске.

– Сначала это было просто ужасно. Их программа наблюдения за пациентами напоминает методы нацистов. По-другому не скажешь. Я чувствовала себя как зависший компьютер. Они все ждали, когда же я начну исповедоваться и скажу им что-нибудь вроде: «Привет, меня зовут Сьюзан, я алкоголичка и наркоманка». Но я так не могу сказать! Потому что это вранье! Но уж если сказала, потом уже не смогла бы от них отклеиться. Вон Зули когда-то тоже у них находилась и приняла их правила игры, так теперь каждый раз ездит на встречи, где они снова и снова повторяют, что алкоголь – яд, и заставляют каяться снова и снова… И это вынуждена терпеть супермодель ее уровня!

– Ужасно, – согласился я, – они не имеют права вмешиваться в частную жизнь. И что это за требования исповедей вопреки желанию…

– О, они и многое другое делают! – воскликнула Сьюзан. – Вы бы не поверили, если бы услышали. Представляете, кто там был, – Дэн Петербороу, очень известный спортсмен, и доктор Элиот Маркэм, хирург с мировым именем! Он делал самые сложные операции безнадежным больным. Но это еще не все. Там был и Уилрайт. Они держались вместе. Вообще-то мне они очень нравились. Мы часто болтали, я слушала, как они играют на гитаре… Правда, там была жена Уилрайта, которая с него глаз не спускала и заставляла глотать все пилюли, какие ему назначали.

Сьюзан закурила четвертую по счету сигарету, когда мы въехали на Манхэттен.

– Я сразу им заявила: «Меня зовут Сьюзан, и я, как все модели в старые добрые времена, предпочитаю напиваться хорошим шампанским!» Они на меня страшно злились. Но если я действительно не алкоголичка и не наркоманка, с какой стати я должна клепать на себя? Только для того, чтобы они могли со спокойной совестью считать потом, что вылечили меня?

– Я полностью согласен, это того не стоит…

Она удовлетворенно кивнула и продолжила беседу:

– Я пашу больше, чем кто бы то ни было. Встаю в пять утра и до понедельника все время на ногах. А потом ночью лечу в Милан, затем в среду в Париж, потом в Японию… У меня вся жизнь проходит в перелетах и суете. И я не нуждаюсь ни в каком лечении. Все, что мне нужно, – это спокойный отпуск на некоторое время, я просто смертельно устаю, как и все люди, но предпочитаю это не демонстрировать. Я даже не могу есть то, что мне нравится, я ношу туфли, в которых большинство женщин и стоять-то не сможет. Вот смотрите! – Она вытянула ногу, тронув мой ботинок носком своей туфли. – Они совершенны, безупречны по форме и на ноге изумительны. Это высший класс, как «кадиллак». При взгляде на них испытываешь эротическое удовольствие.

Лимузин свернул в парковую аллею и выехал на Четырнадцатую улицу.

– Куда мы едем? Я думала, вы меня домой отвезете.

– Мы едем на встречу. Вас ждет Лоренцо ди Лоренци вместе с Северином.

– О, мой дорогой Северин! Я жажду вернуться к работе. Жаль только, что не могу заскочить домой и потискать моих собачек. Бедненький Чарли, он так по мне соскучился! Может, вы их мне привезете?

Я не возражал против того, чтобы доставить ей ее любимцев, но сначала нам необходимо было явиться в офис. Мы прошли в студию, на двери которой висело объявление «Вход воспрещен», и сразу столкнулись с Северином. На лице у него был толстый слой грима, а темные длинные волосы в стиле американских индейцев свисали ниже плеч. Одетый в рабочий костюм, он всем своим видом напоминал Шер, слегка поднакачавшуюся стероидами.

С Северином в студии находились Хосе Рукола, художник по прическам, и еще одна женщина-стилист, афроамериканка по имени Хони.

Узрев друг друга, Сьюзан и Северин радостно воскликнули:

– Дорогой!

– Скуби-Ду!

Сьюзан, видимо, давно привыкла к прозвищу, и они искренне поцеловались, стараясь не притрагиваться друг к другу, чтобы не смазать макияж. Воздух наполнился громким чмоканьем. – Дорогая! – Дорогой!

– Жожо!

– Хони!

– Привет, малышка!

– Скуб, милая!

– Ты выглядишь божественно! – констатировал Северин. – Я тоже решил немного отдохнуть и поправить здоровье.

– И я, – с воодушевлением вмешался Хосе.

– Но пить тебе все равно не следует, – напомнила Хони, разглядывая кожу лица Сьюзан с придирчивостью дерматолога.

– Я подумаю, как это поправить, – обнадежил ее Северин.

– Но только не думай слишком усердно, – посоветовала Сьюзан.

– Ну почему же, эта проблема стоит того, чтобы о ней поразмыслить, – добавил Хосе.

Я уже не следил за их шутками, подхихикиваниями и приветствиями, слишком много было возгласов: «О Боже! Восхитительно! Потрясающе!»

Смысл их общения передать довольно сложно, поскольку оно происходило на специфическом и только им понятном языке. Сьюзан представила меня Северину и Хосе, и те сказали: «Привет», – без особого энтузиазма. Вообще-то они рассчитывали, что Сьюзан приедет одна, мне они не слишком обрадовались. Сьюзан это прекрасно поняла и послала мне воздушный поцелуй, который означал, что мне надлежит немедленно отправиться за ее собачками, не задерживаясь там больше ни минуты.

Но когда лимузин отъезжал от здания офиса, я заметил впереди ярко-алое пятно, которое стремительно приближалось ко входу в студию. Мне нетрудно было распознать в нем красный гоночный автомобиль. Данте Казанова распахнул дверцу и резво выскочил из машины, одетый в джинсы и майку от Версаче, с сияющим золотым крестом на шее. Загар у него был такой ровный и гладкий, что можно позавидовать. Почему-то в тот момент мне подумалось, что ему не помешало бы сняться в каком-нибудь фильме о гладиаторах.

Я даже не мог заранее вообразить себе, на что похожи апартаменты Сьюзан, но мне и в голову бы никогда не пришло, что они могут быть битком набиты дорогими картинами и эксклюзивной мебелью вкупе с плетеными индейскими ковриками. Это был во всех отношениях необычный дом. Я бы подумал, что он принадлежит какому-нибудь эксцентричному профессору-искусствоведу, если бы не знал, кто на самом деле его хозяин.

Прихватив собачек Сьюзан – Коко, Ива и Чарли, – я вернулся в офис и остановил лимузин на углу улицы – увидел пожарную машину. Не имея понятия, что случилось, я окликнул полицейского.

– Пожар! – сообщил он мне, разглядывая свору зверюшек, которых я держал на руках так аккуратно, словно они произведения ювелирного искусства.

Когда пожарная машина чуть отъехала в сторону, я увидел пламя. Горел автомобиль Данте Казановы. Пожарные суетились как могли, стараясь залить огонь пеной, но ее не хватало. Приходилось переключать шланги, и пламя успевало разгореться опять.

– Осторожно, Эдди, давай подождем нормальный объем, – велел шеф пожарных, – спасать ее все равно бесполезно, опоздали. Что за тачка? «Феррари»?

Казанова в это время бесновался на ступенях офиса, пытаясь что-то как можно громче крикнуть в телефонную трубку и безудержно жестикулируя.

– Кто-то взорвал мою машину! Меня хотели убить! Да! Говорю же тебе! Я был бы сейчас мертв, если бы не случай! Ты когда-нибудь видел, как горит «ламборгини»?

В ту же минуту из дверей студии выпорхнули Сьюзан и Северин. Сьюзан, в соболином манто, накинутом поверх переливавшегося золотыми нитями платья, и в золотых босоножках, встала перед горящей машиной и мгновенно начала принимать самые экстравагантные позы, а Северин ожесточенно защелкал камерой.

– О, супер! Великолепно! Гениально! Встань в профиль! Да! Да! Сделай что-нибудь с пальто! Отлично! Я в восторге! Держи его! Хосе, волосы! Надо убрать от ее лица волосы!

Северин, не обращая внимания на то, что его собственные волосы растрепались и макияж смазался, подошел к Сьюзан и поправил ей прическу.

– Просто великолепно! Ода/ Невообразимо!

Пожарные, показывая друг другу на это представление, хохотали до слез.

– Потрясающе! Дивно! – Северин повернулся к Эми: – Хочешь сняться в «Вог»? Станешь на ступеньку ближе к звездам. Надо тебе что-нибудь взять в руки. Хочешь топор? Да… ты умеешь его держать! Это здорово!

Бригада пожарных продолжила сражаться с пламенем.

– О'кей, Эдди, мы уже переключили, оставайся сзади.

Но помощник Северина, Рик Хомовдли, стоя рядом с шефом пожарных, что-то упорно бубнил ему в ухо. Вероятно, просил чуть-чуть повременить, пока закончится съемка.

– Ладно, погоди, не включай, Кэси, пусть они еще пощелкают.

Северин спешил из последних сил, стараясь снять как можно больше.

– Да, Эдди, это красиво, но можешь сбросить свою каску? Да! Точно! А теперь обними Сьюзан/ Сью, дорогая, расстегни манто! Да не волнуйся о манто, Эдди! Оно не наше, это собственность Фенди, это они нам платят миллионы. Да! Вот правильно! О, гениально!

В ту же минуту зазвонил мой телефон. Я поневоле опустил собак Сьюзан на сиденье автомобиля.

Это была Мисс.

– Как Сьюзан?

– Прекрасно, – отозвался я. – Вам стоило бы на нее взглянуть сегодня. Северин снимает ее тут на фоне горящей машины Данте Казановы. Авто взорвалось у дверей студии.

– Так она хорошо выглядит? – Я позабыл, что Казановы во вселенной Мисс не существовало.

– Я ее раньше не видел, поэтому мне она показалась изумительной.

– Скажи, я хочу с ней поговорить.

– Включайте! – закричал Казанова. – Чего вы ждете?

– Мы потеряем такое пламя! – в отчаянии возразил Северин. – Нам нужно еще чуть-чуть!

В визге сирены и вспышках огней прибыла полицейская машина.

– Что, «скорая помощь» приехала? – с надеждой в голосе поинтересовалась Роттвейлер.

– Нет, это полиция. Похоже, они не ожидали увидеть здесь Сьюзан в расстегнутом платье.

– Ну, поцелуй от меня Северина, – добавила Мисс и повесила трубку.

Казанова не унимался и продолжал кричать, повернувшись к полицейской машине:

– Они взорвали мою машину, триста тысяч долларов! Единственный экземпляр в Штатах!

– Кто взорвал ее? – Коп смерил Казанову внимательным недоверчивым взглядом. – Вы кого-то подозреваете, сэр?

– Конечно, нет. Откуда я знаю?

– Может, это ИРА, Мёрфи? – заметил второй полицейский.

Сьюзан подбежала к Казакове, чмокнула его в щеку и побежала обратно к пылающему авто.

– Будем составлять рапорт, сэр, – сказал первый коп, – нам надо обследовать машину на предмет установления, было в ней взрывное устройство или нет.

Казанова с сомнением посмотрел на него, затем покосился в мою сторону. Вскоре за ним приехало такси, которое он вызвал по телефону.

Северин тем временем принялся снимать группу пожарных.

Не могу поверить, что никто из вас никогда не был моделью, – ворковал он, – вы просто неотразимы, вы совершенны! Я обязательно предложу вас «Вог».

– «Вог»? – переспросил один из парней.

Пламя взметнулось последний раз, рассыпав сноп искр по их защитным комбинезонам.

– О'кей, все замечательно, – констатировал Северин.

Он сфотографировал напоследок покрытые лишаями белой пены останки обгоревшего автомобиля ценой в четверть миллиона долларов и стал болтать с бравыми парнями из нью-йоркской пожарной команды, пока Эдди, пребывавший в полном восторге от Сьюзан, слушал чепуху, которую она плела ему, умеренно строя глазки.

– А тебе спасибо за все, Чарли!

Ее слова вернули меня к действительности. Я поцеловал Северина, передав ему, что делаю это по просьбе Роттвейлер, и, дождавшись такси, уехал восвояси.

ИСТОРИЯ КАРЫ МЕРКСОН

Несмотря на то что я достаточно добросовестно стремился относиться к своей работе и внимательно изучал все связи, которыми пронизан мир моды, я испытал настоящий шок, когда, занимая в течение нескольких недель должность ассистента Роттвейлер, обнаружил, что она начала представлять меня как президента «Мейджор моделз». Это было верхом абсурда, но – что странно – никто не смеялся и даже не улыбнулся в ответ. Никто даже не попытался спросить, что это значит, кроме меня.

– Я всего лишь ваш ассистент, – возражал я.

– Видишь ли, Чарли, «ассистент» звучит не слишком хорошо, «президент» лучше. Это придает вес всей нашей компании.

– Но президент вы!

– Я главный директор, – продолжала настаивать Ротти, засовывая в сумку большую пудреницу от Шанель.

– Я ничего не знаю ни о делах, ни о специфике работы в компании, – напомнил я.

– Ты знаешь достаточно. И вполне подкован во многих вопросах. Благодаря своей спортивной карьере. И потом, ты единственный мужчина, окончивший Йельский колледж.

– Роман тоже окончил колледж.

– Полицейская школа не считается колледжем. Да не окончил он его. Так что ты единственный.

Я все же ответил, что мне неловко, когда меня называют президентом.

– Может, я тебе слишком много плачу? – Она протянула мне горсть арахиса.

– Вряд ли. – Я покачал головой, и она отдернула руку.

Тогда замолчи.

С этого момента я стал присматриваться к деталям, на которые раньше обращал гораздо меньше внимания, – когда она подносила зажигалку к сигарете, или бросала вещи, которые надо было отдать в химчистку, или готовила свой коктейль с мартини. Я визировал документы и присутствовал на встречах с юристами и бухгалтерами, а спустя некоторое время в нескольких дамских журналах было объявлено, что я стал президентом «Мейджор моделз», и почти все стали обращаться ко мне не иначе как мистер президент. Я посмеялся удачно осуществленному замыслу Мисс и отметил свою победу. Но Ротти отнеслась к случившемуся совершенно серьезно, и я убедился в этом, когда она поручила мне самостоятельно вести дела, связанные с контрактом Кары на рекламу парфюма.

– Я не могу явиться на эту встречу, Чарли, – заявила мне Роттвейлер, – я совершенно измотана, поэтому контрактом займешься ты. Выколотишь за него миллион и возьмешь себе восемьсот тысяч. – Она сунула мне в руки документы. – Здесь все расписано. Все, на что они могут рассчитывать. И ни на что больше. А нам они должны будут ни пенни меньше.

Я рассмеялся, но она резко осадила меня:

– Что бы ни происходило, настаивай на своем. Просто будь уверен в себе. Наберись наглости. Перед встречей отдохни хорошенько, прими ванну. Не стесняйся перезвонить мне, если понадобится, и не отступай ни за что, пока они не согласятся.

Я последовал ее советам, примерив на себя маску самостоятельного руководителя. За время переговоров Роман дважды звонил мне, и я с важным видом беседовал с ним, разгуливая вокруг стола. В конце концов, я вынудил их принять мои финансовые условия. Так что на следующий день Роттвейлер пригласила меня к себе и предложила выпить за нашу победу. И хотя время было не совсем обеденное, отказываться я не стал.

– Вот видишь! У тебя прирожденные способности к руководству компанией! Я это знала. Отныне можешь смело работать с суперпупермоделями.

Она рассмеялась своей шутке, ожидая, какова будет моя реакция, но я оцепенел в нерешительности.

– Они всегда уступают перед настоящим упрямством. А ты здорово помог Каре, – добавила Ротти. – Она очень милая и прагматичная девушка, мы стараемся блюсти ее интересы, поскольку Кара представляет для нас огромную ценность. Хорошо провел с ней время или по-прежнему стеснялся, а?

Порой Роттвейлер напоминала мне легендарного команданте полковника Клинка, а временами походила на героев сериалов – доктора Рут или доктора Стрейнджлав. Ее специфический акцент то исчезал, то появлялся. Но сильнее всего он давал о себе знать, когда речь заходила о деньгах или о власти.

Кара Мерксон обворожила меня еще до того, как я попал в «Мейджор моделз». Если ее фотографии попадались мне на страницах журналов, я не мог оторвать от них глаз; когда ее показывали на подиуме, я только и делал, что пялился на нее, позабыв обо всем на свете. Она совершенно не была похожа на прочих миловидных моделей. Я бы сказал, в ее красоте было нечто загадочное, таинственное. Она свысока смотрела на мир фэшн-бизнеса. Как художник я пытался оценивать ее с необходимой долей цинизма, но не мог не признать, что она великолепна. Настоящая богиня. И чем больше мы с ней общались, тем более привлекательной Кара становилась для меня.

Когда я познакомился с ней поближе, она меня просто загипнотизировала. Я полагал, что за блистательной внешностью скрывается обычная избалованная натура, но оказалось, Кара была не только умна, непретенциозна и незаносчива, но и очень остроумна. Открытие поразило меня и даже обескуражило, но, разумеется, я только еще сильнее увлекся ею.

Роттвейлер изложила мне историю Кары, и я выслушал ее очень внимательно. Я знал, что у Кары был роман с восходящей звездой Голливуда, весьма успешным молодым актером, но как только его карьера резко продвинулась, их отношения распались.

– Откровенно говоря, он не столь уж сильно интересовал ее, но она повела себя очень корректно – позволила ему думать, будто они расстались по его желанию, считая, что так будет для него только лучше. И она не ошиблась, сейчас он добился всего, к чему стремился, – сообщила по секрету Мисс.

Мне почему-то подумалось, что под фразой «добился всего, к чему стремился» подразумевалось, что этому парню удалось сбросить пару-тройку лишних килограммов и удостоиться какой-нибудь первой роли в бродвейских постановках.

Роттвейлер оказалась в тот день более разговорчивой, чем обычно. Вероятно, причина заключалась в моем успехе в роли президента. Она продолжала повествовать о жизни Кары, потерявшей своего бойфренда, с упоением рассказывая мне о том, как будущая модель открыла курсы китайской гимнастики и йоги. Ныне ее уроки рекламировались во всех модных журналах и во время модных показов, привлекая все большее число ее поклонников в ряды молодежи, увлеченной восточными оздоровительными упражнениями. Так что они с удовольствием посещали занятия, чтобы под руководством Кары простаивать часами в позе летящей обезьяны или в позе собаки, изготовившейся к прыжку.

Кара была также помолвлена с молодым актером– англичанином, рассчитывавшим со временем стать независимым высокобюджетным режиссером. Но удавалось ему только снимать полулюбительское альтернативное кино и самому сниматься в посредственных мелодрамах. Однако и ему перепадали роли, которые он исполнял не без блеска, как, например, роль плохого парня в одной из серий о Джеймсе Бонде. Но через несколько недель после того, как я начал работать в агентстве, Кара рассталась и с этим своим приятелем. Как ни странно, когда я прочитал об их разрыве в каком-то журнале, то почувствовал глубокое удовлетворение и даже радость, к стыду своему.

– Он был слишком тщеславен, до безобразия, – заметила Ротти. – Не мог пройти мимо зеркала, чтобы не полюбоваться собой.

Каре Мерксон было пятнадцать, когда Мисс Роттвейлер, распечатав конверт с маркой «Дельта эрлайнз», нашла в нем снимок девушки, стоящей на морском берегу в купальном костюме и улыбающейся настолько божественной улыбкой, что вскоре перед ней распахнулись двери «Эль», «Гламур», «Аллор» и прочих изданий, включая и «Вог». Телефон для обратной связи был небрежно нацарапан простым карандашом на оборотной стороне той самой фотографии. Но сама фотография произвела фурор – у Кары было тело сирены и лицо, напоминающее Венер эпохи Ренессанса. Но нет, это был не совсем Ренессанс, ибо улыбка Моны Лизы, едва заметная на тонких губах, не обещала чувственных удовольствий, в то время как улыбка Кары навевала мысли о том, что Эдем, хоть и закрытый для людей, все еще существует где-то на грешной Земле.

Кожа у нее была именно такая, какая нередко встречается у итальянок, – приобретавшая прекрасный золотистый без тени красноты оттенок при загаре. Но еще больше впечатляли ее миндалевидные глаза. Зеленоватые, они изменяли цвет в зависимости от ее настроения или от цвета одежды – становились прозрачными, почти аквамариновыми, или же, наоборот, темно-зелеными, словно кожура авокадо. Однажды я брякнул, что ее глаза напоминают мне цвет долларовых купюр. Кара рассмеялась и в ответ заметила: «Что ж, это, вероятно, бывает, только когда я очень голодна».

Набрав номер, указанный на фото, Роттвейлер познакомилась с теткой Кары, Фанни Монтгомери Карсон, проработавшей много лет стюардессой «Дельта эрлайнз» и, как выяснилось, не раз участвовавшей в конкурсах красоты и даже удостоившейся звания «Мисс Флорида». Покорительница сердец южан, Фанни тут же рассказала Ротти, что ее племянница Кара не просто красивая девочка, но и умна и самостоятельна не по годам.

Роттвейлер взяла у Фанни телефон и связалась с родителями Кары. Через пару дней Кара вместе с матерью прилетела в Нью-Йорк. Ее мать также оказалась красавицей, темноволосой и немного располневшей, но с такими же длинными стройными ногами, как у дочери, и столь же очаровательными глазами, излучающими тепло и свет. Кара смогла так приворожить Роттвейлер, что та прониклась неподдельным интересом к ее мировоззрению и философии.

Ротти очень интересовало семейное древо Кары, она любила строить всякого рода предположения, свидетельствующие о ее близком знакомстве с евгеникой. Она делала вывод, что идеал красоты мог проявиться в женщине, лишь когда набор генов строго ограничен и подобран правильно. Но у Кары по материнской линии было намешано столько разных кровей – французская, португальская, ирландская, а также креольская, – что теория Роттвейлер выглядела несколько сомнительно.

– У Кары есть негритянская кровь? – переспросил я.

Роттвейлер уставилась на меня в раздумье:

– Нет, конечно. Это смешно. Она выросла в семье дипломатов, чьи предки когда-то были плантаторами. Ее родители познакомились на дипломатическом приеме, но вообще-то ее отец не был ни послом, ни консулом. Честно говоря, – она понизила голос, – по-моему, он был шпиком.

Я рассмеялся. Роттвейлер решила, что меня развеселила мысль о негритянской крови Кары, но на самом деле рассмешило меня слово «шпик».

– Что это значит?

– Ну, как бы сказать… он работал на определенные службы…

– Службы?

– Разве не ясно? Был тайным агентом. Ты никогда не слыхал о том, что среди дипломатов полно тайных агентов? – Она опять понизила голос, словно сообщала мне что-то сверхсекретное.

– Ах, тайным агентом… Почему вы говорите об этом шепотом?

Она посмотрела на меня так, точно я туповатый ученик.

– Между прочим, я уверена, что он был нечист на руку и работал не на одну, а сразу на две разведки. И у него была тоже смешанная кровь – шотландская, индейская и еще кровь маори или филиппинцев.

Роттвейлер верила, что межнациональные и межрасовые браки способны произрастить «цветок» редкостной красоты. В этой вере, и главным образом в слове «смешение», выражалась вся ее натура. Она была убеждена в действенности смешения генов и в полезности смешения спиртных напитков при приготовлении коктейля. Ротти всегда искала оптимальные комбинации существующих элементов, я даже не сомневаюсь, что она, возможно, специально держала сотрудников, занимающихся выяснением происхождения девушек, которых она намеревалась принять на работу. Уж такой у нее был подход к развитию модельного бизнеса.

Нацисты, как известно, верили в превосходство чистокровных арийцев и считали необходимым культивировать рецессивный ген белокурой расы. Роттвейлер, напротив, верила в некое совершенство, возникающее как результат гибридизации, и в этом плане Америка представлялась ей наиболее плодотворной почвой для великого генетического эксперимента, продуктом которого должен был стать образец безупречной красоты.

Однажды она сказала мне:

– Я сожалею, что мне не попадались женщины, у которых была бы кровь эскимосов и нуэр. Ты можешь это вообразить?

– Что такое нуэр? – полюбопытствовал я.

– Одна из народностей, проживающих в Судане, – пояснила Роттвейлер, – ведущая свое происхождение от древних египтян. Очень высокого роста, хорошо сложены и весьма привлекательны, чем-то похожи на масаев. У них прекрасные носы, совершенные, точно как у Нефертити. Возможно, они ее потомки.

– А при чем тут эскимосская кровь?

– Глаза, Чарли, глаза!

Кара действительно представляла собой редкий экземпляр смешения кровей, но она была всего лишь американкой. Пусть и весьма искушенной, с хорошими манерами и безупречным вкусом, но как только она открывала рот, давал себя знать мичиганский акцент. Она выросла во Флориде и там же закончила школу, но ее родителям довелось так часто переезжать с места на место, что она успела повидать всю страну.

Кара являла собой уникальный случай прирожденной модели, королевы супермоделей. Но в ней всегда оставалось что-то незапятнанное, непогрешимое, почти святое. У нее со всеми были хорошие отношения, начиная от самых капризных и дорогостоящих фотографов и заканчивая незаметным сотрудником агентства. Она не производила впечатления неприступного шика, как Сьюзан, не отличалась развязностью, как Зули, не было у нее претенциозности и высокомерия всех прочих представительниц «семьи «Мейджор». Кара была такой, какой многие родители мечтали бы видеть свою дочь, – успешной, но скромной. Истинной леди.

Она не делала секрета из любви к шампанскому, но никто не видел, чтобы девушка выпила лишнее. Кара не скрывала своих романов с темпераментными молодыми актерами, но ни у кого и в мыслях не было, что она может потерять голову от любви. Не было тайной и то, что заработанные деньги Кара весьма удачно инвестировала в коммерческие проекты, но также очень охотно участвовала в благотворительных акциях.

Вряд ли ее можно было обвинить в бездуховности или отсутствии доброты. Журналистам, которые брали у нее интервью, она сама признавалась, что долгое время до того, как стала моделью, хотела устроиться на работу няней. Кара занималась медитацией, постоянно практиковалась в искусстве йоги и тайчи и была способна говорить с любым человеком как на серьезные философские темы, так и обсуждать легкомысленные комиксы и сериалы. В некотором смысле она старалась не демонстрировать свою «глубину», инстинктивно понимая, что сфера ее деятельности предполагает совершенно иной женский образ.

Случайность это или рука провидения, а то и карма либо судьба, что Кара была столь безупречна? К своей внешности она относилась без малейшего оттенка гордыни, словно ее красота просто результат случайного везения, неожиданный выигрыш в лотерею. Ее четыре сестры тоже были красавицами, но, поставив рядом с любой из них Кару, вы бы заметили, что ее тело и лицо были несравненно прекраснее. Пусть это сказывалось в едва уловимых отличиях, в тончайших нюансах, но только ей вы присудили бы титул «Мисс Совершенство». В интервью она, как правило, характеризовала себя очень сдержанно и говорила, что ее успех всего лишь результат стечения обстоятельств и игры природы. Но когда я смотрел на нее, сидящую в позе лотоса или проходящую мимо, закутанную в сари, я знал, что в глубине души Кара не могла не осознавать свою судьбу как проявление кармы, не могла не отдавать себе отчет, что за ее необычной красотой скрыто иное предназначение, точно она сама была аватарой божества, управляющего гармонией и совершенством жизни земной.

Кроме того, Кара была очень предусмотрительна и дальновидна. Она понимала, что красота недолговечна и доходы, которые она приносит, надо стремиться выгодно приумножить с помощью инвестиций, чтобы в будущем не оказаться с пустыми руками. Кара неплохо разбиралась в банковских вложениях и перспективных счетах. Но даже такая коммерческая устремленность не делала ее меркантильной. Она умела соблюсти разумную меру во всем, к чему прикасалась. Я бы сказал, Кара обладала качеством, редко присущим молодости, – мудростью.

Я был поглощен чтением спортивных новостей в «Тайме», когда услышал голос Роттвейлер:

– Чарли, подойди сюда.

Я вошел в кабинет и увидел, что Мисс сидит в своем кресле, положив ноги на стол и хитро прищурившись.

– Чарли, мне необходимо, чтобы ты позаботился о Каре.

Я улыбнулся в ответ.

– Что тут смешного?

– Ничего.

Ее глаза гневно расширились.

– Не строй из себя идиота!

Я поджал губы, пытаясь угадать, что у нее на уме, пока она, медленно поднеся ко рту сигарету, ждала, что я протяну ей зажигалку. И я, разумеется, поспешил это сделать.

– Кара в Париже. У нее большая проблема с сосками.

ЗНАМЕНИТЫЕ СОСКИ

Кару наняла крупная, но не слишком авторитетная в фэшн-индустрии компания для рекламы дешевой, пользующейся спросом коллекции белья. Деньги были предложены большие, но сотрудничество оказалось осложнено неожиданной проблемой. Кара даже была готова отказаться от работы. Роман сообщил, что она назвала заказчика «отвратительным извращенцем». Инцидент сводился к тому, что этот тип зашел в комнату для переодевания, пожелав посмотреть, какое белье носит сама Кара, да еще осмелился прикоснуться к ней, к ее обнаженной коже, чего она уж вовсе не собиралась терпеть и никому никогда не позволяла.

Ги Д'Абор, лицо известное и влиятельное в мире моды, непосредственно руководивший фотосессией, уладить конфликт не сумел. Как старый приятель Ротти, он всецело был на ее стороне. Но вмешиваться опасался. У него была собственная студия, и работал он по заказам самых крупных журналов. Кара снималась у него множество раз и рассчитывала на его поддержку, но, поняв, что он предпочитает сохранить нейтралитет, почувствовала себя преданной. Он не стал защищать, не вступился за нее, когда она так в этом нуждалась, хотя и любил повторять, что искусство требует красоты, а не обнаженного тела, а Кара относилась к тому типу моделей, которые никогда не снимаются голыми.

Роттвейлер закрыла глаза, а затем распахнула их, уставившись на меня в упор.

– Чарли, ты должен быть там завтра утром. За эту работу тебе хорошо заплатят. Ты должен будешь охранять Кару от посягательств этого мерзавца. Уверена, ты отлично справишься. Будь груб и непреклонен.

На несколько минут воцарилась гнетущая тишина.

– Я не имею в виду, что тебе надо лезть на рожон. Я знаю, ты джентльмен. Но постарайся не показывать ему, что ты знаком с правилами вежливости. Покажи ему крепкие кулаки. И помни, Кара не согласна, чтобы ее соски просвечивали сквозь бюстгальтер, ты меня понял? Никаких сосков!

– Я понял. Никаких прикосновений. Никаких сосков.

– И никаких грязных намеков!

– Никаких намеков на соски.

– Я верю в тебя, – крикнула она мне, когда я подошел к двери.

Посмотрев в окно, я увидел Бена, уже стоящего рядом с антикварным автомобилем Ротти. Эта картина меня раззадорила, в конце концов, поездка в Париж – это не так уж и плохо. Я был готов к новому волнующему приключению.

Я покинул офис через полчаса, когда столкнулся с детективом, разыскивающим Ротти. Выглядел он как Рем Фокс, одетый в огромный ковбойский жакет в духе семидесятых.

– Элен Роттвейлер здесь? – Он помахал передо мной удостоверением.

– Хелен Роттвейлер? – поправил я его.

– Какая разница.

– Мисс Роттвейлер только что уехала, – ответил я.

– А вы кто? – Он оглядел меня с головы до ног.

– Президент компании.

Он прищелкнул языком и добавил:

– Передайте Хелен Роттвейлер, что приходил детектив Кобб. Я ей перезвоню. – Он сунул мне в руку свою визитку.

Я не удивился его появлению и поскольку у всех в памяти еще был свеж случай с машиной Казановы, и потому, что когда вы работаете в агентстве, где столько роскошных женщин, ведущих весьма скандальный образ жизни, вы привыкаете к тому, что может произойти все, что угодно.

Была ночь, когда я, наконец, заснул в салоне первого класса в аэробусе французских авиалиний. В моем желудке плескалось только-только выпитое шампанское, а в ушах все еще звенел повелительный голос Ротти: «Никаких сосков!» Неудивительно, что все мои сновидения вращались вокруг грудей Кары. Я видел их столь отчетливо, словно мне довелось созерцать их наяву. Вероятно, я смог бы их нарисовать – идеальной формы груди с сосками размером с пятидесятицентовую монету золотисто-коричневого цвета, – хороший объект для медитации. Откуда я знал, как они выглядят? Как смог вообразить их во всех подробностях? В портфолио Кары никогда не было фотографий с обнаженной грудью.

Где-то над Атлантикой я погрузился в свинцовую дрему, но затем мне приснился еще более странный сон – я находился в своей квартире, а Кара стояла на столе передо мной, обнаженная, и улыбалась. Но у ее грудей не было сосков. Очнулся я от этого кошмара, когда надо мной прозвучал приветливый голосок миловидной стюардессы:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

Мне захотелось рассказать про сон, но вместо этого я попросил чашку кофе.

Я никогда раньше не встречал Кару. Почти все время, что я работал в агентстве, она находилась не в Америке, а в Европе. Я хотел бы ей понравиться, но у меня было задание – напугать клиента, так что я остановился в отеле и переоделся, чтобы никто не заподозрил во мне джентльмена, в спортивный пиджак с логотипом моей команды и черную рубашку. Смотрелся я в них довольно угрожающе.

Студия находилась на верхнем этаже в здании промышленного склада в дешевом предместье. Но масштабность съемок поражала, учитывая, что участвовала в них всего одна модель. Пол застелен коврами, ассистенты то и дело перенастраивали освещение, кругом вешалки с одеждой, на них отдельно висели даже такие мелкие аксессуары, которые можно легко запихнуть в карман джинсов.

Стремясь во всем соответствовать имиджу опасного громилы, я вошел в съемочное помещение уверенным тяжелым шагом. Я сразу узнал Д'Абора, поскольку видел его на фотографиях, – высокий, некрасивый и неуклюжий мужчина с маленькими глазками, опущенными уголками губ, большими ушами и копной темных волос, которые производили впечатление парика. Одет он был в ковбойскую рубашку и джинсы и сидел на обтянутом кожей диване, внимательно изучая листы контракта и покуривая сигару. Вокруг суетились ассистенты. Одни готовили кофе, другие подсовывали пепельницу, когда хозяин опускал руку с сигарой. Он моментально уставился на меня, как только я появился, и тут же опять впялился в контракт. Типичное поведение осторожного дельца, прикидывающего, с кем придется объясняться в следующее мгновение.

Женщина с крашеными ярко-рыжими волосами отложила в сторону клипборд и подошла ко мне. На ней была майка «Секс Пистолз», но вряд ли она действительно являлась поклонницей панк-рока и анархии.

– Что вам угодно? – Она была француженкой и мгновенно сообразила, что перед ней иностранец.

– Я ищу Кару, – ответил я.

– Она готовится к съемке. Может, я могу вам чем– нибудь помочь?

Безусловно, в голове у нее было совсем иное – она не то что помочь мне не желала, больше всего на свете ей хотелось выставить меня вон, причем поскорее.

– Да, если можно, принесите мне чашку капуччино, – отозвался я и прошел дальше, к двери, за которой раздавалось мерное гудение фена.

– Сэр, – окликнула меня рыжая, – туда нельзя, сэр!

Дело в том, что помещение, где работали парикмахеры и визажисты, было своего рода недоступным для посторонних интимным местом, почти таким же, как раздевалка. Но я уже знал, что следует делать, и, уверенно постучавшись, приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Кара была там, в махровом банном халате. Стоя перед зеркалом, она сушила феном волосы. Я проигрывал в своем воображении сцену знакомства с ней в подробностях с тех самых мгновений, как сошел по трапу самолета, но еще до того, как я успел открыть рот, она воскликнула:

– Чарли!

В ее голосе прозвучало столько доброжелательной теплоты!.. Можно подумать, я ее родной брат, вернувшийся с войны целым и невредимым, и уж совсем неожиданным было то, что она кинулась ко мне и тут же заключила в объятия.

– Привет, – отозвался я, немного опешив.

К объятиям я явно не был готов и не сразу смог свыкнуться с мыслью, что ко мне прижимается одна из самых знаменитых красавиц в мире, одетая к тому же только в банный халат. Но в следующую минуту я понял, что Кара совершенно не склонна притворяться и разыгрывать показные восторги, она действительно искренне радовалась моему приезду. И хотя она не лишена толики жеманства, я легко простил ей это, вскоре убедившись, что ее бурный протест против непристойных поползновений заказчика продиктован не только ее естественной женской стыдливостью, но прежде всего сознанием своего статуса ведущей топ-модели, одной из самых дорогостоящих в фэшн-бизнесе и потому вынужденной блюсти свою неприкосновенность. Кара вполне спокойно относилась к тому, что ей приходилось переодеваться в присутствии огромного количества людей на съемках, но она никогда бы не допустила умышленного намека на поощрение вуайеризма в поведении, тем более когда речь шла о престарелом козле, наподобие того, что осмелился приставать к ней.

– Я так рада, что ты здесь! Уже не знала, что делать. Собралась уезжать. Эта чертова задница меня достала своими домогательствами. Извини за мой французский.

Парикмахер и визажисты смотрели на нас во все глаза, не понимая, что происходит. Должно быть, я все же выглядел довольно странно.

– Мы можем поговорить наедине? – спросил я.

– Конечно, я знаю отличное кафе.

Она быстро натянула джинсы и, сбросив халат, надела маленький черный топик и сверху свитер, направившись прямо в тапочках к выходу из студии. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

– Кара! – окликнул ее фотограф. – Куда это ты собралась, дорогая?

Я не сразу разобрал его речь. Поначалу эта простая фраза показалась мне набором нелепых звуков, настолько непривычно звучал для меня французский акцент. Впоследствии я не раз замечал, что большинство французов не в состоянии правильно выговорить английские слова, не искажая на свой лад ударения и чередования гласных и согласных.

– Мы идем в кафе! – отрезала она.

– Но у нас все готово! – продолжал Д'Абор на своем ломаном английском. – Все давно ждут тебя!

– Ну и что? А я не готова, – возразила Кара. – Начнем, когда вернусь, хорошо?

Д Абор недовольно пожал плечами и молча проводил Кару взглядом.

Мы уселись в кафе у самого окна с видом на шоссе, и несколько минут Кара, не произнося ни слова, смотрела на проносящиеся мимо автомобили. Скорее всего, она ни о чем не думала в это время, погрузившись в глубокий медитативный транс.

– Так мило, что ты приехал, – начала она, наконец, – Хелен успокоила меня, она знает, что делать.

– Это моя работа, – согласился я. – И потом, почему бы не воспользоваться случаем посмотреть Париж?

Она едва заметно улыбнулась. Два месяца я пребывал в окружении эффектных женщин и даже начал привыкать к этому, но, увидев Кару, был потрясен ее красотой.

– Так в чем проблема? – Настала пора осторожно приступить к расспросам.

– В Клегге. Бельевом бароне, короле бюстгальтеров, как его называют. Он просто ужасен! Ненавижу его. Я не припоминаю никого настолько же отвратительного. Обычно все заказчики тихо сидят на диване и читают газеты, снимки они просматривают наспех, закусывая гамбургером. Единственная вольность, которую могут себе позволить, – комплименты или незначительный флирт, но не более. Но этот тип приперся в мою раздевалку и пытался лапать меня, ты можешь себе представить! Он, видите ли, хотел убедиться, что стилисты правильно надевают на меня белье.

Я сочувственно кивнул:

– Н-да, этот Ги Д'Абор тоже выглядит подозрительно.

– С ним все в порядке. Я его хорошо знаю. Он просто милый зануда. Я имею в виду наши с ним отношения. К другим он, может, и пристает, но ко мне – никогда. И это при том, что его жена постоянно за ним следит, так что ему иногда приходится прятаться от ее всевидящего ока. Но, знаешь, я уверена, что оба они с Клеггом старые извращенцы. Я пожаловалась Ги на Клегга и предупредила, что брошу работу, если это не прекратится, но он только рассмеялся в ответ. А я ведь не шучу, я действительно уеду.

– Да, не сомневаюсь, – отозвался я.

Кара улыбнулась:

– Я могу не возвращаться в студию. Хочешь, мы сходим в кино? Это было бы здорово. Как ты думаешь, сколько они будут сидеть и ждать нас?

– Роттвейлер говорила, что если ты бросишь съемки без уважительной причины, они могут заставить платить неустойку.

– Правда?

– Да. Поэтому я буду выступать в роли твоего свидетеля. Если он снова попытается к тебе приставать, мы пойдем в кино с чистой совестью.

– Ну, не хочешь в кино, можно сходить на концерт с участием Мика Джаггера, – продолжала Кара. – Давно не слышала хорошего английского. Ты как раз в моем вкусе, похож на Джеймса Фокса.

Я был польщен ее признанием, но виду не подал.

Когда мы вернулись в студию, мне не нужно было спрашивать, который из присутствующих там Клегг. Наглый и тучный, с клочками рыжеватых волос на голове и глазками-бусинками, отвратительный тип во всех отношениях, настоящий образчик грязных развратников из дешевых сериалов. Его шея, выпирающая из выреза пуловера, блестела от жира, и всем своим видом он напоминал голодную игуану.

– Кара! – завопил он, простирая руки, словно намеревался обнять ее.

Она скривила губы в презрительной усмешке и прошла мимо него в гримерную. Я же подошел ближе к Клеггу, поигрывающему своим мобильным телефоном.

– Вы, должно быть, Клегг, – уточнил я.

– А вы кто?

– Чарли.

– Водитель? – Он смерил меня небрежным взглядом.

Тогда я решился нарушить границы того, что психологи называют неприкосновенной территорией личности, и подошел к нему совсем близко. Почему-то именно в тот момент мне вспомнился диалог из фильма «Никита».

– Я чистильщик[9]. Тот, кто помогает Каре избавляться от проблем, – ответил я. – У нее много проблем с работой, но надеюсь, совместными усилиями нам удастся решить их… полюбовно.

Клегг достал из кармана очки и, нацепив их, стал разглядывать меня более внимательно. С его толстого самодовольного лица все еще не сходила презрительная полуулыбка. Наконец он протянул мне руку, и я пожал ее с такой силой, чтобы он понял, с кем ему предстоит иметь дело. Тогда в его глазах, к моему вящему удовлетворению, появился панический страх.

– Проблемы? Я не знаю ни о каких проблемах, мистер… мистер…

Он ожидал, что я назову ему свою фамилию.

– Чарли.

Человек, желающий дать понять, что его профессиональным долгом является мордобой, не должен пользоваться фамилией.

Клегг пришел в замешательство. На лбу у него от напряжения вздулись вены. Ги Д'Абор, наблюдающий за нами, похоже, отлично понимал, что происходит. Поднявшись с дивана, он подошел к Клеггу и положил руку ему на плечо, вероятно, стараясь успокоить.

– Привет, Чарли! Рад вас видеть. Я не знал, что вы собираться приехать.

– Не уверен, что мы с вами знакомы, – отрезал я.

Он тут же натянуто рассмеялся, рассчитывая, что я приму его шутку как должное.

– Кара мне много о вас рассказывала… это есть очень забавно… и я уже мог узнать вас… – Он говорил по-английски все так же нескладно, как и раньше.

Но если Клегга я считал просто мерзким, то Д'Абор был одним из самых безобразных людей, каких я когда– либо встречал. Около шестидесяти трех лет, неуклюжее, нескладное тело, непропорционально огромная голова… Он походил на уродливого ньюфаундленда. Чем более пространно Д'Абор пытался объясняться со мной по-английски, тем хуже я понимал его, ибо он умудрялся даже мое имя произносить с немыслимыми искажениями, растягивая гласные звуки и теряя согласные. Однако он оказался более осведомленным в области баскетбола, чем я ожидал, и как только узнал, кто я, сразу вспомнил, что я играл в не очень известной американской команде. Я даже растерялся, не находя слов, чтобы выразить свое удивление. Клегг, и без того напуганный встречей со мной, стушевался и только делал вид, будто понимает, о чем мы говорим. Глядя на него, я с трудом удерживался от смеха, сохраняя по возможности свирепое выражение лица.

Д'Абор проявил себя весьма гостеприимным хозяином. Он отвел меня в комнату отдыха и усадил в обширное директорское кресло, оттуда я мог беспрепятственно наблюдать суету съемок, беготню стилистов, среди которых больше всего выделялись усталая растрепанная англичанка по имени Летиция, а также парикмахер, угрюмый шепелявый француз Оливье, помощница визажиста Хони и несколько специалистов по освещению. Меж ними навязчиво толкался мистер Клегг, держа по два телефона у каждого уха и разговаривая со всеми одновременно.

Кара стояла посреди сцены в белом махровом халате и терпеливо ожидала, пока будет настроен свет. По просьбе ассистентов она послушно становилась то с одной стороны, то с другой в поисках наиболее удачного ракурса. На ее покрытом тональным кремом лице не выражалось ничего, кроме жесточайшей скуки и отсутствия интереса к окружающим.

Наконец Д'Абор объявил, что готов к съемке. Кара сбросила белый халат и передвинулась в самый центр светового потока. Я заметил, что как только она разделась, Клегт тут же прекратил все свои телефонные переговоры и начал пожирать ее глазами. Я сидел там, откуда мне была отлично видна его одутловатая, блестящая от пота физиономия. Подождав еще немного, я встал и перешел в зал, заняв место рядом с ним. Энтузиазм, светящийся в его взгляде, тут же угас, и я убедился, что выбрал правильную тактику психологического воздействия. Я внушал ему тревогу, граничащую со страхом.

Кара как ни в чем не бывало, стояла в бюстгальтере и трусах, не обращая внимания на суматоху и раздраженные реплики сотрудников студии. Она казалась ледяной статуей, невозмутимой и неподвижной. Стилистка что– то торопливо поправляла у нее на груди, но даже при самом пристальном взгляде никаких сосков сквозь чашечки бюстгальтера заметно не было.

– Этот бюстгальтер не подходит! – взволнованно завопил Клегг. Он хотел продолжить, но я уже опустил свою тяжелую руку на его пухлое плечо.

– Расслабьтесь, мистер Клегг, у вас сегодня тяжелый день.

– Ги! Этот бюстгальтер не пойдет!

Д'Абор покосился на нас в недоумении.

– Легация! – позвал он нехотя.

Стилистка тут же одним прыжком оказалась перед ним. Они тихо посовещались, и Ги объявил:

– О, это вполне подходящий вариант!

– Нет, – продолжал возмущаться Клегг, – не может быть! Мы рекламируем белье – «легкое, как воздух»!

– Это и есть легкое, как воздух, мистер Клегг, – ответила Легация.

– Нет, это ошибка! – вопил Клегг, краснея все больше. – Вы считаете, эта ткань так же прозрачна, как воздух?

Он попытался встать со своего места, и снова я усадил его.

– Успокойтесь, они профессионалы и знают, что делают, – напомнил я.

– Вы! – Он поманил пальцем Летицию, и она тут же подошла к нам. – Что случилось с моим бюстгальтером? – Вероятно, Клегг не отдавал себе отчет в том, насколько комично звучал этот вопрос в устах тучного престарелого мужчины.

– Я вынуждена была положить в него прокладки, мистер Клегг, так Кара чувствует себя более комфортно, – пояснила стилистка.

– Но этот бюстгальтер должен быть прозрачным!

– Простите, но Каре неудобно…

– Но мы рекламируем белье настолько легкое, что в нем чувствуешь себя обнаженным, – протестовал Клегг.

– Быть обнаженным не всегда комфортно, – вмешался я.

– Но… – воскликнул он, – эта ткань специально разработана в лаборатории НАСА!

Клегг выдохся.

Тогда я не спеша подошел к Д'Абору. Клегг, краснея и пыхтя, в смятении наблюдал за тем, как я что-то шепчу на ухо фотографу. Ги молча кивнул, и я вернулся на свое место, медленно пересекая зал и чувствуя себя победителем. К счастью, Д'Абор был согласен со мной в том, что касалось разгоревшейся так внезапно дискуссии, и, кивнув осветителям, крикнул по-французски: «Да, да, давайте!» Сражение было выиграно, и я мог больше не опасаться, что Клегг попытается взять реванш.

– Мистер Клегг, есть много способов придать прозрачность этому бюстгальтеру, – обратился я к нему, – немного света, немного работы в фоторедакторе, и все будет выглядеть как настоящее.

Он, насупившись, с недоверием уставился на меня.

– Это правда, – встряла Летиция.

– Я хочу, чтобы этот бюстгальтер был снят как следует, – возразил Клегг, – это лидер продаж! Вы не имеете права изменять его дизайн!

– О, мы только этим и занимаемся, это наша работа, – ответила стилистка.

– Но должны быть видны соски, – упрямствовал Клегг.

– Дорогой мой, что вы прицепились к соскам? – вступила в спор Хони. – Мы все о них знаем.

Я не сомневался, что Клегг так настаивает на прозрачности этого чертова бюстгальтера не только из стремления удовлетворить свою похоть, но и потому, что искренне беспокоится за качество рекламируемого товара и его соответствие описанию в каталоге. Натолкнувшись на такое откровенное сопротивление, он явно был глубоко потрясен.

– Мистер Клегг, – тихо заговорил я, – вы можете проверить качество бюстгальтера, когда Кара снимет его. Сейчас у нас слишком мало времени, чтобы тратить его на такие мелочи. Съемки надо закончить в срок.

Клегг не на шутку разозлился. Выхватил из рук Легации халат, который сняла с себя Кара, и, оттолкнув меня, швырнул его на пол. Но я уже занял самую удобную позицию, чтобы преградить ему путь, вздумай он подойти к Каре. Однако вместо того, чтобы ринуться к сцене, Клегг направился к запасному выходу из студии, но внезапно развернулся и поднял с пола халат. Я опасался, что стычка выведет Кару из себя, но оказалось, только развеселила. Клегг развернул халат и накинул его себе на плечи.

– Как я выгляжу, Кара? – крикнул он с наигранной улыбкой.

И хотя Кара терпеть не могла это жирное чудовище, она невольно расхохоталась. Клегг важно прошелся мимо нас взад-вперед. Как бы глупо это ни было, но его выходка разрядила накалившуюся атмосферу в студии. Ги смог приступить к съемкам и в последующие полчаса только и делал, что отдавал приказы осветителям приглушить яркость или, наоборот, усилить ее.

Второй раз я испугался, что Кара разгневается, когда Клегг, закурив сигару, стал стряхивать пепел в карман ее халата. Но работа так поглотила Кару, что она этого не заметила. Когда съемки закончились, Кара, вместо того чтобы надеть свой халат, так и ускользнула с площадки в раздевалку в нижнем белье. Оттуда и позвала меня.

Я вошел в комнату и увидел, что она, закутавшись в покрывало, стирает с лица макияж.

– Этот боров напялил мой халат.

– Да, я видел. Я решил, что тебя это позабавило.

– Возможно. Но вообще-то он меня бесит.

– Я принесу тебе другой халат, – предложила Летиция.

– Да уж, не думаю, что Кара захочет надеть старый, – заметил я, – он стряхивал в его карман пепел сигары.

– Мерзавец!

– Ничего, он почти смирился. Я следил за тем, чтобы он не смел и близко подойти к тебе.

– Я поняла. По крайней мере, сегодня он не пытался до меня дотронуться.

– И к черту эти соски! – воскликнула Хони.

Все расхохотались в ответ на ее спонтанное возмущение, даже зануда парикмахер мгновенно изменился в лице и развлек нас непристойным французским каламбуром на тему сосков. Но Кара не сомневалась, что Клегг на следующих съемках вновь попытается привязаться к бюстгальтеру, а то и прямо сейчас притащится в раздевалку.

– Чарли, постой на страже, пока я переоденусь, пожалуйста!

Я занял свой пост у двери. И точно, не прошло и пары минут, как Клегг, сопя, просунул голову в дверную щель.

– Я хочу отдать Каре ее халат, – заявил он.

– Оставьте его себе, – посоветовал я.

– Нет, я хочу вернуть его. Возьмите, пожалуйста. Я на одну секунду, и тут же уйду.

Теперь Клегг старался вести себя прилично. Протянул мне халат, но я так плотно закрывал собой вход в комнату, что он понял: проскользнуть внутрь все равно не удастся. Вытряхнув пепел из кармана, я хотел было отдать халат Каре, но Летиция успела принести ей новый.

– Припрячь его на всякий случай, Чарли, – попросила Кара, – может, соберусь подарить мистеру Клеггу на память.

Конец дня прошел без приключений. Клегг не покидал своего кресла, не нуждаясь больше в усмирении, но я еще долго размышлял о том, как некритичны порой бывают люди по отношению к себе. Как мог Клегг даже подумать, будто Кара, молодая женщина, знаменитая на весь мир своей красотой и привыкшая видеть рядом мужчин с внешностью супергероев, станет безропотно сносить домогательства стареющего толстопузого уродца?! В то же время мне на ум пришла еще одна мысль: конфликт между людьми возникает не в том случае, когда они не согласны друг с другом или придерживаются кардинально противоположных точек зрения, а если один из них, утратив чувство юмора и здравого смысла, бесцеремонно вторгается в неприкосновенное пространство другого, стремясь навязать ему свои потребности и желания как нечто само собой разумеющееся. Клегг просто грубо перешел все границы в отношениях с Карой, чем и навлек на себя справедливый гнев.

После обеда перед последним сеансом съемок появилась Эрзули Стюарт, являющая собой воплощение экзотической красоты, не лишенной оттенка драматизма. Ее лицо мулатки контрастировало с белизной мехового воротника пальто и белой широкополой шляпой. Несмотря на то что весна уже наступила, в Париже все еще было настолько холодно, что на Зули вряд ли могли подействовать яростные выступления экологических сообществ, требующих запрета на продажу изделий из натурального меха. За ней нехотя, точно на буксире, плелся спутник мужского пола с волосами, до блеска намазанными гелем, в карикатурном твидовом костюме, нагруженный упаковками с логотипами «Шанель», «Диор» и «Гермес». Как выяснилось впоследствии, ее помощник.

Д'Абор радостно приветствовал Зули объятиями и воздушными поцелуями и поспешил представить супермодель Клеггу, который умудрился удерживать протянутую ему руку Зули дольше, чем допускали приличия. Самое удивительное, что он и не заметил, как разозлил этим девушку, – у нее в глазах вспыхнул недобрый огонек. Он снова позволил себе нарушить чужие границы в первые же минуты знакомства – просто на редкость тупоголовый увалень. Зули по очереди перецеловалась с парикмахером, стилистами и визажистами и напоследок с Карой. Кара же и познакомила нас, но меня Зули поцелуем не удостоила, лишь слегка пожала мою руку кончиками пальцев.

Когда переполох, вызванный появлением еще одной звезды, утих, Кара заявила:

– Мы вас покинем на минуточку. – С этими словами она взяла Зули под руку и увлекла в свою раздевалку.

Пока они отсутствовали, Хони развлекала нас тем, что заводила музыку из своей коллекции, заглушающую смех, раздававшийся из-за двери раздевалки. Когда они появились, оказалось, что Зули уже успела снять свое роскошное меховое манто и переоделась в белый халат Кары, который так сильно пострадал от свинства мистера Клегга.

Все время, пока Д'Абор занимался финальной частью съемок Кары в черном белье, Зули разгуливала по студии, разговаривая по телефону. В ее томных движениях было что-то напоминавшее грацию черной пантеры, привыкшей к постоянному вниманию со стороны окружающих. Клегг проявил неожиданную сдержанность и даже не взглянул больше в сторону Кары, сидя в своем кресле в состоянии безмятежного спокойствия. Он исподтишка следил за тем, как Зули фланирует по студии с телефоном в руке. Не нарушал молчания до тех пор, пока девушка не закончила свои переговоры. Но затем его прорвало. Вскочив с места, Клегг ринулся к ней и стал болтать без умолку. Зули как будто благосклонно принимала чрезмерную навязчивость с его стороны, флиртовала и смеялась шуткам, позволяя пожимать себе руки. Трудно было понять, делает она это ради того, чтобы в следующем сезоне получить весьма выгодный контракт, или просто поддается извращенному желанию поиграть в кошки-мышки с мужчиной, у которого при взгляде на нее разве что слюни не текут.

Все это продолжалось до тех пор, пока Кара не крикнула:

– Я свободна, Зули!

– Как любопытно, – проворковала Зули Клеггу с безупречным английским произношением. – Вы очень, очень интересный человек. Даже слишком!

Еще через минуту Кара выбежала из раздевалки в своей обычной одежде, держа в руках манто Зули и пакет с покупками, который принес ее провожатый.

– Скорее пошли отсюда! – позвала Кара.

Я заметил, что Клегг сделал подозрительное движение, словно поддавшись искушению дотронуться до Кары на прощание. Во избежание очередного инцидента я тут же встал между ними, загородив мою подопечную. Но Кара, сняв халат с Зули и накинув манто ей на плечи, провозгласила:

– Зули, я хочу подарить на память мистеру Клеггу мой халат. Он так хорошо смотрелся в нем! Ему будет приятно, потому что эта воздушная ткань прикасалась к моему телу столько дней…

Кара метнула насмешливый взгляд в сторону Клегга и, скромно потупившись, отдала манто Зули, а затем протянула халат своему преследователю.

– О, спасибо, Кара, – пробормотал Клегг. – Мне кажется, у нас было очень успешное сотрудничество, надеюсь, нам еще удастся поработать вместе.

– Прошу вас, не продолжайте… – Кара послала ему воздушный поцелуй, вручив одной из молоденьких сотрудниц студии большой пакет с покупками Зули, чтобы та отнесла его в машину.

– Спасибо за все, Чарли, я позвоню тебе попозже. – Кара переглянулась с Зули, застегивающей манто на своей прекрасной груди.

Моя работа тоже была окончена. Но я все еще чувствовал себя немного перевозбужденным. Поблагодарил Клегга за гостеприимство и за «понимание» необходимости пожертвовать его страстью к соскам во имя обоюдовыгодного соблюдения условий контракта. Мы даже пожали друг другу руки, не совсем по-дружески, но без особой враждебности. Попрощавшись с Ги Д'Абором, я предложил ему как-нибудь посмотреть баскетбольный матч с участием моей команды не по телевизору, а вживую.

Все было бы замечательно, если бы напоследок не раздался леденящий кровь вопль ужаса:

– Боже! Боже! Что это?!

Я повернулся к Клеггу и увидел, что его правая рука вся испачкана кровью, а сам он стоит и трясется, покраснев как вареный рак.

– Господи! – вопил он. – Господи! Что это такое?!

Что это такое, мне несложно было догадаться – кое-кто положил в карман халата пропитанный кровью гигиенический тампон.

ВЕЧЕРНИЙ ПАРИЖ

Мне предстояло провести еще один день в этом фантастически прекрасном, нереальном мире в самом центре Европы. Но, к сожалению, Париж, как никакой другой город на белом свете, способен повергнуть вас в депрессию из-за сознания вашего абсолютного одиночества. Смотреть на целующиеся парочки, которые бродят по бульварам и набережной Сены, довольно грустно, когда с тобой рядом нет подруги, скрашивающей праздное времяпрепровождение. Пока я брел по аллее Тюильри, мне казалось, что я то и дело натыкаюсь на счастливых любовников, невольно тревожа их своим появлением. И от этого досада у меня только усиливалась.

Лежа на кровати, которая, как всегда, была слишком короткой для моего роста, в тесной сумрачной комнатке отела «Костез», я смотрел рэгби, пытаясь предугадать исход матча, когда раздался телефонный звонок.

– Чарли, это Кара. Ты не спишь?

– Нет.

– А как наш мистер Клегг?

– У него чуть не случился инфаркт, но, к счастью, он выжил.

Она засмеялась:

– Примерно этого я и ожидала.

– Тебе повезло, что с ним ничего не произошло, иначе нас могли бы привлечь к суду за такую выходку.

– Не понимаю, о чем ты. Я абсолютно не виновата. Ты, может быть, путаешь меня с Зули?

Я вспомнил, что Зули ходила в халате около часа.

– Ну что ж, возможно.

– А ты был просто потрясающ, – добавила Кара. – Я тобой горжусь.

Я довольно хмыкнул.

– Так вот, Чарли, как насчет вечеринки?

Она объяснила, что речь идет о приеме, который устраивал дизайнер Жан Ив Миллинер. Туда были приглашены Зули и Сьюзан, все так называемые богини древа «Мейджор моделз». Я выразил опасение, что Клегг тоже может там появиться, но все равно готов был пойти куда угодно, лишь бы не пялиться больше в одиночестве в экран телевизора в пустом номере отеля.

Особняк, в котором ожидал гостей Миллинер, был построен как раз в те времена, когда Людовик XIV стремился любыми способами затмить в роскоши всех своих соперников и доказать, что никто не имеет права тратить больше, чем позволял себе тратить он сам. Рассматривая безумные фрески в стиле рококо, я постепенно начинал понимать, отчего большей части владельцев таких особняков спустя полстолетия после смерти Короля-Солнце пришлось закончить свою жизнь на гильотине. Вспомнились мне и почти вошедшие в поговорку и лишенные всякой иронии слова невинной в своем царственном невежестве Марии Антуанетты: «У них нет хлеба, так пусть едят пирожные». Должно быть, на столе благородных господ хлеба тоже не было, зато всегда в избытке имелись торты и пирожные.

В тот вечер я съел немало тостов и тарталеток, но еще больше икры, устриц, фуа гра, семги и шоколада. Я сидел между Карой и милой цветущей сорокалетней дамой, чем-то напоминающей мне мистера Клегта в ее усилиях много и «правильно» говорить по-английски. Когда внутри у меня поднималось глухое раздражение в ответ на то, как немилосердно она коверкала мой родной язык, я заставлял себя быть снисходительным, вспоминая, что и сам не блещу знанием иностранных языков и когда-то пережил в качестве наказания за нарушение школьной дисциплины на уроке французского сущую муку в виде заучивания наизусть какого-то пассажа из романа Флобера.

– Да, – мечтательно продолжала дама, любезно кивая мне, – прелестный вечер. Прелестный.

Ее акцент усиливался с каждым выпитым бокалом шампанского, но я уже перестал замечать его, погрузившись в разглядывание гостей за столом.

Стол был необычайно длинный, а хрустальная люстра, висевшая над ним, поражала воображение даже очень избалованных фантазеров, ибо она была размером с «фольксваген».

Зули сидела на противоположном конце в компании какого-то гонщика «Формулы-1» и ребят из группы «Ю-Ту», а Сьюзан оказалась между Гектором Д'Аннунцио, смугловатым, длинноволосым и весьма привлекательным фотографом из «Вог», и Клеггом, без которого, разумеется, не обошлось. Клегг, впрочем, выглядел несколько вялым и как будто все еще не оправившимся от «кровавого шока». Однако пилон много, болтал с Зули и ел икру не ложкой, а платиновой «Экспресс-картой», загребая деликатес из хрустальной чаши огромными порциями.

– Если хотите знать, никакой другой металл не подходит для того, чтобы есть икру, – объявил он, довольный тем, что все обратили на него внимание.

Он подмигнул сначала Каре, потом мне.

– Я не пробовал, поэтому вряд ли могу судить, – отозвался я.

Он рассмеялся и продолжил трапезу.

Д'Аннунцио флиртовал со Сьюзан и Карой, но был холоден как лед. Его отчужденность внушала мне тревогу, а голос, каким он произносил одни и те же ничего не значащие фразы, звучал механически утомленно. И лишь позднее я понял, что это его обычная манера держаться с супермоделями. Он знал, что излишние восторги и внимание не только могут не прийтись им по вкусу, но часто лишь раздражают, тогда как сдержанность и замкнутость способны возбудить их любопытство. Каждые пять минут Гектор встряхивал своей пышной гривой и щелкал кого-нибудь крошечной серебряной фотокамерой, висевшей у него на шее. Девушки всякий раз очень оживленно реагировали на это, камера заставляла их быть в тонусе.

Мне посчастливилось познакомиться еще с одной девицей, явно гордившейся псевдобританским произношением, которое больше всего напоминало мне некоторые песни Мадонны, но, как я и предполагал, она приобрела его не в Британии, а в Канаде. Потом мы поднимались по какой-то лестнице, покинув обеденный зал, и красотка упорно поднимала юбку выше, чем требовалось, чтобы переставлять ноги по ступенькам. Возвратившись к столу, я заметил, что Кара беседует по телефону, а Клегг, уже изрядно напившийся, блаженно смотрит вокруг.

Я сожалел, что мне не нравятся наркотики. В прошлом я мог выкурить сигару с марихуаной и почувствовать себя таким же счастливым, как дамы и кавалеры, изображенные в этом доме на фресках. А сейчас меня тянуло только опустошать один за другим бокалы дорогого шампанского, чтобы заглушить чувство одиночества и неприкаянности после трехчасового пребывания в столь непривычной для меня атмосфере.

Моя новая знакомая вновь присоединилась ко мне, и теперь она казалась мне гораздо привлекательнее, настоящая бимбо. У нее был профессиональный талант сексуального обольщения. Я пытался исправить ее произношение, а она рассказывала мне о новом самолете, который собирался купить ее муж. В конце концов, мы оказались так близко друг к другу, что она недвусмысленно пожала мое запястье. Надо полагать, в следующие несколько минут девица положила бы мне руку на колено, но, несмотря на мое опьянение и присутствие рядом красивой развязной женщины, я не выпускал из виду Кару.

– Ты думаешь, он опасен? – произнесла она, прижимая к уху маленькую черную «Моторолу».

Я насторожился и стал слушать дальше.

– О Господи! Хватит!

Она опять замолчала, внимая своему оппоненту, и я придвинулся ближе, чтобы гул и шум других голосов за столом не мешали разобрать то, что она скажет в следующую минуту.

КИТТЕН

Моя первая поездка по Европе с моим боссом длилась около двух недель, но за это время я успел приобрести знания, которые вряд ли приобрел бы за четыре года обучения в колледже. Мир, о котором я прежде имел лишь туманное представление, стал отныне известен мне в деталях, во всех мелких, но существенных подробностях, от которых зависят успех и правильное поведение новичка в мире моды.

Мне приходилось работать все двадцать четыре часа в сутки. Если не нужно было сопровождать Ротти в ее разъездах, участвовать в переговорах, просматривать портфолио, отвечать на письма, выбирать и заказывать номера в отелях, я вынужден был присутствовать на разного рода презентациях и встречах или обедать с хозяйкой, которая никогда не соглашалась оставаться за столом в одиночестве. К сожалению, Бена, умевшего вселять в меня бодрость и поддерживать мне настроение, с нами не было. Даже во сне все мои мысли были заняты работой. И Роттвейлер постоянно присутствовала в них, затмевая всех и вся. Но, в конце концов, даже это перенапряжение перешло в привычку и перестало изводить меня. Я смирился с тем, что эта поездка – одно из самых тяжелых испытаний в моей жизни.

Самыми неожиданными и необычными были мои впечатления от полета на «конкорде». Я не предполагал что этот лайнер имеет так много общего с ракетоносителем. Кроме того, мне пришлось сложиться и принять форму фигурки оригами, чтобы поместиться в его кресле. Роттвейлер с ее короткими ногами повезло больше. Я был готов к тому, что от сверхзвуковой скорости нас будет трясти так же, как Сэма Шепарда на недавних гонках, но ничего подобного не случилось. Мы словно не летели, а парили в безвоздушном пространстве, почти бесшумно.

После трех бокалов водки, выпитых за двадцать минут полета, Ротти, наконец, посмотрела на меня и спросила:

– Ну и как тебе?

– Немного тесновато.

– Ничего, привыкнешь, – заметила она с улыбкой, наводящей на мысли о жестокости римских тиранов Нерона и Калигулы.

Еще одним из самых интересных моментов нашего путешествия была для меня возможность смотреть на Лондон глазами Роттвейлер. Она оказалась потрясающим гидом, остроумным и очень осведомленным. Куда бы мы ни приходили, я выслушивал ее беглые, но всегда исчерпывающие комментарии и характеристики местных достопримечательностей.

– Вон там была первая студия Сноудона, а в этом доме снимали сцену вечеринки «Фотоувеличения»[10]… тут жил Мик Джаггер, когда был увлечен Шримп[11]..

Роттвейлер хорошо помнила времена, когда Лондон сходил с ума от свинга, но я все равно не мог вообразить то, о чем она рассказывала. Сколько ей тогда было? Неужели носила мини-юбку? Невозможно такое представить. Думаю, принц Чарлз в килте выглядит лучше, чем Роттвейлер с ее голыми ногами.

– Вон видишь, Майкл Кейн[12], – сказала она мне, когда мы шагали по Мейфэр. Я оглянулся, но никого не увидел. А она уже шла дальше, продолжая свою экскурсию. – Смотри, вон Андре Превин[13]. – И снова я понапрасну всматривался в указанном направлении, не понимая, как ей удается их заприметить.

У Мисс Роттвейлер было не такое уж хорошее зрение, она носила очки в роговой оправе в стиле Кэри Гранта[14] с очень толстыми линзами, но этот физический недостаток с лихвой восполняло шестое чувство, никогда ее не подводившее. Прямо как летучая мышь, в больших полутемных залах она без труда могла высмотреть того, кто ей нужен. И, что меня еще больше поражало, могла разглядеть то, что ускользало от всех прочих людей с нормальным зрением.

Я считал, Мисс ненавидит гамбургеры, и даже не мог подумать, что она посещает забегаловки фаст-фуда, но как-то, завершив наш вояж по лондонским антикварным магазинам, Ротти затащила меня в один из отвратительных «Макдоналдсов», которые в Лондоне на порядок хуже, чем во всех прочих странах, и где обедать состоятельные британцы считают признаком дурного вкуса, таким же, как увлечение американским футболом или питие американского пива. Но что я мог сделать, если она повелительно крикнула мне: «Останови машину!»

Можете себе вообразить картину, когда роскошный автомобиль, рассчитанный на господ в смокингах и цилиндрах, отправляющихся на элитные оперные постановки, подкатил к убогим тесным дверцам забегаловки, откуда доносился отнюдь не аппетитный запах бургеров и жареной картошки. В первую минуту я решил, что Мисс просто нестерпимо захотелось в туалет. Но такая экстренная необходимость не в ее духе, она ни за что не стала бы останавливаться, чтобы посетить безобразный сортир вместо того, чтобы проехать еще пару километров до нашего отеля.

Я выполнил ее распоряжение. Если бы Ротти велела мне остановиться ради того, чтобы дать волю своему внезапно вспыхнувшему гневу в адрес качества продуктов массового потребления и распространения вопиющей пошлости «Хэппи мил», я бы еще мог принять это как должное, но я сильно заблуждался насчет ее намерений.

Выйдя из машины и неторопливо прогулявшись по улице, Мисс Роттвейлер посмотрела на стеклянные двери «Макдоналдса», за которыми вокруг заляпанных соусом столиков толкались голодные американские туристы и представители малообеспеченного лондонского населения. Я понял, что цель ее посещения этого заведения вовсе не покупка пирожков и гамбургеров, а открытие новой супермодели мирового уровня – Киттен.

Насколько я понимал, моя роль сводилась к тому, чтобы в случае необходимости умыкнуть красотку силой, если бы Роттвейлер не удалось хитростью заманить мышонка в клетку. Девушка, одетая в униформу официантки, как ни в чем не бывало, вытирала со стола, благосклонно снося приставания старшего менеджера на глазах у дюжины изголодавшихся и раздраженных посетителей, ожидающих, когда же она, наконец, изволит подать им гамбургеры.

В Штатах Роттвейлер, начавшую атаку, охрана, скорее всего, выставила бы вон, но здесь, в Лондоне, на нас никто не обращал внимания. Будущая модель не способна была сразу оценить выпавший ей шанс. И надо было обладать безотказным чутьем Мисс, чтобы в ее лице разглядеть тот шарм и блеск, которые впоследствии будут сводить с ума миллионы поклонников и приносить миллионы прибыли агентству. В то время когда девушка смеялась в ответ на шутку менеджера, прикрывая рот рукой, появился директор забегаловки и, подойдя к ней, бесцеремонно заявил, что еще один такой инцидент – и она может больше не задерживаться тут ни минуты. Тогда-то Роттвейлер и поняла, что настал час захватить врасплох напуганную и едва не впавшую в отчаяние жертву. Директор, все еще наводивший порядок в обслуживании посетителей, громко крикнул мне:

– Карту! Карту!

Я вытащил визитку Роттвейлер из своего кармана и машинально протянул девушке. Та принялась внимательно изучать ее, словно настоящую кредитку, и лишь после того, как ее изумление улеглось, она, посмотрев на нас, выразила смутный протест по поводу нашей неплатежеспособности. Ее глаза мелкой служащей, привыкшей различать только самые простейшие счета за колу и чизбургеры, не могли разглядеть в волшебном куске пластика хрустальные мосты, ведущие к воротам «Вог», «Базар», «Эль» и прочих замков мечты, в перспективе готовых обрушить к ее ногам несметные сокровища.

Тогда, обхватив своей мощной рукой баскетболиста ее хрупкое запястье, я вывел девушку из-за стойки, не обращая внимания на изумленный ропот изрядно удлинившейся очереди, не встретив ни малейшего сопротивления с ее стороны.

Пока я вел девушку к выходу, она тихонько хихикала и лишь в последний момент опомнилась:

– Моя униформа!

– Мы пришлем ее обратно, – прошептала Роттвейлер. – Вообще ее надо сжечь, она слишком безобразна. Но обещаю: мы ее вернем. Такое прелестное создание, как ты, не должно ходить в таких уродливых штанах. Это несправедливо и оскорбительно. Случись это в Америке, я бы на твоем месте подала в суд, дорогуша, и выиграла бы процесс!

Ее звали Киттен, уменьшительное от Кэйтлин или еще от какого-то приличного имени, искаженного ее кокни, достойным знаменитой Элизы Дулитл. Ей исполнилось восемнадцать лет, она только-только закончила школу, но если и не была готова в ближайшее время завоевать весь мир, то уж попробовать сыграть в предложенную ей игру явно не хотела отказываться.

При дневном свете я смог как следует рассмотреть то, что третий глаз Роттвейлер сразу приметил сквозь мутные стекла «Макдоналдса». Личико Киттен отвечало всем стандартам современного идеала красоты. А ее ист-эндский акцент придавал девушке еще больше очарования. У Киттен была внешность аристократки. Девушка нуждалась только в подходящей «оправе» из одежды, макияжа и аксессуаров.

Следующие полтора часа она провела в парикмахерском кресле, где подверглась критическому осмотру одного из лучших мастеров причесок в Лондоне – Раймундо. Этот саркастичный пятидесятилетний чудак был любимым стилистом многих знаменитых фотографов. Когда Роттвейлер позвонила ему, он находился на съемках у Эдди Медника, которому сотрудничество с Раймундо принесло неслыханный успех.

Роттвейлер, явившись в студию Эдди, тут же выпалила на одном дыхании:

– Рада тебя видеть, дорогой. Можно одолжить у тебя Раймундо на пару часов? Сейчас ведь обеденный перерыв. Правда? О да, верну его в целости и сохранности, будь уверен!

Затем она поприветствовала всех моделей в студии. Ни одна из девиц не была знакома с Роттвейлер, и вряд ли кто-нибудь из них догадывался, что, попади они к ней, их ожидала бы куда более заманчивая карьера. Взяв за руку Киттен, Хелен подвела ее к креслу, возле которого стоял Раймундо:

– Прошу тебя, сделай все, что можно. Лучше тебя это никому не под силу!

Он молча изучал девушку с видом ваятеля, готовящегося приступить к обработке исходного материала, чтобы вылепить из него прекрасную статую.

– Ты великолепна, – посмотрев на Киттен еще пару минут, резюмировал свое впечатление восхищенный латиноамериканец. – О, Хелен, она настоящая находка! – Он перевел взгляд на меня: – Разве она не восхитительна?

Я кивнул.

– Восхитительна? Да! – провозгласил он с торжеством в голосе.

Я познакомился с Раймундо еще в Нью-Йорке, и меня всегда удивляло, что он нередко интересовался моим мнением. Он любил повторять, что я напоминаю ему мощное высокое дерево – и шириной своих плеч, и тем, что молчание предпочитаю болтовне, которой грешат все, кто вращается в сфере моды.

– Сильфида! – подтвердил я.

– Да! – кивнул он. – Прекрасна, прекрасна!

Я понял, что ему послышалось не совсем то, что я имел в виду[15].

– Я говорил о Сильфиде, женский род от Сильфа.

На лице Раймундо отразилось недоумение.

– Сильф? Что значит сильф?

– Это существо из греческой мифологии, дух воздуха, нечто вроде эльфа, фэйри, полубогини.

– Я знаю, кто такие фэйри, – возразил Раймундо, покосившись на меня так, точно я не в себе, – но эта девушка не «полу», она настоящая богиня.

Киттен не выдержала:

– Можно мне поесть что-нибудь? Я ужасно голодная.

– Разумеется, милочка, – отозвалась Роттвейлер.

– Чарли, – обратился ко мне Раймундо, – будь добр, принеси тарелку чего-нибудь для…

– Киттен, – добавила девушка.

– Киттен, – подхватил Раймундо, – ты настоящий идеал, Киттен!

– Я нахожу, что она божественна, – кивнула Ротти, – воистину божественна.

Я принес Киттен целую тарелку снеди – жареного цыпленка, ростбиф, роллы «Калифорния» и риса с зеленым горошком. Она съела все с огромным аппетитом и попросила еще одну тарелку. И только после второй насытилась.

– Ты очень худенькая, – заметила Роттвейлер.

– Я все время ужасно хочу есть, – призналась Киттен, – просто умираю от голода! А можно немножко пива?

Она улыбнулась своей невинной полудетской улыбкой.

– Потрясающе! – произнес Раймундо, переглянувшись с Мисс.

– Совершенство! – откликнулась Роттвейлер.

Еще час спустя для мира родилась новая Киттен, но теперь уже на ее лице была печать фортуны.

Под кепкой, прилагающейся к макдоналдсовской униформе, Раймундо обнаружил гриву чудесных волос и придал им тот надлежащий вид, который впоследствии должен был стать торговым брэндом новоиспеченной модели.

– Смотри, вот это мы подстрижем, – ворковал он, показывая ей в зеркале, как следует носить будущую прическу, – вот это наверх, а это вниз, вот так…

Следующим за Киттен принялся стилист Роско Барнз. Как и все в нашем мире, он готов был чем мог услужить Роттвейлер. Как только она обратилась к нему с просьбой привести в порядок одежду девушки, принялся суетиться вокруг Киттеи, наклоняясь над ней и, грациозно отклячив зад, примеряя на нее то солнцезащитные очки, то туфли, то юбки. Как только он надел на нее платье Мюррей Мартини, только что использовавшееся во время съемок Эдди, Киттен сразу превратилась в богиню.

– Она безупречна, мисс Роттвейлер. Клянусь, я сделал все возможное! – Он говорил искренне, но звучало это так, точно Роттвейлер вытащила девушку откуда-то, как кусок глины из реки, обратившись к ним с просьбой вылепить из него нечто стоящее.

Медник, забившись в укромный уголок и прижимая к уху телефон, что-то вполголоса рассказывал своему агенту. Роттвейлер внезапно схватила Киттен и повела ее к двери, когда я только-только собирался сходить еще за одной порцией еды.

Раздраженный фотограф моментально прервал разговор, но Роттвейлер тут же осадила его фразой, произнесенной таким тоном, что возразить ей было весьма затруднительно:

– Эдди, я рада с тобой повидаться… Замечательно, что ты снова в работе, чудесно. Ты должен позвонить мне, обещай, что позвонишь. У меня есть фантастическая идея. И спасибо за то, что одолжил мне Раймундо, он гений. Раймундо – гений, гений, гений. Девочки, вы все божественно выглядите, особенно ты, Чиско. Позвонишь мне. Кто с тобой работает? До сих пор этот ужасный американец? Или Роско? Спасибо тебе, дорогой, ты просто гений. Мюррей о платье не вспомнит, для него это ерунда, а она божественна, божественна, божественна. Вы работаете с Мюррей? Знаете, я думаю, ему повезло, что он нашел вас, и потом, ему следует непременно договориться с вами о рекламе еще одной его линии, «Мартини герлз», потому что вы просто супер, супер, супер! Позвони мне, дорогой, и еще раз спасибо… – Все это было произнесено без остановки, на одном дыхании.

Эдди закатил глаза и затем печально посмотрел на униформу «Макдоналдса», валяющуюся на полу студии. Почему-то у меня промелькнула мысль о том, что Роттвейлер захватит ее с собой, чтобы выполнить обещание, данное Киттен, и отослать ее обратно работодателям, но вместо этого она небрежно добавила:

– Об этом тряпье не беспокойся, Эдди, ей оно больше не понадобится. Можешь отправить его в помойку.

Мать Киттен работала продавщицей в аптеке. В былое время она отличалась редкостной красотой, но, кроме участия в одном из конкурсов и краткого блестящего дебюта в роли мисс Британский Плавленый Сыр в конце шестидесятых, ее внешние достоинства не принесли ей ничего. В начале семидесятых она вышла замуж за шотландского рок-музыканта, работавшего вместе с Эмерсоном, Лэйком и Палмером, еще до того, как он получил травму спины и вынужден был, оставив сцену, зарабатывать деньги в качестве машиниста. Они жили в муниципальной квартире в юго-западной части Лондона. Повзрослев, Киттен не только стала работать официанткой в «Макдоналдсе», но и петь по ночам в небольшой андеграундной рок-группе.

Для того чтобы стать звездой, Киттен нуждалась в хорошем фотографе, и Мисс знала, что лучше, чем кто бы то ни было, с этой ролью справится Дэвитт Синдж-Хоу. Он был молод, напорист, талантлив и успевал работать везде: в «Лицах», в «Ай-Ди», в «Арене», в британском «Воге». Кроме того, ему прочили блестящее будущее и в американском «Воге». Он был хорош собой, с благородной, даже интеллигентной внешностью и манерами, с всегда растрепанными темно-русыми волосами и задумчивым взглядом. Обычно одевался в потертые жакеты, обтягивающие майки и джинсы, потрепанные настолько, что они, казалось, пережили не одну мотоциклисте кую аварию.

Дэвитт был мятежником по духу, но некоторые считали его позером. На самом же деле он был насквозь артистической натурой. Долгое время учился в школе живописи, но затем променял кисти на камеру. Зато навыки художника помогли ему быстро освоиться с новой профессией и достичь в ней небывалых успехов. Как только он попал число фотографов «Вог», его карьеру можно было считать состоявшейся.

– Вот, – заключила редактор художественного отдела «Вог», посетившая однажды его студию, и указала на одну из картин, нарисованную им по памяти почти вслепую, – это всего лишь декорация. А это… – она протянула руку в сторону сделанных им на досуге фотографий его друзей, – это искусство.

Он, конечно, поверил ее словам. Было бы странно, если бы усомнился. И не только завоевал себе надежную нишу в качестве модного фотографа, но и добился того, что его «искусство» было выставлено в Лондоне и в галерее Гарри Баллкиана в Нью-Йорке. Ему предложили сотрудничать с британским журналом альтернативного искусства «Артхол», и более того, он удостоился сравнения с Дайен Арбас[16], Ирвином Пенном[17], Мэном Рэйем[18] и Нилом Янгом. Когда я поздравил Дэвитта с таким признанием, он философски заметил, что эти сравнения не исчерпывают разностороннего характера его произведений.

Дэвитт жил в Сохо на верхних этажах здания, в котором находился стриптиз-клуб, хотя доходы позволяли ему купить любой особняк на Мейфэр-стрит. Последним его заказом была фотосессия новой коллекции джинсов «Эли Кейн». Кейн никогда не упускал шанса пригласить поработать у себя молодого многообещающего профессионала, склонного к экстравагантным экспериментам в области стиля, и в отношении Синдж-Хоу не ошибся. Его работы отличались высоким качеством. Он способен был совмещать реализм Дэвида Симса[19] с разбросанностью Корин Дэй[20] добавляя собственные новшества в композицию, изменяя фокус, подбирая новые световые эффекты.

Позднее, когда модная фотография была признана еще одним видом живописного и портретного искусства, Синдж-Хоу заинтересовался экспериментами молодых американских художников в области мгновенного фото, пересекающимися с его пристрастием к попыткам запечатлеть движение, молниеносный жест, взгляд, угол наклона. В студии Дэвитта, заваленной копиями снимков, вырезками из журналов и книг, больше всего было картин и фотографий Джексона Поллока[21]. Они висели на стенах, лежали на столах, на окнах, не только работы художника, но и снимки, изображающие его самого. Для Дэвитта это было подлинное искусство, а не просто диковинные картинки.

Дэвитт был занят съемками модели афроамериканского происхождения Юхары, одетой в стиле масаев и обнаженной, когда Роттвейлер без предупреждения заявилась к нему в студию вместе с Киттен Ганн.

В самый ответственный момент Дэвитт все же повернулся… Их взгляды встретились, и Дэвитт едва не рухнул с высоты съемочной площадки вниз, перегнувшись через загородку. Киттен рассмеялась, и фотограф ответил ей улыбкой. Гостья ему понравилась. Для Роттвейлер это было обещанием удачных переговоров.

– Дэвитт, познакомься, это мое новое открытие – Киттен Ганн. Киттен, это Дэвитт Синдж-Хоу. Ты наверняка знаешь, он один из лучших фотографов в мире.

Дэвитт опять улыбнулся, не подавая виду, что польщен такой характеристикой.

– Гений, – продолжала нахваливать Роттвейлер, – истинный художник, снизошедший до работы в нашей индустрии, за что мы все ему безгранично признательны.

В глазах Дэвитта вспыхнул огонек самодовольства, но он настолько хорошо контролировал себя, что сумел справиться с мгновенным приступом тщеславия, спровоцированным медовыми речами всемогущей заклинательницы и обольстительницы Роттвейлер.

– Киттен – будущая мегазвезда. Ты уже заметил это, Дэвитт? Не сомневаюсь в ее успехе. Я нашла ее в отвратительном заведении неподалеку от Патни-бридж. Можешь вообразить, такое прелестное создание раздавало гамбургеры и разливало колу в «Макдоналдсе»!

О гамбургерах Роттвейлер всегда говорила с нескрываемым отвращением. Она закурила сигарету и, хитро улыбаясь, медленно выдохнула струйку дыма.

Это была улыбка старого мафиози, в конце тяжелого дня привыкшего отдыхать в кресле с сигарой, повторяя: «Я добрый малый, когда мои дела идут хорошо и никто не перебегает мне дорогу». В некотором роде это и был девиз Роттвейлер. Если ей удавалось договориться о взаимовыгодном сотрудничестве, она становилась милейшим созданием. Но если ее чары оказывались растрачены впустую, ее гнев мог принимать самые опасные формы. Пока длилась эта сцена, Дэвитт и Киттен не отрываясь смотрели друг на друга, как завороженные только что пробудившимися чувствами Адам и Ева. Это выглядело немного неприлично, ведь у Дэвитта была подруга, модель Мельпомена Роджерс, и отношения их длились уже давно.

– Посмотри на это личико! Видишь? – Ротти повторяла и повторяла одни и те же восторженные фразы как мантры, которыми гипнотизировала очередную жертву, пока та не утрачивала бдительность окончательно и не сдавалась на ее уговоры.

Было видно, что Дэвитт уже начал подпадать под их воздействие. Когда к нему вернулся дар речи, он попросил Ротти рассказать о Киттен все. Казалось, он удивлен, что не ему посчастливилось обнаружить этот драгоценный алмаз в куче навоза. Дэвитт не брезговал посещением «Макдоналдса», хотя обычно пояснял, что предпочитает вегетарианскую диету и потому заказывает там исключительно овощное меню.

Почти сразу он объявил обеденный перерыв и велел служащим привести в порядок подиум, с которого сошла Юхара, специально поднятый на высоту, по уровню достигающую площадки, где стоял фотограф. А учитывая необходимость заново отрегулировать освещение, это займет не меньше часа. Затем он спросил Киттен, не хочет ли она подняться на крышу покурить. Она согласилась, и они вдвоем отправились на крышу, хотя мы сомневались в том, что кто-либо из них вообще курит. Нас порадовало, что они так быстро нашли общий язык.

– Пошли, – велела мне Роттвейлер, довольно улыбаясь, – она сама разберется, что делать, и вернется.

В машине по пути назад, в лондонский офис, Роттвейлер попросила меня позвонить бухгалтеру и узнать, как много модель Мельпомена Роджерс получала заказов.

– Она ленивая штучка. Все время в отпуске, ест макароны. И еще узнай, какой у нее вес сейчас.

Меня это поручение изрядно позабавило.

Спрос на Киттен возник незамедлительно, как только результаты ее экспресс-фотосессии были разосланы в Англию, Италию, Францию и Америку во все представительства «Вог». Они принесли ей немало пользы – с ней готов был заключить контракт Мюррей Мартини. Все оценивали ее красоту по-разному. Одни видели в ней архетип «сиротки», «ребенка», венчающий конец эры блистательных супермоделей, другие находили, что ее отличает «чарующая простота», но было ясно, что вскоре Киттен станет одной из самых востребованных моделей «Мейджор». Но имелись и проблемы – ее худоба порой вызывала негативную реакцию и была определена как чрезмерная. Кто-то даже назвал Киттен «скелетоподобным уродцем», многие не решались продвигать ее, боясь нападок со стороны общественности, нередко обвиняющей модные журналы за насаждение культа нездоровой худобы, стремления к похуданию, следствием чего является анорексия – заболевание, постигшее множество девушек-подростков, желающих походить на своих кумиров. Мало кто знал, что Киттен не делала ровным счетом ничего, чтобы сохранить фигуру, напротив – ела больше, чем едят обычно, но не прибавляла ни грамма. Но у нее была одна особенность, нехарактерная для моделей, – невысокий рост, всего лишь пять футов шесть дюймов. Однажды я спросил Роттвейлер, не маловато ли это для модели.

– Нет, конечно, – ответила она, – маленький рост – ее изюминка.

– Изюминка?

– Именно. То, что делает Киттен неповторимой. У Синди есть родинка, у Кары – крупные зубы, у Зули – большой размер ноги, у Сьюзан – большой рот, у Лорен Хаттон – щербинка между зубами… У красивой женщины обязательно должна быть какая-то аномалия, некий недостаток, который будет лучшим продолжением ее достоинств.

Мисс Роттвейлер видела будущее Киттен достаточно ясно. Для нее это было так же просто, как для талантливого шахматиста просчитать возможные ходы несложной партии, – не нужно отвоевывать нишу, Киттен слишком индивидуальна. Роттвейлер не стоило больших усилий продвигать ее в качестве ферзя по «клеткам» давно размеченного поля фэшн-бизнеса.

ЮШКА

Вскоре я познакомился с Юшкой, моделью, чье внезапное предательское бегство из агентства едва не вызвало у Роттвейлер сердечный приступ. Я возвратился в Нью-Йорк на несколько дней и затем сразу же первым классом полетел обратно в Париж в качестве сопровождающего Сьюзан. Поначалу меня удивило, что Роттвейлер заказала для меня билеты бизнес-класса, но вскоре понял, что когда речь идет о необходимости опекать ее подопечную, она не скупится на расходы. Что ж, я не возражал против сверхкомфортного путешествия в обществе красивой женщины, чье ни к чему не обязывавшее кокетство поднимало мне настроение.

– Ты всегда будешь летать первым классом, Чарли, – объявила мне Ротти через пару недель. – Мне очень нужна твоя помощь, и я не хочу экономить на тебе. К тому же ты президент компании и не должен летать в одном салоне с парикмахерами и визажистами.

Поразило меня во время того перелета другое – мы столкнулись в салоне с Казановой, и он, как ни странно, отнесся ко мне очень дружелюбно. Сьюзан расцеловал в обе щеки, приговаривая:

– Дорогая, ты выглядишь восхитительно.

Мне же охотно пожал руку, чуть заметно усмехнувшись.

– Ну, вот мы и встретились, – заметил он, – а вы мне так и не перезвонили.

– Я пытался, – оправдывался я, – но не смог пробиться сквозь завал работы. Вы сами видите: единственная возможность повидаться – это поездка по делам.

– Вы правы, – кивнул он, – но уж теперь нам ничто не помешает вместе пообедать, если вам не жаль потратить на меня немного времени.

– О, разумеется!

Я заказал бокал красного вина, как только было разрешено отстегнуть ремни, притворился спящим и внимательно исподтишка стал следить за Казановой и Сьюзан, по своему обыкновению допивающей уже третий бокал шампанского. Но еще больше меня интересовала та самая девушка, уход которой так болезненно переживала Роттвейлер.

Юшка являла собой тип избыточной красоты. Длинный прямой нос, большой рот, крупная фигура, высокий рост, ресницы слишком уж неестественно длинные, грудь слишком идеальной формы…

– Ее сиськи набиты имплантатами, – язвительно бурчала Сьюзан.

Она была одета в соболиное манто, но при каждом се движении бюст, колыхавшийся в вырезе платья, грозил разорвать хрупкую застежку. В ней было что-то притягательное и отталкивающее одновременно, точно так же как в ее взгляде сквозило и неуемное высокомерие и почти жалобная томная мольба.

Я все-таки умудрился заснуть и увидеть во сне себя играющим в гольф. Проснулся я, когда в салоне был еще полумрак, но самолет уже шел на снижение. Пассажиры мирно дремали в креслах, но места Сьюзан и Юшки были пусты. Казанова спал, широко раскрыв рот и уронив раскрытую книжку на колени. Даже в полутьме его загорелая кожа отливала медно-золотистым оттенком.

Мне не нравилось, что Сьюзан отсутствует. Когда объявили о посадке и всех попросили занять свои места, дверь туалета открылась, и из нее, хихикая, вышли Сью и Юшка.

– Что вы там делали? – поинтересовался я.

– Беседовали о моем муже, – ответила Сьюзан.

– И кто он?

– Данте. Он мой единственный супруг. Другого нет.

Сьюзан вышла замуж еще в девятнадцатилетнем возрасте. Сейчас она была ровесницей мне и уже успела развестись.

– Я предупредила Юш, что за ним нужен глаз да глаз.

– Правда?

– Ты знаешь, что его жена летит с нами и дети тоже?

– У тебя есть дети?

– Нет, дурачок! Его нынешняя жена, не я!

Я медленно окинул взглядом салон, но не заметил никого, кто годился бы на роль супруги Казановы. Сам Данте все еще спал, но рукой касался груди Юшки, которая не обращала на это внимания.

– И где же они?

– В эконом-классе, – прошептала Сью. – Можешь себе представить?

– И тебя это не задевает?

– Нет. Он меня обожал. Но он такой подлец!.. Неисправимый лгун и бабник.

– Но тебя, похоже, не слишком это тревожило, ведь у него завидное состояние, или ты наконец не выдержала?

– Черт, не говори ерунду, мне плевать и на деньги, и на его измены. Но меня не устраивали эти бесконечные вечеринки, которые он закатывал. Я не могу постоянно напиваться, это меня убивает, так что нам пришлось расстаться.

Она осторожно покосилась в сторону спящего бывшего супруга. Юшка теперь тоже дремала, уткнувшись головой ему в грудь и прикрыв лицо его рукой, в которой он держал раскрытую книгу. Странная картина, даже забавная.

Сьюзан опять наклонилась к моему уху и прошептала:

– Как-то утром я посмотрела на весь этот бардак и сказала себе: «Что ты творишь, Сьюзан? Как ты можешь здесь жить, и как можно ждать, что тут что-то изменится?» Я только что вернулась тогда из поездки, которая вымотала меня окончательно, и застала его в постели с шестнадцатилетней девчонкой. Так что мне нетрудно было послать его ко всем чертям.

– Ну а с девчонкой что случилось?

– Она летит теперь в этом самолете в эконом-классе, – прошептала Сью.

Роттвейлер «открыла» Юшку случайно, в то время, когда девушка работала стюардессой в российской компании «Аэрофлот», находившейся в кризисном экономическом состоянии. Какое-то время «Аэрофлот» возлагал надежды на сотрудничество с «Конкордом», но не получилось. Российские самолеты имели не слишком хорошую репутацию из-за того, что постоянно падали, даже во время авиашоу. Но руководство «Аэрофлота» не отказалось от планов развивать сеть международных авиаперелетов, и вскоре появился российский рейс из Нью-Йорка через Париж в Петербург.

Их сервис, как предполагалось изначально, должен был не уступать «Конкорду». Компания затратила немало средств на презентации, рекламу в журналах, туристических справочниках и путеводителях. К сожалению, эти амбиции не оправдали себя ни по части комфорта, ни уж тем более по скорости перелетов. Большинство лайнеров, приготовленных для международных рейсов, вынуждены были впоследствии обслуживать внутренние российские авиалинии, в частности Прибалтику. Пассажиров, поначалу с энтузиазмом отнесшихся к появлению новой международной авиакомпании, вскоре разочаровал интерьер салонов, далекий от требований суперкомфорта и напоминающий об ушедшей в прошлое эпохе советского Политбюро. Неизменным успехом пользовались только икра, водка и стюардессы.

Юшка была наиболее привлекательной и перспективной из всех, и Роттвейлер не замедлила «отбить» ее у авиакомпании, уговорив подписать сначала кратковременный, а затем долгосрочный контракт.

Редактор одного журнала, в то время летевший вместе с Роттвейлер, рассказывал мне, как Мисс «совращала» Юшку обычными многообещающими посулами: «О нет, не пугайтесь, я вовсе не лесбиянка, дорогая, я слишком занята для этого. Я всего лишь занимаюсь наймом молодых девушек для работы в модных журналах «Вог» и «Базар». Вот туда-то я и предлагаю вам со мной отправиться…»

Юшка согласилась. Возможно, Ротти и не имела лесбийских наклонностей, но Юшку она любила. Относилась к ней с поистине материнской заботой и тратила немало сил на то, чтобы устроить ее будущее. Я думаю, она видела в Юшке по-настоящему невинное создание, эдакий неприкаянный свободный дух, почти по-дикарски непосредственный и открытый. Несмотря на свои пасхальные и рождественские визиты в церковь и симпатию к иудаизму, Роттвейлер все же была язычницей в глубине души. Она не верила в Бога, но верила в богов. Произнося свое обычное невинное восклицание «О Боже!», подозреваю, она обращалась не к Единому, а к Зевсу. Хелен не сомневалась, что «Мейджор моделз» находится под покровительством Афродиты и девяти муз, и я не удивился бы, узнав, что она верит в привидения, эльфов и прочую нечисть.

За три недели усердной работы после знакомства с Роттвейлер Юшка получила огромное количество предложений от французского «Эль» и американских «Вога», «Космоса» и «Аллюра». Она поселилась в роскошных апартаментах в дорогом предместье, где уже купили себе дома и квартиры многие преуспевающие модели. Роттвейлер тоже приобрела собственность неподалеку от ее жилья. Однако такое соседство имело и плюсы, и минусы. В частности, все эти молодые девушки, будучи соперницами, нередко шпионили друг за другом. Они разглашали подробности частной жизни тех, к кому относились недоброжелательно, что служило постоянным источником конфликтов в агентстве, которые приходилось улаживать Роттвейлер.

Однажды Роттвейлер позвонил Майк Маккии, приятный молодой фотограф-англичанин. Он попросил поскорее приехать в его студию – с Юшкой что-то не так. Роттвейлер прибыла немедленно и обнаружила Юшку в слезах из-за того, что Дирк Уэстон, лучший из визажистов, не может подкрасить ее темные глаза как надо.

Не имеет значения, каким образом Роттвейлер удалось заставить ее послушаться, но Юшка уступила уговорам и согласилась на такой макияж, который ей могли тогда предложить. Роттвейлер нередко брала с собой Юшку не только в модельные студии, но и когда посещала своих знакомых на телестудиях, где не без гордости демонстрировала свою подопечную. Роттвейлер готова была простить ей очень многое и, как правило, выгораживала даже в тех случаях, когда та была объективно виновата. Однажды Рашель, которая с самого начала стала соперничать с Юшкой и нередко жаловалась на нее, рассказала, что Юшка пригласила пожить у себя одного русского парня, диджея по имени Влад, обретавшегося на Брайтон-Бич, и даже терпит от него регулярные побои, поскольку побаивается его связей с бандитами. Кое– кто, впрочем, поговаривал, что сама Роттвейлер питала странную слабость к русскому диско и слушала его в машине. Но с этой историей она решила разобраться по– свойски – в один прекрасный день приехала к Юшке и, переступив порог, громко крикнула:

– Я пришла повидаться с Владом!

– Вы кто? – уставился на нее молодой человек.

– Издатель журнала «Вэнити фэйр».

– О, это потрясающе! Просто легенда!

Ротти принялась охать и ахать, притворно восторгаясь обстановкой и отделкой квартиры.

– Русские любят шик и очень хорошо в нем разбираются! Мне просто необходимо принять к сведению ваше мнение по многим вопросам, тем более что русские входят в моду. Ваша икра, шампанское, блины, водка – это все сводит с ума Нью-Йорк.

Она моментально заметила, что достигла цели и сумела расположить к себе парня.

– Да, вы знаете, туту вас многие не прочь побывать, даже Шарон Стоун собирается приехать в гости…

Шарон Стоун действительно впоследствии приезжала к Юшке в сопровождении высокого статного мужчины.

Влад оказался симпатичным светловолосым молодым человеком в джинсах от Версаче, совсем не таким, как ожидала Ротти, которая рассчитывала встретить громилу со сломанным носом.

– Одна дама из журнала «Фэнтези», – сообщила Роттвейлер, – хочет устроить вечеринку для Шарон Стоун…

– Садитесь, пожалуйста, – галантно предложил русский.

Роттвейлер уселась на столик напротив Владимира.

– На самом деле вечеринку организовывает «Вэнити фэйр».

– Хотите выпить? – спросил Влад.

– Водку? – уточнила Роттвейлер. – Да! Да! – добавила она по-русски.

Она посмотрела на бокал водки, стоящий на комоде, и глаза у нее заблестели.

– Владимир, – пропела она так сладко, как только умела, когда ей необходимо было чего-нибудь добиться, – могу ли я поговорить с вами с глазу на глаз?

– О да, конечно. – Он улыбнулся и повернулся к приятелю вполне бандитского вида: – Борис, не проверишь, все ли там, в порядке с лампой в коридоре?

Борис молча исчез за дверью.

– Так вы говорите, «Вэнити фэйр», – улыбаясь, уточнил Владимир. – Я всю жизнь мечтаю встретиться с Шарон Стоун…

– Держу пари, вам это удастся, – заверила Роттвейлер. Порывшись в глубине сумочки от «Биркин», она вытащила оттуда пистолет и направила его прямо на Владимира. – Заткнись и слушай меня, чертова задница, – процедила Ротти сквозь зубы.

Русский, опешив от неожиданности, тем не менее улыбнулся, уставившись надуло пистолета.

– Это не шутка. Если ты еще не понял, обещаю тебе пышные похороны.

Тут уже Влад перестал улыбаться.

– Если ты еще хоть раз хоть пальцем посмеешь прикоснуться к какой-нибудь из моих девушек, я тебя пристрелю. Если ты еще хоть раз посмеешь заговорить хоть с кем-нибудь из них, ты покойник. И даже если осмелишься взглянуть на кого-нибудь из них в журнале, я отправлю тебя на тот свет без разговоров. Мне говорили, что ты бил ее. Так вот, ты жалкий трус. Еще раз услышу твое имя – и ты костей не соберешь.

– Яне бил…

– Заткнись – или я выстрелю. И можешь быть уверен, полиция не станет выяснять, кто тебя пришил. У меня много друзей среди копов и в спецслужбах, да и в правительстве тоже, это дело быстро замнут. Твоя смерть будет признана несчастным случаем. Если ты до сих пор жив, так только потому, что я очень занята. Но не сомневайся, я найду время. Есть еще вопросы?

– Нет, – пробормотал Влад.

Роттвейлер спрятала пистолет и, повернувшись, направилась к двери.

– Подождите…

Она остановилась и оглянулась.

– Вы что, ее «мамка»?

– Какой догадливый! – ехидно заметила Роттвейлер и подошла к двери.

В это время вернулся Борис, но Ротти не растерялась.

– Спасибо, Борис! – бросила она небрежно. – Я уже ухожу.

Забавная история, и я готов поверить, что она абсолютно правдива. Возможно, вы сочтете меня слишком доверчивым, но ведь и христиане охотно верят в то, что Иисус ходил по воде.

Казанова поступает со своими любовницами не слишком благородно, но по крайней мере не бьет их, подумал я, взглянув на красивое лицо Юшки, прильнувшей к груди Данте. Я даже представить себе боялся, что бы Роттвейлер могла с ним сделать, если бы он поднял руку на Юшку. Мне снова вспомнился пистолет, который она хранила в сейфе, и я вообразил, как Хелен целится в загорелый лоб Казановы.

Но постепенно с наступлением утра все мои смутные страхи и фобии рассеялись. По прибытии в Париж Казанова вел себя как истинный джентльмен. Он всячески заботился о Юшке, смотрел на нее с обожанием, носил ее багаж, разве что пылинки с нее не сдувал.

Возможно, он не такой уж подлец, как его пытаются выставить, подумалось мне невзначай. Но почти в тот же момент я увидел подошедшую к окошку паспортного контроля очень красивую молодую женщину с тремя маленькими детьми. Я узнал ее. Много лет назад она была начинающей топ-моделью. Выглядела женщина немного грустной и усталой. Это и есть миссис Казанова. Она летела с нами в одном самолете в эконом-классе.

КВАНТОВАЯ ТЕОРИЯ МОДЕЛЬНОГО БИЗНЕСА

На своем столе Роттвейлер держала фотографии любимых моделей в серебряных рамках, но как только кто-либо из них покидал агентство, фото тут же отправлялось в мусорную корзину. Только фотография Юшки до сих пор оставалась на месте, и Мисс смотрела на нее каждый день с нескрываемым сожалением.

Однажды я спросил Сьюзан:

– Не потому ли, что Юшка ушла, пресса называет состав топ-моделей агентства «Мейджор трио», а не «Мейджор квартет»?

– Конечно, нет, – отозвалась она, не поднимая взгляда от страниц журнала, где должны были вскоре появиться и ее фотографии.

– Почему нет?

– По трем причинам. Во-первых, речь идет не о том времени, когда нас было четверо, а о настоящем, когда нас трое в «Мейджор».

– А еще две?

– Вторая причина, – Сью прикурила самокрутку с травкой, – цена. Чем меньше, тем дороже. – Она улыбнулась, посмотрев на меня. – Третья, – добавила она, протягивая мне курево, – лицо.

– Понятно. Трое – дорогое лицо агентства.

Она согласно кивнула.

– Идем обедать!

Было что-то особенное в ее манере произносить эту фразу. Ротти ненавидела бизнес-ленчи.

– Ленч – бесполезная трата денег. Его любят бездельники, нормальные люди в это время работают: во– первых, в этот час мне никто не звонит, и я могу спокойно заниматься делами, во-вторых, если звонят, могу не брать трубку, сделав вид, будто меня нет.

Ротти надевала накидку из меха какого-то малоизвестного и, похоже, доисторического зверя, черную шляпу и темные очки и говорила:

– Пошли!

И мы шли с ней в одно из тех полубогемных кафе– бистро с хорошим обслуживанием и дешевой французской кухней, где запрещалось курить. Там мы заказывали свои любимые блюда: она – стейк, а я – цыпленка в винном соусе.

– Как поездка? – спросила она, когда мы обедали после моего возвращения из Парижа.

– Отлично.

– Как Сьюзан?

– Процветает.

– Без проблем?

– Да, без.

Роттвейлер побарабанила пальцами по столу и заказала бутылку вина за пятьдесят долларов. Я знал, что она с нетерпением ожидает более подробных новостей, ноя не собирался так быстро расколоться.

– Ты видел еще кого-нибудь?

– В Париже?

– Да. Видел ли ты там кого-нибудь?

– Нуда, все как обычно.

Официантка открыла бутылку, и Роттвейлер отобрала ее у девушки раньше, чем та успела попытаться разлить вино по бокалам.

– Попробуй, – велела она мне.

Я попробовал вино и убедился, что оно стоит денег, за него заплаченных. Свое удовлетворение я выразил только кивком. Роттвейлер наполнила бокалы почти до краев. По ее мнению, вино следовало наливать именно так, не оставляя никакой «воздушной комнаты» сверху.

– Видел кого-нибудь в самолете?

– Да, с нами летела Юшка.

– Xa. Я знала, что ты скрытничаешь! Как поживает мой птенчик?

– Выглядит превосходно.

– Замечательно.

– Но больше я ничего не узнал о ней.

Роттвейлер закатила глаза. Она все еще ждала от меня подробного отчета о полете, но я готов был стоять намертво. Я знал: стоит упомянуть ненавистное ей имя, и Ротти разозлится, но я также понимал, что она хочет его услышать.

– Как ее работа?

– Не в курсе. Мы только поздоровались. С ней разговаривала Сьюзан, я – нет.

– Тебе следовало поговорить с ней. Может, Юшка нашла себе, наконец, порядочного мужчину. Как она поживает?

Мисс уставилась на меня в упор, нахмурившись так, что линии ее подведенных бровей сошлись на переносице, как раз там, где у нее был третий глаз, как мне всегда казалось. Роттвейлер вытащила сигарету из пачки, и я дал ей прикурить, хотя официантка посмотрела на меня косо. Курить запрещалось. Она попыталась сделать нам замечание, но Ротти посмотрела на нее таким взглядом…

– Ты сам знаешь, я сделала эту девчонку супермоделью.

– Но ведь не ее одну.

– А у него никогда не было настоящих супермоделей.

– У нее было много покровителей, – заметил я.

– Да, много. Но издатели не способны сделать тебя супермоделью.

Она имела в виду несколько особо выгодных контрактов Юшки.

Роттвейлер стряхнула пепел с сигареты в маленькое блюдце, которое ей, наконец, вместо пепельницы принесла официантка.

– Я хочу, чтобы мы вернули ее. Ради ее же блага.

– Понимаю. Она очень хороша.

– Конечно, хороша. Бедняжка!

Я все еще пытался защитить от нее свое сознание.

– У него никогда не было ни одной супермодели, – повторила Ротти с ужасающим напором.

– Почему?

– Не знаю.

Еще никогда я не слышал, чтобы Ротти признавала, что она чего-то не знает.

Она протянула руку к моему запястью и многозначительно пожала его.

– Чарли, ты должен понять. Для «Мейджор» это все. – Она замолчала, словно прислушиваясь к моему пульсу.

– Супермодели?

– Да. Я изобретаю их. Каждая в несколько мегатонн.

Я рассмеялся, но затем нахмурился:

– Мегатонн…

– Да. Это как новая бомба. Надо знать, сколько она должна весить. Настоящая бомба должна весить не тонны, а мегатонны, чтобы дать настоящий взрыв. Наши девушки в психологическом плане – это бомбы с весом в несколько сот мегатонн. Пойми, супермодель стоит в тысячи раз дороже простой модели.

– Понимаю.

– Он похож на перса, напоминает отца Шона Коннери с бородой…

– Что?

– Ты знаешь… и звучит он как Савонарола…

– Что?

Она продолжала говорить, но я не мог понять о чем.

– Он избавился от всех своих противников, но и с друзьями не был честен…

Я задумался, стараясь угадать, кого из исторических персонажей Ротти имеет в виду.

– Неужели ты хочешь, чтобы этот опасный человек получил в свое распоряжение бомбу в несколько мегатонн?

– Нет, – отозвался я, начиная понимать, о ком речь.

– Вот именно!

Она отпустила меня и прижала свою руку ладонью к столу. Официантка, почуяв неладное, ринулась к нам, но Ротти, повернувшись, коротко предупредила:

– Ничего не надо! – А затем, снова посмотрев на меня, уже тише добавила: – У него не должно быть супермоделей.

В это время принесли стейк, который обычно готовился довольно долго.

– Вы желаете что-нибудь еще? – спросила официантка.

– Да, – ответила Роттвейлер, – принесите мне яйцо всмятку и каперсы. Побольше каперсов.

ИСТОРИЯ ФАБРИКИ

Согласно данным моего телефонного справочника, в Нью-Йорке существовало сто двадцать три модельных агентства. Их можно разделить на три основные группы. Агентства, которые предпочитают сугубо американский среднестатистический тип внешности и используют моделей для рекламы дешевых сериалов, стирального порошка, быстрорастворимых супов, антидепрессантов и таблеток от головной боли и простуды. Затем агентства, которые нанимают миловидных глупышек для рекламы автомобильных салонов, распродаж в бутиках и модных показов. И наконец, третий тип агентств, которые нанимают моделей для вечеринок в элитных кругах или для сопровождения высокопоставленных лиц. Последние часто также называются эскорт-моделями.

Есть еще четвертый тип агентств, так называемые школы моделей, что само по себе звучит крайне нелепо, которые эксплуатируют наивность юных хорошеньких девушек, надеющихся и мечтающих в последних классах школы о быстрой высокооплачиваемой карьере в фэшн-бизнесе. Их «жертвы» никогда не попадают в настоящую фэшн-индустрию, но, как правило, платят немалые деньги за то, чтобы им сделали абсолютно бесполезные и бездарные портфолио.

И лишь дюжина из ста двадцати трех агентств – подлинные игроки в мире моды и работают на высоком уровне, особенно если учитывать, что спортивные звезды, нередко снимающиеся в рекламе, также сотрудничают исключительно с такими агентствами. Сюда же следует отнести и звезд шоу-бизнеса, актеров и моделей специализированных элитных журналов, рекламирующих определенный стиль жизни. В целом набралось бы не более двадцати агентств по всему Нью-Йорку. Но для работы в этих агентствах требуется компетенция и статус самого высокого уровня. Агентства, задававшие тон двадцать лет назад, утратили свое влияние и стали второстепенными с тех пор, как началась новая эра модельного бизнеса, где первое место заняло агентство Роттвейлер, а второе – Казановы.

Историю Роттвейлер можно назвать сагой о мире моды. И, как во всякой саге, правда, в ней перемешана с вымыслом. Окончив школу и колледж в Швейцарии, Мисс Роттвейлер начала свою карьеру помощником бухгалтера в одном или двух модных журналах. Ее молодость имела прямое отношение к тем временам, когда дамы еще носили перчатки и шляпы, и порой Мисс сама надевала и то и другое уже в зрелом возрасте. Но думаю, делала она это не столько из-за ностальгии, сколько из прагматических соображений – шляпа придавала ей внушительности, а перчатки защищали от неприятных прикосновений при рукопожатии. В течение пяти лет она набиралась опыта и оттачивала свои незаурядные способности под надзором благосклонной начальницы, которая, впрочем, была дамой, предпочитающей размеренную европейскую жизнь американскому бизнес-стилю. После полудня она любила отдохнуть, а обед у нее обычно длился довольно долго. Роттвейлер очень быстро проявила себя как весьма дальновидный и очень умелый организатор, начав свою деятельность с посредничества между журналами и заказчиками-рекламодателями, в число которых входили производители мороженого, фармацевтические фирмы и компании по производству предметов гигиены и продуктов питания быстрого приготовления.

Постепенно ей удалось войти в круг фотографов, которые пользовались огромным влиянием, чьи работы признавались произведениями искусства и выставлялись в музеях. Модели, которых ей удавалось отыскивать и предлагать для работы в агентстве, быстро делали головокружительную карьеру и пользовались феноменальным успехом, но сама Роттвейлер постоянно оставалась в тени, терпеливо ожидая, когда у нее появится благоприятная возможность подняться на ступеньку выше. И как только она решила, что из неуверенной и неопытной девушки превратилась в человека, способного навязать другим свою волю и самостоятельно управлять работой целого офиса, она без зазрения совести бросила своих хозяев и открыла собственное предприятие. Однако, будучи особой весьма дипломатичной и разумной, Ротти сохранила все ценные связи и умудрилась даже остаться в хороших отношениях с прежними коллегами. Знакомства в мире модных изданий и среди фотографов максимально облегчили ей самый тяжелый период становления в собственном деле.

Многие издатели, узнав, что Роттвейлер, порекомендовавшая им стольких успешных моделей в свое время, теперь открыла собственное агентство «Мейджор моделз» и снимает студийное помещение в «Карнеги– Холл», пожелали продолжить сотрудничество с ней и доверяли ее вкусу в создании и поиске моделей. Однако у нее имелись и противники, с неприязнью отнесшиеся к ее начинанию и видевшие в ней выскочку и самозванку, но, как впоследствии им пришлось убедиться, Роттвейлер стала их самым опасным конкурентом. Но Мисс выдержала и это испытание, стойко преодолев излишний скептицизм и недоброжелательство. Видимо, именно это время так закалило ее, что однажды на аукционе, увидев бронзовую статуэтку воина на коне, она воскликнула: «Вот символ непобедимости «Мейджор»!»

Для начала Ротти отобрала несколько моделей, которые должны были помочь ей сколотить капитал. Она сразу заключила немалое число контрактов с фирмами производителями косметики и парфюма. Моделей она по большей части переманила из других агентств, пообещав выплаты посолиднее, а комиссионные поменьше. Свое обещание Мисс выполнила, несмотря на то что ее соперники неустанно обвиняли ее в нарушении всех правил конкуренции. Тогда агентство стало приносить реальные доходы.

Зоркий глаз, привычка много работать и выдающиеся способности управлять людьми создали ей репутацию, благодаря которой к Ротти стали стремиться попасть наиболее перспективные модели. И она начала строить свою «империю». Хотя Мисс была весьма требовательной хозяйкой и иногда проявляла резкость в отношении клиентов-заказчиков, которым намеревалась отказать, девушки любили ее за честность и прямоту, а также за неиссякаемую энергию. В начале 1980-х Роттвейлер купила несколько небольших агентств. К тому времени, когда я стал ее сотрудником, она могла позволить себе все, что угодно. Несмотря на случавшиеся иногда мелкие неудачи и конфликты с Казановой, ее положение в мире моды было непоколебимо. Прочие агентства пытались набрать побольше моделей, но для Ротти всегда на первом месте было качество – она тщательно выбирала тех, кого принимала под свою опеку.

К моменту моего появления на сцене силы добра и зла столкнулись лицом к лицу. На самом деле я подозреваю, вся эта война была наполовину бутафорской и противники просто наслаждались самим фактом соперничества, стараясь спихнуть друг друга с пьедестала любыми средствами – переманивая моделей, отбивая выгодные контракты друг у друга, но мне трудно представить, чтобы Мисс всерьез воспринимала эту вражду. Она играла в увлекательную игру по правилам индустрии с упорством профессионального гроссмейстера.

Самое странное в том, что многие опытные сотрудники агентства верили, будто мое появление может кое-что изменить в расстановке сил и даже придаст вес положению «Мейджор» в целом. Честно говоря, я не знаю, что именно разглядела во мне Роттвейлер, пригласив на работу, возможно, руководствовалась своим безупречным чутьем, но сам я в глубине души считал себя совершенно неподходящим для ее поручений.

Должно быть, Мисс была ясновидящей и, невзирая на махровый рационализм, иногда полагалась на свою мистическую интуицию. Но единственная магия, в которую она свято верила, была магией денег, психологической манипуляции, лести и здравого смысла. Возможно, я стал ее единственной ошибкой – она приписала мне наличие тех качеств, которых у меня отродясь не было.

Полное имя Зули звучало как Эрзули. Ее назвали так в честь богини любви и страсти вуду.

Божественная Эрзули являла собой воплощение красоты, нежности и великолепия, но не было ничего опаснее, чем навлечь на себя ее гнев, вызвать раздражение или ревность. Некоторые называли ее Сиреной, она могла оказать деятельную помощь в вопросах любви и благосостояния. Приношениями, которые Эрзули принимала весьма охотно, считались ром, шоколадные и кофейные ликеры, крепкие сигары, сладости и пирожные с голубой и желтой глазурью. Иногда Эрзули называли слишком переменчивой и легкомысленной, тщеславной богиней. Кроме того, она была покровительницей лени и праздности. Вероятно, одним из ее символов можно считать Бетти Буп[22], которая обожала джаз и, когда звезда Луи Армстронга начала клониться к закату, подхватила угасающий факел негритянской музыкальной эпохи и не позволила забыть о ней окончательно. Верили также в то, что одержимые Эрзули смертные становятся похожи на необъезженных диких лошадей. Они неукротимы и страстны и готовы бесконечно предаваться любви и танцам.

Зули, как одна из самых шикарных супермоделей, была достойна своего божественного имени и восторженного поклонения. Весьма бойкая и дерзкая на язык, она была настолько самовлюбленной, что вряд ли могла кому-то отвечать взаимностью и вообще снизойти до чьих-либо просьб, что, безусловно, и свидетельствовало о разнице, существовавшей испокон веков между богинями и супермоделями.

Зули Рене Стюарт, по слухам, была по материнской линии чуть ли не наследницей каких-то африканских принцесс, а по отцовской принадлежала к шотландскому королевскому роду. Ее отец служил офицером в британской армии, хотя, по другим сведениям, она была всего лишь дочерью фотомодели из Брикстона и австралийца, работавшего пилотом на американских рейсах. Я допускаю правдивость любой из двух историй. Но все это не имело значения, потому что Эрзули по праву считалась принцессой и для африканцев, и для европейцев, и даже для иудеев и мусульман, потому что не было в мире модели, которая бы выглядела эффектнее в бикини или двигалась бы грациознее нашей Зули по подиуму.

Кожа Зули при разном освещении могла казаться то светлой, то очень смуглой. Этой ее особенностью успешно пользовались визажисты и в зависимости от цвета одежды и макияжа усиливали ей тот или иной оттенок. При желании она могла сойти и за негритянку и за креолку, но скулы и нос выдавали в ней скорее египетскую царицу. Сама Зули, безусловно, считала себя королевой Шебой. Если бы меня спросили, какого цвета у нее глаза, я бы ответил – зеленые. Не слишком подходящий цвет для африканки, но я не уверен, что он натуральный. Однако остальное точно было настоящее, за исключением волос, – их можно считать произведением искусства Раймундо или Хосе Руколы. Что касается тела, то оно не подвергалось пластической коррекции.

Большинство моделей нашего агентства регулярно посещали тренажерные залы, тем более что «Мейджор» снабжало девушек специальными картами на бесплатное пользование фитнес-центром. Даже самые юные модели агентства Роттвейлер не мучили себя изнурительными диетами, они предпочитали сбросить лишние килограммы с помощью здоровых физических нагрузок.

Однако Зули, которая достигла пика своей модельной карьеры, не прилагала вообще никаких усилий к тому, чтобы поддерживать себя в надлежащей форме. Ее фитнес-рацион включал водку, кокаин, табак и полное отсутствие пищевых ограничений. Однажды на вечеринке в Сохо она попросила меня отнести ее на руках с первого этажа на третий. Я это сделал, получив истинное удовольствие.

Мы были любовниками, но когда я припоминаю особенности наших интимных отношений, мне кажется, они так же нереальны, как просмотренные очень давно фильмы о романтической страсти. Я могу воспроизвести в памяти многие визуальные сцены, но не в силах воскресить никаких переживаний и размышлений. Но возможно, все это лишь потому, что роскошная чувственная аура Зули затмевала все нематериальные сферы. Она стала первой супермоделью, с которой у меня случился роман. Но роман этот был невероятно горячим. Тем не менее теперь могу заявить со всей ответственностью, что я не значил для нее абсолютно ничего. Она не испытывала ко мне никаких чувств. Я был для нее только проходящим развлечением, кратковременным и маловажным. Именами таких, как я, была забита ее телефонная книжка. Но для меня этот опыт бесценен. Я многому у нее научился.

До того как мы сошлись с Зули, я, проработав полгода в агентстве, едва мог назвать десяток имен наиболее значительных сотрудников и столько же имен моделей. Благодаря Зули я научился мгновенно узнавать каждого в лицо. Идея обратить на меня внимание возникла у нее из-за того, что она слишком часто видела нас вдвоем с Карой, и, как правило, при встрече мы мило улыбались друг другу. Затем мы обменялись с ней телефонами и иногда перезванивались, ну а потом уже Зули стала любезничать, поняв, что, сблизившись со мной, она, вероятно, получит возможность косвенно оказывать влияние на Роттвейлер. Но поскольку Зули никогда не бывала в офисе, она так и не смогла узнать правду о том, что Чарли так же мало значил для Мисс Роттвейлер, как для нее какой-нибудь случайный статный красавчик на одну ночь.

Благодаря нескольким удачно заключенным контрактам Сьюзан удалось заработать довольно большие деньги, и у нее появилась идея вложить их в предметы искусства. Роттвейлер сообщила, что я был художником. Сьюзан тут же сделала вывод, что я гений и к тому же непогрешимый эксперт в области живописи. Я непременно должен давать ей советы всякий раз, когда ей захочется что-либо купить. Я посоветовал вложить деньги в произведения некоторых еще молодых, но многообещающих художников, и в благодарность за такую услугу Сьюзан пригласила меня отобедать в ресторане, который пользовался успехом у творческой элиты и звезд модельного бизнеса. Я пытался описать ей направление в искусстве, в котором сам предпочитал работать, когда у входа в зал появилась Зули в сопровождении двух братьев-близнецов, итальянских миллионеров. Девушки обменялись ритуальными объятиями и поцелуями, обязательными в качестве приветствия в кругу великой троицы «Мейджор». Мы с братьями тоже вынуждены были последовать их примеру и расцеловаться как старые знакомые.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась Зули, обращаясь к Сьюзан.

– Мы отмечаем кое-какие удачные приобретения, – объяснила Сьюзан, – я очень признательна Чарли за помощь и советы по части искусства.

Эти слова чрезвычайно заинтриговали обоих братьев, отец которых, как выяснилось, известный коллекционер. Они принялись расспрашивать меня о том, что это за произведения и чем я занимался, когда сам писал картины.

– Ты же Чарли! Чарли из «Мейджор»! – вдруг воскликнула Зули.

Мне оставалось только подтвердить, что это так. Для Зули моя принадлежность к самому близкому окружению Ротти была сигналом к тому, чтобы пустить в ход свое неотразимое кокетство.

– Пра-а-а-авда? – протянула она, изогнув свои прекрасные брови. – И ты работаешь там художником?

– Вообще-то нет, я почти перестал рисовать… даже оставил школу живописи.

– Какую?

– Йель.

С этой минуты Зули стала относиться ко мне серьезно. Настолько, насколько это возможно, когда речь идет о человеке без власти и денег. Вероятно, причиной внезапно вспыхнувшего уважительного интереса была ее претензия на интеллектуальность. Она просто не могла позволить себе пройти мимо художника, пусть даже бывшего. Зули тут же принялась рассказывать о том, что давно пишет роман, но никак не может закончить его из– за нехватки времени, как, впрочем, и альбом с песнями собственного сочинения. Насчет альбома я знал, что она говорит правду, поскольку о ее поездках на записи многие упоминали в агентстве. В создании альбома принимали участие все известные поп-исполнители, с которыми ее когда-либо связывали постельные отношения, и примерно столько же звезд поп-музыки, с которыми спали Кара или Сьюзан.

Именно такое изобилие имен знаменитостей, собранных под одной обложкой, и спасло альбом от полного провала, ибо, не кривя душой, я могу заявить: чем– чем, но способностями певицы и композитора Зули не наделена. Но она и не претендовала на то, чтобы завоевать аудиторию или добиться громкого успеха, скорее это было для нее хобби, позволяющее удовлетворить ее безграничное тщеславие. Ее голос не просто корректировался, но почти заново моделировался на компьютере, чтобы сделать его звучание хоть сколько-нибудь приемлемым. Но Зули это не смущало, как не смущало и полное отсутствие профессионализма.

Я и сейчас могу подробно описать ту первую ночь, когда познакомился с Зули поближе. Роттвейлер отправила меня в качестве своего представителя на вечеринку, устроенную внебрачным сыном арабского шейха. На нее съехалась уйма гостей. Среди них несложно было затеряться, учитывая множество моделей «Плейбоя» и столько же супермоделей, знаменитостей шоу-бизнеса и даже представителей политической элиты. Обилие скандальных звезд, миллионеров, роскошь убранства и блюд, подаваемых за столом, так ослепляли, что я чувствовал себя не в своей тарелке. Утешало только одно – я был выше всех на полголовы, а то и на голову, и в ряд ли уже могу вспомнить, сколько бокалов «Кристалла» выпил, чтобы избавиться от излишней скованности. Но если говорить начистоту, мое присутствие там имело определенные цели – Роттвейлер послала меня туда в качестве телохранителя Киттен. Мне следовало уберечь ее от злоупотребления наркотиками.

– Смотри, когда она пойдет в ванную, проследи, как часто она туда ходит и с кем, – велела Ротти, – иначе это плохо закончится. Однажды у нее начнутся головокружения, потом она просто упадет в обморок на съемках.

Я сидел рядом с Зули. За столом присутствовали еще четыре супермодели «Мейджор» – Киттен, Кара, Сьюзан и Аня. Была там и секс-бомба, вышедшая замуж за фотографа Гектора Д'Аннунцио. Аня казалась чем-то озабоченной или подавленной и весь вечер держалась рядом с Карой. Сьюзан сидела между принцем и очень забавным малым из Голливуда – актером-комиком и бонвиваном Джонни Амальфи.

Сьюзан и Джонни мило беседовали, затем потихоньку удалились из парадного зала и так же незаметно возвратились часа через полтора. Зули, как и я, это заметила, но ничего не сказала, а сама через некоторое время отправилась в ванную. Но до того, чем она там занималась, мне дела не было – мне поручили следить только за Киттен и увести ее раньше, чем она начнет клевать носом и заснет, уткнувшись носом в тарелку. Но сколько я ни наблюдал за ней, она выглядела бодрой и полной энергии, в ее движениях не было заметно ни последствий опьянения, ни действия наркотиков.

Буквально за несколько дней до вечеринки почти всем нам выдали новые мобильные телефоны. По ним можно было разговаривать сколько угодно, и девушки развлекались тем, что звонили друг другу весь вечер и делились впечатлениями от новых знакомых, хотя и находились в пяти шагах друг от друга.

По правую руку от Зули сидел довольно привлекательный очень смуглый мужчина в черном костюме, с бриллиантовым кольцом на пальце. В нем был своеобразный шарм, особенно когда он закуривал сигарету и нашептывал комплименты. Зули называла его «султан». Он же называл ее «мисс Стюарт». А меня она называла Кристоф. Зули отлично знала мое настоящее имя, но зачем-то скрывала его. Мне было безразлично, почему и с какой целью она это делает. Я бы не удивился, даже если бы Зули меня просто игнорировала. Она частенько не считала нужным снисходить до общения с теми, кто, по ее мнению, не дотягивал до определенной финансовой или статусной границы.

Когда Зули второй раз назвала меня Кристофом, я поправил ее, но она пропустила замечание мимо ушей, и я решил, что не стану больше ничего говорить. Лучше быть Кристофером, чем каким-нибудь Чаком или Ником.

Зули шепотом заговорила со мной только один раз, толкнув меня локтем в ребра. Она спросила про «султана» – как его фамилия, насколько он богат, откуда берет деньги… Я понятия не имел, что отвечать. Помнил, что в Саудовской Аравии около сотни шейхов, но не слышал имени ни одного из них. Тем более я ничего не знал о ее новом знакомом. Впрочем, он мне нравился. В нем было что-то располагающее, благородное. К тому же он вел себя очень скромно и сдержанно.

Зули была от него без ума, это заметили все. Неудивительно, что она решила в ту же ночь переспать с ним.

«Султан» принимал кокетство Зули благосклонно и отвечал на него с немалой долей интеллигентной сдержанности, хотя не вызывало сомнений, что девушка ему очень нравится. После десерта, к которому, казалось, никто, кроме меня, единственного гостя, не принимавшего кокаин, даже не притронулся, Зули стала проявлять откровенное нетерпение. Она становилась все смелее и напористее и, похоже, хотела уединиться со своим избранником немедленно.

– Ваша машина ждет у входа? – спросила она.

– Конечно, – отозвался ее друг.

– И какая марка? – Она все еще притворялась спокойной, но было видно, что ей надоело сидеть за столом.

– «Бентли», – ответил он, – «континенталь». Вам нравятся «бентли»?

– Обожаю! – воскликнула Зули. – Особенно синие.

После того как они пошептались еще немного, «султан» встал с места и, обойдя вокруг стола, подошел к молодому человеку в белом костюме. Они тихо поговорили, посмеялись и опять поговорили о чем-то.

В это время Зули названивала Сьюзан и Каре – сообщить, что уезжает с принцем или с султаном, не важно, главное, что он ей нравится.

– Мы собираемся покататься, Кристоф… – промурлыкала Зули.

«Султан» подмигнул мне, и они вместе захихикали.

Почти сразу после их бегства я заметил, что Зули забыла свою сумку. Я спустился на первый этаж с ее сумочкой из крокодиловой кожи и бросился к «бентли», отъезжающему от входа. Едва успев догнать их, я постучал в затемненное окно машины. «Султан» опустил стекло и посмотрел на меня с улыбкой. Зули сидела на заднем сиденье и, увидев у меня свою сумку, нахмурилась. «Султан» взял ее у меня, продолжая улыбаться.

– Спасибо, Чарли, – кивнул он и поднял стекло.

Я вернулся к столу. Мне посчастливилось пообщаться с молодым поклонником суфизма по имени Муслим, который описывал особенности ширазского вина, пока не появился его друг Джамал. У него тоже оказалось своеобразное чувство юмора. Поскольку он предпочитал выпивке курево, а курил травку, то придумал обоснование своему пристрастию, утверждая, что неопалимой купиной, упомянутой в Библии, была именно конопля.

В конце концов, мы втроем обкурились настолько, что каждый из нас почти унесся в дальние дали своих грез, позабыв о том, где находится.

Мы с Джамалом стали болтать с англичанкой Евой, новой моделью, поступившей на работу в агентство Казановы, и ее друзьями – анархистами из Польши; они периодически просили у меня телефон, чтобы куда-то позвонить.

– Чарли! – окликнула меня Сьюзан.

В любое другое время ее обращение ко мне я воспринял бы как призыв выполнить очередную служебную обязанность, но на этот раз мне не было поручено сопровождать ее, так что же ей нужно от меня?

– Чарли, скажи, куда ушла Зули?

– Сбежала с «султаном», – ответил я. – Похоже, у нее слабость к «бентли».

– Надеюсь, – протянула Сью, – он сам сел за руль.

– О чем ты говоришь?

Она понизила голос:

– Вообще-то он сам должен вести машину. Она сбежала с шофером. Настоящий султан все еще сидит за столом здесь. Тот самый молодой человек в белом костюме.

Мы посмотрели друг на друга и обменялись понимающими улыбками.

На следующее утро все в агентстве знали, что Зули спала с шофером. Забавно. Для нее не имело значения, кем был тот, кто имел счастье понравиться ей. Думаю, она бы и с официантом переспала, будь он ей симпатичен. Смешно то, как она церемонно соблазняла его, полагая, что имеет дело с султаном-миллиардером (ибо миллионов для Зули было недостаточно), которого могут оскорбить излишняя прямота и поспешность.

Вот когда я впервые подумал о том, что при благоприятном стечении обстоятельств Зули могла бы переспать и со мной.

Зули способна была спать с кем угодно, если скучала или если связь гарантировала получение хороших денег, признания или хотя бы драгоценностей в подарок. Пожалуй, только я не укладывался в ее стандарты. Единственное объяснение, почему она снизошла до меня, вижу в том, что Зули нуждалась в личном лакее, который бы носил за ней сумки и всюду сопровождал ее.

Личные помощники у нее бывали и раньше, но долго никто не выдерживал, и не потому, что она увольняла их, – они уходили сами, и часто с жалобами на то, что супермодель позволяет себе рукоприкладство, используя в качестве орудия для битья самые неподходящие предметы, начиная от расчесок, туфель, теннисных ракеток и заканчивая мобильными телефонами, факсовыми аппаратами и вазами с цветами. Я уверен, что никто из них не лгал – однажды Зули швырнула в меня горшок с кактусом.

Но без помощника и сопровождающего она существовать не могла, что и толкнуло ее в мои объятия. Вероятно, Зули даже была убеждена, что я чем-то могу быть ей полезен.

– Ты такой надежный, Чарли, – повторяла она. – Ты моя спасительная скала в бурном море…

Я действительно готов был оказать ей помощь и поддержку. Большинство сотрудников агентства терпеть не могли Зули за скверное обращение, но я находил девушку забавной, и для меня было развлечением оказывать ей мелкие услуги.

– У нее типичная звездная болезнь, – сказал мне как-то Роман, – она способна разбудить тебя ночью телефонным звонком и попросить принести молочный коктейль или сигареты.

Первая наша ночь была неожиданностью для нас обоих. Но в то же время она лишь внешне казалась таковой. Когда люди говорят о том, что «все получилось как– то внезапно и само собой», они чаще всего кривят душой – всякой сексуальной близости предшествует молчаливое обоюдное согласие. Нередко оно проявляется как интуитивное предчувствие или как секс, который воображаешь себе в мечтах, а затем реализуешь в жизни. Зули позвонила в одиннадцать вечера, но ее звонок не удивил меня.

– Чарли, дорогой, приезжай, мне нужно, чтобы ты передвинул мою кровать.

– Я приеду завтра с утра, – пообещал я.

– Нет, я не смогу на ней спать! Она стоит так, что меня видно в окне, как на сцене. Чертова квартира…

– Задерни занавески.

– Их еще нет.

– Тогда погаси свет. В темноте никто ничего не увидит.

– Нет, это невозможно, я не усну, если перед сном что-нибудь не почитаю.

Она, конечно, врала. Я точно знал, что Зули не читает ничего, кроме телепрограммы.

– Посмотри телевизор.

– Нуда… и тогда все будут меня видеть. Он ведь освещает всю комнату.

– Почему ты решила, что кто-то будет на тебя смотреть?

– Ты дурак или притворяешься? За мной вечно гоняются с фотоаппаратами. Наверняка они следят за моими окнами, потому что ходят слухи, будто я сплю с Бобби де Ниро.

– И ты с ним спишь?

– Нет. А ты его знаешь?

– Нет.

– Пожалуйста, Чарли, приезжай, помоги мне, умоляю!

Я приехал к полуночи и застал ее в пижаме. Некоторое время занимался перестановкой мебели, до тех пор пока Зули не удовлетворилась результатом. Наконец она запрыгнула на кровать как ребенок, счастливый оттого, что исполнили его каприз.

– О, вот и отлично!

– Я рад.

– А ты уверен, что сейчас нас никто не видит?

– Никто, можешь не сомневаться.

– Надеюсь. За мной все кругом шпионят.

– Что-нибудь еще нужно сделать?

– Хочешь меня трахнуть?

Я чуть не брякнул «нет». Вообще-то любопытно посмотреть, как бы она отреагировала на мой отказ. Но позволить себе разозлить ее и приобрести в лице Зули врага я не мог, несмотря на отсутствие влечения к ней. К тому же я изрядно устал и не слишком стремился провести бессонную ночь в бесконечных сексуальных экспериментах. Видя мое замешательство, она сбросила пижаму, и я подумал, что, пожалуй, не стоит пренебрегать таким случаем. Зули действительно была очень хороша.

Она твердила, что находит меня невероятно сексуальным, мол, никогда еще не получала такого удовольствия, хотя имела бездну любовников, и напоследок даже добавила, что еще никогда не встречала настолько умного мужчину, как я.

Меня это слегка удивило и даже заставило призадуматься – неужели я умнее президента Соединенных Штатов? Поговаривали, что Зули была с ним в то время, пока первая леди находилась с визитом в Японии. Но в любом случае ее слова мне льстили. Я был умнее всех тех знаменитых афроамериканцев, что побывали в ее постели, и умнее рок-звезд, с которыми она крутила романы.

Меня возбуждали не только ее губы и тело, но и умение убеждать партнера в том, что хотя бы на одну ночь он для нее единственный и неповторимый.

К тому же Зули очень бурно выражала свои восторги в то время, пока мы занимались любовью. Я только и слышал ее вскрики и шепот у себя над ухом:

– О да! Да! Так! Не останавливайся! О, милый! Давай, еще! Папочка!

«Папочка» – это слово имело для нее какой-то скрытый сексуальный смысл. Она называла меня так только в постели. Но я не находил ничего особо приятного в этой странной привычке.

Словарный запас Зули, имеющий отношение к сексу, не отличался разнообразием, но мне приходилось иногда слышать, что к людям старшего возраста, видимо, оказывающим ей протекцию, она обращалась в зависимости от пола – «папуля» или «мамуля». Иногда «мамулей» Зули называла и женщин, которые не настолько стары, чтобы годиться ей в матери. Что же касается «папули», у меня закралось подозрение, что в этом крике выражалось ее подсознательное отношение к мужчинам в целом – многих своих любовников, особенно очень богатых, она скорее предпочла бы видеть спонсорами, а не сексуальными партнерами, и именно поэтому непроизвольно пыталась пробудить в них сугубо отцовские инстинкты, которые бы стимулировали в них желание подарить ей новую машину или виллу.

Но несмотря на слишком аффектированное состояние в моменты секса, Зули нельзя было назвать открытой. В молодости я имел разнообразные сексуальные связи, подарившие мне немалый опыт общения с людьми, и, по моим наблюдениям, интимная близость часто подталкивала человека к исповедальным настроениям или хотя бы к большей искренности. С Зули все было иначе – после того как оказался с ней в постели, я понял, что знаю о ней меньше, чем раньше, а чуть позже у меня и вовсе появилось ощущение, что не имею ни малейшего представления о том, кто она такая.

ПУТЕШЕСТВИЯ С ЗУЛИ

Однажды мы взяли отпуск и вместе отправились отдыхать на Карибы – в горы, где находился роскошный дом, принадлежащий Ги Д'Абору, известному французскому модному фотографу. Он тоже побывал в любовниках у Зули, и, как и ко всем незначительным своим увлечениям, она проявляла к нему лишь тот минимум внимания, какого требовали благодарность и корыстное стремление постоянно при необходимости получать поддержку. Ей захотелось на время поселиться в его доме, и он тут же согласился.

Впервые в жизни я почувствовал себя неловко, когда выяснилось, что я отправился в путешествие с небольшой дорожной сумкой, а Зули пожелала, чтобы с нею были доставлены одиннадцать чемоданов багажа, которые я собственноручно загружал в лимузин.

Когда мы прибыли в аэропорт Кеннеди, мне стоило немалых трудов отыскать носильщика, в то время как Зули, устроившись в кресле, флиртовала с сотрудником пропускной службы.

И вот чем закончилась история – мне так и не удалось нанять носильщика, и я сам вынужден был толкать перед собой многоэтажную башню из чемоданов. Мало этого, на контроле мне пришлось выдать половину ее багажа за свой, иначе нас ни за что не пропустили бы на посадку. Когда мы прилетели на Сен-Мартен, откуда нас должны были доставить на небольшом самолете до Сен-Барта, где и находился дом Д'Абора, история с багажом повторилась. В третий раз я перетаскивал чертов груз уже из самолета в джип, на котором мы доехали до места назначения. Проблема была не только в отсутствии носильщиков, но и в том, что Зули не хотела, чтобы кто– либо чужой прикасался к ее вещам.

Добравшись до дома, я чувствовал легкие спазмы во всем теле из-за довольно существенного мышечного перенапряжения. У Зули была несколько вульгарная привычка щелкать пальцами для того, чтобы привлечь к себе внимание водителей или официантов, но теперь она по– хозяйски распространила сей жест и на меня. Некоторое время я терпел молча, но потом заметил: мол, если она хочет, чтобы я мыкался с ее чемоданами, то ей следует хотя бы не позволять мне скучать. Она поняла это по-своему и принялась читать мне вслух последний номер «Вэнити фэйр».

Но все же я был вознагражден за свои мучения. Закончив чтение, Зули сообщила, что у нее есть идея, как развлечь меня, и я могу признаться, это был мой самый незабываемый сексуальный опыт. Я охарактеризовал бы это состояние как непрекращающееся блаженство.

– Неужели ты никогда не пробовал экстази? – удивилась она. – Невозможно поверить, это же потрясающе!

Но я уже не был склонен вести с ней беседы о сексе, наркотиках и о том, что мне довелось испытать, а что – нет. Я чувствовал себя вымотанным до предела и от физической усталости, и от некоторого излишества в удовольствиях. В любом случае поделиться с ней впечатлениями об экстази я не мог, поскольку никогда не принимал его и не собирался. Я достаточно осведомлен о его разрушительном влиянии на нервную систему и способности вызывать хронические депрессии. На предложение Зули попробовать наркотик я ответил категорическим отказом.

– Но с ним можно заниматься любовью бесконечно! – возразила Зули.

Я почти не сомневался, что под экстази я не только не смогу заниматься любовью, но и потеряю вообще всякую способность наслаждаться физически и интеллектуально.

Однако спорить об этом с Зули бессмысленно. Когда она протянула мне таблетку, я взял ее и незаметно бросил в горлышко выпитой бутылки «Кристалла». Потом так же незаметно умудрился избавиться от бутылки, выбросив ее с террасы прямо в море и воображая себе, как таблетку съедят рыбы, которым суждено словить неземной кайф.

Улегшись в постель, я наблюдал сквозь раскрытое окно, как солнце медленно опускается за горизонт. Зули на некоторое время потеряла ко мне интерес – она занималась распаковыванием своего багажа. Я же мечтал о том, как мог бы написать серию картин в духе моей концепции нового искусства, частично сформировавшейся под влиянием работ Лоуренса Вейнера[23].

После получаса фантазий я, наконец, обратил внимание, что Зули разгуливает по комнате как по подиуму.

– Мне она нравится, – заявила Зули, кружась в вышитой цветами юбке, – правда, ужасно симпатично?

Огромная спальня походила на широкую дорогу, одним концом, через окно уходящую к морю, а другим упирающуюся в зеркальную стену. Зули шагала по ней, размахивая юбкой, поворачивалась и шла обратно, озаренная светом еще не погасшего солнца и окруженная сгущавшимися сумерками.

– Bay! – воскликнул я.

– Это Мюррей Мартини. Тебе нравится?

Я кивнул.

– Мне она идет, – продолжала Зули, гордясь тем, что стала объектом моего художественного созерцания.

Она направилась к зеркалу с таким видом, словно собиралась позировать на фотосессии, и остановилась, глядя в несуществующие объективы камер. Затем еще раз покружилась, пробежала наискосок через комнату к двери и исчезла.

Через пару минут она вышла в новом платье, облегающем фигуру плотно, точно повязки тело мумии.

– Господи, это так сексуально! Не могу поверить! – восхищалась она, произнося слова с ярко выраженным английским акцентом, усилившимся то ли от волнения, то ли под воздействием наркотика. – Секси, секси, секси, восхитительно! – пропела она, проплывая по комнате.

Стуча каблуками, Зули выскочила на террасу, продолжая там отбивать фламенко. Я все ждал, когда же она устанет и придет назад, но девушка, похоже, позабыла о моем существовании.

Зули находилась в экстазе. Весь вечер она провела, примеряя наряды, которые привезла с собой, и, разглядывая себя в зеркалах, требовала, чтобы я вслух выражал восхищение ее безупречной фигурой.

Когда Зули чувствовала, что действие наркотика ослабевает, она кидалась в ванную, чтобы принять еще немного. У меня ее увлечение экстази не вызывало ничего, кроме скептической иронии. Сексуальное удовольствие, усиленное с помощью таких средств, меня не соблазняло. Да и мне не столько нужен секс, сколько обычный здоровый сон в одиночестве. И я мечтал, чтобы она, наконец, пресытилась своим приступом нарциссизма и оставила меня в покое.

В какой-то момент я сам не заметил, как уснул. Когда пробудился, Зули лежала со мной на постели в роскошном платье и туфлях на шпильках.

Я не стремился стать более заметной фигурой на шумных вечеринках. Хватало того, что Зули всегда была на них в центре внимания, персоной номер один. Порой даже создавалось впечатление, что она единственная женщина на этих торжественных приемах, прочие как– то меркли в ее присутствии. Вечеринка начиналась с ее появлением и заканчивалась, когда она ее покидала.

Иногда я проводил с ней по несколько часов в ванной комнате. Мы оба были заняты: Зули накачивалась наркотиками, а я брился. Она сидела на унитазе, не стесняясь моего присутствия. Зули вообще мало что могло смутить.

– Тебе нужна зубная паста? – спросил я у нее однажды, заметив, что она копается в моих вещах.

– Нет, – проворчала Зули, спросонья она всегда была раздражительной и агрессивной.

– Может, тебе принести мою бритву?

– Пошла она к черту! – Зули, не обращая на меня внимания, продолжала что-то искать.

– Прости, но можно узнать, зачем ты роешься в моей сумке?

– Кокаин! Где мой кокаин, мать твою! – злилась она все сильнее. Наконец нашла его и вздохнула с облегчением: – Слава Богу! Он тут!

Я стоял как громом пораженный. Оказывается, я не только ее носильщик, но еще и личный наркокурьер. Я возил в сумке ее долбаные наркотики через таможню!

– Ты соображаешь, что делаешь? – не выдержал я.

– О, прости! – небрежно ответила она. – Хочешь подзарядиться?

– Как ты посмела сунуть мне в сумку наркотик?!

– Ну, пожалуйста, не злись, – захныкала Зули. – Посмотри на себя, у тебя такой невинный вид! Ни один охранник не станет тебя досматривать! Ты же выглядишь как пай-мальчик! А я супермодель! Им лишь бы лапать меня при проверках. Что мне еще было делать?

– Как я могу выглядеть невинно, если еду с тобой? – возразил я.

– Ну, хватит! Когда ты со мной, тебя никто не замечает!

– Таможенники замечают всех!

– Ну и что? Ничего ведь не случилось!

Она выровняла тонкую длинную дорожку порошка на журнальном столике своей платиновой кредиткой.

– Это для тебя так сложно было? Знаешь, сколько мужиков готовы умереть за то, чтобы оказаться на твоем месте?

Я чувствовал, как закипаю от гнева. По-моему, в ту минуту я готов был выплеснуть все свое недовольство, накопившееся за последние дни.

– А многие ли хотят сесть в тюрьму из-за тебя?

– Успокойся! – гордо возразила Зули, наклонившись к столу и принюхиваясь.

– Ну, так вот – я не хочу в тюрьму!

– Трус!

Она выложила еще одну дорожку и вдохнула сначала первую, потом вторую, не придавая значения тому, что я наблюдаю за ней.

– Ты такой милашка, Чарли, Если бы я только знала…

– Я не собираюсь идти за решетку из-за того, что у меня в сумке наркота!

– Зануда! – Она надула губы. – Здесь не сажают в тюрьму. Единственное наказание – высылка из страны. А ты просто псих!

Она никак не могла взять в толк, из-за чего я так долго продолжал злиться и даже не хотел разговаривать с ней, пока мы шли на пляж. Но, придя туда, я почувствовал: со мной что-то не так. Я забыл побрить вторую половину лица. Может, я, конечно, и выглядел странновато, но остальные отдыхающие выглядели еще страннее – они были голые. Но теплое море, голубые волны, набегающие на песок с приятным, убаюкивающим шелестом, ласковое солнце сделали свое дело – я расслабился и заснул под зонтиком.

Я пробудился около двух часов дня. Прогудел сигнальный рожок. Но Зули рядом не оказалось. Я осмотрелся вокруг, но ее не увидел. Сигнал повторился, потом еще и еще. Я заметил, что не очень далеко от берега на волнах качается моторная яхта. Яхта была выкрашена в черный цвет, и на этом фоне красовалась алая надпись «Инферно». Несложно догадаться, что ее владелец – Данте. Зули стояла на палубе голая с бокалом в руке. То, что я устроил ей скандал из-за наркотика, она мне не простила. Это была месть. Прыгнуть в море и доплыть до них нетрудно, но тут я заметил Казанову, одетого в плавки, которые едва можно было назвать узкой полоской ткани. В ту же минуту я задумался о том, как буду объясняться по поводу происходящего с Роттвейлер.

Я позвонил Ротти.

– Зули на вражеском корабле? – спросила она.

– Она была на «Инферно», а я на берегу в ста метрах от нее.

– Он тоже там был?

– Конечно. Тоже голый, почти. Они пили шампанское.

– Тебя пригласили?

– Нет. Зули помахала мне рукой, но я не захотел к ним присоединиться. Мы сильно поссорились утром из– за того, что я обнаружил ее дурь в моей…

– Не говори больше ничего, – велела Роттвейлер, – я тебе перезвоню.

Она повесила трубку, и я вернулся домой. Пересмотрел свои вещи: вдруг Зули подсунула мне еще что-нибудь – наркотики, оружие или другие запрещенные предметы. Я рылся около получаса, но не нашел ничего. Чувствуя до сих пор ужасную разбитость и утомление, я лег и заснул. Проснулся под вечер, когда с моря в окно уже дул приятный прохладный ветерок.

Я прошел на террасу, любуясь красотой пейзажа Карибов, раскинувшихся внизу. Среди синей глади моря качалась «Инферно». Я даже разглядел знакомую голую фигуру с полоской на бедрах, а рядом другую.

Взглянув в бинокль, я убедился, что не ошибся. Зули сидела в шезлонге в темных очках абсолютно голая.

Зазвонил телефон. Я подумал, что это Роттвейлер с ее новыми распоряжениями. Оказалось – Казанова.

– Алло, Чарли! Это Данте. Не хочешь нас навестить? Мы тут наслаждаемся превосходным обедом.

– Я уже обедал. Боюсь переедать.

– Жаль, – вздохнул он с притворным сожалением, таким выразительным, на какое способны только итальянцы. – Мы приятно проводим время, но Зули по тебе скучает.

– Правда? А мне показалось, я не слишком удовлетворяю ее, – съехидничал я напоследок, – и не так энергичен, как ей хотелось бы.

Он рассмеялся так громко, что я отстранил трубку подальше от уха.

– Чарли, ты такой смешной! Послушай, я был бы рад, если бы ты пришел сегодня вечером. У нас будет большая вечеринка.

Честно говоря, я понадеялся, что смогу убедить Роттвейлер в том, что именно из соображений тактики и безопасности требовалось посетить вечеринку на яхте Казановы. Кроме того, я был сильно уязвлен поступком Зули и намеревался отомстить ей, зная, что на вечеринке будет полно девушек.

– Я не против.

– Ну, вот и прекрасно.

ВЫСОКО НАД УРОВНЕМ МОРЯ родился и вырос в штате, лишенном морских гаваней, и поэтому мечта когда-нибудь обзавестись яхтой была для меня неким недосягаемым идеалом. Еще в колледже я всячески стремился приобщиться к какому-нибудь яхт-клубу, но встречал недоумение приятелей, которые предпочитали скопить на новый «фольксваген», а не тешить себя бессмысленными фантазиями и не выбрасывать деньги на ветер.

Впрочем, среди моих друзей были и те, кому удалось разбогатеть. Неплохие парни, но автогонки предпочитали морским упражнениям. Они любили погонять на «порше», стремились обставить дом техникой покруче и подороже, а по возможности обзавестись собственной волейбольной площадкой.

В отличие от них гости Казановы не только располагали огромными суммами денег, но были весьма изобретательны по части трат и разного рода причуд, связанных с получением удовольствий и демонстрацией своей состоятельности.

Ротти отнеслась к моим планам благосклонно.

– Надеешься хорошо отдохнуть?

– Надеюсь.

– Это Зули тебя туда тащит?

– Возможно. Но здесь пока тихо, она будет на вечеринке.

– Хорошо, – согласилась Мисс. – Будь там и присмотри за моими девочками. Киттен и Кара тоже туда собрались. Смотри, чтобы ничего не стряслось.

– Сделаю все, что в моих силах, – пообещал я ей.

– А Юшку ты видел? – спохватилась Ротти. – Помни: ей вредно курить!

– Нет, ее не видел.

– Чарли… – она чуть понизила голос, словно собираясь сообщить мне что-то сверхсекретное, – тебе же нечего надеть. Поезжай в «Гермес» и купи все, что надо. Я не хочу, чтобы ты явился туда в майке и в своих ужасных ботинках. Это будет скандал. Выбери все самое дорогое. Не стесняйся.

– Спасибо.

– И вот еще что… – теперь она говорила почти шепотом, – если в «Гермесе» ничего не подберешь, поезжай в «Лакост». Только ничего розового и красного. Прошу тебя! Это не твои цвета. – Она вздохнула и повесила трубку.

На радостях я готов был выполнить любые ее распоряжения по поводу одежды и, тут же сев за руль, покатил по горной дороге вниз к порту Густавия, где находились магазины драгоценностей и прочих шмоток дьюти фри. У входа в бутик я столкнулся с Альберто Маккарти.

Альберто принадлежал к тому типу художников, которые никогда не появлялись в школе искусств, да и вообще нигде не учились своему ремеслу, – он был модельным художником. Модельные художники представляли собой небольшой круг творческой элиты, которая создавала свои произведения, будь то вещи или картины, исключительно для моделей. Альберто – красавец. У него красно-коричневого цвета кожа, синие глаза, напоминающие дали Карибского моря, и длинные вьющиеся волосы.

Он неплохо устроился в жизни, продавая свои картины девушкам, и благодаря своей популярности никогда не испытывал недостатка в заказах. Многие из моделей были не прочь завести с ним роман, но даже тут его расходы окупались сполна. У Альберто всегда имелся кокаин благодаря приятелям-наркодилерам, и он всегда был готов обеспечить отравой нуждающихся. Альберто курил марихуану и мотивировал свое пристрастие религиозной приверженностью. Он не пил и не ел свинину и с удовольствием сообщал об этом всем, с кем знакомился. Но с мусульманами не общался, скорее всего, потому, что не хотел, чтобы пострадал его бизнес, – многие покупательницы могли от него отвернуться. Он вел ночной образ жизни и, разумеется, не мог пропустить вечеринку у Казановы, так что я застал его в окружении толпы девиц.

– Чарли! – Он заключил меня в объятия и принялся смаковать воздушные поцелуи, не касаясь губами моих щек. – Вижу, ты не пропускаешь ни одной вечеринки. Так вот слушай, сегодня у Данте первоклассная тусовка. Ты непременно должен пойти туда, там будут все! Киттен и Кара приедут, и Зули тоже.

– Да, знаю, я здесь как раз с Зули.

Альберто удивленно уставился на меня:

– Я виделся с ней после обеда, но она мне ничего не сказала.

– Мы немного поссорились, – пояснил я.

– Ну да, понимаю, она любит поскандалить, – заметил Альберто с кривой усмешкой. – Где вы остановились?

Я объяснил, что мы не виделись с Зули почти весь день.

– Полагаю, она все-таки одумается и вернется, – добавил я, наконец.

– Не знаю, – задумчиво отозвался Альберто, – я встретил ее во время шопинга, она была не одна, а с Киттен.

Альберто обещал заехать за мной около девяти вечера. Он еще раз автоматически стиснул меня в объятиях, и мы расстались, после чего я направился прямиком в магазин, придав себе вид развязного повесы из модной тусовки. Выбрал небесно-голубую рубашку на молнии, белые брюки, из которых при желании можно было сделать капри, и самого огромного размера сандалии. Все это стоило дороже, чем машина, на которой я последнее время ездил.

Я успел выпить несколько бокалов вина, прежде чем появился Альберто, и чуть не прослезился от счастья, что не надо садиться за руль. Наш джип был страшно неудобен для меня в плане вождения в полусогнутом состоянии, да еще и в нетрезвом виде, поэтому я то и дело думал про себя: «Как хорошо, что Альберто не пьет!»

Но вместо спиртного он, разумеется, принял дозу кокаина, что, впрочем, не мешало ему нормально вести джип по горной дороге.

– Я думал, у тебя сегодня свидание, – заметил я невзначай.

– Чарли, я не хожу на свидания. Я только занимаюсь любовью. Эти девицы… им не нужно, чтобы за ними ухаживали. Им нужно только развеяться, забыться… Они привыкли, что их все время обсуждают, поэтому им плевать на то, что про них скажут после очередного приключения. Если едут отдыхать, то лишь для того, чтобы потрахаться с кем-нибудь без проблем. Это все, чего они хотят. Если красотки достаточно умны, то не нуждаются даже в том, чтобы завести бойфренда. Но если ты с ними спишь, твой рейтинг поднимается неимоверно, поэтому я не трачу время на свидания, а сразу перехожу к делу.

Альберто вставил новый диск Майкла Джексона в магнитолу и начал раскачиваться в такт танцевальному ритму, чем вызвал у меня смех.

– Ты не любишь поп-короля?

– Нет, почему же, он крут… – возразил я. – Можно тебя кое о чем спросить, пока мы не приехали?

– С тобой все в порядке? Ты что-то как в воду опущенный.

У Альберто были странные дефекты произношения, но я точно знал, что английский – его родной язык.

– Я хочу спросить про Юшку. Она что, спуталась с Данте?

Альберто рассмеялся:

– Эх, запомни: тот, кто связался с Данте, с ним навсегда и останется, усвоил?

Это я усвоил еще давно.

– Она будет на яхте?

– Увидим. – Он снова засмеялся и включил музыку погромче.

За обедом на яхте Казановы прислуживала «команда его корабля», все парни которой выглядели не хуже моделей – в изысканной униформе и бескозырках с лентами, спадающими на спину. Почему-то у меня они вызывали только одну матросскую ассоциацию – с романом Жане «Керелль». Толпа моделей развлекалась на пристани в обществе Джонни Амальфи и Кена Блума, танцуя и рассказывая анекдоты. Все они знали Альберто, и он представил меня им как «своего занимающегося живописью друга Чарли». Мы все перешли по трапу на катер, и мотор заработал, но его шум заглушали женские крики и смех. Мы медленно уходили от берега в мягком сиянии лунного света.

– Ничего кораблик, да? – спросил Альберто, когда мы приблизились к яхте.

«Инферно» казалась противоестественно огромной при ближайшем рассмотрении.

– Это не кораблик, – поправил я, – это лайнер.

Это действительно был лайнер. Казанова приобрел яхту у морской лиги и заплатил миллионы долларов за реставрацию и переоборудование.

Как только мы ступили на палубу, Казанова вышел к нам с приветствиями. Он обнял Альберто, и они расцеловались в стиле хип-хоп, пародирующем привычные воздушные поцелуи супермоделей. Я слегка пожал руку Казанове, но он ответил тем, что сжал мою кисть очень крепко.

– Я рад, рад, что ты здесь, Чарли. Ты же любимец наших девушек.

Казанова был одет в белые брюки и белоснежный жакет. На шее у него, как всегда, красовалась золотая цепь с крестом и золотым якорем, на котором было выгравировано «Инферно».

– Где Зули? – спросил я.

– У нее сеанс массажа. Она, Кара и Киттен отдыхают в джакузи.

– В джакузи! – воскликнул Альберто. – Недурно!

– Разрешите провести экскурсию?

Властелин мира моды почти по-детски гордился «Инферно».

Он дотошно и подробно рассказывал нам все, что можно рассказать о его сокровище. Откровенно говоря, он немного переборщил и перегрузил нас деталями, вплоть до радаров и системы кондиционирования, которые не представляли для нас никакого интереса.

– Думаю, мы в понимании Данте единственные белые люди на этом корабле, – заметил Альберто, пока Казанова искал ключи от винной камеры хранения.

Это наблюдение было вполне в духе философии Альберто, с некоторым снобизмом творческой личности относящегося ко многим представителям фэшн-индустрии.

– Здесь много народу, но он выбрал нас двоих, чтобы приблизить к себе. Обрати внимание. И если ты пробудешь тут до конца, то станешь к нему еще ближе.

Гости Казановы, прибывшие гораздо раньше нас, начали потихоньку выходить из своих кают. Среди них были кинознаменитость в компании с подружкой из числа отставных моделей второго ранга, нью-йоркский миллиардер с моделью, чьи фото печатались исключительно во второсортных полужелтых журнальчиках, известный баскетболист с подружкой, которая привела с собой еще и свою любовницу.

Миллиардер обнялся с Казановой и Альберто и после подал мне руку. И опять меня отрекомендовали как художника. В новом знакомом привлекала и даже очаровывала его прическа, стоившая, видимо, немалых часов усилий несчастному изобретательному парикмахеру.

– Этот парень на самом деле миллиардер? – шепотом поинтересовался я у Альберто, когда мы отошли подальше.

– Да, любезный! Но у него нет особой страсти к деньгам. Ибо при том, что он и так имеет, уже не остается неудовлетворенных желаний.

Мы вошли в салон и тут же наткнулись там на Оу-Джи Мака, прославленного рэпера и владельца ресторанов, одетого в сияющий белизной костюм, увлеченного игрой в бильярд со своим телохранителем, также с ног до головы облаченным во все белое.

Казанова был вне себя от волнения, объясняя, что на яхтах очень сложно установить бильярд, но некоторые столы, снабженные специальными фиксаторами и системой стабилизирования, для этого годятся. Альберто слушал с интересом. Он хорошо разбирался в бильярде и сам был неплохим игроком. Но меня больше впечатлил Оу-Джи Мак – как он изгибался, чтобы ударить по шару, его сногсшибательный костюм и побрякушки, в которых он выглядел так, точно собирался выйти на сцену или сняться в клипе. Вся эта мишура и блеск усиливались подсвеченным зеркальным потолком каюты и черной бархатной отделкой стен. В салоне находилось еще несколько дам, лениво потягивающих шампанское из бокалов и увешанных драгоценностями, слепящими глаза всякому, кто осмеливался на них посмотреть.

Всякий раз, когда рэперу удавалось забить шар, они восклицали: «Bay! Давай, Оу-Джи!» – выполняя функцию добровольной группы поддержки. Блеск светильников от «Ролекс» и «Мурано» придавал этой сцене нечто ирреально-фантасмагорическое.

Казанова любезничал с дамами, Альберто подбадривал Оу-Джи Мака, пока тот не обыграл первого телохранителя, собравшись тут же начать игру со вторым. Но перед тем как приступить к очередной партии, они обменялись ритуальным приветствием с Альберто.

– Как жизнь, сукин сын?

Альберто ответил что-то в том же духе и добавил еще нечто обо мне, как я полагаю, потому что рэпер тут же повернулся и сказал:

– Здорово, Чарли, рад познакомиться. Наслышан о тебе от Данте.

– И я о тебе наслышан, – ответил я с улыбкой.

– Мы с братишками забиваем в корзину по вечерам в среду, а потом веселимся до утра. Мои ребята это любят. Тебе обязательно надо сыграть с нами, я видел, как ты гоняешь, – просто класс, ниггер! – Он подмигнул и разразился довольным хохотом.

– О, я немного заржавел, давненько не брал мяч в руки.

– Ты и ржавый лучше многих моих парней, не сомневайся, – заверил меня Оу-Джи.

– Ну, не знаю…

– Ты слишком супер, чтобы играть с белыми. Не могу поверить, что ты еще не в большой команде, сукин сын!

– Я собирался перейти в сборную, но как раз в это время подвернулась новая работа, а у меня болело колено. Но если я потренируюсь летом, то приду в форму.

– Забито! – Он по-приятельски стукнул меня по плечу и вышел, но я в тот миг почувствовал себя прошедшим настоящую инициацию. После такого знакомства можно не бояться, что на меня будут смотреть косо на вечеринке.

Казанова провел нас в каюту-столовую, отделанную и обставленную в стиле диско семидесятых не хуже, чем четырехзвездочные рестораны, и соседствующую с небольшим тренажерным залом.

– Чарли, ты ведь художник. Я хочу, чтобы ты глянул на Легера в моей каюте. Мне важно твое мнение как эксперта, не переплатил ли я за него.

Он дернул дверь, но та оказалась заперта. Тогда он достал ключи и, открыв каюту, включил свет. Раздался истошный вопль, в котором различались два женских голоса. По цвету кожи я догадался, что, скорее всего под покрывалом спрятались Кара и Аня.

– Убирайтесь! – выпалила Кара.

Да, голос, безусловно, принадлежал ей. Данте и Альберто обменялись непонимающими взглядами.

– Эй, это моя комната! – начал Данте. – Чем вы тут занимаетесь?

– Я бы спросил чем они тут занимаются друг с другом, – ехидно добавил Альберто.

Кара швырнула в него подушкой.

– Заткнись, Альберто! – воскликнула Аня.

Кара к ней тут же присоединилась:

– Девушки заняли наши комнаты, поэтому мы пришли сюда. Мы устали от жары, массаж и сауна тоже надоели.

Получалось правдоподобно. Кара слишком правильная и нормальная в сексуальном отношении, чтобы спрятаться в каюте Данте по каким-то иным причинам, чем те, о которых она сообщила.

– Ты ревнуешь, Альберто? – спросила Аня.

– А ты имеешь привычку отдыхать голой?

Кара снова вмешалась, поскольку она была в бикини, а вот Аня нет.

– Убирайтесь отсюда! Если хочешь, чтобы мы пошли на твою идиотскую вечеринку, дай нам одеться.

– Идиотскую? – уточнил Казанова не без обиды. – О'кей, о'кей! Можете пользоваться моей комнатой сколько угодно. Тут в кровати поместятся пятеро, а мне случалось спать и с пятерыми.

– Данте, пожалуйста, не зли нас!

Он захлопнул дверь, и мы, смеясь, вышли в коридор.

– О! Кара и Аня! Это интересно, а? – бросил Альберто.

Данте прищелкнул пальцами.

– Как думаешь, не могут они быть подружками? – Голос Альберто задрожал от волнения.

Я задумался над его словами, но такое предположение казалось мне слишком смелым. Аня была известна своими романтическими отношениями с другими девушками-моделями, но Кара… Я никогда бы не поверил в это. Она была настоящей американкой по духу, любящей красивых мужчин, но, с другой стороны, почему все отношения с мужчинами у Кары заканчивались разрывом, какими бы привлекательными и успешными ни были ее избранники, и никогда не приводили ни к чему серьезному – к свадьбе, например?

Мы так и не смогли прийти к вразумительному выводу на эту тему по пути на палубу.

– Так что ты думаешь о Легере[24]? – вспомнил Альберто.

– Увы, я его не успел разглядеть.

– Давайте-ка заглянем в ванную, может, там тоже оргия, – предложил Данте.

Мы спустились по другой лестнице и остановились у двери в ванную, увидев Киттен, обмотанную полотенцем, с лицом, измазанным зеленоватой густой маской. На пакетике, который она держала в руке, было написано, что продукт содержит только натуральные компоненты, восстанавливающие свежесть кожи. И в то же мгновение в дверях появилась Зули – голая и тоже с маской на лице. Обе девушки вскрикнули от неожиданности при нашем появлении.

– Хочешь помазаться, Чарли? – предложила Киттен.

– Попробуй, может, это поможет тебе расслабиться, – насмешливо добавила Зули.

– Между прочим, вечеринка уже идет вовсю, – сообщил Казанова.

– Отлично, я почти готова, – ответила Киттен.

– Я тоже, – отозвался Альберто, – готов начать есть, голоден как собака.

К тому времени, когда мы вернулись на палубу, вечеринка действительно была в разгаре. Все, кого называют элитой модельного мира, собрались там, сияя над ночным морем подобно умопомрачительному миражу. Мне сразу бросились в глаза наиболее знаменитые персоны из приглашенных – Марк Якобе, Мюррей Мартини, Калвин Клайн и его жена, Донателла Версаче, Мишель Коре. Присутствовали здесь и молодые звезды, такие как Дэвитт Синдж-Хоу, и престарелые ветераны вроде Барта Мастерсона, не считая дюжины моделей и молодчиков, ухлестывающих за ними.

Я прошел к стойке бара, сидя за которой Барт Мастерсон потягивал диетическую колу.

– Милое сборище, правда? – сказал я фотографу, который выглядел как преуспевающий банкир, наряженный в матросский костюм с синими полосками.

– Ужасное, – ответил он, – посмотрите на этих уродов.

Возможно, я был слишком измучен, но видел только легкомысленных, порхающих по жизни созданий в прозрачных тряпках. Вино было неплохим, еда отменной, что нехарактерно для многих вечеринок такого сорта. Сначала я подумал, что Барт в дурном расположении духа и, видимо, склонен поворчать. Вдруг у него не лучшее время, какие-то неприятности…

Народ танцевал, некоторые стареющие господа даже не стеснялись выкаблучивать свинг, предаваясь ностальгии по молодости. Я ошибся – Барт пребывал в хорошем настроении. Он просто по своей привычке никогда не отзывался хорошо о происходящем.

Кара танцевала с каким-то парнем, облаченным в костюм для занятий карате. Зули танцевала с Киттен, а бойфренд Киттен снимал их на камеру. Зули, казалось, совершенно позабыла о моем существовании, однако, завидев меня в толпе, помахала мне рукой, приглашая присоединиться к ним на танцплощадке.

Но как раз в это время я ощутил знакомую вибрацию в кармане моих штанов – телефонный звонок Роттвейлер. Чтобы поговорить с ней, мне пришлось удалиться в туалет, отделанный мрамором и золотом, подальше от шума и музыки.

– Все в порядке?

– О да, – подтвердил я, немного волнуясь, – спасибо за одежду, я выгляжу круто… настоящий гость…

Но мои благодарности ее не интересовали.

– Наши девочки там?

– Да, они тут, Кара, и Киттен, и Зули… и еще некоторые… Киттен танцует с Роном Перлмаиом. Довольно забавно у них получается!

– А как Юшка?

– Я ее не видел.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

Мне не понравился ее голос, когда она произнесла последнюю фразу, но я все-таки согласился:

– О'кей.

– Думаю, ты знаешь, кто влез в нашу бухгалтерию. Это настоящее несчастье.

– Кто?

– Ты знаешь кто! – крикнула она. – Ты знаешь!

– Как он мог сделать это? – спросил я, чувствуя, что выпитое спиртное постепенно начинает оказывать на меня неприятное воздействие.

– Какая разница как? Если все равно произошла утечка! – возразила Ротти.

Может, слово «утечка» – преувеличение, но я точно знал: нынешний наш разговор вполне мог подслушать посторонний, и меня удивляло, что она решила обсуждать такой важный вопрос в столь неподходящее время.

– Я хочу, чтобы ты сделал следующее… найди его ноутбук…

– Почему вы полагаете, что он у него один здесь?

– Не смеши меня. Делай, что говорю. Скопируй его данные и его ссылки.

– Это незаконно, – возразил я.

– Незаконно лазить в наши файлы. Мне нужны доказательства.

– Меня же могут посадить за это! – возмущенно напомнил я ей.

– На островах не сажают, там даже тюрьмы нет, – упрямо давила она, – так что можешь не бояться.

Не знаю, что случилось со мной. Стал ли я жертвой странного колдовства со стороны Ротти и Зули, или я был загипнотизирован, или слова Мисс о том, что на островах нет тюрьмы, так убедили меня в собственной безнаказанности, что я автоматически счел возможным решиться на эту авантюру? Мне вдруг нестерпимо захотелось отлить, но я понимал, что это всего лишь нервная реакция на слишком щекотливую ситуацию, в которую я попал против своей воли…

– Он может меня пристрелить, – пытался я переубедить Ротти, чувствуя, как ни странно, что не могу мочиться.

– Это невозможно, – отрезала она.

– А если он запирает дверь в свою каюту? – Наконец-то я испытал облегчение, слушая, как журчит струя, льющаяся в унитаз.

– У тебя хватит мозгов решить эту проблему. Не выводи меня из себя. Чарли, я рассчитываю на тебя, я что, в тебе ошиблась?

– Хорошо, если смогу попасть туда, постараюсь все сделать, – согласился я, наконец, и она тут же повесила трубку.

Я сунул телефон в карман и продолжил наслаждаться процессом избавления от слишком долго копившейся в моем организме жидкости.

ТЕМПЕРАТУРА ПОНИЖАЕТСЯ

Мне много чем приходилось заниматься в жизни, иногда я попадал в довольно опасные переделки. Но вот в чем не был специалистом – так это во вскрытии замков. Да и вообще, уголовные преступления мне совершать не доводилось. Впервые я столкнулся с тем, что называется корпоративным шпионажем. Мне и в голову не приходило, что посреди лазурного моря на роскошной яхте можно заниматься киберпиратством. Меня мучили самые разнообразные страхи, в том числе мысли о том, что мое дело может попасть в руки Интерпола и моя жизнь будет навеки испорчена или даже загублена. Кроме того, смущало, что так или иначе, но мне предстоит грубо попрать все законы гостеприимства. Я вспомнил, что в некоторых культурах воровство в доме хозяина со стороны гостя считалось одним из самых тяжких злодеяний. И еще я никак не мог изгнать из своего сознания тот факт, что у Казановы имеется на яхте пистолет.

Я стоял на палубе с бокалом коктейля в руке, стараясь вздохнуть поглубже и успокоиться. Мне пришло на ум воспоминание о том, что Арчи Редбэнк, один из гостей Данте, был пойман на вечеринке в доме Казановы, когда подглядывал в туалете за хозяином. Обнаружив его, охрана вышвырнула хулигана через стеклянную дверь, не открывая ее. Я знал Арчи очень хорошо. Его еле-еле смогли избавить от тюремного заключения адвокаты. Но самое нелепое в этой истории то, что Арчи подглядывал за Данте только потому, что хотел узнать, трусы какого брэнда тот носит. И он довольно жестоко поплатился за свое любопытство. А что ожидает меня, если застукают за скачиванием информации из компьютера?

И вообще, с какой стати я должен так рисковать? Почему должен поступиться принципами и подвергнуть себя немыслимой опасности ради прихоти Роттвейлер? Но тут я снова задавался вопросом: а в чем именно заключались мои принципы? И чем больше рассуждал об этом, тем сильнее сомневался и мучился дурными предчувствиями.

Алкоголь совершенно не помогал мне прийти в себя и успокоиться. Я был трезв как стеклышко, а вечеринка между тем продолжалась. Девушки танцевали стриптиз, некоторые гости прыгали за борт, кто в одежде, кто голый. Киттен где-то нашла русалочий хвост и, прицепив его, позировала топлес эксцентричному итальянскому фотографу Джонни Порчини.

Заметив, что я наблюдаю за ними, Киттен взмахнула хвостом и, подмигнув мне, весело захохотала.

– О, Киттен, ты настоящая морская богиня! – восклицал Джонни, продолжая щелкать камерой, а Китген все заливалась и заливалась радостным смехом.

Пока Казанова водил нас по комнатам, я заметил, что рядом с его каютой находилась библиотека, битком набитая изданиями классиков в дорогих кожаных переплетах, к которым явно никто никогда не притрагивался. И именно там я видел ноутбук. Но я почти не помнил, как пройти к библиотеке. Запасшись бутылкой гаитянского рома, я направился вниз по лестнице, и оказалось, я не один удалился с палубы – еще несколько пар искали уединения в каютах.

Распахнув по ошибке не ту дверь, я увидел Зули, одетую в вызывающее розовое бикини, в обществе трех джентльменов в костюмах. Наконец я отыскал дверь с надписью «Библиотека». Но вряд ли молодой американец смог бы прочесть это слово, ибо написано оно было по-итальянски[25].

Дверь оказалась заперта. Я подергал соседнюю, за которой находилась каюта Казановы, и она открылась. В комнате было темно. Возможно, виной тому скудное освещение, но Легер, которого я, наконец, смог разглядеть, показался мне уж больно тусклым, чтобы быть подлинником, ведь этот мастер славился своими яркими, насыщенными красками. Да, Казанова, скорее всего слишком много переплатил за подделку.

Из каюты следующая дверь вела в студию, и она тоже была открыта. Объект моих поисков находился на письменном столе, и я тут же влез в систему, оставив дверь открытой, чтобы услышать вовремя, если кто-нибудь появится в комнате, успеть отослать всю информацию по электронной почте и сделать вид, будь я всего лишь пью ром. Но никаких финансовых данных в компьютере не обнаружилось. Имелись материалы по дизайну нового веб-сайта, тупые игрушки, и ничего существенного, кроме списка приглашенных на вечеринку. Удивительный список… Сильвестр Сталлоне, Арман Ассанте, Денис Родман, сенатор Д'Амато…

После четверти часа, проведенной в апартаментах Данте за противозаконным занятием, я почувствовал странное беспокойство. Оттого, что сознавал преступность своих действий?.. Примерно такое же ощущение охватило меня, когда я впервые участвовал в соревнованиях. Эффект борьбы, выброс адреналина… Но в спорте по-другому, там волнение – это внезапный взрыв энергии, а здесь я переживал мучительный, постепенно нарастающий болезненный страх. Чем дольше я копался в компьютере Казановы, тем неприятнее становилась для меня эта процедура.

Наконец я наткнулся на папку с наименованием «HR». Ротти была права. В ней находилась информация о наших контрактах и оплате наших моделей. Я поразился. Вообще-то я полагал, что Мисс просто впала в паранойю. Возможно, что паранойей она все-таки страдала, но на сей раз ее подозрения оправдались. Я глотнул рома и принялся скачивать данные. Я тут же скопировал все, что обнаружил, и на всякий случай файлы агентства Казановы тоже.

Я, к сожалению, лишен способностей Джеймса Бонда и не только не умею лихо водить машину или стрелять не оборачиваясь, но и не могу уничтожить следы своего присутствия в чужом компьютере. Порывшись в столе Данте, я нашел диск для записи, но попутно заметил там и кое-что еще – пистолет и баночку с белым порошком.

Пистолет я не тронул, но баночка меня заинтересовала. Я пробовал кокаин только один раз, на вечеринке одного богатого приятеля после того, как мы пьянствовали целую ночь. Что удивительно – наркотик способствовал мгновенному протрезвлению. Я ожидал совершенно другого эффекта, не рассчитывая на внезапно нахлынувшую ясность сознания.

Возможно, мне следует повторить опыт, рассуждал я. Если открою баночку и вдохну немного порошка, одну чайную ложку, гораздо меньше, чем обычно потребляла Зули, стану соображать лучше. Наркотик немного обжег ноздри, но меня это не беспокоило. Потом показалось, что я принял недостаточно, но я решил подождать и понаблюдать за собой, пока файлы копировались на диск. Внезапно мой взгляд скользнул по папке, названной «X». Я открыл ее и обнаружил жесткое порно с участием Юшки. Находка поразила меня до глубины души. Все было как в обычных порносъемках, но немного лучшего качества. Вероятно, до того, как Юшка попала в модельный бизнес, она зарабатывала в Москве проституцией. Но в той же папке я обнаружил фотографии Зули, и тоже порнографические – Зули с парнями, Зули с девушками, Зули сама с собой. Были там и фотографии еще многих моделей.

Внезапно в комнате послышался шум. Я вскочил с кресла и, спрятавшись за дверью, заглянул в каюту. Казанова собственной персоной в белом банном халате, с ним Киттен в том виде, в каком была на палубе, с русалочьим хвостом и с мокрыми волосами. Меня охватила паника.

Но тут произошло неожиданное. Возможно, я принял не кокаин. Я вдруг почувствовал себя хорошо. Слишком хорошо. Безо всяких причин и оснований ощутил прилив сил, но не тот, что позволяет танцевать ночь напролет. Возможно, мои ощущения были иллюзией, навеянной порошком, и возможно, это был не кокаин, а героин… Опьянение прошло, но на меня навалилась коматозная заторможенность. Мне необходимо было заставить свой мозг включиться в работу, но я никак не мог уцепиться за реальный стимул, чтобы принудить его к этому. Черт, вот дерьмо! Сколько же я вдохнул? А что, если я вообще загнусь от передозировки?

Но если Казанова найдет меня, не станет ли он стрелять? Кстати, я бы понял, прикажи он швырнуть меня за борт. Мне все больше казалось, что я принимаю участие в какой-то ирреальной сцене, будто происходящее – спектакль. Все вдруг перевернулось с ног на голову. Я напрасно стремился пробудиться, все вещи расплывались перед глазами. Имеется ли на островах клиника, куда можно обратиться с наркотическим отравлением? Если там нет тюрьмы, то и больницы, наверное, тоже.

Нужно было что-то сделать на случай, если Казанова войдет в студию. Я не мог застрелить его, но это отнюдь не означало, что и он не мог застрелить меня. Некоторое время я прислушивался к тому, как Киттен флиртует с Казановой, а сам обдумывал, как действовать в ближайшие десять минут. И вот я решился.

Я вышел.

Казанова был потрясен моим появлением, а Киттен расхохоталась.

– Он в оцепенении. Остолбенел, что ли! – констатировал Казанова.

Киттен в ужасе отшатнулась и истерически зажала руками рот, но, заметив пустую бутылку, выхватила ее у меня и потрясла перед носом Данте:

– Думаю, он просто пьян. Бог мой! Наверное, дрочил на фотки Зули!

Именно на такую реакцию я и рассчитывал, заранее расстегнув брюки и оставив на экране открытые порнофотографии с Зули.

– Потрясающая верность! – воскликнула Киттен.

Казанова посмотрел на мой член.

– Он выглядит так, словно ее измены его доконали.

– Она довела Чарли до помешательства! – прошептала Киттен. – Какой ужас!

– О Господи! – воскликнул я. – Киттен! О Боже! Извините. Данте… черт!.. Я так пьян. Искал, где бы посидеть отдохнуть, прийти в себя… мне было так плохо, я хотел в ванную… но тут увидел компьютер, решил отправить письмо…

Киттен безудержно смеялась, а Казанова вторил диким хохотом. Чтобы не вызвать подозрений, я тоже стал им подхихикивать.

– Принеси этому несчастному халат, Киттен, – велел Казанова.

Но девушка была так шокирована происходящим, что не могла пошевелиться. Кажется, он поверил, что перед ним нажравшийся до идиотизма придурок, доведенный до невменяемого состояния неверной подружкой. Возможно, только страстью к Зули он и объяснял мое поведение. Даже не заинтересовался, что я делал у него в кабинете, за его компьютером. Меня спасли ужасные вульгарные порнофотографии Зули!

– Зули… я не могу… я просто ее раб, – хныкал я.

– Можешь мне это не объяснять, – отозвался Данте, – она умеет окрутить мужика. – Он скорчил комичнуто гримасу, пародируя голос Зули: – «О, папочка, я так хочу, так хочу…»

Я едва удержался от смеха, который мог выдать мою излишнюю трезвость.

– Да! Точно так она и делает! – подтвердил я.

Думаю, он остался доволен, что застал меня в таком положении, когда я должен был почувствовать себя полным дерьмом. Ведь мое безобразное поведение бросало тень и на Роттвейлер, а возможно, он просто радовался тому, что, как он полагал, мне не попались на глаза файлы, украденные им у нашего агентства. В некотором смысле мы оба были преступниками, и оба боялись, что наши грязные дела вскроются.

Киттен накинула мне на плечи халат. Но я успел заметить, что Данте перепрятал пистолет из одного ящика стола в другой, а банку с порошком забрал с собой.

– Ладно, давай оставим его, пусть оденется, – сказал он Киттен.

– О, я быстро, – заверил я их, делая вид, будто с трудом подбираю с пола свои вещи.

Нелегко прикидываться дураком, да еще и пьяным, но другого выхода у меня не было.

– Погодите, – продолжал я, – сейчас уйду…

Казанова и Киттен вышли, оставив меня в кабинете, и я тут же спрятал диск в карман. Так что когда вышел к ним, мне уже нечего было опасаться.

– Вот и я, – сообщил я, – уже в полном порядке.

Киттен нежно обняла меня и погладила по щеке:

– Чарли, ты такой милый! Ты должен найти себе хорошую девушку.

– О да…

Она взяла меня за руку, и я посмотрел в ее яркие, как южное море, глаза. Они словно напитались синевой карибских вод. Мне Киттен казалась божественно невинной, только-только спустившимся с небес ангелом, маленькой русалкой, вышедшей из пенных волн океана… богиней радуги Иридой…

Я посмотрел на себя в зеркало, и мои фантазии тут же испарились как дым. Я вспомнил, что нюхнул какую-то дрянь, но наркотик избавил меня от наихудшей развязки – от скандала. Меня это устраивало. Сейчас я полностью пришел в себя и четко понимал, что операция прошла успешно, заветный диск в кармане. Но неприятный осадок, нечто от пережитого панического ужаса все еще бродило у меня в крови, и при каждом шаге я пошатывался. Впрочем, возможно, это происходило из-за сильной качки яхты – море слегка штормило.

Я снова подумал о Зули и вспомнил, что богиня Ирида была сестрицей гарпий. И если Киттен радужно-мила и невинна, то Зули – явное чудовище с крыльями и когтями, готовое разорвать всякого, кто имел неосторожность не угодить ей.

Покинув яхту и добравшись до дома, я заснул мертвым сном.

Я словно окаменел, проснувшись, – не мог пошевелиться. Возможно, еще не отошел от недавнего кайфа. Меня мучили странные видения. Я видел совсем крошечную Зули в бикини и такую же крошечную Киттен, танцующую стриптиз вокруг мини-шеста. Крошечные Кара и Сьюзан играли в кегли. Я понимал, что переживаю нечто похожее на галлюцинации, но они были удивительно правдоподобны.

Мне мерещились и другие девушки, тоже размером с Барби. Они прыгали по мне, как лилипуты по телу Гулливера. Я пытался сбросить их с себя, но ничего не получалось. Пробовал кричать, но язык точно присох к небу. Наконец я все-таки забылся глубоким сном.

Когда я проснулся, в открытое окно виллы дул прохладный ветерок. Крошечные супермодели исчезли. Я мог свободно двигаться, и, к счастью, я был один. Зули все еще плавала на яхте Данте, и я, не теряя ни минуты, собрал свои вещи и отправился в аэропорт.

Зули и я так никогда и не разорвали наших отношений официально. Мы расстались полюбовно.

Спустя десять дней после приключений на Карибах мы с ней спокойно вместе обедали в большом итальянском ресторане в центре города, причем Зули привела с собой женатого парня-афроамериканца да еще и его приятелей. С парнем у Зули случилась коротенькая интрижка, но, видимо, они тоже смогли остаться друзьями, во всяком случае, он был весьма вежлив и даже смутился, когда она поцеловала его в губы.

Она не представила нас друг другу, но это не помешало нам мило проболтать часа два. Я даже почувствовал к нему искреннюю симпатию. У нас не было причин и поводов для ревности, мы оба были случайными любовниками супермодели Зули, и все. Так что нам не составляло труда добродушно улыбаться друг другу.

Когда он ушел, Зули принялась рассказывать историю их взаимоотношений. Она уверяла меня, что этот молодой человек долгое время домогался ее и даже обещал оставить жену ради того, чтобы они могли официально зарегистрировать брак. Странная разговорчивость обычно находила на Зули после обеда. Потом мы сняли номер в отеле, но никакого секса не было. Я просто слушал и слушал ее болтовню, пока не заснул. Проснувшись на следующее утро, я услышал голос Зули. Она беседовала по телефону. Я понял, что девушка добивается разговора с редактором «Нью-Йорк пост», но время было слишком раннее. Так и не добившись своего, она начала отсылать голосовой почтой сообщение. Я лежал и прислушивался к ее необычно звучащему английскому. Ее акцент временами становился слишком явным, и мне даже слышались в нем французские носовые согласные.

– Ричард, это Мариетта из «Мейджор моделз». Я подумала, тебя может заинтересовать, что суперзвезда Зули Стюарт провела горячую ночь с Да Сальвано…

Меня изумляло, с какой уверенностью она полагала, что ее никто не выдаст, ведь по ее произношению кто угодно мог определить, что она сама сообщала о себе эту выдуманную сплетню. Но два дня спустя за утренним кофе я читал в газете новость о том, что супермодель Зули проводит ночи с любовником… Довольно смешно на этом фоне выглядел ее возмущенный крик по телефону:

– Эти негодяи постоянно лезут в мою частную жизнь!

О бесподобная ложь! О искусство притворства! Она готова была делать что угодно, лишь бы продолжать зарабатывать миллионы. Зули умела гениально разыгрывать возмущение. Тем более что газеты не упоминали имени ее мифического любовника, а всего лишь писали «с легендарным актером, снимавшимся…» «Новость» была шита белыми нитками, но поклонники модного стиля жизни этого не замечали или делали вид, что не замечают.

Убедившись, что я все еще не повесил трубку, она заговорила снова:

– Чарли, ты меня слушаешь?

– Да.

– Ты не ревнуешь?

– Нет.

– Это совершенно несерьезно.

– Конечно.

– Нет, правда, несерьезно, ты не должен ревновать!

– Я не ревную.

Я должен был говорить убедительно. Иначе она ни за что бы от меня не отстала.

– Ты серьезно, папуля?

Я ненавидел, когда она меня так называла. И по большому счету я ненавидел ее капризный манерный голос.

– Да, Зули, я никогда не был так серьезен.

Все мои мысли были заняты исключительно секретными данными, которые я должен был передать Роттвейлер. И при встрече с ней я еще раз ощутил себя Бондом. Взяв у меня диск, она коротко заметила:

– Хорошо.

Хорошо. Я надеялся услышать нечто большее, чем сухую похвалу за то, что рисковал своей жизнью. Возможно, это слово могло удовлетворить Бонда, но он не занимался кражей данных у одного модельного агентства ради другого.

Я целый день ожидал, что Ротти заговорит о результатах моей миссии после того, как просмотрит диск, но она молчала.

Я не выдержал и задал вопрос первым:

– Так что с диском?

– С каким диском?

– Который я привез с яхты.

Она продолжала притворяться и посмотрела на меня расширившимися от удивления глазами, несмотря на то что мы были с ней одни.

– Очень любопытно, но ничего особенного. – Она оглянулась, словно ожидая разглядеть где-нибудь в углу вражеский телескоп, и добавила уже шепотом: – Шпионят!

Больше мы с ней никогда об этом происшествии не говорили.

Одним из наиболее странных моих поручений был поиск сведений о всемирно известных торговцах предметами искусства.

Попадая в сферу модельного бизнеса, вы волей-неволей начинаете общаться с огромным количеством людей. Харо Баллкиан, или Гарри, как его звали и друзья, и враги, в этом смысле очень примечательная фигура. Он представитель целого племени носферату – я полагаю, его стоило относить именно к ним. Его взгляд способен заморозить. Такие глаза, как у него, могли быть у Дракулы. В его взгляде прочитывалась полная информация о пищевой цепочке, и он свидетельствовал об абсолютной холодности натуры.

Конечно, Гарри – вампир, он король торговцев в мире искусства. Одно его движение могло потрясти основы этого бизнеса и изменить тенденции его развития.

Гарри начинал как продавец ковров и всяких ориенталистских безделушек в Чикаго. И очень преуспел на этом поприще. Однажды приятель предложил деньги за то, чтобы выставить свои картины в его помещении на Мичиган-авеню. Это было впервые в жизни Гарри – ему предложили деньги. Но идея пришлась по вкусу, он счел, что картины выгодно оттенят его ковры, а выставочная вечеринка будет прекрасной рекламой его торговли. Картины находились у него месяц, но, когда друг приехал за ними, он сообщил, что картины проданы.

Гарри понял, что торговать картинами выгоднее, чем коврами. Он выписал другу чек на приличную сумму, чтобы тот не слишком на него сердился, но при этом добавил, что и так переборщил с компенсацией, ибо продавцы картин обычно забирают себе половину прибыли.

«Я не такой, как они…» – напомнил он другу, а тот и так был счастлив, что получил столько денег. На самом деле он взял себе лишь двадцать процентов. Но этот опыт многому научил его – самый лучший ковер не может быть продан за столь же высокую цену, как самая плохая картина. Цены не ограничены ничем, можно завышать их как угодно, ведь это произведение искусства. К тому времени, когда мы познакомились с Гарри, он уже достиг своего звездного неба.

Мисс Роттвейлер всегда занимала самые лучшие позиции в списках его покупателей. Она знала, чего он хочет. Он нуждался в том, чтобы его окружали красивые девушки, то есть не просто красивые, но еще и знаменитые, прославленные за свою красоту, ибо это способствовало успешности его бизнеса. И Ротти поставляла ему красоток в неограниченных количествах. Надо заметить, что модельный бизнес был для нее лишь средством заработка, но по-настоящему она интересовалась именно искусством. С удовольствием общалась и с художниками, и с коллекционерами.

У девушек проблем с Гарри не было. Он был богат, известен и хорошо выглядел. Носил дорогие элегантные костюмы, ездил на шестисотом «мерседесе» с пуленепробиваемыми стеклами, который некогда принадлежал папе римскому. Гарри владел особняком, набитым таким количеством предметов искусства, что стал объектом зависти аукционов «Кристи» и «Сотбис». В особняке, построенном и спланированном знаменитым архитектором, окна тоже были пуленепробиваемые, хотя, пожалуй, никто и не осмелился бы на него покуситься. Ему также принадлежал знаменитый дом Филиппа Джонсона в Коннектикуте, коттедж с тридцатью комнатами на Джин-лейн, в Саутгемптоне, и в Лос-Анджелесе он владел домом, где его часто просили дать разрешение провести съемки какого-нибудь фильма. Его отличал безупречный вкус во всем, кроме отношений с людьми.

Гарри знал, что должно быть признано настоящим искусством, но не открывал секрета своих оценок. Он пользовался безоговорочным авторитетом у художников, и никто из них не спорил с назначаемой им ценой. Он создал саму историю торговли предметами искусства, однако не позволял художникам навязывать ему свои капризы.

Думаю, Гарри прекрасно знал, что они мало чем отличаются от женщин, а он весьма хорошо изучил женскую психологию, общаясь с супермоделями. Достаточно только пойти на поводу у женщины, и становишься игрушкой в ее руках. Думаю, по-настоящему своим он чувствовал себя не с художниками, а с брокерами, но о Роттвейлер всегда говорил, что с этой женщиной можно всерьез иметь дело.

Однажды прибыл деревянный ящик, и Мисс велела мне открыть его в офисе. Она не хотела показывать своего волнения, но, когда я стал сбивать крышку молотком, от переживаний выкурила две сигареты.

– Что там такое? – спросил я.

– Увидишь.

– Вы волнуетесь?

– Да, как в рождественскую ночь.

Неужели Ротти так сильно волновалась, когда открывала коробку суши, заказанную для рождественского стола?

Я осторожно оторвал липкую ленту, которая держала крышку, но в полутьме ее кабинета не слишком-то можно было разглядеть, что находится внутри.

– Ах! Это потрясающе! – восклицала она. – Потрясающе! Правда?

Честно говоря, я не мог сказать, потрясающе или нет, – просто не видел, что там. Я взял коробку и поднес ее к окну, отдернув шторы, чтобы в комнату попало хоть немного солнечного света, – это было черное на черном в чистом виде, изобилие всех оттенков черного: угольно– черный, японский черный, черный, как копоть, синевато-черный.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась Ротти.

– Джаспер Джонс[26], – констатировал я.

– Правильно.

– Господи, и сколько же он стоит?

– Фантастическая сделка.

– Bay!

– Нравится?

– Очень.

– Это номер один, мне кажется, он как раз в стиле нашего офиса.

Мне показалось странным, что это сокровище она хотела оставить в офисе.

– Он может стоить миллионы, – ответил я.

– Между прочим, – возразила Ротти, – Гарри скоро позвонит, чтобы получить свое вознаграждение. Позаботься об этом.

– Вознаграждение?

– Да, свидание с какой-нибудь из девушек. Ты же знаешь, какие самые лучшие.

– Не понимаю, почему нужно награждать его…

– Он, бедный, так трудился.

– У него сплошные приемы, неужели он не может сам найти себе девушек?

– Наверное, нет, – отрезала Роттвейлер, указывая, где повесить картину. – Вот там, рядом с Хокни[27].

Я повесил картину, и Ротти присвистнула от восторга. Никогда прежде я не замечал за ней таких вульгарных проявлений чувств.

– Может, он гей?

– Он не гей, – возразила Мисс, – просто при его состоянии трудно найти девушку. Он слишком богат. А женщины алчны. Если бы он был геем, просил бы парня, а не девушку.

– Но раньше вы не слишком стремились его вознаградить.

– Что ж, раньше он не оказывал мне таких услуг и не был так любезен. Кроме того, почему бы не сделать ему приятное? И для девушек тоже большая удача, я всегда забочусь об их благополучии. У них должно быть достаточно денег. Я не хочу, чтобы они хватались за дешевые контракты, чтобы подработать. И хорошо, если кому– нибудь из них посчастливится выйти замуж за богатого порядочного человека.

– Вы много встречали порядочных богатых людей?

– Ты знаешь, о чем я! Как бы то ни было, он хочет, чтобы его тоже любили. Представь себе, даже Уорхол этого хотел. Но быть верным кому-то одному такие люди не могут. Им нужно много связей. Им нужна новизна.

– Разумно.

– Так вот, когда Гарри позвонит, помоги ему.

– Мне кажется, будет лучше, если вы уладите этот вопрос сами. – Я пытался избавиться от неприятной миссии изо всех сил.

– Ты ведь художник, да? – Она прищурилась. – Ты просто обязан взять на себя заботу о том, чтобы удовлетворить его вкусы. Обязан!

– Видите ли, я ему не обязан. Он мне не устраивал персональные выставки.

– Если подберем ему подходящую жену, он устроит тебе все, что захочешь.

Меня шокировала уверенность Роттвейлер в том, что я готов выполнять обязанности сводника при условии, что со мной хорошо расплатятся.

– Не думаю, что я его заинтересую. Он не работает с начинающими.

– Не бери в голову, у Гарри есть тысяча способов заставить остальных принять то, что он считает нужным им навязать.

На следующий день Гарри позвонил Роттвейлер.

– Гарри Баллкиан звонит, – сообщил я.

– Возьми трубку.

Я взял трубку, но говорить он пожелал только с ней. Так продолжалось неделю. Он звонил, Роттвейлер велела мне отвечать, он был недоволен и не хотел говорить со мной. Казалось, эта комедия никогда не закончится.

– Он позвонит тебе, – раздраженно сообщила Роттвейлер, – сделай все, что нужно.

За день до открытия выставки-вечеринки Веблена Гарри все же решил со мной поговорить. Он молчал минут десять, пока я терпеливо ждал, и затем вдруг возмущенно воскликнул:

– Что происходит?

– Мистер Баллкиан?

– Да, так что происходит?

– Вы мне звоните?

– О да. Я звонил Хелен, она хотела кое-что сделать для меня.

– Она в Цюрихе, – соврал я. – Мисс Роттвейлер говорила мне о том, что вы готовите вечеринку, и хотела, чтобы я привел туда некоторых наших девушек.

– Вы? А Хелен не придет?

– Она вернется только через несколько дней.

– Дайте мне ее номер телефона, – настаивал он.

– Это невозможно. Она вне досягаемости, ее доктор… Мисс Роттвейлер желает, чтобы это осталось в тайне, но поскольку она говорила, что вы ее лучший друг, я должен обязательно присутствовать вместе с нашими девушками…

Я лепетал всякий вздор, когда мне сообщили, что есть еще один звонок, требующий немедленного ответа. Я отложил трубку и крикнул во все горло:

– Скажите мистеру Леттерману, что я перезвоню ему! Я разговариваю с мистером Баллкианом и не могу прерваться. Простите, мистер Баллкиан, в отсутствие Мисс Роттвейлер в офисе сплошная неразбериха. Видите ли, она просила меня как президента «Мейджор» привести с собой девушек на вашу вечеринку…

– Вы не сказали, что вы президент… – удивился он. – Можешь называть меня на ты или просто Гарри.

– Чарли.

Вот так я и дождался своего признания в роли президента агентства – сразу заслужил право быть на короткой дружеской ноге с самим Баллкианом.

– Хм… послушай…

– Чарли, – представился я повторно.

– Чарли… ты мог бы привести Кару Мерксон? Надеюсь, она не откажется пообедать…

– Спрошу у нее, – пообещал я прежде, чем мы распрощались.

Я позвонил Каре и рассказал о нашем разговоре. Она спросила:

– Он извращенец? – а затем, засмеявшись, добавила, что готовит клубничный пай и должна немедленно достать его из духовки.

Один раз в три года в Нью-Йорке устраивалась эта выставка, больше всего напоминавшая шоу, на которое обычно приглашались художники, писатели, режиссеры, саксофонисты, спортсмены, бонвиваны и повесы богемного мира.

На мероприятии представлялись картины Фаркара Веблена, художника, стремящегося смешать все традиции. Он заслужил признание, прежде всего благодаря размерам своих холстов и почти эпическому размаху своих амбиций, подогреваемых титанической энергией.

Поскольку Роттвейлер возложила на меня почетную обязанность поставлять Гарри девиц для свиданий, мне следовало быть ей признательным за то, что я теперь мог побывать в столь блестящем обществе и свести знакомство с элитой художественного мира, с представителями творческой богемы и любимцами публики.

Веблен был полностью удовлетворен сотрудничеством с Роттвейлер и заказчиками, которых она ему рекомендовала. Его супруга Олимпия сама была моделью, которую Роттвейлер открыла и пестовала в течение многих лет – она очень преуспела в рекламе белья и марок спортивной одежды. Таким образом, Олимпия довольно долго являлась моделью Роттвейлер и музой Веблена. Звали ее тогда не Олимпия, а Блинка. Как всегда в случае с моделями Мисс, у нее было смешанное происхождение – полуиспанское-полуафриканское. Один молодой фотограф, сделавший целый ряд ее снимков в голом виде, завоевал такую популярность благодаря этому, что стал звездой первой величины. Но к тому моменту, когда я познакомился с Гарри, Олимпия уже была слишком далека от времени своего расцвета, и я подозревал, что именно тоскливый взгляд на фотографии ее юности заставлял Веблена присматриваться к девушкам, которых я привел с собой, – он выбирал среди них следующую кандидатку на роль миссис Веблен.

Роттвейлер сама указала тех моделей, кто должен составить мой эскорт, и надо заметить, что отобрала самых экзотических красавиц – Тельму, высокую, немного пышноватую блондинку, которая пользовалась огромным успехом в немецком «Вог», Инее, темноволосую барышню из Барселоны, Мин, китаянку со множеством косичек и восхитительно гладкой кожей, Клариссу Кокс, чернокожую модель из Канзас-Сити, стремящуюся активно продвинуться по карьерной лестнице.

Кларисса, очень хорошенькая, в начале своего пути в модельном бизнесе была и вовсе прелестнейшим созданием, яркой, выразительной личностью, то, что Роттвейлер называла «девушкой с изюминкой». Кроме того, она не была абсолютной рабой своего способа зарабатывать деньги и занималась еще журналистикой. Она написала книгу, которую, как мне доподлинно известно, не хотели печатать исключительно потому, что в ней высказана не совсем приемлемая для современного европейского мира точка зрения о том, что экспансия его цивилизации, и модный бизнес в частности, разрушительно воздействует на многие страны третьего мира.

Клариссе удавалось виртуозно совмещать в своих сочинениях жаргон фэшн-индустрии и интеллигентность. Среди моделей она славилась умом, критичностью и умением ясно и грамотно выражать свои мысли в устном и письменном виде. Даже если ей доводилось писать статью в какой-нибудь второсортный журнал, она делала это профессионально и старалась поднять уровень своей рубрики с самых нижних пределов жалких сплетен до правильно построенных и логически обоснованных сообщений дикторов Си-эн-эн.

Тем не менее она была успешной моделью. Но не супермоделью. Себя все же, не смущаясь, представляла как супермодель и в интервью на телевидении, и в рекламных статьях, но объективно финансовый уровень ее контрактов свидетельствовал о том, что она не дотягивает до этого звания. Иногда из-за ее невинного тщеславия случались недоразумения. Однажды в ночном ток-шоу известный своей язвительностью ведущий и писатель Клемент Эгберт спросил ее: «Правда? Вы супермодель? У нас с вами, видимо, разные точки отсчета "супер"».

Но, к сожалению, это немного негалантное заявление отражало истинное положение дел – Кларисса находилась на пике успеха, но, по меркам супермоделей, он был слишком уж скромен. Она мечтала сняться в кино, но роли ей предлагали второго плана и в самых дешевых и низкобюджетных сериалах.

К сожалению, и большинство ее контрактов составляло не высокооплачиваемое рекламирование белья и парфюма, а реклама средств для чистки ковров, удаления жирных пятен с мебели и стекол и прочей малопочитаемой мишуры. Она страдала от того, что приходилось произносить заученные фразы, которые казались ей нелепыми или содержащими стилистические погрешности. Бойфренд Денни Спинке, в конце концов, оставил ее, но Кларисса не могла примириться с таким провалом и всем и всюду говорила, что они разорвали свои отношения, потому что устали и не хотели мешать профессиональному успеху друг друга. Но где-то в глубине души она все равно чувствовала себя несчастной.

Роттвейлер собственноручно подыскала Клариссе партию и фактически выдала ее замуж. Мисс очень гордилась этим, она вообще всячески поощряла личную жизнь своих девушек. Помогала своим моделям не только в замужестве, но и в карьере. Несколько ее протеже смогли добиться успеха, снимаясь в кино, благодаря посредничеству Ротти нескольким девушкам удалось выйти замуж за весьма высокопоставленных лиц. Но бывали и неудачные примеры сотрудничества, заканчивающиеся трагедиями. Впрочем, Ротти всегда стремилась избавиться от неподходящих девиц раньше, чем случалось что-нибудь плохое.

Но Кларисса была хорошей девушкой, без тяги к саморазрушению, и если бы не попала в модельный бизнес, то, скорее всего, стала бы вести самый обыденный образ жизни.

Ее брак был вполне закономерен. Я полностью разделял мнение Роттвейлер насчет Клариссы – она могла стать идеальной женой богатого человека и никогда не сожалеть о том, что не достигла вершин славы, – именно поэтому Кларисса и не сделала карьеру супермодели, ведь в глубине ее души скрывалась самая обычная лишенная амбиций домохозяйка.

Я подъехал к студии Веблена на старом «крайслере» в компании Тельмы, Инее, Мин и Клариссы. Студия была освещена со всех сторон. Девушки привыкли к такому ослепительному сиянию, но я поначалу ощущал себя не в своей тарелке. Не знал, куда идти и к кому обратиться, пока одна из моих спутниц не стала нашим проводником, а я взял Клариссу под руку, инстинктивно пытаясь найти у нее моральную поддержку.

Я относился к ней как к другу. Мы могли часами беседовать об искусстве, книгах, семейном прошлом, которое нас сильно сближало. Я не раз давал ей советы, как лучше вести себя с Ротти, предостерегал ее от ошибок. Возможно, я проявлял излишнюю заботливость, казавшуюся ей назойливостью…

Заметив впоследствии, что Кларисса одиноко сидит под огромным полотном Веблена – примитивным изображением пирамиды, увенчанной открытым глазом, с надписью «Зигмунд»[28], – я подошел к ней с парой бокалов шампанского и предложил выпить. Но она сделала отрицательный жест рукой.

– Как ты можешь?!

– Хм… – Я не понимал, о чем она.

Кларисса покраснела. Уверен, что ее возмутило то, что я предложил ей шампанское.

– Извини, ты что, собираешься выступать здесь?

– Ты знаешь, о чем я…

Но я даже не догадывался.

– Взял меня под руку, когда мы входили в студию, чтобы все думали, будто ты мой бойфренд. Это низко, Чарли, как ты использовал меня.

Воистину мне такое и в голову не пришло бы. Я изумился, что она могла додуматься до столь странного обвинения. Никогда еще я не делал столь необычных выводов.

– Послушай, я абсолютно ни о чем не думал, схватился за твою руку просто в спонтанном порыве.

– Да, конечно! Теперь ты извиняешься, черт тебя побери! – воскликнула она гневно.

Я был изумлен и расстроен и, не говоря больше ни слова, повернулся и пошел прочь, отдав бокал шампанского первому встреченному официанту.

Веблен считался легендой. Он добился известности не только картинами, но и экстравагантными выходками. Плавал на плоту в Китай и путешествовал по заброшенным городам майя и ацтеков, любил распускать слухи о том, что над некоторыми полотнами работал двадцать лет. Безусловный талант к самопиару! Возможно, кто-то мог рисовать лучше, чем он, но никто не рисовал картины таких размеров. И уж точно никому не удавалось так эффектно разыгрывать рыцаря от искусства.

Он носил, берет и блузку, но не в качестве маскарада, а всерьез. Его студия поражала огромными размерами. Большинство художников предпочитают работать в одиночестве, но у Веблена в студии всегда толпились помощники, ученики, натурщики, рабочие, химики, смешивающие краски, и просто непонятно откуда берущиеся гости, внимающие его бесконечным разглагольствованиям. Он любил принимать посетителей в студии даже в период активной работы, причем не отказывал ни друзьям, ни газетным репортерам, ни просто любопытствующим, искренне полагая, что гению нечего скрывать. Фотографироваться тоже обожал, и если в студии появлялись фотографы, специально стремился встать таким образом, чтобы вместе с ним в кадр попали развешанные на стенах фотографии Пикассо, Поллока и других мастеров современного искусства. Беседуя с очередным гостем, он обычно торжественно окунал гигантскую кисть в краски и смешивал их на палитре с таким видом, что ему мог бы позавидовать Господь в то время, когда создавал своих динозавров и птеродактилей, настолько все позы и выражение лица Веблена дышали гордостью и творческим пафосом.

Создавая свои мегаполотна, он мало что принимал в расчет из теории ремесла, которому обучают в художественных колледжах. Если приходило в голову зарисовать что-либо с натуры, его по-прежнему заботили не достоверность деталей и не перспектива, а размеры. Всегда только размеры – главное, чтобы изображение не получилось маленьким! Веблен ощущал себя титаном в мире искусства, и размеры его полотен были всегда больше, чем самое большое знамя международных соревнований по реслингу. Он фактически и стал чем-то вроде представителя реслинга в живописи. Массивный и грузный, Веблен носил волосы до плеч, а сигары предпочитал курить размером с пенис. В его манере одеваться была даже не театральность, а вызывающая вычурность. Кроме беретов и блузок он надевал периодически одежду из шелка, расписанного им самим, несколько раз даже появлялся на публике в килте.

Но при всем этом воспринимать Веблена как великого художника было нереально. Именно так обычно и бывает с человеком, который не подвергает сомнению собственную гениальность. Он мог изумлять, смешить, шокировать, но никто не верил в него так же свято, как он сам верил в себя. Обаяние Веблена заключалось в его легенде, в том, что он единственный живой носитель и наследник духа Пикассо и сюрреалистов. И что примечательно, ему еще и сорока не исполнилось, когда он взялся за мемуары. Он сумел уговорить друзей из Голливуда найти продюсера и снять фильм о его героическом плавании на плоту в Китай, после чего он также нашел продюсеров для записи альбома своих песен и своих джаз-импровизаций. И то и другое было подделкой под стиль великих исполнителей и саксофонистов, но Веблена это не беспокоило. Картины, которые могли бы разместиться на стенах в домах и помещениях средних размеров, Веблен почти не писал, зато для его гигантомании не было помех с тех пор, как он выстроил себе новую студию и музей, занявшие всю земельную площадь бывшего картофельного поля. Пожалуй, сама потребность писать была у него не творческим порывом, а результатом веры в то, что все музеи мира жаждут заполучить его шедевры.

И если вы склонны высоко ценить Веблена как художника, вам следовало еще больше ценить его как дизайнера интерьеров. И здесь я уже говорю без всякой иронии – он сумел сделать огромную комнату уютной, как будуар, завалив ее множеством гобеленов, ковров, драпировок и заставив кушетками. Веблен разбирался в мебели, мог удачно комбинировать предметы различных стилей и эпох. Индийскую бронзу он смешивал с масками Океании, комодами Людовика XVI. Позолота, медь, бархат, нефрит – все это дополнялось его собственной росписью на стенах. В итоге создавалось странное подобие гармонии, которую можно в двух словах окрестить как «Али-Баба в Версале».

Хоть Веблен и был очень высокого мнения о себе и мастерски занимался саморекламой, назвать его снобом язык не поворачивался.

После инцидента с Клариссой я некоторое время держался в стороне от гостей, рассматривая одно из полотен Веблена, полыхающее немыслимо яркими красками – фуксия, пурпур, мраморно-белые, лимонно-желтые мазки. Нечто вроде абстрактного анархизма, в котором смелость граничила с нелепостью, выходящей за пределы моего понимания. По сути, это был портрет, и над всем этим буйством цвета на вишневом фоне выделялась надпись белой краской, явно выдавленной прямо из тюбика: «Месье Даннинг забрался на крышу и отказывается спускаться».

Я как раз размышлял над смыслом этой фразы, когда почувствовал тяжелую руку на плече.

– Фаркар Веблен. Добро пожаловать.

Я повернулся и увидел автора картины собственной персоной, улыбающегося мне из-под своей бороды. Он был одет в арабский кафтан и выглядел как Стивен Сигал в роли Иисуса.

Я представился и протянул ему руку, но Веблен не пожал ее, а сунул мне бокал с кусочками льдами и каким-то коктейлем.

– Абсентовый коктейль. Меня научили его готовить друзья. Как-то раз один русский князь в Париже рассказал мне рецепт. Я держу его в секрете.

– Благодарю. – Я улыбнулся в ответ и попробовал напиток. Он был странный, словно в бокал добавили пару яиц.

– Нравится? – спросил Веблен.

– Дело в том, что я не пробовал абсент и не могу знать, настоящий он или нет.

– Разумеется, настоящий. Я сам все делаю. Я имею в виду картину.

Я рассмеялся его шутке.

– О, я как раз размышлял над содержанием… – Я так и не успел закончить.

– Это из «Фиесты».

– Ах, вот оно что! – Я кивнул так, словно его ответ разъяснял все мои недоумения.

Но на самом деле я не знал, что сказать о его картине, не имел понятия, что писал Хемингуэй в «Фиесте», – последнюю я даже не открывал никогда. Несколько мгновений длилось тягостное молчание, но Веблен вдруг улыбнулся:

– Посвящается потерянному поколению Парижа.

– Картина?

Веблен прищелкнул языком, и я усомнился в правильности своего вопроса.

– Или книга? – Я снова засмеялся, чтобы скрыть неловкость.

– Нет, коктейль, – ответил Веблен, похлопав меня по спине, и разразился хохотом.

На вечеринке Веблена, как и в его картинах, было намешано все, что можно. Гости были приглашены из самых разных сфер и сообществ, но все находили общий язык друг с другом. Особняком держались только художники старшего поколения. Я бы даже сказал, что они выражали всем своим поведением бойкот. Веблен не пытался примирить их с остальными, он вообще не стремился насильственными мерами восстановить взаимопонимание, его все устраивало. Зато персоны из Голливуда чувствовали себя весьма раскованно – папарацци, какие-то полуженственные второстепенные актеры, звезды-однодневки, были и два директора студий. Веблен охотился за директорами, поскольку планировал снять фильм по своему сценарию, с которым носился уже несколько лет.

Конечно же, к нему пришли коллекционеры, множество журналистов, представители модных изданий, критики искусства. Судя по тому, как много было гостей из «Вог» и «Взнити фэйр» и как мало из «Арт ньюс» и «Арт форум», становилось понятно, кто больше интересовался Вебленом – фэшн-индустрия или высокое искусство. Были и скандальные личности, представители прессы, занимающиеся громкими расследованиями типа убийства Кеннеди или смерти Мэрилин Монро. Была там и Рут Берковитц, известная своей скаредностью и саркастическими замечаниями неприятного вида дама в затасканном костюме с яркими потрескавшимися губами. Она ни с кем особо не разговаривала, но за всеми наблюдала. Поговаривали, один раз в год она выпускала книжку и обещала Веблену, что сделает его героем своего будущего романа под названием «Объективное основание».

Илона Воргис из журнала «Вопрос – ответ», старая приятельница Веблена еще со времен, когда она работала редактором «Арт Агора», воспевающая его в своих статьях как лидера экспалсионизма, тоже пришла. Любимым словом Воргис было «гений», и она беззастенчиво называла им Веблена. Вместе они являлись довольно странной парой. Веблен строил из себя мачо, а Воргис – убежденную феминистку. Непонятно, как им удавалось находить точки соприкосновения. Тем не менее я находил этому простейшее объяснение: и он, и она отъявленные социопаты. Мисс Роттвейлер считала Воргис настоящей змеей, и змеей ядовитой. Когда она встречала ее при входе на какую-нибудь презентацию, то здоровалась со своей обычной любезной улыбкой, но, по сути, журнал Воргис и журналы мод абсолютно несовместимы.

Глядя на ее весьма невинное лицо, трудно было поверить, что она так уж опасна и зла, но прежде чем принять точку зрения Мисс, я изучил все прецеденты, которые случались с ее участием, и понял, почему Ротти ее не любила. Что же касается социопатии, то чем дольше я вращался в мире моды, тем больше начинал подозревать, что этим недугом там страдали очень многие.

Осмотревшись, в углу комнаты я заметил Клариссу, беседующую с Вебленом и Воргис. Веблен, как всегда, улыбался, а Воргис смотрела на Клариссу пристально и с обожанием. Легко догадаться, почему Ротти избегала Воргис, – эта женщина обладала не меньшей гипнотической силой, чем моя хозяйка. Но Роттвейлер все же чаще использовала свои сверхъестественные способности в добрых целях, а Воргис употребляла их во зло.

Странно, но при всем своем уме Кларисса была на редкость слепа – ей не приходило в голову обвинить этих двоих: Веблена – гениального художника и Воргис – блистательного редактора в сексуальных домогательствах, когда они держали ее за руку. А между тем в их жестах наблюдалась та самая двусмысленность, какой не было в моем опрометчивом стремлении просто найти в руке Клариссы минутную опору в незнакомой ситуации.

Пока я глазел на толпу гостей, чья-то рука скользнула в карман моих брюк. Я инстинктивно схватил ее за запястье, как сделал бы, чтобы остановить карманника. Это оказалась Мин. Ее жест был в высшей степени сексуальным, но я успел оттолкнуть ее руку, прежде чем ее прикосновение к интимной части моего тела вызвало эрекцию.

– Что ты делаешь?

– Мне нужна зажигалка.

– Я не курю.

– Вот как, жаль. – Она захихикала и обняла меня за талию. – А почему бы тебе не поискать для меня зажигалку?

Прежде чем я успел ответить, Гарри протянул свой золотой «Данхилл» к ее сигарете.

– Привет, я Гарри, – сообщил он, не обращая на меня внимания.

– О, вы опасны! – Она тихонько хихикнула.

– Нет, я Гарри, но я не опасен, – парировал он.

– Значит, это только здесь обитает особый вид неопасных Гарри, – продолжала Мин, пожимая мою руку. Только тогда Гарри посмотрел на меня.

– Я слышал, вы художник, – заметил он.

– Пожалуй, – кивнул я, – но вообще-то у меня другая работа.

– Может, мне стоит взглянуть на ваши картины? – добавил он, снова глядя на Мин.

– Это было бы замечательно.

– Простите, Гарри, но можно нам на секунду уединиться? – прервала его Мин. – Мы с Чарли как раз говорили об одном деле…

– О да. – Он улыбнулся уголками губ.

У него был странно блуждающий взгляд, отвлеченный, но замечающий все до мельчайших подробностей. Он тут же отошел в сторону.

– Что случилось? – спросил я девушку.

– Он просто ужасен!

– Да тут половина гостей таких.

– Нет, он абсолютно ужасен! Может, убил кого-нибудь?

– Не думаю. Он торгует предметами искусства и только.

Она рассмеялась:

– Ты такой забавный, Чарли. Ты когда-нибудь встречался с такой же высокой девушкой, как я?

– Ну, может, с такой же высокой и встречался, – ответил я, – но с такой шикарной – нет.

Она сунула руку в мой карман.

– Ну а теперь что там ищешь?

– Доказательство, что ты не врешь.

Вечеринка у Веблена становилась все более шумной и многолюдной. Прибыл оперный певец, исполнивший странную арию, потрясшую стены студии до основания. Затем приехал Игорь Ренуик, немного сумасшедший поэт в бурнусе и одеянии из лоскутков кожи. Взобравшись на стол, он начал свою поэтическую импровизацию, воспевающую его покровителя Веблена.

Веблен смотрел на него с гордостью – вероятно, грезил о восхищенном обращении Гертруды Стайн к Пикассо.

– О, Дрелла, ты бы дала какой-нибудь Мэрилин сосать мой член, но я бы не допустил этого. Поверит ли этому история? Доказательству моего безумия или моей скромности? Нищета может ли удовлетворить полноту моего пениса? Я просил Джеки, но ты не позволила…

Все собравшиеся слушали этот шедевр затаив дыхание.

– Я есть тот, кто есть, мадам, осколок песни, безумное око, следящее за вами. Я целое небо и просто жалкий клочок. Возьмите меня и играйте мной или выбросите в мусорную корзину…

Пока он самозабвенно вещал, простирая руки к слушателям, я наблюдал за окружающими. Илона Воргис взирала на него с восхищением, как на истинного пророка, Веблен был весь поглощен сознанием своей гордости за столь грандиозный талант, выпестованный им лично, Кларисса тоже внимала открыв рот. Я даже заметил, что она беззвучно повторяет за ним его фразы…

Тельма и Инее попали под чары Ренуика, который, казалось, направлял поток своих откровений именно в их сторону. Только пробирающийся сквозь толпу прямо к ним Гарри Баллкиан не был сражен стрелой поэзии. Я говорил девушкам перед поездкой на вечеринку, с кем им предстоит познакомиться, но они тогда не слушали меня вовсе. Вообще-то меня охватил неожиданный порыв защитить их от Гарри. Я оставил Мин и тоже стал пробираться сквозь сбившийся в плотное кольцо вокруг ораторского пьедестала народ. Я пытался угадать, какая именно из двух девушек привлекла внимание Гарри.

Гарри находился уже в нескольких шагах от своей цели, когда модели, видимо, устав от выступления Ренуика, отошли в другой конец зала и уселись там на диван, придвинутый к стене, увешанной африканскими масками. Когда они достали зеркальца, я понял, что удалились девушки ради того, чтобы подправить макияж. По пути к ним Гарри предусмотрительно прихватил бокалы с вином.

– Выпьем, барышни? – предложил он, наконец-то подобравшись к ним.

– Нет, спасибо, – ответила Тельма.

– Еще чего! – добавила Инее, жуя жвачку.

Гарри смутился от такого отпора.

– Меня зовут Гарри.

– Угу, – отозвалась Тельма.

– И что? – продолжила Инее.

– Вообще-то я не официант. Я хозяин вечеринки. Гарри Баллкиан.

– Очень приятно, – заявила Тельма.

– Понятно, – констатировала Инее.

Я остановился поодаль и молча следил за происходящим. Гарри поставил бокалы на столик, оставив себе один.

– Вы здесь уже бывали?

– Нет, – бросила Инее.

– Где? – уточнила Тельма.

– В студии Веблена, – пояснил Гарри.

– А кто этот Февлен? – с трудом выговорила неизвестное ей имя Инее.

– Фаркар Веблен, художник…

Гарри выглядел растерянным.

Тельма захихикала.

– Это смешно? – удивился Гарри.

– Мне послышалось: фарт кар[29], – ответила она.

Инее тоже расхохоталась. Гарри был окончательно сбит с толку.

Я подошел к ним и взял один из отставленных Баллкианом бокалов вина.

– Привет, – обратился я к девушкам, – выпить не хотите?

– Спасибо, Чарли, – ответила Тельма, на сей раз взяв бокал.

Они обе взяли по бокалу без особых возражений.

– Тельма, Инее, вы уже знакомы… с Гарри?

– Да, уже знакомы, – отозвалась Инее.

– Подправишь мне контур помады? – спросила Тельма подругу.

– Ага, давай.

Инее принялась обводить губы Тельмы карандашом, Гарри повернулся и пошел прочь. Тогда я последовал за ним и схватил за рукав пиджака.

– Они еще слишком молоденькие, – пояснил я.

– Да, и очень глупые. Даже не знают, кто я.

– О нет. Они знают. Они были бы рады познакомиться. Выглядят как взрослые, а на самом деле девчонки. Просто дети с внешностью взрослых женщин. Они меня спрашивали, не играете ли вы в компьютерные игры…

– Что, правда? – Он повернулся и, улыбнувшись, пристально посмотрел на меня.

– Да. А вы ожидали другого? Они судят о вас по тем парням, с которыми встречались, а все молодые люди играют в компьютерные игры. Но и девушки тоже, бывает… Знаете, они очень стойкие, если смогли выжить в этом бизнесе и подняться на такую ступень…

Гарри Баллкиан рассматривал меня все с большим любопытством.

– Я играю в компьютерные игры.

– Думаю, вам лучше поговорить с Клариссой Кокс, супермоделью, – посоветовал я. – Она потрясающая женщина, писательница, актриса…

– Правда? Это интересно. Помню, где-то ее видел. Действительно потрясающая… Но это было лет десять назад!

– Да, она тогда была еще подростком. Но Кларисса и сейчас очень хороша.

– Красавица, – согласился Гарри, – но тогда она мне больше нравилась. У нее были выщипанные брови.

– Да, мне тоже нравится, когда они выщипаны, но, к сожалению, волоски быстро отрастают. Вы могли бы с ней поговорить…

Я ощутил внезапный прилив сил и принялся убеждать его подойти к Клариссе. Хотел ли я действительно свести их? Не знаю.

Когда мы вернулись в студию, Веблен достал аккордеон и принялся с огромным воодушевлением наигрывать народную мелодию. Он сменил Ренуика, и круг его восхищенных поклонников стал еще теснее, чем был при выступлении не слишком закомплексованного поэта.

Наконец он остановился на минуту и гаркнул:

– Танцуют все!

Несколько человек принялись комически вертеть бедрами, но в целом никто не мог понять, как следует танцевать под эту музыку. Большинство продолжали стоять как вкопанные.

Я заметил, что Кларисса Кокс беседует с поэтом, Ренуиком, который, похоже, продолжал так же настойчиво декламировать свои сочинения, как и раньше, но только теперь адресовал свое выступление ей одной. Она явно была очарована, но не столько его витиеватой манерой декламации, сколько одержимой погруженностью в себя. Несчастный поэт страдал крайней формой нарциссизма, но – что парадоксально – он действительно страдал, а не наслаждался, чем и подкупал всех, кто был склонен излишне сочувствовать и сопереживать.

Через несколько минут Ренуик достал распечатку своих стихов и, развернув ее, стал читать с листа. Ужас в том, что свою невообразимую галиматью он даже сам не мог выучить наизусть, и Кларисса это прекрасно понимала. Такое позорное поведение не простили бы ни одной актрисе, даже самой молодой и неопытной. Но поэзия – иная форма самовыражения, вероятно, окруженная в глазах Клариссы ореолом романтики. Мне вспомнилось, что она рассказывала мне о любви ее матери к молодому афроамериканскому поэту Никки Джованни, некогда потрясшему Америку своим талантом. Должно быть, она поддалась наследственному стереотипу и увидела в Ренуике еще одного, но непризнанного гения.

Впрочем, вмешаться в их разговор было нетрудно. Как только поэт увидел Гарри, его внимание тут же переключилось на торговца.

– О, Гарри, это фантастика!

Он обменялся с Баллкианом демонстративным поцелуем, на который Гарри отреагировал с ироничной улыбкой. Кларисса же рассмеялась и приветливо поздоровалась с Гарри после того, как я представил их друг другу, следуя правилам формальной вежливости:

– Кларисса Кокс, разрешите вам представить Гарри Баллкиана, хозяина нынешнего вечера. Хотя эта студия принадлежит мистеру Веблену, настоящим организатором торжества является Гарри. Это он подарил нам море незабываемых впечатлений.

Игорь засмеялся, вероятно, догадываясь, к чему клонится это столь прилично начинающееся знакомство. Моментально осознав, что ему самому уже не на что рассчитывать при появлении Гарри, он отошел от нас и завел разговор с дамой, стоящей рядом с большим апельсиновым деревом.

– Кларисса приехала со мной и с другими нашими девушками, Гарри, – пояснил я ему на всякий случай. – Но напрасно некоторые решили, будто мы… будто между нами что-то есть… Простите, но мне надо отыскать Мин. Вот с ней у меня и правда кое-что может быть…

Кларисса бросила на меня негодующий взгляд. Она прекрасно понимала, что знакомство с Гарри – большая удача, но мои слова о наших отношениях показались ей слишком уж вызывающими. Но с другой стороны, для меня это был единственный способ дать ей убедиться, что в моем стремлении взять ее под руку не было злого умысла. Они довольно легко нашли общий язык с Гарри. Кларисса, хорошо осведомленная о том, кто является одним из наиболее влиятельных лиц в области торговли предметами искусства, оценила свои грядущие перспективы и повела себя более чем разумно, принимая ухаживания Баллкиана.

Зная, что дело устроено, я мог спокойно удалиться, оставив их в обществе друг друга. Кларисса – успешная модель и, кроме того, умная и расчетливая женщина, именно такая и могла бы удовлетворить капризный вкус Гарри. В ней было нечто ангельское. Но за прелестной внешностью скрывался трезвый ум и твердый характер.

Осмотревшись вокруг, я почувствовал, что пространство и его содержимое в моих глазах распадаются на многоцветные, хаотично перемешанные фрагменты, точно как на картинах кубистов. Как ни прискорбно признавать, но я, президент «Мейджор моделз», был непоправимо пьян.

Я попал, наконец, в самый центр, в самое сердце мира искусства, в место, о котором мог только грезить в недалеком прошлом, но я не был художником среди художников. Я был здесь всего лишь высокопоставленной марионеткой. И я переживал разочарование и злость одновременно, сожалея, что слишком злоупотребил водкой, и размышляя о том, что следовало бы пойти на улицу проветриться.

Никто не заметил моего отсутствия, и это хорошо. Стояла прекрасная тихая летняя погода, и звезды на ночном синем небе светили особенно ярко. Я подумал тогда, что, должно быть, это и есть мой истинный звездный час.

ЗА ШИРМОЙ

То, что произошло между мной и Зули, нельзя назвать даже романом, но у этой пошлой интрижки были свои положительные стороны. Я смог благодаря ней осознать, что не так уж нереальна для меня возможность заполучить Сьюзан.

Я считал Сьюзан воплощением тех идеальных черт, которые многие представители сильного пола ищут в женщине. Великолепна, неотразима, умна, прекрасный вкус и чувство юмора… Она бывала упряма и в некоторых ситуациях даже груба, если того требовали ее интересы. Но всегда привлекательна и никогда вульгарна. Большинство моделей в агентстве чаще делали вид, что готовы упорно и много работать ради карьеры и достижения серьезного успеха, на деле же нередко были ленивы, робки или просто не способны добиваться поставленных целей. Они мечтали, что в один прекрасный день проснутся кинозвездами, а между тем единственной действительно достойной блестящей кинокарьеры моделью была именно Сьюзан. Артистичная, она если уж брала на себя какую-либо роль, то исполняла ее безупречно. И надо заметить, отлично умела шутить и поднимать мне настроение. Однажды вечером, после вечеринки, на которой я должен был присутствовать с Роттвейлер, Сьюзан предложила проводить ее домой.

– Послушай, Чарли, ты ведь не обязан сегодня сопровождать Ее Высочество?

Ее Высочеством называли Мисс Роттвейлер. Время от времени ее также именовали Святой Розой, Госпожой Верховной Шляпой, Карающей Дланью, Распорядительницей и многими другими забавными титулами.

«Конде наст» прислал за Сьюзан машину, что и позволило ей покинуть вечеринку гораздо раньше положенного срока. Она была одета в простое белое платье и выглядела ослепительно. Я выпил немного лишнего и честно признался Ротти, что нахожусь не в самой лучшей форме и что больше толку от меня ей будет завтра утром, если она позволит мне как следует выспаться.

Сьюзан села со мной на заднее сиденье и посмотрела изучающе.

– Ты знаешь, Сьюзан… – в замешательстве начал я.

– Знаю что? – В ее голосе прозвучало раздражение.

– Ты знаешь… мне кажется, ты очень, очень… привлекательна…

Она рассмеялась и обняла меня.

– Почему ты смеешься?

– Потому что тебе кажется, будто я очень привлекательна.

– И что в этом смешного?

– Наверное, то, что ты неоригинален.

Я понимал, что заслужил насмешку. Слишком многие находили ее необычайно привлекательной и были влюблены. Я выглядел идиотом. Я трудился в модельном агентстве, куда попадали только самые красивые девушки.

Но Сьюзан уже заговорила со мной о чем-то другом. Машина тронулась, и я вздохнул с облегчением, но мне было приятно, что она не разжимает своих объятий.

– А знаешь ли, Чарли, что ты кажешься мне очень милым и забавным?

У меня кровь закипела от ее слов.

– Вообще-то должна признать, ты очень умен и очень проницателен.

Она поцеловала меня в щеку, и я почувствовал, как дурею от счастья. Она подняла стекло окна и, откинувшись на спинку сиденья, добавила:

– Приходи завтра в «Пьер», мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

«Пьер» – крупная фотостудия на берегу Гудзона. В 1920-е годы там были доки и лодочные пристани, в 1960-е это место было заброшено, в 1970-х вовсе превратилось в свалку и гниющее болото. Но теперь там находилась одна из самых популярных фотостудий в городе. В ней было достаточно места даже для самых масштабных съемок, и к тому же там можно было выпить очень вкусный капуччино.

Поскольку визажисты и парикмахеры должны были приступить к работе в семь утра, я приехал в пол-одиннадцатого. Однако ничего особенного не происходило. Причесанная, накрашенная и одетая Сьюзан разговаривала по телефону. Скорее всего, болтала с Карой или Зули, которые тоже в это время сидели перед зеркалом в какой-нибудь другой студии. А возможно, просто на другом этаже той же «Пьер».

Хосе Рукола, знаменитый парикмахер, дизайнер причесок, стрижка у которого стоила не менее пятисот долларов, суетился вокруг Сьюзан, критически приглядываясь к ее укладке и разговаривая с Дирком Уэстоном, знаменитым визажистом, обслуживание у которого доступно только самым обеспеченным любителям дорогой косметики. Оба они были одеты как для родео и с любопытством поглядывали на меня из-под полей своих шляп.

– Меня тошнит от Гаваев, – жаловался Хосе. – Ненавижу тамошнюю кухню. Честное слово, большей дряни в целом мире не сыщешь. Я предпочитаю Сейше– ли. Божественный отдых.

– Серьезно?

– Да, там начинаешь понимать, что такое настоящий рай. Может быть, Эдем находился именно там! Я бы не удивился.

– А это один остров или много?

– Много, очень много. Один из них называется Силуэт. Смешно, правда?

– Силуэт?

– Да, представляешь?

Все уже было готово к съемкам. Ассистенты Северина наладили освещение, и вскоре он сам прибыл в студию с телохранителем. С тем, с которым не расставался после того, как на него едва не напали разъяренные фанатичные поборники морали и противники шоу и фотографий с полуобнаженными моделями. Я узнал гораздо позднее, что у Северина мало кому известное хобби – реконструкция фотографий.

У меня теплилась надежда, что Северин вспомнит меня и мое имя, но он все забыл напрочь.

– Это Чарли, Чарли… посмотри, это Чарли… – пропел он себе под нос, стараясь воскресить в памяти детали прошлого, но ничего не удавалось. – Прическа Сьюзан еще не готова. Не хочешь посидеть там? Я сделаю пару снимков «Полароидом», о'кей? Пожалуйста!

Он указал на место, приготовленное для модели, и попросил меня занять его вместо Сьюзан.

– Ради Бога, – согласился я, страшно смутившись из-за того, что Северин выразил желание фотографировать меня.

Я уселся на скамеечку, установленную на пьедестале.

– Рико! – воскликнул Северин. – Он выше, чем нужно, на четырнадцать дюймов!

Приятной наружности латинос, одетый в камуфляжную рубашку и штаны, стразу кинулся исправлять положение.

– Можете подняться? – обратился он ко мне.

– Хорошо.

Я встал. Парень убрал скамейку, отмерил четырнадцать дюймов и сделал отметку маркером, после чего принес скамейку поменьше. Установив ее на прежнее место, он улыбнулся мне и жестом показал, что я могу сесть.

Я повиновался.

– Замечательно! – отозвался Северин.

Он начал так быстро снимать меня «Полароидом», словно собирался затем смонтировать из кадров фильм. Мне приходилось проводить в студиях по несколько часов, временами я только и делал, что наблюдал за съемками, но самому до этого не случалось оказываться перед камерой. Надо признаться, в ощущении от света, направленного на тебя со всех сторон, есть нечто наркотическое, сродни легкому головокружительному опьянению. Это возможность на четверть часа почувствовать себя звездой.

– О'кей, повернись в профиль, Чарли. Нет, чуть больше анфас… да! – командовал Северин.

Я вертелся на скамейке во все стороны по его просьбе.

– О да, – пробормотал он, наконец, – это потрясающе! Какие фотографии! Какая удача!

Когда он закончил, я уже достаточно освоился с новым амплуа и готов был позировать ему сколько угодно. Мне кажется, это волнительное мероприятие отняло у меня столько сил, что в моей крови резко понизился уровень глюкозы, и поэтому, сойдя с подиума, я кинулся к чайному столику, где лежали пирожные и стоял свежесваренный крепкий кофе.

Пока я уплетал пирожные, до меня долетали обрывочные замечания Сьюзан и веселый смех Северина. Стало чертовски любопытно, над чем они там потешаются, разглядывая снимки, на которых Северин что-то помечал ручкой.

– Ты когда-нибудь пытался заработать на своем носе? Чарли, Бог мой, посмотри, как он шикарно выглядит!

– Мой нос был несколько раз сломан, но я не пытался его выправить. Не буду пытаться, пока не покончу с карьерой баскетболиста.

– А ты с ней еще не покончил? Я думал, уже все. Нет, скажите мне, пожалуйста, почему бы вам не заняться чем-нибудь более полезным?

Я почувствовал себя немного оскорбленным и, посмотрев на Сьюзан, пожал плечами.

– У вас так хорошо получается, почему бы вам?..

– Хорошо получается что? Я не создан выполнять прихоти избалованных девиц, хотя у меня это хорошо получается!

В студии воцарилась тишина.

Северин улыбнулся так сладко и безмятежно, словно стремился усмирить мой гневный порыв. Но вообще– то я сразу понял, что он желает отделаться от меня поскорее после этого инцидента. Заметив, что происходит странное, Сьюзан прервала болтовню о губной помаде и посмотрела на меня с укором.

– Хосе! – позвал Северин. – Ты не включишь нам какую-нибудь музыку? Музыка помогает мне думать. И еще, поправьте волосы Сьюзан, они что-то опять рассыпались. Она выглядит так, словно попала под дождь. Мы не можем сделать снимки с таким весенним беспорядком у нее на голове.

Хосе включил довольно странную композицию «Психокиллер» группы «Токин хедс». Уверен, в его выборе содержался намек на недовольство мной. Я почувствовал себя как последний идиот. Не то чтобы мне стало стыдно, но было неприятно, что эти люди, похоже, считали меня психопатом.

Ничего не говоря, я вышел из комнаты и встал у окна, откуда открывался вид на реку. День был прекрасный, мне казалось, что лучи солнца сквозь стекло насыщают меня настоящей энергией покоя. Выйти на прогулку для меня было явно лучше, чем оставаться в студии. Я направился к реке. Обойдя здание студии, увидел баскетбольную площадку. На ней играли несколько парней, и я невольно им позавидовал. Мне хотелось к ним присоединиться, но мои ботинки не годились для таких испытаний.

Я посмотрел на ребят еще немного и пошел дальше. Так потихоньку добрел до пристани, где качались на воде небольшие лодки и несколько пришвартованных яхт. Я вспомнил «Инферно» и ночь, которая едва не стоила мне не только репутации, но и, возможно, свободы. Но как ни удивительно, к воспоминаниям примешивалось приятное волнение, словно авантюра оставила шлейф чего-то волшебного, необычного. Баскетбол бесполезен? Так изволил заметить Северин… А что же полезно? Вечеринки на яхтах? На реке медленно начинался прилив. Волны, набегая на берег, выбрасывали то пластиковые бутылки, то обрывки бумаги, покрытой какими-то записями… Где-то чуть дальше колыхалась большая коробка из-под пиццы. Ее относило все дальше в море. Я напрасно злился на этих людей. «Не будь идиотом, – заметил я про себя, – они принимают тебя за сумасшедшего».

Но неужели они почитают полезным только то, что приносит им деньги? Я сам был недоволен своим положением, даже деньги не могли скрасить мне те стороны работы, которые противоречили моей гордости, моему темпераменту, моим принципам.

Я пересек Уэст-стрит и зашел в здание ассоциации искусств, где проходила выставка работ Энди Уорхола. Его картины, наполненные абстрактными образами, напоминали размытые тени. Они занимали всю стену. Мои мысли путались среди этих теней. Я думал о том, что моя жизнь тоже похожа на них, как скопление нереализованных возможностей и смутных бессмысленных амбиций, не оформившихся ни во что существенное.

ВЛЮБЛЕННАЯ КИТТЕН

Все модели имели бойфрендов. Геи и лесбиянки старались обзавестись официальным другом или подружкой. Некоторые из них были верны своим избранникам многие годы, другие меняли партнеров постоянно. Но несмотря на видимое сходство их отношений с отношениями среднестатистических пар, на самом деле все обстояло гораздо сложнее. Проблема была, в частности, и в том, что рейтинг самих моделей нередко зависел от того, кто их «вторая половина», и потому им было особенно трудно обзавестись спутником или спутницей, от которых требовалось быть либо умными, либо красивыми, либо богатыми, но ни в коем случае не «серыми мышками».

Другая проблема была связана со спецификой работы в модельном бизнесе, отнимавшей все силы и время у тех, кому удавалось достичь хоть какого-нибудь успеха. Если наши девушки за показ нередко зарабатывали от двадцати до ста тысяч долларов, это отнюдь не означало, что их жизнь легка, хотя глупенькие девочки-подростки мечтали оказаться на их месте. Они и не подозревали, что романтики в этом занятии слишком мало, возможно, ее нет вовсе. Зато налицо жесткая коммерческая необходимость, и только она определяет, что, сколько и когда следует делать.

Третья проблема – взаимоотношения девушек и их друзей. Роттвейлер не напрасно больше всего опасалась, что какая-нибудь неудачная связь послужит причиной сорванных съемок, расторгнутых контрактов и даже загубленной модельной карьеры.

– Ты хорошо знаешь тех идиотов, что ходят с нашими девушками? – спросила однажды Роттвейлер.

– Мне кажется, вам стоит говорить о них помягче…

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Я уставился на нее в полном недоумении.

– Ты знаешь это, Чарли. Я говорю о тех парнях примерно твоего возраста, которые треплют нервы нашим моделям. Ты должен помочь мне справиться с ними. Нужно держать их под контролем. А наши девушки тебе доверяют, они готовы слушаться тебя.

Никогда раньше я не замечал, чтобы модели проявляли особое уважение ко мне как к умудренному опытом советчику, разве что за исключением совсем юных девочек. За время своей работы в агентстве я усвоил одно из самых важных правил, четко сформулированное Зули, – чтобы стать супермоделью, необходимо перейти от скромности к тотальному эгоизму и даже солипсизму, от рассуждений: «Почему Фрида получила такую хорошую работу, а я нет?» – к рассуждению: «Я одна достойна этого».

Таким образом, я смог сформулировать для себя основной завет моих дальнейших отношений с моделями и супермоделями – всячески поощрять их тщеславие и самооценку.

Например, я усвоил, что безотказно действует трюк с внушением следующей точки зрения: «Ты слишком хороша для него!» Эта фраза производила ни с чем не сопоставимый эффект. Еще очень подходили примеры несчастных происшествий с другими моделями: «Когда Динка забеременела, ее приятель Тодд бросил бедняжку ради Майи…» Надо сказать, Роттвейлер специально собирала такую секретную информацию о частной жизни моделей, чтобы использовать ее в целях укрепления своего авторитета. И я иногда пользовался ею.

Разумеется, тут существовала закономерность – чем более самовлюбленной и эгоистичной была девушка, тем меньше проблем в отношениях с любовниками у нее возникало. Но с другой стороны, если у такой особы появлялись проблемы, они, как правило, были очень серьезными, поскольку почти всегда в таких конфликтных ситуациях затрагивалась святая святых – ее вера в свою исключительную самоценность.

Кара, Сьюзан и Зули были не слишком уязвимы. Думаю, именно в этом крылся секрет их феноменального успеха, помимо, конечно, присущих им безупречной красоты и ненасытной алчности. Не все в успехе модели предопределяет красота. Важны также банальная удачливость, психическая устойчивость и развитая индивидуальность. За то время, что я работал с тремя вышеназванными супермоделями, мне не довелось столкнуться в жизни ни одной из них с феноменом «разбитого сердца». У Зули сердце могло разбиться, только если бы она попала в автокатастрофу. Кара внутренне слишком сконцентрирована на себе. И к тому же ее приоритеты ясны. Возможно, любовь для них была абсолютной ценностью, но возраст, когда она могла бы себе позволить влюбляться, уже давно остался позади. Вероятность пережить синдром разбитого сердца в ее случае была так же низка, как и в случаях Тони Роббинса, Марты Стюарт или Шрэмпта. Думаю, из этой троицы только Сьюзан еще могла попасть в ситуацию, которая разбила бы ей сердце, но она была слишком высокопрофессиональна, слишком хорошо себя контролировала, даже если приходилось страдать. И уж конечно, никогда бы не поставила на одну доску вопрос о своем сердце и перспективу своих доходов.

Но Киттен принадлежала к иному типу девушек. Она была по-настоящему романтична, постоянно влюблена. Ее переполняли романтические эмоции, и выйти из этого состояния ей было не под силу. Расставаясь с одним объектом своих чувств, она тут же находила ему замену.

Ей хватало и цинизма, и амбициозности, но Киттен регулярно попадала в ситуации, когда приходилось переживать синдром «разбитого сердца». Девушке удавалось находить именно таких любовников, которые причиняли больше всего неприятностей.

После модного фотографа, который воображал, будто он художник, ее бойфрендом стал рок-певец. Тот считал себя выдающимся актером. Ему на смену пришел актер, страдающий чудовищной манией величия. И все они были ее «великой любовью».

Я видел ее вторую пассию несколько раз. Однажды мы были на рок-концерте его группы «Цитадель» в «Мэдисон-Сквер-Гарден» вместе с Карой, Киттен и Зули. Звали его Дерек. Это было первое их выступление на столь знаменитой площадке. Они играли с воодушевлением, заводили своих фанатов и даже заставили меня почувствовать, что я старик, потому что уже не способен так бурно реагировать на происходящее, как окружающие меня зрители, среди которых было много девочек в формах самых разных колледжей.

Китген находилась в таком возбуждении, что стояла на цыпочках все время, пока группа работала на сцене. Но были там и немного разочарованные тридцатилетние фанаты рока, которые пришли послушать более известных музыкантов, а не начинающих юнцов, к тому же тех, кто сидел позади нас, раздражало, что за Киттен им ничего не видно. А поскольку с нами пришла еще и Зули, то закончилась стычка тем, что последняя громко закричала в ответ на требования сесть на место и не загораживать вид на сцену: «Вы хоть знаете, кто я? Если не заткнете свой рот, я вас вышвырну отсюда!»

Кара тоже встала. Девушки принудили подняться и меня. Не знаю почему, но я не находил выступление группы настолько удачным, чтобы подниматься ради него с места. Да и вообще группа как-то не слишком успешно играла в тот день. Но толпа усердно подхлестывала и подогревала страсти гиканьем, улюлюканьем, аплодисментами и выкрикиванием имен музыкантов. В целом «Цитадель» была недурна, но, чтобы оценить их по-настоящему, нужно было родиться в Англии и помнить времена «Битлз». Песни немного цепляли лиричностью и даже сентиментальностью, но я не запомнил ни одного названия композиций. Тем не менее музыканты были одеты со вкусом, играли громко и сильно действовали на впечатлительных девушек.

Дерек был солистом группы. В розовом эдвардианского покроя костюме (хотя вряд ли эдвардианцы носили костюмы розового цвета) он выглядел немного пьяным. Пошатывался, качаясь, но, видимо, специально, потому что когда мы подошли к нему после концерта, он был совершенно трезв, спокоен и адекватен.

Киттен бросилась в его объятия и замерла в них так, словно целью всей ее жизни было прильнуть к нему и не расставаться с ним.

Я очень удивился, узнав, что Дерек – американец. По произношению я принял бы его за выпускника Оксфорда и потомка знатной фамилии. А между тем выяснилось, что он провел детство в Милуоки и переехал в Англию с родителями уже подростком. Трудно поверить, что человек может так быстро и беспроблемно адаптироваться, но в случае с Дереком я готов был признать, что он необычайно привлекателен, открыт и приятен в общении. Еще он казался на редкость невинным на фоне других немного грубоватых участников группы. Грациозный и очень доброжелательный к каждому из нас, особенно горячо он благодарил зато, что мы пришли на концерт, и всячески давал нам понять, что для него очень важно знать, что мы думаем о нем.

Киттен и Дерек стали красивой парой. Они очень подходили друг другу, даже ростом – оба невысокие. Удивительно, что такой миниатюрный молодой человек, как Дерек, на сцене представлялся грандиозным.

И у Киттен и у Дерека даже внешность была одного Типа – северного – и длинные волосы, сходные по цвету. Со спины нелегко отличить, кто из них кто. Но походка Киттен отличалась большей легкостью, и ее волосы сильнее блестели, если рассматривать их при дневном свете.

Мне Дерек понравился. Но Роттвейлер имела на его счет другое мнение.

– От музыкантов ничего хорошего не жди, – заявила она, когда я рассказал о том, что произошло после концерта.

– Но он очень мил. И вежлив. Весьма умен и вменяем. И, похоже, влюблен в Киттен.

– Возможно. Но я еще не видела музыканта, который бы не оказывал на девушек дурного влияния. Все они влюблены поначалу. А потом оказываются наркоманами.

– Пожалуй…

– Если даже не колются, то все равно наркоманы, сексуальные или и стероидные, не важно, но от них одни неприятности.

– Да, вероятно. – Я кивнул в ответ. – Я тоже считаю, что большинство звезд рок-музыки идиоты и психопаты. Но иногда среди них попадаются и очень талантливые художники.

– Художники? Еще хуже! Большинство художников люди со странностями и тоже любители кайфа.

– Я думал, вы были знакомы с Энди Уорхолом.

– Это другое дело. Он был бизнесменом. Все его штучки и выходки рассчитаны на публику и только.

– Но он был великим художником.

– Да, но он был умен. И не рефлексировал понапрасну. Большинство художников – параноики, зацикленные на своих переживаниях. Не видят мир в реальном свете. А все потому, что сначала привыкают убегать от реальности с помощью фантазий, а потом с помощью наркотиков. И все заканчивается саморазрушением. Я не хочу, чтобы ты докатился до такого.

– Хорошо. А как насчет Боно? – Я знал, что она знакома с ним лично благодаря посредничеству Кары и Зули.

Роттвейлер улыбнулась:

– Он очень мил, но он ирландец. И к тому же женат.

Я не представлял, какое место отводилось ирландцам в мировоззрении Ротти, но, видимо, они занимали там привилегированное положение.

– А этот Эрик… мне он не нравится…

– Дерек, – поправил я.

– Какая разница? С ним что-то не так. Уверена, он наркоман.

– Но как вы можете это говорить? Вы же его совсем не знаете.

– Все рок-звезды наркоманы. Запомни, дорогой мой, наркотики и нарциссизм – родственные пороки.

Роттвейлер нельзя было отказать в наблюдательности, но многие свои принципы она формулировала на основе опыта шестидесятых. Я мог понять ее опасения – ей довелось потерять немало девушек из-за наркотиков, некоторые из них были влюблены в музыкантов, но я не мог принять ее безапелляционные обобщения. Я находил, что Дерек – джентльмен, но Ротти это не интересовало.

– Боно… – добавила она, отдернув занавеску и посмотрев на реку, – он до сих пор женат?

– Да, – подтвердил я.

– Вот-вот, если они не геи и не наркоманы, значит, женаты. Сделай выводы.

Дерек наркоманом не был, во всяком случае, наркоманом-самоубийцей. Возможно, он и пробовал наркотики, но скорее ради эксперимента после чтения «Голого завтрака»[30] и прослушивания «Велвет андеграунд»[31].

Мои предположения подтвердились позднее, когда я был послан привезти Киттен обратно, вырвав из круговерти тура «Цитадели», который назывался не иначе как «Хедстронгтур» и был устроен ради рекламы их нового одноименного альбома и сингла.

– Она упряма, да… но ее упрямство направлено не туда, куда надо… – заметила Сьюзан, добавив, что сингл посвящен Киттен.

«Цитадель» колесила с выступлениями по Северной Америке, к вящему удовольствию спонсоров, менеджеров, звукозаписывающих компаний и журналистов. Но Киттен, которая в то время была с ними, не выполнила свой договор на фотосессию, заключенный с «Вог». Никто даже не знал, куда она пропала. Ее не было дома, ни один из ее мобильных номеров не отвечал. Я принялся опрашивать ее знакомых. Сьюзан заявила, что даже личный менеджер Киттен понятия не имеет, куда та подевалась.

Я догадывался, что она с Дереком, но звукозаписывающая компания не хотела выдавать мне его местонахождение. Менеджеры же просто не отвечали на мои звонки. В конце конов на улице я встретил парня на скейтборде в футболке с рекламой «Хедстронг тур». Я схватил его за руку с такой силой, что он слетел со скейта и едва не грохнулся на асфальт.

– Эй ты!

– Прости! – Я сунул ему в руку десять долларов. – Обожди минутку.

– Я не гей, – огрызнулся он.

– Да нет, я не про то, – возразил я, – Меня интересует надпись у тебя на майке.

Я все еще разглядывал рисунок на его спине. Ведь мне пришлось потратить две недели на поиски хоть какой-нибудь информации.

– Ты фанат «Цитадели»? – Он посмотрел на меня с уважением.

– Да, мы почти друзья с ними.

– Круто!

* * *

Никогда раньше я не бывал в Солт-Лейк-Сити. Меня вообще удивляло, что «Цитадель» выбрала это место для концертов. Впрочем, несколько лет назад меня удивляло, что это же место было выбрано для проведения баскетбольного матча. Я остановился в «Хилтоне», как раз там пребывала группа, согласно сведениям, сообщенным мне таксистом, в информированности которого я не сомневался.

Дерек, как обычно, зарегистрировался в отеле под вымышленным именем, и я почувствовал себя неловко, обратившись к портье с просьбой проверить, проживает ли у них Реджинальд ван Глисон III, Мэйнард Дж. Кребс и сержант Эрнест Т. Билко. Но портье, похоже, отнесся к моей просьбе с пониманием и не увидел в ней ничего странного, пообещав связаться со мной, как только эти персонажи обнаружатся. Получив подтверждение, что эти трое в городе, я поехал в «Дельта-центр». Таксист-мексиканец, взглянув на меня, не удержался и спросил, не играю ли я в баскетбол, но я после минутного колебания ответил «нет» и тут же отвернулся, чтобы не встречаться с ним взглядом в зеркале и не выдать себя излишним волнением.

Сцена была оборудована для другого концерта, который, похоже, проходил еще до приезда «Цитадели», и с тех пор не перестраивалась. Разумеется, меня там никто не ждал, но я тут же спросил, где менеджер «Цитадели» или представитель звукозаписывающей компании. Никто не мог толком ответить. Тогда я спросил, где найти Дерека. Больше я не в состоянии был вспомнить ни одного имени участников группы.

Наконец я стал разыскивать Эрни Билко и Мэй нарда Кребса и по реакции секьюрити понял, что полиции они известны именно под этими именами.

Когда я вошел, то заметил парня знакомой рок-н-ролльной наружности, выпрыгивающего из припаркованного трейлера. Он выглядел попроще, чем в день концерта на сцене «Мэдисон-Сквер-Гарден». Я окликнул его и удивился испугу. Вероятно, он принял меня за наркодилера. После разъяснений, что я менеджер Киттен, он оттаял и стал поприветливее.

– Попробуйте спросить в отеле, – посоветовал он, – все просто в загуле, кроме наших морлоков[32].

– Морлоков?

– Да, сопровождающих. Вы что, не читали Уэллса?

– О, морлоки, читал, конечно!

Я позвонил в отель и спросил Эрни Билко. И опять мне не повезло. От скуки и безделья я решил посмотреть местные достопримечательности. Очередной мексиканец довез меня до Соборной площади – сердца вселенной мормонов, и я с интересом принялся разглядывать потрясающие здания, совмещающие в себе архитектурные традиции футуризма с готикой. Для меня это было настоящим откровением в мире искусства. Очаровали не только камни и идеально ухоженные сады, но и люди. В основном все прохожие были белые, но аккуратно одеты, причесаны и носили бороды. При встрече обменивались доброжелательными улыбками. В этом блаженном мире было нечто привлекательное и пугающее одновременно.

Собор, построенный по плану самого пророка Бригэма-младшего, выглядел грандиозным творением титанов и был не столько обыденной храмовой постройкой, сколько символом «вечного бракосочетания» и «крещения мертвых». На нем не виднелось крестов, не было изображения святых или Христа. Украшали его только необычного вида каменные звезды, планеты, пентаграммы и всевидящее око Гора. А над всем этим возвышалась гигантская позолоченная фигура Морония, ангела, принесшего весть откровения Джозефу Смиту и вдохновившего его на создание странного Евангелия.

Мороний держал трубу поднесенной к устам, собираясь протрубить в нее в минуту начала Страшного суда.

Но у меня в голове почему-то непрестанно крутилась популярная песенка про парня и девушку по имени Бони Марони, которая была тощей, как макаронина.

Я обошел вокруг деревянного молельного дома, построенного в XIX веке, откуда доносилось пение церковного хора, и решил, что пора возвращаться в отель. Я все еще размышлял над удивительной привлекательностью здешнего населения, когда серебристый «порше» остановился на обочине и высокая красивая девушка выпрыгнула с места водителя и побежала в офис, построенный чуть подальше от молельного дома.

В первое мгновение я решил, что это Кара, но девушка казалась более светленькой, и волосы у нее вились сильнее, чем у Кары. Она была так хороша, что я подумал: не стоит ли побежать за ней следом и предложить работу в агентстве «Мейджор моделз», как это периодически делала Роттвейлер. Я раздумывал, как лучше с ней заговорить, но все мои варианты мне не нравились. Я опасался, что у нее они вызовут только неприязнь и недоверие. Решит, что пытаюсь заманить ее в грязную ловушку. А между тем я ведь агент модельного мира. Разве я не выполнял поручения Ротти и не приводил к ней новых моделей? Не сопровождал их всюду, не решал их проблемы? Но стоило ли мне вовлекать еще одну невинную и свободную душу в тот адский круг, из которого она вряд ли выберется без увечий и ран? Для меня она была самой обворожительной тайной этого волшебного города. И потом, разве она так уж сильно нуждалась, чтобы польститься на мои обещания? Ведь у нее хорошая машина, возможно, она неплохо обеспечена… У нее нет только одного – славы! А что, если незнакомка и не стремится к ней? Ведь не все в этом мире жаждут прославиться… Эти смутные мысли проносились в моей голове со скоростью ветра, но, в конце концов, я решил подойти к двери, за которой исчезла красавица. Но там оказалась пустая приемная.

Я прошел дальше, чувствуя себя так, словно вторгаюсь в чужую вселенную. Что могла делать в этом городе святых и верующих такая группа, как «Цитадель»? И кто здесь вообще мог прийти на ее концерты? И вот я получил ответы на все свои вопросы. Целая толпа подростков околачивалась во дворе. Многие курили и катались на скейтах. Некоторые пытались взобраться на ступеньки на доске, но почти никому этот трюк не удавался. Здесь были рок-фанаты новой эры. Они собрались в ожидании чуда и напоминали коммунистов, противопоставляющих себя окружающему порядку. Эти молодые бездельники ждали выступления «Цитадели». Я почувствовал нестерпимое желание выпить. Ликер. Мне захотелось спиртного, потому что я не успел поймать свою райскую птицу, потому что я до сих пор следил за ней, но не мог подойти, и еще потому, что я уже много времени находился в штате, где царил негласный сухой закон. Там даже не было бара. Если вы хотели выпить, вам пришлось бы идти в ресторан, заказывать обед и только вместе с ним бутылку вина.

Когда я приехал в отель, то сразу же заказал все марки шотландского виски, какие только мог вспомнить. Получилось немало. Из холла отеля я снова позвонил Дереку, но ответа не дождался. Я написал записку для Киттен и на всякий случай адресовал ее и Дереку, и Эрни, и Киттен, оставив послание на ресепшн. Я уже собрался подняться к себе, когда администратор вручила одному из служащих мою записку. Я последовал за ним в лифт и дальше до этажа, где находился номер Киттен и Дерека. Я дал служащему десять долларов и забрал записку.

Охранники в Солт-Лейк-Сити, как выяснилось, никуда не годны, их слишком легко обмануть. Возможно, это результат чрезмерной доброты и открытости, воспитанных в здешнем населении.

– Я вместе с группой, – сообщил я стоявшему на страже у двери номера, – менеджер. Все в порядке. Я покараулю некоторое время.

Охранник посмотрел на меня удивленно, но с удовольствием кивнул и поспешил в лифт. Я постучал в дверь сначала тихо, затем настойчивее.

Из комнаты раздался сонный голос:

– Кто там?

– Чарли.

Дверь открылась, и Дерек уставился на меня, не снимая цепь, преграждающую мне вход.

– Господи! – воскликнул он и распахнул дверь. – Что ты тут делаешь?

– Ищу Киттен. У нее, знаешь ли, тоже есть работа.

Дерек отошел от двери, пропуская меня внутрь. Вероятно, он не сразу понял мою иронию, поскольку продолжал стоять посреди комнаты с полотенцем на бедрах и глупой улыбкой на лице.

– Дорогая! Это Чарли! – закричал он громко.

Я прошел за ним дальше в комнату и увидел Киттен. Она сидела на диване и, казалось, смотрела по телевизору фильм о войне Брута и Кассия с Марком Антонием. На столике рядом лежали иголка и шприц, последние номера модных журналов и дюжина пустых бутылок. Развернутый английский «Вог» прикрывал пепельницу, полную окурков.

– Киттен! – заорал Дерек еще громче. – Чарли пришел!

Он присел к ней на диван и принялся трясти за плечо, явно забеспокоившись.

– Чарли? – произнесла она, едва приоткрыв глаза.

– Извини, Чарли, – посмотрел на меня Дерек, смутившись, что я стал свидетелем такой неприглядной сцены, – мы немного выпили… понимаешь, каждую ночь переезд… Ужасно устали. Чертов тур, я даже не знаю, где мы сейчас находимся… кажется, в этом долбаном Солт-Лейк-Сити…

– Да, точно, – подтвердил я.

– Хочешь пива?

Дерек начал сгребать со столика пепельницу, бутылки, шприцы, стараясь двигаться осторожно и не выдать свое состояние наркотического опьянения.

– Может, кофе? Я позвоню, чтобы принесли. Садись… куда хочешь…

– Да! Кофе! – воскликнула Киттен, зажигая сигарету.

Она потянулась ко мне.

– Чарли! – Ее лицо озарила блаженная улыбка. – Какой приятный сюрприз! Ты приехал на концерт?

Киттен удивилась, увидев меня, но еще больше ее удивила новость о том, что ей давно уже пора прибыть на съемки, ведь на них заключен контракт. Я прекрасно понимал, что оторвать ее от Дерека теперь будет нелегко. Она слишком влюблена. Но профессиональное чутье взяло верх над чувствами, когда я описал ей подробности финансовых неприятностей, ожидающих ее в случае срыва фотосессии.

Концерт в «Дельта-центре» прошел в тот же вечер, а наутро в девять часов я с Киттен сел в такси и отправился в аэропорт. Она выглядела безумно расстроенной и никак не могла успокоиться.

– Все, что я делаю, – работаю. Мы сидим в кресле, пока нас причесывают, и болтаем о бойфрендах. Каждая модель рассказывает о своем приятеле, каждый парикмахер – о своей подружке, и так до бесконечности… Такая скука! Я больше не могу так жить…

– Но музыкальные туры тоже довольно скучны.

– Это для них они скучны, – Киттен имела в виду музыкантов, – а мне там весело. Мы играли в шарады в самолете. И Дерек такой забавный. Он сумасшедший!

Сумасшедшим он мне не показался. Вполне нормальный парень.

– Ладно, спасибо, Чарли, что нашел меня. Я рада, что не провалила работу, иначе мне бы сильно не повезло. Но тебе пришлось столько стараться…

– О, ерунда, для меня это было увлекательное приключение.

Я неправильно выразился в тот раз. Увидеть город мормонов не просто увлекательно, я был впечатлен и даже потрясен поездкой. Я знал о мормонах сплетни, осуждающие их слишком строгие нравы и полигамию. А также многочисленные слухи о том, что в их штате то и дело появляются летающие тарелки с пришельцами. Но я не мог вообразить, какое чудо на самом деле их храм. Пентаграммы и всевидящее око. Приятель из баскетбольной команды, ездивший на тот самый знаменитый матч в Солт-Лейк-Сити, как-то за кружкой пива вечером сказал мне: «Ты знаешь, что мормоны думают о нас? Что они думают о черных? Что мы сыны Каина. Потомки проклятого. Мы запятнанные проклятием люди. Именно поэтому мы черные, это наша карма».

Странно. Как же они могли восхищаться звездой баскетбола Карлом Малоном, если он черный? Ну что ж, все равно, те белые чудаки из Солт-Лейк-Сити были мне симпатичны.

Киттен заснула, когда мы пролетали над Миссисипи. Я посмотрел на ее лицо и подумал, что в состоянии безмятежного покоя оно еще красивее. Никаких следов волнений и отчаяния, никакой косметики и грима, которые ее всегда старили. Пусть она и родилась дочкой продавщицы, но Киттен – настоящая принцесса. Она словно излучала благородство и чистоту. Девушек Ротти всегда называли восхитительными, но на самом деле только Киттен заслуживала этот титул. Она уже была идолом для миллионов юных мечтательниц о деньгах и славе. И я снова вспомнил о девушке, которую увидел на улице в Солт-Лейк-Сити. В ней тоже было что-то столь же прелестно-воздушное. Может, она модель? Или все-таки богатая домохозяйка, или дочка состоятельных родителей-мормонов? А вдруг красавица лишь привиделась мне, как божество, на мгновение, сошедшее с небес? В ней было что-то от богинь древности, что-то свежее и свободное, неземное. Но кажется, мне не суждено увидеть ее когда-нибудь. Я достал карандаш и попробовал зарисовать ее лицо по памяти.

Когда я удостоверился, что Киттен крепко заснула, я взял ее за руку, чтобы разглядеть следы от уколов. Когда я их не нашел, почувствовал облегчение. К счастью, на игле сидел только ее любовник. Но модели нередко ведут себя осмотрительно в таких вещах и выбирают для инъекций менее заметные места, и поэтому на всякий случай я осмотрел и ноги тоже. Но и там не увидел ничего подозрительного.

Три недели спустя в Нью-Йорке Киттен на съемках в студии «Мирамакс» встретила «звездного» Дэниэла, очередной объект своей несчастной страсти. Мне нетрудно было понять, что произошло, когда я на следующий день увидел ее сияющие глаза. Папарацци стали фотографировать их вместе на ступеньках студии, и я подумал, что они с Дэниэлом на редкость красивая пара, только вот на фотографиях Киттен было заметно, что один глаз у нее словно чуть больше другого. Такой странный феномен можно увидеть на фото некоторых звезд и моделей, например, у Мэрилин Монро. Возможно, он связан с каким-то очень сильным аффектом, а может, это просто свойство внешности, отражающее способность или желание всмотреться в будущее.

Но даже на газетных снимках ее взгляд поражал меня своей лучезарной силой.

ТАТУИРОВАННЫЕ

«Киттен и Дэнни» – они сделали себе одинаковые татуировки. Киттен – вокруг своей лодыжки, а Дэниэл – вокруг бицепса. Какое-то суеверное предчувствие подсказывало мне, что идея украсить свои тела именами друг друга не принесет ничего хорошего, а их отношения сложатся крайне неудачно. Но объяснить, почему так считаю, я бы все равно не смог. А между тем в прессе их любовь превращалась в легенду. О парочке писали так, словно они Парис и Елена, Ромео и Джульетта. Повсюду только и говорили о необычайном романе Киттен и Дэнни.

Но вообще-то их отношения были далеки от романтической нежности, скорее походили на постоянную битву. Он устраивал ей скандалы везде, где они появлялись, – и на вечеринках в замках аристократов, и в ресторанах небоскребов, – а она кидала в него бутылками на презентациях и во время застолий. Он называл ее шлюхой публично, а она его – дерьмом, не смущаясь количеством присутствующих при этом свидетелей. Он громил номер в отеле, а она давала ему пощечины на сцене.

Однажды после их очередной ссоры Дэнни разбил свой «астон-мартин» и объяснил полиции, что находился в состоянии отчаяния, а на самом деле в состоянии тяжелого наркотического транса. В другой раз в Японии в состоянии ярости он умудрился сломать теннисный стол, за которым тренировались олимпийские чемпионы, но и тогда отделался только штрафом. Однако такие встряски будто делали их любовь еще сильнее.

Я верил не во все, что сочиняли газеты, некоторые поступки казались мне слишком уж странными и дикими, но связь Киттен и Дэнни была все же далека от идиллии. Киттен очень много работала, и хотя на вечеринках и приемах выглядела веселой и беспечной, у нее хватало проблем. Выручал ее счастливый характер, настоящий дар Божий – она никогда не унывала. Всегда была в превосходном настроении, за которым, впрочем, скрывались робость и неуверенность в себе слишком молоденькой и неопытной девочки.

Дэнни же казался истинным джентльменом в прямом смысле этого слова. Он был скромен, вежлив, потрясающе умен и обладал редкой силы артистическим талантом. Во многом он действительно заботился о Киттен.

Я знал Китген гораздо лучше, чем Дэниэла, но наблюдений за ними было достаточно, чтобы понять: они несчастливая пара. Я убедился в неустойчивости их столь внезапно зародившихся чувств друг к другу чуть позже, когда мы прибыли на открытие выставки Али стера Фер– стона в Лондоне.

Ферстон был весьма самоуверенным и зацикленным на себе, но феноменально успешным лидером молодежного движения в английском искусстве. Он был подобен вихрю темной энергии, его можно было назвать каскадером от искусства. К тому же он обладал даром, граничащим с гениальностью, – умел заводить публику, будоражить ее и приводить в восторг.

Даже самые прогрессивные представители художественной элиты в Англии приходили в ужас от его «Пейнтбола с носорогом». Он успешно морочил голову репортерам и журналистам, что, мол, и, правда, стрелял красками в белого носорога, одурманенного сверхдозой героина, из специального ружья, рискуя жизнью, на самом же деле он просто покрыл побелкой мертвое животное в зоопарке.

Свою карьеру Ферстон начал с того, что создал ненормальный мир, в котором обезьяны, напичканные кокаином и сильнодействующими таблетками, ходили в костюмах и платьях, рисовали картины и играли на музыкальных инструментах. Фактически шоу было продано еще до того, как его начали демонстрировать.

Дэнни Джейн не почивал на лаврах великого актера на сцене и на экране, он был страстным коллекционером и художником, хотя рисовал настолько плохо, что друзья никогда не высказывали свое мнение по поводу его скромных упражнений в области экспрессионистской живописи. Он предпочитал жить в Лондоне, который отличался от американских мегаполисов тем, что давал свободу гениям и не был жестко подчинен требованиям коммерции, как мир Голливуда. Дэнни заявлял, что этот цивилизованный город позволяет ему находиться подальше от грубой и невежественной публики, хотя, по сути, все было наоборот – в Лондоне он гораздо чаще оказывался на виду, чем в Беверли-Хиллз, изобилующем знаменитостями и звездами. Но Лондон был также и любимым городом Киттен – центром роскошной жизни, местом обитания самых эксцентричных представителей мира моды, авангардистских течений в искусстве и музыке, самой блестящей рок-площадкой Европы, все еще сохранявшей очарование декаданса и шестидесятых годов XX века.

Поскольку Киттен тут же сообщила Дэнни о том, что я некогда занимался живописью, он проникся ко мне небывалым уважением и включил меня в число своих фаворитов. Даже попросил показать мои работы, на что я согласился и был удивлен его неожиданно восторженным отношением. Я создавал картины в определенный период моей жизни и воспринимал свои усилия весьма серьезно, но не предполагал, что они удостоятся столь высокой оценки. Дэнни попросил продать пару картин, но я отказался, несмотря на внушительную сумму, предложенную за них, лишь потому, что все еще не терял надежды когда-нибудь показать их на персональной выставке.

В Лондоне на вечеринке по случаю открытия выставки собрался весь цвет богемы – артисты, художники, коллекционеры, продюсеры, дизайнеры, модели, рок– звезды, аристократы, антиквары, банкиры и даже самые крупные наркобароны. Киттен и Дэнни решили, что я тоже должен сопровождать их. Честно говоря, я немного трусил. Нет, я не боялся столкнуться с шокирующими работами Эзры, просто не готов был увидеть великих художников современности, к числу которых мечтал когда-то принадлежать. Что, например, среди этого сумасшедшего сборища мог делать Алан Дэви, мой любимый английский живописец, потрясающий колорист и утонченный мистик? К счастью, туда не прибыли живые легенды поп-искусства Питер Блэйк и Ричард Гамильтон. Но их отсутствие с лихвой восполняли знатоки живописи и состоятельные коллекционеры.

Я не был поклонником направления, которое развивал Ферстои, поскольку почти никогда не соприкасался с псевдоискусством, поэтому нельзя сказать, что я был сильно впечатлен непосредственно предметом выставки.

Но меньше всего я ожидал познакомиться с самим хозяином, Алистером Ферстоном. Когда мы вышли из лимузина, Киттен и Дэнни представили меня Ферстону. Но несмотря на теплые и очень дружеские рекомендации Дэнни, Ферстон кивнул мне довольно прохладно и продолжил поправлять свой измятый пиджак из полосатой индийской ткани и широкую рубаху под ним.

– Где этот чертов…

Он не договорил отвернувшись, и я подумал, что он просто пьян и не желает поддерживать разговор. Наконец Ферстон извлек из кармана небольшой пакет, а из пакета коробочку с замком, полную порошка.

– Господи, Ал, – воскликнул Дэнни, – тебе недостаточно этого дерьма?!

Киттен с удовольствием присвистнула.

– Это будет чертовски веселая ночь, – отозвался художник.

Он выглядел так, словно уже провел чертовски веселый день, если не сказать, что у него была чертовски веселая неделя или даже месяц.

– Где-то у меня есть еще один, – продолжал он, погружая пальцы в порошок и облизывая их.

– Присоединяйся, крошка. – Он протянул коробочку Киттен. Та осторожно набрала порошка длинным, покрытым розовым лаком ногтем и шумно втянула его в себя на вдохе.

Ферстон протянул коробку Дэнни.

– Нет, – возразил актер с таким видом, словно собирался вырвать у него эту дрянь и выбросить в окно. Когда Алистер отвернулся, он с упреком посмотрел на Киттен. Ферстон сквозь окно созерцал гигантские руины гидроэлектростанции.

– Я хотел построить здесь серию огромных капсул и пилюль вдоль берега, – сообщил Ферстон. – Вообразите зрелище: перкодан, мандракс, либриум[33], и все разного цвета…

– Восхитительно! – заметила Киттен.

– Ты права, детка, это гениально! Но мне нужно очень много денег.

– Думаете, что найдете их? – не отставала Киттен.

– Не сомневаюсь. Я уже сообщил об этом Пфайзер, Роше, Лилли, все этим долбаным… спонсорам… это все, о чем они мечтают.

Киттен восторженно кивнула, Дэнни нервно прикурил сигарету.

Ферстон подумал минуту и прогнусавил нараспев:

– Вы не всегда можете получить желаемое…

– Интересная идея скульптур на реке, – заметил я. – Похоже, на рекламу пепси на реке в Нью-Йорке.

– Мне тоже нравится, – добавил Дэнни, выдыхая дым.

Ферстон уставился на меня в упор, словно только что заметил. И тут же протянул мне раскрытую коробочку.

– Нет, благодарю. – Я покачал головой.

Кажется, мой отказ его рассердил, хотя, возможно, он возмутился бы еще больше, если бы я осмелился воспользоваться его предложением.

– А почему на реке?

– Ну, как же, это же кровеносная артерия города, – пояснил я.

– Блестяще, – заметил Дэнни.

– Конечно, черт побери… находка… отовсюду видно? – уточнил Ферстон.

Киттен взяла еще порошка.

Ферстон продолжал что-то бормотать себе под нос. Он будто не интересовался никем из нас. Его можно было принять за помешанного, пока я не заметил проводок у него на шее. Оказывается, периодически он говорил по мобильному в наушнике.

– Боллокс! – произнес он. – Чертова задница! Боллокс! Боллокс!

Это единственная фраза, которую я смог разобрать. Дальше последовало невнятное бормотание. Ферстон перемежал английские слова с французскими, но в суматохе расслышать их было невозможно. Зато сам он не обращал внимания на репортеров, окруживших его со всех сторон и непрестанно щелкающих фотокамерами. Выпрямившись и гордо запрокинув голову, он позировал им и анфас, и в профиль, и тут только мой глаз художника оценил аристократизм его внешности – тяжелый подбородок, выступающие упрямые скулы, высокий лоб и улыбку человека, знающего себе цену.

Я чувствовал себя приблудным псом в блестящей компании. Майкл Кейн, Мик Джаггер, Джерри Холл, Дэвид Бэйли, Элизабет Херли, Джереми Айронс, Дэвид Боуи, Брайан Ферри, Вивьен Уэствуд, Маноло Бланик… – я не в силах был запомнить всех присутствовавших там великих актеров. И совсем растерялся, заметив Стивена Фрая, писателя и актера, которого знал только по вудхаусовской серии и видел разве что на экране телевизора. Чуть придя в себя, я сразу подошел к нему и сообщил, что являюсь его горячим поклонником. Но в его лице было что-то ужасающее и отталкивающее.

Меня удивляло, что на фоне всего этого звездного небосклона Киттен и Дэнни казались самыми заметными фигурами. Они стояли окруженные толпой, постоянно в центре внимания, но друг с другом держались отчужденно, почти не смотрели друг на друга и, что уж совсем странно, не разговаривали. Киттен о чем-то охотно беседовала с Малкольмом Маклареном, а Дэнни любезничал с красивой девушкой-азиаткой, держа ее за руку.

Не знаю, как это произошло, но пока я с кем-то здоровался и обменивался улыбками, на несколько минут отвернувшись от Киттен, я потерял из виду их обоих, а повернувшись, едва успел заметить краем глаза, что Киттен удалилась в отдельную комнату с мужчиной, похожим на Майлза Дэвиса. Они выглядели чем-то озабоченными. Я поискал взглядом Дэнни, он все еще разговаривал с красоткой, только теперь почти обнимая ее.

Я попытался пробиться к стойке бара. Случайно заговорил с художником, который участвовал в выставке со своим весьма экстравагантным произведением – изваял собственную голову из куска льда, представлявшего собой замороженную смесь воды с его кровью. Затем меня остановила дама, и пока я выслушивал ее болтовню, в зале появился Дэнни, тащивший за собой уже изрядно накачавшуюся наркотиками Киттен.

– Шлюха! – вопил он.

– Я ничего не делала. Кто тут самая настоящая чертова шлюха, так это ты!

– Ты шлюха, обдолбанная всякой дрянью!

Киттен вырвалась от Дэнни. Все повернулись в их сторону.

– Ты шлюха! Отвернуться нельзя на секунду, чтобы ты уже не прыгнула под кого-нибудь!

– А ты-то не лучше! Кто эта японка, с которой ты обнимался?

– Это китайская актриса.

– Пари держу, ты с этой девкой переспать собираешься!

Что я мог поделать, наблюдая этот скандал? У меня не было идей насчет того, как их успокоить. Они кричали все громче, собирая вокруг любопытствующую толпу. Мне стало неловко, и я отвернулся, сделав вид что разглядываю обезьянку в берете и солнечных очках, сидящую в стеклянном ящике на миниатюрном унитазе.

– Это называется эпифания[34].

Я оглянулся и увидел Али стера Ферстона с бутылкой виски в одной руке и пачкой «Мальборо» в другой. Он сиял от гордости, время от времени прихлебывая виски и нюхая порошок. Но почему же он снизошел до разговора со мной? Или пообщался со всеми и все ему успели надоесть?

– У вас когда-нибудь было такое в жизни?

– Да, – отозвался я, – когда я встретил Киттен.

– О да! – Он расхохотался, как пьяный Фальстаф.

Я осмотрелся. Киттен и Дэнни куда-то пропали.

Ферстон снова ухмыльнулся и добавил:

– Так они признанная пара года?

– Не знаю. Но рейтинг у них высокий. Возможно, они его еще удержат.

– Слишком поздно, – заметил Ферстон. Он повернулся и пошел прочь от меня. И я, к изумлению своему, увидел, что у него на плече, свисая на спину и прячась за его шеей, сидит обезьянка с сигаретой во рту и корчит рожу.

Мне захотелось выйти на свежий воздух. Ночь была прохладная, у входа в студию стояли ряды роскошных автомобилей, вечеринка приближалась к концу. Я с удовольствием готов был пешком добраться до отеля, который находился поблизости. Все такси были забиты, и я почему-то представлял себе, что в каждой машине сидит целующаяся парочка. Улица была запружена праздношатающимися и теми, кто уже собирался уезжать с выставки.

Киттен и Дэнни, кажется, успели удалиться раньше всех. Я даже подумал, что они, возможно, уже легли спать. Но мне было грустно при воспоминании о сцене, свидетелем которой поневоле я стал. Их отношения находились на грани распада. И чем дальше, тем сильнее ревность разъедала обоих. Киттен становилась все более блестящей моделью, а Дэнни все более известным актером. Чрезмерная учтивость и внимание, которое он готов был уделять своим поклонницам, приводили Киттен в бешенство. А Киттен все сильнее раздражала его своим поведением на вечеринках, которые обожала, но на которых она постепенно стала все чаще принимать изрядные дозы наркотика. Впрочем, ее не за что было осуждать – законы мира, в котором она вращалась, редко позволяли мужчине и женщине долго ограничиваться одним лишь бокалом шампанского.

НЕВЕСТА СЕВЕРИНА

Северин – вымышленное имя. На самом деле его звали Сеймур – имя, унаследованное от его дяди, богатого торговца мехом. Но когда он поступил в художественную школу, то решил, что станет Северином, поскольку это напоминает о песнях «Вельвет Андеграунд». Эта группа позаимствовала свое название из романа «Венера в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха, писателя, почти полностью забытого, зато давшего наименование целому направлению в художественном стиле и психологии секса. Но для Северина важно было то, что его имя будет звучать достаточно экзотично и мрачновато в восприятии всякого европейца.

Несколько лет спустя он поменял и фамилию. Это произошло в тот день, когда он опубликовал свою первую фотографию. Вместо Коэна он стал Каганом. Ему казалось, что фамилия Каган будет звучать с неким монгольским оттенком и лучше подойдет к его фирменному знаку, на котором изображена меховая шапка.

Северин свято верил в силу фирменного знака. И в необходимость поддерживать неизменным и узнаваемым свой персональный стиль. Он даже одевался соответственно – носил шляпы, одежду темных тонов, плащи из ткани защитного цвета, мотоциклистские ботинки с отворотами. Северин черпал свои идеи в творчестве Уорхола, который ввел моду на солнечные очки, одежду, стилизованную под военную униформу, кожаные пиджаки и матросские рубахи, предопределившую вкусы целого поколения.

Северин хотел во всем походить на Энди. Быть богатым, знаменитым, гламурным, эксклюзивным… и обладать всем тем, чем обладал Уорхол. В рамках обыденной жизни ему было тесно, и он всячески стремился их раздвинуть. Характер постоянно провоцировал его продвигаться дальше, в глубь того мира, который сам изобретал и в который все сильнее верил. По сути, характер и был источником его безусловной гениальности.

Северин заслуженно считался великим модным фотографом. Настолько великим, насколько это возможно в нашем мире. Но его подлинные достижения были связаны не с фотографией, а с умением создать имидж модели. Это он играл роль бога мира моды, создавая образные мифы, которыми пестрели страницы журналов и рекламных буклетов и каталогов.

Он не творил девушек из ничего. Но, один раз взглянув на объект своих будущих усилий, мог точно составить идеальный портрет, в соответствии с которым затем трансформировал обычную или даже заурядную внешность посредством прически, макияжа, одежды, превращая очередную Золушку в мегазвезду. Я склонен все же считать его настоящим художником, пусть даже ни одна художественная академия и не готова была признать его достижения. Высоким современным искусством он очень мало интересовался, поскольку находил его слишком претенциозным, выхолощенным и бесполезным. Втайне он верил, что, создавая нечто в сфере массового потребления, обеспечивая удовлетворение общечеловеческих чаяний и желаний, он творит искусство гораздо более ценное, нежели картины, повисающие мертвым грузом на стенах музеев.

Грешная троица Роттвейлер – Кара, Сьюзан и Зули – это его творения. Он сделал из них, простеньких и наивных школьниц, настоящих суперзвезд. Не только создал – фотографии, которые превратили их в знаменитостей и принесли им огромные доходы. Северин сотворил их сознание. Он определял, какой длины и какого цвета должны быть у них волосы, и хотя не обязан был подыскивать им бойфрендов или советовать соглашаться на ту или иную работу, мог позволить себе делать и то и другое. Что интересно, модели нередко слушались его беспрекословно.

Северин располагал неслыханным влиянием. Например, он мог уговорить девушек отказаться от работы с Роттвейлер и перейти в другое агентство, но ни за что не стал бы делать это, поскольку слишком любил Мисс и прекрасно понимал, что никто столь высоко, как она, не ценит его талант. Он мог также уговорить Роттвейлер не брать на работу меня. Думаю, Мисс сама предусмотрительно направила меня к нему, чтобы узнать его мнение. Она ему доверяла и хотела, чтобы некоторое время он понаблюдал за мной и вынес свой приговор. И он действительно присматривался ко мне довольно долго, вероятно, втайне потешаясь над моей неуклюжей манерой держаться и неосведомленностью по части всего, что составляло основу фэшн-индустрии. Порой он хихикал надо мной вместе с девицами или со стилистами, но чаще был необычайно любезен. И, самое странное, я заметил, что очень хотел заслужить его одобрение. Я хотел ему понравиться.

Однажды я признался Роттвейлер: мол, подозреваю, что он меня недолюбливает.

– Вздор! – возразила она. – Если бы ты ему не понравился, он ни за что не согласился бы с тобой еще раз видеться. Перед тем, кто ему не по душе, он раз и навсегда захлопывает дверь. И потом, девушки сразу бы от тебя отвернулись. Для них очень важно мнение Северина. А они вьются вокруг тебя. Я же знаю. Не забивай голову такой ерундой, он о тебе хорошего мнения.

Северин не был счастлив, несмотря на талант и признание. Его ненавидели. Он был окружен завистью других фотографов, обвинявших его в плагиате или техническом несовершенстве произведений. Северина ненавидели модели, которые не могли добиться фотосессии. Ненавидели любовники моделей за то, что он советовал девушкам избавляться от бойфрендов, мешающих карьере. Ненавидели и клиенты, которых бесили его запросы и требования. Но на самом деле почти все ненавидели его лишь за то, что он завоевал себе право делать то, что хотел, и фотографировать так, как хотел, и тех, кого хотел, посылая к черту остальных.

Как-то раз я сидел рядом с Зули, вдруг заговорившей о том, что Северина ненавидит один известный фотограф. Северин молчал некоторое время, но затем вдруг возразил:

– Между любовью и ненавистью грань очень тонка!

Это были слова из песни, вроде бы ничего не значащие, но меня поразила красота его голоса и печаль, которая в нем прозвучала. В ту минуту я понял, что за экстравагантными нарядами, длинными волосами и гримом Северин скрывает ранимую душу, которую я мог бы считать родственной.

Но в обвинениях в плагиате, которые я упомянул, была определенная справедливость. Его работы были сверхталантливым плагиатом. Многие его фотографии были узнаваемы по стилю, который он заимствовал у кого-нибудь другого. В конечном итоге даже в современном искусстве процветали только те, кто умел комбинировать стили. Стили были узнаваемы, зарекомендованы требованиями рынка, и нужно было только иметь смелость привнести в них что-то новое, что-то свое.

У Северина этой смелости хватало. Но надо отдать ему должное: он не стремился фотографировать исключительно ради славы и денег. Фотография была его жизнью, его страстью. Некоторые снимки были выполнены в стиле ретро, поскольку он увлекался старыми работами, собирая их всюду, где они ему попадались. Северин обладал феноменальными знаниями, позволяющими ему при одном взгляде на фотографию сразу определить ее автора и модель, которая на ней изображена. Не сомневаюсь, что он знал досконально всю историю модного фото, от самых первых редких снимков в журналах до бесконечного разнообразия современного фэшн-арта.

Позднее я убедился в том, что Северин доверял мне и даже, наверное, любил. Выяснилось это неожиданно. Северин и грешная троица летели в Майами на благотворительный показ мод, все собранные средства от которого должны были поступить в фонд борьбы со СПИДом. Сьюзан предложила мне сопровождать их. У Северина, как я думал, имелся собственный самолет. На нем мы и должны были отправиться, провести несколько часов на показе и тут же прилететь обратно.

Я чувствовал себя неловко, полагая, что это из-за меня они вернутся слишком быстро.

– Я бы не хотел портить вам вечеринку.

– Не произноси слово «испортить», когда летишь в самолете, дурачок. И потом, я сама пригласила тебя, так что нечего мучиться чепухой.

– Извини.

– И я имею на это право. Я не последняя персона на показе.

– Но самолет принадлежит Северину.

– Нет, не принадлежит, это журнал купил для него самолет.

– Я не знал.

– Зато я знаю.

Я согласился. Но Северин все-таки удивился, увидев меня вместе со Сьюзан в аэропорту в Нью-Джерси, предназначенном исключительно для лайнеров самых богатых и знаменитых владельцев. Он в изумлении выгнул брови, так что они стали видны над его широкими солнечными очками.

– О, привет, Чарли! Хорошо, что ты приехал проводить Сьюзан.

– Он летит с нами, – сообщила Сью.

– Летит с нами? – насмешливо переспросил Эррол, тряхнув высветленными кудрями. В своем замшевом плаще он походил на Брайана Джонса из «Роллинг Стоунз». Формально он считался визажистом, а неформально – чем-то вроде домохозяйки Северина.

– А что такого? Чарли обычно носит мой багаж, – пояснила Зули.

Северин улыбнулся:

– Что ж, надеюсь, ты хорошо проведешь время, Чарли. Мы летим на развлекательное мероприятие для геев.

– Я не гей, но тоже рассчитываю хорошо провести время, – вмешалась Сьюзан.

– Не гей? – Эррол в притворном ужасе отшатнулся от нее.

– Все супермодели – геи. Это не сексуальная ориентация, а состояние ума, – заключила Сьюзан.

– Они все усталые ведьмы, – возразил Эррол.

– Ха! Ну, так и Чарли тоже усталая ведьма! – парировала Кара, решив присоединиться к партии моей защиты.

Эррол нахмурился, сделав вид, что поправляет одежду. Он источал аромат пачулей, поглядывая на нас изредка своими густо подведенными глазами. Северин умудрился наложить на его лицо больше краски, чем на лицо Сьюзан.

Северин сам предпочитал гримировать лицо, но у него даже самый экстравагантный макияж выглядел уместно и эффектно. Тогда, в аэропорту, я впервые видел его при дневном свете, а не под лучами прожекторов в студии. Он был одет в черное пальто с черным меховым воротником, подбитое мехом.

– Яне знал, что ты носишь пальто на меху, – заметил я, указав на его меховую подстежку.

– Ах, это мой обычный костюм для полетов. Я мерзну в самолете и, честно говоря, ненавижу эти мытарства. Я очень боюсь простудиться.

Но он скромничал. Нечто похожее на это шикарное пальто он носил каждый день, и каждый день разное.

– Я стараюсь следовать собственным предпочтениям в одежде независимо от времени суток, дня недели, будней или выходных. Но иногда я не могу решить, что надеть. Тогда беру с собой несколько разных вариантов.

– В этом случае я могу дать хороший совет, – напомнил Эррол, но Северин молча бросил в его сторону взгляд, выражающий просьбу не перебивать.

Тем не менее акция, в которой нам предстояло принять участие, выглядела мероприятием достаточно серьезным и почтенным. В ней были задействованы рок-звезды и представители финансового мира, ее целью был сбор средств в фонд борьбы со СПИДом, и Северин с девушками занимали в программе шоу не последнее место.

– Н-да, Северин – властелин меха, – заметила Сьюзан.

Кара усмехнулась и добавила:

– Это шоу, конечно, достойно быть причислено к делам милосердия, но я рада, что кинозвезды нам завидуют.

– Мы выглядим лучше их на фотках, – вставила Зули.

– Разумеется, потому что в отличие от кинокадров на фотках мы не шевелимся, – фыркнула Сьюзан.

– Давайте назовем вещи своими именами, – отозвалась Зули, – просто нас действительно всем хочется трахнуть.

– Нет, нет, нет, надеюсь, что меня нет, – запротестовал Эррол.

Пилоты, которые должны были вести самолет, выглядели и разговаривали не как гражданские, а как парни, привыкшие к исключительно боевым вылетам, и мне почему-то показалось, что им мы кажемся абсолютными придурками. Когда мы поднялись на борт, после того как Северин докурил свою сигарету, первый помощник сообщил нам, что все готово и если во время полета кто– то пожелает спиртное или возникнут иные требования, они с радостью удовлетворят их. Эррол тихонько захихикал.

– По-дурацки смотритесь в этой фуражке, – буркнул Северин пилоту. – Можете оставить напарника, хватит одного вашего вида, чтобы расстроить мне нервы.

– Вообще-то самолет может лететь сам. – Пилот улыбнулся девушкам.

– Да, но, пожалуй, я не стану проверять это на своем опыте, – ответил Северин.

– У вас симпатичная фуражка, право! – бросил Эррол и расхохотался. Пилот тоже рассмеялся. Наконец следом за ними мы все развеселились и успокоились. Пилот рад был удалиться в кабину и объявить о начале нашего путешествия.

Так что я занял место стюарда, и на меня тут же посыпались просьбы со всех сторон:

– Чарли, будь душкой, дай мне шампанского.

– Чарли, будь добр, дай сандвич с огурцом. Но только без майонеза.

Я честно выполнял свои обязанности, но все мои силы уходили на обслуживание моих «клиентов». Так что участвовать в разговоре мне уже не удавалось. Я не то чтобы испытывал робость или стеснялся высказывать свое мнение, но часто речь шла о таких вещах, в которых я просто не разбирался из-за недостатка объективной информации о них. Северин и девушки обсуждали какие-то сплетни, слухи и домыслы об отношениях их друзей, издателей, заказчиков, других моделей, фотографов.

Сьюзан рассказывала об одном из своих любовников, уверяя, что его пенис катастрофически мал, но Зули возражала, напоминая, что самый маленький пенис у кого-то из ее бойфрендов. Коллекция Жана Ива Миллинера была, оказывается, подражанием коллекции Хэлстона 1973 года. Аня Д'Аннунцио, оказывается, взяла отпуск и отправилась поправлять здоровье. Гектор уволил стилистку, потому что ее увлечение девушками и кокаином стало плохо сказываться на качестве работы. Д'Абор жаловался на жену, которая преследовала его повсюду. Роберт Карлайл сделал подтяжку лица.

– Небеса! – провозгласил Северин.

– Я думаю, последняя коллекция у него была с уклоном в сторону смуглых, – перебила его Сьюзан.

– Он любит смуглых, – подтвердила Кара, – поэтому выход Зули всегда завершает его показы.

И тут, посмотрев на Северина, я понял, почему он всегда требовал себе частный самолет. Потому что и он сам, и все, кто сейчас летел с ним, курили. Дым струйками вился в прохладном воздухе салона. Курили они непрерывно. Мне еще не приходилось видеть такое в самолете.

Когда Северин за завтраком стал в деталях рассказывать историю аборта Клариссы Кокс, я заметил, что Эррол словно выключился из общей беседы. Он будто погрузился в самосозерцание, усевшись в кресле так, что получилась почти безупречная поза лотоса.

Но даже во время этого короткого путешествия девушки не переставая подкалывали друг друга. Кара назвала Сьюзан «королевским размером». Зули заметила, что она может мне подойти, потому что я ношу ботинки пятидесятого размера. Сьюзан, не очень довольная такими шутками, сделала вид, будто все это ее не задело, и спросила Северина, что стряслось с его телохранителем и его менеджером Риком Комондли, который обычно сопровождал его во всех поездках.

– Он занимается проектами, которые хорошо оплачиваются. Неужели ты думаешь, что он полетит ради трех часов бесплатного шоу?

– Я очень рада, что его нет, – встряла Зули. – Он так воняет, что невозможно сидеть рядом, да и жирный, как свинья.

Они продолжали сплетничать и довольно зло обсуждать всех, кого только могли вспомнить, но Эррол не обращал на них внимания.

Наконец Кара сказала:

– На последнем показе одна пожилая дама посмотрела на Северина со всеми его телохранителями и спросила, не страдает ли он аутизмом.

Все разразились хохотом.

– Она имела в виду не «аутизмом», а «артистизмом», – возразил Северин, – это из-за ее бостонского акцента.

Так мы и летели на высоте сорок тысяч километров, перекидываясь не всегда безобидными шутками. К моменту нашей посадки в Майами я уже мог с уверенностью заявить, что прошел посвящение в ближайшие друзья Северина.

Мероприятие, на которое мы прибыли, было организовано вовсе не для геев. После показа всех пригласили на роскошный обед, где присутствовала элита Майами, как геи, так и натуралы, гости, прилетевшие из Голливуда и Нью-Йорка, а после обеда началась продолжительная диско-вечеринка.

За столом я сидел рядом с Карой, очень полным мужчиной из какого-то журнала светской хроники Майами и еще парой пожилых миллионеров. С другой стороны сидела жена одного из владельцев гольф-площадки. Ее муж непрестанно следил за мной, похоже, всерьез ревнуя, но вряд ли я давал ему объективную пищу для подозрений. На обед подавали обычные блюда, которые входили в пятисотдолларовое меню любого приличного ресторана, – запеченную баранину, рисовый гарнир и профитроли.

Когда пришло время ехать в клуб, я уже чувствовал, что с удовольствием отправился бы поспать. Но позволить себе оторваться от компании я не мог. Не знаю, был ли я в клубе единственным натуралом, не считая наших пилотов, которым Северин тоже дал билеты, но определенно я там был самым высоким по росту и самым скромно одетым гостем.

Я всем сердцем желал избавиться от этого сборища как можно скорее, и любой нормальный человек, оказавшись на моем месте, наверное, испытывал бы то же самое. Мне прежде не доводилось находиться в помещении, забитом сотней совершенно обдолбанных, перебравших спиртного и наркотиков мужчин и девятью женщинами. К тому же меня бесила музыка, звучащая так громко, что нельзя было расслышать человеческий голос даже вблизи. Девушки пытались заставить меня танцевать, но напрасно. Весь вечер я бродил вокруг стойки бара, время от времени заказывая выпивку. Мне подавали то ром, то колу, но, сколько бы я ни пил, я еле-еле мог справиться со своей сонливостью и с трудом продержался до нашего возвращения на борт самолета. Я не мог назвать такую «работу» тяжелой, но она определенно была очень утомительной.

Я собирался выпить еще пару бокалов рома, следя за тем, как ловкие руки бармена встряхивали коктейли, когда появился Северин. Сначала мне показалось, что он не слишком доволен моим поведением, но я ошибся.

– Спасибо за то, что поехал с нами, – произнес он, взяв бокал.

– Спасибо зато, что взяли меня, – отозвался я.

Он постоял рядом еще несколько минут. Большинство мужчин толкались вокруг девушек, но даже те, кто был знаком с Северином, не решались приблизиться к нему. Я думаю, он был рад этому, намеренно удерживая людей на расстоянии. Северин не очень-то любил поддерживать неинтересные ему разговоры с не очень хорошо знакомыми собеседниками.

К тому времени как я прикончил ром, Северин уже направился к супермоделям, окруженным поклонниками.

– Идемте, дети мои, пора возвращаться в Канзас.

Сьюзан и Зули, танцующие перед телеоператорами, стали просить подождать еще немного, но Северин категорически отказался:

– Чарли устал, и я тоже. Мы летим домой.

Наша компания уселась в лимузин, и Северин произнес так тихо, что только я мог его услышать:

– Иногда даже красота бывает утомительной.

Он рассмеялся в ответ на мою улыбку. С этой минуты мы стали друзьями или чем-то вроде того.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ, НЕЧЕТ, КРАСНЫЙ

Пожалуй, страсть к азартным играм – единственная религия, исповедующие которую не осознают, что они настоящие фанатики.

Мне азарт чужд. Я мог просадить немного денег в гольф или покер, но дальше этого мои амбиции не заходили. Мне случалось пополнять карманные деньги в колледже за счет игры в бридж, но я никогда не рассматривал эту забаву как азартную игру. Вообще же если вы нуждаетесь в деньгах, но дорожите своей шкурой, проще занять нужную сумму в долг, чем пытаться выиграть ее. Карты – вещь слишком ненадежная. Я не привык полагаться в жизни на столь эфемерные силы, как удача и случай, не больше доверял и лошадиным возможностям и лотерее. Именно в этом отношении к играм мы с Роттвейлер были очень похожи. Она тоже никогда не доверяла свои деньги случаю и неизвестности. Ее основной принцип заключался в том, чтобы полагаться только на собственную компетенцию и собственные силы.

В своей жизни я повидал несколько настоящих азартных игроков. Мой отец был одержим ставками на скачках. Он таскал нас на ипподром и давал деньги, чтобы мы тоже могли делать ставки. Таким образом, я всегда располагал приличной суммой карманных денег, поскольку никогда не играл, но вынужден был скрывать от него правду. Я слишком любил деньги, чтобы расставаться с ними столь глупым способом. В десять лет я умудрился скопить на не очень дорогую машину.

Однако каждому участнику баскетбольной команды так или иначе приходится иметь дело с азартными игроками, которые всеми правдами и неправдами пытаются выведать возможные преимущества обеих сторон перед матчем. Бывали даже случаи, когда букмекеры предлагали одной из команд сделку, за которую готовы были щедро заплатить, но предложения подобного рода с возмущением отвергались.

Но все же я узнал некоторые интересные сведения о фанатиках игры. Во-первых, они верят в то, что победят, так же свято, как христиане во второе пришествие. Они искренне полагают, что сила на их стороне, и уверены, что смогут заставить ее работать на себя. Во-вторых, они настолько утрачивают чувство реальности, что готовы делать ставки даже на абсурдные вещи. Им важно лишь, чтобы имелся противник, на остальное внимания не обращают. Если вы предложите им поставить на то, что завтра солнце не взойдет, а сами будете утверждать, что оно взойдет, они не почувствуют в пылу азарта никакого подвоха. И, в-третьих, все игроки верят в свой успех, в удачу не как в абстрактную идею, а с суеверной страстью. И стоит вам только убедить, что какая-либо позиция, команда или лошадь являются «счастливой», и они тут же попадутся на вашу удочку.

Я пробыл в Лондоне несколько дней, сопровождая троицу и Киттен на скачках. По распоряжению Роттвейлер я должен был следить за тем, чтобы проигрыш девушек не слишком превысил сумму, оговоренную в контрактах.

Все началось с того, что Кара сказала мне:

– Чарли, надевай костюм, мы собираемся играть.

Белый костюм, предназначенный для приемов, был у меня с собой, с тех пор как я приобрел его в том же магазине, где одевался Барт Мастерсон. Более подходящего наряда у меня бы не нашлось. Облачившись и посмотрев на себя в зеркало, я не выдержал и произнес:

– Бонд… Джеймс Бонд..

Мы все, за исключением Киттен, которая остановилась в отеле «Халкин» в Голландском парке, жили в аккуратном клубном отельчике в Белгрейвии. Он был декорирован в стиле Армани, и его интерьеры балансировали на грани сдержанного минимализма и аристократического высокомерия.

– Лучше, чем «Халкин», правда? – спросил я Сьюзан. – Зато «Халкин» ближе к ее наркодилеру.

Я всегда мог рассчитывать на общество Сьюзан, а она – на мое.

– Чарли, приходи в фойе. – Она повесила трубку, ничего не объясняя.

Я нашел ее сидящей в кресле с бутылкой «Таттингера».

– Я не могу пить шампанское в одиночестве.

– Почему?

– Бутылка слишком большая.

– Если разливать в бокалы, получится не так уж много.

– Я не люблю «Вдову Клико». Оно слишком пенистое.

Я помог ей справиться с «Таттингером». После нескольких бокалов Сьюзан велела мне встать. Я подчинился.

– Повернуться? – уточнил я.

– Чарли, иди в свой номер и переоденься. Надень обычный костюм. В этом тебя все примут за метрдотеля.

Я направился к лифту, бормоча себе под нос, что в Англии все выглядят как метрдотели.

Когда двери открылись, из лифта вышли Кара и Киттен, и, словно в пику Сьюзан, тут же прошептала Кара:

– Он выглядит шикарно!

– Ты выглядишь сногсшибательно, Чарли, – добавила Киттен.

– Да, метрдотели такого роста не так уж часто встречаются, – вмешалась Сьюзан.

После того как мы допили со Сьюзан еще одну бутылку, Кара встрепенулась:

– Ну, Чарли, приведи Зули, иначе мы все напьемся.

– Мы в любом случае напьемся, дорогая, – перебила ее Сьюзан, – но только в казино. Иди, приведи ее.

Я спустился в номер Зули и услышал ее голос из гардеробной:

– Чарли, я не могу решить, что надеть, а Принц мне совсем не может ничего посоветовать.

Молодой статный араб сидел в кожаном кресле, потягивая виски и куря сигару. Он был одет в красивую морскую форму с золотой цепью на шее, увидев меня, лениво улыбнулся.

– Ахмед. – Он представился, чуть приподняв зад от кресла.

– Чарлз, – ответил я ему в тон с такой же ленивой улыбкой.

– Это Чарли, Принц. Чарли, это Принц. Я так называю его – Принц.

Он снова улыбнулся.

– Мне просто нечего надеть! – в ужасе воскликнула Зули. – Черт, как это скверно!

– Надень «Гальяно», – посоветовал я ей первое, что пришло на ум, когда я окинул взглядом ее гардероб.

– Чарли, ты гений! – Она схватила несколько вещей и исчезла в соседней комнате. – Ахмед, Чарли гениален! Супергениален! Он ведь из Йеля! Ты знаешь, что такое Йель?

– Конечно, Зули, я учился в Гарварде. – Он кивнул мне: – Вы играете в баскетбол. Я помню, вы нас здорово побили, но зато мы победили в поло.

– Вы?

– Да, я.

Зули, наконец, закончила с переодеванием. И мы все вместе отправились в игорный клуб на двух «бентли» ее Принца.

– Я никогда не превышаю скорость, – сообщил он мне.

– Я тоже. – Меня удивило, что он вообще захотел перекинуться со мной парой слов.

«Кларет» был частным игорным заведением на Мейфэйр. Несложно стать его членом, но правила клуба и британские законы немного не стыковались друг с другом, поскольку даже минимально допустимые ставки в нем были очень высоки.

Я держался рядом с Карой и Киттен. Зули и Сьюзан остались с Принцем. Как только наши автомобили затормозили у входа в клуб, шофер выскочил и открыл перед нами двери. Затем протянул три конверта. Кара взяла их и дала один Киттен, а второй мне. Я заглянул внутрь и обнаружил, что он набит новенькими хрустящими пятидесятифунтовыми купюрами.

– Нет, нет. – Я попытался вернуть водителю конверт, когда тот уже направился к машине, где сидел Принц.

– Заткнись, Чарли! – велела Киттен.

– Не груби, – посоветовала мне Кара.

– Не грубить? Ты соображаешь? Я не могу взять эти деньги.

– Почему? – поинтересовалась Киттен.

Кара тоже удивленно изогнула бровь:

– Вот именно – почему?

– Мы с ним не знакомы! И я столько не зарабатываю!

Кара улыбнулась, приобняв меня за талию:

– Бедный Чарли!

– Бедный, бедный Чарли! – повторила Киттен, прильнув ко мне.

– Это смешно! – протестовал я.

– Нет, это ты смешной! – возразила Киттен.

– Ты должен взять его деньги. Не взять невежливо. Это оскорбление.

– Ужасно.

– Почему? Думаешь, он потребует их обратно? – спросила Кара.

– Нет, но это деньги, которые должны быть отданы тем, кто ему служит. Его людям.

– Успокойся, это нефтяные деньги, у него их полно, – отозвалась Киттен.

– Но это еще ничего не значит… я чувствую себя как…

– Как проститутка, – захихикала Киттен.

– Да!

– Чарли! – Кара понизила голос. – Ты знаешь Рональда Лаудера?

– Думаю, да. По крайней мере, я знаю Эсти Лаудер.

– Правильно. Но ты знаешь его?

– Нет.

– Ты бы взял его деньги?

– За работу или сделку – конечно.

– Так вот, это моя точка зрения – сейчас мы тоже занимаемся бизнесом. Зачем, ты полагаешь, мы сюда приехали?

– Принц любит девочек?

– Там и без нас полно девочек, Чарли, – заметила Киттен.

– Он любит нас, – подтвердила Кара. – Знаешь почему?

– Потому что вы красивые.

– Нет. Потому что мы все были на обложке «Вог». Там и так много красивых девушек.

– Тебе нравится моя фотка на обложке «Вог», Чарли? – смеясь, спросила Киттен.

– Это работа моделей, – заключила Кара. – Такая же работа, как съемки. Мы здесь зарабатываем. Приехали сюда, чтобы нас увидели. Мы не модели, демонстрирующие одежду, мы отвлекаем внимание от Принца.

Киттен выглядела задумчивой.

– Это почти как съемки… только поспокойнее…

– Не имеет значения. Я-то не модель, – возразил я, наконец.

– Ты агент, милый, – прошептала Кара, – мы от тебя зависим.

– И мы любим тебя. – Киттен снова прильнула ко мне.

– И ты неплохо заработаешь, – закончила Кара.

В конверте оказалось небольшое состояние, и мне хотелось сохранить его нетронутым. На эти деньги я мог бы купить неплохую машину. Но девушки сказали, что я обязан участвовать в игре. Если хочу выйти из казино с деньгами, сообщила мне Кара, я должен стараться выиграть.

Когда мы вошли в зал, Принц посмотрел на меня и произнес:

– Счастливого вечера!

– Удачи! – ответил я и улыбнулся, вспомнив своего отца.

Принц подошел к игорным столам. Кара последовала за ним. Зули сразу ускользнула в туалет, вдохнуть порцию кокаина. Киттен взяла меня под руку и проворковала:

– Пойдем, выпьем.

Сьюзан присоединилась к нам.

– Да, выпьем немного.

Дело в том, что за игорными столами пить нельзя, поэтому мы устроились с шампанским в баре. Я выпил достаточно и поэтому, чтобы не пьянеть слишком сильно, попросил сигарету у Киттен.

Зули вернулась из туалета и села с нами.

– Дорогая, возьми платок, – обратилась к ней Сьюзан.

– Платок? – удивилась Зули.

Сьюзан расстегнула сумочку и достала упаковку бумажных носовых платочков.

– У тебя на носу перхоть.

– О нет! – воскликнула Зули, схватив платки и громко хихикая.

Она нарочито громко высморкалась, чтобы привлечь внимание всех, кто находился в баре.

– О, извините меня, – бросила она в пространство и побежала к игорным столам.

У меня не было планов, как распорядиться деньгами, но я решил, что продумаю свои действия как можно тщательнее.

– Сыграй в рулетку, – посоветовала Сьюзан. – Ты можешь все потерять, но зато можешь и выиграть прилично. Ты не должен рассуждать. Просто выбери черное или красное. Это английская рулетка, она лучше, чем в Вегасе, потому что там только одно зеро, а здесь два.

– Мы все можем сыграть в рулетку, – сказала Киттен.

– Ну, Зули, разумеется, прилипнет к Принцу и будет играть только с ним. На его деньги.

– Но он же дал ей деньги, – возразил я.

– Да, – кивнула Сьюзан, – но она должна его потрясти.

Киттен мечтательно улыбнулась, довольная объяснением Сьюзан, и я понял, что она тоже изрядно пьяна.

Оказавшись между двумя моделями, я приступил к ужасной игре. Сама по себе игра мне нравилась только потому, что в нее играл Джеймс Бонд. Но вскоре мое чувство гордости от сходства с Бондом улетучилось, и я уже ничем не мог оправдать свое поведение. Однако мой интерес не пропадал. Я смотрел на черное и красное и на костюмы окружающих игроков. Как ни странно, многие из них пялились не на рулетку, а на девушек. Во всяком случае, они не могли не поворачиваться в нашу сторону.

Вот тогда я впервые ощутил необычное прикосновение Сьюзан. Возможно, мне только показалось после возлияния шампанским? Или она действительно коснулась моей ноги? Сьюзан слишком хороша для меня. Я даже не богат, не знаменит. Несчастные проигравшие смотрели на нее и, вероятно, думали, что передними стоит демон ада в ангельском обличье. Конечно же, и раньше между нами бывало нечто не похожее на ощущения, которые вызывали во мне другие девушки. Я не знаю, как это объяснить… порой я чувствовал к ней почти братскую привязанность… Может быть, она просто флиртовала. Я вспомнил слова Романа, которые услышал от него однажды вечером в офисе. Они относились к Зули. «Ее не исправишь. Она вечно флиртующая психопатка».

Была ли Сьюзан тоже флиртующей психопаткой или же ее тянуло ко мне нечто более серьезное?

Сьюзан, Киттен и я подошли к столику с рулеткой. Кара играла в баккару и была так увлечена, что Сьюзан и Киттен потешались над ней втихомолку.

– Она не оставит баккару в течение всего вечера, – заметила Сьюзан. – Так и будет играть.

– Конечно, она ведь не хочет совершенствоваться! – рассмеялась Киттен.

– Она изучает игру, деньги ее не интересуют, – пояснила Сьюзан.

Я решил последовать совету Сьюзан и придерживаться консервативных позиций. Играть, поставив на красное или на черное, или от одного до двенадцати, или от тринадцати до двадцати пяти. Как странно: ненавидя рулетку, я любил звук, с каким шарик перекатывался и скакал по ее делениям. Мне нравилось следить за ним, словно за причудливым движением судьбы. Но я полюбил его еще больше, когда обнаружил, что выиграл!

– Держи себя в руках, «агент 007», держи себя в руках, – велел я себе.

Я выиграл. Сьюзан тоже выиграла, а Киттен проиграла. Со слезами на глазах она полезла в свой конверт, а я почему-то подумал: еще один выигрыш – и она убьет и меня, и Сьюзан из мести.

Рука Сьюзан обняла меня за талию, сверкнув бриллиантовым браслетом на запястье.

– Симпатичное украшение, – заметил я.

– Тебе нравится? Мне подарили его на день рождения.

– Да? А когда у тебя день рождения?

– Сегодня.

– Правда? Дерьмово же мы его празднуем.

– А, по-моему, очень весело, милый. Тебе не нравится, как мы проводим время?

– Не знаю, но для дня рождения не очень.

– Неправда.

– Ненавижу азартные игры.

– Я уже поняла.

– Я серьезно.

– Смотри, а то твоя удача тебе изменит.

Я посмотрел на выигранную пачку денег и подумало «Ягуаре-ХКЕ» желтого цвета.

– Ты приносишь мне удачу, – признался я Сьюзан.

– Ну, ты можешь и без меня обойтись, дорогуша, – возразила она.

– Неплохо бы съесть торт по случаю твоего дня рождения прямо здесь, – предложил я, понимая, что изрядно пьян.

– Не люблю торты.

– А что ты любишь?

– О, Чарли, я люблю очень многие вещи.

– И сколько тебе лет исполняется, Сьюзан?

Я не замечал, что Киттен только притворяется, будто поглощена игрой, на самом деле она внимательно слушала наш разговор. Я понял это, когда она произнесла:

– Нескромный вопрос!

– Двадцать семь.

– Ты выглядишь на двадцать шесть с половиной, – пошутила Киттен.

Я поставил все деньги на двадцать семь. Крупье протянул руку к рычагу рулетки.

– Пятьсот фунтов минимальная ставка, сэр.

– Ладно, – кивнул я, и шарик запрыгал по секторам, отражаясь в поблескивавших глазах Сьюзан.

– Двадцать семь, нечет, красный!

Выкрики девушек буквально оглушили меня.

Я выиграл восемнадцать тысяч фунтов.

Сьюзан и Киттен бросились меня целовать.

– Что ты хочешь на день рождения? – спросил я Сьюзан.

– Мне хватит одного настоящего поцелуя.

Я выполнил ее пожелание. Поцеловал так, как она хотела. И вдруг голова у меня закружилась. Я словно провалился в мир фантазий и грез, навеянных эпизодами фильмов, но, почувствовав ее язык у себя во рту, уже не сомневался, что происходящее абсолютно реально.

«Ну, теперь, Золотой Глаз, можешь не сомневаться, – подумал я, – ты схватил удачу за хвост».

Я чувствовал себя совершенно пьяным и одуревшим, но не от игры, а от Сьюзан. Киттен смотрела на нас в каком-то непроходящем шоке. А я даже не знал, что для меня важнее – выигрыш или поцелуй.

Сьюзан сделала вид, будто ничего не случилось, и ни словом не обмолвилась больше о поцелуе. Мы просто выпили за ее день рождения.

– Бог мой! Я чувствую себя состоятельным человеком! – признался я.

– Но ты не состоятельный, – вразумила меня Сью, – поэтому берегись.

Мы выпили шампанское, и я опять задумался, что подарить Сьюзан и как лучше отпраздновать ее день рождения.

– Я хочу сыграть в очко, – сказала она.

– Не смогу тебе помочь. Я не умею в это играть.

– И никогда не пробовал?

– Нет. Ведь ты тоже никогда не играла в баскетбол.

– Ну, хорошо, хорошо, будешь только смотреть.

Мы разыскали стол, где играли в очко. Среди игроков я увидел Данте Казанову. Он поначалу нас не заметил, хотя некоторые из девушек стояли рядом с ним. Выглядел Данте скверно. Взъерошенный, вспотевший и сильно пьяный. Сьюзан заговорила с девицей в блестящем серебристом платье и вдруг, повернувшись ко мне, прошептала:

– Он уже давно проигрывает.

– Здесь тоже минимум пятьсот?

– Нет, это в рулетку. В очко ставят десять тысяч, а он тут уже несколько часов сидит.

У стола поблизости раздались радостные возгласы и аплодисменты. Я повернулся и увидел, как Зули целует Принца. Казанова тоже медленно оглянулся и в эту минуту заметил меня, стоящего позади Сьюзан. Он не узнавал нас, но взглядом словно приклеился к нам. Его глаза были совершенно пусты, вероятно, уже давно играл на автопилоте. Я почувствовал, как меня кто-то дернул за рукав пиджака.

– Пойдем к рулетке, посмотришь, как я буду играть.

Сьюзан потянула меня за собой, но я испытывал необъяснимое желание оставаться возле Данте. Он притягивал меня, точно черная дыра заблудшую планету. Мне хотелось кружить и кружить рядом, пока он играл. Я остановился и остановил Сьюзан.

– Не хочешь поздороваться с бывшим мужем?

Она сверкнула глазами.

– Идем, хватит валять дурака.

Мне пришла в голову совершенно безумная мысль предложить ему воспользоваться моими выигранными деньгами. Он о чем-то тихо переговаривался с дилером.

Внезапно какой-то человек встал рядом с Данте и взял его за руку. Казанова неохотно начал подниматься. Этот его приятель вдруг посмотрел на меня. Он с трудом фокусировал взгляд своих пьяных глаз, но, вне сомнения, узнал меня. Джонни Амальфи. Он улыбнулся мне, продолжая оттаскивать Казанову от стола.

Амальфи не сводил с меня глаз, даже когда я пошел прочь от их стола. Я оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на него, но они с Данте уже исчезли. Во взгляде Амальфи было что-то, напоминающее гипнотический взгляд Роттвейлер.

Сьюзан вновь потащила меня к свободным креслам за столом.

– Я хочу сыграть в команде. Чарли, не хочешь попробовать?

Я извинился и покинул ее, чтобы позвонить в «Халкин» и заказать свечи и торт. Зули была в баре, продолжая непрерывно глотать шампанское. Амальфи вскоре тоже появился там, заказал выпить и прошел в туалет.

Я прошептал Зули на ухо:

– Можно мне немного кокаина?

– Чарли? Ты ли это или с тобой что-то стряслось?

– Ну ладно шутить, дай мне чуть-чуть. Я же вижу, у тебя есть.

Зули вытерла нос и посмотрела на свои пальцы.

– Если честно, у меня с собой нет, мне кое-кто дал немного нюхнуть.

Она врала.

– Почему бы тебе не попросить у Китти?

Она вскочила с кресла и убежала. Я только собрался поискать Киттен, как она сама подошла ко мне.

Я наклонился к ней и шепотом попросил:

– Кит, дай мне немного кокаина.

Она посмотрела на меня в притворном ужасе и приложила палец к губам:

– Чарли, я думала, в твои обязанности входит блюсти нашу трезвость. Ах ты, зануда!

– Я прошу не для себя.

– Правда?

– Потом объясню.

– Иди сюда, – позвала она, потянув меня за руку.

Мы с ней забились в угол, где находились две телефонные кабинки, и она осторожно открыла сумочку. Киттен вытащила маленькую стеклянную баночку. Высыпав немного на руку, она втянула в себя порошок.

– Оп! – Она спрятала баночку в сумку и вытащила оттуда другую для меня.

– Спасибо.

– Держи, но только не все! Возьми порцию и верни остальное! – Она рассмеялась и захлопнула передо мной дверь телефонной кабинки.

Я отправился в туалет. Амальфи стоял возле унитаза и тихонько напевал. Я подошел к соседнему унитазу.

– Привет, Джонни, что случилось?

– Чарли, дорогуша. – Он улыбнулся. – Как дела? Рад видеть старого приятеля…

– И я рад. Мы празднуем день рождения Сьюзан.

– А вот этого я бы на ее месте не делал… возраст… – Он довольно осклабился. – Люблю трахать эту сучку.

Я не сразу нашелся что ответить.

– Мы все не прочь…

– Хочешь сказать, ты еще этого не сделал? Не дурачь меня. Если не врешь, можешь хоть сегодня ночью, никому неохота остаться в одиночестве в день рождения. Попробуй. – Амальфи подался в мою сторону. – Ты ведь не промах, а?

– Думаю, нет.

Он посмотрел на меня, стараясь сосредоточиться и чуть пошатываясь. Итальянским типом лица, темными волосами и смуглой кожей он напоминал мне портреты Кривелли. Эдакий Макиавелли в костюме от Версаче.

– Не подкачаешь?

– Нет, Джонни.

Он рассмеялся. Схватил меня за рукав пиджака одной рукой, а другой натянул свои штаны.

– Ты долбаный чистюля, парень.

Я покачал головой и протянул ему баночку, полученную от Киттен. Амальфи насыпал порошок на внешнюю сторону кисти и вдохнул.

– О! Чистая штука! Ты не перестаешь меня удивлять. – Он вернул мне банку.

Я открыл дверь.

– А сам не хочешь?

– Уже, – соврал я.

– Да? Ты меня удивляешь. – Настроение у него заметно улучшилось.

– А что случилось с твоим другом? Ты что-то торопился увести его.

– Он давно там сидел. Ему не везло. Он хороший бизнесмен, но никудышный игрок.

– Серьезно?

– О да. Любит казино. И лошадей любит, и собак. Умудряется делать самые дерьмовые ставки. Знаешь, старик, он даже на футбольные матчи ставил, не зная правил. Еще и во всякую чушь играл в День всех святых…

– А я думал, ему везет во всем, за что он берется, – вроде похож на счастливчика.

– Он мог быть счастливчиком, если бы не подцепил этих уродов там…

– Что ты имеешь в виду?

– Ты пропал, если заводишь бездарных партнеров. Они тебе ничего не дадут, но будут вытягивать из тебя деньги…

– Могу я тебя угостить? – предложил я.

– Пожалуй.

Мы вернулись в бар. Зули уже упорхнула к своему Принцу, и мы могли, наконец, посидеть спокойно. Кроме нас в баре оставались только двое арабов, о чем-то спорящих на своем языке. Однако я, к своему удивлению, расслышал три имени – Зули, Кара и Киттен. Амальфи заказал коньяк, а я – шампанское.

– Запишите на счет мистера Казановы.

– Хорошо, мистер Амальфи, – ответил бармен.

– Так в чем проблема?

– Просто любопытствовал.

– Тебя не утомляет твоя работа?

Я и не предполагал, что выгляжу усталым.

– Нет!

Он рассмеялся и похлопал меня по колену:

– Да я пошутил, не бери в голову. Никогда не слыхал, чтобы такой здоровяк, как ты, мог уставать. Ты из тех, у кого сил на десятерых хватит. Так что советую не тянуть со Сьюзан. Ее надо хватать сразу, пока не вывернулась и не поставила тебя на место.

– Что ж, попробую. Мне она нравится, но я вряд ли могу понять, что такая девушка находит во мне… в таком парне, как я…

– Ничего, кроме фотографии с обложки «Вог».

– Значит, она не любит мужчин?

– Ты притворяешься придурком? Она любит мужчин больше, чем все остальное. – Джонни высокомерно посмотрел на меня: – Ну, где мой коньяк?

Он протянул руку к бокалу, и хотя переизбыток алкоголя в его организме был заметен в каждом движении, глаза у него опять сделались ясными.

– Не передашь от меня привет мисс Китти? Она как раз идет сюда…

– Привет, Джонни! – крикнула Киттен ему, помахав рукой.

– Привет, детка…

Он подставил ей щеку, и она поцеловала его с абсолютно холодным выражением лица.

– Я не знал, что вы знакомы…

– Все девушки знакомы с Джонни Амальфи, – усмехнулся Джонни.

Киттен толкнула меня под ребра и тут же отдернула руку.

– О, – воскликнул я, – я ему дал!

– Ему дал! Чарли, я думала, тебе можно доверять.

– Идем, детка, – предложил Джонни, – пойдем со мной.

И они, взявшись за руки, направились в женский туалет.

После танцев мы посетили еще пару клубов. Солнце только-только вставало, когда мы загрузились в машину и покатили по шоссе в рассветных сумерках. Киттен включила приемник, как раз попав на песню Дэвида Боуи «Фейм».

Поскольку слова были всем известны, Кара, Киттен, Зули и Сьюзан стали подпевать хором. Наверное, это был самый известный хор в мире, и повторял он с азартом одно и то же слово: «Фейм», «Фейм», «Фейм»…

ПОРОЧНЫЙ МИР БАРТА МАСТЕРСОНА

Барт Мастерсон, красивый парень, худощавый и энергичный, с темно-русыми волосами с проседью, зачесанными назад на манер тридцатых годов, одевался с безупречной элегантностью. Предпочитал в основном брэнды французских модельеров и дизайнеров. Единственными экстравагантными деталями в его внешности были трехдневная щетина и ботинки на босу ногу.

Барт жил на Сниффен-корт и ездил на автомобиле, который некогда принадлежал Фрэнку Синатре. Богачом он не стал – слишком много экс-жен, чтобы он мог позволить себе роскошествовать. Но он был эстетом до мозга костей и большим любителем искусства. В нем все свидетельствовало о прекрасном вкусе, начиная с гастрономических пристрастий и заканчивая произношением. Его акцент напоминал о знаменитых в свое время бруклинских гангстерах.

Барт был настолько «своим» в фэшн-мире, что мог позволить себе вести себя как аутсайдер. Пожалуй, он никогда бы не добился признания и даже не был бы принят в узкий круг избранных нашей индустрии, если бы не его потрясающий талант делать сексуальные фотографии моделей и разного рода знаменитостёй. Во всяком случае, целый ряд журналов и рекламных агентств мечтали заполучить его работы. Но у него было множество врагов и завистников, которые стремились отбить клиентов и не гнушались даже распускать про Барта самого нелепого рода порочащие слухи и сплетши. Один из его соперников, например, обычно говорил клиентам, что Барт страдает синдромом Туретта[35] и временами бывает совершенно невменяемым. Порой Барт действительно страдал нервными тиками, но до развития серьезного заболевания ему было еще очень далеко.

О его эксцентричности ходили легенды. Рассказывали, что однажды он схватился за запястья редакторши одного журнала и держал ее до тех пор, пока она не согласилась, чтобы он сделал фотографии такими, какими ему хотелось. Среди других его выходок были попытки прыгать с парашютом, когда вертолет едва мог избежать крушения в грозовую погоду. Однажды «Вог» оплатил очень дорогую фотосессию с двумя супермоделями и отправил их на курорт в Мексику, но Барт привез как результат своей работы немыслимые снимки на фоне гигантских кактусов в пустыне. Когда его спросили, где же курорт, он ответил:

– Там было скучно.

Мастерсон был в некотором смысле одержимым. И даже безумцем. «Я люблю героин, – говорил он мне. – Героин и пиво. Но если бы я позволил себе потреблять их столько, сколько хочу, я был бы уже мертв. Зато я бы создал поистине бессмертные творения. Фотографии, которые я делаю в состоянии опьянения, великолепны. Но я даже не помню, как у меня это получается».

Обычно Барт показывал себя милым и обходительным, но, бывало, проявлял редкостную жестокость. Я знал нескольких девушек, о которых он, не стесняясь, высказывал свое мнение клиентам.

– Даже не просите меня снимать ее, – говорил он, – она же бесполезный увалень.

В другой раз я слышал, как он сказал:

– Эта девица слишком уродлива. Я не могу ее фотографировать.

Был и еще случай, когда он заявил в лицо модели:

– Вы русская проститутка? Если да – я рад. Люблю русских проституток.

И еще одной девушке он заявил:

– У тебя шикарные сиськи, милочка, а вот нос ужасный.

Роттвейлер его недолюбливала, но он все равно позволял себе заказывать для съемок ее девушек. Честно говоря, я относился к Барту с симпатией. Он слишком отличался от всех, кого я встретил в мире моды, и уж точно был одним из самых забавных и непосредственных. И, кроме того, я почти всегда вставал на его сторону, потому что даже его жертвы по большому счету заслуживали то, что он говорил о них. Молли Уитни, редактор модного журнала, любительница третировать, с ядовитым презрением обходилась с теми, кто ниже ее по должности. И очень любила драматические позы и восклицания, пытаясь подражать кинозвездам.

Я неоднократно был свидетелем, как грубо Молли отчитывала тех, кто по не зависящим от них причинам не мог принять участие в каком-нибудь шоу или выполнить ее требования. Молли не заботило, что у другого человека тоже могли быть проблемы. Она верила, что исключительное положение полностью ее оправдывает.

В самом начале нашего знакомства с Бартом Молли была еще влиятельна. Она командовала и распоряжалась им как ей угодно, изрядно мотая ему нервы. Он вынужден был терпеть ее капризы и нелепые требования, часами дожидаться приема, переделывать фотографии, которые она находила слишком уж вызывающими.

Барт был больше всего известен по фотографиям, сделанным для рекламы «Bay джине». Братья Рокко, владельцы этой марки, зиали, что Барт – истинный гений по части сексуальных фотографий, и специально нанимали самых горячих девиц для работы с ним, благодаря чему их реклама достигла такого успеха, что ею были наводнены все журналы. Ее девизом стало двусмысленное «Влезь в наши штаны!». Эти строчки сопровождали все джинсовые фотографии Барта. Они встречались на страницах тридцати журналов и во многих газетах. В результате продукция Рокко стала настолько популярна, что работать с их рекламой охотно соглашались потом самые красивые и знаменитые модели.

Однажды Роттвейлер вызвала меня в офис и велела сесть с таким видом, что я сразу понял – она скрыла от меня по телефону, что это срочное дело выходит за рамки моих должностных и служебных обязанностей. Она курила сигарету, и дым, завиваясь, вырывался из ее рта, придавая ей сходство с драконом, выслеживающим жертву.

– Эти отвратительные братцы «Вау» заказали Монику для своей фотосессии. Обычно она отказывалась работать с Бартом Мастерсоном, и я ее никогда не осуждала за это, но тут они предложили слишком большие деньги. А Монике уже тридцать два, ей вряд ли когда-нибудь еще светит такое предложение. И тогда я сказала, что позволю поехать к нему, только если ты будешь присутствовать там и присматривать за ней. Они сообщили об этом Мастерсону, и он был заинтригован.

– Барт мне нравится, – признался я поневоле.

– Это как? – грозно прогремела Роттвейлер.

Почему мне не может кто-нибудь нравиться просто так? Я не знал, что ответить.

– Извини, Чарли, – буркнула она, смягчившись, – я немного неправильно… выразилась…

– Мне нравится Барт. Я нахожу его интересным.

– Очаровательно! Тогда отправляйся в небольшой отпуск во Флориду и позаботься о Монике. Вы еще не знакомы, но увидишь, она прелесть. Я велю заказать для тебя билет на двухчасовой ночной рейс.

Я решил всерьез воспротивиться, ведь такая спешка означала, что я даже не смогу съездить домой упаковать вещи.

– Ничего, купишь себе все новое, – возразила Ротти, махнув рукой. – Не скупись, я тебе все оплачу. И помни – глаз не спускай с этого маньяка.

С нами летели шесть девушек, но Моника была единственной звездой среди них. До Майами мы с ней летели почти молча. Она погрузилась в чтение сценария фильма, в котором надеялась получить второстепенную роль. Можно считать, ей повезло, поскольку благодаря удачным съемкам в спортивной рекламе у Моники появился шанс перейти из разряда стареющих моделей в актрисы второго плана. Красота у нее была несколько экзотическая, но с явным французским акцентом. Именно такого типа актрис подбирали на роль девушек Джеймса Бонда.

Мы добрались до отеля в Саут-Бич и договорились назавтра встретиться в фойе в шесть утра. Я позвонил одному своему другу, снимавшемуся в сериале «Жара в Майами». Оказывается, они в тот вечер должны были играть, и я был счастлив получить приглашение и занять место в двух рядах от Мадонны и в пяти от Данте Казановы, который тоже оказался там с Мелани Мартин.

Мелани – одна из лучших моделей Роттвейлер. Изумительное создание – высокая, прекрасно сложенная, с осиной талией, пухлыми губами и идеальной формы ягодицами и бюстом. «Никто не смотрится обнаженной лучше, чем Мелани», – заметила как-то Роттвейлер, с чем я не мог не согласиться. Но надо признать, раздеваться ради рекламы перед камерой она не стремилась. Там, где другие модели охотно соглашались сниматься голыми, Мелани частенько отказывалась от работы вообще. Думаю, она отлично осознавала свои преимущества и была самовлюбленной до безумия, понимая, что все кругом сходят с ума от ее груди и задницы и что ей можно не пытаться завоевать больше симпатий, выставляя их напоказ неприкрытыми.

Странно было увидеть ее рядом с Казановой, даже если принять во внимание связи с его агентством, потому что муж Мелани Эдди Веном, гитарист наркометаллической рок-группы «Токсик-шок», в прямом смысле слова ревнив до сумасшествия. Эдди однажды избил Северина за то, что тот осмелился фотографировать Мелани голой. Северин пострадал тогда весьма серьезно, но Эдди удалось избежать ареста. Думаю, Северин был так напуган и получил настолько неприятные травмы, что сам настоял на закрытии дела. После того случая он всюду появлялся только с телохранителями и в каждом контракте требовал оговаривать условия грандиозной страховки на случай повторения подобных инцидентов. Вообще в этой истории было нечто темное, поскольку еще до фотосессии с Северином мир повидал достаточное количество фотографий обнаженной Мелани. Она была звездой «Плейбоя» по совместительству. Имелось, вероятно, что-то еще, вызывающее столь бурный всплеск ревности у ее супруга.

Поначалу я думал, что Мелани явилась с Казановой на игру только из деловых соображений, но потом заметил, что в те минуты, когда все вокруг бесновались на трибунах, охваченные волнением и азартом, она потихоньку целовала своего спутника в шею. «В этом раю, пожалуй, тоже будут свои проблемы…» – подумал я не без досады.

После игры я встретился с приятелем и еще несколькими парнями, и мы все вместе поехали на вечеринку итальянского дизайнера Витторио Джаннини, для рекламы которого Мелани снимал фотограф Марио Тестино.

По традиции фэшн-вечеринка была битком набита приглашенными кинозвездами, рок-музыкантами и моделями. «Кристалл» лился рекой. Кто-то раздевался, кто– то прыгал в фонтан, Мадонна флиртовала с парнем из национальной сборной, а девушки лениво фланировали между присутствующими. Присмотревшись к Мадонне я подивился, насколько накачаны у нее руки при ее-то небольшом росте.

Приятель моего друга познакомил меня с ней, но Мадонна не проявила ко мне интереса. Смерив меня взглядом, она почти сразу удалилась.

– Не переживай. Она не делит таких, как мы, на черных и белых. Вот увидишь, она будет всем говорить, что знает тебя, когда увидит на поле.

Я кивнул и принялся изучать обстановку. Невдалеке от меня стояла Донателла Версаче, которую я уже встречал у Роттвейлер, но не думаю, что она меня запомнила. Сейчас ее донимал журналист – охотник до сенсационных разоблачений. Он пытался вытянуть из нее кое-какие подробности по расследованию загадочного убийства Версаче. Издатель журнала, в котором работал этот расторопный малый, Хамлен Фиверстоун, стоял от них в двух шагах и разговаривал с Мин, исподволь подававшей мне знак не вмешиваться. Да… Не зря издатели-англофилы женятся на англичанках – те обладают безупречным вкусом в выборе моделей и никогда не ошибаются.

Элтон Джон сел за пианино и начал играть. Илона Воргис, толстоватая дама-издатель с лесбийскими замашками, уселась на крышку рояля и покачивала головой в такт мелодии. Мюррей Мартини танцевал в одиночестве, и, надо сказать, первоклассно. Невесть откуда появилась Кларисса Кокс и прервала его в тот момент, когда в зале кто-то начал снимать происходящее на камеру.

От скуки я решил осмотреть коллекцию этого дома и был приятно удивлен. Несмотря на вычурный декор и интерьеры, Джаннини располагал большим количеством шедевров Пикассо и Матисса. Среди портретов самого Джаннини мне запомнился один, на котором дизайнер изображен в несколько клоунском макияже на фоне пылающего камина. Было там и несколько картин Баскья и Дональда Бехлера. Разумеется, не обошлось и без огромного полотна Веблена. Что символично, Веблен собственной персоной стоял под ним, одетый, как всегда, в своем творческом стиле – в гуайябера[36] и саронг[37]. – и курил трубку а-ля Шерлок Холмс. Оглянувшись, я заметил Мелани Мартин, сидящую рядом с Данте на диване, а точнее, лежащую на нем, как говаривала Киттен, «в полном улете». Неужели они не опасались гнева Эдди Венома?

И какого черта мне приспичило покидать вечеринку так рано? Если бы не наша договоренность с Моникой встретиться в шесть утра, я бы ни за что не ушел прежде, чем обычно должно было начаться самое настоящее веселье.

Рассвет в Майами оказался более шумным, чем я ожидал. Я волей-неволей проснулся и спустился в фойе вовремя. Моника уже была готова. В превосходном настроении она любезно стала уговаривать меня выпить чашку кофе и съесть тост прежде, чем отправимся по делу.

– Они подождут, – заверила она.

И оказалась права. Ведь она звезда. Мы приятно прокатились по шоссе под ретро-мелодии, любимые Моникой. По знаку зодиака она Весы. Дважды ей посчастливилось выйти замуж, но семейная жизнь не сложилась, и наконец, она сошлась с каким-то сценаристом, у которого двое маленьких детей. Моника страстно любила животных, держала двух доберманов и попугая, которого звали Нострадамус. Когда мы приехали на место назначения, я с уверенностью мог утверждать, что мы с Моникой стали добрыми друзьями.

Мы немного опоздали, но Барт встретил нас очень радушно. Трейлер со съемочной аппаратурой был припаркован возле старой газовой станции, выглядевшей так, словно она перенесла землетрясение.

– Чарлз! – воскликнул Барт. – Моника!

Он вел себя как жизнерадостный коммерсант, норовивший предложить внезапно нагрянувшим покупателям товар по заниженным ценам. Но на самом деле ценил он себя и свою работу очень высоко. Одет он был в пиджак цвета хаки, такого же покроя, как тот, что носил Неру.

– Добро пожаловать в Эверглейдз[38]!

Барт чмокнул Монику в щечку.

– Я всегда забываю, насколько ты красива, – слукавил он, – ты просто восхитительна. Воистину восхитительна! Чарли, можешь поверить, что такая красотка согласилась сниматься у меня?

Моника действительно заслуживала эти комплименты. Любимый парикмахер Моники, мускулистый Дэмиэн с волосами, собранными в конский хвост, обнял ее как сестру, с которой долго не виделся, и повел в трейлер.

– Подожди немного, и ты увидишь все гардении, которые я привез для тебя, – сообщил он, – все ради тебя.

Моника помахала мне рукой, прежде чем исчезнуть за дверью.

Тогда Барт взял меня под руку и повел в свой трейлер.

– Господи, я так рад твоему приезду! – бормотал он. – Какая отличная идея – навестить меня в этом захолустье! Чертовы зануды!

– Кто?

– Все! Модели… Я думаю, этот парень, Джесс, немного сумасшедший. Ты с ним знаком? Дьявол! Лила, этот общипанный куренок, разговаривает сама с собой под деревом. У нее тоже с головой не в порядке. Ей нужен торазин, а парикмахеру – стероиды. Так что сам понимаешь, вы с Моникой тут очень кстати… Хочешь эспрессо? – Он не стал дожидаться ответа. – Келли, приготовь моему другу эспрессо. Посмотри на мою машину. Мне доставили ее из Нью-Йорка. Точно такая, как в «Римском кафе».

Забавного вида машина для приготовления эспрессо напоминала автоматы викторианской эпохи, разрисованные ангелами и кельтскими узорами.

– Во… видел это?

Он сунул мне под нос газету. На первой странице красовалась фотка Данте Казановы на больничной каталке.

Я прочел заголовок, напечатанный чуть меньшим размером шрифта, чем основная новость дня о трех тысячах погибших в результате землетрясения в Пакистане.

Известный дизайнер подвергся нападению…

Информации было немного. Казанова ушел с вечеринки совершенно один, и на него набросились неизвестные, когда он садился в автомобиль. Его госпитализировали с травмой черепа. У полиции пока не было версий о причинах случившегося.

– Такое бывает и с людьми менее скандальными… – заметил Барт.

– Все равно странно, – возразил я, – я там был вчера.

– Да? И он был в порядке? Если это что-то секретное, можешь не сомневаться, я никому не скажу. – Он подмигнул.

– Я ничего не знаю. Все это случилось сразу после вечеринки, на которой мы оба присутствовали. У него что-то было с Мелани Мартин. Они почти лежали друг на друге… когда я собирался уходить…

– Да, ну так у тебя был мотив.

– Какой мотив у меня мог быть? Я едва знаю Казанову… имею в виду, я встречался с ним иногда. Довольно скользкий тип…

– В нашем бизнесе все скользкие, – отозвался Барт, постукивая пальцами по пачке «Кэмел». – Ты не должен удивляться! Я даже про себя могу сказать, что сам бываю не слишком прямолинеен… иногда. Это моя работа. А у тебя работа попроще, ты можешь себе позволить не юлить… Ты ведь горилла Хелен…

– Не хочу разочаровывать тебя, Барт…

– Ты меня никогда не разочаруешь. Я знаю, что на тебя можно положиться…

– Я этого не делал, поверь мне. Я не нападал на него.

Он помешал кофе пластиковой ложкой.

– Я видел заголовок о том, что головорез семи футов роста избил растлителя малолетних… Я же знаю, ты защищаешь интересы Ротти. Все в порядке. Я бы поступал так же. Ты должен помнить, у этого придурка мозг размером с горошину, и любой крепкий удар может его вышибить окончательно.

– Барт… на вечеринке было несколько парней из баскетбольной команды, они все были без ума от Мелани Мартин. Он спит с ней… я не утверждаю, но наверняка это так… ее муж вполне мог нанять кого-нибудь, чтобы ему двинули…

– Ее муж?

– Эдди Веном. Он же маньяк. Он уже однажды избил Северина.

– Чарли! Чарли! Ты так наивен… По-моему, Мелани Мартин перетрахалась уже со всем миром. Даже мой ассистент Рой спал с ней. Она прислала ему букет цветов в благодарность за удовольствие. И я с ней спал, но ничего не помню. Она была омерзительна, и я вышвырнул ее из постели. Я даже поменял номер телефона, чтобы она мне не звонила. Если этот несчастный рок-н-ролльный идиот будет избивать каждого ее бойфренда, то скоро окажется в Алькатрасе.

– Алькатрас закрыт, Барт.

– Ну, так какая там есть еще тюрьма?

Барт открыл сейф и вытащил оттуда записную книжку с истрепанными загнутыми страницами. Перелистав, ткнул пальцем куда-то и положил ее передо мной.

Там была фотография Мелани, совершенно голой, за руки и за ноги привязанной к кровати. Вокруг ее ног обвивалась змея, устроившись головой на ее промежности.

– Это миссис Веном! Знаешь, откуда это? Из фотосессии «Аллюра». Так что басни про ее стыдливость в бикини полный бред.

– Но здесь никакого бикини.

– Вот-вот, а я что говорил.

– Что ж, вероятно, она и, правда, шлюха, – согласился я.

– Причина, по которой досталось Северину, не связана с ревностью. Точнее, это ревность иного порядка., муж просто завидует Мелани, она зарабатывает намного больше, чем он. А еще Северин однажды порекомендовал ему парикмахера, который не очень удачно постриг.

– Тогда кто же избил Казанову? – спросил я.

– Это у тебя надо спросить. – Барт улыбнулся, обнажив заостренные, как у крокодила, клыки. – Думаю, это твоих рук дело.

Мы оба расхохотались, но он смеялся громче.

– Я всегда считал, что ты кулак мисс Ротти.

– Вовсе нет, я всего лишь соглядатай.

– Так что ты намерен тут делать? Собираешься наслаждаться роскошью ночного Майами?

Я кивнул.

– Хочешь поехать со мной в гости? Там будет очень весело.

– Я не пью.

– Это не важно. Там будет просто хорошо, настоящий гламур. Фобус Кеннеди припрется, и Мелани Мартин… Ты найдешь там кучу горяченьких цыпочек. Они все будут без ума от тебя. Может, и Эдди Веном там появится.

Спустя пару часов мы все обливались потом. Модели промокли до нитки – индийские девушки в джинсах и бюстгальтерах, парни в коже и спортивной одежде… Все были причесаны Кейт Ричард и носили побрякушки в индийском стиле. К моему ужасу, на некоторых были даже вечерние туалеты, а стоять им приходилось в каноэ посреди реки.

– Я умираю от голода, – стонал один молодой человек. – Надеюсь, от этих москитов я не подцепил малярию.

– Хватить хныкать, – подбадривал его Барт, – возьми себя в руки.

– Я слышал, москиты в Эверглейдз переносят СПИД. Здесь такой город что, небось, каждый второй болен…

– Черт! Это правда, Барт? – воскликнул другой парень.

– При чем тут москиты? – завопил Барт. – Просто в этом городе полно наркоманов и проституток!

– А если москит укусит наркомана, а потом меня…

– Ага! Тогда все! – Барт засмеялся.

– О Господи! – Моника в ужасе потерла плечо.

– Что с тобой, дорогая? – спросил он. – Тебе нужно в ванную?

– Меня кто-то укусил.

– Может, аллигатор? – пошутил один из парней.

– Тут везде эти мерзкие насекомые! Жуки какие– то! – воскликнула девушка с татуировкой в виде бабочки на спине.

Барт встал в позу и заломил руки:

– Рой! Рой! Убери этих ужасных жуков! Они кусаются! Способствуют кровосмешению! Хотя не имеют права это делать.

– Ой! Кто-то дотронулся до моей ноги!

Девушки, стоящие по пояс в воде, завизжали в панике. Началась всеобщая истерия.

– Там что, пиявки? Пиявки?

– Вы сами хуже пиявок! – вздохнул Барт. – Не волнуйтесь, они не людоеды. Все, что могут сделать, – это проползти по вашим ногам.

Модели принялись орать еще громче. Кто-то что-то сказал про змей, но Барт стоял с невозмутимым лицом и смотрел на них с презрением. Наконец он крикнул, потеряв терпение:

– Перерыв!

Вертолет доставил нам суши.

У Барта было три стола. Один для работы. Другой для команды, с ним работающей, и третий для него, для меня и Моники. Моника расхаживала по трейлеру с телефоном в руке. Барт тоже кричал что-то в свой телефон, разгуливая под деревьями, я сидел вместе с моделями.

Разговор шел об аллигаторах. Один парень сказал, что все крокодилы становятся аллигаторами, когда вырастают. Девушка с татуировкой уверяла, что крокодилы гораздо реже встречаются, чем аллигаторы, и именно поэтому крокодиловая кожа такая дорогая. Еще один умник стал рассказывать, что, работая ковбоем, он видел как аллигатор съел лошадь. Девушка хотела знать, как лошадь поместилась у него в животе. Я чувствовал, что засыпаю от скуки.

Вздремнув часок-другой в трейлере Барта, я проснулся. Чувствовал себя отлично. Ассистент Барта, девушка весьма сообразительная и симпатичная, с татуировкой «Харлей-Дэвидсон» на одной руке и портретом Гертруды Стайн на другой, приготовила мне эспрессо, достойное хорошего городского кафе.

Иллюзия того, что я счастливо провожу отпуск, была почти полной. Я был избавлен от разговоров с Мисс на целые сутки. Кто-то звонил мне, но я так и не успел ответить.

Зато в три часа позвонила Роттвейлер.

– Меня удивило то, что случилось на вечеринке Джаннини…

– Там было мило. Я бы с удовольствием побыл до конца. Встретил Миммо Понтекорво. И Мадонну.

Я прекрасно понимал, что ей нужно, но не хотел говорить об этом.

– Ты брал с собой Монику?

– Нет, она хотела спать.

– А кто-нибудь из наших девочек там был?

– Только Мин и еще некоторые второго ряда.

Речь шла о наших низкооплачиваемых моделях, не включенных в каталог нашего большого офиса, а записанных в малом офисе на Коллинз-авеню.

– Там что, была драка?

– Я не видел.

– Так ты не дрался?

О чем это она вздумала спрашивать?

– Нет, конечно!

– А кто дрался?

– Понятия не имею. Может, Эдди Веном?

– Что еще за Веном?

– Эдди Веном, ненормальный муж Мелани. Гитарист, который избил Северина…

– Кто это?

Я не мог понять, был ли у нее приступ тупости или она только притворялась.

– Бойфренд Мелани Мартин, – произнес я медленно, словно втолковывал непонятные слова ребенку, – Эдди Веном. Гитарист «Токсик-шок». Группы из…

– Что за безвкусное название, – прошипела Роттвейлер.

– Согласен. Безвкусное. Так вот это был Эдди. Он очень богат. Много пьет и принимает наркотики. Не так давно избил Северина за то, что тот снимал Мелани Мартин голой.

– Ах да, припоминаю. Он неглуп. Они остановили дело? Да, остановили… – продолжала Роттвейлер, – я знаю почему. Почему он избил его… Из-за Северина он потерял свои волосы. Волосы для рок-звезды – это все. Помнишь, что случилось с несчастным Джеймсом Тейлором? Его так все любили… да… я думаю, что любили…

Она никак не хотела остановиться, а я не мог ее прервать.

– Я не знаком с Мелани, но видел ее с Казановой. И слышал, что ее муж очень ревнив.

– Да и любой бы был ревнив на его месте, – заметила Ротти.

– К тому же такое впечатление, что Казанова уже заполучил ее…

– А она присутствовала при драке?

Газеты Майами писали, что Казанова вышел один и один садился в машину.

– Не знаю. Когда я уходил, они лежали друг на друге.

– Послушай, Чарли, – она понизила голос, – если он умрет, я хочу, чтобы ты проследил за Мелани.

– Я понятия не имею, собирается ли он умирать, – возразили.

– Все когда-нибудь умрут, – заключила Роттвейлер.

– Хорошо. Если умрет, обещаю этим заняться. Но вернемся к реальности. Моника довольна, Барт ведет себя вполне прилично…

– Отлично.

Она положила трубку, и я стал размышлять над тем, почему Ротти спрашивала, не принимал ли я участие в драке. В этот момент где-то раздался вопль, а за ним выстрелы. Я выскочил из трейлера и побежал туда, где собралась толпа. Барт стоял в пиджаке с оторванным рукавом. Рукав был в зубах у пятифутового аллигатора. Аллигатор лежал на спине, мертвый. Шокированные зрители принялись аплодировать, а Моника истерически смеяться.

Барт улыбался растерянной крокодильей улыбкой.

– Да, Ланс, – обратился он, наконец, к одному из ребят, – ты, вовремя, уложил его поспать.

ГОРЯЧИЕ ДНИ

Фотосессия оказалась даже удачнее, чем мы ожидали. Моника была счастлива. Вскоре ее превосходные снимки появятся во всех журналах. Барт тоже выглядел вполне довольным. Это была его самая значительная работа за последние несколько лет.

– Барт возвращается, – сообщил Мастерсон, когда я собирался уезжать, и, пожав мне руку, подарил на память мою фотографию, сделанную, когда я не подозревал, что меня снимают.

– Ты когда-нибудь выглядел таким красавчиком?

– Это благодаря стрижке, которую сделал Дэмиэн.

– Нет, это благодаря тому, что ты много общаешься с красивыми людьми. Вот и становишься потихоньку похожим на них.

Когда Барт принялся выражать свою признательность Монике, меня вдруг охватило волнение. Я был тронут до глубины души, впервые за долгое время став свидетелем более-менее человеческих отношений между людьми в мире модельного бизнеса.

Майами манил и ослеплял своим блеском. Я даже подумывал о том, чтобы впоследствии поселиться там и спокойно провести остаток жизни, но меня мучило ощущение некоей чужеродности всего, что меня окружало, – я ежеминутно помнил, что нахожусь не в Нью-Йорке. Конечно, через неделю острота такого восприятия притупляется. Был вечер четверга, впереди четыре выходных, и пока я катил по светящемуся огнями рекламы вечернему городу из Эверглейдз, подумывал: неплохо бы искупаться в океане и позвонить знакомым, чтобы сыграть в гольф. Ночь обещала быть безмятежно тихой, океан, казалось, уснул после захода солнца.

Я подошел на ресепшн узнать, есть ли для меня сообщения. Все оказалось как обычно: девять писем от Роттвейлер, три от Сьюзан, одно от Кары и одно от нового помощника Зули, которого называли Порше. Джамал тоже звонил, а также сообщение оставил детектив Мендез из полиции Майами. Вначале я решил, что послание от детектива шутка Барта, но когда позвонил по указанному номеру, мне ответил настоящий Мендез.

Детектив оказался на редкость вежлив. Суть дела заключалась в рутинной проверке всех, кто был знаком с Казановой и общался с ним в тот вечер. Однако детектив был наделен властью, которой мне нечего было противопоставить.

– Послушайте, я не был с мистером Казановой. Только видел его там. Я был с ним в одной комнате, но… минуту, послушайте, я с ним даже не разговаривал.

– Именно так, сэр. Меня интересуют все, кто находился там и мог что-то видеть. Не откажитесь встретиться со мной и рассказать все, что припомните.

– Конечно, непременно. Жду вас у входа в кафе. Одет я буду в майку с эмблемой Йеля.

– Я знаю, как вы выглядите, сэр.

Откуда он мог знать, как я выгляжу? Да и в разговоре с Роттвейлер было что-то странное, настораживающее. Может, у меня развивалась паранойя, но я начал нервничать, и тревога нарастала с каждой минутой. Я пришел к кафе раньше назначенного времени, чтобы выпить для бодрости перед знакомством с детективом. Заказал двойной кубинский коктейль «Свобода».

Мендез тоже поторопился и застал меня за бокалом. Он был хорош собой, настоящий латиноамериканец – темноволосый, в белой рубашке и пиджаке цвета хаки, в солнцезащитных очках, закрывающих пол-лица. Выглядел как модель и даже более стильно, чем многие актеры в сериалах. Пройдя через зал, он сел за мой столик.

Несмотря на крутой облик, Мендез проявлял необычайную вежливость и еще раз двадцать извинился за беспокойство.

– Я прошу прощения, что потревожил вас, но вы же понимаете, дело чрезвычайно важное, поскольку Майами существует за счет туризма и моды… Все коммерческие интересы связаны с ними, и власти тут же принимают меры, чтобы уладить инциденты такого рода. Поэтому мы просто обязаны опросить всех, кто может хоть что-нибудь сообщить нам…

– Я на самом деле ничего не знаю…

– Но вдруг вы видели или знаете что-нибудь, что может оказаться нам полезным.

– Не знаю. Я ушел очень рано.

– Вам известно, что Данте Казанова подвергся нападению и получил травму?

– Да, я читал об этом в газете.

– А вы знакомы с мистером Казановой?

– Да. Видел его на вечеринке. Но не разговаривал с ним.

– Вы знакомы с ним и даже не разговаривали?

– Там было слишком много народу, и он был занят разговорами с другими людьми.

– Занят?

– Да. Он был не один. С девушкой. С Мелани Мартин.

– О да. Мы беседовали с мисс Мартин. Вы ее знаете?

– Нет, я знаю, кто она, но мы не знакомы.

– Можно спросить, чем вы занимаетесь… сэр?

– Работаю в «Мейджор моделз».

– Это связано с бизнесом мистера Казановы?

– Как сказать… В мире существует множество модельных агентств…

– Но его и ваше…

– Я не хозяин. Я ассистент.

– Ассистент?

– Да, ассистент Хелен Роттвейлер, владелицы агентства.

– Вы официально являетесь ассистентом президента?

– Нет, официально я президент.

Мендез вытащил блокнот из кармана и принялся записывать.

– Это всего лишь формальность. Я не управляю делами.

Наступило напряженное молчание.

– М-да… – протянул Мендез.

Я надеялся, что цвет моей кожи надежно скрывает от его взгляда то, как кровь прилила к моим щекам.

– Я хотел сказать, это только формально…

Мендез снял очки и протер их салфеткой.

– Вы должны извинить меня. Я мало знаю о модельном бизнесе.

– Не волнуйтесь, я тоже. – Я рассмеялся, но он даже не улыбнулся. – Ну что ж, я хотя и работаю в модельном агентстве, но с мистером Казановой близко не знаком.

– И ваше агентство, и агентство мистера Казановы…

– Самые крупные в Нью-Йорке.

– И конкуренты?

– Как в любом бизнесе.

– Но вы лично знакомы с мистером Казановой?

– Да. В мире моды все знакомы.

– Но вы сказали, что не знаете мисс Мартин.

– Простите. Я объясню. Все представители агентств знают друг друга, но в агентствах работают сотни моделей. Я могу не знать их… Я знаком только с наиболее важными персонами, но при этом понятия не имею о девушках, с которыми они могут быть связаны.

– Тяжелая работа. – Он впервые улыбнулся.

– Да. Со стороны она кажется развлечением, но на самом деле… Девушкам часто не везет. И к тому же они нередко ведут себя самым неожиданным образом…

Я удивлялся, как тщательно он записывал чушь, которую я нес. Но особенно меня это не беспокоило. Что ж, решил я, пусть пишет, если ему так угодно.

– Я не могу представить, что значит неожиданным…

– Весьма неожиданным. Поверьте.

– Так вы и мистер Казанова бизнес-партнеры?

– Да.

– Но при этом, встретив его на вечеринке, даже не заговорили с ним.

Я вдруг почувствовал, что у меня развивается комплекс вины, причины и истоки которой мне не известны.

– Да, но…

– Как близко вы знакомы с мистером Казановой?

– Много раз встречал его на различных мероприятиях. Некоторые девушки из нашего агентства работают с ним. А некоторые модели из его агентства сотрудничают с нами.

– И такое положение дел может стать… причиной конфликта?

– Девушки могут перейти из одного агентства в другое в любой момент, это специфика нашего бизнеса.

– У вас лично не было конфликтов с мистером Казановой?

– Нет! – воскликнул я. – Черт возьми!

– Вы видели мистера Казанову с кем-нибудь, кроме мисс Мартин?

– Нет. Я видел его на матче. И на вечеринке. И я не могу вспомнить, с кем он разговаривал – Мне не очень нравилось то, как Мендез смотрел на меня. – Поверьте, никаких трений между нами не было. Когда я видел его на вечеринке, было ясно, что его не интересует ничего, кроме…

– Кроме?

– Мелани…

– Мисс Мартин?

– Да.

– Которую вы совсем не знаете.

– Верно. – Я как-то не мог привыкнуть называть ее «мисс».

– Как долго вы пробыли на вечеринке?

– Час или полтора.

Мендез продолжал записывать. Но мне показалось, что писал он гораздо больше, чем я говорил.

– А как вы вообще попали туда? Вас пригласил мистер Джаннини?

– Нет, меня привел Джамал Томпсон, мой приятель– баскетболист.

Мендез понимающе кивнул.

– Вы играете в баскетбол?

– Играл в колледже.

– А что за колледж?

– Йель.

Он кивнул с удивленным видом, не переставая писать. Мне так и хотелось задать ему вопрос, что он думает об этом.

– Так это была нормальная вечеринка?

– Это была гламурная вечеринка. Люди из мира моды и всякие знаменитости.

– Вы с кем-нибудь разговаривали?

– С ребятами из команды. Еще меня представили Мадонне…

– Правда? – Детектив внезапно оживился. – Ну и как она?

– Как вам сказать… гораздо меньше ростом, чем я полагал…

Мендез рассмеялся.

– Еще я говорил с Миммо Понтекорво…

Он снова принялся писать.

– И кто это такой?

– Простите… я сразу не объяснил. Итальянский художник. Я поклонник его произведений.

– Да? – Он продолжал строчить в блокноте, а я даже представить не мог, зачем ему все это. – А еще?

– Еще… все. Я поехал назад в отель. Я должен был рано встать, чтобы сопровождать на съемки одну из наших моделей.

– Сопровождать?

– Да. Мы должны были поехать в Эверглейдз. Такая уж у меня работа.

Мы улыбнулись друг другу.

– Кто-нибудь видел, когда вы уходили с вечеринки?

– Хм… не думаю. Я ни с кем не прощался.

Мендез снова улыбнулся безмятежной добродушной улыбкой. Закрыл блокнот, и я внезапно почувствовал облегчение.

– Позвольте спросить еще об одном. У вас нет никаких соображений, кто мог напасть на мистера Казакову?

Я задумался, пытаясь припомнить всех врагов Казановы, которые мне известны. Возможно, это все-таки Эдди Веном… А быть может, и Роттвейлер… Или Юшка… но это также могла быть любая из девушек, соблазненных и брошенных Казановой, обратившаяся к кому-нибудь за помощью…

– Нет. Если честно, я не могу назвать никого конкретно. Понимаете ли, у него было столько любовниц… что любая из них…

– Да, я слышал.

– Но назвать кого-то… нет…

Он выглядел разочарованным, но не переставал улыбаться и любезно кивать мне.

– Может быть, Мелани Мартин укажет вам кого-то…

– Да, мы уже говорили с мисс Мартин.

Он встал со своего места и направился к выходу. Вдруг повернулся ко мне, почти как лейтенант Коломбо из сериала, когда его осеняло неожиданное предположение.

– Между прочим… я забыл спросить у вас… кое-что еще… то есть деликатный вопрос… как вы попали в этот бизнес?

Я опешил от его напора, в первую минуту не зная, что отвечать.

– Хороший вопрос. У меня был простой в работе, и я согласился заняться тем, за что мне обещали неплохо платить.

Мендез посмотрел на меня с искренним любопытством, а затем рассмеялся:

– Что ж, удачи в вашем нелегком деле. И еще можно спросить…

На сей раз я взял себя в руки и подготовился к любой неожиданности.

– Конечно.

– Вы когда-нибудь делали ставки на баскетбольных матчах?

Я посмотрел на него в недоумении:

– Вообще никогда не ставлю ни на что.

– Даже если наверняка знаете, кто победит?

– Даже тогда.

Он, наконец, ушел, и я спокойно допил коктейль. На дне осталось несколько кусочков льда, окрашенного в коричневый цвет.

Почему он задавал мне странные вопросы перед уходом? Что все это могло значить? И чем могло закончиться для меня?

КАК В ШОУ-БИЗНЕСЕ

Два раза в году в фэшн-бизнесе случалось настоящее помешательство, именуемое «неделей моды». На самом деле неделя обычно длилась не меньше месяца. Весной и осенью вся пресса, посвященная моде, разрывалась от переизбытка новостей, скандалов и восторгов, описывая происходящее в основных столицах индустрии – Нью– Йорке, Лондоне, Милане и Париже. Не было ни одного журнала, в котором бы не писали о новейших революционных тенденциях в коллекции кого-нибудь из дизайнеров. В эти периоды дух конкуренции достигал апогея, а все конфликты между творцами моды, заказчиками, покупателями, моделями и всеми, кто их обслуживал, обострялись и принимали самые болезненные формы. Так что за время этого ажиотажа успевали порядком утомиться даже самые амбициозные личности.

Недели моды изобиловали огромным количеством показов, в которых участвовали сотни дизайнеров, стремившихся затмить друг друга экстравагантными фантазиями, воплощенными в созданных ими нарядах и аксессуарах. Их «похождения» преподносились в прессе как захватывающие триллеры. Откровенное соперничество в такие моменты воспринималось как норма, и поэтому все тайные враждебные отношения в период коллективной истерии становились видны невооруженным глазом даже стороннему наблюдателю.

Нередко все это приводило к серьезным кризисам. Дизайнеры беззастенчиво пытались саботировать чужие показы и шоу, столкновения имели место даже на вечеринках и приемах. Разумеется, борьба шла и между зрителями. Буквально все, от редактора заштатного издания до самых именитых персон в мире моды, желали сидеть в первом ряду, и, уж конечно, ни в коем случае не дальше третьего, поскольку только этот сектор зала обычно попадал в объективы телекамер и фотоаппаратов.

Для моделей недели моды были самой горячей порой для заключения перспективных контрактов, и они стремились преподнести себя с лучшей стороны, часто не соглашаясь на второстепенные роли, навязанные им в соответствии с замыслами дизайнеров, что тоже не способствовало спокойной обстановке во время подготовки к показам. Дизайнеры, в свою очередь, жаждали заполучить самых лучших моделей для представления своих коллекций, которые так или иначе должны были войти в ежегодно пополняемую историю моды. Таким образом, многим девушкам приходилось участвовать за день в пяти и более показах, и, конечно же, случались накладки, опоздания и прочие неурядицы, выводившие из себя «божественных творцов».

Была и другая неприятная сторона – начинающие модели, еще не привыкшие к специфике модных шоу, стремились всячески доказать свою работоспособность и вынуждены были в прямом смысле слова не сходить с подиума сутками, а после еще и присутствовать на вечеринках и банкетах. Ради надежды на блестящую карьеру в будущем они готовы были пройти через это нечеловеческое испытание. Но многие из них, к сожалению» не могли в это время обойтись без значительных доз наркотиков.

У Роттвейлер за месяц до начала недели моды в Нью– Йорке всегда портилось настроение, поскольку приходилось составлять и продумывать расписание работы девушек на показах для сотен заказчиков, координировать непростые взаимоотношения между дизайнерами, каждый из которых не желал ни на йоту уступить своим конкурентам.

Но для пессимизма, в который впадала Мисс, имелась и еще одна, более глубинная и значительная причина. Ее приводили в ужас постепенно снижающиеся требования к профессиональным стандартам, поскольку деградацию в мире моды она воспринимала как своего рода показатель деградации всей нашей цивилизации.

В силу того, что я был самым близким помощником и в некотором роде самым надежным протеже, я становился постоянным свидетелем ее приступов раздражения. А надо признать, недовольство Мисс Роттвейлер сильно напоминало мне назревающее потихоньку извержение Этны.

– В мое время… – начинала она, – никаких сверхнезаменимых моделей не было. Ни одна девушка не могла позволить себе таких капризов. Все они на коленях умоляли дизайнеров взять их на показы и еще благодарили потом. А эти совсем распустились, мнят о себе черт знает что…

В мое время девушки знали, как ходить по подиуму. Как надо ноги ставить правильно! И научиться этому несложно, если есть желание! А эти даже выйти на каблуках как следует не могут. Это их работа! Они должны уметь ходить как дышать! А они как идут? Словно у них на ногах кроссовки! Бездарность!

Раньше девушки умели держать осанку. А теперь ходят как клюшки полусогнутые. Не идут, а крадутся! Половина из них вообще двигаются как калеки, а другая половина идут как замороженные.

Я не мог без содрогания наблюдать за мимикой Роттвейлер, когда она следила за шествующими по подиуму моделями. Для физиогномиста настоящая находка – настолько бурно отражались у нее на лице эмоции. Дойдя до крайней степени раздражения, она сама начинала показывать девушкам, как надо ходить. С неподражаемой комической грацией Ротти пересекала зализ конца в конец. Но смотреть на это без смеха было невозможно, поэтому я старался не глядеть вовсе.

– Простота и плавность походки – вот что придает вам сексуальность, когда вы демонстрируете одежду. Зрители должны чувствовать ваши флюиды, а не пялиться на вас, как на шлюх на панели!

В мое время девушки выходили на публику со счастливой улыбкой на лице. И надо к этому стремиться. А то идете как зомби с пустыми глазами!

В мое время девушки умели правильно повернуться. А сейчас они неуклюжие, как куклы. Поворачиваются резко или вообще не там, где нужно! Посмотрите на фотографов, они же профессионалы! А им приходится бегать за моделями и самим сгибаться в три погибели, чтобы их снять!

В мое время девушки ходили нормальным шагом. А сейчас шагают как нацисты на параде! Или еще того хуже – семенят, будто гусыни!

Иллюстрируя свои замечания, Роттвейлер шла мелкими шажками, переваливаясь с боку на бок, так что все, кто на нее смотрел, едва не прыскали от смеха. Но в целом она была абсолютно справедлива. Впервые оказавшись рядом с подиумом, я пережил настоящий шок. Большинство моделей выглядели не то чтобы сексуально непривлекательными – это были тощие, едва-едва сформировавшиеся девчонки с плохой осанкой, и они действительно либо шли нацистским шагом, либо мельтешили с явной неуверенностью в себе. А если добавить к этому еще и сильно испорченные и собранные в немыслимые прически волосы и слишком густой макияж, поневоле на ум приходили мысли об измученных отсутствием технического прогресса и отличающихся варварским вкусом женщинах из первобытнообщинных племен.

Требованиям настоящего гламура соответствовали очень немногие из них. Поэтому все ведущие дизайнеры стремились задействовать в своих показах таких моделей, как Кара, Сьюзан или Зули – блистательных, грациозных, сексуально привлекательных и не лишенных индивидуальности. Они знали, как надо двигаться, чтобы представить наряды наиболее эффектно, и как выглядеть счастливыми. При их появлении слышались взрывы аплодисментов, и осветители тут же включали прожекторы на полную мощность. Но модные журналы представляли супермоделей в не слишком привлекательном свете, сообщая, что они «слишком капризны, да еще и требуют слишком высоких гонораров за работу».

Постепенно появлялось новое поколение моделей. Некоторые называли их грандж-моделями, но этот ярлык не являлся их исчерпывающей характеристикой. Возможно, к ним стоило отнести и Киттен с ее несколько нестандартной внешностью. Но она тоже была супер– моделью, только невысокого роста. А новенькие девушки все же отличались от нее. Нельзя сказать, что все они были некрасивы, или слишком костлявы, или непропорциональны, скорее их отличительной особенностью было скверное отношение к жизни.

Блеск и роскошь постепенно замещались мрачностью. Лица моделей были слишком бледны и невыразительны, девушки нередко сутулились при ходьбе и двигались неуклюже, их внешность и фигура отличались угловатостью. Они не излучали ни красоты, ни жизнерадостности. В отличие от своих предшественниц в них, как правильно отмечала Роттвейлер, было нечто от зомби, какая-то злобная аутичность.

И дело даже не в моделях, а в общих тенденциях моды, сказывающихся и на кастинге. Прически и макияж тоже не претерпевали изменения в лучшую сторону, в них все больше стало появляться элементов фрик-шоу. Сами показы часто были ориентированы на то, чтобы шокировать публику, а не на то, чтобы представить модные вещи, которые захочется носить. Но хуже всего, что эти шоу сплачивали вокруг себя все большие группы людей, незаметно приобретая статус культовых и культурных явлений. Чем более дикими были грим, атрибуты и одеяния, чем безобразнее выглядели модели, тем больший эффект производили они на зрителей и тем больше им стремились подражать, называя подобные выходки «искусством». Когда я смотрел на девушек, лица которых были покрыты косметикой таких тонов, что придавали им сходство с полуразложившимися трупами, я задавался вопросом: что же происходит с современными модой и искусством?

По мере того как нью-йоркская неделя моды продвигалась к финалу, Роттвейлер становилась все более раздражительной. Заказы поступали круглосуточно, да еще в них постоянно вносились коррективы – там изменилось время показа, здесь возникли накладки в расписании, где-то произошел конфликт между девушками, кто– то не хотел ехать в Милан, или Париж, или Лондон, кого– то не устраивала плата за работу. Роттвейлер висела на телефоне почти круглосуточно. Временами мне казалось, что она находится в кризисном состоянии и даже утратила свое неотъемлемое чувство юмора, но Роман уверял, что этот приступ дурного настроения носит сезонный характер. Когда закончилось шоу Калвина Клай– на в пятницу после обеда, мы сели в старый «крайслер» и ее, наконец, прорвало.

– Черт побери, Чарли! Что же это за бардак?!

Я понимающе кивнул, ожидая продолжения. Но она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

– Не могу поверить, что мы вынуждены ехать в Милан.

Я притворился, будто эта новость нисколько меня не удивила, но, откровенно говоря, не на шутку разволновался. Мне довелось повидать Рим и Флоренцию, но в мировой столице моды Милане я еще не был. Почему бы теперь не использовать этот шанс?

– Я должна присмотреть за моими детками, – добавила Роттвейлер, – и хочу поехать. Вот почему у меня нет своих детей. Черт побери! У меня слишком много проблем. Эта вечная головная боль… Заботишься о них, боишься, что их жизнь будет сломана. Я вынуждена оберегать их.

Она, казалось, забыла о моем присутствии.

– Оберегать кого?

– Этих несмышленых девчонок. Все они как дети. Я уже не знаю, когда стала к ним так относиться… Раньше моделями становились зрелые женщины, а сейчас школьницы. Эти итальянцы сожрут их живьем. Вот увидишь. Даже косточек не оставят. Это все равно что стая голодных волков. Они ведь все бредят Лолитой. – Роттвейлер покраснела до корней волос. – Тебе нравятся маленькие девочки, Чарли?

Я рассмеялся.

– Это не шутка.

– Нет, конечно.

– Это потому, что ты нормальный парень с горячей кровью, а мир моды на сегодняшний день – сборище извращенцев! У нас есть множество красивых женщин… да-да, женщин… но кому они нужны? Кто их заказывает? Всем подавай подростков! Угловатых, недалеких и наивных… Удивляюсь, как они не додумались отбирать только девственниц!

Роттвейлер смотрела на вещи реалистично, но временами склонна была драматизировать ситуацию. Нередко описывала вещи такими, как ей хотелось видеть. И порой преувеличивала опасность или угрозу исключительно ради удовольствия представить все в более драматичном свете.

В аэропорту она указала мне на женщину лет сорока с дочерью-подростком. Обе одеты в стиле поклонниц панк-рока.

– Смотри! – прошептала Ротти. – Вот в чем проблема. Вот о чем я тебе говорила. Посмотри на эту дамочку.

Женщина заметила, что Роттвейлер наблюдает за ней, но не смутилась. Я взял Мисс под руку и попытался увести ее от этой пары.

– Старая овца одета как ягненок. Женщины теперь боятся быть самими собой, боятся выглядеть на свой возраст. Боятся быть женщинами. Они полагают, что надо выглядеть как сопливые цыпочки! А я не хочу видеть на сорокалетней женщине тряпки, которые носят подростки! Я злюсь, потому что мы должны ехать в Милан!

Пока мы летели над Атлантикой, я снова переживал дискомфорт «конкорда». И уж если даже Роттвейлер не могла заснуть в самолете, то я и вовсе не мог этого сделать. Так что нам пришлось поддерживать беседу почти десять часов. Но на самом деле разговор не клеился, и Ротти просто принялась разъяснять мне специфику некоторых сторон фэшн-шоу, перемежая свою лекцию ядовитыми насмешками в адрес того или иного дизайнера или агентства-конкурента.

Довольно подробно она описывала мне, как готовится действо. Как дизайнеры выколачивают для своих показов наилучшее время и наилучшие места и задерживают шоу порой на несколько часов, чтобы не дать возможности журналистам и фотографам уделить внимание своим конкурентам. Как добиваются для своих показов лучших моделей и как преследуют тех девушек, которые вдруг осмеливаются отказаться от работы. Как агентства дважды продают одну и ту же модель, что вызывает скандал между соперничающими создателями коллекций. И наконец, Роттвейлер снова подошла к проблеме моделей– тинейджеров, которую считала глобальной для всей европейской цивилизации.

Что касается ее собственных предпочтений, она брала на работу только девушек с восемнадцати лет и только тем, кому исполнилось двадцать один год, позволяла путешествовать без сопровождающего. Но конечно, бывали исключения, иначе агентство Роттвейлер не смогло бы существовать, находясь в постоянном конфликте с меняющимися требованиями рынка. Мисс объясняла необходимость принимать к себе молоденьких моделей тем, что если они не попадут к ней, то попадут в лапы какого-нибудь педофила. Например, семнадцати– и шестнадцатилетние девушки вполне могли стать жертвами распущенности Казановы.

– Мы больше чем просто покровители, – вещала она, откупоривая миниатюрную бутылку «Абсолюта» и смешивая водку с тоником, – мы родители. Да, приемные родители. А ты знаешь, что это значит? In loco parentis… это по-латыни родители для тех, у кого не все в порядке с головой. Мы должны оберегать этих девушек точно так же, как если бы они были нашими дочерьми. Милан сильно изменился. Теперь это гиблое место, не то что раньше.

В те времена там было полно мужчин, которые хотели, чтобы их окружали красивые девушки. Они присылали им розы. Покупали шампанское, приглашали пообедать в лучших ресторанах или провести уик-энд на озере Комо или на Капри. Они были повесы, но цивилизованные, воспитанные. И девушки не должны были спать с ними. Им просто нравились такие знаки внимания. Они могли становиться любовницами, но только если им действительно нравился ухажер. А мужчины, если бы захотели, могли заплатить самым дорогим проституткам. Но им не нужен был секс, им нужна была красота. Они содержали девушек как принцесс.

Я кивнул когда она потрясла меня за руку.

– Ну а сегодня все эти молодые хлыщи и придурковатые наркоманы… Мусор. Думают, что они рок– звезды, а на самом деле – отбросы общества. Криминальные подонки в дорогих дизайнерских шмотках. – Роттвейлер посмотрела на меня, подозрительно прищурившись. – Расскажи о своей матери, – вдруг велела она.

– Что вы хотите узнать? Ее рост? Об этом меня все спрашивают. Пять футов десять дюймов.

– Меня не интересует ее рост. Ты с ней общаешься?

– Каждое воскресенье.

Я сказал правду. Я звонил матери каждое воскресенье, когда она возвращалась из церкви.

– Обычно она рассказывает мне о своем саде или о том, что купила на рынке.

– Она, должно быть, гордится тобой, – заметила Мисс.

– И еще она говорит о сестре, которая все еще живет с ней.

– А сколько сестре лет?

– Семнадцать.

– Она хорошенькая?

– Похожа на меня.

Роттвейлер не смогла скрыть разочарования.

– Высокая?

– Пять футов десять дюймов.

Она вздохнула.

– Послушай меня, в Милане ты должен заботиться о наших девушках так, как заботился бы о своей сестре.

Я рассмеялся и глотнул пива.

– Моя сестра в защите не нуждается. Она прекрасно играет в гольф. Кому угодно отвесит пинка!

Роттвейлер посмотрела на меня с недоумением, будто я сказал что-то по-китайски.

– Она очень крепкая девушка, – пояснил я.

– Да, этим спорт и хорош, – задумчиво произнесла Ротти, – помогает научиться самозащите, дисциплине, развивает уверенность и чувство собственного достоинства.

Она посмотрела на меня как-то странно. Я бы даже сказал, в ее взгляде было что-то пугающее. Она сжала мою руку:

– Ты любишь свою мать, Чарли?

Мне сделалось не по себе от этого вопроса.

– Конечно, люблю!

Но она продолжала смотреть на меня по-прежнему пристально, напряженно… И вдруг произнесла:

– Чарли, может, тебе стоить заняться программой физической подготовки для наших девушек?

Тут я не выдержал и расхохотался, облившись пивом.

В Милане мы остановились во «Временах года», и я невольно подумал, как хорошо было бы пожить здесь подольше. Девушки, за исключением суперзвезд были расселены в отелях средней руки, по две в номере. Таким образом, удалось сэкономить крупную сумму денег и к тому же успешно контролировать их поведение вплоть до запрета на прием наркотиков и алкоголя. Кроме того, парное проживание позволяло нам постоянно отслеживать их поездки и отсутствие-присутствие в номере по ночам. У нас было значительно меньше проблем с заказчиками, поскольку не приходилось разыскивать моделей, не явившихся на репетиции.

В Милане к модельному бизнесу относились серьезно, гораздо серьезнее, чем в Нью-Йорке. Там мода была почетным занятием. Дизайнеры, не жалея, тратили миллионы на демонстрацию своих коллекций и вечеринки, и даже неизвестные начинающие модели могли заработать там за несколько часов десять тысяч долларов. А уж если им удавалось попасть в хорошее шоу, перед ними открывались грандиозные карьерные перспективы. Прежде всего, они получали доступ в итальянский «Вог», и, как результат, им предлагали новые выгодные контракты.

Когда я распаковал свои вещи в отеле, сразу позвонил Роттвейлер узнать, что мне делать.

Телефон звонил долго, но наконец, она сняла трубку. Голос у нее был необычный, словно ей не хватало воздуха и она задыхалась.

– С вами все в порядке? – уточнил я.

– Да, я в порядке. Просматриваю сообщения. Что ты хочешь?

– Хотел спросить, что мне делать.

– Ничего. Пообедай. Прогуляйся. Купи костюм.

Тебе пригодится вечерний костюм.

Я отправился на прогулку. На улицах было много очень привлекательных мужчин и весьма красивых, хорошо сложенных девушек. Я пытался представить, что они мои сестры. Но это было нелегко.

Как правило, путешествуя с Роттвейлер, я должен был находиться при ней день и ночь, разбирая письма, отвечая на звонки, распаковывая багаж, повторяя ей о том, что она должна напомнить мне что-то сделать. Но на этот раз мне была предоставлена полная свобода. Роттвейлер обедала с Джорджио Армани или Джанфранко Ферре, пила с Валентино или Франка Соццани, редактором итальянского «Вог». А я мог гонять на «мерседесе» или развлекаться с девушками до рассвета.

Рано утром она позвонила, чтобы проинструктировать меня относительно дальнейшей работы.

– Ты их ровесник, Чарли…

Я рассмеялся.

– Знаешь, о чем я. Ты почти того же возраста, что и они. – Ее явно раздражала моя веселость. – Не настолько стар, чтобы сгодиться им в отцы, но уже взрослый, хотя они об этом не знают. Вот почему ты можешь следить за ними, не вызывая подозрений, и всюду сопровождать их. Но старайся привезти их в отель в нужное время, чтобы они не успели наглотаться этого чертова порошка и прочей дряни. Будь мужчиной!

– Сделаю все, что в моих силах.

Я говорил правду, но давился от смеха. Идея контроля казалась мне диковатой затеей, особенно если учесть, что все девушки куда более опытные, развращенные и избалованные, чем легендарная Лолита.

– И не надевай галстук! Я знаю, ты считаешь, это глупый совет, но все же постарайся выглядеть покруче!

Она повесила трубку не попрощавшись.

Думаю, я выглядел достаточно круто, когда появился на нашем этаже в отеле, не соответствующем разряду, который ему присвоен. Однако девушки были довольны своими номерами и еще больше радовались тому, что попали в Милан, город который сулил им новые контракты, фотосессии в журналах, обеды, приемы, вечеринки и, возможно, удачное замужество. Отель сразу при их появлении стал напоминать старинное учебное заведение для прекрасных пансионерок. Девушки оставляли открытыми двери своих номеров, включали музыку, бегали по коридору в нарядах, которые примеряли в огромном количестве, курили, упивались шампанским и без конца трепались по телефону.

Рядом уже тусовались пиар-мальчики, на лестницах появились жиголо, торгующие кокаином. Именно их опасалась Роттвейлер. Длинноволосые, в солнцезащитных очках, кожаных костюмах, с именами наподобие Белло или Далдио, Гатто или Манлио, они были моего возраста или чуть постарше. Но в них было что-то женственное, изнеженное и кокетливое. И, конечно же, все эти подобия мужчин страдали нарциссизмом и крайней амбициозностью. Им хотелось развлекаться, приятно проводить время, жить в роскоши, и они готовы были сделать все, лишь бы получить желаемое. Кроме того, они обладали завидным умением использовать даже тех девушек, которые сами привыкли манипулировать мужчинами.

Как это происходило? Большинство девушек страстно желали, чтобы ими восхищались, и они закономерно полагали, что и эти молодые люди тоже окажутся в числе поклонников. Но… молодые люди умело вытягивали из них деньги. Нередко этим парням платили владельцы клубов и ресторанов за то, чтобы они привели туда моделей, что, естественно, добавляло заведению популярности.

Роттвейлер была слишком оптимистично настроена по части моих отношений с девушками и слишком верила в наше взаимопонимание, а девушки на самом деле считали меня забавным чудаком. Из раза в раз они повторяли мне: «Чарли, ты такой смешной», «Чарли, ты очень забавный». Многие знали, что большую часть времени я провожу с Карой, Сьюзан, Зули и Киттен, и им просто льстило, что человек, столь приближенный к супермоделям, уделяет внимание и им тоже.

В два часа ночи я сидел в машине, битком набитой юными девицами. Одна из них, англичанка по имени Дженни, пристроилась у меня на коленях, но вместо удовольствия я чувствовал физическую тяжесть и усталость. Остальные пили шампанское, по кругу передавая бутылку и распевая попсовые песенки. За нашим «мерседесом», вверенным мне Роттвейлер, ехали парни на «веспе» и «фиате». Мы направлялись в клуб «Эго», заведение, соответствующее духу Милана!

Большинство моих спутниц были под кайфом от кокаина, экстази или других наркотиков, остальные просто в доску пьяны, и я бы не смог управлять ими, даже приложив к этому все усилия. Честно говоря, я и не хотел даже пытаться это сделать – ведь я имел дело с тинейджерами, неспособными воспринимать адекватно советы людей, старших по возрасту. Единственное, о чем я еще мог позаботиться, – об их физической безопасности, не допустить их смерти от передозировки, заражения венерическими болезнями или возвращения домой беременными.

Мы ворвались в клуб, как оголтелая шайка уличных хулиганов. Молодые люди, нас сопровождающие, ринулись следом, поскольку если бы они не появились вместе с девушками, то не смогли бы претендовать на свою мзду от клуба за то, что привели туда моделей. Пришлось работникам специально переставлять диваны, чтобы соорудить для нас импровизированную комнату. Все были крайне взволнованы. Тут же принесли несколько бутылок шампанского – под музыку, смех и восторженные возгласы, затем включили диско, но не мелодичную и знакомую всем продукцию восьмидесятых, а более агрессивную и тяжелую, напоминающую сверхбыстрые электронные композиции. Но девушкам, похоже, это пришлось по вкусу. Они кинулись танцевать стриптиз на столах и банкетках.

В глубине души я понимал причины такого экстравагантного поведения – они просто стремились продемонстрировать свою крутизну перед публикой. Войдя в туалет, я увидел там нескольких девушек из агентства Казановы с группой плейбоев и сутенеров из окружения Данте.

Это была обычная ситуация для пташек из его стаи. Пятнадцати– и шестнадцатилетние девушки становились любовницами на одну ночь крупных предпринимателей, журналистов и продюсеров. Со стороны было интересно наблюдать за их повадками, в которых сочетались детская наивность и кокетство искушенных женщин. Совсем юная девушка сидела на коленях у оскароносного голливудского актера, которому годилась во внучки. Но в целом приезд молоденьких глупышек из числа протеже Казановы создал лишние проблемы, поскольку привлек ко всем нам пристальное внимание окружающих. Некоторое время я чувствовал себя не в своей тарелке, и это было не просто смущение или неловкость. Скорее, меня тяготила необходимость соответствовать требованиям Роттвейлер и выступать в роли надзирателя за подростками, которые одержимы вполне понятным желанием – урвать что-нибудь у взрослых, испытывавших к ним нездоровый интерес. Так проявлялись истинные законы рынка, и, возможно, девушки тоже получали взамен немало – помимо материального вознаграждения, они приобретали жизненный опыт. Но я не находил происходящее ни приятным, ни веселым.

Быть может, со мной что-то не так, я придерживался слишком уж устаревших норм и правил… Но меня совсем не тянуло к этим нимфеткам. Встречая их на улицах и в магазинах в слишком откровенных нарядах, я не мог назвать их привлекательными. Точно так же и в клубе – какими бы ловкими красотки ни были и как бы ни имитировали сексуальное возбуждение, они оставались для меня больше детьми, чем женщинами. Отец после развода женился на девушке, которая была на двадцать лет моложе моей матери и всего лишь на пять лет старше меня. Я еще тогда подумал, что такой выбор не для меня. Кому-то такая разница кажется нормальной и даже интригующей, для меня же неудобна, неприятна и недопустима.

Я сидел и наблюдал за происходящим, почти отрешившись от реальности. Если бы это не было смешно, я предпочел бы притвориться спящим. Но когда я попытался закрыть глаза, чей-то язык лизнул мое ухо – один, потом другой, третий раз… Это красотка Дженни, безудержно хохоча, задалась целью вывести меня из оцепенения.

– Как твои дела? Не хочешь развлечься?

Я не мог понять, действительно ли она сильно пьяна или притворяется.

– Пока нет. Может, и тебе лучше передохнуть?

– А что, я уже могу доиться спиртным?

Я автоматически посмотрел на ее грудь:

– Что?

– Я такая пьяная?

– Это молодежный сленг – «доиться спиртным»?

– Что-то вроде того. Твое поколение до такого не додумалось.

Она опять рассмеялась.

– Мое поколение? Как ты думаешь, сколько мне лет?

– А сколько тебе лет?

– Мне двадцать пять. А тебе?

– Мне? – Она словно пыталась вспомнить свой возраст. – Мне восемнадцать. И это клево.

– Да, неплохо.

– Это играет Элис Купер[39]… а мне восемнадцать, и мне это нравится…

– Элис Купер?

– Ты слышал об Элисе Купере?

– Я потрясен, что и ты о нем слышала.

– А ты нечто вроде нашего патрона или воспитателя, да?

Теперь пришла моя очередь смеяться. Но Дженни уже удрала от меня в гущу танцующих. «Слава Богу!» – подумал я с облегчением. Милая хорошенькая девочка. Она танцевала теперь с двумя своими подружками, время от времени становясь в пару с каким-нибудь парнем в коже с длинными волосами, а потом бросала его, чтобы упорхнуть дальше.

Но я слишком рано радовался. Натанцевавшись вдоволь, Дженни решила вернуться ко мне, чтобы подлить в свой бокал еще шампанского.

– Ты совсем не танцуешь?

– Очень редко и только если мне нравится музыка.

Она снова отошла от меня, и к ней тут же приклеился один из гостей с вечеринок Казановы. Я узнал его, когда он обхватил ее за талию и, наклонившись, что-то зашептал на ухо.

– Нет, спасибо! – громко воскликнула девушка. – Мне и так хватает проблем на задницу!

Мужчина разочарованно отвернулся и направился к столу Казановы, который в это время разговаривал с Киттен и Зули, сидящими по обе стороны от него и распивающими очередную бутылку «Дом Периньон». Зули была одета в костюм ярко-красного цвета, а Киттен в черное платье. Но ни одна из них не заметила, что я за ними наблюдаю.

Подумав немного, я все же решил подойти к ним и поздороваться.

– Чарли! – Киттен вскочила с дивана и повисла у меня на шее. – Что ты здесь делаешь? Расслабляешься?

– Нет, я тут блюду стайку герлскаутов.

Казанова засмеялся, услышав мой ответ, и посмотрел на меня с любопытством, но весьма дружелюбно.

Я кивнул ему.

– А вы что тут делаете?

– Мы только что приехали с Зули. У нас завтра показ Версаче.

– А сегодня у них показ у меня, – добавил Казанова.

– Ишь чего захотел, – возразила Зули, прижавшись к нему с поистине кошачьей грацией.

– О, ты меня возбуждаешь! – отозвался Казанова. – Если я не проведу с вами ночь, то не знаю, что со мной будет завтра.

Киттен посмотрела на него со всей своей детской самоуверенностью:

– Что это ты задумал?

Казанова достал порошок из кармана и вдохнул по несколько раз в каждую ноздрю.

– Думаю, пора подзарядиться, – заметил он и, посмотрев на меня, добавил: – Хочешь?

– Нет, спасибо. Предпочитаю полагаться на объективность своего обоняния.

– А я нет! – воскликнула Киттен и, взяв щепотку, принялась набивать нос кокаином.

Казанова захохотал и пересыпал порошок из одной коробки в другую, поменьше. В это мгновение кто-то взял меня за руку. Я оглянулся и опять увидел Дженни.

– Слушай, Чарли, не хочешь потанцевать? Тебе не нравится эта музыка?

– Ух, ты! Чарли, это что, новое открытие?

Казанова вскочил с дивана и встал между нами, схватив одной рукой Дженни за плечо, а другой – меня за руку. Дженни оттолкнула его, но он опять в нее вцепился.

– Данте Казанова, – представился он.

– Очень рада, – отозвалась девушка и снова оттолкнула его. – Мне надо идти, – резко сообщила она.

Казанова широко улыбнулся:

– Ну а перед тем как ты уйдешь… как насчет хорошего траха в эту ночь?

Я ожидал, что Дженни тут же отвесит ему оплеуху, но она, прищурившись, выпалила: – Хорошего траха тебе в эту ночь! Киттен и Зули разразились веселым смехом. Но Казанова нахмурился. Было видно, что он недоволен, но все же приличия ради заставил себя улыбнуться. Дженни тоже улыбнулась и пошла прочь. Я догнал ее, и мы стали танцевать. Но я уже так устал к тому времени, что двигался автоматически, как в полусне.

ПУДРА В ПАРИЖЕ

К тому времени, когда мы прибыли в Париж, я уже привык и к новому поясному времени и к своим обязанностям, в которые входила необходимость разрешать множество нелепых проблем, успокаивать истерические выпады девушек, ограждать их от всех сортов маньяков, торговцев наркотиками, сводников и сутенеров, а также от чрезмерного злоупотребления ночными развлечениями, пагубно сказывающимися на их дневной работоспособности. Во многих отношениях я бы гораздо лучше чувствовал себя, если бы смог потратить большую часть времени не на эти бдения, а на тренажерный зал и здоровый сон, но Роттвейлер требовала выполнения ее поручений очень жестко и не соглашалась уступить даже толику из моего рабочего времени. «Не своди с них глаз, Чарли, в этом городе все становятся немного помешанными!»

Вообще-то она говорила правду. Даже те из супер– моделей, что отличались наиболее трезвым умом и прагматическими устремлениями, впадали в коллективную эйфорию. Сьюзан умудрилась пропустить двенадцать часов, положенных ей для работы. Оказывается, она все это время ходила по магазинам. Киттен регулярно опаздывала на все мероприятия, и заказчики жаловались, что «она ходит как сонная муха». Но иного и быть не могло, вот она не спала все ночи напролет, порхая по вечеринкам. Зули время от времени устраивала мне беспочвенные истерики. То ей хотелось «кадиллак» вместо «мерседеса», то она требовала другой номер в отеле, то другую косметику. А как только ее Принц прибыл в Париж, разыскать Зули в нужное время стало просто невозможно. Только Кара по-прежнему придерживалась железной дисциплины, но однажды и она позвонила мне в полночь и сообщила, что не будет принимать участие в шоу Миллинера.

– Но ты должна! – возразил я.

– Я не пойду.

– Почему?

– Потому что эта коллекция не в моем стиле.

Кара повесила трубку, не считая нужным вдаваться в объяснения.

Мне пришлось немедленно оповестить о неприятности ее величество Мисс Роттвейлер, и она тут же велела явиться к ней в номер в «Хилтоне» вместе с завтраком на подносе.

– У нее контракт. В чем проблема?

– Не знаю. Она сказала, что коллекция не в ее стиле.

– Миллинер готов сделать ее миллионершей!

Она начала длинную речь о черной неблагодарности супермоделей, о том, что Жан Ив Миллинер не только величайший из современных дизайнеров, но и необычайно щедрый по отношению к моделям и готов заплатить Каре миллион за то, чтобы она представляла его коллекцию джинсов, белья и духов. Не забыла упомянуть, что Каре не стоит забывать, что это она, Роттвейлер, сделала ее звездой.

– Все ею восторгаются как вежливой и воспитанной девушкой! Ах, милая Кара!

Роттвейлер мерила шагами номер. Она останавливалась в этом отеле уже в течение многих лет. Наверное, пышный персидский ковер на полу хранил отпечатки ее ступней, оставленные в былые приезды.

– Ты знаешь, она курит. Скрывает это от публики. Курит тайно. Это она прикидывается пай-девочкой, примерной и безупречной… – Ее гнев достиг апогея. – И не сомневаюсь, что она носит мех дома! Уверяет, будто вегетарианка, а сама заказывает обеды в «Макдоналдсе»!

Роттвейлер внезапно умолкла и остановилась посреди комнаты, красная как рак.

Меня порой пугал резко вспыхивающий румянец на ее щеках, поскольку он свидетельствовал о сильном нарушении давления в периоды вспышек ее негативных эмоций, но страшнее всего то, что лицо ее сохраняло при этом бесстрастное, даже холодное и презрительное выражение.

– Открой окно! – приказала она мне, ткнув пальцем в сторону занавесок.

Я, как всегда, немедленно кинулся выполнять распоряжение и, распахнув окно, отошел, уступая ей место на свежем воздухе. Роттвейлер постояла, тяжело дыша, и наконец, постепенно стала приходить в себя, становясь из пунцовой, сначала, розовой, а затем нормальной.

Подойдя к столику эпохи Людовика XVI, она выдвинула кресло и, опустившись в него, закурила сигарету.

– Знаешь, Чарли… – она обращалась ко мне по имени чаще всего в те минуты, когда ей хотелось пофилософствовать, – я ее понимаю. Она все время работала на Жана Ива. Сделала карьеру благодаря ему. Теперь она решила взбунтоваться против отца. Хочет чего-то нового.

– Что вы имеете в виду? – Я немало удивился ее выводам.

– Видишь ли, работа на показах вгоняет девушек в депрессию, когда они чувствуют, что начинают стареть. Я знаю, это трудно понять, потому что им платят большие деньги. Но возможно, они не хотят выходить на подиум вместе с теми… с зомби… в них есть оскорбительная механистичность…

– Может, ее не устраивает музыкальное сопровождение…

– Не знаю, – покачала она головой, – не знаю. Что ты сказал им?

– Ничего. Я с ними не связывался. Они сказали, что Кара до сих пор не позвонила уточнить насчет своего выхода…

– О'кей, – откликнулась Роттвейлер, я протянул зажигалку ко второй ее сигарете. – Пошли Каре большой букет белых лилий и открытку «Я обожаю тебя» с подписью «Жан Ив». Пошли Жану Иву букет орхидей и открытку «Я обожаю тебя. Кара». Позвони Миллинеру и скажи, что Кара больна, но надеется, завтра с ней все будет в порядке. Завтра позвони ему и скажи, что она чувствует себя лучше и надеется принять участие в шоу.

– Вы думаете, она все же приедет?

– Конечно, – процедила она сквозь зубы, – дай мне выпить.

Я кинулся готовить ей коктейль.

Как ни странно, тактика Роттвейлер себя оправдала. Все сработало. Кара, похоже, устроила историю с отказом от шоу лишь ради того, чтобы набить себе цену. Роттвейлер ненавидела посещать показы, но на шоу Миллинера явилась. Я сидел рядом с ней в первом ряду. Когда в финале Кара и дизайнер появились вместе на подиуме, я помог Ротти подняться, и она аплодировала им, улыбаясь. Но когда я посмотрел на нее, то услышал:

– Чертова сучка!

Она все еще пребывала в крайнем раздражении из– за выходки Кары.

«Мейджор» могло сделать какое-нибудь шоу по случаю. Ему вполне по силам организовать такое событие. Но агентство было настолько известным и влиятельным в мире моды и занимало настолько прочное положение, что могло позволить себе не вкладывать средства в подобные рекламные ходы. К тому же у Роттвейлер и без того уходило много времени и энергии на то, чтобы заставить девушек работать без сбоев и не нарушать условия контрактов.

Она делала все возможное для того, чтобы ни одно шоу с участием наших моделей не было сорвано, поскольку такая дисциплинированность гораздо больше способствовала хорошей репутации агентства, чем устроение собственных сценических демонстраций. Мисс Ротти умела убедить девушек работать, она мастерски улаживала конфликты между ними и дизайнерами. Но если нужно, не гнушалась и крепких выражений. Браниться и манипулировать самолюбием других она умела.

– Спрячь в задницу свое самодовольство, Зули. Ты что о себе возомнила?

Роттвейлер не прибегала к эвфемизмам, когда надо было поставить одну из ее любимиц на место. А уж произносила она ругательства так, что это внушало трепет.

– Все думают, ты растолстела, Сьюзан. Выйди и докажи им, что это не так.

– Ты супермодель, Киттен, а не хочешь показаться перед публикой. Ты знаешь, чем это может кончиться?

Киттен трясла головой.

– Тем, что о тебе забудут навсегда!

Она могла, когда нужно, запугать девушек до полусмерти. Для Ротти такая тактика была оправданной и не заслуживающей того, чтобы именоваться шантажом. Однако всю техническую сторону неполадок, возникающих в результате капризов моделей, решать приходилось мне.

Я должен был связываться с заказчиками и уверять их, что Зули сейчас работает больше, чем какая-либо другая чернокожая топ-модель, и поэтому очень сильно устала, что Сьюзан немного приболела, но быстро выздоровеет, если прислать ей подарок подороже, например какой-нибудь аксессуар или туфли из крокодиловой кожи.

– Эти туфли созданы специально для долгих прогулок, – пропела она однажды, уходя после шоу с парой очень дорогой обуви.

Однако с провозом через таможню возникла большая проблема. Роттвейлер предупредила ее о том, что могут быть неприятности, но девушка не стала слушать. Так и произошло – на контроле ее остановили. Но когда попытались забрать туфли, Сьюзан яростно крикнула:

– Если вы прикоснетесь хоть к одной вещи от Гарри Уинстона, я сама вызову полицию!

Кроме обуви, дизайнеры преподносили ей в подарок эксклюзивные платья, уповая на то, что их щедрость заставит красавицу и в следующий раз приехать на их показ.

Но говоря о самих шоу, я могу смело утверждать, что после просмотра нескольких из них вы, как посторонний зритель, перестаете замечать, чем один показ отличается от другого, и видите только безумную суету и суматоху – мелькание нарядов и смену освещения. А уж у того, кто стоит за кулисами, как я, и вовсе не остается иллюзий. Я не раз впоследствии сталкивался с проявлением зависти ко мне со стороны многих мужчин из-за того, что я имел возможность видеть в силу специфики своей работы многих моделей обнаженными, и абсолютно никто из парней не верил, когда я пытался объяснить, что не замечаю ни наготы, ни даже самих моделей. За все время дежурств я только один раз обратил внимание на татуировку на теле Карлы Бруни, да и то смотрел на нее не более минуты. Подготовка к показам и истерия, их сопровождающая, отбивала у меня всякий интерес к участницам шоу.

Меня настолько угнетала напряженная атмосфера этих мероприятий, что в памяти остались только напутствия дизайнеров моделям. Вот кто тайные властители действа. Это они дергали «марионеток» за веревочки, и часто они стояли в темноте в углу сцены, показывая моделям, что делать, куда идти, как повернуться и как встать. Они велели моделям: «Не улыбайся, будь серьезной», – или наоборот: «Улыбнись».

Иногда эту функцию выполнял шоу-продюсер или хореограф, который отвечал за координацию движений моделей на подиуме и являлся фактическим драматургом и руководителем показа.

С одним из таких шоу-хореографов, Ортоном Мистлето, мне довелось познакомиться. Никто даже не помнил, когда и как он пришел в модельный бизнес, казалось, он был там всегда. Говорили, будто он ровесник Шанель и Живанши или, возможно, даже Лестата. Ор– тон провел столько лет на сцене, что привык неотрывно следить за представлением от начала до финального аккорда. У него были тонкие, выщипанные в форме «галочки» брови, блаженно-счастливое выражение лица, контрастирующее с агрессивно-истерическими манерами. Он производил впечатление слабоумного чревовещателя. Его почти бесстрастный голос, казалось, шел откуда-то издалека, из самых глубин, и никак не вязался с его гримасами.

Я нередко встречал Мистлето на съемках клипов и рекламных роликов, где он руководил процессом сценической постановки. В отличие от дизайнеров или других постановщиков, изматывающих девушек бессмысленными попытками воплотить в реальности их туманные фантазии или заставить правильно двигаться, Мистлето никогда не бросал бесполезные фразы типа «медленнее, медленнее» или «высоко и гордо», он изъяснялся намного конкретнее и экспрессивнее, почти гипнотизируя моделей своими образными конструкциями: «Внутреннее озарение», «Двигайся как расплавленный мрамор», «Легче воздуха, ты – гелий, солнечный свет!»… Некоторые так и не могли понять, чего он от них хочет, но от большинства Ортон все же умел добиться нужного эффекта.

У меня была возможность наблюдать за работой Мистлето в конце парижской недели моды. День выдался тяжелый. Я только-только решил передохнуть и посидеть в зале, когда ко мне подошла ассистентка и тут же потащила за кулисы.

– Проблемы с Зули.

– С ней всегда проблемы, – ответил я улыбаясь, но девушка была настолько взволнована, что не оценила шутку. – Она что, опоздала?

– Нет, хуже.

– У нее приступ ярости? – снова предположил я.

– Еще хуже.

– Что может быть хуже, чем ярость Зули?

– Она одевается, но она не была заказана.

– Но я думал, она и Сулейман – близкие друзья…

Девушка посмотрела на меня с удивлением:

– Они были друзьями раньше!

Я разглядел Зули в забитой шумящим народом комнате. У нее в руках было два платья, а третье она пыталась вырвать из рук модели, которую звали Инее. Я решил сначала поговорить с Сулейманом. Так случилось, что совсем недавно я обедал с ним и с Ротти в Нью-Йорке, и он мне понравился. Сулейман не только дизайнер, но и коллекционер, а я неплохо ориентируюсь в работах тех художников, которыми он интересовался. Я дал ему пару советов, и он решил, что я гений. У этого афроамериканца неопределенного возраста было отменное чувство юмора. Он очень хорошо умел поддерживать легкую беседу, но, кажется, не рассчитывал увидеть Зули среди будущих участниц своего шоу.

– Я не заказывал ее, она не должна появляться на показе. Вообще. Может быть, в агентстве кто-то ошибся? Как такое могло случиться?

Пока Сулейман прикуривал одну сигарету от другой, я успел позвонить в наш парижский офис. Но мне подтвердили, что Зули не была заказана.

– Но что мне делать? Она приехала сюда с намерением участвовать в шоу и не собирается уходить!

Девушки, собравшиеся вокруг и слышавшие наш разговор, находили ситуацию очень забавной.

– Вы хотите, чтобы я ее силой увел? – спросил я Сулеймана.

Он посмотрел на меня в замешательстве и чуть не опустился мимо кресла. К счастью, ассистентка успела пододвинуть ему стул вовремя.

– О Господи! Это как-то неприлично! Разрешите ей выйти. Я просто не знаю, что еще предложить.

Сулейман, конечно, джентльмен до мозга костей, и я понимал, он не мог поступить иначе, но то, что он сдался перед наглостью Зули, меня взбесило, особенно когда я вспомнил, как она третировала меня своими капризами. Я прошел через всю комнату. Зули услышала и, обернувшись, увидела меня и просияла.

– Чарли! Дорогой!

– Я пришел посмотреть шоу Сулеймана. Тебя в нем быть не должно!

– Не говори чепуху, – возразила она, – я всегда выступаю на его показах.

– Думаю, ты ведешь себя ужасно.

– О, перестань! Он мой лучший друг. Кто сказал, будто я что-то не то делаю?

– Вы с ним в ссоре.

– Кто тебе сказал?

Мне оставалось только соврать на ходу:

– Кара, Сьюзан…

И моя выдумка сработала. Я попал в точку.

– Почему он не заказал тебя, ты не задумывалась?

– Это просто ошибка! Он любит меня. Мы с ним самые лучшие друзья. Я участвую в каждом его показе. Я зову его папулей!

– У тебя слишком скверный характер, чтобы вообще иметь друзей, – заметил я и пошел прочь.

Шоу получилось очень экстравагантным. Удлиненные силуэты, яркие цвета, экзотические ткани, необычные аксессуары. Коллекция была действительно оригинальной на фоне вечно повторяющихся модных мотивов остальных дизайнеров. Завершился показ выходом Зули в белом свадебном платье с фатой, напоминающей монашескую накидку. Зал разразился овациями. После того как Зули ушла со сцены, Сулейман тоже принялся аплодировать. Выглядел он растерянным, но счастливым. Но Зули внезапно опять выбежала на сцену с огромным букетом белых роз и, подойдя к Сулейману, вложила цветы ему в руки и поцеловала его. Он был на полголовы ниже, и хотя было темно, я почему-то почувствовал себя неловко, глядя на них.

Часом позже я пришел за кулисы; оставалось пятнадцать минут до начала показа другого дизайнера, коллекция которого была сделана в китайском стиле. Сьюзан стояла полуобнаженная, пока две женщины одевали ее, и просматривала договор, принесенный мною. Зули в десяти шагах от нас громко возмущалась тем, что ее шофер забывает обращаться к ней мисс Стюарт, а зовет по имени.

– Ненавижу, когда ниггеры пытаются со мной фамильярничать!

В этот момент кто-то подкрался ко мне сзади и обнял за плечи. И как только я повернулся, меня встретил поцелуй. Какая-то прекрасная незнакомка стояла передо мной и улыбалась. Дженни, блондинка-англичанка с ярким макияжем.

– Не скучал по мне, – рассмеялась она.

– Я бы тебя не узнал, если бы не твоя улыбка.

Дженни опять рассмеялась. Она умела это делать так, что ее смех, веселый, открытый и сексуальный, трудно было позабыть. Обычно умные люди отличаются от дураков именно манерой смеяться.

Облако сигаретного дыма ударило ей в лицо.

– Не видишь, мы заняты, – раздался голос Сьюзан.

– Очень приятно, я Дженни, – представилась девушка.

– Тут каждую вторую зовут Дженни, – отрезала Сьюзан довольно враждебно.

Дженни насмешливо взглянула на меня и, повернувшись, пошла прочь.

Я собирался спросить у Сьюзаи, чем вызвано ее столь негативное отношение к девушке, но ко мне подошел Мистлето. Лицо у него было настолько густо покрыто макияжем, что краска начала течь от пота.

– Идем со мной!

– Минутку!

– Немедленно, сейчас же!

– Что за срочность, Ортон?

– Китген! – прошептал он. – Она немного не в себе.

Сьюзан все еще разговаривала с кем-то о пользе молока, а сумасшедший хореограф уже тащил меня к выходу из комнаты.

– Она заперлась в туалете и не выходит!

– Почему?

– Не знаю. Кричала всем: «Пошли вон!» – а теперь вообще молчит. У нас еще такого не случалось. Никогда!

Он указал на дверь в конце зала, в которую барабанила топ-модель из другого агентства.

– Ступайте, займитесь делом, – велел я Мистлето, – я ее вытащу.

Я подошел к двери, но девушка продолжала стучать по ней как одержимая.

– Не отвечает?

– Кто? – Девушка посмотрела на меня в недоумении.

– Киттен. Это она заперлась там.

– Ну, так вытащите ее оттуда, я хочу писать.

Я постучал в дверь.

– Киттен! Это Чарли!

Зная Киттен, я полагал, что она забилась в сортир, чтобы, сидя на унитазе, беседовать по телефону со своим бойфрендом. Я постучал еще раз, но ответа не последовало.

– Китген, это Чарли, с тобой все в порядке?

И снова молчание.

Модель, стоящая рядом, была уже на грани нервного срыва.

– Что она там себе воображает! Пусть хоть дверь откроет, мне нужно в туалет перед шоу!

Я не знал, что предпринять, но прибежал Мистлето. В своей обычной истерической манере он начал жаловаться:

– Нам надо ее вытащить. У нее же первый выход!

Потоптавшись немного, он снова умчался куда-то. Я уже присмотрелся к замку и пришел к выводу, что открыть его нетрудно – довольно примитивный замок, из тех, что обычно ставят на двери ванных. Я достал нож и открыл его. Киттен сидела на унитазе, одетая, с сигаретой в руке. Я вытолкнул возмущенную модель вон и захлопнул дверь. Надо было привести Китген в чувство.

– Очнись. – Я потряс ее за плечо.

Кое-как я заставил Киттен подняться. Она едва держалась на высоких каблуках. Медленно открыла глаза и посмотрела на меня в полубреду. Но затем произошло то же, что и всегда, когда она видела меня, – Киттен улыбнулась.

– Чарли! Привет, Чарли! А что ты делаешь в туалете?

– Я взломал замок. Хотел убедиться, что ты еще жива.

– О да. Вполне. – Она говорила как во сне, но это было даже забавно.

– Пойдем, тебе пора, шоу скоро начнется.

– Не хочу, мне оно не нравится.

– Надо идти, иначе будет скандал. Я хорошо знаю Мистлето, не дай Бог сорвать его планы. Соберись с силами, и пойдем.

– Мне нужно кое-что… порошок… он у меня в сумке, можешь найти ее…

Разумеется, меня привела «в восторг» просьба принести ей порцию наркотика, но выхода не было. Судя по всему, она слишком плохо себя чувствовала и без дозы работать была не в состоянии. Я вышел за дверь и разыскал ее сумку, перетряхнув все, что в ней лежало. Под руку попалась страница из какого-то журнала, свернутая самым подозрительным образом.

– Это он?

– Нет, это плохой порошок.

– А хороший где?

– В маленькой баночке.

Я нашел баночку и подал Китген.

– О да! – Она глубоко вздохнула. – Это он.

Киттен сняла крышку и вдохнула порошок сначала одной ноздрей, затем другой по несколько раз. И ожила немедленно.

– Хочешь немножко?

Она протянула мне баночку, но я отказался.

– Мне не нравится твое состояние, – заметил я.

– Не беспокойся, все это ерунда. – Она разглядывала себя в зеркало и как-то неуверенно проводила пальцами по лицу.

Кто-то постучался в дверь.

– Киттен! Киттен! Отвечай сейчас же! – завопил Мистлето.

– Извини, дорогой. – Она открыла дверь и высунулась наружу: – Ортон, милый, мне немного нехорошо. Надо было немного отдохнуть. Я через минуту приду.

– Шоу начинается!

– Без меня не начнут, – рассмеялась она в ответ и, обняв меня, крепко поцеловала в губы. – Ты самый лучший, Чарли, лучше всех!

– Можно поговорить с тобой чуть позже? – спросил я.

– Давай выпьем вместе. Приходи за мной и поедем в отель.

– Ты в «Ритце»?

– Нет, в «Рафаэле». Приходи в семь.

Обычно я стоял за сценой во время показа, но на этот раз мне хотелось посмотреть на шоу из зала. Я нашел место у самого края подиума, где всегда толпились оголтелые фанаты, жаждущие наблюдать поближе. Киттен вышла третьей – безупречная, блистательная, уверенная в себе, словно королева. Молли Уитни встала и аплодировала в течение всего представления. Киттен была просто уникальна, она приковывала к себе всеобщее внимание.

Девушки принимали восторги как должное, расхаживая по подиуму, но никто не был настолько сексуален и привлекателен, как Зули и Сьюзан. Сьюзан вышла последней в шелковой черной рубашке и бархатных брюках. Подняв руки над головой, она повела бедрами, и зрители взвыли от восхищения. Молли Уитни крикнула: «Браво!»

Сьюзан не знала, что я нахожусь совсем рядом, но у края подиума повернулась и на минуту задержала свой взгляд именно на том месте, где я стоял в темноте. На смену ей уже шла Дженни в солнечных очках и пластиковом дождевике, в туфлях на очень высоких каблуках. Но дойдя до центра подиума, Сьюзан на обратном пути снова покачала бедрами и исчезла за сценой под гул аплодисментов и криков поклонников.

Неизвестно, отчего мне пришла в голову мысль, что столь необычное поведение Сьюзан на сцене обусловлено ревностью к Дженни. Ей не хотелось, чтобы публика принимала соперницу с таким же восторгом, как ее. Но тут случилось самое неприятное и неожиданное – во втором заходе Сьюзан толкнула Дженни так, что та упала бы, если бы стоящий у края подиума Хал Рубен– штейн, редактор модного журнала для мужчин, красавец атлетического сложения с крепкими руками, не подхватил ее и не поддержал. Дженни запечатлела поцелуй у него на щеке и вернулась в строй. Публика восприняла инцидент как уловку постановщика, но я знал, что это не так. Дженни улыбалась бесчисленным вспышкам фотокамер, и всем было ясно, что родилась новая звезда, но я по-прежнему был озадачен выходкой Сьюзан.

Я так и не пошел за кулисы, но позвонил Сьюзан на мобильный.

– Привет, Чак, – прочирикала она. Когда она хотела меня позлить, то называла Чак, зная, что я ненавижу это имя.

– Как ты могла такое сделать?

– Сделать что?

– Толкнуть девушку.

– Это была случайность.

– Черт.

– Но ей только на пользу.

– Почему?

– Ну, как же, такой восторг!

– Тебе аплодировали не меньше.

– Неудивительно. Но я супермодель, а она нет.

– Ей всего восемнадцать.

– Надеюсь, она доживет до девятнадцати.

Сьюзан отключила телефон. Я так и не успел объяснить, что все приняли происшествие за намеренный трюк Ортона Мистлето и восхищались его гениальностью, поскольку Хэл так и не признал, что падение Дженни было для него полной неожиданностью. Наоборот, он поддерживал идею о своем запланированном участии в шоу.

В шесть тридцать я позвонил Китген. Но никто не ответил. Я позвонил в «Рафаэль», но и в ее номере трубку тоже никто не взял. Возможно, она задержалась, и я позвонил в «Ритц».

– Месье Казанову, будьте любезны.

– Одну минутку.

Раздалось три сигнала, и он снял трубку.

– Да? Алло! Кто это, черт побери?

Я услышал женский голос где-то рядом с ним и, ничего не сказав, отключил телефон, решив, что у меня еще есть надежда встретить Киттен в «Рафаэле». Я снова позвонил в ее номер, и снова никто не ответил. Поэтому я уселся ждать в фойе. Я ждал столько, сколько было в моих силах, так что когда прибыл на кинофестиваль, то просто заснул в кресле.

Разбудил меня сосед, возмущенный моим храпом.

ЭД И ЭДДИ

Я не мог больше верить в то, что человек перед смертью успевает вспомнить всю свою жизнь, поскольку не в состоянии был вспомнить ничего из своей жизни, когда мы летели на ржавом «лэндровере» по краю дороги над обрывом, а внизу под нами дремало Средиземное море. Мое сознание в тот момент было пустым и безмятежным. В голову приходила всяческая чепуха. Я размышлял о том, что не пообедал как следует, а значит, пустой желудок обеспечивает мне меньший вес при погружении в воду и возможность выплыть на поверхность… И вот, глядя в глаза смерти, я не думал ни о чем, кроме как о жирном гамбургере, который не успел съесть. Его образ парил перед моим внутренним взором, как гигантский дирижабль, заслоняя собою страх перед возможной катастрофой.

Можно было не сомневаться в водительских талантах Эдвины. Она могла ловко управиться с любой машиной даже на самых высоких скоростях. Водила она бесподобно, но неприятность заключалась в ее не самом лучшем зрении. Вообще-то Эдвина была слепа, по крайней мере так говорил мой приятель Барт, сидевший с ней рядом как раз на «месте смертников» и беспрестанно куривший «Мальборо». Слепа, и это не преувеличение. Только теперь я начал понимать, что совершенно несправедливо считал Эдвину снобом. Дело не в снобизме, а в том, что она не здоровалась со мной, потому что не замечала.

Поскольку гнали мы довольно быстро, все ее внимание было целиком сконцентрировано на дороге. Но, расположившись на заднем сиденье, я не мог с уверенностью сказать, видит ли она что-нибудь на самом деле. Казалось, намного больше, чем на себя, Эдвина полагается на реакции Барта. Она следила за выражением его лица, пока мы неслись со скоростью восемьдесят километров в час.

– Знаешь, Барт, – ее произношение было настолько изысканным и безупречным, как может быть только наследственное, а не приобретенное, – я помню тот момент, когда потеряла к тебе всякое уважение.

Когда я выглядывал в окно, то смотрел вниз, в пропасть под нами, пытаясь разглядеть, где находится наш отель, выспаться в котором я рассчитывал, если останусь в живых.

– Это было, – продолжала Эдвина, – когда ты наклонился над моей выгребной ямой в своем грязном саронге с дырой, используя мою машинку для ногтей, чтобы удалить волосы с груди. Конечно же, ты не мог захватить ею волосы! Но разве ты соображал, что она для этого не предназначена! Если ею можно стричь ногти, то можно стричь и волосы и вообще все, что угодно, размышлял ты.

Она болтала без умолку.

– …твои отпечатки! Ты грязная свинья!

Эдвина встречалась с Бартом уже почти год. Он не мог порвать с ней, поскольку она одна из наиболее влиятельных редакторов модных изданий, которые не приняли бы Барта без ее протекции. Он нуждался в ее поддержке постоянно, чтобы не остаться без работы. Конечно, он суперпрофессионал в своем деле, настолько талантливый, что мог бы позволить себе пренебрегать отношениями с редакторами, но стереотип работы в модельном бизнесе предполагал соблюдение правил игры, и поэтому он предпочитал вести себя так, а не иначе. Барт умел не замечать то, что замечать не следовало. Эдвина была слепа, глуха, да еще и претенциозна, вульгарна и деспотична, но Барт не обращал на это внимания. Он делал вид, будто его все устраивает. Ценил в ней умение одеваться со вкусом, прекрасную фигуру. Всю дорогу Барт совал мне в нос ее полароидные снимки в голом виде. И почему-то при взгляде на них я тут же забывал про страх смерти.

Эдвина – красивая женщина, но чтобы наслаждаться ее красотой, нужно научиться не слушать то, о чем она говорит. Ужасное жеманство сводило на нет приятное впечатление, складывающееся при первом знакомстве. Но в то же время у нее был острый ум, интеллект, способность анализировать вещи, недоступные пониманию многих. Она одинаково хорошо ориентировалась как в самых обыденных вопросах, так и в предметах глубоко философских и абстрактных. Эдвина могла дать почти теологическое обоснование кажущимся пустыми и случайными капризам моды. Но если она видела плохо одетого человека, то даже не считала нужным снизойти до общения с ним, считая неумение одеваться признаком тотальной глупости. Она не разговаривала со мной несколько дней после того, как однажды увидела меня в пиджаке с пуговицами, отштампованными фирменным знаком «D&G», – деталь, на которую вряд ли кто-либо еще обратил внимание. Эдвина решила, что я принадлежу к тому примитивному типу людей, которые одеваются во второсортную продукцию «D&G». На самом же деле этот пиджак Кара дала мне во время игры в гольф, и я даже не стал рассматривать его. Позднее Барт объяснил мне причину недовольства Эдвины, и тогда мы помирились с ней.

Отец Эдвины был знаменитым историком искусств, который благодаря своему отцу и отцу своего отца смог занять видное положение в научном мире и позволить себе путешествовать по всему миру. Эдвина выросла в Лондоне, но ей также пришлось переезжать с места на место от Бермудов до Индии и Кении.

Африка разожгла пламя романтической страсти между Эдвиной и Бартом. Они вместе ездили на фотосессию Зули, которая проходила в окружении племени масаев по заказу британского «Вог». Их взаимное презрение и антипатия друг к другу с самого начала послужили теми искрами, из которых потом разгорелся костер их романа.

К тому моменту, когда Эдвина с визгом остановила машину перед входом в отель «Святая Екатерина» в Амальфи, я уже был погружен в состояние священного ужаса и забытья, скрючившись на заднем сиденье. Она тут же побежала спросить, доставили ей одежду для съемки или нет, Барт помог мне выбраться из автомобиля.

– Господи, Барт, я почти не сомневался, что нам конец.

– Странно, что тебя это испугало. Я-то готов к смертельному прыжку в любую минуту.

– Если она ни черта не видит, как может так водить машину?

– По памяти. Она ездила по этой дороге миллионы раз.

Мы нашли Эдвину в баре. Она наслаждалась созерцанием присланной одежды.

– А вот и Чарли.

Эдвина оглянулась, но я знал, что моего лица она видеть не может. Чертовка просто определила, что это я, по длине тени, появившейся в комнате. И еще она отлично различала звук шагов каждого знакомого, зависящий от того, ботинки какой марки он носит. Я ответил жизнерадостно, не придавая значения тому, что с Бартом она постоянно обменивалась колкостями. Иногда на нее находило дурное настроение, и Эдвина прикидывалась, что забыла о моем присутствии. Как правило, это случалось в те минуты, когда она ссорилась с Бартом и ее раздражали все, кому он симпатизировал.

– Ты виртуозно водишь машину! – сказал я.

– Да, прелестный бар, правда? – отозвалась Эдвина. – Моя мама обычно привозила нас сюда.

Только теперь я полностью убедился в том, что Эдвина не только слепа, но и глуха. Но несмотря на все эти недостатки, у нее была потрясающая способность к творческому видению, и фотографы любили с ней работать. Она не только прекрасно ориентировалась в истории моды, но и понимала, как надо создавать великие фотографии. Очень многим она подсказала наилучшую концепцию для работ, удостоившихся впоследствии всеобщего признания.

Она сделала успешную карьеру в качестве редактора модных журналов, но также преуспевала и в области частных коммерческих проектов и консультаций дизайнерам.

Эдвина почиталась музой Педро Поуэла, пылкого дизайнера, который, как и многие из его поколения, очень быстро достиг признания в мире моды. Некоторые его поклонницы принадлежали к числу высокопоставленных особ и носили его одежду, тем самым обеспечивая ему отличную рекламу. Эдвина не только консультировала Педро перед его показами, но и принимала участие в разработке концепций многих коллекций.

Каждый месяц она приезжала в частное ателье Педро неподалеку от Таймс-сквер и привозила коробки, набитые до отказа всяческими находками, приобретенными ею в маленьких захолустных магазинчиках и на распродажах по всему миру. Она была способна не только по фасону и ткани определить дизайнера и время создания вещи, но и знала наперечет всех моделей и фотографов прошлого и настоящего. Ей достаточно было взглянуть на обрывок журнальной страницы, чтобы сказать: «Ли Миллер», «Коллекция Палм-Бич 1957», «Бэйб Пэли»… Эдвине принадлежали странные афоризмы наподобие «Коричневый – это черный нового времени», «Розовый – это морская голубизна Индии», «шотландский плед – это зарождение модернизма» или «Чтобы понять, что у девушки среднестатистическая личность, достаточно заметить, что у нее французский маникюр».

Среди ее творческих фантазий насчитывались самые разнообразные достижения – модели с павлинами, модели в спортивной одежде, взбирающиеся по склону Гималаев, модели на воздушном шаре, Зули и Сьюзан в одежде Вивьен Уэствуд, пьющие чай с папуасами в Новой Гвинее. Но сама Эдвина одевалась в ультраконсервативном стиле. Предпочитала вещи от Шанель и белые блузки. В крайнем случае, могла надеть черные джинсы и майку. Под ее влиянием Барт тоже стал предпочитать классические костюмы «Андерсон и Шепард». Думаю, Эдвина верила в абсолютную магию моды и не сомневалась, что костюм делает человека таким, каким он хочет стать. То есть, одеваясь как джентльмен, мужчина ведет себя как джентльмен. Откровенно говоря, у меня такой иллюзии не было. Мне неоднократно доводилось наблюдать, что пария остается парией, даже если одевается по-королевски.

У Барта, конечно же, поначалу были совершенно иные предпочтения в одежде. Он носил яркие ткани и экстравагантные силуэты, привлекающие внимание окружающих. И, разумеется, он с презрением относился не только к бизнес-костюмам, но редко даже носки надевал. И лишь сблизившись с Эдвиной, перешел на строгий крой, напоминающий костюм Неру, и с тех пор заказывал только его.

Я оказался с этой парой в Амальфи, когда они должны были подготовить серию снимков пляжной моды для июльских номеров журналов. Погода стояла отличная, но тихое море было еще холодное. Барт собирался фотографировать девушек на фоне романтических скал и утесов побережья. Мы осмотрели все возможные места в поисках подходящих видов и наконец, остановили выбор на Капри. Меня Ротти послала наблюдать за работой Барта только потому, что ее тревожило подозрение, вдруг он заставит девушек прыгать с утесов в воду или придумает еще какую-нибудь опасную затею.

Как бы то ни было, с их обоюдного согласия Эдвина заказала Кару, Киттен и Юшку для съемок. Это был тот подбор моделей, который обычно очень сильно раздражал Роттвейлер, поскольку она не любила, когда для работы у нее забирали сразу всех лучших супермоделей. Но тем не менее пришлось согласиться. Юшка в это время была на Капри, однако разыскать ее Эдвине не удалось, но Кара и Киттен прибыли к нам вовремя.

– Она собирается участвовать в показе у этого ужасного типа, уж поверь мне, – пожаловалась Эдвина. – Барт, если только он явится к нам, избавься от него немедленно.

Барт удивленно округлил глаза и продолжил читать «Гарольд трибюн» трехдневной давности.

– Не будь дурочкой, Эд, – возразил он, – она тут из-за нашего Чарли. А он ведь не развлекаться сюда приехал, его прислали защищать кое-кого. А при любом удобном случае он и Юшку сможет заполучить.

Эдвина закурила.

– А ты, правда, это можешь? – Она посмотрела на меня с надеждой. – Я всегда с ней работаю, она божественное создание. Но, к сожалению, совершенный ребенок, почти как Барт.

Барт сделал вид, будто не слышал последних слов. Я ушел, чтобы привести Кару и Киттен, которые катались на катере и теперь ждали меня на пристани. Когда я уходил с террасы отеля, Барт лежал в шезлонге неподвижно, прикрывшись газетой, чтобы у Эдвины не возникло желания затеять с ним новый спор.

– Жаль, что ты никогда не присоединишься к движению скаутов, Барт, оно способно превратить мальчишку в мужчину… Барт, ты меня слушаешь?..

Разумеется, он ее слышал, если даже я мог слышать ее голос, удалившись на триста метров от отеля, но Барт продолжал молча спать под своим «Гарольд трибюн».

Пока шла фотосессия, у меня было чем заняться. Я сидел на пляжном полотенце, загорая или читая классиков античного мира Плиния Младшего о разрушении Помпеи и Светония – биографию Тиберия из «Жизни двенадцати цезарей». Последний как раз имел резиденцию на Капри, которая состояла из двенадцати вилл. С этого острова он управлял своей империей. По ходу дела я любовался на то, как дочка местного миллионера, девочка-подросток, лазила по горам. Но это скорее было исключение, чем правило, поскольку на девушек мне не хотелось смотреть вовсе. Если раньше я научился смотреть и не замечать их, то теперь я даже не поднимал глаз, поскольку чувствовал крайнюю степень пресыщения концентрацией женской красоты и женского общества за время работы в агентстве. Я мог равнодушно смотреть на обнаженную Киттен, стоящую высоко на скалистой площадке или на каменистом пляже. Я бы даже сказал, ее вид действовал на меня успокаивающе. Я мог, глядя на нее, предаваться фантазиям на темы античных мифов и представлять себе, что это одна из морских нимф стоит под яркими лучами солнца.

Если бы Тиберий увидал Кару, Киттен или Юшку, он бы впечатлился их красотой, о да! Но кроме этого, его поразили бы их изнеженность, капризность, страсть к роскоши, превосходившие все, что ему случалось видеть в те времена. Думаю, он не преминул бы пригласить их погостить на своих двенадцати виллах, как и полагалось поступать с созданиями, подобными их покровительнице – пеннорожденной Венере.

Через несколько часов Барт решил, что для съемок ему необходим мужчина, и сообщил, что у него есть на примете красивый парень лет двадцати в белой майке и рваных джинсах. Барту нравилось, что волосы молодого человека выгорели на солнце и приобрели медовый оттенок, а черты лица чем-то напоминали совершенство античных статуй Аполлона и Диониса. Парень оказался завзятым рок-н-ролльщиком. Он очень недурно пел и исполнял на гитаре свои любимые мелодии, чем сразу покорил Эдвину. Она даже снисходительно отнеслась к тому, что он ни разу в жизни еще не участвовал в съемках и напрочь был лишен какого бы то ни было профессионализма. Зато атлетическое сложение и выразительные бицепсы так нравились Эдвине, что она простила, когда он воспротивился попытке нарядить его в купальный костюм в стиле ретро. Всем нам было, разумеется, понятно, что дешевые кожаные браслеты на запястьях и бандана свидетельствуют о том, что он серьезно нуждался в деньгах.

Как-то раз между Бартом и Эдвиной все же зашел разговор о его модели.

– Мне нравятся эти браслеты, – заметил Барт.

– Они просто нелепы, – возмутилась Эдвина. – Ты можешь представить, чтобы Тадзио[40] появился в них или в этой идиотской бандане?

– По-моему, они вполне уместны! – настаивал Барт.

– Ужасны! Ты должен меня послушать! – кричала Эдвина.

Компромисс был почти достигнут, когда Эдвина предложила убрать хоть что-нибудь из стандартного рокерского набора, если бы Барт уступил.

– Нет, пусть остается бандана, она выглядит отлично, – отчеканил Барт.

Эдди посмотрел на Эдвину в нетерпении.

– Может, не стоит оставлять эту пошлость. Мальчик, кажется, очень гордится этими аксессуарами, но нам стоит поговорить с ним… деликатно…

– Деликатность-шмеликатность, – отозвался Барт, передразнивая Эдвину. Он знал, что его нью-йоркский акцент и без того изрядно раздражает подругу.

Эдвина схватила его за плечи и прижала к стволу оливы.

– Эта съемка для него шанс стать моделью, – продолжала она менторским тоном. – Если он сейчас не излечится от дурного вкуса, то потом ему все равно придется это сделать, иначе не на что рассчитывать… И вообще, какие надо иметь мозги, чтобы носить такое…

– Я у него вообще никаких мозгов не заметил, – огрызнулся Барт.

Эдвина покраснела от гнева и повернулась ко мне:

– Чарли, ты должен сделать что-нибудь.

– Что? – Честно говоря, у меня не было желания заботиться о чьей бы то ни было карьере, тем более когда речь шла неизвестно о ком.

– Это и так большая удача для мальчишки, с банда– ной или без нее, – ответил Барт, закурив сигарету, когда Эдвина отпустила его. – Ты и глазом моргнуть не успеешь, как он окажется на обложке «Вог».

– Тебе лучше бросить курить, – раздраженно отозвалась Эдвина.

– Я это и сделал когда-то, – тихо возразил Барт. – Но опять начал, когда мы познакомились.

Эдвина сделала классический разворот на высоких каблуках и удалилась.

– Думаешь, парень нормально выглядит?

– Бога ради, обрати внимание, как он смотрит на девушек. Они его интересуют гораздо больше, чем карьера модели.

– Ему плевать на свое будущее?

– Таким, как он, не до будущего. Их интересует настоящее. В будущем никто не может гарантировать, что он не умрет от передозировки, как это часто случается с парнями вроде него.

* * *

Я проснулся поздно, и когда прибыл к скале, где планировались съемки, Эдди уже был там. Волосы зачесаны назад, щеки нарумянены, одет в купальный костюм, мало чем отличающийся от тех, что носили герои Фицджеральда. Кара и Киттен, закутанные в черные прозрачные ткани, с густо подведенными тушью глазами, уже были готовы занять свои места, но Барт все никак не мог избрать наилучший вариант композиции. Киттен явно скучала, курила и стряхивала пепел в углубление в камне скалы. У Эдди глаза блестели от волнения, а губы дрожали. Кара тоже выглядела обеспокоенной настолько, что это стало заметно, чего с ней не бывало ранее.

– Ты уверен, что тут безопасно, Барт? – вскричала Кара.

– Конечно, не уверен. Я же не геолог. Думаю, здесь время от времени тоже происходят обвалы.

Киттен засмеялась, но Кара по-прежнему нервничала. При ярком солнечном свете было видно, как она бледна. В конце концов, Кара подошла к ассистенту и стала просить забрать ее со скалы и перенести обратно на землю.

– Ну вот! – возмутился Барт. – Теперь, когда я все устроил, ты собралась сбежать?

– Я не могу тут оставаться! – воскликнула Кара.

Я взобрался к ней и подошел совсем близко. Тогда она прошептала мне нарочно так громко, что ее слова могли расслышать абсолютно все:

– Он спятил. Отсюда явно кто-нибудь свалится.

– Я позвоню в журнал На этот раз он слишком далеко зашел, – сказала Эдвина и принялась нажимать кнопки телефона.

– Сейчас только четыре утра в Нью-Йорке, – предупредил я.

– Позвоню Анне домой!

– Ну, тогда она, возможно, и ответит, – согласился я, прислушиваясь к эху моего голоса, отраженному камнями.

– У меня кружится голова. Это солнце, да еще вода внизу. Неужели нельзя снимать на берегу моря? Там есть прекрасные гроты, – продолжала Кара, следящая за каждым движением Барта, неспешно докуривающего сигарету.

– Приведите сюда Юшку! – распорядился он, помедлив еще немного.

Я направился под тент, туда, где гримировали и одевали моделей. Юшка разговаривала по телефону и рыдала. Тушь ручьями текла у нее по щекам, а расстроенный визажист смотрел на нее, опустив руки.

– Только посмотрите, что она натворила, – произнес он убитым голосом.

Юшка бодро улыбнулась, заметив меня, и закрыла телефон.

– Барт зовет тебя. Он хочет, чтобы ты тоже стояла на утесе.

– Отлично, – прошипела она.

– Надо срочно поправить подводку, – предупредил визажист.

– Не надо, – возразила Юшка, – ничего страшного.

С этими словами она выбежала из-под тента, не обращая внимания на крики преследующего ее гримера и мои тоже.

– Он псих, – сообщила Кара Юшке, быстро взобравшейся на утес.

– Я, наверное, тоже, – ответила Юшка.

Она встала на место Кары и начала позировать в лучших традициях своего стиля сексуальной богини.

– Изумительно! – восклицал Барт. – Вот кому действительно суждено быть суперзвездой.

Кара ехидно усмехнулась, но Барт этого не заметил.

– Но весь макияж расплылся! – в отчаянии закричал визажист, сняв соломенную шляпу, под которой прятался от солнца.

– Что ж, можешь подняться к ней и подправить, – предложил Барт.

Тот, щурясь, взглянул на вершину утеса и тихо ответил:

– Нет.

– Что-то я не расслышал, – отозвался Барт.

– Нет! – громко крикнул визажист с таким ужасом в голосе, что все рассмеялись.

Эдди вдруг закрыл глаза, и я содрогнулся при мысли, что сейчас он наклонится вперед и рухнет с высоты утеса вниз, в море.

– Эдди, с тобой все в порядке? – окликнул его Барт.

Эдди открыл глаза и улыбнулся.

– Все нормально. Начинаем. Вам надо выглядеть так, словно вы боги, сошедшие с Олимпа! – велел Барт.

И вот боги и богини принялись вставать в позы, строить гримасы, прихорашиваться. Делали они это автоматически, как другие люди зевают или щурятся. Ветер трепал верхушки деревьев, но их шум заглушал треск камеры Барта.

И вдруг раздался окрик, которого никто не ожидал и не понял, поскольку никто не знал итальянского. Я по крайней мере не разобрал ни слова. Возможно, остальным помешали шум моря, пролетающего самолета или тарахтение моторной лодки, но Юшка замерла и уставилась вниз. Данте стоял на площадке рядом с нами и звал ее жестами спускаться. Барт оторопел от такого вмешательства в его работу.

– Черт, что такое?!

Но когда все опомнились, никто не увидел Эдди.

– Эдди! Эдди! – позвал Барт, оглядываясь.

Я подумал, что Эдди просто отошел помочиться или по какой-нибудь срочной нужде, но случилось нечто более странное и необъяснимое. Он упал в море. Утонул или нет, произошло это случайно или он бросился с утеса сам? Я не знаю. Чуть позже, посмотрев на Киттен, я подумал: возможно, ей что-то известно. Глаза у нее были расширившиеся от страха и полные слез. Но могла ли она точно сказать, что толкнуло Эдди в объятия Посейдона?

Единственное, что не подлежало сомнению, – это то, что никто толком ничего не мог даже предположить. Я видел, как Юшка оглядывалась в поисках, у кого бы попросить сигарету, Киттен смотрела прямо перед собой ничего не видящими глазами, потирая шею и прислушиваясь к шуму самолета. Барт, оторвавшись от своей камеры, разглядывал место, где стоял Эдди, с совершенной растерянностью на лице.

– Черт, как я не заметил?.. – бормотал он. – Как такое могло случиться? Он прыгнул или упал… неслыханно… невозможно даже подумать…

Эдди был там, внизу. Его тело качалось на волнах, напоминая издалека огромную рыбину. Жив он или нет? Никто не закричал – ни туристы, обедающие на пляже, ни рыбаки в лодках. Возможно, они тоже не заметили момента падения. Его тело перевернулось, но невозможно было разглядеть, открыты у него глаза или нет.

Юшка, смеясь, кинулась в объятия Данте, Киттен продолжала растерянно озираться и вздыхать, пока Барт налаживал камеру. А визажист, убитый происходящим, сжимал руку парикмахерши. И тут произошла еще одна неожиданность – Эдвина сбросила с себя ботинки и блузку и прыгнула вниз.

Мы все затаили дыхание от ужаса и восторга перед ее полетом, пока тело Эдвины не погрузилось в воду в ослепительно вспыхнувшем на солнце фонтане брызг. Она слишком хорошо умела плавать, чтобы утонуть, мы все это знали. Вот Эдвина появилась на поверхности водной глади и заскользила к Эдди, качавшемуся в позе распятого. Она обхватила его одной рукой и повлекла к берегу. Когда они оказались на песке и она наклонилась над парнем, мы поняли, что все в порядке. Однако происшествие это испортило всем рабочее настроение на целый день.

В ту ночь каждый был предоставлен самому себе. Мобильные телефоны не отвечали. Я стучался в двери, но мне не открывали, так что я отправился бродить по улицам как получивший отгул телохранитель. Вернувшись, я нашел Барта в баре отеля. Время было около полуночи, и перед ним стояла пепельница, полная окурков.

– Я полагаю, это моя вина, да?

– Какая вина?

– С этим парнем. Я виноват, что он стоял слишком близко к краю. Мне надо было быть осторожнее.

– Ты его не толкал, Барт.

Трудно было понять, что так сильно угнетало его – страх пережитого или досада из-за несостоявшихся съемок. Прежде с ним такого не случалось. Он делал шикарные фотографии и по праву считался одним из лучших специалистов в своем деле, но, вероятно, до сих пор ломал голову над тем, как он мог допустить такой риск – модель, с которой он работал, оказалась на волосок от смерти. Барт испытал и потрясение и, как его последствие, настоящую депрессию.

Он дотронулся до моего плеча и посмотрел прямо в глаза:

– Я скотина, Чарли, да?

Я не сразу нашел, что ответить.

– Мы все немного мерзавцы, приятель, – наконец признался я.

– Но я, наверное, хуже всех. Парень прыгнул или упал по моей вине, разве нет? О чем я думал тогда?

– Мы все думали о съемках.

– Я никогда не думаю о съемке.

Он снял очки и надел их на меня.

И тогда я понял, что он так же слеп, как и Эдвина.

Барт тряхнул головой и рассмеялся.

– Как я выгляжу сейчас?

– Как в тумане.

– Да… вот так я себя всегда и чувствую.

Зная, что он не мог заметить моего жеста, я взял его стакан и сделал пару глотков. Это оказалась кола, даже без рома.

– Ты всего лишь попросил его стоять там, где он стоял. И все, – успокоил я его.

– Да, я понимаю, – согласился он. – Можно тебя спросить кое о чем?

Я продолжал молчать.

Музыка, звучавшая в баре, была похожа на самый посредственный джаз, но определить исполнителя я не мог.

– Почему я попросил его стоять там?

Ответ нашелся тут же.

– Потому что это работа, это мода.

– Да, – отозвался Барт, допив свою колу, – это моя работа.

Я заказал двойную водку и песню Чета Бэйкера.

– Ты не хотел убить его, Барт, не бери в голову.

– Нет?

– Нет.

– Откуда тебе это известно? Может, я специально воспользовался съемкой.

– Нет, – возразил я, – это невозможно. Слишком банально для тебя.

Барт молчал довольно долго. Затем закурил следующую сигарету и усмехнулся, взглянув на меня.

– Ты слишком наивен, – произнес он.

– Почему?

Барт засмеялся:

– Думаю, парню было весело с нами.

Эдди действительно чувствовал себя неплохо. Мы отвезли его в больницу, но, оказалось, ничего серьезного. Ему повезло. Можно сказать, удачно упал И Эдвина подоспела вовремя. Ничего страшного не произошло, но она с тех пор не разговаривала с Бартом.

– Ты не можешь поверить, что я пытался его убить? А Эд верит.

Эд – так он называл Эдвину.

– Сомневаюсь. – Я покачал головой. – Такие подозрения обычно выдвигают адвокаты.

– Эд меня ненавидит.

– Она тебя любит.

– Да, любит из ненависти.

– Может, Эдди тебя ненавидит, а не она?

– Черт! Я должен был навестить его. Как ты полагаешь, он согласится на это?

– Да он уже завтра сможет работать.

– А что, завтра будет работа? Я вообще когда-нибудь смогу работать снова?

– Прикидываешься дурачком? После такого пикантного случая с тобой будут стремиться работать все. – Я говорил абсолютно серьезно.

– Спокойной ночи, Чарли, – сказал Барт, обняв меня по-настоящему крепко, как старого друга.

На следующий день мы принялись за работу. Но только теперь снимать решили на берегу, у воды. Барт спросил у Эдвины, как дела у Эдди, и она сообщила, что раньше полудня он не появится. Придя, Эдди весьма дружелюбно пожал Барту руку, и от смущения тот даже прослезился. Из Лондона прибыл адвокат Барта, и каждый из нас засвидетельствовал, что ничего особенного не происходило и никто не виноват в инциденте.

Юшка на съемки не явилась. Кто-то позвонил из агентства Казановы в Милан и сообщил: мол, что-то стряслось у Данте в семье. Но позднее я слышал, что она уехала с Капри одна, без него.

Эдвина казалась замкнутой и настороженной целый день. Я никогда прежде не видел ее в таком состоянии.

– Молодец, что спасла его! – сказал я ей.

– Ерунда, я занималась атлетикой и плаванием.

– Но прыгать было опасно.

Она посмотрела мне в лицо, вероятно, плохо различая мои черты, и сказала:

– Да, это опасно. Береги себя и не падай.

В тот вечер я обедал с Карой. Она сама пригласила меня. Ее так и тянуло на откровения после бутылки вина. Сначала Кара просвещала меня насчет инвестиций, потом принялась расписывать, как ей хочется иметь детей. Муж не нужен, только дети.

– Ты напоминаешь мне отца, – заметила она.

– Правда?

Не знаю, говорила Кара правду или просто пыталась льстить мне.

– Думаю, когда Эдди упал… или прыгнул…

– Нет, я бы никогда не смог… спасти его…

– Я знаю. – Кара улыбнулась.

– Но ты сама не боялась стоять на вершине.

Я даже представить не мог, что такое броситься в воду с такой высоты, и теперь с ней рядом, когда мы шли по дорожке назад к отелю, я не имел ни малейшего желания притворяться и строить из себя несостоявшегося героя. Я проводил Кару до самой двери ее номера, и она, чмокнув меня в щеку, засмеялась:

– Спокойной ночи, папа.

Под дверью Киттен я заметил яркий свет и решил постучаться, узнать, что происходит. Но она не открыла. Я постоял с минуту и вдруг услышал голоса. Похоже, там был Эдди.

Я узнал через неделю, что Эдди подписал с Казановой контракт на съемки, – неплохое начало для такого парня. Думаю, Казанова увидел в нем что-то особенное, так же как Барт, – некий востребованный современной модой архетип мужской красоты. Но я этого оценить не мог. Да, парень был красив, но в мире много красивых людей… Должно быть, содержание красивой оболочки уже никого не интересовало, потому что нельзя отрицать, что он напрочь лишен индивидуальности. Пустое место. И когда он сделался одним из мальчиков-моделей «Мейджор», то оставался таким же пустым. Мне нечего было сказать о нем, даже когда прошло значительное время со дня нашего знакомства, кроме того, что он похож на Тадзио. Но этого было достаточно для его работы.

Я слышал, что Данте он очень нравился. Тот неплохо платил ему. Но я бы не удивился, узнав, что и Данте его ни во что не ставит.

МОДЕЛАЙЗЕРЫ

У каждого модельного агентства есть свои внутренние проблемы. К ним относится и проблема отношений между мужчинами и женщинами-моделями, поскольку всякое крупное агентство страдает от определенного типа мужчин – плейбоев, любителей развращения малолетних, коллекционеров любовниц, чокнутых экспериментаторов и сутенеров, которые пытаются теми или иными способами удовлетворять свои страсти и жажду наживы, нанося вред девушкам и репутации агентства. Этих вредоносных представителей фэшн-бизнеса мы называли моделайзерами, охотниками за моделями.

Известная матрона модельного бизнеса Эйлин Форд недаром пристально следила за тем, чтобы ее девушки были защищены и ограждены от посягательств со стороны сильного пола. Она действительно вела себя по отношению к моделям как любящая приемная мать. Бывали случаи, что она приглашала девушек пожить в своей семье в роскошных апартаментах. Несмотря на то что я все же не считал себя телохранителем моделей «Мейджор», Роттвейлер придерживалась иного мнения и гордилась тем, что смогла найти для девушек такого надежного патрона, как я, и тем самым усовершенствовать методы защиты, введенные в обиход миссис Форд.

Она не пыталась изолировать девушек или препятствовать их нормальной жизни и свободе, отлично зная, что таким образом только потеряет их доверие. Но зато она всегда была осведомлена о том, кто с кем когда и где встречается, какие романы заводят ее подопечные и чем это может быть для них чревато. И если усматривала прямую опасность, Ротти допускала необходимое вмешательство в их частную жизнь. Особенно бдительно она следила за теми, кто не мог скрыть намерения вступить в брак. За этим Роттвейлер наблюдала неотступно и всячески отстаивала интересы своих девушек в случае развода, вплоть до того, что добивалась для них выплаты алиментов. А уж если она обнаруживала под фальшивыми матримониальными намерениями ухажера злой умысел, то становилась непоколебимой и могла даже прибегнуть к насильственным мерам, чтобы избавиться от врага.

Но умудренные опытом моделайзеры нередко проявляли недюжинные упрямство и изворотливость. Они отрывали девушек от работы, приучали к наркотикам, часто бросали беременными и, что еще хуже, разрушительно воздействовали на их психику и самооценку, да еще обирали до нитки.

Ротти с героическим упрямством отбивала злодейские атаки, и время от времени ей удавалось сделать великое дело – спасти от разорения и деградации очередную жизнь и отогнать от жертвы бесчисленных вампиров, кровожадных хищников и бессовестных паразитов. Но борьба эта всегда стоила нам очень дорого. Моделайзеры были голодны, алчны и навязчивы.

Ротти ненавидела своих врагов, она справедливо видела в них источник деструктивного влияния и бесчувственной, бесчеловечной вульгарности, пользующейся лживым обаянием. В некотором смысле и в Данте Каза– нове она видела моделайзера, с которым считала необходимым постоянно бороться не на жизнь, а на смерть. А уж о друзьях из его ближайшего окружения и говорить нечего. Роттвейлер называла их откровенными и отпетыми мерзавцами, готовыми сожрать с потрохами любую наивную овечку.

Если же Роттвейлер удавалось принять на работу нормального гетеросексуального мужчину, она всеми правдами и неправдами старалась навязать ему роль заступника своих моделей. И первым среди этих заступников считался именно я. У нее была разработана специальная тактика для наиболее эффективной работы с моделайзерами – Ротти рекомендовала мне войти в их среду, выдавая себя за своего, втереться в доверие, чтобы всегда быть в курсе их гнусных планов.

Надо заметить, это было непросто, поскольку моделайзеры необычайно разнообразны и по своим типам, и по методам действия. Мир моды, более чем склонный к гомосексуальности, нередко порождал настоящих монстров, внешне выглядевших столь женственно, что их трудно заподозрить в интересе к слабому полу, и тем самым трудно предотвратить их происки, направленные на обман.

Кении Блум был негласным главой одного из тайных дружеских объединений моделайзеров. Красивый, привлекательный и даже женатый, он еще и занимал надежное положение в бизнесе. У него была очаровательная молоденькая жена, бывшая модель, прекрасные дети. Кении был вхож в самые лучшие клубы, одевался с безупречным вкусом. В роскошном особняке в Гринвиче он устраивал выставки своей коллекции предметов искусства. Кении был отличным игроком в гольф, пловцом и спортсменом, а еще оборотнем самого высокого класса.

Его счастливо сложившаяся семейная жизнь не мешала охоте на супермоделей, которой он предавался с азартом и энтузиазмом, не жалея ни сил, ни времени. Конечно, у него имелись мотивы – тщеславие и жажда сексуального разнообразия, а также острых ощущений. Благо, он хотя бы не способствовал разорению девушек, наоборот, периодически предлагал им выгодные контракты. Он был по-своему честным человеком и мог даже помочь какой-нибудь несчастной, вытащив ее из безвестности и сделав звездой. О его пристрастии все хорошо знали, он не скрывал его даже от прессы. Кении пожелал познакомиться со мной наверняка по наводке Роттвейлер. Как обычно, ему нужна была консультация знатока по части искусства.

Невзирая на аморальность не только в сексуальном, но и в деловом плане и даже в игре, Блум был милейшим созданием, душой-парнем и лишь временами становился грубым или хамил. Он проявлял нечестность при игре в гольф, но не настолько, как некоторые. Чаще всего обманывал напарников не из жадности, а из тщеславия. Ему было мало восхищения и всеобщей любви пополам с завистью, а вовсе не денег на счете. Я спокойно воспринимал необходимость общаться с ним и даже находил его компанию приятной, поскольку Блум – гетеросексуал, а я изрядно устал от геев. Но ко мне он относился немногим лучше, чем к домашней собачке. Вероятно, поэтому приглашал меня к себе на обеды и вечеринки. Ему и в голову не приходило смотреть на меня как на равного.

Надо отдать должное, он очень разборчив и умен. Единственное, на что не распространялся его слишком требовательный вкус, – женщины. Тут он предпочитал демократизм. Блум охотно встречался и с топ-моделями и с редакторами модных журналов, твердо придерживаясь принципа, сформулированного в одной песенке: «Если будешь любить только одну, у тебя не будет ничего, кроме твоей любви». И уж не будет преувеличением заметить, что он любил проституток не меньше, чем требующих хотя бы притворной влюбленности моделей. Помню, я пережил настоящий шок во время представления его коллекции в Париже. Мы собирались встретиться и пообедать вместе. Я заехал за ним в отель «Бристоль» и позвонил в номер. Мне ответил его приятель, тоже моделайзер, Дон:

– Поднимайся к нам.

Я поднялся по лестнице и постучал в дверь. Дон впустил меня. Он сидел на диване и смотрел футбол по телевизору. Я искоса посмотрел в спальню, дверь которой была приоткрыта. Там находились Кенни и голая девица. Они очень активно занимались любовью.

– О, Чарли, – крикнул Кенни, не сбавляя темп, – чувствуй себя как дома! Наливай выпить. Может, хочешь сменить меня?

Он обратился с вопросом обо мне к девушке, и я был изрядно удивлен, потому что та была красавицей, совсем не похожей на обычную проститутку.

Когда я спросил его о ней, он сказал:

– Я ведь женат, Чарли. Разве проститутка не лучший вариант? Так по крайней мере я выказываю уважение к жене. – Это был ответ на мое признание, что я не занимаюсь сексом с проститутками. Впрочем, все это не мешало ему иногда изображать из себя гея и говорить мне о том, какой я сексуальный, или целовать в губы при встрече. Кенни делал это исключительно ради эпатажа и подогревания интереса к своей персоне. К тому же постоянно напоминал тем самым, что он все еще в форме.

Кенни любил презрительно отзываться о геях, что не мешало ему дружить с ними. Он даже считал, что такое окружение еще больше подчеркивает его гетеросексуальность. И если он хотел быть привлекательным для женщин, мало кто мог бы с ним сравниться. Однако и о его гомосексуальных похождениях тоже ходили легенды. Рассказывали, например, что жена застала его однажды с арт-директором его фирмы, после того как он сообщил ей, что они тем вечером «поработают вместе».

Пьер Элайман – еще один моделайзер. Пониже уровнем и не столь яркая личность, зато бонвиван с холодным и расчетливым сердцем сутенера. Поговаривали, что он цыган. Пьер вырос в Марселе и затем переехал в Лондон. Там работал контролером, потом официантом в бистро, где охмурял, пользуясь своей привлекательностью, состоятельных женщин.

Он смог пробиться из самых низов и стал сначала барменом, а затем метрдотелем и наконец женился на молодой красавице из весьма обеспеченной семьи, отец его жены подарил ему ресторан. Заведение приносило неплохие доходы, функционировало как днем, так и в ночное время и отличалось весьма элегантным декором интерьера. Модели любили Пьера и даже дали ему прозвище «Французский Связной». Прозвище шуточное, но характеризовало Пьера довольно точно – он связывал девушек с новыми любовниками и с наркотиками. Он снабжал моделей, желающих похудеть без слишком жестких диет, какими-то малоизвестными, но сильнодействующими препаратами, организовывал для оставшихся в одиночестве девушек новые знакомства и постоянно врал жене, что работа отнимает очень много времени.

Из всех известных мне моделайзеров Пьер был одним из самых расчетливых и обладал беспрецедентным обаянием. Он был настолько ловок в делах и так оборотист, что не только девушки, но часто и друзья обращались к нему за помощью. Если кому-то нужно было получить разрешение на строительство, лицензию на торговлю спиртным или открытие собственного ресторана, Пьер был тут как тут, готовый посодействовать за хорошую плату.

Однажды его жена, прекрасная блондинка голубых кровей по имени Дана, вернувшись со скачек, в которых участвовали племенные лошади ее конюшни, прилетела на Бермуды и застала супруга в постели с двумя моделями из агентства Данте Казановы. Славной эпохе вседозволенности пришел конец, но Пьер не только без слез и страданий пережил эту драму, но и вновь успешно всплыл на поверхность.

Поначалу он собирался заново открыть ресторан, но вскоре его интересы сосредоточились на более грандиозном проекте. Идея этого проекта осенила его однажды поздней ночью в баре, когда он разглядывал обложки журналов с изображением семнадцатилетних моделей. Большинство этих девушек зарабатывали не такие большие гонорары, как взрослые, но все-таки денег у них было достаточно. А вот возможности найти подходящее жилье, комфортное, но не очень дорогое, не имелось. А ведь многие конфликтовали с родителями, которые отбирали у них все деньги, запрещали распоряжаться заработанным и даже вмешивались в личную жизнь.

Пьер озадачился гениальной мыслью – открыть дом для моделей, нечто среднее между меблированными комнатами и приютом для несовершеннолетних. Девушки могли там находиться в компании, и в то же время им гарантировались свобода и безопасность. Это устраивало и агентства, и родителей. Но больше всего ситуация устраивала самого Пьера, приобретшего сразу благопристойный бордель, гарем и «дойную корову». Чем заметнее в фэшн-бизнесе делался акцент на несовершеннолетних моделей и моделей-подростков, тем большее процветание было обеспечено его дому для моделей. Отправив жену и детей в Кентукки, Пьер приступил к реализации своего замысла. Он отыскал подходящий дом неподалеку от Грэмерси-парка, которым владело небогатое добропорядочное семейство, и легко договорился с хозяевами о покупке. Благодаря отменному чутью он выбрал то, что нужно, а благодаря не менее хорошему вкусу – понял, как нужно оформить интерьер отеля. Пьер приобрел несколько эксцентричных картин с изображением женщин, затем отыскал даму, которой предстояло выполнять роль надзирательницы. Ею стала некая миссис Браун с мертвенно-бледным и вытянутым, как у камбалы, лицом. Она должна была следить за порядком в доме, а главным образом в холле.

За глаза новое заведение стали именовать клубом миссис Браун, но все отлично знали: истинный распорядитель и владелец дома – Пьер.

Роттвейлер содрогалась от ужаса, когда до нее стали доходить истории о клубе миссис Браун. Заведение функционировало уже несколько месяцев, когда обнаружилось исчезновение одной из постоянно проживающих в нем девушек. Она была не из нашего агентства, а из агентства Данте, но Мисс все равно крайне встревожилась этим происшествием. Во-первых, девушка была не старше того возраста, когда подростки едва-едва перестают интересоваться мультфильмами. Во-вторых, пропала неизвестно куда, не предупредив ни подруг, ни хозяйку. В-третьих, в газетах дом для моделей представляли как нечто среднее между отелем молодежной женской христианской организации и обителью матери Терезы. После чего посыпались предположения, что миссис Браун – подставное лицо, а дальше распространились сплетни и слухи о проблемах личной жизни Лизы, так звали юную пропавшую модель, о скандалах с ее участием, наркотиках, алкоголе и образе жизни, который никак не подходил девушке, не достигшей совершеннолетия. Ее подруга, пожелавшая остаться неизвестной, сообщала также, что Лиза сбегала и раньше, когда ее пытались отправить на принудительное лечение.

Однажды утром Роттвейлер, раскрыв газету, заметила:

– Девушку найдут в реке в каком-нибудь скверном районе, я уверена.

– Почему вы так решили? – спросил я с присущей мне нелепой наивностью.

– Потому что Лиза – одна из девушек с его вечеринок.

После полудня она позвонила мне и спросила, знаю ли я что-нибудь о Пьере и клубе миссис Браун. Но я не знал ровным счетом ничего. Дело в том, что адрес этого чертова клуба, оказывается, был адресом многих ее девушек. Ротти пришла в ужас от этого факта и высказывала подозрения, что ее моделям угрожает опасность.

– Выясни, что это за Пьер, настоящее ли это имя, нет ли у него неприятностей с полицией. Имей в виду, я на тебя полагаюсь.

В тот уик-энд я получил приглашение от старого приятеля по колледжу Лоуренса Уиддла погостить в его двадцати шести комнатном доме в Саутгемптоне. Его родители находились в то время в Сардинии, и мы могли неплохо отдохнуть.

Несмотря на немного заводной характер, мой друг– самый обычный, нормальный парень. Ничего сверхъестественного в тот уик-энд он не планировал, но вдруг сообщил, что собирается в субботу принять участие в соревнованиях одного гольф-клуба.

Клуб, один из старейших, появился в числе первых по эту сторону Атлантики. Получить доступ в него мог только протестант с состоянием не меньше миллиарда. Честно признаться, я не стремился попасть туда, но мне было интересно посмотреть на игру настоящих профессионалов. Лоуренс уверил, что я не пожалею, когда познакомлюсь с «двумя очень любопытными типами». Готовый к тому, чтобы встретиться с эксцентричными богачами, я не стал расспрашивать Лори заранее и не удивился, что одного из этих ребят зовут Артур Миллер и он приятель Лори по Уолл-стрит, а другой – пресловутый и хорошо всем известный Кенни Блум.

Я взял в аренду темно-красный «таурус» специально для уик-энда, а Блум прикатил на красном «Порше– 911 турбо». Уже въезд на территорию клуба был настоящим церемониалом и произвел на меня неизгладимое впечатление.

Кенни отличался ровным бронзовым загаром. Белый костюм от «Лакост» был застегнут на все пуговицы, длинные волосы поддерживала ярко-красная бандана. Мне показалось, в его внешности есть нечто свидетельствующее о еврейском происхождении, и от банданы впечатление усиливалось, однако я знал, что в клубе только двое были иудеями. Наблюдая за Кенни, я поражался его феноменальной самоуверенности. Он прекрасно знал, что его, в списках приглашенных нет, но не смущался этим обстоятельством. В целом ему была присуща особая фамильярно-развязная манера общения, которой очень трудно сопротивляться.

– Эй, Верста! – крикнул он мне. – Мы играем вместе. К черту долбаный пиетет! Пари держу, ты и не надеялся, что когда-нибудь попадешь сюда, а? – Он посмотрел на мой автомобиль и добавил: – Ничего машинка! Куплена в Америке, да?

Мы отправились в специальный зал переобуться. Блум сообщил, что возлагает большие надежды на сегодняшний матч и на игру со мной. Я ответил, что не могу представить, с чего бы это.

– Ты ведь не промах, это сразу видно!

Когда пришло время установить мяч для удара, я понял, что Артур Миллер презирает Блума. То, что этот человек стал гостем его клуба, не меняло дела. Хорошо, Блуму хватило ума снять свою бандану.

– Ну что, будем друзьями, да? – обратился ко мне Кенни.

– Давайте сначала сыграем.

– Ладно, не будь рохлей, Чак, сколько ты планируешь выиграть?

Я заметил, что Миллер следит за мной краем глаза. Даже кэдди[41] игнорировал Кенни.

– Я не специалист, – ответил я ему, – но, может быть, около десяти.

– Только посмотри, Арти, этот приятель не специалист, а грозится набрать десять. А ты как?

У Миллера было такое выражение лица перед первым ударом, словно он вот-вот готов уйти, только бы избавиться от присутствия Блума.

– Три.

– О'кей! Тогда начнем, – констатировал Блум. – А я надеюсь на двенадцать. Это твой клуб, так что тебе быть первым. Потом я и Чак.

Миллер бросил на меня недоверчивый взгляд. Видимо, он решил, что у нас с Блумом сговор.

– Эй, Кен, я стану бить прямо, – предупредили, – и забью их в ряд.

– Хорошо, – отозвался Блум. – Но за мной пять с отклонением в сторону. Арти, согласен?

– Да, – ответил Миллер, немного успокоившись.

Я постарался ударить так, чтобы мяч не летел слишком далеко и не поднимался выше определенного уровня. Миллер сделал свинг-удар, чуть не уведший мяч в фарвей[42] и не слишком соответствующий требованиям ПГА[43].

– Облом! – констатировал Кенни, подмигнув.

Он вытащил из сумки драйвер с гигантским наконечником.

– Впечатляющий драйвер, Кенни, – заметил я.

– Да, это новая «Большая Мамочка». Мне купили ее в Японии. Титановая.

– Не хватает клоунских ботинок, если ты собираешь веселить здесь игроков, – процедил сквозь зубы Миллер.

– Ну что ж, ни стоит как надо, пусть летит повыше, – произнес Кенни.

Его свинг-удар отбросил мяч аж за ти на дамской территории.

– Дрянь! – воскликнул Кенни громче, чем допускалось правилами приличия. – Твои ребята специально платят этим цыпочкам?

– Что это значит? – уточнил Миллер.

– Ну, как же, зато, чтобы все остальные промахивались.

– Мне нечего сказать по этому поводу, – сухо отозвался Миллер.

– Хорошо же, Маллиган! – воскликнул Кенни и ударил по следующему мячу с такой же силой. Мы с Миллером наблюдали за ним с неподдельным изумлением. – Да-да, сыграем в настоящий гольф, – продолжал он с воодушевлением, когда мы подошли к первому фар– вею. – Оставь этот мяч, – услышал я голос Кенни, обращенный к кэдди, который собрался извлечь мяч после его первого удара. – Принесешь ты, наконец, мою сумку или нет? Она совсем не тяжелая, черт тебя подери!

Игнорируя правила игры, действуя, как ему удобно, и ни на что не обращая внимания, Блум умудрился выиграть несколько сотен долларов. При этом он болтал, не закрывая рта, хотя Миллер не проронил ни слова. Не думаю, что Миллер – молчун по натуре, похоже, он просто был шокирован поведением Кенни и пытался хоть как-то противостоять хаосу, который тот привносил в игру. А я благодарил Бога за то, что не являюсь хозяином клуба, вынужденным терпеть такого гостя, как Кенни. Это ведь сущее наказание.

Блум захотел поговорить со мной о девушках. Я старался хотя бы во время игры в гольф не отвлекаться на эту тему, поскольку само упоминание о женщинах способно привести к промаху. Но как ни странно, с Блумом такого не происходило. Он мог болтать о чем угодно и забивать мячи. Он кричал, будто спал с Зули, что, впрочем, меня не удивляло, и со Сьюзан, во что я не хотел верить. Он также сказал, что Кара – это лакомый кусочек для лесбиянок. Как назло, когда я готовился к патт-удару[44] Блум воскликнул, что уже переспал с моей бывшей подружкой Арианой. На самом деле словом «переспал» он не пользовался, употребляя гораздо менее цензурные синонимы.

На полпути к дому для игроков Арт заказал пару кружек пива, что, судя по реакции бармена, для него нехарактерно. Кен Блум предпочел крепкий коктейль под названием «Трансфьюжен» и принес мне стакан. Это пойло я выплеснул после двух глотков.

– Тебе надо было вчера пойти со мной на вечеринку. Я побывал в Ист-Хэмптоне, – заявил Блум, – там было до хрена хорошеньких пташек. Пьер привел свою штучку. Клянусь, там не было ни одной старше девятнадцати. Были две блондинки просто супер и одна испанка, прелесть какая горячая!

Я пропустил мимо ушей все, кроме упоминания о Пьере. Мне необходимо было расспросить его поподробнее, и я улучил момент, когда Миллер готовился ударить по мячу, и прошептал Кену:

– Вы близко знакомы с Пьером?

– О! Мы друзья!

– Я слышал, он очень интересный человек.

Блум больше не шептался, а заговорил во весь голос:

– Да, если у вас с ним будет общий интерес к молоденьким «кискам».

Про «кисок» он вещал как раз в ту минуту, когда Миллер, наконец, ударив по мячу, отправил его прямо в лунку. Мяч пролетел так стремительно, что мы оглянуться не успели.

Миллер посмотрел на Блума, который тут же сделал еще один неверный шаг.

– Черт! Извиняюсь, Арти, а ты еще не хочешь ударить? Это ведь разрешается, да? Тебе бы это удалось, пока мы тут говорим о «кисках», а?

Перед тем как уехать из клуба, я сказал Блуму, что не прочь познакомиться с Пьером, и он сразу ответил мне приглашением:

– Как насчет сегодняшнего вечера? Не хочешь поехать в Ист-Хэмптон? Там у него вечеринка.

* * *

Это было одно из тех нелепых зданий, построенных на месте бывшего картофельного поля, которое претендовало на громкое звание «виллы», будучи помесью загородного дома, с беспорядочно рассаженными вокруг кедрами, и изысканного особняка в стиле модерн с выступающим портиком, бездарной отделкой стен, огромными холлами и множеством острых углов. Местами строение напоминало дешевый пляжный отель и угнетало неблагоустроенностью. В этом псевдопоместье были все атрибуты роскоши – бассейн с водопадом, зал домашнего театра, боулинг. Но выглядело все это неуместно.

Из окон дома виднелись дюны одного из самых красивых пляжей в мире. Но в тот вечер красоту скрывал туман. Я напрасно пытался не потерять из виду «порше» Кена – в тумане это было невозможно, но все же такое небольшое препятствие не помешало мне отыскать место назначения. Я не мог рассмотреть дом целиком, поскольку он был окутан влажной дымкой, но в то же время знал, что не ошибся, определив это по обилию мерцающих огней. На месте для парковки меня встретил элегантно одетый служащий, предложивший мне присмотреть за моим автомобилем, на что я охотно согласился.

Дальше к сияющему входу я пошел пешком. Подойдя ближе, увидел необычную сцену – толпу, из которой доносились дикие крики, смех и звон бьющегося стекла, окружившую гитариста и ударника. Когда я подошел совсем близко, из тумана выскочила хихикающая голая девица и промчалась мимо меня. Поскольку вход в дом я так и не обнаружил, то решил последовать за некоторыми из гостей, разбредшимися кто куда, и, обойдя здание, оказался возле бассейна. Цвет воды в нем благодаря подсветке менялся от голубого до темно-красного. Музыка оглушающе гремела, а из клубов тумана периодически появлялись и исчезали голые нимфы. Вся эта атмосфера напоминала древние оргии или фантасмагорические сны. Над домом висела искусственно созданная световая радуга, и мне подумалось, что, наверное, такому же оголтелому и отчаянному веселью предавались богатые жители Помпеи, накануне, извержения вулкана.

Одни гости, разодетые в причудливые одежды, стояли вокруг огромной установки с охлажденными напитками, напоминающей гигантскую гардению в вазе. Другие танцевали, третьи нюхали кокаин и дергались в неистовстве, не попадая в ритм музыки. Было около одиннадцати, но вечеринка только начиналась. Некоторые любители освежиться плескались в бассейне в купальниках или в майках. Я знал, что где-то должен быть боулинг с обнаженными девушками в качестве украшения.

Кенни гораздо лучше меня ориентировался в тумане. Он подошел ко мне с бутылкой шампанского и тремя девицами. Похоже, те уже надышались изрядной дозой порошка.

– Привет, красавчик. Неплохая обстановочка и девочки что надо, правда? Присоединишься к нам?

– Да, через минуту. Хочу кое с кем поздороваться и повидать хозяина.

– Не будь занудой, – возразил Кенни, – выпей! Представляешь, подают вот это пойло! – Он потряс бутылкой «Маммс». – Я не говорю, что надеялся на «Кристалл», но могли бы заказать что-нибудь поприличнее.

Я еле-еле отделался от него и проскользнул в дом. Все гадал, кто эти девушки, сопровождающие Кенни, – проститутки или модели. Неожиданно я нос к носу столкнулся с Джонни Амальфи.

– Привет, Чарли. Отлично выглядишь, приятель! Уже нюхнул порошка?

– Джонни… ты каждый раз задаешь мне этот вопрос… Нет. Ты же знаешь, я таким не занимаюсь. Это твоя епархия.

– Да! Я тебя уважаю за то, что держишь чистым свой нос. – Он поцеловал меня в щеку даже не по-дружески – по-семейному. – Как цыпочки? А? Ты здесь все так же по работе?

– Нет. – Я рассмеялся. – Но сегодня свободен от своих обязанностей.

– Вот как! – Он притянул меня к себе. – Хочешь, подыщу тебе кого-нибудь?

– Спасибо, Джонни, в другой раз.

Джонни кивнул в сторону бассейна, и я испугался, что он предложит мне искупаться. Но пронесло. Джонни был одет в джинсы и дизайнерскую майку и, хотя уже перебрал порошка, все же, видимо, не планировал провести остаток вечера в мокром тряпье; оттолкнув меня, он пошел куда-то по краю бассейна.

Я чувствовал себя не в своей тарелке среди этого сборища. Словно оставался чужаком. Начал я с того, что стал методично осматривать комнаты. Когда кто-то из гостей спросил меня о ванной, я решил помочь ему в поисках. Обнаружив ее, я увидел там трех девушек. Одна сидела на унитазе со спущенными трусами, и все трое смеялись как сумасшедшие.

– Тут замок сломан, – сообщила одна из них.

– Извините, – отозвался я.

– Ого, ты такой длинный! Это он такой здоровый или я маленькая?

– Вы оба хороши.

Наконец другая девица кивнула мне и добавила:

– Заходи или выметайся.

Я предпочел выйти и отправился дальше исследовать первый этаж. Смотреть там, в плане интерьера было не на что, поскольку все свидетельствовало о крайней вульгарности вкуса или нехватке времени на выбор обстановки. Зато имелось много красивых девушек, совсем молоденьких, у многих были белокурые волосы, собранные в конский хвост, и почти у каждой сигара в зубах.

Наконец мне удалось отыскать хозяйскую комнату. Дверь в нее была приоткрыта, так что сквозь нее можно было заметить мерцающий свет телевизора. Я заглянул внутрь и в полутьме увидел Пьера, возлежащего на огромной постели на груде подушек и окруженного девицами в купальниках, а также совсем голыми.

– Извините, я ищу ванную.

– Чарли! Привет! Это же Чарли! Заходи! Альберто Маккарти пошевелился на подушках, доставая траву из большого пакета и сворачивая косяк. На экране непрерывно крутилась порнография, а чуть выше телевизора на стене висели несколько картин самого Альберто.

– Привет, – продолжал он, – это мой приятель, я тебе о нем говорил. Парень из «Мейджор».

При слове «Мейджор» девушки навострили уши и перевели взгляды с экрана на меня.

Я вошел, и Альберто даже поднялся, чтобы по-дружески пожать мне руку. Он быстро перечислил мне имена всех девушек, а после указал на мужчину:

– …ну а это Пьер…

– Правда? – Я сделал вид, будто не подозревал об этом, подавая руку красавцу, который любезно снизошел до приветствия.

– Ах, вот он какой, знаменитый Чарли! Я и не надеялся, что мы когда-нибудь встретимся. Мы тут смотрим всякую дрянь, пока идет чемпионат мира. Ты ведь любишь баскетбол, да?

– О да. Я играл в команде колледжа Йеля. Но, увы, не брал мяч в руки очень давно.

Упомянув про колледж, я заметил, что многие девушки в комнате не старше школьниц, и даже большое количество косметики не могло скрыть почти детскую наивность их лиц.

– Девушки, быстро приготовьте Чарли место, он у нас важный гость!

– Не стоит, – возразил я, усевшись на пол, на одну из подушек, вывалившихся из-под Альберто.

Нелегко было не пялиться в экран, где девушки-подростки обсасывали огромный член с таким энтузиазмом, словно это лучшая зубочистка в мире. И вовсе не потому, что эта сцена была так уж привлекательна, а лишь потому, что экран был единственным источником света в комнате. К счастью, звук телевизора был выключен и сексуальные вздохи доносились только через открытое окно с улицы со стороны бассейна.

Пьер приобнял за плечи хорошенькую рыжеволосую девушку, по всей видимости, позволяющую себе держаться с ним более фамильярно, чем остальные. Похоже, девчонка из нашего агентства, новенькая, не старше лет шестнадцати-семнадцати.

Комната наполнилась сладким дымом марихуаны. Альберто медленно выдыхал его, и в эти минуты в глазах своих обожательниц он явно выглядел так же круто, как Боб Марли, если только они знали, кто такой Боб Марли.

Он протянул мне косяк, но я отказался.

– Чарли подает вам хороший пример, девочки, следуйте ему. А меня забудьте.

Рыжеволосая девица улыбнулась мне.

– Я рад, что ты пришел на мою вечеринку, – сказал Пьер.

– Да… а я думала, это моя вечеринка, – вмешалась его девушка, – ведь у меня сегодня день рождения.

Но Пьер не обратил на нее внимания.

– Альберто говорил мне о тебе.

– Меня привел Кенни Блум. Надеюсь, это не слишком нагло.

– Брось, все отлично, – заверил меня хозяин. – Я сам просил Кенни привести тебя.

Изящная ложь, не более. Я уверен, он обо никогда прежде не слышал. Но сам факт моей принадлежности к «Мейджор моделз» придавал мне вес в его глазах. И думаю, не только вес, но уважение, поскольку внезапно Пьер выключил телевизор.

– Я бы с удовольствием показал тебе мой дом, – заявил он.

– Все в порядке, – остановил я его, – не беспокойся, я только в первый раз заблудился. Вообще-то я искал ванную.

– У меня их восемь, – с гордостью ответил Пьер.

– Bay! – воскликнула одна из девушек.

– Если хочешь попасть в ту, что ближе всех, иди направо. А потом я тебе покажу мой дом.

Я последовал указаниям Пьера и нашел мраморную ванную с золотой каймой, биде и джакузи. Эта ванная, к счастью, запиралась. В туалет я хотел не больше, чем нюхать порошок, и потому из любопытства стал изучать содержимое полок – валиум, ксанакс, викодин, перкосет стояли рядом с гелями для душа и кремами для бритья. Я был немного удивлен, наткнувшись на них.

Когда вернулся к Пьеру, оказалось, они уже смотрят баскетбол.

– Ну, – подал голос хозяин, – я покажу тебе, что обещал.

Экскурсия оказалась интересной. Пьер стал демонстрировать свою коллекцию. У него оказалось неплохое собрание работ Альберто, в столовой висел Веблен, еще один Веблен находился в зале для игры в пинг-понг. Интересно, сколько Пьер выложил за его шедевры? С тех пор как он купил их, они, должно быть, еще больше поднялись в цене.

Мы прошли с ним на огромную кухню, оборудованную всеми возможными новинками бытовой техники, включая кофеварку-эспрессо. Перед ней собственной персоной стоял Данте Казанова. В темно-синем костюме он выглядел непривычно респектабельно. Данте как раз готовил кофе для себя и для рыжей красотки из комнаты Пьера, которая теперь сидела на стуле в черном бикини.

– Вот черт! – воскликнул Данте, скользнув по мне недоверчивым беспокойным взглядом. – Не знал, что ты знаком с Чарли, Пьер.

– Да кто же его не знает? Он тот еще парень. А вы что, старые друзья? – спросил Пьер.

– О да, еще какие, – провозгласил Казанова.

– Привет, Данте, – кивнул я.

– Привет, Чарли.

– Чарли, ты знаешь Конни? Конни, это Чарли. Вообще-то он твой босс, запомни это.

– Привет. – Она немного вымученно улыбнулась.

Да, я не ошибся, она из нашего агентства. Когда я вернулся в офис, тут же отыскал ее портфолио и узнал, что девушке семнадцать. И тогда вспомнил, что видел ее в Милане.

– Хотите кофе, мальчики?

– Нет, спасибо, – ответил Пьер, – я показываю Чарли свои владения.

– Что, раньше здесь не был?

– Нет.

– И как тебе? Правда, крутая хата?

– Весьма. Я обещал Пьеру досмотреть его коллекцию.

– А ты знаешь, что Чарли – художник? – обратился Казанова к Пьеру.

– Чарли! Почему ты не сказал мне об этом? – удивился тот. – Из скромности, что ли? Напрасно! Со мной скромничать не надо, я жажду увидеть твои картины. Наверняка они гениальны!

– Вряд ли, – возразил я, – я просто рисовал, ничего гениального.

Конни посмотрела на меня как-то странно. Непонятно было, беспокоится она насчет Казановы или же пытается кокетничать со мной. В ней было нечто детское, слегка напоминающее Киттен в самом начале карьеры.

– Ты недавно виделся с Киттен? – спросил я у Данте. Но он не успел ответить.

– Пойдем, ты увидишь то, что еще не видел. – Пьер потащил меня с кухни. – Идем, я покажу тебе сауну. И потом расскажи-ка о своих рисунках…

Казанова удовлетворенно усмехнулся. А девушка небрежно бросила мне вслед:

– Пока.

Пьер показал мне сауну, битком набитую голыми и пьяными гостями. В горячем воздухе смешались запахи шампуня, ароматических масел, духов…

Когда мы вышли на террасу к бассейну, судя по всему, там только что произошла драка. Собралась толпа зевак, и сквозь их плотно сбитую стену я мельком разглядел человека с пистолетом в руке. Пьер кинулся расталкивать гостей, и я увидел, как кто-то бросился или упал в воду. Мне показалось, я встречал этого человека в гольф-клубе. Другой мужчина лежал на полу на краю бассейна, одной рукой закрываясь от камер, наставленных на него, а другой пытаясь защититься от Кенни Блума. Сам Блум, голый, вынырнул из бассейна, и я понял, что принял за пистолет клюшку для гольфа.

– А ну отдавай камеру, мать твою! – завопил Кенни. – Ты, мудило!..

– Я ничего не делал, клянусь! – воскликнул толстяк. – Не бейте меня, пожалуйста!

– Дай сюда свою гребаную камеру, или я тебя утоплю в этой луже, чертова задница!

Папарацци попятился назад, стараясь защититься от Блума.

– Послушайте, я из «Хэмптоне мэгэзин», я приглашен на вечеринку специально, чтобы написать о ней в журнале!

– Ты что, не знаешь, кто я? – Лицо Блума стало красным от ярости, на шее набухли вены. – Я – Кенни Блум!

– Я не знаю!

Возможно, несчастный говорил правду и действительно понятия не имел, кто такой Кенни Блум, но это привело Блума в неистовство. Дело бы дошло до серьезной драки и кровопролития, если бы не вмешался Пьер. Он поднял руки вверх и встал между противниками.

– Все, все! Ссора окончена! Все закончено!

Если бы Шарль де Голль вовремя вышел с подобным жестом, то, возможно, Гитлер и повернул бы войска в другую сторону от границ Франции.

Кенни поостыл и опустил клюшку.

– О'кей. Друзья, прошу вас, расходитесь и продолжайте веселиться! Вечеринка продолжается! У нас впереди еще много интересного! Прошу вас, не отвлекайтесь на это недоразумение! Давайте выпьем, и включите погромче музыку!

Толпа начала рассасываться. Постепенно свидетели безобразной сцены занялись своими делами. Кенни все не мог успокоиться и помахивал клюшкой в сторону журналиста. Но уже не стоило опасаться, что он его ударит.

– Кенни, Кенни, Кенни… не кипятись! – Пьер дотронулся рукой до плеча Блума.

– Этот мерзавец меня фотографировал!

– Я не знал! Простите! Я не буду это никому показывать! Обещаю!

– Только попробуй! Я тебе так надеру задницу, что забудешь, как держать фотоаппарат!

– Кенни, Кенни, все в порядке… никто не будет ничего печатать… – Пьер продолжал успокаивать, словно ему пришлось иметь дело с разъяренной гориллой.

– Он что, не может найти себе другое занятие?

– Я ничего не делал! Только хотел сфотографировать несколько знаменитостей!

– Луис, отдай мне пленку, потом я разрешу тебе сделать несколько снимков.

Журналист протянул ему камеру, и Кенни, наконец, успокоился.

– Зачем ты поднял переполох? – тихо обратился Пьер к Блуму.

– Черт, Пьер! Ты же знаешь, я этого не люблю. Это слишком серьезно. Проклятый папарацци снимал меня голым с девками, когда одна из них щупала мой член!

– Он новенький, – возразил Пьер с улыбкой. – Ты должен его простить.

Кенни уже пришел в себя.

– Приличия тут ни при чем! – ответил он. – Я женатый человек.

Пьер кивнул и позволил журналисту сфотографировать их вместе с Блумом.

– Ладно, все, хватит, Кенни, иди развлекайся. – Пьер отпустил друга после того, как убрался незадачливый фотограф. Когда мы остались одни, он тихо рассмеялся: – Он немного чудак, правда?

– Еще какой! У него странная манера игры в гольф!

Пьер похлопал меня по спине:

– Гольф? Ну, я так не думаю… Хотя… пойдем лучше выпьем.

Он взял бутылку шампанского и два бокала и уселся за стол на террасе, откуда открывался вид на окутанные туманом окрестности.

– Чарли, я думаю, мы могли бы сработаться.

– Вы имеете в виду работать вместе?

– Ты мог бы помочь мне с миссис Браун. Все эти девочки из «Мейджор», особенно новенькие, нуждаются в жилье. Ради этого я и создал дом для них. Очень хорошее место. Сначала решил, что там будут жить модели из Европы, но потом… я с удовольствием буду платить тебе комиссионные с каждой сданной комнаты.

Я ожидал нечто подобное.

– Боюсь, это приведет к конфликту, Пьер…

– К какому конфликту? Нет никакого конфликта. Они просто будут снимать комнату, иметь крышу над головой. Это очень хороший, благоустроенный дом. Братская атмосфера…

– Сестринская…

– Как угодно. Ты можешь рекомендовать им меня с чистой совестью. Лучшего варианта девчонки все равно не найдут.

– Охотно верю, но я, правда, не могу этого делать. И не могу принимать от тебя деньги.

– Ну, хорошо. А как насчет того, чтобы продать мне свои рисунки? Альберто уверяет, ты отличный художник.

– Он никогда не видел мои работы.

– Хм… мне говорили, ты вполне можешь стать знаменитым… не обязательно что-то видеть, чтобы предчувствовать. И потом, я покупаю картины для девушек. Многие из них любят живопись. Вот так!

Я не знал, что ответить. Он смотрел на меня в упор тяжелым, пронзительным взглядом человека, знающего толк в коммерции и не стыдящегося ничего ради своей выгоды.

– Художники самые интересные люди в мире, да? Художники и модели. Пожалуй, они даже неразлучны… разве нет?

Он был вежлив и безупречен в общении, но мне почему-то хотелось сбежать как можно скорее. В его близости было что-то давящее, некомфортное.

– Не хочешь провести со мной пару часов…

– Пару часов?

– Да, нам нечего тут опасаться. Я могу что-нибудь сделать для тебя…

– Что?

– Ты получишь все, что нужно…

– Но мне ничего не нужно, – возразил я.

Ветер постепенно рассеивал туман вокруг. Я теперь мог видеть часть дома и гигантскую картину. Сквозь стекло окна она напоминала экран в кинотеатре. На ней огромный член погружался в чью-то задницу – женскую или мужскую, разобрать было невозможно.

Пьер будто смутился.

– Не прикидывайся, – произнес он, наконец, – каждый в чем-нибудь да нуждается, даже богачи, даже красавцы, все…

Внезапно нахлынула волна тумана, и я больше не мог видеть картину за стеклом.

– Да, верно… Кажется, мне пора идти.

Я вернулся в дом, где все еще шумели гости. У меня был выбор: либо принять дозу порошка и присоединиться к веселью, либо не дожидаться окончания вечеринки. Подумав немного, я прошел к своей машине и решил поехать навестить моего приятеля Боба Небраску, ковбоя с Дикого Запада, который давно уже стал настоящим ньюйоркцем.

НЕБРАСКА

Боб Небраска был что-то вроде супермоделн. Он действительно был мужской моделью «Мейджор», и это редкость во всех отношениях – мужчины-модели никогда не достигали такого высокого уровня популярности и таких высоких гонораров, как женщины. В основном парень снимался в рекламе джинсов, сигарет и мужских костюмов. Он занимался этим уже много лет и достиг вершины карьеры, возможной для мужчины в модельном бизнесе. Но все эти годы Боб жил мечтой вернуться на Запад и стать ковбоем.

Как-то Роттвейлер заметила:

– Мужчина-супермодель – это либо супермен, либо не мужчина.

– А как насчет Тайсона? – парировал я.

Но Роттвейлер возразила:

– Который из них? Их двое – один белый, другой черный.

– Черный.

– Он супермодель? Если ты кому-нибудь скажешь о Тайсоне в мире фэшн-бизнеса, все решат, что ты имеешь в виду Железного Майка. Чтобы быть супермоделью, надо иметь уникальное имя. Есть только одна Кара. Только одна Киттен. Только одна Сьюзан. Только одна Зули. И есть только одна супермодель мужского пола – Фабио, но он даже не модель, а манекенщик. Мужчины-модели – это листва, украшающая цветы, но цветами они никогда не станут. Мужчина не может быть моделью, это не мужская профессия. Мужчина-модель – это дополнение. В лучшем случае его отличает только то, что на нем хорошо сидит костюм. Да и вообще мужчины не способны заработать в этом деле, им не хватает напора и уверенности.

Сама Ротти не верила в то, что говорила, ведь в ее агентстве был мужчина-супермодель – Небраска. Звезда, между прочим.

Настоящее имя Небраски – Роберт Нассбаум. Он родился в Бронксе, но очень гордился красивым медленным западным произношением, которому выучился по фильмам. Так делают объявления в аэропорту. Но было в его манере говорить и еще что-то, какой-то акцент, характерный для жителей Сан-Франциско. Боб Небраска помешался на ковбоях. Он и сам был ковбоем и предпочитал общаться с ковбоями.

Заработав больше денег, чем какой-либо другой мужчина в мире моды, он носил порой шикарные костюмы знаменитых брэндов, но в глубине души всегда питал пристрастие к стилю «Мальборо», к которому привык с юности.

Боб владел красивым небольшим ранчо с видом на великолепный пляж. Несмотря на небольшую площадь земли, его собственность стоила огромных денег. Но Боб не жалел о потраченных средствах, уверяя, что такого вкусного стейка, как у него, нет даже в лучших ресторанах Нью-Йорка. По крайней мере, те, кому довелось погостить у Боба, свидетельствовали о том, что к мясу подавалось еще и отменное пиво, такое, что остановиться невозможно, пока не напьешься по-черному. Его друзья– ковбои периодически строили грандиозные планы о переезде в Колорадо и покупке тысячи акров земли, но для Боба близость к городу представляла большую ценность, и он вряд ли всерьез помышлял о таком проекте. В целом же Боб – хороший парень, лишенный каких бы то ни было абсурдных амбиций и предпочитающий самый простой и удобный образ жизни – на лоне природы.

Единственной его несбыточной мечтой оставалась роль ковбоя в каком-нибудь вестерне. Но за рамками этого пристрастия к экранному героическому пафосу он оставался вполне адекватным и разумным человеком.

Боб периодически звонил и посылал приглашения с тех пор, как я возвратился из Европы. Поскольку до его ранчо было всего тридцать миль, я решил, что совсем недурно будет навестить его. Так что позвонил ему прямо из машины.

– Боб, это Чарли. Немного поздновато, понимаю, но я тут недалеко.

– Вот и отлично, старина, заезжай. Я скучаю уже второй день. У меня есть некоторые проблемы, честно говоря, мне нужна помощь.

– Ничего серьезного?

– Нет. Просто нужна чья-нибудь ясная голова.

Ночь была тихая, и луна ярко освещала дорогу. Но когда я оказался у ранчо, то никак не мог разглядеть подъездную аллею. Я позвонил Бобу, и он ответил:

– Оставайся на месте. Я сам выйду за тобой. Через несколько минут он выехал ко мне на розовом «кадиллаке».

– Поезжай за мной.

Время было четыре утра. Мы быстро подкатили к дому. Я попытался выяснить у Боба, что за проблемы его мучили, но он отмахнулся от меня:

– Потом, приятель. Выглядишь так, будто не спал три ночи подряд. Завтра поговорим.

Я проспал почти до полудня. Когда поднялся, горничная-мексиканка сообщила, что Боб поехал покататься верхом. Меня немного уди вил такой распорядок дня, но поскольку делать было нечего, я уселся у камина пить кофе и читать «Нью-Йорктайме». Боб приехал через час, – одетый в длинный пылевик, и сразу же заключил меня в крепкие ковбойские объятия.

– Как отдохнул Чарли?

– Отлично. А ты?

– Тогда пойдем, погуляем.

Боб выглядел хорошо, но был чем-то встревожен. Мы направились к безлюдному пляжу. Я понимал, что он стремится уединиться именно ради того, чтобы никто не мог слышать наш разговор. Волны были высокие в тот холодный ветреный день. Боб придерживал рукой свою широкополую шляпу. Мы остановились на берегу полюбоваться океаном. Он достал пачку «Мальборо» и серебряный «Зиппо» и закурил.

– Чарли, у меня проблема. – Он посмотрел мне в глаза. – Я гей, приятель.

– Я это знаю, Боб. По-моему, это все знают. В чем проблема?

– В Голливуде. Мне никто не позволит стать звездой вестернов, если узнают, что я гомик.

– Боб, половина актеров Голливуда геи.

Я вглядывался в его лицо. Красивое, вполне мужественное лицо, прямой нос, высокие скулы, очень приятная, располагающая к доверию улыбка…

– Послушай, Рэндольф Скотт был одним из самых известных ковбоев и со школьных лет любовником Кэри Гранта. Их называли самой счастливой супружеской парой в Голливуде. А Рок Хадсон, сколько ролей сыграл он!

– Я знаю. Но эта информация никогда не попадала в газеты.

– А о тебе что пишут в газетах?

– Обещай, что это останется между нами. – Он беспокойно посмотрел вокруг. – Есть снимки, на которых я с Томом Селлеком и Сэмом Уэстерном в постели.

– Фантастика!

Я вдруг заметил, что его глаза наполнились слезами.

– Эти снимки у Данте Казановы. Я был тогда молодым дураком, даже не мог себе представить, чем это обернется. Он сказал, что если не перейду в его агентство из «Мейджор», он их опубликует. – По его загорелым щекам покатились слезы. – Я не могу рассказать об этом Хелен, понимаешь?

– Почему?

– Не хочу видеть ее брезгливую мину, Чарли. Мне стыдно. Это настоящий позор, унижение, понимаешь? – Он обнял меня и разрыдался.

Я погладил его по спине:

– Не волнуйся, Боб. Все будет хорошо. Я что-нибудь придумаю.

У меня не было никакого плана действий. Я даже не представлял, чем могу помочь ему, но для начала нужно было его успокоить. Мы зашли на конюшню Боба и, взяв двух призовых скакунов, отправились на верховую прогулку вдоль пляжа. Надо заметить, Боб верхом на фоне чудесного пейзажа выглядит великолепно. У него прекрасная посадка в седле, и держится он отлично, с аристократической легкостью. Глядя на него, я все больше начинал ненавидеть Казанову. Уже не сомневался в том, что он всего лишь мелочный женоненавистник. Он творит зло ради зла, просто потому, что ненавидит тех, кто не похож на него.

Вечером мы сели ужинать уткой по-пекински, приготовленной поваром-китайцем, которую запили мадерой, слушая редкие записи оперных арий из коллекции Боба. Черт, думал я, все это время я и не подозревал, что Боб такой любитель оперы. В ту ночь я выспался гораздо лучше, чем накануне, и в понедельник утром вернулся в город.

Придя в офис, заказал для Боба кассету с комедией про шпионов, где снялись молодой Рэндольф Скотт и столь же молодой Гэри Купер. Я был уверен, что это поднимет ему настроение.

Купер начал карьеру в Голливуде как смазливый юнец, один из многих, но ему удалось подняться к вершинам славы.

Задача у меня была не из легких – Боб категорически не хотел, чтобы я говорил Роттвейлер о его проблемах. Он не желал слушать разумные доводы. В некотором смысле он был одержим мечтой сняться в вестерне, но как я мог помочь ему достичь этой мечты и не оступиться?

И что могла сделать Роттвейлер? Я пытался спрогнозировать, какой будет ее реакция и что она предпримет, если узнает правду.

Я представлял себе, как ей на стол ляжет компромат, присланный Казановой. Я знал Роттвейлер достаточно хорошо, но вообразить ее лицо в ту минуту, когда она увидит снимки, мне было не под силу. Но что-то подсказывало, что она, скорее всего, проявит больше терпимости и такта, чем думал Боб. Ротти слишком умна, чтобы разозлиться при виде эротических снимков или счесть их позорными для модели своего агентства. Мое подсознание уверяло, что мне стоит довериться этой женщине, но, памятуя опасения Боба, я так и не обмолвился о его проблемах.

У меня появилась новая машина. Вернее, у меня впервые появилась машина, поскольку раньше я никогда не покупал автомобили. Я приобрел «саберман супер де– люкс» черного цвета. Этот автомобиль был мечтой и предметом зависти многих моих друзей.

Я подъехал на Парк-авеню в погожий солнечный день. Цвели вишни, порывы ветра периодически срывали целые вихри мелких белых лепестков, похожих на весенний снег, осыпая ими дорогу.

Мощь двигателя словно заряжала меня энергией, когда я слышал его агрессивный рев, напоминающий клич дикого кабана, поднятого в самой чаще леса охотниками. Этот звук пронизывал насквозь мое сердце, наполняя его радостью. Я был доволен и своими достижениями, и своим выбором.

Свободный и полный сил, я катил по хорошо уложенной мостовой в роскошном автомобиле и наслаждался ярким светом солнца. Когда я остановился на зеленый свет, то заметил у обочины мужчину с телефоном в руке, что-то яростно кричащего в трубку.

Когда тормозил, я увидел его лицо. Данте! Я застыл от неожиданности. Мне послышалось, что по телефону он обращается к Бобу Небраске. Забавно, но за секунду до этого я подумал именно о Небраске. О том, что из него вышел бы великолепный герой вестерна. В конце концов, он не единственный актер-ковбой, которому угрожали разоблачением гомосексуального прошлого. Каза– нова что-то кричал в телефон, и мне казалось, я слышу его слова: «Ты никогда не сыграешь ковбоя, потому что ты голубой!»

Я нажал на газ и ринулся прямо к нему… Он посмотрел на меня без страха. Узнал меня и улыбнулся. Я напрасно рассчитывал заметить ужас в его глазах. Даже не пробовал притормозить, услыхав глухой мягкий звук удара железного корпуса о человеческое тело, рухнувшее прямо на бампер и заслонившее лобовое стекло.

Я сел в темноте, раскрыв глаза. Простыни повлажнели от пота. Часы показывали пять утра. Я был один. Птицы начинали щебетать за окном в преддверии восхода. Я отыскал в баре бутылку вина и выпил ее всю прямо из горла. Поменял простыни, но ложиться спать не имело смысла. Надев майку и шорты, я вышел, чтобы пробежаться. Улицы были совершенно безлюдны и окутаны тишиной. Только несколько торговцев раскладывали свой товар на прилавки. Солнце едва-едва показалось над горизонтом.

«Сумерки цивилизации», – подумал я, любуясь огромными зданиями из стекла и бетона, словно загорающимися в утренних лучах небесного светила.

Странное ощущение вызывал вид города, словно лишенного горизонта, чья линия изрезана постройками в духе кубизма и трехмерной графики.

Добежав до Лексингтон-авеню, я притормозил перед домом, все еще остававшимся в тени. Здание было закрыто на реконструкцию, как я прочел на вывеске, вскоре там должен открыться автомобильный салон по продаже «кадиллаков». Меня удивила новость. Оказывается, спрос на эти дорогие автомобили так велик, что салоны теперь открываются повсюду. К счастью, я чувствовал, что стою на ногах, а не жму на педали, значит, Данте Казанова жив, я проснулся и ни в чем не повинен… Достаточно ли я жив и способен ли выжить в дальнейшем?

ТЕЛЕФОН

Я лежал на постели и смотрел телевизор, когда раздался телефонный звонок. На часах было половина второго ночи.

– Чарли, ты не спишь? – спросила Сьюзан как ни в чем не бывало, будто наступило время для коктейлей.

– Нет, смотрю телевизор.

– Ты что-нибудь слышал о Гарри и Клариссе?

– Нет, а что с ними?

– Ну, как же! У них разрыв. Он выставил ее вон!

– Почему?

– Потому что нашел новую игрушку для постели.

– И что?

Сьюзан помолчала и, судя по звуку, выдохнула дым сигареты.

– А знаешь, из-за чего он ее выгнал? Она пыталась заставить его заниматься любовью, когда у нее была овуляция. Она хотела забеременеть. Кошмар, да? Захотеть ребенка от такого монстра!..

– Откуда он узнал, что у нее овуляция?

– Оттуда, что нашел градусник у нее под подушкой. Это все знают, милый.

– Я не знаю.

– Ну, ты, вероятно, единственный в своем роде.

– Ты тоже держишь градусник под подушкой?

– Я? Нет. Я интересуюсь карьерой, а не детьми. На это у меня еще останется время.

– Думаю, Кларисса просто хочет найти себе мужа.

– Ты что-нибудь слышал об Олимпии Веблен?

– Нет, а с ней что?

– Летает теперь на Фаркуар. Это слишком!

– Почему?

– Потому что она была жалкой садовницей. Можешь себе представить?

– Она была садовницей? – Да.

– Так это Веблен ее окрутил?

– Ни черта! Ему просто нужна была домработница.

– И?..

– И ей повезло! Ты уверен, что не спишь?

– Вполне. А где ты находишься?

– В Бразилии. Снимаюсь у Петера Линдберга.

– О да, я слышу потрескивание камер.

– Не ври, я здесь одна.

– Правда?

– Ну, может быть, и не совсем одна…

– И как, весело?

– Хорошая музыка, интересная архитектура, но вообще я скучаю. А ты один?

– Как всегда.

– А я тут о тебе рассказывала. Я не знал, что сказать ей в ответ.

– Ты скучаешь по мне?

Мне не хватило сообразительности придумать приятную ложь.

– Ты слишком много пьешь шампанского.

– Нет, Чарли, просто мне одиноко ночью, как иногда бывает одиноко каждой женщине.

Она отключила телефон. Я пожалел о своей глупости. Продолжил смотреть фильм про какую-то красавицу агентессу, вынужденную работать и на англичан, и на нацистов. Похоже, я смотрел этот фильм уже в десятый раз и все равно находил в нем что-то увлекательное. Причина была в одной из героинь, которая очень сильно напоминала Мисс. У нее была такая же деловая хватка, острый ум и крайняя беспринципность на словах, но в реальной жизни она соблюдала кодекс чести. Мои мысли постепенно продвигались от образа к вопросу о гетеросексуальности Роттвейлер. Можно было не сомневаться в том, что ее ориентация вполне традиционная, но вряд ли она относится к людям, способным презирать или ненавидеть других за гомосексуальные наклонности. Она слишком разумна для этого и практична.

Я сам не заметил, как заснул. Мне приснилась Сьюзан, которая была двойным агентом: англичан и нацистов. Странный сон. Казанова в нем носил форму СС, а Роттвейлер руководила одним из отделов разведывательного управления.

Телефон зазвонил снова, когда только начало светать.

– Чарли, быстрее приезжай ко мне!

Невозможно не узнать истерический голос Зули.

– Что такое?

– Мне нужна помощь!

– Ты знаешь, который час?

– Я ударила Люп телефоном. По-моему, она мертва.

– Скоро буду.

Люп была помощницей Зули последние восемь месяцев. Так долго у Зули еще никто не задерживался – своего рода рекорд, но хорошо оплачиваемый. Однако и опасность, которой подвергался всякий, кто занимал эту вакансию, тоже была немалой – в гневе Зули пускала в ход от туфель и зонтов до тяжелых хрустальных ваз. И надо признать, в минуты недовольства и раздражения она была почти неуправляема.

– Это какое-то помутнение рассудка, – пробормотала Зули.

Пожалуй, она сказала правду единственный раз в жизни.

У меня были ключи от ее дома в Уэст-Внллидж. Вообще-то ключи у меня были не только от ее жилища, но и от дверей апартаментов около дюжины моделей на тот случай, если им немедленно потребуется моя помощь. Случаи могли быть самые непредвиденные – от мелкой ссоры до передозировки или попытки суицида.

Входя в дом Зули, я готовился к худшему. Но к счастью, обнаружил Люп живой – она сидела в гостиной и потирала голову, а Зули рыдала в спальне.

– Что произошло? – Я старался говорить успокоительно-отеческим тоном.

Зули бросилась в мои объятия и разрыдалась еще сильнее.

– Она отгладила мои джинсы! Эта идиотка утюжила мои джинсы! Они теперь совершенно испорчены! Мои любимые джинсы! Какой кретинке пришло бы в голову гладить джинсы?

– Пойдем, проведаем Люп, – вздохнул я, – с ней все в порядке, надеюсь.

– Нет! – завопила Зули. – Я больше не хочу ее видеть, пусть убирается!

Я осторожно помог Зули дойти до кресла и, прижав ладони к ее щекам, посмотрел ей в глаза. Она все еще сотрясалась от рыданий.

– Зули, – произнес я ей совсем тихо, – ты ведь не хочешь снова попасть в тюрьму?

Она потрясла головой.

Люп, очень симпатичная мексиканка двадцати двух лет, была прекрасной помощницей. Она одна могла выполнять работу секретарши, повара и прачки и трудилась усердно. Двадцать четыре часа в сутки она была на ногах, едва-едва успевая передохнуть и отоспаться. На месте Зули я причислил бы эту женщину к святым за терпение и скромность.

– Ты даже мне спасибо не говоришь за все, что я делаю! Сучка! – Таких слов от религиозной и тихой Люп я не ожидал. – Я не твоя рабыня, я свободный человек!

Зули вдруг перестала плакать, словно вдумываясь в значение слова «сучка», а затем снова тихонько захныкала, сжав мою руку.

– Я не знаю, не знаю, почему она стала это делать… горничная ушла, потому что ей надо было пойти… на какие-то похороны…

Люп, не глядя на Зули, обратилась ко мне:

– Умер муж сестры Бланки!

– Да! – вспомнила Зули.

Люп посмотрела на нее с негодованием:

– Ты его знаешь. Он устанавливал твою сантехнику и прочищал ее, просто так, даром! Даже денег не взял с тебя! – Она перевела взгляд на меня: – Бедный Жозеф, его убил грабитель.

Зули наморщила лоб от отчаяния.

– Он устанавливал мою сантехнику?

– Твою! Потому что ты никого больше не хотела пускать! А когда он ее чистил, то вытащил кучу тампонов! – Люп добавила еще несколько слов по-испански.

Я раньше не замечал, насколько привлекательна и симпатична Люп. Гнев оживил ее лицо и дал проявиться ее настоящему южному темпераменту.

– Я никогда не кидала тампоны в унитаз. Кто-то пользовался моим туалетом! Может, ты… ты, корова!

– Вы сядете в тюрьму, мисс Зули…

Я дотронулся до спины Зули и почувствовал, как напряглись ее мышцы. Она перестала рыдать. И тут же на ее лице появилась почти по-детски робкая улыбка. Конечно же, она не была искренней и скрывала свою ярость и агрессию.

– О, Люп, милая, ты же знаешь… я люблю тебя. Я не хотела обидеть…

– Но все же вы это сделали. Посмотрите на мое лицо. Я иду звонить в полицию. Скоро вы снова окажетесь на скамье подсудимых. Я докажу, что это вы меня били.

Я невольно улыбнулся, выслушав ее угрозы, но, видя, что она и, правда, очень взвинчена, перешел на серьезный тон.

– Простите, Люп, – заговорил я, отстранившись от Зули, – я не хотел вас задеть. Разрешите взглянуть на ваши ушибы…

Зули рухнула в кресло и уставилась на нас. Я осмотрел голову девушки. На ней была большая шишка, точно такая же, как у Тайсона после драки. У Майка Тайсона.

Люп подняла телефон с пола и принялась набирать номер полиции. Но то ли от удара об пол, то ли по какой– то иной причине аппарат не работал.

– Я найду другой! Вы пойдете в тюрьму! Мисс Неблагодарность!

Я снова едва не рассмеялся. Зули словно окаменела в кресле. Я прошел следом за Люп в коридор.

– Люп, вам лучше немного успокоиться и сходить к врачу. У вас может быть сотрясение мозга, это опасно.

– Я хочу вызвать полицию. Опасна мисс Зули, а не сотрясение!

Я отвел ее на кухню, достал лед из морозилки и приложил к шишке, завернув в полотенце.

– Вы еще успеете вызвать полицию, но сейчас покажитесь врачу.

Мне кое-как удалось уговорить ее поехать со мной, и я вернулся к Зули. Она по-прежнему сидела в кресле, курила и читала статью о самой себе в «Вог».

– Никуда не ходи, – велел я ей.

Я вызвал такси и отвез Люп в больницу. Она долго не могла успокоиться.

– Красотка сядет в тюрьму на этот раз!

Разумеется, восемь месяцев дурного обращения способны истощить даже ангельское терпение. Я снова откинул ее волосы, чтобы посмотреть на шишку, и вдруг, взглянув ей в лицо, подумал, что она очень хорошенькая. И не просто хорошенькая, а восхитительная.

– Мне кажется, вам не так уж хочется засадить ее в тюрьму всерьез, – заметил я.

– Нет, хочется. Ей там самое место. Если я это не сделаю, она убьет кого-нибудь в один прекрасный день.

– У меня есть идея получше. Как насчет того, чтобы ваше фото появилось на обложках модных изданий?

Люп уставилась на меня в недоумении.

– Это не шутка, вы очень красивая.

– С ума сошли? Я хочу нормально закончить колледж.

– Вы это успеете сделать. Знаете, я думаю, вам бы очень пошел стиль женщин Гойи.

– Гойи? – Она смотрела на меня в растерянности. – Вы это серьезно?

– А почему нет?!

Люп все еще хмурилась, когда мы подъехали к дверям клиники.

Женщина-врач осмотрела ее голову.

– Как это произошло?

– Я снимала вазу с полки и уронила, – солгала Люп.

Доктор посмотрела на меня с подозрением. Неужели я похож на человека, способного ударить женщину?

– Подождите за дверью, – велела врач.

Я удалился, а через минуту вышла и Люп. Она смеялась.

– Вас приняли за моего бойфренда.

– Серьезно?

– Да. Она даже не хотела верить, что это не так.

– Лестно…

– Да?

– Вы очень красивая девушка. Любой мужчина был бы счастлив стать вашим другом.

Она покраснела от смущения.

– Что бы вы ни говорили, Чарли, но вы не любой мужчина, а очень хороший.

Люп не стала звонить в полицию. Сотрясения мозга у нее не оказалось. Однако это означало, что мне предстоит искать для Зули новую жертву, потому что Люп отныне начинает восхождение по пищевой пирамиде фэшн-бизнеса, или, говоря проще, карьеру модели.

Зули очень своеобразным способом решила вознаградить меня за помощь в разрешении конфликта с Люп.

Взявшись утром за свежую «Нью-Йорк пост» и попивая кофе, я успел прочесть все спортивные новости и свой гороскоп на грядущую неделю, когда мне попался на глаза вызывающе жирный заголовок на страницах, посвященных сплетням.

Под заголовком следовал текст, в котором сообщалось, что Эрзули Стюарт покидает «Мейджор моделз», чтобы перейти в агентство Казановы, потому что потеряла сто тысяч долларов из-за некомпетентности и небрежности… чьих? Моих!

Я преподносился «жалким грабителем моделей из Йеля». Оказывается, будучи брошенным Зули ради тореадора, о котором прежде никогда не слыхивал, я решил отомстить тем, что отбил у нее заказ на съемки и передал его Джани, нашей новой модели-африканке.

Немыслимая откровенная ложь, поскольку Джани работала в агентстве только полгода и еще ни одного крупного заказа у нее не было, все об этом знали.

Зули очень ревностно относилась к любой нашей попытке завести в агентстве еще одну модель африканского или афроамериканского происхождения. Мы только и следили за тем, чтобы между новенькой и нашей дивой не случился конфликт. Джани, правда, была совсем черная, не то что мулатка Зули. Кроме того, в статье говорилось, Зули жила в страхе передо мной, поскольку всем хорошо известна моя склонность к насилию и мстительность.

В статье не было упоминания о Роттвейлер. Про Кару и Сьюзан как про основных участниц нашего триумвирата говорилось, что они тоже намереваются перейти в агентство Казановы, поскольку оно, без сомнения, становится самым успешным и крупным в Америке. Особенно заметен был почерк Зули в том, что говорилось о планах Кары и Сьюзан, поскольку она всегда соперничала с ними и наконец, решила поквитаться. Вероятно, сочинение этой сплетни сильно ее позабавило. Она достаточно напридумала для того, чтобы скрыть истинную причину ухода – историю с Люп. Зули была категорически против того, чтобы девушку приняли в когорту латиноамериканских моделей. Она бы предпочла избавиться от нее раз и навсегда.

Я мог понять мотивы ее злобы – Люп стала бы постоянным напоминанием Зули, что она могла оказаться за решеткой или по крайней мере на скамье подсудимых. Но в то же время и я, спасший Зули от этой участи, стал для нее объектом неприязни, напоминающим ей о том, что она в долгу передо мной. Зули была любовницей Казановы, и он всегда стоял за ее спиной. Но что меня действительно удивило – то, что они взяли ее обратно, хотя когда-то фактически выставили вон за непрофессиональное поведение.

Еще до полудня мне довелось услышать комментарии Сьюзан и Кары.

Кара позвонила первой.

– Это жалкий грабитель моделей из Йеля?

– Он самый.

– Мне следует опасаться, что ты меня ограбишь, или ты грабишь только самых скандальных моделей?

– Конечно, и только самых бессовестных.

– Чарли, ты ужасный тип! Не удивляюсь, что Зули больше не могла тебя терпеть. Ты, наверное, такой извращенец…

– Безусловно, и к тому же склонный к насилию. Ну а как остальные модели «Мейджор»? Собираются последовать за своим лидером в объятия Казановы?

Я прислушивался к тому, как Кара глотала свой аюрведический чай.

– Чарли, я похожа на человека, который добровольно отправится на борт «Титаника»?

– Она твоя подруга.

– Это условность. Мы похожи только тем, что обе со странностями. Но я тебя поздравляю, избавиться от нее – большая удача.

– Не зарекайся. У Зули остался мой телефонный номер.

– О, можешь не рассчитывать на это. Она уже нашла того, кто теперь будет таскать ее багаж вместо тебя.

Воцарилась долгая пауза.

– Забавно, что из нас троих ты выбрал именно ее.

Мне не нравился этот тон и эти замечания, но виду я не подал.

– Я не выбирал. У меня не было выбора.

– О нет! Выбор есть всегда, Чарли! Помнишь, был такой великий еврейский писатель, он сказал…

– Он что, единственный еврейский писатель?

– Нет, но у него очень показательное имя…

– Зингер[45]?

– Да. Он говорил: «Мы должны верить в свободу воли, потому что у нас нет выбора».

– Я бы с этим не согласился.

Сьюзан разбудила меня спустя полчаса. Она находилась в Японии, где открывалась целая сеть фитнес-клубов с брэндом, в котором использовалось ее имя. Довольно странная прихоть, поскольку единственный вид спорта, который она не игнорировала, – погоня за такси, когда в нем была срочная необходимость. Во все существующие клубы она ходила только ради того, чтобы выпить и посидеть за столиком или на диване.

– Привет, великий грабитель! – услышал я.

– Который час?

– Не знаю даже, какой сегодня день!

– Думаю, сегодня День установления государственного флага[46],—промямлил я в ответ, все еще не проснувшись.

– Я что, тоже вроде собираюсь перейти вслед за Зули к Казанове?

– Да, так за тебя уже решили масс-медиа.

– Ну, это преувеличение. В настоящее время я способна следовать только за Фудзиварой, потому что выпила три порции сакэ и без его поддержки шагу ступить не смогу.

– Кто это?

– Один хороший парень, спортсмен.

– Мне стоит приревновать?

– Он тебе едва до пояса достает. А мне стоит приревновать к Зули? Уж больно интимно она о тебе отзывалась в своей сплетне.

Я рассказал ей историю с Люп.

– А эта малышка Люп не промах, горячая штучка, Чарли. Ты ведь с ней не спишь, нет? А то я приревную.

В это время связь прервалась. Раздался еще один звонок. Это была Ротти.

– Ты читал «Пост»?

– Который час?

– Шесть. Ты спишь?

– Уже нет.

– Хорошо. Сегодня суббота. Отличный день для рисования.

– Да, я читал «Пост».

– В понедельник мы обедаем с «Вог». Отведем туда Джани, думаю, она уже готова.

Это был единственный комментарий Ротти по поводу утраты Зули.

К тому времени, когда мы закончили разговор с Мисс, Сьюзан уже отправилась по своим делам и не могла мне перезвонить.

Следующий звонок меня не на шутку удивил.

– Чаррррлиииии… – проворковала Зули. – Чарли, это я.

Я не ответил.

– О, скажи мне, Чарли, ты больше не сходишь с ума от Зули? Ты больше не хочешь верить, что я любила тебя? Послушай, из-за ухода с меня требуют компенсацию по распоряжению Хелен… И я не могу отказать им… Ну ответь же что-нибудь, Чарли, ты меня нервируешь!

– Ты знаешь мою позицию, – произнес я, наконец.

Не хочу потерять работу или дождаться, чтобы мне сломали шею.

– Чарли, это же незаконно. Я ожидала от тебя большего. Не представляешь, сколько гадостей мне наговорила Люп.

– Что? Она тебе звонила без разрешения?

– Какого еще разрешения?

– Обычного. Она должна знать свое место.

– Ну, это твои слова, заметь. Подожди минутку.

Несмотря на холодный прием с моей стороны, она все равно перезвонила через несколько минут.

– Привет, Чарли…

– Да, я слушаю…

– О, я извиняюсь, это Данте звонил с Капри.

– Серьезно?

– Я говорила с ним о тебе.

– Ну, это вряд ли.

– Нет, говорила! Ты особенный…

– Моя мама тоже так считает.

– Во всяком случае, Данте сказал, что хотел бы поговорить с тобой.

– Допустим, я неплохой слушатель. Но чего ради я должен слушать, что он мне скажет?

– Глупый, он хочет поговорить о деле. Милый, послушай, это ведь шанс! Ты сейчас никто и ничто, а можешь…

– Ты позвонила, чтобы сказать очередные гадости?

– Чарли, я скучаю по тебе. Погоди, не вешай трубку!

Но я не стал ждать и отключил телефон.

ПОНИЖЕНИЕ

Роттвейлер позвонила мне еще раза два, но говорила мало и очень сухо. Я уже надеялся, что все оставят меня в покое, когда снова раздался звонок.

– Чарррли!

– Кто говорит?

– Оу-Джи Мак говорит, не узнаешь?

– О, привет! Как поживаешь?

– Отлично!

– Рад за тебя.

– Нет, в самом деле. Несмотря на хорошую жизнь, я страдаю от нужды. Только ты поможешь мне, мой черный брат.

– И кто она?

– Она? О, как ты мог подумать, что Оу-Джи страдает из-за любви к женщине?! Я страдаю из-за нехватки игроков в своей команде! Хочу позвать тебя сыграть в баскетбол.

– У тебя есть команда?

– Ты не слышал о «Терминаторах»? Где ты был, ниггер?

– Ну, уж нет, о них я слышал. Ты грандиозен. Сплошные хиты и платина?

– Да, в бизнесе все идет хорошо, но в игре… У нас небольшая команда. Поэтому ты нам нужен, брат. Мы играем с «Бандой мертвецов». Слышал о них?

– Хм… Фелонис Монк? Да?

– Один из них. Но они все приклеенные к кольцу —. знаешь, о чем я. Они рингеры, высоченные, но часто промахиваются, только впритык и могут забросить. Но все у них – Рэйлон Андерсон, Моисей Перкинс… Обычно они играют с «Цыплятами».

Теперь я представлял себе, чего опасался Оу-Джи, – . что проигрыш в баскетболе скажется на популярности его альбома. Ведь приятели-богачи с кругленькими счетами, готовые поставить на него в игре, проигрыш бы ему не простили. Он предусмотрительно сколотил команду из нескольких игроков национальной сборной, не брезгуя даже парнем, уличенным в потреблении наркотиков, а также из ребят сборных некоторых колледжей, хороших игроков. Были там и пара его рэперов и он сам. Вот он решил затащить туда и меня.

Игра должна была состояться через несколько дней. «Терминаторам» необходимо было потренироваться. Можно набрать команду настоящих звезд и продуть матч команде, которая ничего собой не представляет, если перед игрой хорошенько не потренироваться и не разработать стратегию. Мне его команда понравилась, ребята что надо. Я даже удивился, что эти рэперы так хороши на поле. Я был единственным белым, но никто этому не придавал значения. Они ценили меня за то, что я мог отлично сыграть, – этого было достаточно. Мы начали тренироваться, и мне только и оставалось, что признавать их недурные способности, а у кого и редкий талант.

Как баскетболист я привык иметь дело с черными, но ребята Оу-Джи были какими-то особенными. Они никогда не называли меня Чарли. Обычно обращались ко мне «ниггер». Перед началом тренировки Оу-Джи выдал мне форму с номером «00». На спине моей майки было написано «Торнадо».

– Почему «Торнадо»?

– Это твое прозвище. У всех в команде есть прозвища. Ты – Белый Торнадо. Что? Неужели тебе не нравится?

– Напоминает «Белую тень».

– Что это такое?

– Ты не смотрел «Белую тень»? Это шоу с белыми парнями, которые укрощали быка. Надо было поставить его на колени. Для этого работала целая команда.

– Нет, приятель, такого я не смотрел.

– Так вот, я не любил Кена Говарда.

– Кто это – Кен Говард?

– «Белая тень».

– Не бери в голову. Ты – Белый Торнадо, запомни это.

– А если я не заслужил такое прозвище?

– Для всей команды ты свой, мы в тебе не сомневаемся.

– Ну ладно, пусть будет Торнадо.

– Вот и славно!

Я приехал домой и обнаружил сообщение от Роттвейлер с просьбой перезвонить.

– Чарли, ты говорил с Карой?

– Нет, не говорил с тех пор, как она вернулась из Европы. А что?

– Всякий раз, когда ей звоню, она извиняется и отказывается разговаривать. Что происходит?

– Не знаю. Она выглядит прекрасно. Но может быть, дело в контракте Киттен?

С Киттен заключили очень крупный контракт, информация об этом тут же попала в газеты.

– Как она может завидовать?! – возмутилась Роттвейлер. – Она зарабатывает больше денег, чем кто– либо! У нее всегда полно работы.

– Это слишком большие деньги, – ответил я.

– Ты же знаешь, Кара не из тех, кто станет злиться из-за денег.

– Я знаю, что не станет, но все же тут были слишком большие деньги. Если бы ее это не трогало, она бы уже отдыхала в Индии, сидя в позе лотоса.

– Да, пожалуй, – мрачно согласилась Роттвейлер. – Чарли, пожалуйста, поговори с ней. Все знают, что она на тебе немного подвинута.

– На мне? Подвинута?

– Ну… я хотела сказать, она тебя очень уважает. Ты в ее глазах заслуживаешь доверия.

Это явно не была шутка, она не засмеялась, как обычно.

– Пожалуйста, позвони ей и спроси, что стряслось. Я так и сделал, воспользовавшись голосовой почтой.

Позвонил на ее мобильный, оставил сообщение. Но Кара так и не откликнулась в течение следующих двух дней.

В пятницу вечером была назначена игра – «Терминаторы» против «Банды мертвецов». На матче был настоящий аншлаг, поскольку все хотели посмотреть, победит ли знаменитый рэпер, и, кроме того, после игры должна была состояться вечеринка. Сообщество болельщиков было на грани нервного срыва, а входили в него все друзья Оу-Джи – от Марты Стюарт до Дональда Трампа. Однако даже звезды на этот матч проходили как обычные зрители – купив билеты, они вынуждены были миновать металлодетекторы. Вокруг Оу-Джи сложилась в некотором роде скандальная атмосфера. Многим не нравился репертуар, поговаривали, что его последние песни свидетельствуют о творческом кризисе, что он уже не может говорить ни о чем, кроме шлюх и баксов, что эпоха его оригинальных композиций закончилась и теперь Оу-Джи всего лишь деградирующий клоун. Однако недоброжелатели замалчивали, например, тот факт, что он помогал бездомным и деньги от публикаций своих фото в газете перечислял в приюты. Но несмотря на мое доброе отношение к нему, я не хотел играть. Меня угнетала необходимость выйти на поле перед толпой зрителей, поскольку я не делал этого со времен учебы в колледже.

Но я собрался с силами и играл на пределе своих возможностей. В результате мы вырвались вперед к концу первой четверти матча со счетом 32:20. Если бы мы продолжали с тем же напором, наш «звездный» капитан оказался бы на скамье штрафников. Боюсь, не менее строго отнеслись бы и ко мне, после того как я дважды толкнул противников, довольно сильно припечатав их к ограждению. Но я именовался Торнадо и должен был соответствовать полученному званию. Судья проявлял редкостные терпимость и демократичность, не останавливая ни меня, ни парней Оу-Джи. Игра получилась довольно жесткой, и, уж конечно, я согласен с тем, что говорил мой приятель-рэпер: «Они пришли сюда посмотреть, не обосрусьли я, так пусть заткнутся». Единственный путь к победе в таких матчах пролегает через состояние внутренней агрессии и желание выстоять. Так что «Банда мертвецов» ушла с поля на перерыв в невеселом настроении.

Зато после перерыва эти ребята организовали свою защиту куда успешнее. Ведущим у нас стал Оу-Джи. Забавно было смотреть со стороны на его проворные движения, несмотря на то что одет он был в длинное, до пола, пальто с норковым воротником, прикрывающее его майку с логотипом команды «Терминаторов». Рэпер Нэсти подхватывал его подачи и все время пытался пробить защиту противника. Нэсти перебросил мяч Калигуле, еще одному парню из «Терминаторов», но он вместо того, чтобы забросить его в корзину, зашелся в приступе неожиданного кашля.

– Это мерзкое дерьмо чуть не довело меня до инфаркта! – крикнул Калигула.

– А как ты думал! Почему меня зовут доктор Нэсти, ниггер?

Все были в бешенстве. Мы потеряли свой шанс. Оу Джи пришел в дикую ярость и проорал:

– Слушайте, мы все равно сделаем этих недоносков! Да точно сделаем!

– Точно! – подхватил Нэсти. – Точно!

– Соберитесь, парни, чтобы победить! – проревел Оу-Джи. – Давайте покажем, чего мы стоим.

Мы снова вырвались вперед. На этот раз Оу-Джи сам решил забросить мяч. Я не отрываясь следил за ним и прислушивался к гулу на трибунах. Все собрались там – Джон Старке, Мэтт Диллон, Расселл Симмонз, Лоуренс Тэйлор, Алек Болдуин… А еще там же сидели Кара и Данте Казанова… Вместе. Он обнимал ее за талию. Я мельком взглянул на них и вдруг понял, что должен заставить себя изгнать факт их близости из своего сознания. Кара не видела меня в ту минуту. Она выглядела счастливой и довольной. Снова прозвучал сигнал перерыва.

Я все никак не мог отделаться от этой картины: Кара и Казанова… Не может быть, чтобы их связывали интимные отношения. Однажды я слышал, как Кара сказала Ротти, что не встречается с мужчинами старше тридцати… Когда я снова оглянулся на них, Кара уже надела солнцезащитные очки, и я не мог быть уверен, смотрит она на меня или совсем в другое место. Казанова больше не обнимал ее, но я так и не смог настроиться на игру по-настоящему. И, будто из-за моей расхлябанности, наш счет пополз вниз. Матч грозил окончиться ничьей.

Один раз я даже пропустил подачу. Тогда кто-то из парней толкнул меня в бок, не на шутку разозлившись:

– Нуты, умник, смотри за мячом. Из-за тебя мы просрали такой бросок!

Я почувствовал себя виноватым и опять включился в игру полностью.

Когда Оу-Джи подкинул мне мяч, я решил не отступать и не передавать его и сам ринулся к корзине.

– Забрось его! – крикнул мне вслед Оу-Джи.

Я пробился к корзине. Один из парней «Банды» попытался задержать меня, но я свалил его на землю. Бедняга упал на спину, громко завопив. Раздался свисток судьи. Я посмотрел на упавшего, прошипев: «Пошел к черту, сукин сын!» Тогда он вскочил, чтобы помешать мне снова, но я оттолкнул его. В то самое мгновение, когда я, прорвавшись к кольцу, уже поднял руки вверх, я увидел Кару или мне показалось, что вижу ее, не на трибунах, а прямо перед собой на поле… Ее гигантская тень пролегла по земле и достигла загородки. Это был всего лишь мираж. Я бросил мяч и промазал.

Время стремительно близилось к финалу. Толпа кричала и требовала вернуть со штрафной Калигулу. Внезапно за две минуты до окончания игры Оу-Джи удалось вырваться вперед и забросить мяч. Нас охватила настоящая эйфория. Зрители встали со скамеек и аплодировали, пока он снимал пальто и передавал его телохранителю. Мы все-таки выиграли, хотя чуть не оказались на грани провала. Будь я достаточно предусмотрителен, то, скорее всего, смог бы разглядеть в том матче предвестие моих грядущих неприятностей, предостережение свыше. Но в то время я был еще далек от мысли, что моя судьба может так круто и неожиданно повернуться ко мне спиной.

На вечеринку в клуб Оу-Джи явилось несметное количество народу. Знаменитостей было много, но Кару и Казанову среди них я не увидел. Выпив несколько бутылок «Кристалла» с «Терминаторами», я уехал домой, положив в карман свою долю призовых.

На машине была прилеплена записка от Кары.

«Чарли, это Кара. Ты был великолепен. Я в восторге. Ты настоящий герой. Спасибо тебе огромное за победу. Все было чудесно. Мы поговорим с тобой как-нибудь вскоре».

Что-то здесь не так. Тон послания слишком уж легкомысленный и веселый. Такие письма обычно пишет человек, желающий скрыть, что у него крупные неприятности. Я прочитал текст снова, но во второй раз он не показался мне таким уж подозрительным.

Возможно, я слишком устал и в голову лезла всякая ерунда. За время работы в фэшн-бизнесе я стал повсюду усматривать подвох и утратил способность доверять людям и их словам. Слишком часто за прекрасной внешностью супермоделей мне приходилось обнаруживать крайнюю степень обычной мелочной стервозности и лживости.

Я не мог прийти в себя, вспоминая Кару на трибунах рядом с Казановой. На следующее утро я позвонил ей на мобильный, и она сняла трубку. Красавица вернулась к работе.

– Кара, что ты делала с этим подонком?

– С каким подонком?

– Ты знаешь с каким. С Казановой!

Я был очень раздражен, а она явно смутилась.

– С ним? Ничего! Просто была на матче. Он к тебе хорошо относится. Знаешь, ты ему нравишься…

– Потрясающе!

– Я что, не могла прийти посмотреть на твою игру?

– Правда?

– Правда. Не будь дураком.

Мне было трудно поверить ей. Я знал, что она не любила никуда ходить одна, но вряд ли это оправдывало выбор спутника.

– В газетах пишут, что ты собираешься уйти к нему из «Мейджор».

– В газетах? Только в «Нью-Йорк пост», Чарли. В «Уолл-стрит джорнал» ничего не пишут.

– Верно.

– С какой стати я должна к нему уходить? Зачем мне оставлять «Мейджор»?

– Не знаю, но Зули это сделала.

– Зули способна еще и не на такое. Она сумасшедшая. Сам знаешь. Ей всегда не хватает внимания окружающих. У нее мечта, чтобы на деревьях вместо листьев росли доллары.

– Пожалуй, ей бы не помешало, если бы на деревьях росли банки с порошком.

Кара рассмеялась:

– Вот видишь, сам знаешь, в чем дело.

– Но согласись, немного странно твое появление там вместе с врагом агентства.

– Он враг Ротти, а не мне. И не тебе. И если хочешь знать, его уже тошнит от Зули. Бедная, она так страдает. Мне кажется, настоящая причина ее ухода в том, что Роман не ответил на чувства Зули. А потом еще и отказал клиенту, который хотел ее заказать, написал в факсе, что вынужден принести извинения, но эта модель не получает такие ответственные контракты из-за своего недопустимого поведения.

– Что, правда? – Я вдруг понял, что стал относиться к Роману намного лучше.

– Нуда. А контракт был высокооплачиваемый.

– А Сьюзан планирует уйти?

– Чепуха. Уверена, что Зули все выдумала. Ты что, не понимаешь? Я ею восхищаюсь, она способна врать настолько самозабвенно, что, кажется, сама верит тому, что сочиняет.

Поскольку Кара отвечала на мои вопросы спокойно, я почувствовал себя излишне подозрительным идиотом.

– Извини. Но Казанова все равно производит впечатление подонка.

– Если бы ты с ним пообщался, то изменил бы свое мнение.

– Не думаю.

– Если будешь продолжать работать с нами, сам в этом убедишься. Он просто довольно своеобразный. Знаешь, эдакий староевропейский Дон Жуан. Постоянно играет свою роль. Послушай, я знакома с Данте еще с юности. Они со Сьюзан были женаты. И потом, ты склонен слишком уж преувеличивать его опасность. Он безвреден.

– Хорошо, хорошо. Пусть так.

Казанова – старый похотливый козел, я это знал наверняка, но, возможно, не будь он таким скользким и лживым, я бы еще мог его простить.

Обычно когда привозили цветы в офис, я знал, что они для Ротти, и относил их ей. И если она оказывалась на месте, то обязательно устраивала допрос.

– Кто прислал?

– Патрик Маккарти.

– Очень милые.

Если человек, приславший цветы, оказывался для нее незначительной персоной, она отвечала: «Ужасные». Или периодически велела мне отнести букет от ненужного ей дарителя какому-нибудь служащему в офисе пониже рангом. И уж если действительно букет был безвкусен, то она восклицала: «Хлам!»

Увидев вазу с розами у себя на столе, я, по обыкновению, отнес их ей.

– Красные розы? Они наверняка для тебя!

Я посмотрел на открытку, и оказалось, что Ротти права.

– От кого? – спросила она усмехаясь.

– Сьюзан!

– И что это значит?

– Что?

– Ты спишь со Сьюзан?

– Я? О нет!

Она посмотрела на меня поверх очков:

– А почему нет?

У меня на лице появилось настолько растерянное выражение, что она начала смеяться.

– Почему вы решили, что я с ней сплю? Разве она не может спать с кем-то другим?

– Не ревнуй.

Я решил оставить цветы на своем столе.

Ротти бросила мне вслед:

– Это так мило. Что за прелестная девушка! И я не представляю, кто бы ей мог подойти так же, как ты.

Я закрыл за собой дверь и ушел. Но Ротти позвонила мне через пару минут.

– Сьюзан хочет тебя.

– Пожалуй. Но я думаю, меня хотят многие девушки, как бы это ни было смешно.

– Я тоже так думаю, Чарли, но Сьюзан хочет тебя прямо сейчас, на каком-нибудь пляже. Она работает с Бруно Танцем. Ей там скучно, и она мечтает, чтобы ты был с ней. Ты должен поехать. У нее такая тяжелая работа.

– В чем проблема?

– Не знаю, она не говорит. Там нет Кенни Блума, уже хорошо. Но все равно поезжай и узнай, что с ней.

Я вернулся в ее кабинет, и она встретила меня с усмешкой.

– Послушай, я знаю, тебе она нравится. Так что не надо притворяться, будто тебе плевать. Может быть, проблему она просто выдумала. Что ж, воображаемые проблемы тоже проблемы. Вдруг она скучает по тебе? Лучше ты, чем Бруно.

– А что Бруно? Он спит с ней?

– Разумеется.

– Но он женат. У него красивая жена, да еще и дети.

– Господи, ну кто на это смотрит, Чарли! – Ротти усмехнулась и покачала головой: – Все фотографы спят с девушками, кроме тех, кто предпочитает мальчиков. Как думаешь, зачем они становятся фотографами? Потому что хотят быть рядом с красивыми девушками всегда.

– Я не верю, что она спит с ним.

– Сядь.

Я сел, и она налила водку в два стакана.

– Выпей.

– Еще слишком рано, – возразил я.

– Наоборот, поздно. – Ротти сунула мне стакан в руку. – Ты знаешь, что такое созависимость? – спросила она.

– Да. Это самооправдание, не так ли?

Она посмотрела на меня, помолчав с минуту, а затем заговорила в характерном для нее поучительном тоне:

– Созависимость – это опыт, который позволяет нам повысить уровень нашего самоуважения. Это осознание смирения с налагающими тяжелые обязательства связями, это взросление, между взрослым «нужно» и детским «хочу»…

– Из какой книги цитата?

Роттвейлер помнила наизусть цитаты из книг на все случаи жизни.

– Забыла. Одна из тех книг, что оставляют неизгладимый след в сознании умного человека. Но это не имеет значения. Важно, что Сьюзан нуждается в созависимости.

– У нее низкий уровень самоуважения? Она же звезда, черт побери! – Я раньше не позволял себе так злиться в присутствии Мисс.

– Чарли, все девушки нуждаются в том, чтобы повысить уровень самоуважения и самооценки. Особенно красивые. Ведь они прекрасно понимают, что большинство мужчин, которые за ними охотятся, ни во что их не ставят.

– Не все девушки… Кара не такая…

– Кара прошла долгий путь, прежде чем стала самостоятельной.

Я посмотрел на Роттвейлер, сидящую между двумя лампами с сигарой в руке. На сей раз она гипнотизировала меня не взглядом, а риторикой.

– Видишь ли, эти красивые девушки привыкли к тому, что их используют. Постепенно они и сами начинают считать себя вещью, годной только на то, чтобы приносить пользу, но нуждаются они совершенно в другом.

– Послушайте, – возразил я, – но вы сами их используете!

В глазах Роттвейлер вспыхнуло недовольство.

– Я не использую. Я помогаю. Если они уходят от меня, я не могу им помочь. Но пока они со мной, забочусь о них. Возможно, Танц не слишком подходит Сьюзан. А ты подходишь. Но если ты не хочешь помочь…

– Кто сказал, что не хочу…

– Чего ты ждешь от меня? – буркнула она с раздражением. – Чтобы я стала вмешиваться в их жизнь? Я не могу сказать девушке: «Не спи с ним, он для тебя недостаточно хорош». Вернее, могу, но при крайней необходимости, а не каждый раз, когда она заводит роман. Поэтому я помогаю им по-другому. Мир, в котором мы работаем, Чарли, полон монстров. Мы не можем уничтожить всех монстров. Мы должны обезвредить некоторых из них. Обязаны перехитрить их. А с другими справимся и на расстоянии. Но избавиться от них мы не можем, это наша работа.

Она снова победила меня. Я встал с кресла и поехал домой собирать сумки.

В тот же вечер я остановился в отеле на юге Калифорнии, разобрал сумку и лег смотреть телевизор, размышляя о созависимости. Я не очень понимал, каким образом мое присутствие поможет Сьюзан повысить уровень ее самоуважения и сделает ее более сознательной, взрослой и ответственной, если все, что она желала, – это переспать со мной. С другой стороны, все, чего хотел я, – тоже всего лишь переспать с ней. Что такого повышающего самоуважение могло быть в этом обоюдном желании?

Фотосессия проходила на острове в получасе езды на лодке от побережья. Уже стемнело, когда Сьюзан, Танц и его ассистенты вернулись в отель.

Я ужасно злился на Танца, хотя совершенно не знал его. По признанию Ротти, он работал со Сьюзан несколько лет. Его жена, экс-модель, вероятно, не догадывалась об их связи. У нее было такое же положение, как у всех жен фотографов, – их мужья проводили целые недели с красивыми женщинами, объясняя происходящее исключительно нуждами своей профессии.

– Видишь ли, их жены не хотят верить в то, что им изменяют, – говорила мне Мисс, – бедняжки убеждены, что они единственные, ради кого мужчины могут изменять. Но рано или поздно наступает прозрение… потому что среди этих жеребцов нет приверженцев моногамии…

Тем не менее Танц имел репутацию приличного парня. Он был симпатичен, но не слишком молод, да еще женат на красивой женщине, которая родила ему красивых детей. Чего ему не хватало? Что толкало к любовным авантюрам – азарт, неумение сопротивляться хроническому искушению или постоянная потребность ощущать вседозволенность?

Я ждал в фойе, изрядно замерзнув, когда там появились Бруно и Сьюзан. Увидев меня, Сьюзан бросилась ко мне и поцеловала в губы. Поцелуй казался серьезным, но в такой странной обстановке наводил на мысль о притворстве. Я допускал, что таким образом она дразнила Бруно, поскольку ни на минуту не мог быть уверен в искренности Сьюзан.

Как бы враждебно я ни был настроен, я не смог заставить себя невзлюбить Бруно. Мы познакомились за ужином. Он сидел во главе длинного стола, занятого ассистентами, редактором, стилистами, парикмахерами и визажистами. Бруно заказывал калифорнийские вина и постоянно рассказывал о съемке, точно в ней сосредоточен весь интерес его жизни. Он не спускал с меня глаз, прежде всего, вероятно, из-за любопытства и желания понять, какие отношения связывают меня с Сьюзан. И это нахождение под прицелом меня немного нервировало.

Бруно хотел знать, зачем я вообще приехал Я сообщил, что Сьюзан необходимо подписать кое-какие бумаги для агентства. Туманная и недостоверная информация, он это отлично понимал. За столом задавал мне множество вопросов о баскетболе, в котором плохо разбирался. Я старался отвечать доходчиво, объясняя специфику игры, но вряд ли он понимал меня.

Я, в свою очередь, расспрашивал его о детях. Спрашивать о жене не решился, поскольку это все же область интимных отношений, но дети – тема нейтральная, любой человек с удовольствием говорит о детях и гордится ими.

– Я бы хотел, чтобы они были здесь, со мной, – сказал Бруно. – Они могли бы играть в футбол с нами.

В эту минуту подали вино. А потом в Танце заговорил нереализованный талант шоумена. Он узнал, что в отеле есть караоке, и тут же потащил всех на сцену. Мне тоже досталось, как я ни сопротивлялся. Песня, которую я выбрал, была настолько малоизвестной, что никто не смог мне подпевать. Громче всех смеялась, глядя на меня, Сьюзан.

Парикмахер спел «Билли Джин», пританцовывая в стиле Майкла Джексона, стилист развеселил всех, исполнив «Американскую женщину», Сьюзан удивила тем, как удачно принимала позы фигур с египетских фресок.

Но победителем оказался Танц. Он вовсе не использовал караоке, а взял акустическую гитару и спел несколько песен Джонни Кэша, которые прозвучали благодаря его немецкому акценту как чтение приговора на Нюрнбергском процессе.

– Бог, помоги проснуться во мне зверю, – пел он, когда я обменялся со Сьюзан многозначительным взглядом.

Я уже начал ощущать последствия опьянения и стал подумывать о том, как бы убраться к себе.

– День был очень тяжелый…

– Зато нескучный! – отозвался Танц, поднимая свой бокал.

Похоже, на меня спиртное подействовало быстрее, чем на всех собравшихся, бодро продолжавших напиваться.

– До встречи завтра, – улыбнулась мне Сьюзан и осталась с Бруно.

Но вскоре она постучалась в мою дверь. Как была, в шортах и майке, прыгнула в мою постель, и хотя я думал об этом мгновении весь день, я не был готов к такому повороту событий. Сьюзан уютно устроилась со мной рядом.

– Что это ты читаешь?

– Так, ничего особенного.

– Пол Ньюман?

– Нет, Джон О'Хара.

Сьюзан поцеловала меня, и я поцеловал ее в ответ. Мы стали целоваться уже всерьез. И наконец, я начал стаскивать с нее шорты.

– Пожалуйста, не делай этого, – пробормотала она.

– Я не понимаю…

– Я тоже. Мы что, не можем просто полежать рядом?

– Я, вероятно, ошибся. Думал, ты хочешь меня. Ты пригласила меня сюда только для того, чтобы пополнить круг участников конкурса караоке?

– О, Чарли… нет…

– Это всего лишь обычный постельный роман…

– Нет! Совсем не так. Не так, поверь.

Она обняла меня, прильнула к моей груди, она явно была взволнована.

– Чарли, я не понимаю, что со мной происходит. Но я знаю, ты для меня тот человек, которого я мечтала встретить всю жизнь.

И все-таки мне показалось, что ее слова – заготовка, продуманная заранее. Мечтала встретить? Что она имеет в виду? Сколько репетировала, чтобы произнести эту фразу? Или повторяет ее каждый раз, оказываясь в постели с мужчиной?

– Ты хочешь сказать, что не можешь трахнуться со мной только потому, что чувствуешь ко мне нечто более серьезное?

Она пошевелилась и проговорила совсем тихо:

– Да… правда… но не все так просто.

– А твои отношения с Бруно? С ним ты можешь спать, не мучаясь совестью… или ты спишь только с теми, кого ненавидишь? Я должен сделать вывод, что если ты отказываешь мне, значит…

– Я люблю тебя.

Сьюзан произнесла признание без всякого жеманства, и это поставило меня в тупик. Я повернулся на спину и уставился в потолок. Я не мог принять никакого решения. Мне хотелось сказать, что тоже люблю ее, влюбился давно, в тот день, когда впервые увидел в аэропорту… но что– то подсказывало – стоит открыть правду, и все будет кончено.

Я уклончиво ответил, мол, понимаю, что она имеет в виду, и если не передумала заняться со мной любовью, надо подождать немного, пока моя эрекция достигнет предела. Но я напрасно рассчитывал на что-то в ту ночь, поскольку обнаружил, что Сьюзан заснула в моих объятиях.

СТУДИЯ

Я проснулся от грохота автострады, сразу вспомнив, что такое непрестанный городской шум. От него нигде, казалось, нет избавления. Солнце поднялось над горизонтом, но мне все равно не хотелось выбираться из постели. Поднявшись, я подошел к окну и, распахнув его, выглянул на улицу.

Множество рекламных щитов, расположенных на расстоянии десяти шагов друг от друга, убегали вдаль. Половина из них были пусты.

Бруклин я ненавидел. Мне приходилось работать в офисе и возвращаться в свою мансарду. Так было изо дня в день. Буржуазное однообразие жизни начинало так сильно угнетать меня, что я уже не мог писать картины в своей маленькой студии.

Повсюду там валялись пустые холсты и начатые наброски. Как давно все это было? Я оставил студию тогда, казалось, без сожаления. Но теперь вдруг начал тосковать по ней. Глядя на пустые рекламные щиты, мне хотелось взяться за рисование. Я мог бы изобразить эту улицу, и часть реки, видимую из окна, и солнечный свет, заливающий стены моей комнаты. Для меня в них был бесконечный источник наслаждения и творческих импульсов. Некогда я мечтал о том, чтобы постичь смысл поп-арта, и вот сам теперь сделался его частью. Но величайший лозунг «Живи с удовольствием» так и не стал моим.

Я часто размышлял над этим принципом. Жить ради удовольствия. Что имел в виду его автор? А потребители? О чем думали редакторы изданий, пропагандирующих его? Истолковать его просто – он всего лишь означает легкий порнографический налет, призванный усилить привлекательность любого рекламируемого продукта. Его не нужно воспринимать умом – только чувствами. Чувственность превыше всего. А что я мог сказать о себе? Жил ли я с удовольствием? В моем возрасте это было вполне доступно. Но все складывалось иначе. Я имел несметные возможности получать удовольствие, и… все они оказывались неиспользованными. Я растрачивал их впустую.

Я смотрел прямо на пустой щит. Как провокационно, как заманчиво он выглядит! Намек на бесконечность возможностей. Да все, что угодно, могло появиться на нем. Вполне вероятно, вскоре там могла бы появиться Кара, снимающаяся в рекламе «Ревлон». Или Сьюзан в новой джинсовой коллекции. А возможно, и Зули с рекламой парфюма. Или Боб Небраска с пачкой «Мальборо».

Но странно, что все это меня не привлекало. Мне хотелось заполнить пустое пространство настоящими красками, способными запечатлеть мгновенное настроение. Я словно оплакивал все, что мною не сделано в моей маленькой студии… В ней не осталось ни пастелей, ни законченных рисунков углем, ничего, кроме разбитых воспоминаний… Мне казалось, что с тех пор, как я покинул ее, прошла вечность…

Этот пустой щит внушал страх. Мне было противно думать о том, что появится на нем в ближайшее время. Душа требовала иного – настоящего искусства, возможности рисовать, заниматься живописью, запечатлевать красоту такой, какой ее воспринимали мои глаза и мое сердце… Что-то сломалось у меня внутри, словно фэшн-бизнес проехался тяжелым катком по хрупкому стеклянному лесу моего воображения. И не осталось ничего, кроме осколков.

Моя студия находилась по соседству с Думбо, что чуть ниже Манхэттен-бридж. Я делил студию с моим старым приятелем Стивеном. Стивен это место называл «Тролль-холл», поскольку оно находилось под аркой моста и напоминало горную пещеру. Мы арендовали помещение, чтобы полностью посвятить себя живописи. Стивен тоже художник, и в нашем классе его больше всего ценили за умение организовать театр одного актера. Я же обычно заслуживал похвалы за наблюдательность. Я смог усилить эту способность к тому времени, когда вернулся в свою студию спустя несколько месяцев, проведенных среди моделей и дизайнеров, в суматохе показов и фотосессий.

Железная дорога тянулась под мостом по направлению к Манхэттену. Мне вспомнились поезда, что я видел еще ребенком, с вагонами, расписанными яркими граффити и именами типа Блэйд и Крэш. Эти рисунки на стенах и заборах – самая ранняя проявляющаяся потребность человека в живописи. Именно они, а не Пикассо, и не Поллок, и не Уорхол.

Где-то в темной глубине по рельсам сквозь тоннель души каждого художника мчится такой разрисованный поезд. Он не вписывается ни в одну историю искусств, его игнорируют элитные салоны и суровые критики, но он никуда не исчезает, вечно остается перед глазами… потому что индивидуальные имена на нем становятся частью ландшафта, а в нашу эпоху это недопустимо – ландшафт предназначен только для корпоративной рекламы, узурпировавшей право на самовыражение.

Теперь поезда тоже стали частью рекламного пространства, но цвета были слишком банальны и скучны. И это узаконенное граффити выглядело как подлинный вандализм, еще одна дополнительная веха в создании усредненного и бессмысленного вида эстетики потребления. С тех пор как это случилось, имена художников перестали быть частью окружающего мира, они превратились в коллективные логотипы.

Я попытался найти ключ от двери моей студии, но она оказалась незапертой. Я толкнул ее и вошел внутрь, окликнув Стивена. Никто не ответил. Я прошел по темному помещению. Незаконченные полотна стояли вдоль стены, некоторые были закреплены на мольбертах, какие-то поставлены на пол. Я рассматривал их, пытаясь найти отклик в моем сердце. Но ничего не происходило, они были так же пусты, как незанятые рекламные щиты на улицах. Я не способен воскресить в памяти ни идеи, ни чувства, некогда подвигнувшие меня начать эти работы… Слишком многое изменилось с тех пор.

Студия была погружена во мрак. Стивен всегда пытался изобрести освещение как можно менее естественное. Он любил, чтобы помещение было освещено рекламными огнями и электрическим огнем небоскребов, проникающими сквозь окна, я же предпочитал свежий и легкий свет утренних и закатных солнечных лучей. Я рассчитывал увидеть Стивена в одном из углов студии, озаренном вспышкой прожектора или яркой лампы, но его не было. Куда бы я ни обратил взгляд, всюду мне виделась только пустота.

Тот, кого я принял за Стивена, оказался мною, точнее, моим отражением в большом зеркале. А его автопортреты стояли вокруг, незаконченные и забытые, как мои картины. Это было необычное мистическое ощущение, словно я столкнулся со своим «я» из прошлого, с кем– то, вышедшим в темноте из зазеркалья.

В следующей комнате находилась спальня Стивена и моя тоже. Две абсолютно одинаковые кровати стояли по обе стены – справа и слева. Я проспал на своей целый год, периодически не желая подниматься по утрам из-за остывавшего за ночь помещения или из-за тоскливого шума дождя за окном. Теперь матрасы валялись на полу, и сверху на них было навалено постельное белье – Стивен не особенно стремился поддерживать порядок. Посреди комнаты стояли холодильник, микроволновка, обогреватель и музыкальный центр. По телевизору показывали какой-то сериал, но звук был выключен. На столе красовалась пустая бутылка из-под пива и пепельница, доверху набитая окурками. Но где же хозяин?

– Стив! – крикнул я еще раз.

Повернувшись, посмотрел на большое круглое окно, у которого он любил сидеть в хорошую погоду и смотреть вниз на шумный город. Все было мертво и безмолвно.

Я зашел в ванную, и там обнаружил нарисованный красками на стене и пеной для бритья на зеркале автопортрет Стивена. Я рассмеялся, и стены студии отозвались в ответ громким эхом.

Странно признаваться, но я чувствовал себя хорошо в своих потертых джинсах и старой футболке. В то время я просто работал в свое удовольствие, и если мне нравилась картина, вешал ее на стену, а если нет – выбрасывал.

Рисуя снова и снова какой-нибудь букет цветов на столе, я получал истинное наслаждение, ведь каждый раз грани живописи открывались мне по-новому. Цвета были то нежными и блеклыми, то яркими и насыщенными, колорит тоже менялся в зависимости от настроения и восприятия, и все это действительно схватывало и запечатлевало некий поток жизни, отличный от застывших выхолощенных и мертвых изображений на рекламных щитах.

Мне опять вспомнился слоган «Живи с удовольствием», такой простой и в то же время недосягаемый принцип. Я сел в кресло и, запрокинув голову, закрыл глаза, представляя яркие цветные пятна и улицу за окном и думая, как бы я перенес все это на холст. Видимо, я заснул, потому меня разбудил стук двери.

Но Стивен так и не появился. Дверь стукнула из– за сквозняка. Ветер ворвался в окно и перевернул лист бумаги, лежащий на столе, – я не заметил его, когда вошел в комнату.

«Чарли, позвони мне перед тем, как соберешься в гости. Я с удовольствием дождусь тебя. Но поскольку я работаю, лучше договориться на то время, когда я смогу вернуться».

Оказывается, Стивен должен был идти в тот день на работу и оставил открытой студию, полную холстов, зная, что я могу нагрянуть. Я вздохнул и понял, что пора возвращаться. Приехало такси, и я попросил отвезти меня в офис на Манхэттен. Там я переоделся в более подходящий дорогой костюм, но ощущение, что моя карьера художника окончена, еще долго не покидало меня.

ГОВОРИТЕ

Я хотел поговорить с врагом. Я никогда прежде не имел врагов и, заполучив теперь первого и единственного врага в своей жизни, относился к нему с искренним любопытством. На самом деле любопытно то, что связывало его с Роттвейлер. Они были противниками много лет – своего рода игра в шахматы, где два партнера нуждаются друг в друге. Если Роттвейлер не получала известий о том, что происходило с Казановой, она начинала нервничать и настроение у нее заметно портилось.

Как ни удивительно, но больше у них подобных отношений не было ни с кем. Я знаю, поскольку наблюдал за ними очень внимательно. Раньше смотрел на поведение Данте сквозь пальцы, но с некоторых пор мне пришлось изменить свою позицию, потому что я был вынужден заботиться о тех, кого он пытался использовать. Я столкнулся с тем, как Данте Казанова угрожал испортить карьеру и будущее Боба. Я еще мог наплевать на то, что он переманил Зули, но его влияние на Сьюзан и стремление заполучить ее снова меня всерьез беспокоили. Он поощрял пристрастие Киттен к порошку, даже умудрился окрутить Кару! И каким бы безобидным Казанова ни прикидывался, я видел, что он настоящий волк в овечьей шкуре. С тех пор как начал присматриваться к нему, я стал воспринимать его как врага.

Роттвейлер любила пошутить в мой адрес на тему, как я мог бы стать владельцем собственного агентства. Я подыгрывал ей и говорил, что мечтаю открыть «Фьорд моделз» – агентство, где все модели будут из Скандинавии. В ответ она смеялась:

– О, Чарли… не спеши. Со временем ты получишь в наследство «Мейджор».

Я не придавал значения этим словам – она не была моей родственницей. И я, конечно же, не мог претендовать ни на какое наследство Возможно, Ротти заместила в моем сознании фигуру отца, от которого я отказался очень давно и раз и навсегда. В Роттвейлер было достаточно жесткости и силы воли, чтобы породить в моем воображении такую проекцию. Но как бы то ни было, идея открыть агентство казалась мне иногда не такой уж фантастической. Мне нечем было больше заниматься в жизни. Я не смог стать художником. Не сумел достичь спортивных высот. Чем больше работал бок о бок с Роттвейлер, тем лучше начинал разбираться в деталях и тонкостях модельного бизнеса. Я бы мог скопить денег в этой индустрии, а после купить баскетбольную команду и художественную галерею. Но чтобы мечта стала реальностью, надо было за нее бороться и победить.

Я как раз размышлял над спецификой борьбы за влияние на рынке моды, когда меня окликнула Киттен:

– Чем ты занимаешься?

– Играю в шахматы.

– О, как всегда, ты страшно интеллектуален. И кто твоя жертва?

– Секрет.

– О, Чарли, я заинтригована!

– Я играю с компьютером.

– Правда? Как грустно!

– Оттачиваю мастерство. Готовлюсь стать мастером.

– А я тебе не мешаю?

– Нет, компьютер всегда может подождать.

– Это хорошо. Послушай… меня пригласили на этот дурацкий благотворительный вечер, и мне нужно, чтобы ты пошел со мной…

– А что, подружек у тебя нет?

– У них у всех свидания.

– Ну а твой бойфренд? Или гения мучают творческие проблемы?

– Он меня бросил… Ну, пожалуйста, пойдем… С тобой надежнее…

– Господи, ладно, воспользуюсь возможностью. Когда?

– Собираемся в десять.

– Хорошо. Только не надевай простой бюстгальтер.

– О, Чарли, ты отлично знаешь, что грудь у меня плоская.

– Поэтому надень бюстгальтер с прокладками.

Мероприятие, на которое она пригласила меня, должно было начаться в казино. Девушки участвовали в показе, средства от которого полагалось направить в благотворительные фонды.

Я приехал вместе с Киттен на лимузине в десять. Она сразу прошла в раздевалку. В ожидании, пока она оденется, я взялся разгадывать кроссворд и вполне сносно протянул время до без четверти одиннадцать. Затем решил позвать ее, но Киттен не откликнулась. Я постучал в дверь. Внутри играла музыка, но Киттен снова не отозвалась. Я открыл дверь и увидел ее сидящей на полотенце на постели голой. Она болтала по телефону и курила кальян. Волосы у нее были мокрые, и я подумал, что никогда раньше не замечал ее сходства с Брижит Бардо.

– Ну ладно, дорогой, тут кто-то есть. Пора идти. Люблю тебя! Спокойной ночи! О, извини, Чарли! Это мой друг, я никак не могла ему дозвониться.

Киттен совершенно не осознавала, что сидит голая.

– А это что такое? – Я кивнул на кальян.

– О, прелестная штучка. Ты когда-нибудь пробовал? Попробуй, это здорово!

– Нет, спасибо!

– Ты меня расстраиваешь.

– Постарайся быть собой без этой отравы.

– Почему у тебя такая пресная физиономия?

– Ты опоздаешь. Ты ведь одна из самых важных персон здесь.

– Ничего, мы прямо сейчас и пойдем.

Ночное казино находилось в итальянском ресторане «Тримальхион» в Мидтауне. Интерьер его был оформлен в стиле древнеримского Пантеона: с высокими колоннами, позолоченными капителями и картинами на стенах, – все напоминало о том, что храм посвящен мамоне. Необычное ощущение вызывало то, что, сидя в ресторане, вы на самом деле находились в казино, где за небольшими столами вас встречали аккуратно одетые крупье.

Роль крупье здесь исполняли модели. Сьюзан руководила за столом, где играли в кости. Кара крутила рулетку. Мелани Мартин стояла за столом с баккарой, Монике достался тот, где играли в двадцать одно, Мин курировала «Пай гоу», Юшка управляла лотереей. Аня и Мельпомена Роджерс работали барменшами. Все вместе они представляли слаженную команду королевских кровей, фантастическое шоу.

Киттен тоже собиралась заняться столиком для игры в двадцать одно. Но поскольку она опоздала, ее место заняла Кларисса Кокс. Киттен не возражала и с удовольствием бы уступила ей место, но я не позволил.

– Ты ведь должна это делать, постой хотя бы полчаса!

– Я не знаю даже, как и что…

– Я видел, как ты выиграла в Лондоне.

– Ну конечно! Ведь я играла, а не руководила! Я никогда этим не занималась.

– Согласен, но ничего трудного нет. Дилер ставит на все семнадцать. Ты должна брать, пока имеешь семнадцать или больше. Очень простая игра. Никакого выбора делать не надо.

– Кажется, у модели не бывает выбора.

– Да, похоже.

Киттен просто притворялась невинной. Как только она взялась за дело, проявился ее пугающий профессионализм, и я сразу потерял все свои ставки. Тогда я решил сыграть в кости. Когда я что-то стал говорить Сьюзан, она оборвала меня:

– Не разговаривай с крупье. Но если хочешь, мы можем посидеть вместе во время перерыва. Ты закажешь мне выпить.

Тогда я отправился к другому столу. Кларисса разговаривала с Ричардом Джонсоном, собирателем сплетней для «Нью-Йорк пост». Она рассказывала ему о новом романе, который только что закончила. Я встал рядом, прислушиваясь. Оказывается, героиней там была молодая темнокожая супермодель, которая боролась с расизмом и сексизмом и противостояла попыткам мужчин затащить ее в постель. Она была очень увлечена беседой, но как только я выразил желание сыграть, тут же радостно переключилась на работу.

– Ты хорошо играешь в кости? – спросил я.

– А ты читал мой последний роман? – спросила она в ответ.

– Да, он не такой плохой, как предыдущие.

Кларисса нахмурилась, а Джонсон рассмеялся.

Я проводил ее к столу Сьюзан, где толпились желающие сыграть. Сьюзан попыталась отвязаться от них, но один мужчина с безумным взглядом ни за что не хотел успокоиться. Когда Кларисса заняла ее место, чтобы Сьюзан могла передохнуть, он заметно расстроился.

– Послушайте! Мне очень везет! Вы не должны сейчас уходить! Вы приносите мне удачу!

– Ерунда, это суеверие, – возразила Сьюзан, поправив ему галстук и поцеловав в щеку, – дарю вам поцелуй на счастье и на удачу. – Она указала на Клариссу: – Вот кто принесет вам настоящий выигрыш.

Сьюзан остановила официанта и попросила у него что-нибудь выпить.

– Где ты научилась профессии крупье? – спросил я. – Слишком уж ловко справляешься.

– Видишь ли, милый, я выросла за игорным столом. Мы жили в Лас-Вегасе. Отец ремонтировал туалеты в большинстве казино города.

– Я думал, вы приехали из Оклахомы или Техаса.

– Да! Но мы слишком много переезжали. У нас был дом на колесах. Самые ранние мои воспоминания связаны с Вегасом. Папа работал в самых шикарных казино… «Барби коаст», «Империал пэлайс», «Ривербоат», «Слотс-э-фан»…

– «Слотс-э-фан»? Ты серьезно?

– О да. Отца везде ценили и приглашали всюду, где была необходима его помощь. Он участвовал в реконструкции «Фламинго», «Десерт Инн». Я перевидала немало знаменитостей.

– Потрясающе!

– Да, все не так просто, – рассмеялась она.

Разумеется, не было более оригинальной идеи, чем организовать этот вечер игры с моделями, которые способны принести в благотворительный фонд огромные сборы. Всем хотелось сыграть. В помещении казино царило оживление, каждый хотел попытать удачу, когда она находилась в руках таких красивых женщин. Мы направились к самому шумному скопищу игроков, и оказалось, что в центре его, как всегда, Данте Казанова. Он собирался сыграть в рулетку у Кары.

– Я так и знала, – прошептала Сьюзан.

– Ну, поскольку это ради благотворительных целей, он, наверное, выиграет. В таких случаях судьба иногда поступает наоборот.

– О нет, вот увидишь, проиграет. Он же типичный неудачник.

Я снова стал объяснять, что по закону случайности в таких ситуациях неудачники выигрывают.

– Не выиграет.

– Выиграет.

Казанова был одет в ужасающий белый кожаный пиджак от Версаче с застежками в виде головы Медузы, черную рубашку, расстегнутую на груди, и белые обтягивающие брюки из кожи. Девушки толпились вокруг него, и в тот момент он действительно выглядел как итальянский Элвис Пресли благодаря темным густым волосам и слишком сильному загару. Должно быть, он казался женщинам неотразимым.

Казанова сделал ставку, и Кара крутанула рулетку. Рядом с ним стояла подпрыгивающая время от времени порномодель в платье с неимоверно глубоким вырезом и на каблуках вызывающей высоты.

Казанова опять сделал ставку, несмотря на неудачу, и толпа вокруг оживилась еще больше. Блондинка прыгала от радости, тряся своим полным бюстом, грозившим вывалиться из выреза… Все увеличивающиеся суммы ставок приводили ее в эротическое возбуждение.

– Да, мастерство у нее на самом высоком уровне, она его умело заводит! – заметила Сьюзан.

Я наклонился к ее уху и прошептал:

– Хочу сыграть с ним шутку, поможешь?

– Конечно. Обожаю шутки, особенно люблю шутить над Данте.

– Я заставлю его подумать, будто я собираюсь уйти из «Мейджор» и что ты уходишь со мной…

– Это как? Оставить «Мейджор» ради «Фьорд моделз»? Я даже не шведка, но если захочу, могу перекраситься в блондинку. А ты бы меня любил сильнее, если бы я была блондинкой? – Она кокетливо посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц.

Мы подошли к столу, заставив расступиться каких– то болванов в смокингах, и встали рядом с Казановой.

Он мельком взглянул на Сьюзан и улыбнулся мне. В то же время мы заметили, что нас снимают. Раздался шум камеры, и Сьюзан приняла равнодушно-скучающий вид дожидаясь, пока съемка завершится и нас оставят в покое. Казанова посмотрел на меня и опять улыбнулся. Мне пришлось ответить ему улыбкой.

– Сьюзан! Дорогая! Подуй на мои кости, чтобы они принесли удачу!

– Милый, может, подуть на кое-что другое, чтобы тебе повезло? – спросила она, и толпа рассмеялась.

Казанова тоже смеялся, но выглядел растерянным. В такие минуты он вдруг становился серым и невзрачным. Непонятно, как этот ничтожный, по сути, человек умудрялся манипулировать блистательными женщинами, да и мужчинами.

– Давай же, пожалуйста! – Он протянул ей кости.

– Что это тебе вздумалось, Дан? Я думала, у тебя и так полно горячих подружек, которые приносят тебе удачу!

– Ты смеешься надо мной. Черт! Я опять проиграю!

– Может, выпьешь с нами? – предложил я.

Я надеялся на всесильную способность околдовывать, присущую Сьюзан, и заказал шампанское.

– За старых врагов и новых друзей, – провозгласил я тост.

– Да будет так! – подхватила Сьюзан.

– Аминь, – отозвался Казанова. Он вдруг дотронулся до моего плеча. – Ты стал большим человеком очень быстро.

– Я был шести футов ростом уже в одиннадцать лет, – ответил я.

– Нет, серьезно, я восхищаюсь твоим успехом.

Я кивнул ему с улыбкой.

– А как поживает моя добрая знакомая Хелен?

– Плохо, – ответил я, – как всегда. Для нее все не так и не то.

– Но ты, кажется, все равно доволен тем, как идут дела. У тебя это неплохо получается. И девушки от тебя в восторге. Да и мне ты нравишься.

Я уже слышал такое от него раньше.

– О да, бизнес мне по душе. Я верю в профессионализм и свою профпригодность.

– Это нелегкий труд, правда, Сьюзан?

Казалось, она пропустила замечание мимо ушей.

– Что?

– Я сказал, в модельном бизнесе нелегко быть профессионалом.

– О, воистину так и есть. Приходится не жалеть себя и других.

Казанова рассмеялся и похлопал меня по плечу. Теперь пришла очередь выступить на сцену Сьюзан.

– Знаешь, Данте, ведь Чарли решил сбежать из агентства. Он как раз собирается избавиться от своего положения на втором плане. Он выполняет столько важной работы, что знает о делах больше самой Ротти.

Сьюзан умела очаровывать. Он слушал ее, раскрыв глаза и развесив уши.

– И знаешь, если Чарли не сегодня-завтра откроет новое агентство, половина девушек уйдет с ним.

– Что, правда? – Не так-то легко, оказалось, навязать ему эту выдумку.

– О, я имею в виду, с ним уйдет половина девушек, а другая половина будет им завидовать, потому, что он не возьмет всех. Поверь мне.

– Ты уж прости мне мою прямоту, – заметил Данте, вынув из портсигара сигарету неимоверных размеров, – но чем же Чарли так хорош?

– Ты, как всегда, слишком прямолинеен, милый. Но я считаю, тебя это украшает. Удивлю тебя. – Она тоже взяла сигарету и потянулась к его зажигалке. – Тебе полезно знать кое-что о конкурентах. Чарли…

Она зажгла тонкую трубочку «Данхилл» и загадочно улыбнулась, опустив ресницы и изогнувшись, как змея, греющаяся на стволе дерева в полуденный зной.

– Между прочим, Чарли был школьной звездой, точно как твой друг Билл Клинтон… Это ты дал ему мой номер телефона? Нет? Значит, кто-то другой… Кстати, Чарли курирует большую часть контрактов наших девушек. И для меня он немало постарался. Не знаю, где он этому научился, но с финансами справляется превосходно. У него фотографическая память… – Сьюзан явно начинала преувеличивать, но Казанова проглотил и это. – И вот что… мы бы хотели поговорить о деле…

– Я живу ради дела, – подхватил Казанова. – Ради женщин, – тут же поправился он.

Данте вытащил визитку из кармана и принялся что– то царапать на ней ручкой.

– Я еду в Милан на пару дней. Может, вы заедете ко мне в среду вечером? Там соберутся несколько парней посмотреть на Тайсона. Мы могли бы поболтать, нам ведь есть о чем…

Он подал мне карточку. На ней был написан адрес и время.

CASA DI CASANOVA[47]

– Привет, Сьюзан, ты где?

– Еду в машине, а ты где?

– Я в постели.

– Ты думал обо мне?

– Да, я думал о тебе.

– Я знаю, что это неправда, но мне все равно приятно.

Наши разговоры всегда проходили именно так. В результате я ощущал себя полным идиотом.

– Хотел спросить тебя…

– Это отговорки.

– Нет, серьезно.

– Ты никогда не признаешься.

– Хорошо, скажу тебе правду: я думал, мы будем спать вместе. Так и получилось, но ты сразу заснула…

Послышался глубокий вздох.

– Я считала, ты все понимаешь. Это совсем не то, чего я хотела.

– Понятно. Ты просто имела в виду символические отношения.

– Не можешь дать мне время?

– Могу. Время – это, по-моему, единственное, что я могу тебе дать.

– Не говори так, ты мне действительно нравишься.

Я терпеть не мог этот стиль разговора, он изводил меня двусмысленностью и неопределенностью.

– Да, но все-таки лучше иметь хоть что-то, чем не иметь ничего.

Она опять вздохнула.

– Так что это был за важный вопрос?

– Насчет Казановы…

– Опять… О нем ты думаешь больше, чем обо мне.

– Когда ты жила с ним, где он хранил все ценности?

– Ты имеешь в виду кокаин?

– Можно и так сказать… но вообще я имел в виду и его бумаги… или, может быть, фотографии, материалы, предметы искусства…

– Тебя интересует, где он хранил компромат?

– Да.

– На винчестере в запароленных файлах. Он никого к нему не подпускал. А хранил его в сейфе. Я там держала бриллианты, но все это было в другой жизни. Код я не знаю. К тому же он его меняет периодически. А зачем тебе? Неужели боишься, что у него твои фото в костюме игрока команды Йеля?

Я рассмеялся.

– Серьезно… скажи, кто-то опасается компромата?

– Да, пожалуй.

– Но он очень тщательно все прячет. Что ты собираешься делать? Взломать охранную систему компьютера?

– Я над этим думаю. Может, ломать не придется. Я что-нибудь изобрету.

– Они могут быть в сейфе. Не знаю, может, он хранит их в белье, там же, где держит всякую порнографию.

– Он ее скрывает?

– Чарли, даже Данте не настолько сумасшедший, чтобы полагать, будто человек не должен стыдиться того, что читает «Хастлер». Вот ты где бы держал эти журналы? На чайном столике?

– Я не читаю порнографию.

– Брось, все мужчины ее читают.

– Мне хватает итальянского «Вог».

– Неужели он такой пикантный? Надеюсь, ты не собираешься устраивать кражу со взломом?

– А ты думаешь, у меня получилось бы?

– У тебя все может получиться, если всерьез возьмешься за дело.

– А в его доме бывает кто-нибудь, когда хозяин отсутствует? Может, домработница?

– Она не живет там. Это его дом для оргий, дорогуша, для секса, наркотиков и вечеринок. У Данте дурной вкус, но с домработницей он точно не спит. Она выглядит как девушка из фэт-шоу. Чем еще могу помочь?

– А что насчет приглашения?

– Я думала, ты забыл. Вернусь в пятницу утром. Скажи, ты что-нибудь слышал про Боба Небраску?

– Нет, а что?

– Он умер.

Что она такое сказала?

– Ты меня слушаешь, Чарли?

– Да, что случилось?

– Странное. Он погиб от схода лавины на съемках рекламы «Мальборо». В перерыве поехал верхом пообедать и сорвался в пропасть. Не знаю, может, выстрелил из ружья, и это спровоцировало обвал. Представляешь? Два часа его откапывали. Так жалко, он был славный…

– Да, славный…

– Все нормально, Чарли?

– Да. Извини, он был моим другом.

– Понимаю. Не сомневаюсь, он сам выбрал такую… дорогу.

– Я тоже так думаю.

Я решил подготовиться к сражению заранее.

У моего приятеля Джамала был «ламборгини-диабло», точно такой же, как у Казановы. Я позвонил ему и попросил одолжить мне машину.

– Друг, ты знаешь, сколько она стоит? – спросил он.

– Думаю, столько у меня нет…

Он рассмеялся:

– О'кей. Можешь взять. Собираешься поездить по дорогим магазинам?

– Вроде того. Так я могу брать?

– Ты до сих пор наш ниггер? Тогда бери!

– Я белый негр.

– Ага!

Я надел свой лучший прикид, предназначенный для ночных клубов, – черные джинсы, черную рубашку и черную кепку – и на «ламборгини» подкатил к дому Казановы в Уэстчестере. Чего ради? Что еще мне нужно было от него? Хороший вопрос!

Я сам не знал ответа. Просто верил, что смогу придумать что-нибудь, что поможет мне победить. Что-нибудь связанное с Карой, Сьюзан или Китген. Какие-нибудь опасные материалы, которые могут испортить им жизнь, – нелегальная съемка, компромат, расписки или что-то в этом роде…

Со времени взлома его ноутбука я помнил, что паролем было слово «модель». Сомнительно, что он поменял его.

Обнесенный высокой изгородью, увитой зеленью, дом не был виден с улицы. Я подкатил к подъездной аллее и позвонил, чтобы охрана открыла ворота. Но ответа не последовало. Я набрал код на буквенных кнопках: «Модель». Он не сработал. Тогда я набрал «Модель-1», и ворота распахнулись.

Дом Казановы, оформленный в среднеземноморском стиле, был пуст. Все его обитатели находились во Флориде. На заднем дворе радовал глаз зеленый, аккуратно подстриженный газон и экзотические орхидеи и пальмы. Чуть дальше находились бассейн и домик для отдыха. Вокруг бассейна горели несколько фонарей, но было ясно, что там никого нет.

Обтянутая темной кожей дверь была заперта. Я отыскал поднимающуюся раму в ванной комнате и решил влезть в окно, несмотря на то что одет был в слишком дорогие вещи и вовсе не рассчитывал на то, что придется проникнуть в дом криминальным путем. Стоило ли пускаться в эту авантюру?

И я решился. Сразу же за ванной находилась кухня. Я включил свет и прошел дальше. У меня вдруг возникло ощущение, что дом не оставлен хозяином, как это бывает, когда уходишь надолго, а скорее походил на помещение, из которого только что вышли на пару минут. Я открыл незапертую дверь и крикнул:

– Привет!

Никто не ответил.

– Привет, Данте.

Я решил пройтись по дому и осмотреться. Выглядел он действительно как место для кислотных вечеринок. Стиль интерьера был смешанный – версальский, лас-вегасский: мебель, обтянутая кожей, стекло и хромированные поверхности. Стены были увешаны картинами из коллекции Данте, о которой он говорил несколько раз, предлагая невзначай полюбоваться ею. Я удивлялся его страсти к коллекционированию, потому что Казанова не выглядел как человек, всерьез интересующийся искусством. И скорее всего картины, за которые он отваливал немалые суммы, никогда не стоили тех денег, что он готов был заплатить. Эта странная коллекция состояла из реалистических морских пейзажей, изображений яхты «Инферно» и его персонального джета. Имелись тут и редкие портреты художников и антикварные фотографии моделей, произведения Олденбурга, Аллена Джонса и Джеффа Кунса.

Среди работ Кунса были любопытные китчи-дельфин, который превращался в стручок гороха, софа в виде «кадиллака», журнальный столик, сделанный из крыльев самолета времен Второй мировой, и какой-то фантасмагорический зверь, напоминающий средневековых чудовищ и мутантов. Был там и портрет Энди Уорхола в постимпрессионистском стиле.

Как всегда и во всех местах, где обитал Казанова, одна из стен была отведена под гигантский телевизионный экран. Зато окна и арки в этом помещении были выполнены в винтажном стиле – высокие, стрельчатые, стилизованные под Средневековье. Стены в телевизионной комнате пестрели огромными, в золотых рамах, фотографиями обнаженных моделей из агентства Казановы, сделанными выдающимися фотографами. Я никогда не слышал, чтобы Сьюзан соглашалась сниматься голой, но там было несколько ее снимков на черном песке пляжа. Я испытывал стыд, глядя на них. Были там и еще несколько фотографий, все в полный рост, включая фото Кары, Зули и Юшки. Вся супертроица «Мейджор» «была в сборе». Но что меня поразило еще сильнее – манекены этих четырех моделей, которые, видимо, Данте всякий раз по-новому наряжал для предстоящей вечеринки.

Спальня Казановы не отличалась от остальных помещений по убранству. Типичный альков плейбоя из мира моды. Белый блестящий пол, стены в синем бархате, неяркие светильники, посреди спальни – огромная кровать с кожаным покрывалом, отороченным норкой. Подушки, видимо, из кожи пони. Потолок спальни был зеркальный. Я не мог отказать себе в удовольствии присесть на постель и попробовать, насколько она мягкая.

Я нажал кнопку с одной стороны – заиграла музыка, нажал с другой – и кровать стала вибрировать. Я лег на нее и уставился на свое отражение на потолке. В нем я казался еще длиннее, чем на самом деле. Поначалу ощущения были непривычными, но затем я оценил всю прелесть этого приспособления.

Встав с постели, я направился инспектировать туалет Казановы. Он оказался размером с мою спальню. У правой стены там стоял сейф, на который было наброшено безобразное покрывало из грязно-белого меха – возможно, тот самый сейф, о котором говорила Сьюзан. Я попытался открыть его, но не смог. Вообще-то в мои планы не входило заниматься взломом. Я бы с удовольствием забрал компромат на Боба, если бы до него было легко добраться, но совершать ради этого преступление мне не хотелось. Нужно было поразмыслить, как поступить дальше, и я вернулся в спальню и лег на постель. Занавески там открывались тоже нажатием кнопки, и за ними становилась видна терраса. Я поднялся и вышел на улицу. Ветер чуть заметно качал деревья – это были первые слабые предвестники надвигающегося шторма. Ни луны, ни звезд на небе не виднелось.

В это время я заметил, что в домике за бассейном включили свет. Я тут же вернулся в спальню, выключил и освещение, и музыку и направился в домик. Кто-то был там. Казанова планировал остаться во Флориде… Значит, это мог быть и не он, а смотритель бассейна или садовник. Но время уже позднее – десять вечера…

Я шел очень осторожно, стараясь не шуметь. Домик представлял собой простенькую коробку из четырех стен, с окнами и стеклянной дверью, открывающейся прямо к бассейну. Занавески у двери пошевелились, но я не смог разглядеть, был там кто-то еще, кроме Зули и Данте.

Она вышла на улицу в коротком халате-униформе домработницы и встала прямо перед Данте, сидящим на краю бассейна в узких плавках. Я заметил, что на его теле нет линии конца загара. Возможно, это была только игра света, а возможно, свидетельство того, что он любил загорать голым. На его запястье красовался массивный золотой браслет в виде цепи. Я почувствовал себя неуверенно и неуютно, явившись без приглашения.

Зули стояла над ним с огромным хлыстом в руке. Все это напоминало странную сцену немого кино.

Рама окна внезапно с грохотом опустилась, и я оглянулся. Но на участников действа этот резкий звук не произвел никакого впечатления. Я остановился совсем близко, наблюдая за ними. Зули взмахнула хлыстом.

– Скажи мне, что ты сладострастный червь, ничтожество.

– Я не знаю! – Данте хныкал как ребенок, напуганный строгой воспитательницей.

– А я знаю, что это так! Ты думаешь, что чего-то стоишь, ничтожество?

– Я не знаю, – скулил Казанова.

– Что ты о себе думаешь? Жалкий ублюдок!

– Я не знаю!

Зули хлестнула его кнутом.

– Чего ты стоишь? Что ты о себе думаешь? – Она повторяла и повторяла свои вопросы. – Не знаешь? – прошипела она с азартом.

– Не знаю, госпожа!

– Так-то лучше!

– Разреши мне теперь в туалет.

– Я тебе минуту назад сказала что?

– Ты сказала, нельзя.

– Ты опять перестаешь меня слушаться?

Зули довольно успешно справлялась с ролью.

Мне не очень хотелось подглядывать за ними, но было как-то неудобно заявить о своем присутствии. Я не поверил своим глазам, увидев, как на мраморном полу перед Казановой расползлась лужа.

Зули наклонилась к нему и прошептала:

– Ты был очень плохим мальчиком.

– Да, госпожа.

– И что ты думаешь теперь, щенок? Мне надеть на тебя ошейник?

– Да, госпожа.

Зули нацепила на него ошейник.

– Ты был очень плохим и заслуживаешь наказания.

– Да, госпожа.

Единственное, что не позволяло мне расхохотаться, – шок, который я переживал, наблюдая все это.

Зули подошла к двери домика, которую я не заметил прежде, и открыла ее. Там оказалась ниша, а в ней находился какой-то парень в обтягивающих кожаных трусах, связанный кожаными ремешками, на голове – кожаная маска с прорезью для рта, но без прорези для глаз. В таком виде он походил на бредового монстра из фильма ужасов.

– Ну! Вот ему я разрешу выйти на волю, потому что он хорошо вел себя. Он получит награду. Но ты был плохим мальчишкой и будешь наказан.

Зули очень эффектно смотрелась в этом спектакле, и у меня сложилось впечатление, что она не впервые играла в такие игры. Красотка вытащила из шкафа неизвестного парня, держа его за цепь, обмотанную вокруг шеи, и подтолкнула к трясущемуся Казанове.

– Ты ничтожное животное! – крикнула она Данте.

Незнакомец что-то попытался произнести, но звук получился неясным, к тому же его заглушил порыв ветра. Деревья раскачивались все сильнее. Зули подтолкнула парня ближе к Казанове.

– Пожалуйста, не заставляй меня! – в ужасе прошептал Данте.

– Заткнись! Будешь делать, что я прикажу! – громко ответила Зули.

– Но кто это? – Казанова выглядел не на шутку испуганным.

– Какая разница, кто он. Не важно. Он просто игрушка. Тебе что, не нравится?

– Кто ты? – спросил Казанова.

– Он не слышит, – перебила его Зули, – думает, что ты девушка.

– Я не девушка, я мужчина, – возмутился Данте.

– Ты сучка! – громко крикнула Зули и хлестнула его кнутом. – Займись делом!

– С ума сошла? Как я могу, не предохраняясь?

– Ты просто отвратителен!

– Надень ему презерватив, пожалуйста!

Зули презрительно посмотрела на Данте.

Думаю, будь у меня в руках фотокамера, я смог бы создать им большие проблемы. Бобу я уже не смог бы помочь, зато отомстить… Я побежал в дом искать камеру. У меня в ушах все еще звенели слова Зули: «Что ты о себе думаешь?» И действительно, впору задаться этим вопросом, пускаясь на такой неоправданный риск.

Мне пришлось потратить несколько минут, пока я нашел фотоаппарат и настроил вспышку. Я вернулся к бассейну и приготовился. Можно было делать цветную видеосъемку. Но смог бы я ухватить момент, снимая видео? И насколько хорошо различимо с такого расстояния лицо Данте?

«Наказание» Казановы скрывалось под маской, зато его член был отлично виден, и против этого факта бесполезно возражать. Данте Казанова брал в рот у мужика! Неплохо. Только для женщин такие игры друг с другом простительны и сходят им с рук. Современная культура не слишком жестоко преследует лесбийские шалости, но для мужчины любой засвидетельствованный документально сексуальный акт с представителем своего пола означал несмываемое клеймо позора. Не важно, гей неизвестный парень или натурал, в отношении Казановы это откровенное признание гомосексуальности. И оно, несомненно, может иметь фатальные последствия. В прямом смысле слова.

Возможно, общество уже и не преследовало геев, но для тех, кто знаменит и позиционирует себя натуралом, попасть в такое положение – скверное происшествие. Казанова, много лет зарабатывающий на репутации любителя женщин и плейбоя, мог признаться в своей гомосексуальности, только поставив крест на карьере.

Пока Данте отрабатывал наказание, Зули стояла над ним с хлыстом с полным безразличием, просто следила за тем, чтобы он не отвлекался и выполнял предписанное с усердием.

Но мне терять время понапрасну было нельзя. Я должен был сделать как можно более качественные снимки и получить за них деньги. А деньги Казанова заплатил бы только за фото, на котором хорошо виден его открытый рот. Так что надо было изловчиться любым способом.

Я тихонько подкрадывался все ближе и ближе, чтобы найти самый удачный ракурс. Поскольку я не знал, как долго будет длиться представление, то старался все сделать как можно быстрее. Мне нужны были самые откровенные снимки. И чтобы случайный предмет не загораживал происходящее.

В какое-то мгновение Зули повернулась и посмотрела прямо в мою сторону, но, к счастью, меня не заметила. Я стал снимать – один, второй раз… Вспышка заработала.

Чертов фотоаппарат был не слишком исправен. Что– то в нем заедало. Я опять навел объектив, так что теперь в кадре хорошо виднелся большой черный пенис. Парень потянулся к маске, но Зули остановила его, ожидая, когда Казанова закончит свою работу. Но тут Данте посмотрел в темноту именно в то мгновение, когда я снова нажал на кнопку. Зули вскрикнула от ужаса. Ситуация неожиданно для них вышла из-под контроля.

Я находился в самом темном месте, они вряд ли смогли разглядеть мое лицо, но выбора у меня не было – пора сматываться. Еще никогда я не мчался с такой скоростью, даже по полю во время игры. В несколько прыжков преодолел расстояние от бассейна до дома, чуть не врезавшись в светильник. Добежав, оглянулся. Мне не терпелось понять, кто же тот парень в маске. Он уже освободился, или Зули развязала его, и теперь держал пистолет. Бежать дальше было бы ошибкой, я стал бы для него отличной мишенью. Я уже слышал, как Зули вопила: «Остановите его!»

Казанова бежал ко мне впереди парня, пока я спешно рылся в кармане в поисках ключей от машины. В ту же минуту раздались выстрелы, и появилось несколько отверстий в лобовом стекле. В меня стреляли и, вероятно, собирались убить. Снова раздались выстрелы, и они были совершенно не похожи на те, что мы слышим, когда смотрим боевики. Эти были до ужаса реальны и угрожающи… Все трое приближались ко мне – Казанова, Зули и тот парень с пистолетом в руке, без маски… Я взглянул на него, садясь в машину… Это был Оу-Джи, мой приятель-рэпер.

Это он стрелял в меня пулями девятого калибра. Я вскочил в автомобиль и помчал его к воротам.

Казанова упал. Зули закричала в истерике. Я совершенно забыл, что ворота закрывались автоматически, нужно было успеть выскочить и нажать кнопку, чтобы они распахнулись. Несмотря на отчаянно опасное положение, я подумал, что Ротти могла бы мною гордиться. Я вел себя как настоящий суперагент. Но тут я вспомнил, что, кажется, оставил фотоаппарат на крыше «ламборгини». Я схватил его и снова юркнул в машину.

Загородное шоссе было плохо освещено, а фары моего авто прострелены, но фотоаппарат я не потерял. Немного придя в себя и дождавшись, когда сердце перестанет бешено колотиться, я начал хохотать. Смотрел на пулевые отверстия в стекле и смеялся как сумасшедший. Я смеялся, вспоминая, как глупо выглядел Казанова, облизывающий член рэпера, как забавно вела себя Зули и в каком дурацком положении оказался Оу-Джи, не знавший, что перед ним не женщина. Я осторожно покатил дальше, размышляя над тем, как буду объясняться с Джамалом по поводу испорченного автомобиля.

Я врубил музыку и постарался отключиться от переживаний и все еще кипящего в крови адреналина. Надо было придумать себе хоть какое-то алиби.

ПАДЕНИЕ

Припарковав машину у гаража Джамала, я отдал ключи его помощнику. Тот даже не заметил повреждений. Я взял такси до дома и принялся гадать, как лучше поступить с отснятым материалом. Камера краденая, а снимки и того хуже – нелегальные. Нельзя просто так заявить о них, не поставив себя в положение человека, сознавшегося в преступлении.

Мне удалось сбежать, но это половина дела. Первое, что пришло мне в голову, – обратиться к Барту Мастерсону. Но он находился под арестом, ему самому надо было оправдываться. Зато Мастерсон единственный мой знакомый, кто мог бы подсказать, что делать дальше. Ему можно доверять. У Барта скверный характер, тяжелый и непредсказуемый, и у него проблемы, но он, скорее всего не выставил бы меня вон, попроси я у него помощи. И потом, Барт не только самый надежный, но и самый профессиональный фотограф.

Но что бы я ни планировал, нужно подождать до утра. Пока я не сомневался – никто не знает, что я был в доме Казановы. Ведь я побывал на его вечеринке, и никто не подозревал о моих намерениях.

Когда я вернулся домой, обнаружил два сообщения от Зули. Вообще-то она звонила не менее восьми раз. Можно было не удивляться такой навязчивости: она всегда искала меня в ситуациях, когда у нее возникали проблемы. Но сообщения я прослушивать не стал, а сразу перезвонил ей.

Она сняла трубку.

– О, привет, Чарли. – Ее голос прозвучал совершенно спокойно, а между тем Зули никогда не разговаривала со мной нормальным тоном.

– Да, дорогая, я перезвонил тебе, потому что увидел твой номер на автоответчике. Все в порядке?

– Все прекрасно, конечно. А как ты?

Вопрос поставил меня в тупик. Не означал ли он, что она подозревала меня и проверяла мою реакцию? «Как ты?» Она никогда не спрашивала меня об этом, ее это просто не интересовало.

– Я в порядке. Все отлично.

Она слушала меня молча.

– Но ты мне звонила… несколько раз. Я же знаю.

– О, это так, ерунда. А как поживает Хелен?

Такого еще не бывало. Зули в жизни не интересовалась делами Хелен. Меня бы насторожил этот вопрос, даже если бы она задала мне его в состоянии сильнейшего наркотического опьянения, – Зули вообще не проявляла интереса к кому бы то ни было, кроме себя. Когда родная бабушка умирала в больнице, она даже не пришла повидать ее.

– Хелен? С ней все хорошо.

– Ты скучаешь по мне, Чарли?

– О, я все время думаю о тебе!

– А как ты считаешь, Хелен скучает по мне?

– Если честно, она очень занята и… у нас почти не было времени поговорить… о тебе.

Она опять замолкла. Я слышал, как кто-то рядом с ней разговаривает приглушенным шепотом.

– Так что случилось, Зули? Что-то с Казановой?

– О, я не знаю. Когда я работала с тобой и с Хелен… я всегда понимала вас. А с ним… не знаю, что меня ждет в будущем.

Возможно, в ее словах было правды больше, чем ей хотелось, поскольку происшествие в доме Данте не могло не сказаться и на ее отношениях с ним.

– Ну, может быть, ты слишком сурово поступаешь с ним, – я тихо рассмеялся, – стараешься слишком уж жестоко наказать его…

– О, Чарли, разве я наказывала тебя? Разве я чем-то обидела тебя? И как я могла бы… ведь ты всегда был таким душкой…

– Ладно, не бери в голову, я всего лишь выполнял свою работу.

– И все-таки я надеюсь, что это было не только твоей работой, а чуть большим…

Я вновь услышал мужской голос, похожий на голос Оу-Джи.

– Казанова с тобой? – спросил я.

– Вовсе нет. Чарли, ну скажи, ты не думаешь, что Хелен когда-нибудь захочет взять меня обратно?

– Зули, я не думаю, что это случится. Ты сама говорила, что Данте сделал тебе предложение, от которого нельзя отказаться.

– А если я имела в виду, что он меня шантажировал… ты никогда об этом не думал… он ведь способен и на такое…

– Правда? Я не знал, что ты способна чего-то бояться.

Я наслаждался этой двусмысленной вербальной игрой в подкидного дурака.

– Это я только внешне такая самоуверенная, а в душе просто маленькая девочка…

– В таком случае ты прекрасно это скрываешь…

Кто-то снова громко заговорил рядом с Зули. Теперь я уже не сомневался, что слышу голос Оу-Джи, особенно когда он крикнул: «Положи трубку, сучка ты эдакая!»

– Кто это?

– Никто, я стою на обочине шоссе.

– Вообще-то ты никогда не стоишь у дороги.

– Между прочим, Чарли, я очень расстроена и хотела сказать, что ты должен вернуться ко мне… Я очень скучаю. Ты мой единственный бойфренд, которому я была по-настоящему небезразлична… ты заботился обо мне…

– Неправда.

– Правда!

– А как же Казанова? Ты лучшая из его моделей!

– Я просто так связалась с ним, а не по любви…

Зули не смеялась, когда мы беседовали. И теперь я даже знаю почему – потому что в это время Оу-Джи закапывал тело Казановы неподалеку от бассейна под деревом, как раз в том месте, где застрелил его. Там же тело и было впоследствии обнаружено полицией.

Разумеется, гибель Казановы влекла за собой серьезные последствия. Для Зули его смерть означала конец карьеры. Между Оу-Джи и Данте никогда не существовало дружеских отношений, при встрече они даже не обменивались ритуальным поцелуем, и вряд ли Оу-Джи пришел в восторг, обнаружив, что получал ласки в тот роковой вечер не от девушки, а от Казановы.

И, что еще хуже, у меня появилось большое сомнение в том, что маска Оу-Джи действительно так уж тщательно закрывала его глаза и он ничего не видел. Оу-Джи не похож на человека, способного смириться с тем, что его дурачат. И хотя считает, что оральный секс не секс, и скорее всего, рассматривает эту форму удовлетворения просто как игру, его не слишком обрадовал факт участия в действе мужчины.

Что касается Данте, его положение было куда хуже, поскольку ему так или иначе пришлось бы признать, что он оказался жертвой собственной извращенности и глупости и вынужден был сосать член негра. Данте не был гомосексуалистом, но его пристрастие к садомазохистским играм привело к тому, что он, повинуясь требованию своей «госпожи», обслуживал мужчину, еще и наряженного как заправский гей.

Зули не ожидала, что Оу-Джи выстрелит Данте в спину. Должно быть, надеялась, что все сойдет за милую шутку. Я думаю, и сам Оу-Джи сделал это в порыве гнева, понимая, что как только подробности вечеринки на троих станут достоянием общественности, друзья перестанут здороваться с ним.

Боюсь, мое вмешательство в историю послужило также катализатором давно уже напряженных отношений между Зули и Данте и стало причиной сближения Оу– Джи и Зули, потому что далее события развивались самым неожиданным образом – вместе с Зули Оу-Джи улетел на Ямайку на роскошном самолете, где голубки и сыграли свадьбу. Это было второе замужество Зули и четвертый брак Оу-Джи. Полагаю, вступил он в него исключительно из соображений, что жена не станет позорить мужа и рассказывать о случившемся, иначе в тот вечер пристрелил бы и ее тоже.

Но разве я мог предположить, что в доме Казановы в спальне за зеркалом установлена камера видеонаблюдения? Меня засняли в тот момент, когда я валялся на постели, единственный посетитель дома, чье присутствие документально зафиксировано… в день убийства.

Нашли также и мои отпечатки пальцев на ручках дверей и в спальне, и на оконной раме в ванной, через которую я, по заявлению полиции, проник в дом.

И, разумеется, мотивы для преступления у меня тоже имелись. Я был управляющим компанией, которая конкурировала с Казановой. Я был экс-любовником Зули и, следовательно, страдал от ревности. Я не мог простить ей уход, ибо она приносила агентству миллионные доходы в год. К тому же служащие агентства подтвердили, что Зули давно мечтала сбежать к Казанове.

Ну и конечно, никаких объяснений, зачем я оказался в доме Данте в тот вечер, у меня не было. Время слишком позднее, способ проникновения в дом слишком экстравагантный… так что сказать мне в свое оправдание нечего.

Но после разговора с Зули все это еще не приходило мне в голову, и я просто напился и лег спать, чтобы как следует отдохнуть. Спал как младенец, не подозревая о том, что меня ждет.

Поскольку Роттвейлер в то время отсутствовала, я позвонил Тито и попросил отвезти меня к Барту. Барт был чем-то занят, в студии у него сидели девушки и с ними возился его ассистент. Встретив меня, он налил мне чашку кофе и попросил подождать.

Я выпил кофе, пока он готовил портфолио моделей, а Барт разбирался с каждой девушкой индивидуально. Он проверял портфолио и присматривался к девушке, чтобы понять, что можно улучшить или убрать вовсе.

– Тебе нужно побольше детскости! – Он отправил ее пересниматься. Затем подошел к следующей девушке, просмотрел ее портфолио. – Типичная проститутка, – прошептал он мне. – Твоя мать видела эти фото? – обратился он к девушке.

Та покраснела и рассмеялась.

– Тебе будет стыдно за себя. – Он выдохнул дым и сел – ноги на стол. – Ты только посмотри на этих малолетних потаскушек. Я ожидал более взрослых кандидаток. Раньше было лучше, модели были… как бы это сказать… профессиональнее, что ли… и уж если были шлюхами, так хоть не дешевыми…

– Барт, мне нужно, чтобы ты смонтировал кое-что для меня.

– Что-то нехорошее?

– Я просто не хочу, чтобы это кто-то видел.

– Тогда зачем было снимать? Ведь фотографии делают на память.

– Думаю, в будущем пригодится.

– Ах, вот как! – Он рассмеялся. – Больше ничего не говори. Компромат. Я люблю это. Кто же там? Сьюзан?

Пришла моя очередь смеяться.

– Кара! Скажи мне, это Кара? Я готов заплатить миллион за материал! Я заплачу миллион за компромат на обеих!

– Не хочу тебя разочаровывать…

– Ну, вряд ли это Зули. Она некомпроментабельна. Просто ее уже ничто не может скомпрометировать. Так что же там?

К Барту подошла с портфолио полноватая блондинка.

– Боже, посмотри на это!

Я немного смутился, увидев, что девушка расстроилась.

– Корова, только рогов не хватает.

– Я не знаю, – продолжал я, – в этом фильме немного странное распределение ролей. Давай поговорим после того, как ты посмотришь.

– Договорились. – Барт поднес с губам чашку кофе. – Какой у тебя размер? – Он посмотрел на блондинку.

– Восьмой, – ответила девушка.

– Пари держу, что двенадцатый, – обернулся он ко мне. – Ладно, свободна.

– Когда посмотришь, позвони мне. Лучше нам смонтировать это вместе, о'кей?

– А качество съемки сносное? Хочешь еще эспрессо?

– Нет, спасибо.

– Не волнуйся, я очень аккуратно отношусь к таким вещам. Сделаю все, что в моих силах. И сразу позвоню тебе, чтобы посмотреть все вместе.

– Звучит обнадеживающе. – Я улыбнулся.

– Послушай, Чарли, можешь прислать мне какую– нибудь красотку? Хорошенькую девочку для съемки. Она нам просто необходима, это небольшая работа в Нью-Йорке.

– Попробую.

Я вышел из студии и сразу поехал в офис, чтобы подобрать ему девушку. Когда я нашел подходящую кандидатуру, то сразу отправил ее к Барту, велев сказать, что она от меня по его просьбе.

Девушка посмотрела недоверчиво и натянуто улыбнулась. Француженка, девятнадцать лет, очень красивая, тип женщины, который Барт считал идеально подходящим для съемки.

А в три часа дня в офис приехали сотрудники полиции и напомнили мне о моих правах. Они были категорически против разрешения снимать мое задержание, но журналисты и телеоператоры все же проявили недюжинное упрямство и зафиксировали тот самый момент, когда две дамы с лесбийской внешностью в униформе вели меня под руки к полицейскому фургону. Толпа фотографов не хотела расступиться. Я просил полицейских разогнать их. Если там оказался кто-нибудь из моих друзей-сотрудников, они бы, конечно, не допустили такой вакханалии, но рядом, увы, никого не было. К тому же бесполезно было кричать и доказывать свою невиновность после того, как все узнали о моем присутствии в доме Казановы, заснятом на камеру.

Съемку моего задержания прокручивали в каждом выпуске новостей, каждый раз добавляя все более фантастические подробности и сообщая все более «волнующие» предположения о причинах совершенного мною преступления. Я же вдруг почувствовал себя невыразимо скверно и тоскливо, поняв впервые в жизни, что значит стать объектом праздного человеческого любопытства, объектом, к которому на самом деле публика не испытывает сострадания и вообще часто забывает, что это живой человек с чувством собственного достоинства.

Меня отвезли в тюрьму и поместили в камеру после унизительной процедуры обыска. Мне показали кассету с записью моего пребывания в доме Казановы и снова повторили причины моего задержания и предъявленные мне обвинения. После чего я получил разрешение позвонить своему адвокату. Я решил немедленно уведомить Роттвейлер в надежде, что у нее наверняка найдется отличный специалист по уголовным делам.

Роттвейлер! Она должна была знать, что меня арестовали в офисе. Теперь он был закрыт. Я уверен, она знала, что я там был и о том, что произошло, хотя и отсутствовала в то время в городе. Ротти вернулась после полудня. Но как я мог до нее достучаться? Я безрезультатно звонил и звонил в офис, но все словно вымерли. Включался автоответчик, и на этом все заканчивалось.

Только один телефонный звонок? Я все еще сохранял на него право. Я позвонил домой Роттвейлер. Мне ответил Тито.

– Нет, Мисс Роттвейлер нет дома, мистер Чарли!

– Тито, это вопрос жизни и смерти, я арестован. Ты должен разыскать ее и сообщить об этом. Мне нужен хороший адвокат, который бы доказал мою невиновность.

– Если я увижу Мисс…

– Тито, если ты не найдешь ее немедленно, мне конец…

Полицейский при этом стоял у меня за плечом, еще больше усугубляя критичность моей ситуации.

– Тито, это надо сделать срочно. Она может очень рассердиться, если ты не сообщишь ей немедленно. Она… тоже в этом замешана.

Я произнес слово «замешана» потому, что это был мой последний шанс. Я надеялся, что хотя бы такой угрожающий намек на него подействует. Но у Тито непредсказуемый характер, неизвестно, как он воспринял мое предупреждение. И он мог быть пьяным в то время, когда мы с ним разговаривали. Меня отвели в камеру и заперли. Я оказался единственным белым среди негров и латиносов. И самым высоким среди них, а возможно, и самым старшим. Все они уставились на меня с любопытством, но никто не заговорил.

Потом меня почти сразу привели в другую комнату. Со столом и стульями, где находились двое полицейских.

Мне сообщили, что нужно сделать снимки для представления официальной версии убийства на телевидении. Я кивнул и сидел, безучастно ожидая, когда закончит работу фотограф. Я настолько устал от случившегося, что у меня не было сил даже моргать в ответ на яркую вспышку.

Детектив велел снять с меня наручники и предложил присесть за стол.

– Чарли, вы предпочитаете черный кофе? Хотите сливки или сахар? Может быть, мате?

Я едва не рассмеялся на такое заботливое обращение.

– Самый обычный кофе, – ответил я.

– Я же говорил, он самый обычный нормальный парень, Артур, – заметил детектив.

Артур кивнул и вышел из комнаты.

– Я детектив Дайз, – представился мне собеседник, включив старый диктофон, – детектив Вайнберг вышел, чтобы принести вам кофе. Теперь, пожалуйста, расскажите, что случилось.

– Что вы имеете в виду?

– Прошу вас, Чарли, вы же умный человек. Расскажите все, что вам известно.

– Поскольку я умный, то знаю одно – мне нужно поговорить с адвокатом.

Он выказал недовольство ответом.

– Значит, вы не хотите сделать признание?

– Как вы думаете, если бы я сделал, я был бы умным?

В это время второй коп вернулся в комнату с кофе.

– Обычный, – сообщил он, поставив передо мной чашку. – Знаешь, парень, – добавил он через минуту, – тебе стоит посмотреть видеозапись, это очень забавно!

Я узнал адвоката, как только увидел его. Пэт Мюррей был похож на заурядного ирландского полицейского, зато носил тысячедолларовые ботинки и самый дорогой костюм, какой только можно было достать от «Сэвил Роу». У него был шрам во всю щеку и коротко стриженые волосы, да еще вдобавок совершенно брутальная манера держаться с клиентом. Говорил он с ярко выраженным ирландским акцентом. Но тем не менее он был тем самым адвокатом, который помог выпутаться из истории с наркотиками Сьюзан, и тем самым, кто спасал пару раз Зули от проблем с заказчиками, которых она немилосердно «кидала».

У него были холодные руки, и это вызывало неприятное ощущение при рукопожатии.

– Так… – Он оглядел меня с головы до ног.

– Можно я расскажу вам, что произошло, мистер Мюррей?

– Пока нет!

Он сел за стол и закурил, предложив и мне сигарету. Но мне не хотелось ничего принимать от него.

– Мне не нужно знать, что произошло, мне нужно знать только некоторые детали. Таков принцип моей работы. Я буду задавать вам вопросы. А вы отвечайте настолько точно, насколько сможете. Не надо импровизаций. Здесь не театр одного актера.

Он говорил довольно резко и повелительно, совсем не так, как я ожидал от человека, которому должен доверить свою защиту.

– Все понятно? Приступим. Что вы делали в доме мистера Казановы?

– С чего вы взяли, что я там был?

Мюррей посмотрел на меня исподлобья:

– Ваше присутствие заснято на видео – то, как вы ходили по комнатам, валялись в спальне на постели, заходили в туалет. Вы вели себя не так, как ведет себя приглашенный в гости человек, а как вор.

Я вздохнул.

– Послушайте, меня пригласили туда посмотреть матч Тайсона.

– Матч должен был состояться следующим вечером.

– Значит, я все перепутал. Я очень занят и мог ошибиться, забыть время. Пришел не в тот день.

– Допустим, вы могли ошибиться. Каковы были ваши отношения с Данте Казановой?

– Я знал его как партнера по бизнесу.

– Вы не были друзьями?

– Нет. Дело в том, что «Мейджор», агентство Мисс Роттвейлер, конкурент…

– Я вас не спрашиваю о мисс Роттвейлер.

Мне не нравился его тон. Он говорил со мной слишком высокомерно. Что это могло значить?

– Вы точно будете заниматься моим делом? – спросил я.

Он посмотрел на меня как на пустое место. И затем заговорил со мной так, словно имел дело с бестолковым ребенком:

– Я всего лишь попытаюсь защитить вас. Это моя работа. Если вы станете болтать слишком много, вы мне помешаете. Я хочу знать только то, что мне необходимо. Вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Да.

– Вы были врагами с Казановой?

– Нет.

– Тогда зачем вы явились в его дом?

– Он пригласил меня. Хотел поговорить. Я еще раньше сообщил ему о своих бизнес-планах, и он предложил обсудить их.

– Что он хотел вам сказать?

– Не знаю… что-то по работе.

– Вы планировали уйти из «Мейджор» и перейти к мистеру Казанове?

– Нет, я просто пытался помешать ему переманивать наших моделей и заказчиков…

– Он уводил девушку лично у вас? Девушку, с которой вы встречались?

– Нет.

– А как же Эрзули Стюарт?

– Я расстался с ней давно. Глупо думать, будто я пытался вернуть Зули. Я просто счастлив, что избавился от нее.

– А Сьюзан Тоссейн?

– Какое отношение она имеет к этому?

– Вы были с ней любовниками?

– Не думаю.

– Не думаете или не были?

Замашки и тон Мюррея все больше напоминали Великого Инквизитора. Я бы не удивился, если бы он еще и лампу взял – посветить мне прямо в лицо.

– Мне нравится Сьюзан. Она моя подруга. Мы встречались с ней пару раз.

– Ничего серьезного не было?

– Абсолютно.

– Так вы не ревновали Сьюзан к ее бывшему мужу?

– С чего бы?

– Вы не знаете, что они поддерживали отношения?

– Нет.

Я больше не мог сосредоточиться на его вопросах. Я сосредоточился на воспоминаниях о Данте. Он увел у нас Юшку и Зули. Я знал, что он пытался отбить Киттен. Я сказал, что она подсела на наркоту и что от нее не будет пользы, но не сомневался, что к наркотикам ее приучил Данте. Я попытался рассказать об этом Мюррею, но он не стал слушать. Вел себя так, словно собирался защищать не меня, а Казанову.

– Значит, он предлагал вам побеседовать о работе в тот вечер? – Мюррей постучал пальцами по столу.

– Не знаю, что именно он предлагал мне. Данте пригласил меня приехать к нему. И я приехал. Я понятия не имел, что за дерьмовая история случится.

– Полагаю, это самый честный ответ, какой вы можете мне дать. Я хочу знать только то, что касается дела. Никаких догадок и домыслов.

Теперь я не сомневался, что мне нужен другой адвокат. Я не собирался разговаривать с ним в таком тоне, и я должен обсудить все с Роттвейлер.

– Послушайте, я невиновен, – сказал я ему. – Как вы намерены защищать меня, если не хотите знать, что произошло?

– Разумеется, вы невиновны. Но, доказывая это, мы должны проявлять осторожность.

– Что вы имеете в виду? И как насчет того, чтобы меня отпустили под залог?

– Этого я добиться не могу: они опасаются, что вы ускользнете.

– Ускользну! Куда я могу деться?

Я почти крикнул это ему в лицо, и он посмотрел на меня с недовольством.

– Не стоит так волноваться. Мы обо всем позаботимся, но всему свое время.

– Послушайте, мне нужно все это сейчас, а не потом. Я не могу тут оставаться.

– Все, кто сюда попадает, говорят одно и то же, – возразил он, поправив браслет золотых часов.

– Я должен сейчас же выйти отсюда. Мне необходимо повидать Мисс Роттвейлер, я должен с ней встретиться.

Но я напрасно упомянул имя Роттвейлер, на адвоката это произвело негативное впечатление. Он поднялся со стула, собираясь уходить.

– Подождите! Я же не объяснил вам, что случилось!

– Думаю, это длинная история. Если мы с вами начнем ее обсуждать, ваше пребывание тут затянется надолго. – Он застегнул пиджак. – Ответьте еще на один вопрос…

– Да?

– Вы участвовали в сексуальных играх?

Откуда он узнал про игры? Пэт Мюррей смотрел видеозапись, но там был только я. Откуда же адвокат знал про игры и где находится материал, который отснял я сам в доме Казановы?

– Вы занимались сексом с Казановой? – спросил он.

– Господи!

– Так да или нет?

– Не знаю, как вам это в голову пришло!

– Я обязан выяснить правду, не принимайте мой вопрос за праздное любопытство.

Мюррей посмотрел на меня по-прежнему недовольно, но вдруг его лицо изменилось, и он улыбнулся, поправив галстук.

– Ну ладно… посмотрим, что можно сделать для вас… сэр. Посмотрим.

КОНТРАКТ

Было около полудня, когда я вышел из тюрьмы. Меня ожидал Тито в старом лимузине. Посигналил, увидев меня. Я так и не смог понять, что он думал обо мне. Сейчас, когда Тито встречал меня, вышедшего из тюрьмы после обвинения в убийстве, я вдруг понял, что он рад нашей встрече. Этот странный молчаливый тип напоминал мне Эриха фон Строгейма из «Бульвара Сансет». Я был изумлен, узнав, что он в действительности супруг Роттвейлер.

– Счастлив вас видеть, сэр. – Тито дружелюбно кивнул.

– И я рад. Но если сказать правду, я сейчас готов радоваться чему угодно, лишь бы свалить отсюда.

– Понимаю, сам сидел в тюрьме во время войны!

Я и не представлял, что он принимал участие в войне. Может, именно Ротти вытащила его тогда из заключения? Впрочем, это не имело значения, потому что стоял прекрасный день, и после длительного общения с Мюрреем я находился в такой депрессии, что мне могла поднять настроение любая безделица или неудачная шутка.

– Мадам вас ждет, – произнес Тито.

– Я не могу ехать в ее офис, просто не могу, – возразил я, с ужасом вспомнив подробности моего ареста.

– Она не в офисе, она дома. Ждет вас. Я вам принес кое-что из одежды.

– Хорошо, но погоди немного, мне надо позвонить.

Я набрал номер телефона Барта. Но он был занят. Я пытался послать сообщение на голосовую почту, но ответного сигнала не было. Я звонил снова и снова. Тогда я решил ехать к нему в студию. На звонок в дверь тоже долго не отвечали, но я слышал, что внутри играла музыка. Наконец дверь открыла девушка-японка.

– Что вам угодно?

– Я Чарли, друг Барта. Он просил меня заехать.

– Просил? Подождите минуту.

Она хлопнула дверью. Я подождал несколько минут и снова начал звонить.

Открыла мне эта же девушка.

– Входите, пожалуйста.

Восточная музыка громко играла в одной из комнат. Красотка провела меня в основное помещение студии и оттуда в подвал. Высокая девушка танцевала обнаженная со змеей на фоне большого бумажного экрана.

Барт был чем-то недоволен.

– Вы можете заставить змею открыть пасть? – спросил он.

– А у вас есть еще мышь или крыса? – спросила танцовщица.

– Ей что, одной крысы недостаточно?

Он выключил камеру, повернулся к ассистенту и тут увидел меня.

– Чарли, дорогой мой! – Барт заключил меня в объятия. – Они отпустили тебя! Я так и подумал, они не посмеют тебя держать. Как тебе нравится моя новая ассистентка Минг? Минг, это Чарли.

– Мин, а не Минг, – поправила его девушка.

– Не важно, – отозвался Барт. – Черт побери, здорово же тебе досталось! Выглядишь скверно.

– Ничего, жить буду, – рассмеялся я.

– Да, раз уж ты выстоял против смертельного пенальти, – подхватил он.

Я посмотрел на девушку и подумал, что она очень напугана.

– Чарли только что из тюрьмы, его засадили туда по обвинению в убийстве с отягчающими обстоятельствами. – Барт расхохотался, а девушка кинулась вон из комнаты. – Принеси нам капуччино! – крикнул он ей вслед.

– Ты смонтировал фильм? – спросил я у него с тревогой.

– О, фильм! – Барт развел руками. – Прости…

У меня сердце защемило от беспокойства, ведь эта съемка – единственное доказательство моей невиновности.

– Что значит «прости»?

– Немного неудачное освещение. Милая сценка, но я сомневаюсь, что «Хастлер» его купит, несмотря на участие в нем Зули Стюарт. Им нужно более высокое качество.

– Но сам фильм получился?

– О да, но очень неаккуратно, – Барт продолжал мучить меня неизвестностью, – грубоватая работа. Я думаю, тебе надо было воспользоваться помощью профессионала при съемке. Но не волнуйся, у всех так. Я тоже не могу за всем уследить, поэтому и пользуюсь услугами Роджера. – Он кивнул на ассистента, настраивающего свет. – Чарли, это Роджер.

Роджер кивнул мне в знак приветствия.

– А это… назовите мне еще раз ваше имя.

Обнаженная танцовщица накинула халат и улыбнулась мне:

– Привет, я Ева.

– Не пугайся, крошка, он не настоящий убийца. И вообще душка.

Барт повел меня из подвала в свой кабинет, где царил порядок, а на стеллажах стояли книги по искусству фотографии.

– Ты бывал здесь раньше?

– Нет.

– Вот место, где зарождаются все мои идеи. – Он направился к одному из шкафов. – Садись.

Я опустился в кресло рядом со столом, Барт открыл конверт, лежащий у него в ящике, и вытащил из него несколько цветных снимков.

– Я, правда, старался как мог, – добавил он. – Очень забавные фото, но качество самое средненькое…

Я заметил, что фотографии сильно подчищены. Зато все видно очень хорошо. Зули, Данте и садомазохист в маске. Один снимок, тот, где Зули стояла, повернувшись к камере, получился просто великолепно. Я никогда еще не видел выражения такого испуга у нее на лице. И я был этому рад. Прочие снимки запечатлели то, как Казанова усердствовал в исполнении своего наказания.

– Я проставил на них даты, вдруг это поможет. – Он улыбнулся. – Зули все-таки нуждается в хорошем макияже. И в следующий раз возьми с собой парикмахера.

– Спасибо, Барт. Ты просто ас.

– Не стоит благодарности. Я сделал копии, на всякий случай, чтобы ты не волновался, если снимки пропадут или случится еще что-нибудь. Подредактировав, их можно отправить в итальянский «Вог».

Я еще раз внимательно просмотрел снимки. Странное ощущение – осознавать, что вся жизнь зависит от этой нелепой порнографической сцены.

Роттвейлер сидела у себя на кухне за столом и пила кофе, когда я вошел.

– Я-то думала, что хорошо знаю тебя… – Она едва сдерживалась, чтобы не закричать в гневе. Ротти выглядела очень постаревшей и усталой и, как всегда, дымила сигаретой. Она молча кивнула мне на место за столом. – Чарли, я так и думала, что ты во что-нибудь влипнешь, обязательно влипнешь! Всегда подозревала, что ты неимоверно глуп. Но ты не дурак! Совсем не дурак оказался!

Я не знал, что отвечать.

– Чертовски хитер! Предусмотрителен! Вот за что я люблю баскетболистов. Умеют все рассчитать в игре.

Никогда не сдают позиций и не делают глупостей. Ну, ты исключение… ты сделал.

– Я не убивал Каза…

Я осекся на полуслове, вспомнив, что Ротти терпеть не может его имя. Смешно, нелепо, ведь меня обвиняют в убийстве ее главного врага, а я все боялся рассердить свою начальницу.

– Я знаю, что ты не убивал его. Он сам во всем виноват, чертова задница, похотливый козел! И с чего все так всполошились по поводу его смерти? Кто он вообще такой?

– Я думал, вы сами считали его исчадием ада, – заметил я.

– Никакого ада не существует. Есть только Бог, который играет с нами в свои игры.

– Когда он напивается?

– Именно. – Она кивнула мне и улыбнулась: – Какого черта ты делал в его доме? Что тебе там понадобилось?

– Разве вы не посылали меня кое-что поискать? Я рассчитывал обнаружить что-нибудь нужное или стащить у него компромат на наших людей.

– Он никогда не был удачным шантажистом, – возразила Ротти.

– Но он посадил Китген на героин.

– Прошу тебя, не говори чепуху. Киттен потребляла героин еще до того, как мы взяли ее в агентство. Ты что, сразу не разглядел, какие у нее огромные и блестящие глаза?

– Серьезно?

– Да. Эти ангелочки вовсе не такие святые, как ты думаешь. Мы делаем для них все, что можем. Но кому– то это не помогает. А некоторые все же становятся приличными людьми. Насчет Киттен я никогда особенно не беспокоилась. У нее есть стержень, и еще какой – железобетонный! Тщеславие – вот что спасет ее от падения в пропасть. А тех, у кого нет даже этого, как мы можем удержать их, Чарли?

Риторический вопрос. На него можно не отвечать. Но Роттвейлер будто ожидала от меня каких-то комментариев. Возможно, намекала на то, что не может спасти меня, потому что я тщеславен. Ротти курила и смотрела на меня не отрываясь.

– Так кто его убил? – спросила она, наконец.

Я положил перед ней конверт с фотографиями. Она открыла его и принялась изучать снимки. На ее лице ничего не отражалось – ни волнения, ни удивления.

– Откуда ты их взял?

– Это я снимал.

– А дальше что?

– Убежал, они стреляли в меня.

– Они?

– Казанова, – ответил я, подумав полминуты. – И этот парень в маске.

– Ты знаешь, кто это?

– Знаю.

Она продолжала курить, приглядываясь ко мне.

– Дурак.

– Я знаю.

– Не ты. А люди, которые напяливают идиотские тряпки и занимаются этим грязным идиотизмом. Думают, что это секс. Но это не секс! Это суррогат для тех, кто не может заниматься сексом, а хочет только болтать о нем.

– Как вы считаете, снимки послужат для меня оправданием?

Роттвейлер рассмеялась:

– Хороший вопрос.

Она надела очки и поднесла снимки поближе к лицу, чтобы рассмотреть их.

– Господи, это же Зули! Кто еще их видел?

– Барт Мастерсон готовил их по моей просьбе. Я сам принес их ему перед арестом.

– Барт Мастерсон! Он отлично знает, что если скажет правду, его карьере конец. Посмотрим, что решит Пэт Мюррей.

– Мюррей! Он думает, что я виновен.

– Он знает, что ты не убивал.

– Я так не считаю. Он разговаривает со мной так, будто я виновен. Откуда вы знаете, что он так не думает?

– Я с ним говорила.

– Тогда почему он со мной обращается как с преступником?

– Потому что привык работать с преступниками, он адвокат по уголовным делам.

– Он что, и со Сьюзан так себя вел?

– К Сьюзан он был неравнодушен. Но до тебя ему нет никакого дела.

– Тогда с чего вы взяли, что он не считает меня виновным?

– Он сам мне сказал.

– Но почему он не стал слушать мой рассказ?

– Опасался, что это может повредить.

– Кому?

– Мне.

– Вам?

– Кто больше всех желал смерти Казанове? Возможно, он считает, что это я подослала тебя убить его.

– Но почему я должен был это сделать? С какой стати?

Роттвейлер улыбнулась своей обычной хитрой двусмысленной улыбкой:

– Потому что я очень-очень тебя попросила.

Я рассмеялся так весело, как не смеялся с минуты моего заключения.

– Господи, ведь я столько раз повторяла, что хочу убить его! – призналась Ротти.

– Вы никогда не называли его по имени.

– Разумеется, я не хотела афишировать, что желаю смерти кому-то. О таких вещах не говорят. К тому же после истории с Юшкой я не хотела даже слышать его имени. – Ротти снова надела очки, и мы вместе стали разглядывать снимки.

И вдруг я понял, что на них запечатлено что-то еще… какой-то другой человек. Он тоже был в маске, но с прорезями для глаз. Я не мог различить, кто это, поскольку он стоял в тени, на нем тоже была одежда из кожи и цепь.

– Посмотрите, там есть еще кто-то! – Я ткнул пальцем в фотографию.

– Господи, Гарри! – воскликнула Роттвейлер.

– Гарри?

– Я узнаю эти глаза. Видишь? Он наблюдал за ними.

Меня так и не обвинили публично. Даже в «Тайме» про меня не написали как про убийцу. В выпусках новостей в обтекаемой форме передали сообщение о том, что Казанова скончался не от полученного ранения, а от инфаркта. К тому же в его крови была обнаружена огромная концентрация кокаина, а на теле найдены следы спермы, но не его и тем более не моей.

Я категорически отказался ехать в офис, а Роттвейлер не стала настаивать и сама выступила перед журналистами, потребовав, чтобы никто не называл меня виновным в гибели Казановы. Для меня же она подыскала и сняла дом на острове Мастик на пару недель, уединенный, чтобы никто не смел тревожить меня.

– Поезжай, развлекись и отдохни. Тебе надо набраться сил, – велела она.

– Это мое вознаграждение за убийство, – пошутил я.

Она рассмеялась.

Когда ей доставили купленное недавно полотно Франца Клайна, она тут же спросила мое мнение.

– Она тебе нравится? – Ротти указала на картину.

– Конечно. Это шедевр.

И тут я вспомнил, где я видел ее раньше, – в галерее Баллкиана.

– Вы ее купили? Она стоит немыслимых денег.

– Я взяла ее в аренду, – невозмутимо пояснила Роттвейлер. – А это для тебя.

Я открыл поданную мне упаковку и обнаружил миниатюру Сэма Фрэнсиса.

– Это тоже в аренду?

– Нет, это в подарок. – Она улыбнулась и закурила.

Я понимал, что моя карьера в мире моды окончена. Но от дома на Мастике отказываться не стал. Пригласил в гости Романа, и он с удовольствием приехал. В аэропорту я зашел в магазин – купить что-нибудь почитать в самолете. Всюду на полках красовались журналы, где, одна другой красочнее, рассказывалась история убийства Казановы.

Рядом со мной стояли две девочки, одна шести, другая восьми лет. Они смотрели журналы. Та, что постарше, указала на обложку «Вог».

– Это Сьюзан Тоссейн, – сказала она, – самая красивая девушка в мире.

– Она не так красива, как ты, – возразил я.

Девочка рассмеялась, но ее мать-иранка сразу накинула ей на голову платок, посмотрев на меня с укоризной, и увела дочку прочь.

Роман привез своего нового бойфренда Ральфа, дизайнера интерьеров, родившегося на Берегу Слоновой Кости, и его подружку по имени Эмми. Она отлично плавала, бегала и играла в баскетбол. Мы весело провели время в полете. Я слушал рассказы Эмми о Самоа, где она прожила долгое время.

В доме было пять спален, и как только мы приехали, то сгрузили багаж Эмми в моей комнате.

Мы прекрасно проводили время. Плавали, играли в карты, в бильярд. Эмми научила меня танцевать сальсу. Роман то и дело жаловался на бессонницу, поскольку по ночам мы устраивали коктейли. Я каждый день тренировался играть в баскетбол. Но за все время нашего отпуска мне не позвонила ни Сьюзан, ни кто-нибудь еще из агентства.

ИГРА

Во время седьмого тайма игры «Нью-Джерси» против «Филадельфии» я, к своему величайшему удовольствию, сидел на скамейке игроков «Нью-Джерси» под двенадцатым номером. Не знаю, стал ли мой арест своего рода моей рекламой или были иные причины, но почти сразу после этой истории мне предложили вернуться в команду.

Пусть я не выходил на поле ни на минуту, пусть я сидел на скамейке запасных, но я уже стал частью команды, тренировался со всеми, с удовольствием готов был уступить место суперзвезды кому угодно, лишь бы мне просто позволили принимать участие в игре. Я учился играть все более жестко и тренировался в центре у Рубена Мабэя, одного из лучших черных баскетболистов. У него я научился и более стремительной тактике нападения и правильному поведению на поле в критических ситуациях. Я никогда не носил много украшений, а теперь единственная драгоценность, которая была на мне, – обручальное кольцо.

У нас осталось четыре минуты, чтобы отыграться. Элмонт Брэдшоу восемь раз подбирал мяч под щитом. У него было десять удачных нападений, четыре результативные передачи и пять нарушений. Темплтон, защитник «Филадельфии», вел к корзине, подавал Мабэю и на последней секунде умудрился забросить мяч в корзину.

А мы были обязаны несколькими мячами Брэдшоу. Благодаря его великолепным прыжкам и силе удара мы стояли насмерть до самого свистка, оповестившего о перерыве.

К сожалению, Брэдшоу все-таки получил еще один штрафной, за что и выбыл из игры на время.

Но в какой-то момент наш тренер взял меня за руку и сказал: «Твой выход, тигр». Я был вне себя от восторга. Я вновь возвращался в игру, в лигу, в спорт. Пусть он и не называл меня Торнадо.

Тигр? Я изумился такому обращению, но оно мне польстило. Почему он называл меня так? Я ничем не выделялся среди игроков. Тренировки, обычные матчи, ничего серьезного, но Мабэй считал, что я тигр, и значит, он в меня верил. Ему было плевать, что я учился на художника, и он не считал, что я буду из-за этого никудышным баскетболистом.

Я занял свою позицию у корзины, пока Темплтон разминался, перебрасывая мяч то одному, то другому.

– Эй, Чарли, – крикнул наш защитник Джулиан, шлепнув меня по заднице, – мы ждем от тебя больших успехов, малыш!

И опять я не смог не улыбнуться. Мне было приятно, что вся команда принимала меня как своего. «Мы ждем от тебя больших успехов, малыш…» Черт побери, я сам уже разучился верить в свои «успехи».

В волнении я посмотрел на Темплтона, самого лучшего из наших противников, и сказал:

– Рики, мне все равно, что болтают. Честное слово, я люблю твои записи, да здравствует рок-н-ролл!

Он перестал стучать мячом и взглянул на меня так, словно увидел сумасшедшего инопланетянина.

– Это хип-хоп, – резко поправил он. И снова примерился к корзине.

– Все равно круто. Извини, что ошибся.

Он приготовился забросить мяч.

– Я ведь белый… – бросил я в свое оправдание.

И он промахнулся. Трибуны взревели от разочарования. Моя ли в этом вина? Возможно, что и нет. Даже великие игроки иногда могут промазать.

Рики выглядел обозленным, но неудача не ввергла его в отчаяние. Он ни за что не признал бы, что может быть не таким уж крутым, как ему всегда хотелось казаться. Стараясь прийти в себя, Темплтон уперся руками в колени и принялся глубоко дышать.

Зрители подозрительно затихли.

– Мне действительно нравится твоя музыка. Я сказал правду, – крикнул я.

Он подхватил поданный ему мяч и поднял его над головой.

– К тому же я гей! – добавил я.

Рики промахнулся так, что мяч, ударившись о кольцо, отлетел и, просвистев мимо меня, попал в голову Джулиана, который свалился на землю. Темплтон пришел в ярость. Накинулся на кого-то из наших игроков, стоящих ближе всех к нему, и получил штрафной.

Уходя, ибо на сей раз его удалили с поля, он посмотрел на меня безо всякой симпатии. Джулиан уже пришел в себя, подхватил мяч и кинул мне. В свою очередь, я бросил его Мабэю, а тот Куртису. Я прекрасно вписывался в эту игру, во всяком случае, меня принимали как «своего», несмотря на то что я не крутой и после слишком длительного перерыва в тренировках в глазах многих из них был немногим лучше новичка.

Джулиан схватил мяч, принятый от Мабэя, и бросил мне. Я помчался к корзине так быстро, что едва мог расслышать, как он крикнул мне вслед:

– Чарли, ты ведь на самом деле не гей?

Я обернулся и ответил:

– Нет, но не говори об этом Рики!

Наши противники бросились вперед, не давая мне пробиться к сетке. Я снова бросил мяч Мабэю, оказавшемуся ближе к ней, чем я.

– Ты, чертов сукин сын! – воскликнул он, поняв, в чем дело.

– Не говори плохо о моей матери, я тебя предупредил, – заметил я.

Мабэй рассмеялся. Ему, наконец, удалось попасть в сетку благодаря моей своевременной передаче.

– Чего ты смеешься, придурок?

Трибуны гудели от восторга. Мне следовало почувствовать волнение, но я был абсолютно спокоен. Ничего необычного, самая заурядная игра. После тюрьмы мало что могло расшевелить мои нервы.

Мы промахнулись. Они промахнулись. Мы попали, а они снова промахнулись. Прозвенел звонок, и Мабэй, столкнувшись со мной на выходе с поля, хлопнул меня по плечу:

– Хорошая работа, Чарли.

– Знаешь, что придумал этот сукин сын? – улыбнулся Джулиан. – Крикнул Темплтону, что он гей, и этот чертов придурок промазал аж два раза!

Куртис возразил ему, помотав головой:

– Плевать. Если мы победим, я готов признать, что я тоже гей.

Я был рад, что большинство ребят оказались на моей стороне и, кроме того, я сумел доказать, что крут не меньше, чем эта знаменитость. Я знал, что Роттвейлер была там, на трибунах. Знал даже, где именно она сидела, и, подбегая к корзине, оглянулся на нее. Мне казалось, что она беззвучно произнесла одними губами:

– Давай же, Чарли, покажи им, на что ты способен!

И я забросил мяч в сетку. Зрители кричали, аплодировали и вскакивали с мест. А я лежал на земле не двигаясь. Меня можно было принять за мертвого. Я думал как раз о том, что мог бы умереть тогда, в тот вечер у Казановы. Попади в меня хоть одна пуля, и мне конец.

Объявили штрафной. Я все еще не мог пошевелиться. От гула и воплей у меня звенело в ушах, но, сосредоточившись, я разглядел Роттвейлер. Она была в первом ряду с Карой и Дженни-англичанкой. Девушки прыгали от радости. Похоже, у меня была сломана шея.

Объявили экстренный перерыв, и операторы, снимающие матч, спустились прямо на поле. Поднялась настоящая суматоха, Мабэй и Куртис подошли ко мне и наклонились, вглядываясь в мое лицо.

– Все в порядке, со мной все нормально.

Все продолжали веселиться, пить пиво. Никто толком не понимал, чем вызвана досадная заминка в игре. Джулиан что-то рассказывал кому-то о том, как менял колеса у своего «рейнджровера».

Вскоре подошла Роттвейлер и обе девушки – держась за руки, бледные от страха. Ротти стояла закрыв глаза, словно беззвучно молилась, и я впервые задумался: кому она могла молиться? Во что верила эта загадочная женщина? Но когда она открыла глаза, я подумал, что, наверное, ошибся – она не молилась, а просто не хотела смотреть на всю эту суету. Миллионная толпа шумела, недовольная слишком затянувшейся паузой, а я мечтал поскорее оказаться где-нибудь в стенах своего дома, за пределами ее видимости.

– Высокий и гордый.

Я узнал этот инфернальный голос. Сжал мяч в руках и подбросил его вверх один, другой раз…

Роттвейлер закурила. Как она могла это сделать рядом с Карой, пытавшейся дышать по системе йоги? Солнце… луна… солнце… луна… бей, бей… Я подбрасывал мяч и ловил его. Свет резал мне глаза. Дженни пристально смотрела на меня, повторяя еле слышно до бесконечности: «Я люблю тебя». Но может быть, я снова ошибался… Она любит меня. Это странно. Время работы в мире моды многому меня научило, но было что-то очень-очень важное… самое важное, что я должен был запомнить и усвоить. Я открыл глаза и увидел кольцо. Я смотрел на него, понимая, что это только символ – символ пустоты. Дыра. Все и ничего. Ничего.

Мгновение – и я подбросил мяч так высоко, что он попал в корзину.

Примечания

1

Мисс везде пишу с большой буквы, поскольку это нечто вроде прозвища или второй части ее имени.

2

Вероятно, намек на то, что в романе реализуется архетип сказочного жанра – герой попадает в сказочный обманный мир, в руки колдовского существа, которое устраивает ему испытание – деньгами, славой, роскошью, легкой шикарной жизнью. Недаром глава носит название «Пещера дракона».

3

Луиза Невельсон (1899–1988) – американский скульптор: создавая керамические скульптуры, она отошла от обычной технологии – не лепила фигуры, а вырезала их из плоского куска глины, наносила фактуру кусками материи, гравировала их поверхности ножом, а после обжига соединяла тонкими стержнями, получая абстрактную композицию. Зритель мог поворачивать детали на стержнях, изменяя композицию по своему вкусу.

4

Франц Клайн (1910–1962) – американский художник, абстрактный экспрессионист, в начале своей карьеры примыкал к кубизму, затем с 1950 года увлекся каллиграфией и живописью в черно-белом цвете. В историю искусства вошел как выдающийся представитель абстрактного экспрессионизма.

5

Эд Рейнгарт – художник-авангардист, предпочитавший технику рисунка в черно-белом цвете.

6

Филлип Густон (1913–1980) – американский художник, прошедший путь от экспрессивного реализма до абстрактного экспрессионизма и знаковой живописи. Основатель школы фигуративной живописи, один из выдающихся представителей импрессионизма; расцвет его творчества пришелся на 1960-е годы.

7

Си Туомбли – американский скульптор и художник, мастер инсталляций; в живописи комбинирует абстрактные элементы с техникой рисунка, используя эпические мотивы. Тематика его работ также часто отсылает зрителя к средиземноморским и ближневосточным мотивам.

8

Жан Дюбюффе (1901–1985) – французский художник, мастер поп-арта. Стремился привлечь внимание зрителя к обыденной жизни. Категорически отвергая окультуренное искусство, которому учатся в школах и музеях, он нападал на буржуазное общество потребления и пытался доказать, будто то, что обычно считается уродливым, может заключать в себе настоящую красоту. Согласно его теории, искусство состоит исключительно из опьянения и безумия.

9

Цитата из эпизода фильма «Никита». Чистильщика (того, кто ликвидирует следы работы спецагентов) играл Жан Рено.

10

Культовый фильм режиссера Микеланджело Антониони 1960-х годов с детективным сюжетом.

11

Джин Шримптон по прозвищу Шримп (креветка) – супермодель и актриса. Ее сестра была подружкой Джаггера, но влюблен он был и в саму Джин тоже.

12

Майкл Кейн – английский актер, снимался в фильмах «Последние желания», «Перо маркиза де Сада», «Мисс Конгениальность» и др.

13

Андре Превин – американский дирижер, пианист, композитор. Главный дирижер симфонического оркестра в Хьюстоне (1967–1969), Питсбурге (1974–1984), Лос-Анджелесского (1984–1989) и Лондонского (1987–1992) филармонических оркестров. Известен и как пианист.

14

Кэри Грант (1904–1986) – английский актер, его фильмы давно уже стали классикой кинематографа.

15

Sylphine (сильфида) – She is fine (она прекрасна) – игра слов, построенная на идентичном звучании слова и предложения.

16

Дайен Арбас – фотограф. Документальная жесткость и четкость деталей – определяющие признаки ее стиля. Кого бы она ни фотографировала, никому не удалось избежать безжалостности ее фотовспышки. Обнаруживаются морщины, высвечиваются прыщи и шрамы. Дайен Арбас сознательно показывает дефекты внешности, которые другие фотографы аккуратно замаскировали бы.

17

Ирвин Пенн – фотограф, сотрудничал с «Вог», автор многих фото в стиле гламур.

18

Мэн Рэй – американский фотограф и художник, модернист, работал в стиле дада и сюрреализма, автор большого количества снимков для модных журналов.

19

Дэвид Симс – фотограф, мастер черно-белой съемки, мэтр рекламной фотографии, сделал ряд снимков Бьорк.

20

Корин Дэй – фотограф и клипмейкер.

21

Джексон Поллок (1912–1956) – американский живописец. В 1940-х годах выступил как глава «абстрактного экспрессионизма» – разновидности абстрактного искусства, основанного на интуитивности, не контролируемого разумом творчества. Покрывал большие полотна узором из красочных пятен.

22

Бетти Буп – героиня серии мультфильмов, появившихся в 1930-х гг. XX в., считалась символом сексуальной привлекательности, миловидности, очарования эпохи джаза.

23

Лоуренс Вейнер – американский художник, ключевая фигура концептуального искусства.

24

Ферианд Легер (1881–1955) – французский художник. На заре своей карьеры являлся одним из мэтров кубизма.

25

Biblioteca – библиотека (ит.).

26

Джаспер Джонс – американский художник и скульптор, родился в 1930 г.

27

Дэвид Хокни (р. 1937) – английский художник. С 1976 г проживает в США. В живописи и графике соединил традиционную манеру в духе академического классицизма с элементами поп-арта и нарочито инфантильного примитивизма.

28

Психоаналитическая отсылка к Зигмунду Фрейду, поскольку Веблен – сюрреалист.

29

Fart саг – пукающий автомобиль (англ.).

30

«Голый завтрак» – роман Уильяма Берроуза, американского писателя, в своих произведениях уделявшего наибольшее внимание экспериментам с наркотиками, философии 1960-х годов и образу жизни маргиналов.

31

«Велветандеграунд» – американская группа. Создана в 1965 году. В 1967 году всего за два дня группа записала один из самых бескомпромиссных авангардных альбомов «Белая жара».

32

Имеются в виду фантастические существа будущего, при думанные Уэллсом.

33

Перкодан, мандракс, либриум – лекарства, являющиеся наркотиками или оказывающие наркотический эффект.

34

Эпифания – откровение, явление божества.

35

Синдром Жиля де ла Туретга – типичное психоневрологическое заболевание. Этот синдром характеризуется множественными двигательными и голосовыми тиками (моргание, пожимание плечами, покашливание, произношение фраз или слов, например «нет»), то усиливающимися, то ослабевающими.

36

Мужская рубашка (исп.).

37

Индонезийская национальная одежда.

38

Эверглейдз – парк-заповедник во Флориде.

39

Элис Кулер – рок-музыкант, создатель одноименной рок-группы, олицетворение особого подхода к приготовлению своей музыки – подхода театральною, превращающею концерты в феерические и ужасающие шоу. Он создал стиль, который назвали «шок-рок». Как родоначальник жанра, Купер (на пару с Оззи Осборном) заложил основы образности и эстетики стиля хэви метал.

40

Тадзио – мальчик необычайной красоты, герой новеллы и одноименного фильма «Смерть в Венеции». Эдвина говорит о нем не только потому, что Тадзио считался образчиком безупречной красоты, но и потому, что действие «Смерти в Венеции» относится ко времени стиля ретро.

41

Кэдди – человек, подносящий мячи для игры в гольф.

42

Фарвей – участок с травой средней длины, занимающий большую часть игрового поля между ти (установкой, с которой бьют по мячу) и гримом (местом, где расположены лунки).

43

ПГА – ассоциация профессиональных гольфистов, объединяющая инструкторов (клубных профессионалов) и гольфистов, постоянно играющих в Туре (турнирных профессионалов). ПГА существуют во всех странах, развивающих гольф, в том числе в России.

44

Патт-удар – катящийся удар, выполняемый на грине.

45

Айзек Башевис Зингер (1904–1994) – американский писатель, лауреат Нобелевской премии.

46

14 июня.

47

Дом Казановы (ит.).

Content

Гленн О'Брайен
Фактор внешности

ПУСТЫШКА

ДЫРА

ПЕЩЕРА ДРАКОНА

МОДЕЛЬ ПО НАЙМУ

ЛЖЕЦ

ВОЕННЫЕ ИГРЫ

СЬЮЗАН ТОССЕЙН

ИСТОРИЯ КАРЫ МЕРКСОН

ЗНАМЕНИТЫЕ СОСКИ

ВЕЧЕРНИЙ ПАРИЖ

КИТТЕН

ЮШКА

КВАНТОВАЯ ТЕОРИЯ МОДЕЛЬНОГО БИЗНЕСА

ИСТОРИЯ ФАБРИКИ

ПУТЕШЕСТВИЯ С ЗУЛИ

ТЕМПЕРАТУРА ПОНИЖАЕТСЯ

ЗА ШИРМОЙ

ВЛЮБЛЕННАЯ КИТТЕН

ТАТУИРОВАННЫЕ

НЕВЕСТА СЕВЕРИНА

ПОРОЧНЫЙ МИР БАРТА МАСТЕРСОНА

КАК В ШОУ-БИЗНЕСЕ

ПУДРА В ПАРИЖЕ

ЭД И ЭДДИ

МОДЕЛАЙЗЕРЫ

НЕБРАСКА

ТЕЛЕФОН

ПОНИЖЕНИЕ

СТУДИЯ

ГОВОРИТЕ

CASA DI CASANOVA

ПАДЕНИЕ

КОНТРАКТ

ИГРА

Примечания