Шоу Бернард

Человек и сверхчеловек - английский и русский параллельные тексты

MAN AND SUPERMAN A COMEDY AND A PHILOSOPHY By Bernard Shaw

Бернард Шоу ЧЕЛОВЕК И СВЕРХЧЕЛОВЕК Комедия с философией (Перевод Е. Д. Калашниковой)

ACT I

Действие первое

Roebuck Ramsden is in his study, opening the morning letters.

Роубэк Рэмсден в своем кабинете просматривает утреннюю почту.

The study, handsomely and solidly furnished, proclaims the man of means.

Обстановка кабинета, красивая и солидная, говорит о том, что хозяин - человек со средствами.

Not a speck of dust is visible: it is clear that there are at least two housemaids and a parlormaid downstairs, and a housekeeper upstairs who does not let them spare elbow-grease.

Нигде ни пылинки; очевидно, в доме по меньшей мере две служанки, не считая чистой горничной, и есть экономка, которая не дает им прохлаждаться.

Even the top of Roebuck's head is polished: on a sunshiny day he could heliograph his orders to distant camps by merely nodding.

Даже макушка Роубэка блестит; в солнечный день он кивками головы мог бы гелиографировать приказы расположенным в отдалении войсковым частям.

In no other respect, however, does he suggest the military man.

Впрочем, больше ничто в нем не наводит на военные ассоциации.

It is in active civil life that men get his broad air of importance, his dignified expectation of deference, his determinate mouth disarmed and refined since the hour of his success by the withdrawal of opposition and the concession of comfort and precedence and power.

Только в гражданской деятельности приобретается это прочное ощущение покоя, превосходства, силы, эта величавая и внушительная осанка, эта решительная складка губ, которую, впрочем, теперь, в пору успеха, смягчает и облагораживает сознание, что препятствия устранены.

He is more than a highly respectable man: he is marked out as a president of highly respectable men, a chairman among directors, an alderman among councillors, a mayor among aldermen.

Он не просто почтеннейший человек; он выделяется среди почтеннейших людей, как их естественный глава, как председатель среди членов правления, олдермен среди советников, мэр среди олдерменов.

Four tufts of iron-grey hair, which will soon be as white as isinglass, and are in other respects not at all unlike it, grow in two symmetrical pairs above his ears and at the angles of his spreading jaws.

Четыре пучка серо-стальных волос, - скоро они станут белыми, как рыбий клей, который напоминают и в других отношениях, - растут двумя симметричными парами над его ушами и в углах широкой челюсти.

He wears a black frock coat, a white waistcoat (it is bright spring weather), and trousers, neither black nor perceptibly blue, of one of those indefinitely mixed hues which the modern clothier has produced to harmonize with the religions of respectable men.

На нем черный сюртук, белый жилет (дело происходит в прекрасный весенний день) и брюки не черные, но и не то чтобы синие, а скорей одного из тех неопределенных промежуточных оттенков, которые изобретены современными фабрикантами для полной гармонии с религиозными убеждениями почтенных людей.

He has not been out of doors yet to-day; so he still wears his slippers, his boots being ready for him on the hearthrug.

Он еще не выходил сегодня из дому, поэтому на ногах у него домашние туфли, а ботинки стоят наготове у камина.

Surmising that he has no valet, and seeing that he has no secretary with a shorthand notebook and a typewriter, one meditates on how little our great burgess domesticity has been disturbed by new fashions and methods, or by the enterprise of the railway and hotel companies which sell you a Saturday to Monday of life at Folkestone as a real gentleman for two guineas, first class fares both ways included.

Догадываясь, что у него нет камердинера, и видя, что у него нет секретарши с пишущей машинкой и блокнотом для стенограмм, думаешь о том, как мало, в сущности, повлияли на домашний уклад наших парламентариев всякие современные новшества, равно как и предприимчивость владельцев железных дорог и гостиниц, готовых отпустить вам полтора дня (с субботы да понедельника) истинно джентльменской жизни в Фолкстоне за две гинеи, включая проезд первым классом в оба конца.

How old is Roebuck?

Сколько лет Роубэку?

The question is important on the threshold of a drama of ideas; for under such circumstances everything depends on whether his adolescence belonged to the sixties or to the eighties.

Это вопрос весьма существенный для интеллектуальной пьесы, ибо здесь все зависит от того, когда протекала его юность - в шестидесятых годах или в восьмидесятых.

He was born, as a matter of fact, in 1839, and was a Unitarian and Free Trader from his boyhood, and an Evolutionist from the publication of the Origin of Species. Consequently he has always classed himself as an advanced thinker and fearlessly outspoken reformer.

Так вот, Роубэк родился в 1839 году, был унитарием[122] и фритредером[123] с мальчишеских лет и эволюционистом со дня выхода в свет "Происхождения видов"; вследствие этого всегда причислял себя к передовым мыслителям и к неустрашимым реформаторам.

Sitting at his writing table, he has on his right the windows giving on Portland Place.

Когда он сидит за своим письменным столом, справа от него окна, выходящие на Поргплэнд-Плэйс.

Through these, as through a proscenium, the curious spectator may contemplate his profile as well as the blinds will permit.

Оттуда, если бы не спущенные шторы, любопытный зритель мог бы, словно с просцениума, созерцать его профиль.

On his left is the inner wall, with a stately bookcase, and the door not quite in the middle, but somewhat further from him.

Налево, у внутренней стены, величественный книжный шкаф и ближе к углу дверь.

Against the wall opposite him are two busts on pillars: one, to his left, of John Bright; the other, to his right, of Mr Herbert Spencer.

У третьей стены два бюста на цоколях: слева Джон Брайт[124], справа Герберт Спенсер.

Between them hang an engraved portrait of Richard Cobden; enlarged photographs of Martineau, Huxley, and George Eliot; autotypes of allegories by Mr G.F. Watts (for Roebuck believed in the fine arts with all the earnestness of a man who does not understand them), and an impression of Dupont's engraving of Delaroche's Beaux Artes hemicycle, representing the great men of all ages.

В простенке между ними гравированный портрет Ричарда Кобдена[125], увеличенные фотографии Мартино[126], Хаксли и Джордж Элиот, автотипии аллегорий Дж. Ф. Уоттса[127] (Роубэк предан искусству со всем пылом человека, который его не понимает) и гравюра Дюпона[128] с Деларошева "Полукружия" в Школе изящных искусств, где изображены великие художники всех веков.

On the wall behind him, above the mantelshelf, is a family portrait of impenetrable obscurity.

За спиной Роубэка, над камином, фамильный портрет в таких темных тонах, что на нем почти ничего нельзя разглядеть.

A chair stands near the writing table for the convenience of business visitors.

Рядом с письменным столом кресло для деловых посетителей.

Two other chairs are against the wall between the busts.

Еще два кресла в простенке между бюстами.

A parlormaid enters with a visitor's card.

Входит горничная и подает карточку.

Roebuck takes it, and nods, pleased.

Роубэк, взглянув, кивает с довольным видом.

Evidently a welcome caller.

По-видимому, гость желанный.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Show him up.

Просите.

The parlormaid goes out and returns with the visitor.

Г орничная выходит и возвращается с посетителем.

THE MAID.

Горничная.

Mr Robinson.

Мистер Робинсон.

Mr Robinson is really an uncommonly nice looking young fellow.

Мистер Робинсон - молодой человек на редкость приятной внешности.

He must, one thinks, be the jeune premier; for it is not in reason to suppose that a second such attractive male figure should appear in one story.

Невольно возникает мысль, что это и есть первый любовник, так как трудно предположить, что в одной пьесе могут оказаться два столь привлекательных персонажа мужского пола.

The slim shapely frame, the elegant suit of new mourning, the small head and regular features, the pretty little moustache, the frank clear eyes, the wholesome bloom and the youthful complexion, the well brushed glossy hair, not curly, but of fine texture and good dark color, the arch of good nature in the eyebrows, the erect forehead and neatly pointed chin, all announce the man who will love and suffer later on.

Стройная, элегантная фигура в трауре, как видно, недавно надетом; маленькая голова и правильные черты лица, приятные небольшие усики, открытый ясный взгляд, здоровый румянец на юношески свежем лице; тщательно причесанные волосы красивого темно-каштанового оттенка, не кудрявые, но шелковистые и блестящие, нежный изгиб бровей, высокий лоб и слегка заостренный подбородок - все в нем обличает человека, которому предназначено любить и страдать.

And that he will not do so without sympathy is guaranteed by an engaging sincerity and eager modest serviceableness which stamp him as a man of amiable nature.

А что при этом он не будет испытывать недостатка в сочувствии, тому порукой его подкупающая искренность и стремительная, но не назойливая услужливость - знак природной доброты.

The moment he appears, Ramsden's face expands into fatherly liking and welcome, an expression which drops into one of decorous grief as the young man approaches him with sorrow in his face as well as in his black clothes.

При его появлении лицо Рэмсдена расцветает приветливой, отечески-ласковой улыбкой, которую, однако, тут же сменяет приличествующая случаю скорбная мина, так как на лице у молодого человека написана печаль, вполне гармонирующая с черным цветом его костюма.

Ramsden seems to know the nature of the bereavement.

Рэмсдену, по-видимому, известна причина этой печали.

As the visitor advances silently to the writing table, the old man rises and shakes his hand across it without a word: a long, affectionate shake which tells the story of a recent sorrow common to both.

Когда гость молча подходит к столу, старик встает и через стол пожимает ему руку, не произнося ни слова: долгое сердечное рукопожатие, которое повествует о недавней утрате, одинаково тяжко для обоих.

RAMSDEN. [concluding the handshake and cheering up] Well, well, Octavius, it's the common lot.

Рэмсден (покончив с рукопожатием и приободрившись). Ну, ну, Октавиус, такова общая участь.

We must all face it someday.

Всех нас рано или поздно ожидает то же.

Sit down.

Садитесь.

Octavius takes the visitor's chair.

Октавиус садится в кресло для посетителей.

Ramsden replaces himself in his own.

Рэмсден снова опускается в свое.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes: we must face it, Mr Ramsden.

Да, всех нас это ожидает, мистер Рэмсден.

But I owed him a great deal.

Но я стольким был ему обязан.

He did everything for me that my father could have done if he had lived.

Родной отец, будь он жив, не сделал бы для меня больше.

RAMSDEN.

Рэмсден.

He had no son of his own, you see.

У него ведь никогда не было сына.

OCTAVIUS.

Октавиус.

But he had daughters; and yet he was as good to my sister as to me.

Но у него были дочери; и тем не менее он относился к моей сестре не хуже, чем ко мне.

And his death was so sudden!

И такая неожиданная смерть!

I always intended to thank him-to let him know that I had not taken all his care of me as a matter of course, as any boy takes his father's care.

Мне все хотелось выразить ему свою признательность, чтобы он не думал, что я все его заботы принимаю как должное, как сын принимает заботы отца.

But I waited for an opportunity and now he is dead-dropped without a moment's warning. He will never know what I felt. [He takes out his handkerchief and cries unaffectedly].

Но я ждал подходящего случая; а теперь вот он умер - в один миг его не стало, и он никогда не узнает о моих чувствах. (Достает платок и непритворно плачет.)

RAMSDEN.

Рэмсден.

How do we know that, Octavius?

Как знать, Октавиус.

He may know it: we cannot tell.

Быть может, он все отлично знает; нам об этом ничего не известно.

Come!

Ну полно!

Don't grieve. [Octavius masters himself and puts up his handkerchief].

Успокойтесь. Октавиус, овладев собой, прячет платок в карман.

That's right.

Вот так.

Now let me tell you something to console you.

А теперь я хочу рассказать вам кое-что в утешение.

The last time I saw him-it was in this very room-he said to me:

При последнем нашем свидании - здесь, в этой самой комнате, - он сказал мне:

"Tavy is a generous lad and the soul of honor; and when I see how little consideration other men get from their sons, I realize how much better than a son he's been to me."

"Тави славный мальчик, у него благородная душа. Когда я вижу, как мало уважения оказывают иные сыновья своим отцам, я чувствую, что он для меня лучше родного сына".

There!

Вот видите!

Doesn't that do you good?

Теперь вам легче?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Mr Ramsden: he used to say to me that he had met only one man in the world who was the soul of honor, and that was Roebuck Ramsden.

Мистер Рэмсден! Я часто слыхал от него, что за всю свою жизнь он знал только одного человека с истинно благородной душой - Роубэка Рэмсдена.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Oh, that was his partiality: we were very old friends, you know.

Ну, тут он был пристрастен: ведь наша с ним дружба длилась много лет.

But there was something else he used to say about you.

Но он мне еще кое-что о вас говорил.

I wonder whether I ought to tell you or not!

Не знаю, рассказывать ли вам.

OCTAVIUS.

Октавиус.

You know best.

Судите сами.

RAMSDEN.

Рэмсден.

It was something about his daughter.

Это касается его дочери.

OCTAVIUS. [eagerly] About Ann!

Октавиус (порывисто). Энн!

Oh, do tell me that, Mr Ramsden.

О, расскажите, мистер Рэмсден, расскажите!

RAMSDEN.

Рэмсден.

Well, he said he was glad, after all, you were not his son, because he thought that someday Annie and you-[Octavius blushes vividly].

Он говорил, что в сущности даже лучше, что вы не его сын; потому что, быть может, когда-нибудь вы с Энни... Октавиус густо краснеет.

Well, perhaps I shouldn't have told you.

Пожалуй, напрасно я вам рассказал.

But he was in earnest.

Но он всерьез задумывался об этом.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Oh, if only I thought I had a chance!

Ах, если б я только смел надеяться!

You know, Mr Ramsden, I don't care about money or about what people call position; and I can't bring myself to take an interest in the business of struggling for them.

Вы знаете, мистер Рэмсден, я не стремлюсь ни к богатству, ни к так называемому положению, и борьба за это меня нисколько не увлекает.

Well, Ann has a most exquisite nature; but she is so accustomed to be in the thick of that sort of thing that she thinks a man's character incomplete if he is not ambitious.

Но Энн, видите ли, при всей утонченности своей натуры так свыклась с подобными стремлениями, что мужчина, лишенный честолюбия, ей кажется неполноценным.

She knows that if she married me she would have to reason herself out of being ashamed of me for not being a big success of some kind.

Если она станет моей женой, ей придется убеждать себя не стыдиться того, что я ни в чем особенно не преуспел; и она это знает.

RAMSDEN. [Getting up and planting himself with his back to the fireplace] Nonsense, my boy, nonsense!

Рэмсден (встав, подходит к камину и поворачивается спиной к огню). Глупости, мой мальчик, глупости!

You're too modest.

Вы слишком скромны.

What does she know about the real value of men at her age? [More seriously] Besides, she's a wonderfully dutiful girl.

Что в ее годы можно знать об истинных достоинствах мужчины? (Более серьезным тоном.) И потом она на редкость почтительная дочь.

Her father's wish would be sacred to her.

Воля отца будет И для нее священна.

Do you know that since she grew up to years of discretion, I don't believe she has ever once given her own wish as a reason for doing anything or not doing it.

С тех пор как она вышла из детского возраста, не было, кажется, случая, чтобы она, собираясь или же отказываясь что-нибудь сделать, сослалась на собственное желание.

It's always "Father wishes me to," or "Mother wouldn't like it."

Только и слышишь, что "папа так хочет" или "мама будет недовольна".

It's really almost a fault in her.

Это уж даже не достоинство, а скорей недостаток.

I have often told her she must learn to think for herself.

Я не раз говорил ей, что пора научиться самой отвечать за свои поступки.

OCTAVIUS. [shaking his head] I couldn't ask her to marry me because her father wished it, Mr Ramsden.

Октавиус (качая головой). Мистер Рэмсден, я не могу просить ее стать моей женой только потому, что этого хотел ее отец.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Well, perhaps not.

Гм! Пожалуй, вы правы.

No: of course not.

Да, в самом деле вы правы.

I see that. No: you certainly couldn't.

Согласен, так не годится.

But when you win her on your own merits, it will be a great happiness to her to fulfil her father's desire as well as her own.

Но если вам удастся расположить ее к себе, для нее будет счастьем, следуя собственному желанию, в то же время исполнить желание отца.

Eh? Come! you'll ask her, won't you?

Нет, правда, сделайте вы ей предложение, а?

OCTAVIUS. [with sad gaiety] At all events I promise you I shall never ask anyone else.

Октавиус (невесело улыбаясь). Во всяком случае я вам обещаю, что никогда не сделаю предложения другой женщине.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Oh, you shan't need to.

А вам и не придется.

She'll accept you, my boy-although [here he suddenly becomes very serious indeed] you have one great drawback.

Она согласится, мой мальчик! Хотя (со всей подобающей случаю важностью) у вас есть один существенный недостаток.

OCTAVIUS. [anxiously] What drawback is that, Mr Ramsden?

Октавиус (тревожно). Какой недостаток, мистер Рэмсден?

I should rather say which of my many drawbacks?

Вернее - который из моих многочисленных недостатков?

RAMSDEN.

Рэмсден.

I'll tell you, Octavius. [He takes from the table a book bound in red cloth]. I have in my hand a copy of the most infamous, the most scandalous, the most mischievous, the most blackguardly book that ever escaped burning at the hands of the common hangman.

Я вам это скажу, Октавиус. (Берет со стола книгу в красном переплете.) То, что я сейчас держу в руках, - самая гнусная, самая позорная, самая злонамеренная, самая непристойная книга, какой когда-либо удавалось избежать публичного сожжения на костре.

I have not read it: I would not soil my mind with such filth; but I have read what the papers say of it.

Я не читал ее, - не желаю засорять себе мозги подобной дрянью; но я читал, что пишут о ней газеты.

The title is quite enough for me. [He reads it].

Достаточно одного заглавия (читает):

The Revolutionist's Handbook and Pocket Companion by John Tanner, M.I.R.C., Member of the Idle Rich Class.

"Спутник революционера. Карманный справочник и краткое руководство. Джон Тэннер, Ч.П.К.Б. - Член Праздного Класса Богатых"[129].

OCTAVIUS. [smiling] But Jack-

Октавиус (улыбаясь). Но Джек...

RAMSDEN. [testily] For goodness' sake, don't call him Jack under my roof [he throws the book violently down on the table, Then, somewhat relieved, he comes past the table to Octavius, and addresses him at close quarters with impressive gravity]. Now, Octavius, I know that my dead friend was right when he said you were a generous lad.

Рэмсден (запальчиво). Прошу вас у меня в доме не называть его Джеком! (С яростью швыряет книгу на стол; потом, несколько поостыв, обходит вокруг стола, останавливается перед Октавиусом и говорит торжественно и внушительно.) Вот что, Октавиус: я знаю, что мой покойный друг был прав, называя вас благородной душой.

I know that this man was your schoolfellow, and that you feel bound to stand by him because there was a boyish friendship between you.

Я знаю, что этот человек - ваш школьный товарищ и что в силу дружбы, связывавшей вас в детстве, вы считаете своим долгом заступаться за него.

But I ask you to consider the altered circumstances.

Но обстоятельства изменились, и я прошу вас учесть это.

You were treated as a son in my friend's house.

В доме моего друга на вас всегда смотрели, как на сына.

You lived there; and your friends could not be turned from the door.

Вы в этом доме жили, и никто не мог закрыть его двери для ваших друзей.

This Tanner was in and out there on your account almost from his childhood.

Благодаря вам этот человек, Тэннер, постоянно бывает там, чуть ли не с детских лет.

He addresses Annie by her Christian name as freely as you do.

Он без всякого стеснения зовет Энни просто по имени, так же как и вы.

Well, while her father was alive, that was her father's business, not mine.

Покуда был жив ее отец, меня это не касалось.

This man Tanner was only a boy to him: his opinions were something to be laughed at, like a man's hat on a child's head.

В его глазах этот человек, Тэннер, был только мальчишкой; он попросту смеялся над его взглядами, как смеются над карапузом, напялившим отцовскую шляпу.

But now Tanner is a grown man and Annie a grown woman.

Однако теперь Тэннер стал взрослым мужчиной, а Энни - взрослой девушкой.

And her father is gone.

И кроме того, отец ее умер.

We don't as yet know the exact terms of his will; but he often talked it over with me; and I have no more doubt than I have that you're sitting there that the will appoints me Annie's trustee and guardian. [Forcibly] Now I tell you, once for all, I can't and I won't have Annie placed in such a position that she must, out of regard for you, suffer the intimacy of this fellow Tanner.

Его завещание еще не оглашено; но мы неоднократно обсуждали его вместе, и у меня нет ни малейших сомнений, что я назначен опекуном и попечителем Энни. (Подчеркивая слова.) Так вот, заявляю вам раз и навсегда: я не хочу и не могу допустить, чтобы Экий ради вас постоянно терпела присутствие этой личности, Тэннера.

It's not fair: it's not right: it's not kind.

Это несправедливо, это недостойно, это невозможно.

What are you going to do about it?

Как вы намерены поступить?

OCTAVIUS.

Октавиус.

But Ann herself has told Jack that whatever his opinions are, he will always be welcome because he knew her dear father.

Но Энн сама сказала Джеку, что, независимо от своих взглядов, он всегда будет у нее желанным гостем, потому что он знал ее дорогого отца.

RAMSDEN. [out of patience] That girl's mad about her duty to her parents. [He starts off like a goaded ox in the direction of John Bright, in whose expression there is no sympathy for him. As he speaks, he fumes down to Herbert Spencer, who receives him still more coldly] Excuse me, Octavius; but there are limits to social toleration.

Рэмсден (выйдя из себя). Эта девушка просто помешалась на дочернем долге. (Бросается, точно разъяренный бык, к Джону Брайту, но, не усмотрев на его лице сочувствия, поворачивает к Герберту Спенсеру, который его встречает еще более холодно.) Простите меня, Октавиус, но есть предел терпимости общества.

You know that I am not a bigoted or prejudiced man.

Вы знаете, что я чужд ханжества, предрассудков.

You know that I am plain Roebuck Ramsden when other men who have done less have got handles to their names, because I have stood for equality and liberty of conscience while they were truckling to the Church and to the aristocracy.

Вы знаете, что я был и остался просто Роубэком Рзмсденом, в то время как люди со значительно меньшими заслугами прибавили титул к своему имени; и это лишь потому, что я отстаивал равенство и свободу совести, вместо того чтобы заискивать перед церковью и аристократией.

Whitefield and I lost chance after chance through our advanced opinions.

Мы с Уайтфилдом очень многое упустили в жизни благодаря своим передовым взглядам.

But I draw the line at Anarchism and Free Love and that sort of thing.

Но анархизм, свободная любовь и тому подобное - это уже слишком даже для меня.

If I am to be Annie's guardian, she will have to learn that she has a duty to me.

Если я буду опекуном Энни, ей придется считаться с моим мнением.

I won't have it: I will not have it.

Я этого не позволю; я этого не потерплю.

She must forbid John Tanner the house; and so must you.

Джон Тэннер не должен бывать у нас, и у вас тоже.

The parlormaid returns.

Входит горничная.

OCTAVIUS.

Октавиус.

But-

Но...

RAMSDEN. [calling his attention to the servant] Ssh! Well?

Рэмсден (останавливая его взглядом). Тс! (Горничной.) Ну, что там?

THE MAID.

Горничная.

Mr Tanner wishes to see you, sir.

Сэр, вас желает видеть мистер Тэннер.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Mr Tanner!

Мистер Тэннер?!

OCTAVIUS.

Октавиус.

Jack!

Джек!

RAMSDEN.

Рэмсден.

How dare Mr Tanner call on me!

Как смеет мистер Тэннер являться сюда?

Say I cannot see him.

Скажите, что я не могу его принять!

OCTAVIUS. [hurt] I am sorry you are turning my friend from your door like that.

Октавиус (огорченный). Мне очень грустно, что вы хотите захлопнуть двери вашего дома перед моим другом.

THE MAID. [calmly] He's not at the door, sir.

Горничная (невозмутимо). Он не у дверей, сэр.

He's upstairs in the drawingroom with Miss Ramsden.

Он наверху, в гостиной у мисс Рэмсден.

He came with Mrs Whitefield and Miss Ann and Miss Robinson, sir.

Он приехал вместе с миссис Уайтфилд, и мисс Энн, и мисс Робинсон, сэр.

Ramsden's feelings are beyond words.

Слова бессильны выразить, что при этом чувствует Рэмсден.

OCTAVIUS. [grinning] That's very like Jack, Mr Ramsden.

Октавиус (весело улыбаясь). Это очень похоже на Джека, мистер Рэмсден.

You must see him, even if it's only to turn him out.

Вам придется принять его, хотя бы для того, чтобы выгнать.

RAMSDEN. [hammering out his words with suppressed fury] Go upstairs and ask Mr Tanner to be good enough to step down here. [The parlormaid goes out; and Ramsden returns to the fireplace, as to a fortified position]. I must say that of all the confounded pieces of impertinence-well, if these are Anarchist manners I hope you like them.

Рэмсден (отчеканивает слова, стараясь сдержать свою ярость). Ступайте наверх и передайте мистеру Тэннеру, что я жду его у себя в кабинете. Горничная выходит. (В поисках укрепления позиции снова становится у камина.) Ну, признаюсь, подобной неслыханной дерзости... но если таковы анархистские нравы, вам они, как видно, по душе.

And Annie with him!

И Энни в его обществе!

Annie!

Энни!

A- [he chokes].

Э... (Задохнулся.)

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes: that's what surprises me.

Да, это и меня удивляет.

He's so desperately afraid of Ann.

Он отчаянно боится Энн.

There must be something the matter.

Что-нибудь, вероятно, случилось.

Mr John Tanner suddenly opens the door and enters.

Мистер Джон Тэннер рывком отворяет дверь и входит в комнату.

He is too young to be described simply as a big man with a beard.

Не будь он так молод, о нем можно было бы сказать кратко: высокий мужчина с бородой.

But it is already plain that middle life will find him in that category.

Во всяком случае, ясно, что, достигнув средних лет, он будет относиться именно к этой категории.

He has still some of the slimness of youth; but youthfulness is not the effect he aims at: his frock coat would befit a prime minister; and a certain high chested carriage of the shoulders, a lofty pose of the head, and the Olympian majesty with which a mane, or rather a huge wisp, of hazel colored hair is thrown back from an imposing brow, suggest Jupiter rather than Apollo.

Сейчас его фигуре еще свойственна юношеская стройность, но он меньше всего стремится производить впечатление юноши; его сюртук сделал бы честь премьер-министру, а внушительный разворот его широких плеч, надменная посадка головы и олимпийская величественность гривы, или, скорее, копны каштановых волос, откинутых с высокого лба, больше напоминают Юпитера, чем Аполлона.

He is prodigiously fluent of speech, restless, excitable (mark the snorting nostril and the restless blue eye, just the thirty-secondth of an inch too wide open), possibly a little mad.

Он необыкновенно многоречив, непоседлив, легко увлекается (отметьте вздрагивающие ноздри и беспокойный взгляд голубых глаз, раскрытых на одну тридцать вторую дюйма шире, чем нужно), быть может, слегка безумен.

He is carefully dressed, not from the vanity that cannot resist finery, but from a sense of the importance of everything he does which leads him to make as much of paying a call as other men do of getting married or laying a foundation stone.

Одет с большой тщательностью - не из тщеславной слабости к внешнему лоску, но из чувства значительности всего, что он делает. И это чувство заставляет его относиться к простому визиту, как другие относятся к женитьбе или к закладке общественного здания.

A sensitive, susceptible, exaggerative, earnest man: a megalomaniac, who would be lost without a sense of humor.

Впечатлительная, восприимчивая, склонная к преувеличениям, пылкая натура; одержим манией величия, и только чувство юмора спасает его.

Just at present the sense of humor is in abeyance.

В данную минуту это чувство юмора ему изменило.

To say that he is excited is nothing: all his moods are phases of excitement.

Сказать, что он взволнован - мало; он всегда находится в той или иной фазе взволнованности.

He is now in the panic-stricken phase; and he walks straight up to Ramsden as if with the fixed intention of shooting him on his own hearthrug.

Сейчас он в фазе панического ужаса; он идет прямо на Рэмсдена, как бы с твердым намерением пристрелить его тут же, у его собственного камина.

But what he pulls from his breast pocket is not a pistol, but a foolscap document which he thrusts under the indignant nose of Ramsden as he exclaims-

Однако из внутреннего кармана он выхватывает не револьвер, а свернутый в трубку документ и, потрясая им перед носом возмущенного Рэмсдена, восклицает:

TANNER.

Тэннер.

Ramsden: do you know what that is?

Рэмсден! Вы знаете, что это такое?

RAMSDEN. [loftily] No, Sir.

Рэмсден (высокомерно). Нет, сэр.

TANNER.

Тэннер.

It's a copy of Whitefield's will.

Это копия завещания Уайтфилда.

Ann got it this morning.

Энн получила его сегодня утром.

RAMSDEN.

Рэмсден.

When you say Ann, you mean, I presume, Miss Whitefield.

Под "Энн" вы, я полагаю, подразумеваете мисс Уайтфилд?

TANNER.

Тэннер.

I mean our Ann, your Ann, Tavy's Ann, and now, Heaven help me, my Ann!

Я подразумеваю нашу Энн, вашу Энн, его Энн, а теперь - да поможет мне небо! - и мою Энн!

OCTAVIUS. [rising, very pale] What do you mean?

Октавиус (встает, сильно побледнев). Что ты хочешь сказать?

TANNER.

Тэннер.

Mean! [He holds up the will]. Do you know who is appointed Ann's guardian by this will?

Что я хочу сказать? (Взмахивает документом.) Знаете, кто назначен опекуном Энн по этому завещанию?

RAMSDEN. [coolly] I believe I am.

Рэмсден (холодно). Полагаю, что я.

TANNER.

Тэннер.

You!

Вы!

You and I, man.

Вы и я, сударь.

I!

Я!

I!!

Я!!

I!!!

Я!!!

Both of us! [He flings the will down on the writing table].

Мы оба! (Швыряет завещание на письменный стол.)

RAMSDEN.

Рэмсден.

You!

Вы?

Impossible.

Этого не может быть.

TANNER.

Тэннер.

It's only too hideously true. [He throws himself into Octavius's chair]. Ramsden: get me out of it somehow.

Это ужасно, но это так. (Бросается в кресло, с которого встал Октавиус.) Рэмсден! Делайте, что хотите, но избавьте меня от этого.

You don't know Ann as well as I do.

Вы не знаете Энн так, как я ее знаю.

She'll commit every crime a respectable woman can; and she'll justify every one of them by saying that it was the wish of her guardians.

Она совершит все преступления, на которые способна порядочная женщина, - и во всех оправдается, утверждая, что исполняла волю своих опекунов.

She'll put everything on us; and we shall have no more control over her than a couple of mice over a cat.

Она все будет сваливать на нас, а слушаться нас будет не больше, чем кошка пары мышат.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Jack: I wish you wouldn't talk like that about Ann.

Джек! Я прошу тебя не говорить так об Энн!

TANNER.

Тэннер.

This chap's in love with her: that's another complication.

А этот голубчик влюблен в нее! Вот еще осложнение.

Well, she'll either jilt him and say I didn't approve of him, or marry him and say you ordered her to.

Теперь она или насмеется над ним и скажет, что я его не одобрил, или выйдет за него замуж и скажет, что вы ее заставили.

I tell you, this is the most staggering blow that has ever fallen on a man of my age and temperament.

Честное слово, это самый тяжелый удар, какой только мог обрушиться на человека моего возраста и склада!

RAMSDEN.

Рэмсден.

Let me see that will, sir. [He goes to the writing table and picks it up]. I cannot believe that my old friend Whitefield would have shown such a want of confidence in me as to associate me with- [His countenance falls as he reads].

Позвольте взглянуть на завещание, сэр. (Подходит к письменному столу и берет документ в руки.) Не могу себе представить, чтобы мой друг Уайтфилд проявил такое отсутствие доверия ко мне, поставив меня рядом с... (По мере чтения лицо у него вытягивается.)

TANNER.

Тэннер.

It's all my own doing: that's the horrible irony of it.

Я сам виноват во всем - вот жестокая ирония судьбы!

He told me one day that you were to be Ann's guardian; and like a fool I began arguing with him about the folly of leaving a young woman under the control of an old man with obsolete ideas.

Он мне как-то сказал, что наметил вас в опекуны Энн; и нелегкая меня дернула ему доказывать, что глупо оставлять молодую девушку на попечении старика с допотопными взглядами.

RAMSDEN. [stupended] My ideas obsolete!!!!!

Рэмсден (остолбенев). Это у меня допотопные взгляды!!!

TANNER.

Тэннер.

Totally.

Безусловно.

I had just finished an essay called Down with Government by the Greyhaired; and I was full of arguments and illustrations.

Я тогда только что закончил статью под названием "Долой правление седовласых" и весь был набит примерами и доказательствами.

I said the proper thing was to combine the experience of an old hand with the vitality of a young one.

Я говорил, что самое правильное - сочетать житейский опыт старости с энергией молодости.

Hang me if he didn't take me at my word and alter his will-it's dated only a fortnight after that conversation-appointing me as joint guardian with you!

Теперь ясно: он меня поймал на слове и изменил завещание - оно подписано примерно через две недели после нашего разговора, - назначив меня вторым опекуном!

RAMSDEN. [pale and determined] I shall refuse to act.

Рэмсден (бледный и исполненный решимости). Я откажусь от опекунства.

TANNER.

Тэннер.

What's the good of that?

Не поможет.

I've been refusing all the way from Richmond; but Ann keeps on saying that of course she's only an orphan; and that she can't expect the people who were glad to come to the house in her father's time to trouble much about her now.

Я всю дорогу от самого Ричмонда отказывался, но Энн твердит одно: конечно, она теперь сирота, и с какой стати люди, которые охотно бывали в доме при жизни ее отца, станут утруждать себя заботами о ней.

That's the latest game.

Последнее изобретение!

An orphan!

Сирота!

It's like hearing an ironclad talk about being at the mercy of the winds and waves.

Это все равно, как если бы броненосец стал вдруг жаловаться, что некому защитить его от волн и ветра!

OCTAVIUS.

Октавиус.

This is not fair, Jack.

Нехорошо, Джек.

She is an orphan.

Она действительно сирота.

And you ought to stand by her.

И ты должен быть ей опорой.

TANNER.

Тэннер.

Stand by her!

Опорой!

What danger is she in?

Разве ей угрожает что-нибудь?

She has the law on her side; she has popular sentiment on her side; she has plenty of money and no conscience.

На ее стороне закон, на ее стороне всеобщее сочувствие, у нее много денег и ни капли совести.

All she wants with me is to load up all her moral responsibilities on me, and do as she likes at the expense of my character.

Я нужен ей только для того, чтобы она могла взвалить на меня моральную ответственность за свои поступки и делать все, что ей хочется, прикрываясь моим именем.

I can't control her; and she can compromise me as much as she likes.

Я не смогу ее контролировать; зато она сможет меня компрометировать сколько ей вздумается.

I might as well be her husband.

Это не лучше, чем быть ее мужем.

RAMSDEN.

Рэмсден.

You can refuse to accept the guardianship.

Вы вправе отказаться от опекунства.

I shall certainly refuse to hold it jointly with you.

Я во всяком случае откажусь, если мне придется делить опекунские обязанности с вами.

TANNER.

Тэннер.

Yes; and what will she say to that? what does she say to it?

Да! А что она скажет? Что она уже говорит?

Just that her father's wishes are sacred to her, and that she shall always look up to me as her guardian whether I care to face the responsibility or not.

Что воля отца для нее священна и что все равно, соглашусь я или нет, она всегда будет смотреть на меня как на своего опекуна.

Refuse!

Отказаться!

You might as well refuse to accept the embraces of a boa constrictor when once it gets round your neck.

Попробуйте отказаться от объятий боа-констриктора[130], когда он уже обвился вокруг вашего тела?

OCTAVIUS.

Октавиус.

This sort of talk is not kind to me, Jack.

Ты совершенно не щадишь моих чувств, Джек.

TANNER. [rising and going to Octavius to console him, but still lamenting] If he wanted a young guardian, why didn't he appoint Tavy?

Тэннер (встает и подходит к Октавиусу, чтобы его успокоить, но говорит прежним жалобным тоном). Если ему понадобился молодой опекун, почему он не назначил Тави?

RAMSDEN.

Рэмсден.

Ah! why indeed?

А в самом деле, почему?

OCTAVIUS.

Октавиус.

I will tell you.

Я вам скажу.

He sounded me about it; but I refused the trust because I loved her.

Он заговаривал со мной об этом; но я отказался, потому что люблю Энн.

I had no right to let myself be forced on her as a guardian by her father.

Я не считал для себя возможным навязываться ей в качестве опекуна.

He spoke to her about it; and she said I was right.

Он и с ней говорил об этом; и она сказала, что я прав.

You know I love her, Mr Ramsden; and Jack knows it too.

Вы знаете, что я люблю Энн, мистер Рэмсден; и Джек тоже знает.

If Jack loved a woman, I would not compare her to a boa constrictor in his presence, however much I might dislike her [he sits down between the busts and turns his face to the wall].

Будь у Джека любимая женщина, я не стал бы в его присутствии называть ее боа-констриктором, даже если бы она мне очень не нравилась. (Садится между бюстами и отворачивается к стене.)

RAMSDEN.

Рэмсден.

I do not believe that Whitefield was in his right senses when he made that will.

Я считаю, что Уайтфилд был невменяем, когда писал это завещание.

You have admitted that he made it under your influence.

Вы сами признали, что он сделал это под вашим влиянием.

TANNER.

Тэннер.

You ought to be pretty well obliged to me for my influence.

Можете мне спасибо сказать за мое влияние.

He leaves you two thousand five hundred for your trouble.

Он оставил вам две с половиной тысячи в вознаграждение за хлопоты.

He leaves Tavy a dowry for his sister and five thousand for himself.

Тави он оставил приданое для сестры и пять тысяч лично ему.

OCTAVIUS. [his tears flowing afresh] Oh, I can't take it.

Октавиус (снова заливаясь слезами). О, я не могу принять этих денег.

He was too good to us.

Он был слишком добр к нам.

TANNER.

Тэннер.

You won't get it, my boy, if Ramsden upsets the will.

А ты их и не получишь, если Рэмсден будет оспаривать завещание.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Ha! I see.

Ах, вот оно что!

You have got me in a cleft stick.

Вы мне, значит, устроили ловушку.

TANNER.

Тэннер.

He leaves me nothing but the charge of Ann's morals, on the ground that I have already more money than is good for me.

Мне он не оставил ничего, кроме заботы о нравственности Энн, на том основании, что у меня и так больше денег, чем нужно.

That shows that he had his wits about him, doesn't it?

Разве это не доказательство, что он был в здравом уме и твердой памяти?

RAMSDEN. [grimly] I admit that.

Рэмсден (мрачно). Пожалуй.

OCTAVIUS. [rising and coming from his refuge by the wall] Mr Ramsden: I think you are prejudiced against Jack.

Октавиус (встает и выходит из своего убежища у стены). Мистер Рэмсден, вы, я вижу, предубеждены против Джека.

He is a man of honor, and incapable of abusing-

Он честный человек и не способен злоупотребить...

TANNER.

Тэннер.

Don't, Tavy: you'll make me ill.

Замолчи, Тави! Ты меня с ума сведешь.

I am not a man of honor: I am a man struck down by a dead hand.

При чем тут честность! Я просто живой человек, которого мертвый хватает за горло.

Tavy: you must marry her after all and take her off my hands.

Нет, Тави! Придется тебе жениться на ней и избавить меня от нее.

And I had set my heart on saving you from her!

А я-то всей душой стремился тебя от этого спасти!

OCTAVIUS.

Октавиус.

Oh, Jack, you talk of saving me from my highest happiness.

Что ты говоришь, Джек? Спасти от величайшего счастья!

TANNER.

Тэннер.

Yes, a lifetime of happiness.

Да, от счастья на всю жизнь.

If it were only the first half hour's happiness, Tavy, I would buy it for you with my last penny.

Если б речь шла о счастье на полчаса, я отдал бы свой последний пенни, чтобы купить его для себя.

But a lifetime of happiness!

Но счастье на всю жизнь!

No man alive could bear it: it would be hell on earth.

Нет такого человека, который мог бы это вынести; это был бы ад на земле.

RAMSDEN. [violently] Stuff, sir.

Рэмсден (гневно). Чушь, сэр!

Talk sense; or else go and waste someone else's time: I have something better to do than listen to your fooleries [he positively kicks his way to his table and resumes his seat].

Г оворите серьезно или ищите себе других собеседников. Я слишком занят, чтобы слушать вздор, который вы мелете. (Стремглав бросается к столу и садится в кресло.)

TANNER.

Тэннер.

You hear him, Tavy!

Вот, слышишь, Тави?

Not an idea in his head later than eighteen-sixty.

Самая свежая идея у него в голове относится к шестидесятым годам.

We can't leave Ann with no other guardian to turn to.

Нет, нельзя оставить Энн только на его попечении.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I am proud of your contempt for my character and opinions, sir.

Я горжусь тем, что вы столь пренебрежительно относитесь к моим взглядам, сэр.

Your own are set forth in that book, I believe.

Ваши, я полагаю, изложены в этой книжке?

TANNER. [eagerly going to the table] What!

Тэннер (бросаясь к столу). Что?

You've got my book!

У вас есть моя книга?

What do you think of it?

Ну, как она вам понравилась?

RAMSDEN.

Рэмсден.

Do you suppose I would read such a book, sir?

Вы воображаете, что я стану читать такую книгу, сэр?

TANNER.

Тэннер.

Then why did you buy it?

А зачем же вы ее купили?

RAMSDEN.

Рэмсден.

I did not buy it, sir.

Я не покупал ее, сэр.

It has been sent me by some foolish lady who seems to admire your views.

Мне ее прислала одна неразумная дама, которая, по-видимому, в восторге от ваших воззрений.

I was about to dispose of it when Octavius interrupted me.

Я собирался поступить с этой книгой так, как она заслуживает, но мне помешал Октавиус.

I shall do so now, with your permission. [He throws the book into the waste paper basket with such vehemence that Tanner recoils under the impression that it is being thrown at his head].

Если разрешите, я это сделаю сейчас. (Швыряет книгу в корзину для бумаг с такой силой, что Тэннер невольно отшатывается, как будто книга полетела ему в голову.)

TANNER.

Тэннер.

You have no more manners than I have myself.

Вы не более благовоспитанны, чем я.

However, that saves ceremony between us. [He sits down again]. What do you intend to do about this will?

Но тем лучше; теперь мы можем разговаривать без особых церемоний. (Садится снова.) Что вы намерены предпринять по поводу этого завещания?

OCTAVIUS.

Октавиус.

May I make a suggestion?

Можно мне сказать?

RAMSDEN.

Рэмсден.

Certainly, Octavius.

Разумеется, Октавиус.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Aren't we forgetting that Ann herself may have some wishes in this matter?

Мне кажется, мы забываем, что у самой Энн могут быть какие-нибудь пожелания на этот счет.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I quite intend that Annie's wishes shall be consulted in every reasonable way.

Я вполне готов в разумной мере сообразоваться с желаниями Энн.

But she is only a woman, and a young and inexperienced woman at that.

Но ведь она только женщина, и притом женщина молодая и неопытная.

TANNER.

Тэннер.

Ramsden: I begin to pity you.

Рэмсден! Я начинаю жалеть вас.

RAMSDEN. [hotly] I don't want to know how you feel towards me, Mr Tanner.

Рэмсден (раздраженно). Меня не интересуют ваши чувства по отношению ко мне, мистер Тэннер.

TANNER.

Тэннер.

Ann will do just exactly what she likes.

Энн поступит, как ей хочется.

And what's more, she'll force us to advise her to do it; and she'll put the blame on us if it turns out badly.

Мало того, она заставит нас посоветовать ей поступить именно так; и если дело обернется неудачно, она свалит вину на нас.

So, as Tavy is longing to see her-

Но раз Тави не терпится ее увидеть...

OCTAVIUS. [shyly] I am not, Jack.

Октавиус (смущенно). Вовсе нет, Джек.

TANNER.

Тэннер.

You lie, Tavy: you are.

Лжешь, Тави: конечно, не терпится.

So let's have her down from the drawing-room and ask her what she intends us to do.

Так пригласим ее сюда и спросим, как она намерена заставить нас поступить.

Off with you, Tavy, and fetch her. [Tavy turns to go].

Ну, живо, Тави, иди за ней. Октавиус направляется к двери.

And don't be long for the strained relations between myself and Ramsden will make the interval rather painful [Ramsden compresses his lips, but says nothing-].

И не задерживайся, а то при наших с Рэмсденом натянутых отношениях ожидание может показаться томительным. Рэмсден поджимает губы, но молчит.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Never mind him, Mr Ramsden.

Не обращайте на него внимания, мистер Рэмсден.

He's not serious. [He goes out].

Он шутит. (Выходит.)

RAMSDEN [very deliberately] Mr Tanner: you are the most impudent person I have ever met.

Рэмсден (раздельно и веско). Мистер Тэннер, вы самый бесстыдный человек из всех, кого я знаю.

TANNER. [seriously] I know it, Ramsden.

Тэннер (серьезно). Да, Рэмсден.

Yet even I cannot wholly conquer shame.

И все-таки даже я не могу полностью победить в себе стыд.

We live in an atmosphere of shame.

Мы живем в атмосфере стыда.

We are ashamed of everything that is real about us; ashamed of ourselves, of our relatives, of our incomes, of our accents, of our opinions, of our experience, just as we are ashamed of our naked skins.

Мы стыдимся всего, что в нас есть подлинного; стыдимся самих себя, своих родственников, своих доходов, своего произношения, своих взглядов, своего жизненного опыта точно так же, как мы стыдимся своего обнаженного тела.

Good Lord, my dear Ramsden, we are ashamed to walk, ashamed to ride in an omnibus, ashamed to hire a hansom instead of keeping a carriage, ashamed of keeping one horse instead of two and a groom-gardener instead of a coachman and footman.

Помилуй бог, дорогой мой Рэмсден! Нам стыдно ходить пешком, стыдно ездить в омнибусе, стыдно нанимать экипаж, вместо того чтобы держать карету, стыдно держать одну лошадь вместо двух и грума, который в то же время и садовник, - вместо кучера и ливрейного лакея.

The more things a man is ashamed of, the more respectable he is.

Чем больше есть вещей, которых человек стыдится, тем он почтеннее.

Why, you're ashamed to buy my book, ashamed to read it: the only thing you're not ashamed of is to judge me for it without having read it; and even that only means that you're ashamed to have heterodox opinions.

Взять хотя бы вас: вам стыдно купить мою книгу, стыдно ее прочесть; не стыдно только осуждать меня за нее, не прочтя; но и это означает лишь, что вам стыдно разделять еретические воззрения.

Look at the effect I produce because my fairy godmother withheld from me this gift of shame.

А вот меня моя фея-крестная не наделила даром стыда - и что же?

I have every possible virtue that a man can have except-

Я обладаю всеми достоинствами, которыми может обладать человек, за исключением...

RAMSDEN.

Рэмсден.

I am glad you think so well of yourself.

Очень рад, что вы о себе такого хорошего мнения.

TANNER.

Тэннер.

All you mean by that is that you think I ought to be ashamed of talking about my virtues.

Этим вы только хотите сказать, что мне бы нужно постыдиться говорить о своих достоинствах.

You don't mean that I haven't got them: you know perfectly well that I am as sober and honest a citizen as yourself, as truthful personally, and much more truthful politically and morally.

Вы не хотите сказать, что у меня их нет; вы отлично знаете, что я такой же разумный и честный гражданин, как и вы, такой же принципиальный в личной жизни и гораздо более принципиальный в политических и моральных воззрениях.

RAMSDEN. [touched on his most sensitive point] I deny that.

Рэмсден (задетый за самую чувствительную струнку). Я протестую.

I will not allow you or any man to treat me as if I were a mere member of the British public.

Я ни вам, ни кому другому не позволю рассматривать меня как рядового представителя английского общества.

I detest its prejudices; I scorn its narrowness; I demand the right to think for myself.

Я ненавижу его предрассудки, я презираю его ограниченность; я настаиваю на своем праве мыслить самостоятельно.

You pose as an advanced man.

Вы разыгрываете передового человека.

Let me tell you that I was an advanced man before you were born.

Позвольте вам сказать, что я был передовым человеком до того, как вы родились на свет.

TANNER.

Тэннер.

I knew it was a long time ago.

Я так и думал, что это было очень давно.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I am as advanced as ever I was.

Я сейчас не менее передовой человек, чем прежде.

I defy you to prove that I have ever hauled down the flag.

Если вы считаете, что я хоть в чем-нибудь сдал позиции, - докажите.

I am more advanced than ever I was.

Я сейчас даже более передовой человек, чем прежде.

I grow more advanced every day.

Я с каждым днем становлюсь все...

TANNER.

Тэннер.

More advanced in years, Polonius.

Все старше, Полоний.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Polonius!

Полоний!

So you are Hamlet, I suppose.

А вы, по-видимому, Гамлет?

TANNER.

Тэннер.

No: I am only the most impudent person you've ever met.

Нет. Я только самый бесстыдный человек из всех, кого вы знаете.

That's your notion of a thoroughly bad character.

В вашем понимании - насквозь отрицательный тип.

When you want to give me a piece of your mind, you ask yourself, as a just and upright man, what is the worst you can fairly say of me.

Вы захотели сказать мне правду в лицо и спросили себя с присущей вам прямотой и справедливостью: что можно, по чести, сказать о нем скверного?

Thief, liar, forger, adulterer, perjurer, glutton, drunkard?

Вор, лгун, мошенник, прелюбодей, клятвопреступник, пьяница, обжора?

Not one of these names fit me.

Ни одно из этих определений ко мне не подходит.

You have to fall back on my deficiency in shame.

Пришлось ухватиться за тот факт, что я лишен стыда.

Well, I admit it.

Ну что ж, согласен.

I even congratulate myself; for if I were ashamed of my real self, I should cut as stupid a figure as any of the rest of you.

Я даже рад этому: потому что если бы я стыдился своего настоящего "я", то имел бы такой же глупый вид, как вы все.

Cultivate a little impudence, Ramsden; and you will become quite a remarkable man.

Развейте в себе немного бесстыдства, Рэмсден, и вы станете поистине выдающейся личностью.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I have no-

Меня не...

TANNER.

Тэннер.

You have no desire for that sort of notoriety.

Вас не привлекает такого рода слава?

Bless you, I knew that answer would come as well as I know that a box of matches will come out of an automatic machine when I put a penny in the slot: you would be ashamed to say anything else.

Черт возьми, я ждал этого ответа, как ждешь коробки спичек из автомата, в который опустил пенни: вы постыдились бы сказать что-нибудь другое.

The crushing retort for which Ramsden has been visibly collecting his forces is lost for ever; for at this point Octavius returns with Miss Ann Whitefield and her mother; and Ramsden springs up and hurries to the door to receive them.

Уничтожающей отповеди, к которой явно готовился Рэмсден, не суждено прозвучать, так как в эту самую минуту возвращается Октавиус, а с ним мисс Энн Уайтфилд и ее мать; и Рэмсден, вскочив, спешит им навстречу.

Whether Ann is good-looking or not depends upon your taste; also and perhaps chiefly on your age and sex.

Красива ли Энн? Ответ зависит от вашего вкуса, а кроме того - или, верней, главным образом, - от вашего возраста и пола.

To Octavius she is an enchantingly beautiful woman, in whose presence the world becomes transfigured, and the puny limits of individual consciousness are suddenly made infinite by a mystic memory of the whole life of the race to its beginnings in the east, or even back to the paradise from which it fell.

Для Октавиуса эта женщина обворожительно прекрасна, в ее присутствии преображается весь мир и тесные рамки индивидуального сознания раздвигаются вдруг до бесконечности силой мистической памяти о всей жизни человечества, начиная от первых шагов на Востоке или даже от изгнания из рая.

She is to him the reality of romance, the leaner good sense of nonsense, the unveiling of his eyes, the freeing of his soul, the abolition of time, place and circumstance, the etherealization of his blood into rapturous rivers of the very water of life itself, the revelation of all the mysteries and the sanctification of all the dogmas.

В ней для него - реальность мечты, внутренний смысл бессмыслицы, прозрение истины, освобождение души, уничтожение границ места, времени и обстоятельств, превращение крови, текущей по жилам, в сладостные потоки драгоценной влаги жизни, разгадка всех тайн и освящение всех догм.

To her mother she is, to put it as moderately as possible, nothing whatever of the kind.

Разумеется, мать Энн, мягко говоря, не видит в ней ничего подобного.

Not that Octavius's admiration is in any way ridiculous or discreditable.

Не то чтобы восторги Октавиуса были в какой-либо мере смешны или преувеличены.

Ann is a well formed creature, as far as that goes; and she is perfectly ladylike, graceful, and comely, with ensnaring eyes and hair.

Энн - если на то пошло - вполне гармоничное создание; она очень женственна, изящна и миловидна, у нее пленительные глаза и волосы.

Besides, instead of making herself an eyesore, like her mother, she has devised a mourning costume of black and violet silk which does honor to her late father and reveals the family tradition of brave unconventionality by which Ramsden sets such store.

Кроме того, траур отнюдь не придает ей унылого вида, как ее матери: она остроумно сочетала в своем костюме черный и лиловый шелк, сумев таким образом почтить память отца и в то же время отдать должное семейной традиции отважного неподчинения условностям, которой так кичится Рэмсден.

But all this is beside the point as an explanation of Ann's charm.

Но не в этом сущность обаяния Энн.

Turn up her nose, give a cast to her eye, replace her black and violet confection by the apron and feathers of a flower girl, strike all the aitches out of her speech, and Ann would still make men dream.

Вздерните ее нос, скосите глаза, замените черно-лиловый туалет передником и шалью уличной цветочницы, уснастите ее речь вульгаризмами - и мужчины все-таки будут мечтать о ней.

Vitality is as common as humanity; but, like humanity, it sometimes rises to genius; and Ann is one of the vital geniuses.

Жизненный импульс так же прост, как и человеческая природа, но, подобно человеческой природе, он иногда возвышается до гениальности, и Энн - один из гениев жизненного импульса.

Not at all, if you please, an oversexed person: that is a vital defect, not a true excess.

Не подумайте, однако, что в ней преувеличено сексуальное начало: это говорило бы скорей о недостатке, а не об избытке жизненного импульса.

She is a perfectly respectable, perfectly self-controlled woman, and looks it; though her pose is fashionably frank and impulsive.

Она вполне порядочная, вполне владеющая своими чувствами женщина, что сразу и видно, несмотря на некоторую наигранную экспансивность и непосредственность в духе времени.

She inspires confidence as a person who will do nothing she does not mean to do; also some fear, perhaps, as a woman who will probably do everything she means to do without taking more account of other people than may be necessary and what she calls right.

Она внушает доверие, как человек, который не сделает того, чего не захочет, и некоторое опасение, как женщина, которая, вероятно, сделает все, что захочет, и при этом посчитается с другими не больше, чем потребуют обстоятельства и чем она сама найдет нужным.

In short, what the weaker of her own sex sometimes call a cat.

Короче говоря, она из тех женщин, о которых более слабые представительницы ее пола иногда говорят: это штучка!

Nothing can be more decorous than her entry and her reception by Ramsden, whom she kisses.

Трудно представить себе зрелище более трогательное, чем ее появление и поцелуй, которым она, здороваясь, награждает Рэмсдена.

The late Mr Whitefield would be gratified almost to impatience by the long faces of the men (except Tanner, who is fidgety), the silent handgrasps, the sympathetic placing of chairs, the sniffing of the widow, and the liquid eye of the daughter, whose heart, apparently, will not let her control her tongue to speech.

Покойный мистер Уайтфилд был бы удовлетворен - а может быть, и выведен из терпения -вытянувшимися лицами мужчин (за исключением неугомонного Тэннера), безмолвными рукопожатиями, сочувственным пододвиганием стульев, сопением вдовы и влажными глазами дочери, которая явно не может справиться со своим сердечным волнением.

Ramsden and Octavius take the two chairs from the wall, and place them for the two ladies; but Ann comes to Tanner and takes his chair, which he offers with a brusque gesture, subsequently relieving his irritation by sitting down on the corner of the writing table with studied indecorum.

Рэмсден и Октавиус берут кресла, стоящие в простенке, и предлагают их дамам; но Энн подходит к Тэннеру и садится в его кресло, которое он подставляет ей резким толчком, после чего дает выход своему раздражению, усевшись на край письменного стола в нарочито небрежной позе.

Octavius gives Mrs Whitefield a chair next Ann, and himself takes the vacant one which Ramsden has placed under the nose of the effigy of Mr Herbert Spencer.

Октавиус уступает миссис Уайтфилд место рядом с Энн, а сам садится на свободное кресло, которое Рэмсден поставил под самым носом у изваяния мистера Герберта Спенсера.

Mrs Whitefield, by the way, is a little woman, whose faded flaxen hair looks like straw on an egg.

Миссис Уайтфилд, кстати сказать, - маленькая женщина с блеклыми льняными волосами, напоминающими солому, приставшую к яйцу.

She has an expression of muddled shrewdness, a squeak of protest in her voice, and an odd air of continually elbowing away some larger person who is crushing her into a corner.

У нее растерянно-хитрое выражение лица, в голосе слышится писклявая нотка протеста, и она словно постоянно старается оттеснить локтями кого-то более рослого, затолкавшего ее в угол.

One guesses her as one of those women who are conscious of being treated as silly and negligible, and who, without having strength enough to assert themselves effectually, at any rate never submit to their fate.

В ней легко угадать одну из тех женщин которые сознают, что их считают глупыми и незначительными, и хотя не имеют достаточно силы, чтобы отстоять себя, тем не менее упорно не подчиняются своей участи.

There is a touch of chivalry in Octavius's scrupulous attention to her, even whilst his whole soul is absorbed by Ann.

Есть нечто рыцарское в безупречном внимании, с которым относится к ней Октавиус, хотя вся душа его заполнена Энн.

Ramsden goes solemnly back to his magisterial seat at the writing table, ignoring Tanner, and opens the proceedings.

Рэмсден торжественно возвращается в свое судейское кресло за письменным столом и открывает заседание

RAMSDEN.

Рэмсден.

I am sorry, Annie, to force business on you at a sad time like the present.

Мне очень неприятно, Энни, в такую тяжелую минуту заставлять вас заниматься делами.

But your poor dear father's will has raised a very serious question.

Но в завещании вашего незабвенного отца есть один весьма серьезный пункт.

You have read it, I believe?

Вы, вероятно, уже читали завещание?

[Ann assents with a nod and a catch of her breath, too much affected to speak].

Энн, слишком взволнованная, чтобы говорить, подтверждает его предположение кивком и судорожным вздохом.

I must say I am surprised to find Mr Tanner named as joint guardian and trustee with myself of you and Rhoda. [A pause.

Признаюсь, я весьма удивлен, что опекуном и попечителем вашим и Роды назначен совместно со мной мистер Тэннер. Пауза.

They all look portentous; but they have nothing to say.

Вид у слушателей глубокомысленный, но сказать им нечего.

Ramsden, a little ruffled by the lack of any response, continues] I don't know that I can consent to act under such conditions.

(Слегка озадаченный отсутствием какого-либо отклика на его слова, продолжает.) Едва ли я сочту возможным принять полномочия опекуна на таких условиях.

Mr Tanner has, I understand, some objection also; but I do not profess to understand its nature: he will no doubt speak for himself.

Насколько мне известно, у мистера Тэннера также имеются возражения; я не хочу и не могу вникать в их смысл, он, несомненно, выскажется на эту тему сам.

But we are agreed that we can decide nothing until we know your views.

Однако мы оба сошлись на том, что не можем ничего решать, пока не выясним вашу точку зрения.

I am afraid I shall have to ask you to choose between my sole guardianship and that of Mr Tanner; for I fear it is impossible for us to undertake a joint arrangement.

Боюсь, что мне придется просить вас выбрать в опекуны кого-либо одного, меня или мистера Тэннера, потому что действовать совместно нам как будто не представляется возможным.

ANN. [in a low musical voice] Mamma-

Энн (тихим певучим голосом). Мама...

MRS WHITEFIELD. [hastily] Now, Ann, I do beg you not to put it on me.

Миссис Уайтфилд (поспешно). Нет уж, Энн, пожалуйста не сваливай все на меня.

I have no opinion on the subject; and if I had, it would probably not be attended to.

У меня на этот счет нет никакого мнения; а если б и было, вряд ли с ним стали бы считаться.

I am quite with whatever you three think best.

Как вы втроем решите, так пусть и будет.

Tanner turns his head and looks fixedly at Ramsden, who angrily refuses to receive this mute communication.

Тэннер поворачивает голову и пристально смотрит на Рэмсдена, но тот сердито отворачивается, не желая понимать его немую реплику.

ANN. [resuming in the same gentle voice, ignoring her mother's bad taste] Mamma knows that she is not strong enough to bear the whole responsibility for me and Rhoda without some help and advice.

Энн (продолжает тем же нежным голосом, как бы не замечая бестактности матери). Мама знает, что ей не по силам нести всю ответственность за меня и Роду, не получая ни от кого совета и помощи.

Rhoda must have a guardian; and though I am older, I do not think any young unmarried woman should be left quite to her own guidance.

Роде необходим опекун; а я хоть и старше, но мне кажется, что незамужняя молодая женщина не должна быть целиком предоставлена самой себе.

I hope you agree with me, Granny?

Вы, я думаю, согласны со мной, дединька?

TANNER. [starting] Granny!

Тэннер (подскочив). Дединька!

Do you intend to call your guardians Granny?

Вы намерены называть своих опекунов дединьками, Энн?

ANN.

Энн.

Don't be foolish, Jack.

Джек, не говорите глупостей.

Mr Ramsden has always been Grandpapa Roebuck to me: I am Granny's Annie; and he is Annie's Granny.

Мистер Рэмсден всегда был для меня дедушкой Роубэком. Я - дединькина Эннинька, а он -Эннинькин дединька.

I christened him so when I first learned to speak.

Я назвала его так, едва научилась говорить.

RAMSDEN. [sarcastically] I hope you are satisfied, Mr Tanner.

Рэмсден (саркастически). Полагаю, вы удовлетворены, мистер Тэннер?

Go on, Annie: I quite agree with you.

Продолжайте, Энни; я вполне согласен с вами.

ANN.

Энн.

Well, if I am to have a guardian, CAN I set aside anybody whom my dear father appointed for me?

А раз мне нужен опекун, как я могу отводить тех, кого мне выбрал мой дорогой папочка?

RAMSDEN. [biting his lip] You approve of your father's choice, then?

Рэмсден (кусая губы). Значит, вы одобряете выбор вашего отца?

ANN.

Энн.

It is not for me to approve or disapprove.

Я не могу одобрять или не одобрять.

I accept it.

Я принимаю его.

My father loved me and knew best what was good for me.

Папочка любил меня и лучше меня знал, что мне нужно.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Of course I understand your feeling, Annie.

Я вполне понимаю ваши чувства, Энни.

It is what I should have expected of you; and it does you credit.

Они вам делают честь; ничего иного, впрочем, я от вас и не ожидал.

But it does not settle the question so completely as you think.

Но вопрос сложнее, чем вам кажется.

Let me put a case to you.

Позвольте, я поясню на примере.

Suppose you were to discover that I had been guilty of some disgraceful action-that I was not the man your poor dear father took me for.

Предположим, вы бы узнали, что я совершил бесчестный поступок, - что я не тот, за кого принимал меня наш дорогой покойник.

Would you still consider it right that I should be Rhoda's guardian?

Вы все-таки считали бы правильным, чтобы я стал опекуном Роды?

ANN.

Энн.

I can't imagine you doing anything disgraceful, Granny.

Вы - и бесчестный поступок, дединька? Не могу себе этого даже представить!

TANNER. [to Ramsden] You haven't done anything of the sort, have you?

Тэннер (Рэмсдену). Неужели вы в самом деле что-нибудь такое сделали?

RAMSDEN. [indignantly] No sir.

Рэмсден (с негодованием). Конечно нет, сэр.

MRS. WHITEFIELD. [placidly] Well, then, why suppose it?

Миссис Уайтфилд (миролюбиво). Ну так зачем же это предполагать?

ANN.

Энн.

You see, Granny, Mamma would not like me to suppose it.

Вот видите, дединька, мама не хочет, чтобы я предполагала.

RAMSDEN. [much perplexed] You are both so full of natural and affectionate feeling in these family matters that it is very hard to put the situation fairly before you.

Рэмсден (в полном замешательстве). Вы обе, естественно, вкладываете столько чувства в разрешение этих семейных вопросов, что мне очень трудно изложить вам дело, как оно есть.

TANNER.

Тэннер.

Besides, my friend, you are not putting the situation fairly before them.

Тем более, друг мой, что вы не излагаете дело, как оно есть.

RAMSDEN. [sulkily] Put it yourself, then.

Рэмсден (сердито). В таком случае излагайте сами.

TANNER.

Тэннер.

I will.

Сейчас.

Ann: Ramsden thinks I am not fit be your guardian; and I quite agree with him.

Энн, Рэмсден считает, что я не гожусь вам в опекуны; и я с ним вполне согласен.

He considers that if your father had read my book, he wouldn't have appointed me.

Он думает, что если бы ваш отец читал мою книгу, он бы меня не назначил.

That book is the disgraceful action he has been talking about.

Эта книга и есть бесчестный поступок, о котором шла речь.

He thinks it's your duty for Rhoda's sake to ask him to act alone and to make me withdraw.

Он считает, что ваш долг перед Родой - просить, чтобы он единолично взял на себя обязанности опекуна, а я бы от них отказался.

Say the word and I will.

Скажите свое слово, и я откажусь.

ANN.

Энн.

But I haven't read your book, Jack.

Но я не читала вашей книги, Джек.

TANNER. [diving at the waste-paper basket and fishing the book out for her] Then read it at once and decide.

Тэннер (ныряя в корзину для бумаг, чтобы выудить оттуда книгу). Так прочтите ее сейчас же и решайте.

RAMSDEN.

Рэмсден (в неистовстве).

If I am to be your guardian, I positively forbid you to read that book, Annie. [He smites the table with his fist and rises].

Как ваш будущий опекун, Энни, я категорически запрещаю вам читать эту книгу! (Встает, стукнув кулаком по столу.)

ANN.

Энн.

Of course, if you don't wish it. [She puts the book on the table].

Раз вы не хотите, я, конечно, не стану. (Кладет книгу на стол.)

TANNER.

Тэннер.

If one guardian is to forbid you to read the other guardian's book, how are we to settle it?

Как же быть, если один опекун запрещает вам читать книгу, написанную другим опекуном?

Suppose I order you to read it!

А если я вам прикажу ее прочесть?

What about your duty to me?

Ведь вы и меня должны слушаться.

ANN. [gently] I am sure you would never purposely force me into a painful dilemma, Jack.

Энн (кротко). Я уверена, Джек, что вы никогда не поставите меня намеренно в такое затруднительное положение.

RAMSDEN. [irritably] Yes, yes, Annie: this is all very well, and, as I said, quite natural and becoming.

Рэмсден (раздраженно). Да, да, Энни, все это очень хорошо, и, как я уже сказал, вполне естественно и понятно.

But you must make a choice one way or the other.

Но вы должны выбрать что-нибудь одно.

We are as much in a dilemma as you.

Это положение в равной мере затруднительно и для нас.

ANN.

Энн.

I feel that I am too young, too inexperienced, to decide.

Я, право, слишком молода, слишком неопытна, чтобы решать.

My father's wishes are sacred to me.

Воля моего отца для меня священна.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

If you two men won't carry them out I must say it is rather hard that you should put the responsibility on Ann.

Если уж вы, мужчины, не хотите с этой волей считаться, нехорошо с вашей стороны перекладывать всю ответственность на Энн.

It seems to me that people are always putting things on other people in this world.

Почему это люди всегда все стараются свалить на других?

RAMSDEN.

Рэмсден.

I am sorry you take it that way.

Мне очень жаль, если вы представляете себе дело таким образом.

ANN. [touchingly] Do you refuse to accept me as your ward, Granny?

Энн (умильно). Неужели вы откажетесь взять меня под свою опеку, дединька?

RAMSDEN.

Рэмсден.

No: I never said that.

Нет. Я этого не говорил.

I greatly object to act with Mr Tanner: that's all.

Я только очень не хотел бы делить свои полномочия с мистером Тэннером, вот и все.

MRS. WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Why?

А почему?

What's the matter with poor Jack?

Что вам сделал бедный Джек?

TANNER.

Тэннер.

My views are too advanced for him.

У меня для него слишком передовые взгляды.

RAMSDEN. [indignantly] They are not.

Рэмсден (возмущенно). Неправда.

I deny it.

Я решительно протестую против этого.

ANN.

Энн.

Of course not.

Ну конечно, неправда.

What nonsense!

Что за глупости!

Nobody is more advanced than Granny.

Самые передовые взгляды всегда были у дединьки!

I am sure it is Jack himself who has made all the difficulty.

Я уверена, что это Джек во всем виноват.

Come, Jack!

Полно, Джек!

Be kind to me in my sorrow.

Будьте великодушны ко мне в моем горе.

You don't refuse to accept me as your ward, do you?

Вы ведь не откажетесь взять меня под свою опеку, правда?

TANNER. [gloomily] No.

Тэннер (мрачно). Нет.

I let myself in for it; so I suppose I must face it. [He turns away to the bookcase, and stands there, moodily studying the titles of the volumes].

Я сам впутался в эту историю; так что, видимо, придется мне расплачиваться. (Отходит к книжному шкафу и, повернувшись спиной, угрюмо изучает заглавия на корешках книг.)

ANN. [rising and expanding with subdued but gushing delight] Then we are all agreed; and my dear father's will is to be carried out.

Энн (встает, сияя сдерживаемой, но бурной радостью). Ну, вот мы и сговорились; и воля дорогого папочки будет исполнена.

You don't know what a joy that is to me and to my mother! [She goes to Ramsden and presses both his hands, saying] And I shall have my dear Granny to help and advise me. [She casts a glance at Tanner over her shoulder]. And Jack the Giant Killer. [She goes past her mother to Octavius]. And Jack's inseparable friend Ricky-ticky-tavy [he blushes and looks inexpressibly foolish].

Если б вы знали, какая это радость для меня и для мамы! (Подходит к Рэмсдену и берет его за обе руки со словами.) И мой милый дединька будет наставлять меня и поддерживать. (Оглядывается через плечо на Тэннера.) И Джек Победитель Великанов[131] тоже. (Идет мимо кресла матери к Октавиусу.) И его неразлучный дружок Рикки-Тикки-Тави[132]! Октавиус краснеет; вид у него до крайности глупый.

MRS WHITEFIELD. [rising and shaking her widow's weeds straight] Now that you are Ann's guardian, Mr Ramsden, I wish you would speak to her about her habit of giving people nicknames.

Миссис Уайтфилд (встает и расправляет свой вдовий креп). Раз уж вы теперь опекун Энн, мистер Рэмсден, хоть бы вы ее отучили от этой несносной привычки давать людям прозвища.

They can't be expected to like it. [She moves towards the door].

Вряд ли это кому-нибудь может нравиться. (Идет к двери.)

ANN.

Энн.

How can you say such a thing, Mamma! [Glowing with affectionate remorse] Oh, I wonder can you be right!

Ах, мама, что вы говорите! (Покраснев от искреннего раскаяния.) Неужели это правда?

Have I been inconsiderate? [She turns to Octavius, who is sitting astride his chair with his elbows on the back of it. Putting her hand on his forehead she turns his face up suddenly]. Do you want to be treated like a grown up man?

Я как-то никогда не думала... (Поворачивается к Октавиусу, который сидит на стуле верхом, облокотившись на спинку, кладет ему руку на лоб и запрокидывает его голову.) Вы хотите, чтоб с вами обращались, как со взрослым?

Must I call you Mr Robinson in future?

Может быть, мне впредь называть вас мистер Робинсон?

OCTAVIUS. [earnestly] Oh please call me Ricky-ticky-tavy,

Октавиус (серьезно). О нет, пожалуйста, зовите меня Рикки-Тикки-Тави.

"Mr Robinson" would hurt me cruelly. [She laughs and pats his cheek with her finger; then comes back to Ramsden].

Я просто не перенесу "мистера Робинсона". Энн (смеется и треплет его по щеке, потом возвращается к Рэмсдену).

You know I'm beginning to think that Granny is rather a piece of impertinence.

А ведь, пожалуй, дединька и в самом деле звучит дерзко.

But I never dreamt of its hurting you.

Но только мне и в голову не приходило, что это может вас обидеть.

RAMSDEN. [breezily, as he pats her affectionately on the back] My dear Annie, nonsense.

Рэмсден (растаяв, треплет ее по плечу). Глупости, дорогая Энни, глупости.

I insist on Granny.

Я настаиваю на "дединьке".

I won't answer to any other name than Annie's Granny.

Я Эннинькин дединька - и на другое имя просто откликаться не буду.

ANN. [gratefully] You all spoil me, except Jack.

Энн (с признательностью). Все вы меня балуете, -все, кроме Джека.

TANNER. [over his shoulder, from the bookcase] I think you ought to call me Mr Tanner.

Тэннер (у шкафа, говорит через плечо). Да, я считаю, что вы должны называть меня мистер Тэннер.

ANN. [gently] No you don't, Jack.

Энн (кротко). Вовсе вы этого не считаете, Джек.

That's like the things you say on purpose to shock people: those who know you pay no attention to them.

Это вы только так говорите, назло. Обычная ваша манера; тот, кто вас знает, не станет обращать на это внимания.

But, if you like, I'll call you after your famous ancestor Don Juan.

Но если хотите, в честь вашего прославленного предка я могу называть вас Дон Жуаном.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Don Juan!

Дон Жуаном?

ANN. [innocently] Oh, is there any harm in it?

Энн (невинно). А разве это нехорошо?

I didn't know.

Я не знала.

Then I certainly won't call you that.

Ну тогда я, конечно, не буду.

May I call you Jack until I can think of something else?

Можно мне называть вас Джек, пока я не придумаю что-нибудь другое?

TANKER.

Тэннер.

Oh, for Heaven's sake don't try to invent anything worse.

Нет, уж ради всего святого больше ничего не придумывайте.

I capitulate.

Я сдаюсь.

I consent to Jack.

Я согласен на Джека.

I embrace Jack.

Я в восторге от Джека.

Here endeth my first and last attempt to assert my authority.

На том кончается моя первая и последняя попытка утвердить свой авторитет.

ANN.

Энн.

You see, Mamma, they all really like to have pet names.

Вот видите, мама, всем нравится, когда их зовут ласкательными именами.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Well, I think you might at least drop them until we are out of mourning.

А все-таки ты бы могла бросить эту привычку хотя бы на время траура.

ANN. [reproachfully, stricken to the soul] Oh, how could you remind me, mother? [She hastily leaves the room to conceal her emotion].

Энн (пораженная в самое сердце, с упреком). О мама, зачем вы мне напомнили? (Поспешно выходит из комнаты, чтобы скрыть свое волнение.)

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Of course. My fault as usual! [She follows Ann].

Ну конечно, опять я виновата. (Идет вслед за Энн.)

TANNER. [coming from the bockcase] Ramsden: we're beaten-smashed-nonentitized, like her mother.

Тэннер (отходя от шкафа). Что ж, Рэмсден, мы разбиты, уничтожены, обращены в ничто, не лучше мамаши.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Stuff, Sir. [He follows Mrs Whitefield out of the room].

Глупости, сэр! (Выходит из комнаты вслед за миссис Уайтфилд.)

TANNER. [left alone with Octavius, stares whimsically at him] Tavy: do you want to count for something in the world?

Тэннер (оставшись наедине с Октавиусом, смотрит на него лукавым, испытующим взглядом). Тави! Хотел бы ты чего-нибудь достигнуть в жизни?

OCTAVIUS.

Октавиус.

I want to count for something as a poet: I want to write a great play.

Я хотел бы стать великим поэтом. Я хотел бы написать драму.

TANNER.

Тэннер.

With Ann as the heroine?

С Энн в качестве героини?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes: I confess it.

Да. Ты угадал.

TANNER.

Тэннер.

Take care, Tavy.

Берегись, Тави.

The play with Ann as the heroine is all right; but if you're not very careful, by Heaven she'll marry you.

Энн в качестве героини драмы - это еще ничего. Но если ты не будешь остерегаться - даю голову на отсечение, она за тебя выйдет замуж.

OCTAVIUS. [sighing] No such luck, Jack!

Октавиус (вздыхая). Ах, Джек, если бы я мог на это надеяться!

TANNER.

Тэннер.

Why, man, your head is in the lioness's mouth: you are half swallowed already-in three bites-Bite One, Ricky; Bite Two, Ticky; Bite Three, Tavy; and down you go.

Голубчик мой, да ведь твоя голова в пасти у тигрицы! Ты уже почти проглочен, в три приема: раз - Рикки; два - Тикки; три - Тави, - и поминай как звали!

OCTAVIUS.

Октавиус.

She is the same to everybody, Jack: you know her ways.

Она со всеми такая, Джек; ты ведь ее знаешь.

TANNER.

Тэннер.

Yes: she breaks everybody's back with the stroke of her paw; but the question is, which of us will she eat?

Да. Она каждому перешибает лапой спину; но весь вопрос в том, кого из нас она съест?

My own opinion is that she means to eat you.

Мне лично кажется, что она думает съесть тебя.

OCTAVIUS. [rising, pettishly] It's horrible to talk like that about her when she is upstairs crying for her father.

Октавиус (встает, сердито). Возмутительно -говорить в таком тоне о девушке, которая в соседней комнате оплакивает своего отца.

But I do so want her to eat me that I can bear your brutalities because they give me hope.

Но я так хочу, чтоб она меня съела, что готов терпеть твои грубости, ибо ты мне подаешь надежду.

TANNER.

Тэннер.

Tavy; that's the devilish side of a woman's fascination: she makes you will your own destruction.

Вот видишь, Тави, это и есть сатанинское в женщине: она заставляет человека стремиться к собственной гибели.

OCTAVIUS.

Октавиус.

But it's not destruction: it's fulfilment.

Какая же это гибель? Это достижение заветной цели.

TANNER.

Тэннер.

Yes, of HER purpose; and that purpose is neither her happiness nor yours, but Nature's.

Да, ее цели; но эта цель не в том, чтобы дать счастье тебе или себе, а лишь в том, чтобы удовлетворить природу.

Vitality in a woman is a blind fury of creation.

Женщина одержима слепою страстью созидания.

She sacrifices herself to it: do you think she will hesitate to sacrifice you?

Этой страсти она приносит в жертву себя; что же, ты думаешь, она остановится перед тем, чтобы и тебя принести в жертву?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Why, it is just because she is self-sacrificing that she will not sacrifice those she loves.

Но именно потому, что ей свойственно самопожертвование, она не станет приносить в жертву тех, кого любит.

TANNER.

Тэннер.

That is the profoundest of mistakes, Tavy.

Глубочайшее заблуждение, Тави.

It is the self-sacrificing women that sacrifice others most recklessly.

Женщины, склонные к самопожертвованию, особенно легко приносят в жертву других.

Because they are unselfish, they are kind in little things.

Они чужды эгоизма и потому добры в мелочах.

Because they have a purpose which is not their own purpose, but that of the whole universe, a man is nothing to them but an instrument of that purpose.

Они служат цели, которая продиктована не их личными интересами, а интересами вселенной, и поэтому мужчина для них - лишь средство к достижению этой цели.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Don't be ungenerous, Jack.

Ты несправедлив, Джек.

They take the tenderest care of us.

Разве они не окружают нас самой нежной заботой?

TANNER.

Тэннер.

Yes, as a soldier takes care of his rifle or a musician of his violin.

Да, как солдат свою винтовку или музыкант свою скрипку.

But do they allow us any purpose or freedom of our own?

Но разве мы смеем стремиться к собственной цели или проявлять собственную волю?

Will they lend us to one another?

Разве бывает, чтобы одна женщина уступила мужчину другой?

Can the strongest man escape from them when once he is appropriated?

И как бы ни был силен мужчина, разве он может спастись, если уж он стал собственностью?

They tremble when we are in danger, and weep when we die; but the tears are not for us, but for a father wasted, a son's breeding thrown away.

Женщины дрожат, когда мы в опасности, и плачут, когда мы умираем, но это не о нас слезы, а о возможном отце, о понапрасну вскормленном сыне.

They accuse us of treating them as a mere means to our pleasure; but how can so feeble and transient a folly as a man's selfish pleasure enslave a woman as the whole purpose of Nature embodied in a woman can enslave a man?

Они обвиняют нас в том, что мы видим в них лишь орудие наслаждения; но может ли такой слабый, мимолетный каприз, как наслаждение одного мужчины, настолько поработить женщину, насколько цель всей природы, воплощенная в женщине, порабощает мужчину?

OCTAVIUS.

Октавиус.

What matter, if the slavery makes us happy?

Но ведь это рабство делает нас счастливыми? Так не все ли равно?

TANNER.

Тэннер.

No matter at all if you have no purpose of your own, and are, like most men, a mere breadwinner.

Все равно, если не имеешь собственной цели в жизни и, подобно большинству мужчин, являешься просто кормильцем семьи.

But you, Tavy, are an artist: that is, you have a purpose as absorbing and as unscrupulous as a woman's purpose.

Но ведь ты - художник; а это значит, что у тебя есть своя цель, такая же всепоглощающая и корыстная, как цель женщины.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Not unscrupulous.

Как это корыстная?

TANNER.

Тэннер.

Quite unscrupulous.

А очень просто.

The true artist will let his wife starve, his children go barefoot, his mother drudge for his living at seventy, sooner than work at anything but his art.

Истинный художник скорее допустит, чтобы его жена голодала, дети ходили босыми, семидесятилетняя мать гнула спину ради его пропитания, чем станет заниматься чем-нибудь, кроме своего искусства.

To women he is half vivisector, half vampire.

С женщинами он наполовину вивисектор, наполовину вампир.

He gets into intimate relations with them to study them, to strip the mask of convention from them, to surprise their inmost secrets, knowing that they have the power to rouse his deepest creative energies, to rescue him from his cold reason, to make him see visions and dream dreams, to inspire him, as he calls it.

Он вступает с ними в интимные отношения для того, чтобы изучить их, чтобы сорвать с них маску условностей, чтобы проникнуть в самые сокровенные их тайны, зная, что они способны вызвать к жизни заложенную в нем творческую энергию, спасти его от холодной рассудочности, заставить его грезить и видеть сны, вдохновлять его, как он это называет.

He persuades women that they may do this for their own purpose whilst he really means them to do it for his.

Он убеждает женщин, что все это приближает их к цели, тогда как на самом деле он думает только о своей.

He steals the mother's milk and blackens it to make printer's ink to scoff at her and glorify ideal women with.

Он похищает молоко матери и превращает его в черную типографскую краску, чтобы, насмеявшись над своей жертвой, прославлять некий отвлеченный идеал женщины.

He pretends to spare her the pangs of childbearing so that he may have for himself the tenderness and fostering that belong of right to her children.

Под предлогом избавления ее от мук материнства он стремится сохранить для себя одного заботу и нежность, которые по праву принадлежат ее детям.

Since marriage began, the great artist has been known as a bad husband.

С тех пор, как существует институт брака, великие художники всегда были известны как дурные мужья.

But he is worse: he is a child-robber, a bloodsucker, a hypocrite and a cheat.

Хуже того: каждый из них - вор, обкрадывающий детей, кровопийца, лицемер и плут.

Perish the race and wither a thousand women if only the sacrifice of them enable him to act Hamlet better, to paint a finer picture, to write a deeper poem, a greater play, a profounder philosophy!

Пусть выродится человечество, пусть тысячи женщин иссохнут в бесплодии, если только это поможет ему лучше сыграть Гамлета, написать более талантливую картину, создать проникновенную поэму, замечательную пьесу, глубокую философскую систему!

For mark you, Tavy, the artist's work is to show us ourselves as we really are.

Помни, Тави, художник творит затем, чтобы показать нас самим себе такими, какие мы есть.

Our minds are nothing but this knowledge of ourselves; and he who adds a jot to such knowledge creates new mind as surely as any woman creates new men.

Наш разум - не что иное, как самопознание; и тот, кто хоть ничтожную каплю может прибавить к этому познанию, обновляет разум, - подобно тому как женщина обновляет человеческий род.

In the rage of that creation he is as ruthless as the woman, as dangerous to her as she to him, and as horribly fascinating.

В своем неистовстве созидания он так же безжалостен, как и женщина, так же опасен для нее, как она для него, и так же грозно пленителен.

Of all human struggles there is none so treacherous and remorseless as the struggle between the artist man and the mother woman.

Человечество не знает борьбы более коварной и беспощадной, чем борьба мужчины-художника с женщиной-матерью.

Which shall use up the other? that is the issue between them.

Кто кого? Иного исхода нет.

And it is all the deadlier because, in your romanticist cant, they love one another.

И борьба смертельна именно потому, что, выражаясь вашим романтическим языком, они любят друг друга.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Even if it were so-and I don't admit it for a moment-it is out of the deadliest struggles that we get the noblest characters.

Будь это даже так - чего я ни на минуту не допускаю, - ведь именно в смертельной борьбе выковываются благородные характеры.

TANNER.

Тэннер.

Remember that the next time you meet a grizzly bear or a Bengal tiger, Tavy.

Советую тебе вспомнить об этом при ближайшей встрече с медведем гризли или с бенгальским тигром.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I meant where there is love, Jack.

Я хотел сказать: там, где есть любовь, Джек.

TANNER.

Тэннер.

Oh, the tiger will love you.

О, тигр будет любить тебя!

There is no love sincerer than the love of food.

Нет любви более искренней, чем любовь к тому, что можно употребить в пищу.

I think Ann loves you that way: she patted your cheek as if it were a nicely underdone chop.

По-моему, именно так тебя любит Энн; она похлопала тебя по щеке, словно это была в меру поджаренная баранья котлетка.

OCTAVIUS.

Октавиус.

You know, Jack, I should have to run away from you if I did not make it a fixed rule not to mind anything you say.

Знаешь ли, Джек, мне бы давно следовало убежать от тебя без оглядки, если б я не взял себе за правило не обращать внимания на твои слова.

You come out with perfectly revolting things sometimes.

Ты иногда говоришь такое, что просто слушать невыносимо.

Ramsden returns, followed by Ann.

Возвращается Рэмсден, и за ним Энн.

They come in quickly, with their former leisurely air of decorous grief changed to one of genuine concern, and, on Ramsden's part, of worry.

Они входят быстрым шагом, прежний досужий и торжественно-скорбный вид сменился у них выражением неподдельной озабоченности, а у Рэмсдена, кроме того, и тревоги.

He comes between the two men, intending to address Octavius, but pulls himself up abruptly as he sees Tanner.

Он останавливается, собираясь обратиться к Октавиусу, но при виде Тэннера сразу спохватывается.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I hardly expected to find you still here, Mr Tanner.

Никак не думал застать вас еще здесь, мистер Тэннер.

TANNER.

Тэннер.

Am I in the way?

Я мешаю?

Good morning, fellow guardian [he goes towards the door].

Всего наилучшего, коллега опекун. (Идет к двери.)

ANN.

Энн.

Stop, Jack.

Джек, погодите.

Granny: he must know, sooner or later.

Ведь все равно, дединька, рано или поздно он узнает.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Octavius: I have a very serious piece of news for you.

Октавиус! Я должен сообщить вам нечто в высшей степени серьезное.

It is of the most private and delicate nature-of the most painful nature too, I am sorry to say.

Речь идет о весьма интимном и щекотливом обстоятельстве - и весьма неприятном, как ни грустно мне в этом признаться.

Do you wish Mr Tanner to be present whilst I explain?

Вы желаете, чтобы я говорил в присутствии мистера Тэннера?

OCTAVIUS. [turning pale] I have no secrets from Jack.

Октавиус (побледнев). У меня нет секретов от Джека.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Before you decide that finally, let me say that the news concerns your sister, and that it is terrible news.

Прежде чем вы примете окончательное решение, я должен вас предупредить, что дело касается вашей сестры и что произошло нечто ужасное.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Violet!

Вайолет?!

What has happened?

Что случилось?

Is she-dead?

Она... она умерла7

RAMSDEN.

Рэмсден.

I am not sure that it is not even worse than that.

Это было бы не самое худшее.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Is she badly hurt?

Ранена?

Has there been an accident?

Несчастный случай?

RAMSDEN.

Рэмсден.

No: nothing of that sort.

Да нет же. Совсем другое.

TANNER.

Тэннер.

Ann: will you have the common humanity to tell us what the matter is?

Энн, может быть, у вас хватит элементарной человечности толком сказать нам, в чем дело?

ANN. [half whispering] I can't.

Энн (шепотом). Не могу.

Violet has done something dreadful.

Вайолет совершила нечто ужасное.

We shall have to get her away somewhere. [She flutters to the writing table and sits in Ramsden's chair, leaving the three men to fight it out between them].

Придется увезти ее куда-нибудь. (Порхнув к письменному столу, усаживается в кресло Рэмсдена, предоставив мужчинам самим выпутываться из затруднения.)

OCTAVIUS. [enlightened] Is that what you meant, Mr Ramsden?

Октавиус (озаренный догадкой). Мистер Рэмсден, вы хотите сказать...

RAMSDEN.

Рэмсден.

Yes. [Octavius sinks upon a chair, crushed].

Да. Октавиус, уничтоженный, падает в кресло.

I am afraid there is no doubt that Violet did not really go to Eastbourne three weeks ago when we thought she was with the Parry Whitefields.

Боюсь, нам придется признать установленным факт, что три недели тому назад, когда все мы считали, что Вайолет гостит у Парри Уайтфилдов, она находилась вовсе не в Истборне.

And she called on a strange doctor yesterday with a wedding ring on her finger. Mrs. Parry Whitefield met her there by chance; and so the whole thing came out.

А не далее как вчера миссис Парри Уайтфилд встретила ее с обручальным кольцом на пальце в приемной у некоего врача; таким образом все и раскрылось.

OCTAVIUS. [rising with his fists clenched] Who is the scoundrel?

Октавиус (вскакивает, сжимая кулаки). Кто этот негодяй?

ANN.

Энн.

She won't tell us.

Она не говорит.

OCTAVIUS. [collapsing upon his chair again] What a frightful thing!

Октавиус (снова рухнув в кресло). Какой ужас!

TANNER. [with angry sarcasm] Dreadful.

Тэннер (с едким сарказмом). Ужасно!

Appalling.

Потрясающе!

Worse than death, as Ramsden says. [He comes to Octavius]. What would you not give, Tavy, to turn it into a railway accident, with all her bones broken or something equally respectable and deserving of sympathy?

Хуже смерти, как считает Рэмсден. (Подходит к Октавиусу.) Ты бы, наверно, предпочел услышать, что она попала под поезд и осталась без ног или еще что-нибудь столь же благопристойное и заслуживающее сочувствия.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Don't be brutal, Jack.

Как ты жесток, Джек!

TANNER.

Тэннер.

Brutal!

Жесток?

Good Heavens, man, what are you crying for?

Но послушай, милый мой, чего ты, собственно, убиваешься?

Here is a woman whom we all supposed to be making bad water color sketches, practising Grieg and Brahms, gadding about to concerts and parties, wasting her life and her money.

Вот женщина, о которой все мы до сих пор знали только то, что она рисует скверные акварели, разыгрывает на рояле Грига и Брамса, бегает по концертам и по гостям, тратя впустую жизнь и деньги.

We suddenly learn that she has turned from these sillinesses to the fulfilment of her highest purpose and greatest function-to increase, multiply and replenish the earth.

И вдруг мы узнаем, что она бросила всю эту дребедень и обратилась к своей величайшей цели и самому высокому назначению - увеличивать, умножать и пополнять население земли.

And instead of admiring her courage and rejoicing in her instinct; instead of crowning the completed womanhood and raising the triumphal strain of "Unto us a child is born: unto us a son is given," here you are-you who have been as merry as Brigs in your mourning for the dead-all pulling long faces and looking as ashamed and disgraced as if the girl had committed the vilest of crimes.

И вместо того, чтобы восхититься ее мужеством и возрадоваться проявлению великого инстинкта, вместо того, чтоб увенчать торжество женской сущности и возгласить в победном гимне "Младенец родился нам; сын дан нам", - вы, весело чирикавшие под траурным крепом, строите постные мины, и вид у вас такой жалкий и пристыженный, словно девушка совершила самое отвратительное преступление.

RAMSDEN. [roaring with rage] I will not have these abominations uttered in my house [he smites the writing table with his fist].

Рэмсден (рыча от бешенства). Я не потерплю, чтобы подобные гнусности произносились в моем доме! (Ударяет кулаком по столу.)

TANNER.

Тэннер.

Look here: if you insult me again I'll take you at your word and leave your house.

Слушайте, если вы еще раз оскорбите меня, я поймаю вас на слове и уйду из вашего дома.

Ann: where is Violet now?

Где сейчас Вайолет, Энн?

ANN.

Энн.

Why?

А что?

Are you going to her?

Вы к ней пойдете?

TANNER.

Тэннер.

Of course I am going to her.

Конечно, я к ней пойду.

She wants help; she wants money; she wants respect and congratulation. She wants every chance for her child.

Ей нужна помощь; ей нужны деньги; ей нужно знать, что ее уважают, радуются за нее; нужна уверенность, что ее ребенок ни в чем не будет нуждаться.

She does not seem likely to get it from you: she shall from me.

От вас она вряд ли получит все это; пусть же получит от меня.

Where is she?

Где она?

ANN.

Энн.

Don't be so headstrong, Jack.

До чего вы своенравны, Джек.

She's upstairs.

Она наверху.

TANNER.

Тэннер.

What!

Как?

Under Ramsden's sacred roof!

Под священным кровом Рэмсдена?

Go and do your miserable duty, Ramsden.

Скорей, Рэмсден, идите и свершите свой жалкий долг.

Hunt her out into the street.

Выбросьте ее на улицу.

Cleanse your threshold from her contamination.

Отмойте свой порог от прикосновения заразы.

Vindicate the purity of your English home.

Восстановите чистоту английского домашнего очага.

I'll go for a cab.

Я иду за кэбом.

ANN. [alarmed] Oh, Granny, you mustn't do that.

Энн (встревоженно). Нет, нет, дединька, не надо!

OCTAVIUS. [broken-heartedly, rising] I'll take her away, Mr Ramsden.

Октавиус (встает, убитый горем). Я увезу ее, мистер Рэмсден.

She had no right to come to your house.

Она не смела являться в ваш дом.

RAMSDEN. [indignantly] But I am only too anxious to help her. [turning on Tanner] How dare you, sir, impute such monstrous intentions to me?

Рэмсден (возмущенно). Но я только и думаю о том, как помочь ей. (Повернувшись к Тэннеру.) Кто дал вам право, сэр, приписывать мне столь чудовищные намерения?

I protest against it.

Я протестую.

I am ready to put down my last penny to save her from being driven to run to you for protection.

Я готов отдать свой последний пенни, чтобы избавить ее от необходимости искать защиты у вас.

TANNER. [subsiding] It's all right, then.

Тэннер (сразу унимаясь). Ну вот и отлично.

He's not going to act up to his principles.

Он не собирается поступать согласно своим принципам.

It's agreed that we all stand by Violet.

Значит, решено: мы все окажем Вайолет поддержку.

OCTAVIUS.

Октавиус.

But who is the man?

Но кто виновник?

He can make reparation by marrying her; and he shall, or he shall answer for it to me.

Он может исправить зло, женившись на ней; и он сделает это - или будет иметь дело со мной!

RAMSDEN.

Рэмсден.

He shall, Octavius.

Правильно, Октавиус.

There you speak like a man.

Вот это слова мужчины!

TANNER.

Тэннер.

Then you don't think him a scoundrel, after all?

Значит, он, по-твоему, не такой уж негодяй?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Not a scoundrel!

Что?

He is a heartless scoundrel.

Да он величайший негодяй!

RAMSDEN.

Рэмсден.

A damned scoundrel.

Отъявленный негодяй, черт его побери!

I beg your pardon, Annie; but I can say no less.

Простите меня, Энни, я не мог сдержаться.

TANNER.

Тэннер.

So we are to marry your sister to a damned scoundrel by way of reforming her character!

Так, значит, чтобы возвратить твою сестру на путь добродетели, мы должны выдать ее замуж за отъявленного негодяя?

On my soul, I think you are all mad.

Честное слово, вы все с ума сошли.

ANN.

Энн.

Don't be absurd, Jack.

Джек, не говорите глупостей.

Of course you are quite right, Tavy; but we don't know who he is: Violet won't tell us.

Конечно, вы совершенно правы, Тави; но только мы ведь не знаем, кто он. Вайолет не говорит.

TANNER.

Тэннер.

What on earth does it matter who he is?

А зачем нам это знать, спрашивается?

He's done his part; and Violet must do the rest.

Он свое сделал; остальное - дело Вайолет.

RAMSDEN. [beside himself] Stuff! lunacy!

Рэмсден (вне себя). Вздор! Бред!

There is a rascal in our midst, a libertine, a villain worse than a murderer; and we are not to learn who he is!

В нашу среду проник мерзавец, распутник, злодей, который хуже убийцы, - и мы не должны знать его имени?

In our ignorance we are to shake him by the hand; to introduce him into our homes; to trust our daughters with him; to-to-

Мы останемся в неведении и будем пожимать ему руку, принимать его у себя в доме, доверять ему своих дочерей! Мы... Мы....

ANN. [coaxingly] There, Granny, don't talk so loud.

Энн (умиротворяюще). Ну, ну, дединька, зачем так громко?

It's most shocking: we must all admit that; but if Violet won't tell us, what can we do?

Все это ужасно, никто не спорит. Но раз Вайолет не говорит, что же мы можем сделать?

Nothing.

Ничего.

Simply nothing.

Решительно ничего.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Hmph!

Пфф!

I'm not so sure of that.

Я в этом не уверен.

If any man has paid Violet any special attention, we can easily find that out.

Если есть такой человек, который когда-нибудь оказывал Вайолет особое внимание, это нетрудно установить.

If there is any man of notoriously loose principles among us-

Если есть среди нас человек, отличающийся распущенностью взглядов...

TANNER.

Тэннер.

Ahem!

Гм!

RAMSDEN. [raising his voice] Yes sir, I repeat, if there is any man of notoriously loose principles among us-

Рэмсден (повышая голос). Да, сэр, я повторяю: если есть среди нас человек, отличающийся распущенностью взглядов...

TANNER.

Тэннер.

Or any man notoriously lacking in self-control.

Или человек, отличающийся неумением владеть собой...

RAMSDEN. [aghast] Do you dare to suggest that I am capable of such an act?

Рэмсден (потрясенный). Вы смеете намекать, что я способен на такое дело?

TANNER.

Тэннер.

My dear Ramsden, this is an act of which every man is capable.

Дорогой мой Рэмсден, на такое дело способен каждый мужчина.

That is what comes of getting at cross purposes with Nature.

Нельзя безнаказанно прекословить природе.

The suspicion you have just flung at me clings to us all.

Подозрение, которое вы только что бросили мне, приложимо к любому из нас.

It's a sort of mud that sticks to the judge's ermine or the cardinal's robe as fast as to the rags of the tramp.

Оно - точно комок грязи, который одинаково пристает и к лохмотьям бродяги, и к судейской мантии, и к облачению кардинала.

Come, Tavy: don't look so bewildered: it might have been me: it might have been Ramsden; just as it might have been anybody.

Ну, ну, Тави! Не смотри на меня с таким ужасом. Это мог быть я, мог быть Рэмсден, мог быть кто угодно.

If it had, what could we do but lie and protest as Ramsden is going to protest.

И любому из нас в этом случае оставалось бы только одно: запираться и протестовать - как сейчас запротестует Рэмсден.

RAMSDEN. [choking] I-I-I-

Рэмсден (задыхаясь). Я... я... я...

TANNER.

Тэннер.

Guilt itself could not stammer more confusedly, And yet you know perfectly well he's innocent, Tavy.

Самое тяжкое сознание вины не могло бы так парализовать человеческую речь. А ведь он ни в чем не повинен, Тави, и ты это знаешь.

RAMSDEN. [exhausted] I am glad you admit that, sir.

Рэмсден (обессиленный). Очень рад, что вы признаете это, сэр.

I admit, myself, that there is an element of truth in what you say, grossly as you may distort it to gratify your malicious humor.

Я, со своей стороны, готов признать, что в ваших словах есть некоторая доля истины, хоть и искаженная самым грубым образом в угоду вашему злобному юмору.

I hope, Octavius, no suspicion of me is possible in your mind.

Октавиус, я надеюсь, вы не допускаете мысли о том, чтобы подозревать меня?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Of you!

Вас?

No, not for a moment.

О нет, ни на минуту!

TANNER. [drily] I think he suspects me just a little.

Тэннер (сухо). Кажется, он чуть-чуть подозревает меня.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Jack: you couldn't-you wouldn't-

Джек! Это не... ты не...

TANNER.

Тэннер.

Why not?

А почему бы и нет?!

OCTAVIUS. [appalled] Why not!

Октавиус (в ужасе). Почему бы и нет?!

TANNER.

Тэннер.

Oh, well, I'll tell you why not.

Ладно, ладно, я скажу тебе, почему нет.

First, you would feel bound to quarrel with me.

Во-первых, ты бы тогда счел своим долгом поссориться со мной.

Second, Violet doesn't like me.

Во-вторых, Вайолет я не нравлюсь.

Third, if I had the honor of being the father of Violet's child, I should boast of it instead of denying it.

В-третьих, если бы мне принадлежала честь быть отцом ребенка Вайолет, я бы гордился этим, а не прятался.

So be easy: our Friendship is not in danger.

Так что будь покоен: наша дружба вне опасности.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I should have put away the suspicion with horror if only you would think and feel naturally about it.

Я бы сразу с отвращением отогнал эту мысль, если б ты относился к таким вещам, как все люди.

I beg your pardon.

Прости меня.

TANNER. MY pardon! nonsense!

Тэннер. Простить? Что за чушь!

And now let's sit down and have a family council. [He sits down.

Давай лучше сядем и откроем семейный совет. (Садится.

The rest follow his example, more or less under protest]. Violet is going to do the State a service; consequently she must be packed abroad like a criminal until it's over.

Остальные, с большей или меньшей неохотой, следуют его примеру.) Итак, Вайолет готовится оказать услугу государству, а поэтому ее нужно на время отправить в ссылку, как преступника.

What's happening upstairs?

Что там происходит, наверху?

ANN.

Энн.

Violet is in the housekeeper's room-by herself, of course.

Вайолет у экономки в комнате; одна, конечно.

TANNER.

Тэннер.

Why not in the drawingroom?

А почему не в гостиной?

ANN.

Энн.

Don't be absurd, Jack.

Не говорите глупостей, Джек.

Miss Ramsden is in the drawingroom with my mother, considering what to do.

В гостиной мисс Рэмсден и мама, они обдумывают, как быть.

TANNER.

Тэннер.

Oh! the housekeeper's room is the penitentiary, I suppose; and the prisoner is waiting to be brought before her judges.

Ага, понимаю! Комната экономки служит камерой предварительного заключения, и обвиняемая дожидается вызова, чтобы предстать перед судом.

The old cats!

Ах, старые кошки!

ANN.

Энн.

Oh, Jack!

Джек!

RAMSDEN.

Рэмсден.

You are at present a guest beneath the roof of one of the old cats, sir.

Вы находитесь в доме у одной из "старых кошек", сэр.

My sister is the mistress of this house.

Моя сестра - хозяйка здесь.

TANNER.

Тэннер.

She would put me in the housekeeper's room, too, if she dared, Ramsden.

Она бы и меня посадила в комнату экономки, если б только посмела.

However, I withdraw cats.

Впрочем, я готов взять "кошек" обратно.

Cats would have more sense.

Кошки проявили бы больше здравого смысла.

Ann: as your guardian, I order you to go to Violet at once and be particularly kind to her.

Энн! На правах опекуна приказываю вам сейчас же отправиться к Вайолет и обходиться с ней как можно ласковее.

ANN.

Энн.

I have seen her, Jack.

Я уже была у нее, Джек.

And I am sorry to say I am afraid she is going to be rather obstinate about going abroad.

И, как это ни грустно, боюсь, что она будет упрямиться насчет отъезда за границу.

I think Tavy ought to speak to her about it.

Пусть лучше Тави поговорит с ней.

OCTAVIUS.

Октавиус.

How can I speak to her about such a thing [he breaks down]?

Как я могу говорить с ней о таких вещах? (Он в отчаянии.)

ANN.

Энн.

Don't break down, Ricky.

Не отчаивайтесь, Рикки.

Try to bear it for all our sakes.

Ради всех нас постарайтесь перенести это с достоинством.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Life is not all plays and poems, Octavius.

Жизнь состоит не из одних лишь поэм и пьес, Октавиус.

Come! face it like a man.

Полно! Будьте мужчиной.

TANNER. [chafing again] Poor dear brother!

Тэннер (снова вскипая). Бедный, несчастный брат!

Poor dear friends of the family!

Бедные, несчастные друзья дома!

Poor dear Tabbies and Grimalkins.

Бедные, несчастные тетушки и кумушки!

Poor dear everybody except the woman who is going to risk her life to create another life!

Все, все бедные и несчастные, кроме женщины, которая рискует своей жизнью, чтобы сотворить новую жизнь!

Tavy: don't you be a selfish ass.

Тави, не будь эгоистичным ослом!

Away with you and talk to Violet; and bring her down here if she cares to come. [Octavius rises].

Сейчас же ступай к Вайолет! Поговори с ней и потом приведи ее сюда, если только она захочет прийти. Октавиус встает.

Tell her we'll stand by her.

Скажи ей, что мы все готовы поддержать ее.

RAMSDEN. [rising] No, sir-

Рэмсден (встает). Однако, сэр...

TANNER. [rising also and interrupting him] Oh, we understand: it's against your conscience; but still you'll do it.

Тэннер (тоже встает и перебивает его). Да, да, все понятно. Это против вашей совести; но вы все-таки пойдете на это.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I assure you all, on my word, I never meant to be selfish.

Даю вам всем честное слово, я меньше всего думаю о себе.

It's so hard to know what to do when one wishes earnestly to do right.

Так трудно решить, как поступить, если искренне хочешь поступить справедливо.

TANNER.

Тэннер.

My dear Tavy, your pious English habit of regarding the world as a moral gymnasium built expressly to strengthen your character in, occasionally leads you to think about your own confounded principles when you should be thinking about other people's necessities.

Дорогой мой Тави, ты, как всякий благочестивый англичанин, привык смотреть на мир, как на гимнастический зал для нравственных тренировок, выстроенный специально, чтобы ты мог упражняться в силе характера. Вот что подчас заставляет тебя думать о своих дурацких принципах там, где следовало бы думать о чужой нужде.

The need of the present hour is a happy mother and a healthy baby.

В настоящую минуту самое существенное -счастливая мать и здоровый ребенок.

Bend your energies on that; and you will see your way clearly enough.

Устреми на это всю свою энергию, и тебе сразу станет ясно, что делать.

Octavius, much perplexed, goes out.

Октавиус, растерянный, выходит из комнаты.

RAMSDEN. [facing Tanner impressively] And Morality, sir?

Рэмсден (внушительно смотрит на Тэннера). Ну, а нравственность, сэр?

What is to become of that?

Что будет с нравственностью?

TANNER.

Тэннер.

Meaning a weeping Magdalen and an innocent child branded with her shame.

Вы хотите видеть кающуюся Магдалину и невинное дитя, заклейменное позором?

Not in our circle, thank you.

Нет, благодарю вас.

Morality can go to its father the devil.

Нравственность - к черту, ее прародителю.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I thought so, sir.

Я так и думал, сэр.

Morality sent to the devil to please our libertines, male and female.

В угоду распутникам обоего пола нравственность должна быть послана к черту.

That is to be the future of England, is it?

И это - будущее Англии?

TANNER.

Тэннер.

Oh, England will survive your disapproval.

Ну, Англия переживет как-нибудь ваше неодобрение.

Meanwhile, I understand that you agree with me as to the practical course we are to take?

А пока что разрешите считать, что вы согласны со мной относительно практических мер, которые нам следует принять.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Not in your spirit sir. Not for your reasons.

Да, но в ином смысле, сэр; и из иных побуждений.

TANNER.

Тэннер.

You can explain that if anybody calls you to account, here or hereafter. [He turns away, and plants himself in front of Mr Herbert Spencer, at whom he stares gloomily].

Это все вы можете объяснить, если от вас потребуют отчета на этом свете или на том. (Отходит к стене и мрачно созерцает мистера Герберта Спенсера.)

ANN. [rising and coming to Ramsden] Granny: hadn't you better go up to the drawingroom and tell them what we intend to do?

Энн (встает и подходит к Рэмсдену). Дединька! Мне кажется, вы должны пойти в гостиную и сказать им, что мы решили.

RAMSDEN. [looking pointedly at Tanner] I hardly like to leave you alone with this gentleman.

Рэмсден (искоса глядя на Тэннера). Не хотелось бы мне оставлять вас наедине с этим господином.

Will you not come with me?

Может быть, вы тоже пойдете в гостиную?

ANN.

Энн.

Miss Ramsden would not like to speak about it before me, Granny. I ought not to be present.

Мисс Рэмсден не захочет вести этот разговор при мне, дединька Лучше мне не ходить.

RAMSDEN.

Рэмсден.

You are right: I should have thought of that.

Вы правы; как это я сам не подумал!

You are a good girl, Annie. He pats her on the shoulder.

Вы умница, Энни. (Треплет ее по плечу.

She looks up at him with beaming eyes and he goes out, much moved.

Она поднимает на него сияющие глаза, и он выходит из комнаты, окончательно растроганный.)

Having disposed of him, she looks at Tanner.

Спровадив его, Энн поворачивается к Тэннеру.

His back being turned to her, she gives a moment's attention to her personal appearance, then softly goes to him and speaks almost into his ear.

Так как он стоит к ней спиной, она быстрым движением поправляет прическу, затем бесшумно подходит к Тэннеру и почти над самым его ухом произносит

ANN.

Энн.

Jack [he turns with a start]: are you glad that you are my guardian? You don't mind being made responsible for me, I hope.

Джек! Он вздрагивает и оглядывается. Вы довольны, что будете моим опекуном? Или, может быть, вам неприятно, что пришлось взять на себя такую ответственность?

TANNER.

Тэннер.

The latest addition to your collection of scapegoats, eh?

Ценное приобретение для вашей коллекции козлов отпущения, не правда ли?

ANN.

Энн.

Oh, that stupid old joke of yours about me!

Опять эта глупая старая шутка!

Do please drop it.

Пожалуйста, не повторяйте ее.

Why do you say things that you know must pain me?

Зачем вы говорите то, что заведомо должно меня огорчить?

I do my best to please you, Jack: I suppose I may tell you so now that you are my guardian.

Я так стараюсь угодить вам, Джек; раз вы мой опекун, я теперь могу вам сказать об этом.

You will make me so unhappy if you refuse to be friends with me.

Мне будет так грустно, если вы не захотите, чтоб мы были друзьями.

TANNER. [studying her as gloomily as he studied the dust] You need not go begging for my regard.

Тэннер (разглядывая ее так же мрачно, как до того разглядывал бюст Спенсера). Вам нет никакой надобности улещать меня.

How unreal our moral judgments are!

Многого стоят наши моральные суждения!

You seem to me to have absolutely no conscience-only hypocrisy; and you can't see the difference-yet there is a sort of fascination about you.

Вот я, например, знаю, что у вас нет и тени совести, одно лицемерие, - впрочем, для вас это одно и то же, - и все-таки чем-то вы для меня привлекательны.

I always attend to you, somehow.

Как-то всегда выходит, что я исполняю ваши капризы.

I should miss you if I lost you.

Если б вы вдруг исчезли из моей жизни, мне бы вас недоставало.

ANN. [tranquilly slipping her arm into his and walking about with him] But isn't that only natural, Jack?

Энн (спокойно берет его под руку и вместе с ним идет по комнате). Что же тут удивительного, Джек?

We have known each other since we were children.

Мы знаем друг друга с детства.

Do you remember?

Вы помните...

TANNER. [abruptly breaking loose] Stop!

Тэннер (резким движением высвобождая руку). Молчите!

I remember EVERYTHING.

Я все помню.

ANN.

Энн.

Oh, I daresay we were often very silly; but-

Ах, правду сказать, мы часто делали глупости, но...

TANNER.

Тэннер.

I won't have it, Ann.

Довольно, Энн.

I am no more that schoolboy now than I am the dotard of ninety I shall grow into if I live long enough.

Я уже вышел из школьного возраста и еще не превратился в слабоумного старикашку - что неизбежно, если я доживу лет до девяноста.

It is over: let me forget it.

Дело прошлое; дайте мне забыть об этом.

ANN.

Энн.

Wasn't it a happy time? [She attempts to take his arm again].

А разве не хорошо было тогда? (Делает попытку снова завладеть его рукой.)

TANNER.

Тэннер.

Sit down and behave yourself. [He makes her sit down in the chair next the writing table]. No doubt it was a happy time for you.

Сядьте и ведите себя как следует. (Силой усаживает ее в кресло у письменного стола.) Конечно, вам тогда было хорошо.

You were a good girl and never compromised yourself.

Вы были примерной девочкой и ни разу себя не скомпрометировали.

And yet the wickedest child that ever was slapped could hardly have had a better time.

И тем не менее вы веселились больше, чем самые отъявленные шалуньи, которым то и дело достается за проказы.

I can understand the success with which you bullied the other girls: your virtue imposed on them.

Я отлично понимаю, каким образом вам удалось держать в подчинении других девочек: вы их подавляли своей добродетелью.

But tell me this: did you ever know a good boy?

Но скажите мне вот что: встречали вы когда-нибудь примерного мальчика?

ANN.

Энн.

Of course.

Конечно.

All boys are foolish sometimes; but Tavy was always a really good boy.

Правда, каждому мальчику случается делать глупости; но возьмите Тави - он всегда был примерным.

TANNER. [struck by this] Yes: you're right.

Тэннер (пораженный). Да! Это совершенно верно!

For some reason you never tempted Tavy.

Почему-то вы никогда не пытались искушать Тави!

ANN.

Энн.

Tempted!

Искушать?

Jack!

Джек!

TANNER.

Тэннер.

Yes, my dear Lady Mephistopheles, tempted.

Да, леди Мефистофель, искушать!

You were insatiably curious as to what a boy might be capable of, and diabolically clever at getting through his guard and surprising his inmost secrets.

Мальчики всегда внушали вам неистребимое любопытство, и вы чертовски ловко умели обмануть их осторожность и проникнуть в самые сокровенные их тайны.

ANN.

Энн.

What nonsense!

Какой вздор!

All because you used to tell me long stories of the wicked things you had done-silly boys tricks!

Вы сами постоянно рассказывали мне бесконечные истории о разных своих "злодеяниях" - глупых мальчишеских проделках.

And you call such things inmost secrets: Boys' secrets are just like men's; and you know what they are!

И это вы называете сокровенными тайнами! У мальчишек тайны такие же, как у взрослых мужчин; а что такое тайна мужчины, вы знаете.

TANNER. [obstinately] No I don't.

Тэннер (упрямо). Нет, не знаю.

What are they, pray?

Может быть, вы мне скажете?

ANN.

Энн.

Why, the things they tell everybody, of course.

Пожалуйста: это то, о чем он рассказывает всем и каждому.

TANNER.

Тэннер.

Now I swear I told you things I told no one else.

А я могу поклясться, что ни одной душе не рассказывал того, что рассказывал вам.

You lured me into a compact by which we were to have no secrets from one another. We were to tell one another everything, I didn't notice that you never told me anything.

У нас был уговор не иметь секретов друг от друга. Это придумали вы и уверили меня, что мы будем рассказывать друг другу решительно все. А я и не замечал, что вы мне никогда ничего не рассказываете.

ANN.

Энн.

You didn't want to talk about me, Jack.

Вас не интересовали мои дела, Джек.

You wanted to talk about yourself.

Вам всегда хотелось говорить только о себе.

TANNER.

Тэннер.

Ah, true, horribly true.

Да, это так; к сожалению, это так.

But what a devil of a child you must have been to know that weakness and to play on it for the satisfaction of your own curiosity!

Но какой дьявольской проницательностью должна была обладать маленькая девочка, чтобы подметить слабую струнку и так мастерски играть на ней ради удовлетворения собственного любопытства!

I wanted to brag to you, to make myself interesting.

Да, мне хотелось порисоваться перед вами, придать себе в ваших глазах больше интереса.

And I found myself doing all sorts of mischievous things simply to have something to tell you about.

И вот я пускался на всякие рискованные проделки, просто для того, чтоб было о чем вам потом рассказать.

I fought with boys I didn't hate; I lied about things I might just as well have told the truth about; I stole things I didn't want; I kissed little girls I didn't care for.

Я дрался с мальчишками, к которым не чувствовал злобы, лгал там, где совершенно спокойно мог бы сказать правду, крал вещи, которые не были мне нужны, целовал девочек, которые мне не нравились.

It was all bravado: passionless and therefore unreal.

Все это была лишь бравада; в этом не было страсти, а потому не было и смысла.

ANN.

Энн.

I never told of you, Jack.

Я ни разу не выдала вас, Джек.

TANNER.

Тэннер.

No; but if you had wanted to stop me you would have told of me.

Верно; но вы не задумались бы меня выдать, если б захотели прекратить это.

You wanted me to go on.

Просто вам это нравилось.

ANN. [flashing out] Oh, that's not true: it's NOT true, Jack.

Энн (вспыхнув). Неправда! Вот уж неправда, Джек!

I never wanted you to do those dull, disappointing, brutal, stupid, vulgar things.

Никогда мне не нравились ваши скучные, грубые, глупые, мелочные, вульгарные выходки.

I always hoped that it would be something really heroic at last. [Recovering herself] Excuse me, Jack; but the things you did were never a bit like the things I wanted you to do.

Я всегда надеялась, что вы наконец совершите что-нибудь по-настоящему героическое. (Овладев собой.) Вы не обижайтесь, Джек; но все то, что вы делали, так мало походило на то, чего я от вас ждала.

They often gave me great uneasiness; but I could not tell on you and get you into trouble.

Часто мне становилось не по себе от ваших проделок; но выдать вас и подвести под наказание я не могла.

And you were only a boy.

И потом ведь вы были еще мальчиком.

I knew you would grow out of them.

Я верила, что когда-нибудь вы перерастете все эти мальчишества.

Perhaps I was wrong.

Может быть, я ошиблась.

TANNER. [sardonically] Do not give way to remorse, Ann.

Тэннер (насмешливо). Пусть совесть вас не мучает, Энн.

At least nineteen twentieths of the exploits I confessed to you were pure lies.

Из двадцати рассказов о моих подвигах не меньше девятнадцати было чистым враньем.

I soon noticed that you didn't like the true stories.

Я очень скоро заметил, что вы не любите правды.

ANN.

Энн.

Of course I knew that some of the things couldn't have happened.

Конечно, многое вы просто выдумывали, и я это отлично понимала.

But-

Но...

TANNER.

Тэннер.

You are going to remind me that some of the most disgraceful ones did.

Вы хотите напомнить мне, что самое постыдное было не выдумано?

ANN. [fondly, to his great terror] I don't want to remind you of anything.

Энн (ласково - к его величайшему ужасу). Я ни о чем вам не хочу напоминать.

But I knew the people they happened to, and heard about them.

Но я знала тех, кого это касалось, и кое-что слышала не только от вас.

TANNER.

Тэннер.

Yes; but even the true stories were touched up for telling.

И все-таки даже то, что на самом деле было, я всячески приукрашивал в рассказе.

A sensitive boy's humiliations may be very good fun for ordinary thickskinned grown-ups; but to the boy himself they are so acute, so ignominious, that he cannot confess them-cannot but deny them passionately.

Взрослые настолько толстокожи, что унижения впечатлительного от природы мальчика им кажутся забавными; но сам он так остро, так мучительно чувствует эти унижения, что не может в них признаться, - ему остается лишь страстно отрицать их.

However, perhaps it was as well for me that I romanced a bit; for, on the one occasion when I told you the truth, you threatened to tell of me.

Впрочем, оно, пожалуй, и лучше, что я немного фантазировал, - потому что единственный раз, когда я сказал вам чистую правду, вы пригрозили меня выдать.

ANN.

Энн.

Oh, never.

Неправда.

Never once.

Никогда этого не было.

TANNER.

Тэннер.

Yes, you did.

Было.

Do you remember a dark-eyed girl named Rachel Rosetree? [Ann's brows contract for an instant involuntarily].

Помните черноглазую девочку по имени Рэчел Розтри? Энн невольно хмурит на мгновение брови.

I got up a love affair with her; and we met one night in the garden and walked about very uncomfortably with our arms round one another, and kissed at parting, and were most conscientiously romantic.

Я затеял с ней роман; однажды вечером мы встретились в саду, долго гуляли обнявшись -хоть это было очень неудобно, на прощанье поцеловались и вообще старались, чтобы все было как можно романтичнее.

If that love affair had gone on, it would have bored me to death; but it didn't go on; for the next thing that happened was that Rachel cut me because she found out that I had told you.

Затянись этот роман, он бы мне надоел до смерти; но он кончился очень быстро. Вскоре после этого вечера Рэчел со мной поссорилась, потому что узнала, что я все рассказал вам.

How did she find it out?

Кто ей сказал об этом?

From you.

Вы сами.

You went to her and held the guilty secret over her head, leading her a life of abject terror and humiliation by threatening to tell on her.

Вы подвесили над ее головой дамоклов меч и держали ее в постоянном страхе и унижении, угрожая выдать эту преступную тайну.

ANN.

Энн.

And a very good thing for her, too.

И правильно сделала.

It was my duty to stop her misconduct; and she is thankful to me for it now.

Я считала своим долгом помешать ее недостойному поведению; она мне по сию пору благодарна.

TANNER.

Тэннер.

Is she?

Неужели?

ANN.

Энн.

She ought to be, at all events.

Во всяком случае, должна быть благодарна.

TANNER.

Тэннер.

It was not your duty to stop my misconduct, I suppose.

Но моему недостойному поведению вы не считали своим долгом мешать?

ANN.

Энн.

I did stop it by stopping her.

Помешав ей, я тем самым помешала и вам.

TANNER.

Тэннер.

Are you sure of that?

Вы уверены?

You stopped my telling you about my adventures; but how do you know that you stopped the adventures?

Вы помешали мне рассказывать вам о своих похождениях; но откуда вы знаете, что они прекратились?

ANN.

Энн.

Do you mean to say that you went on in the same way with other girls?

Вы хотите сказать, что у вас потом были такие же отношения с другими девочками?

TANNER.

Тэннер.

No.

Нет.

I had enough of that sort of romantic tomfoolery with Rachel.

С романтическими бреднями я после Рэчел покончил.

ANN. [unconvinced] Then why did you break off our confidences and become quite strange to me?

Энн (не вполне убежденная). Почему же вы перестали поверять мне ваши секреты и так отдалились от меня?

TANNER. [enigmatically] It happened just then that I got something that I wanted to keep all to myself instead of sharing it with you.

Тэннер (загадочным тоном). Видите ли, именно в эту пору у меня появилось нечто такое, что я хотел сохранить для себя одного и не намерен был делить с вами.

ANN.

Энн.

I am sure I shouldn't have asked for any of it if you had grudged it.

Уж, наверно, я не стала бы просить у вас то, что вам было жалко отдать.

TANNER.

Тэннер.

It wasn't a box of sweets, Ann.

Это была не коробка конфет, Энн.

It was something you'd never have let me call my own.

Это было нечто такое, что вы никогда не позволили бы мне считать своим.

ANN. [incredulously] What?

Энн (недоверчиво). Что же это было?

TANNER.

Тэннер.

My soul.

Моя душа.

ANN.

Энн.

Oh, do be sensible, Jack.

Ах, давайте говорить серьезно, Джек.

You know you're talking nonsense.

Ну кому нужны эти глупости?

TANNER.

Тэннер.

The most solemn earnest, Ann.

Я как нельзя более серьезен, Энн.

You didn't notice at that time that you were getting a soul too.

Вы тогда не заметили, что и у вас появилась душа.

But you were.

А между тем это так и было.

It was not for nothing that you suddenly found you had a moral duty to chastise and reform Rachel.

Не случайно вы вдруг почувствовали, что карать и перевоспитывать Рэчел - ваш нравственный долг.

Up to that time you had traded pretty extensively in being a good child; but you had never set up a sense of duty to others.

Раньше вы успешно строили из себя пай-девочку, но мысль о долге по отношению к другим пришла вам в голову впервые.

Well, I set one up too.

Вот и со мной случилось то же.

Up to that time I had played the boy buccaneer with no more conscience than a fox in a poultry farm.

До той поры я вел жизнь юного пирата и был не совестливее лисы в курятнике.

But now I began to have scruples, to feel obligations, to find that veracity and honor were no longer goody-goody expressions in the mouths of grown up people, but compelling principles in myself.

Но тут я начал кое в чем сомневаться, я почувствовал, что у меня есть обязанности, я вдруг обнаружил, что и честь и правдивость - не только красивые слова, которыми любят перекидываться взрослые, а принципы, заложенные во мне самом.

ANN. [quietly] Yes, I suppose you're right.

Энн (спокойно). Да, по-видимому, вы правы.

You were beginning to be a man, and I to be a woman.

Это было начало зрелости. Вы становились мужчиной, я - женщиной.

TANNER.

Тэннер.

Are you sure it was not that we were beginning to be something more?

А вы не думаете, что это было начало еще чего-то?

What does the beginning of manhood and womanhood mean in most people's mouths?

Что, собственно, в устах большинства означает стать мужчиной или стать женщиной?

You know: it means the beginning of love.

Вы знаете: это означает полюбить.

But love began long before that for me.

Но любовь для меня началась гораздо раньше.

Love played its part in the earliest dreams and follies and romances I can remember-may I say the earliest follies and romances we can remember?-though we did not understand it at the time.

Любовь играла свою роль в самых ранних мечтах, фантазиях, снах, которые я могу припомнить, -разрешите мне сказать: которые мы можем припомнить, - хотя в то время мы этого не понимали.

No: the change that came to me was the birth in me of moral passion; and I declare that according to my experience moral passion is the only real passion.

Нет. Та перемена, что совершилась во мне, означала рождение духовной страсти; и я утверждаю, на основании своего личного опыта, что духовная страсть - единственная подлинная, чистая страсть

ANN.

Энн.

All passions ought to be moral, Jack.

Нечистых страстей вообще не должно быть, Джек.

TANNER.

Джек.

Ought!

Что значит - не должно быть?

Do you think that anything is strong enough to impose oughts on a passion except a stronger passion still?

Какая сила может заставить страсть следовать требованиям долга? Разве только другая, еще более сильная страсть.

ANN.

Энн.

Our moral sense controls passion, Jack.

Наше духовное начало должно обуздывать страсти, Джек.

Don't be stupid.

Вы говорите вздор.

TANNER.

Тэннер.

Our moral sense!

Духовное начало!

And is that not a passion?

А разве оно не есть страсть?

Is the devil to have all the passions as well as all the good times?

Или все страсти - от дьявола, как и все прекрасные мелодии?

If it were not a passion-if it were not the mightiest of the passions, all the other passions would sweep it away like a leaf before a hurricane.

Если б оно не было страстью, самой могущественной из всех страстей, - другие страсти смели бы его на своем пути, как листок, подхваченный ураганом.

It is the birth of that passion that turns a child into a man.

Именно эта страсть, рождаясь, делает из мальчика мужчину.

ANN.

Энн.

There are other passions, Jack.

Есть другие страсти, Джек.

Very strong ones.

И очень сильные.

TANNER.

Тэннер.

All the other passions were in me before; but they were idle and aimless-mere childish greedinesses and cruelties, curiosities and fancies, habits and superstitions, grotesque and ridiculous to the mature intelligence.

Все другие страсти я знал и раньше, но они были мелки и бесплодны - детская жадность и детская злоба, любопытство и своенравие, привычки и суеверия, нелепые и смешные для зрелого разума.

When they suddenly began to shine like newly lit flames it was by no light of their own, but by the radiance of the dawning moral passion.

Когда они вдруг запылали, точно зажженный факел, - это был не собственный их огонь, а лишь отсвет просыпающейся духовной страсти.

That passion dignified them, gave them conscience and meaning, found them a mob of appetites and organized them into an army of purposes and principles.

Эта страсть возвеличила их, придала им направленность и смысл; она встретила толпу слепых вожделений и превратила ее в организованную армию стремлений и принципов.

My soul was born of that passion.

Из этой страсти и родилась моя душа.

ANN.

Энн.

I noticed that you got more sense.

Я замечала, что вы становитесь разумнее.

You were a dreadfully destructive boy before that.

До этого вы были настоящим разрушителем.

TANNER.

Тэннер.

Destructive!

Разрушителем?

Stuff!

Ерунда!

I was only mischievous.

Я просто был скверным мальчишкой.

ANN.

Энн.

Oh Jack, you were very destructive.

Ах нет, Джек, именно разрушителем!

You ruined all the young fir trees by chopping off their leaders with a wooden sword. You broke all the cucumber frames with your catapult. You set fire to the common: the police arrested Tavy for it because he ran away when he couldn't stop you. You-

Вы перепортили все молодые ели, отсекая ветки деревянным мечом; вы перебили своей рогаткой стекла в парниках; вы подожгли траву на выгоне, - а полиция арестовала Тави, который пустился наутек, видя, что ему не отговорить вас; вы...

TANNER.

Тэннер.

Pooh! pooh! pooh! these were battles, bombardments, stratagems to save our scalps from the red Indians.

Та-та-та! Это же были битвы, бомбардировки, военные хитрости, предпринятые, чтобы спасти свой скальп от краснокожих.

You have no imagination, Ann.

Вы лишены всякого воображения, Энн.

I am ten times more destructive now than I was then.

Я теперь в десять раз больший разрушитель, чем был тогда.

The moral passion has taken my destructiveness in hand and directed it to moral ends.

Духовная страсть обуздала мою разрушительную силу и заставила ее служить возвышенным целям.

I have become a reformer, and, like all reformers, an iconoclast.

Я стал реформатором и, как все реформаторы, иконоборцем.

I no longer break cucumber frames and burn gorse bushes: I shatter creeds and demolish idols.

Я больше не бью парниковые стекла и не поджигаю кусты терновника, - сокрушаю религии и разбиваю идолов.

ANN. [bored] I am afraid I am too feminine to see any sense in destruction.

Энн (явно скучая). К сожалению, я, кажется, слишком женщина, чтобы видеть какой-либо смысл в разрушении.

Destruction can only destroy.

Разрушение только к разрухе и ведет.

TANNER.

Тэннер.

Yes.

Да.

That is why it is so useful.

И в этом его польза.

Construction cumbers the ground with institutions made by busybodies.

Строительство загромождает землю бездарными выдумками.

Destruction clears it and gives us breathing space and liberty.

Разрушение расчищает почву и дает нам простор и возможность вольно дышать.

ANN.

Энн.

It's no use, Jack.

Зря тратите слова, Джек.

No woman will agree with you there.

Ни одна женщина тут с вами не согласится.

TANNER.

Тэннер.

That's because you confuse construction and destruction with creation and murder.

Потому что вы путаете разрушение с убийством и строительство с созиданием.

They're quite different: I adore creation and abhor murder.

Это совершенно разные вещи. Я ненавижу убийство и преклоняюсь перед созидательной силой.

Yes: I adore it in tree and flower, in bird and beast, even in you. [A flush of interest and delight suddenly clears the growing perplexity and boredom from her face].

Да, преклоняюсь, где бы я ни прозревал ее - в дереве и в цветке, в птице и в животном, даже в вас. Выражение интереса и удовольствия сразу сгоняет с лица Энн появившуюся было тень недоумения и скуки.

It was the creative instinct that led you to attach me to you by bonds that have left their mark on me to this day.

Ведь вы повиновались созидательному инстинкту, когда привязали меня к себе узами, след от которых не изгладился до сих пор.

Yes, Ann: the old childish compact between us was an unconscious love compact.

Да, Энн. Наша детская интимность была неосознанной интимностью любви.

ANN.

Энн.

Jack!

Джек!

TANNER.

Тэннер.

Oh, don't be alarmed-

О, не пугайтесь...

ANN.

Энн.

I am not alarmed.

Я не испугалась.

TANNER. [whimsically] Then you ought to be: where are your principles?

Тэннер (лукаво). Как же так? А ваши принципы?

ANN.

Энн.

Jack: are you serious or are you not?

Джек, вы шутите или говорите серьезно?

TANNER.

Тэннер.

Do you mean about the moral passion?

О чем? О духовной страсти?

ANN.

Энн.

No, no; the other one. [Confused] Oh! you are so silly; one never knows how to take you.

Да нет же! О другой. (Смутившись.) Господи, вы такой глупый... Никогда не знаешь, как к вам относиться!

TANNER.

Тэннер.

You must take me quite seriously.

Вы должны относиться ко мне совершенно серьезно.

I am your guardian; and it is my duty to improve your mind.

Я ваш опекун, и развивать ваш ум - моя обязанность.

ANN.

Энн.

The love compact is over, then, is it?

Значит, интимность любви прошла?

I suppose you grew tired of me?

Должно быть, я вам просто надоела.

TANNER.

Тэннер.

No; but the moral passion made our childish relations impossible.

Нет. Но духовная страсть сделала невозможными наши ребяческие отношения.

A jealous sense of my new individuality arose in me.

Я ревниво оберегал свою вновь обретенную индивидуальность и...

ANN.

Энн.

You hated to be treated as a boy any longer.

Вы уже не могли допустить, чтобы на вас смотрели, как на мальчика.

Poor Jack!

Бедный Джек!

TANNER.

Тэннер.

Yes, because to be treated as a boy was to be taken on the old footing.

Да, потому что смотреть на меня, как на мальчика, значило видеть меня в прежнем свете.

I had become a new person; and those who knew the old person laughed at me.

Я стал другим, новым человеком; а те, для кого существовал только прежний "я", смеялись надо мной.

The only man who behaved sensibly was my tailor: he took my measure anew every time he saw me, whilst all the rest went on with their old measurements and expected them to fit me.

Единственный разумный человек был мой портной: он каждый раз наново снимал с меня мерку, тогда как все остальные подходили ко мне со старой и воображали, что она все еще соответствует моим действительным размерам.

ANN.

Энн.

You became frightfully self-conscious.

Вы все время думали только о себе.

TANNER.

Тэннер.

When you go to heaven, Ann, you will be frightfully conscious of your wings for the first year or so.

Когда вы попадете в рай, Энн, первый год или два вы все время будете думать о своих крыльях.

When you meet your relatives there, and they persist in treating you as if you were still a mortal, you will not be able to bear them.

А когда вы там встретите родственников и они упорно будут обращаться с вами так, словно вы обыкновенная смертная, - вы их просто возненавидите.

You will try to get into a circle which has never known you except as an angel.

Вам захочется иметь дело только с теми, кто вас узнал уже ангелом.

ANN.

Энн.

So it was only your vanity that made you run away from us after all?

Значит, одно тщеславие заставило вас в конце концов от нас убежать?

TANNER.

Тэннер.

Yes, only my vanity, as you call it.

Да, одно тщеславие, выражаясь вашим языком.

ANN.

Энн.

You need not have kept away from ME on that account.

Но меня-то вам нечего было сторониться, если так.

TANNER.

Тэннер.

From you above all others. You fought harder than anybody against my emancipation.

Вас больше, чем кого бы то ни было: вы сильнее всех противились моему самоутверждению.

ANN. [earnestly] Oh, how wrong you are!

Энн (серьезно). Какая несправедливость!

I would have done anything for you.

Я для вас на все была готова.

TANNER.

Тэннер.

Anything except let me get loose from you.

На все, кроме того, чтобы дать мне свободу.

Even then you had acquired by instinct that damnable woman's trick of heaping obligations on a man, of placing yourself so entirely and helplessly at his mercy that at last he dare not take a step without running to you for leave.

Инстинкт уже тогда подсказал вам дьявольскую уловку женщины - придавить мужчину бременем долга, покорно и безоговорочно отдаться на его волю, так чтобы в конце концов он шагу не смел ступить, не спросившись у нее.

I know a poor wretch whose one desire in life is to run away from his wife.

Есть у меня один знакомый; бедняга только об одном мечтает в жизни: как бы удрать от жены.

She prevents him by threatening to throw herself in front of the engine of the train he leaves her in.

Но он никогда на это не решится, потому что она пригрозила ему броситься под тот самый поезд, в котором он уедет.

That is what all women do.

Так поступают все женщины.

If we try to go where you do not want us to go there is no law to prevent us, but when we take the first step your breasts are under our foot as it descends: your bodies are under our wheels as we start.

Нет такого закона, который запрещал бы нам идти куда-либо против вашего желания; но стоит нам сделать шаг - и нога наступит на вашу грудь; стоит тронуться с места - и ваше тело окажется под колесами.

No woman shall ever enslave me in that way.

Нет! Еще не родилась та женщина, которая сумеет так поработить меня.

ANN.

Энн.

But, Jack, you cannot get through life without considering other people a little.

Но нельзя же прожить свою жизнь, совершенно не считаясь с другими, Джек.

TANNER.

Тэннер.

Ay; but what other people?

А кто эти другие, хотел бы я знать?

It is this consideration of other people or rather this cowardly fear of them which we call consideration that makes us the sentimental slaves we are.

Вот это стремление считаться с другими - или, вернее, жалкая трусость, которую мы выдаем за стремление считаться с другими, - превращает нас в сентиментальных рабов.

To consider you, as you call it, is to substitute your will for my own.

Считаться с вами, как вы это понимаете, значит подменить свою волю вашей.

How if it be a baser will than mine?

А если ваша воля менее благородна, чем моя?

Are women taught better than men or worse? Are mobs of voters taught better than statesmen or worse? Worse, of course, in both cases.

У кого знаний больше, у женщины или у мужчины? Конечно, у мужчины. У толпы избирателей или у государственного деятеля? Конечно, у государственного деятеля.

And then what sort of world are you going to get, with its public men considering its voting mobs, and its private men considering their wives?

К чему же мы придем, если государственные деятели начнут считаться со своими избирателями, а в частной жизни - мужчины со своими женами?

What does Church and State mean nowadays?

Что такое Церковь и Государство в наше время?

The Woman and the Ratepayer.

Женщина и Налогоплательщик!

ANN. [placidly] I am so glad you understand politics, Jack: it will be most useful to you if you go into parliament [he collapses like a pricked bladder].

Энн (мирным тоном). Я так рада, что вы разбираетесь в политике, Джек. Это вам очень пригодится, если вы попадете в парламент. Он съеживается, точно проколотый воздушный шар.

But I am sorry you thought my influence a bad one.

Но мне очень грустно, что вы считаете мое влияние таким дурным.

TANNER.

Тэннер.

I don't say it was a bad one.

Я этого не сказал.

But bad or good, I didn't choose to be cut to your measure.

Дело не в том, дурное это влияние или хорошее, а в том, что я не хочу быть сшитым по вашей выкройке.

And I won't be cut to it.

И не бывать этому.

ANN.

Энн.

Nobody wants you to, Jack. I assure you-really on my word-I don't mind your queer opinions one little bit.

Никто этого и не добивается, Джек, уверяю вас; право же, я решительно ничего не имею против ваших странных взглядов.

You know we have all been brought up to have advanced opinions.

Вы ведь знаете, мы все воспитаны в духе передовых идей.

Why do you persist in thinking me so narrow minded?

Почему вы так упорно хотите считать меня ограниченной?

TANNER.

Тэннер.

That's the danger of it.

А, вот это и есть самое опасное!

I know you don't mind, because you've found out that it doesn't matter.

Конечно, вы ничего не имеете против, - вы убедились, что это не так важно.

The boa constrictor doesn't mind the opinions of a stag one little bit when once she has got her coils round it.

Когда боа-констриктор уже обвил своими кольцами тело лани, он ничего не имеет против ее взглядов.

ANN. [rising in sudden enlightenment] O-o-o-o-oh! NOW I understand why you warned Tavy that I am a boa constrictor.

Энн (встает, осененная внезапной догадкой). А-а-а! Теперь я поняла, почему вы сказали Тави, что я - боа-констриктор.

Granny told me. [She laughs and throws her boa around her neck]. Doesn't it feel nice and soft, Jack?

Мне дединька рассказывал! (Со смехом накидывает ему на шею свое боа.) А как тепло и приятно! Разве нет, Джек?

TANNER. [in the toils] You scandalous woman, will you throw away even your hypocrisy?

Тэннер (барахтается в сетях). Бессовестная женщина, перестанете вы когда-нибудь лицемерить?

ANN.

Энн.

I am never hypocritical with you, Jack.

С вами я никогда не лицемерю, Джек.

Are you angry? [She withdraws the boa and throws it on a chair]. Perhaps I shouldn't have done that.

Вы сердитесь? (Снимает с него боа и бросает на кресло.) Не надо было мне этого делать.

TANNER. [contemptuously] Pooh, prudery!

Тэннер (презрительно). Подумаешь, преступление!

Why should you not, if it amuses you?

А почему бы и нет, раз это вам доставляет удовольствие?

ANN. [Shyly] Well, because-because I suppose what you really meant by the boa constrictor was THIS [she puts her arms round his neck].

Энн (застенчиво). Потому что... потому что мне кажется, когда вы говорили о боа-констрикторе, вы имели в виду вот что. (Закидывает ему руки на шею.)

TANNER. [Staring at her] Magnificent audacity! [She laughs and pats his cheeks].

Тэннер (пристально глядя на нее). Какая смелость! Она смеется и гладит его по щеке.

Now just to think that if I mentioned this episode not a soul would believe me except the people who would cut me for telling, whilst if you accused me of it nobody would believe my denial.

Любопытно: вот вздумай я рассказать об этом, мне бы попросту не поверили, а кто и поверил бы, тут же осудил бы меня за мой рассказ; но если бы вы меня в этом обвинили, то ни одна душа не поверила бы моим запирательствам!

ANN. [taking her arms away with perfect dignity] You are incorrigible, Jack.

Энн (с достоинством, снимая руки). Вы неисправимы, Джек.

But you should not jest about our affection for one another.

Зачем вы шутите над нашей привязанностью друг к другу?

Nobody could possibly misunderstand it. YOU do not misunderstand it, I hope.

Никому не пришло бы в голову неправильно истолковать это. Вам ведь не приходит в голову, я надеюсь?

TANNER.

Тэннер.

My blood interprets for me, Ann.

Моя кровь говорит за меня, Энн.

Poor Ricky Tiky Tavy!

Бедный Рикки-Тикки-Тави!

ANN. [looking quickly at him as if this were a new light] Surely you are not so absurd as to be jealous of Tavy.

Энн (метнув на него быстрый взгляд, словно озаренная неожиданной мыслью). Не так уж вы глупы, чтобы ревновать к Тави.

TANNER.

Тэннер.

Jealous!

Ревновать!

Why should I be?

С какой стати?

But I don't wonder at your grip of him.

Но я не удивляюсь вашей власти над ним.

I feel the coils tightening round my very self, though you are only playing with me.

Со мной вы только шутите, и то я уже чувствую, как вокруг меня стягиваются убийственные кольца.

ANN.

Энн.

Do you think I have designs on Tavy?

Вы думаете, я имею виды на Тави?

TANNER.

Тэннер.

I know you have.

Не думаю, а знаю.

ANN. [earnestly] Take care, Jack.

Энн (серьезно). Берегитесь, Джек.

You may make Tavy very happy if you mislead him about me.

Вы причините Тави много горя, если наведете его на ложный след.

TANNER.

Тэннер.

Never fear: he will not escape you.

Не бойтесь. Он от вас не уйдет.

ANN.

Энн.

I wonder are you really a clever man!

Хотелось бы мне знать: вы действительно умный человек?

TANNER.

Тэннер.

Why this sudden misgiving on the subject?

Откуда это внезапное сомнение?

ANN.

Энн.

You seem to understand all the things I don't understand; but you are a perfect baby in the things I do understand.

Вы как будто понимаете все, чего не понимаю я; и в то же время вы совершенный ребенок в таких вещах, которые я отлично понимаю.

TANNER.

Тэннер.

I understand how Tavy feels for you, Ann; you may depend on that, at all events.

Как Тави к вам относится, я понимаю, Энн; уж в этом-то можете быть уверены.

ANN.

Энн.

And you think you understand how I feel for Tavy, don't you?

Но кроме того, вам кажется, что вы понимаете, как я отношусь к Тави.

TANNER.

Тэннер.

I know only too well what is going to happen to poor Tavy.

Я слишком хорошо знаю, что ждет беднягу.

ANN.

Энн.

I should laugh at you, Jack, if it were not for poor papa's death.

Если бы не покойный папочка, я бы сейчас от души посмеялась, Джек.

Mind!

Смотрите же!

Tavy will be very unhappy.

Тави будет очень несчастен.

TANNER.

Тэннер.

Yes; but he won't know it, poor devil.

Вероятно. Но он этого не заметит, бедняга.

He is a thousand times too good for you.

Он слишком хороший.

That's why he is going to make the mistake of his life about you.

Потому-то он и совершит из-за вас роковую ошибку своей жизни.

ANN.

Энн.

I think men make more mistakes by being too clever than by being too good [she sits down, with a trace of contempt for the whole male sex in the elegant carriage of her shoulders].

По-моему, слишком умные люди гораздо чаще совершают ошибки, чем слишком хорошие. (Садится, и презрение ко всему мужскому полу ясно выражено в грациозном изгибе ее плеч.)

TANNER.

Тэннер.

Oh, I know you don't care very much about Tavy.

О, я знаю, что судьба Тави вас не особенно беспокоит.

But there is always one who kisses and one who only allows the kiss.

Но в любви всегда один целует, а другой лишь позволяет себя целовать.

Tavy will kiss; and you will only turn the cheek. And you will throw him over if anybody better turns up.

Так вот: целовать будет Тави, а вы лишь будете подставлять щеку; и бросите его, как только подвернется что-нибудь получше.

ANN. [offended] You have no right to say such things, Jack.

Энн (обиженно). Вы не имеете права так говорить, Джек.

They are not true, and not delicate.

Это несправедливо и невежливо.

If you and Tavy choose to be stupid about me, that is not my fault.

Не моя вина, если вам и Тави угодно делать глупости из-за меня.

TANNER. [remorsefully] Forgive my brutalities, Ann.

Тэннер (тоном раскаяния). Простите мои грубые выпады, Энн.

They are levelled at this wicked world, not at you. [She looks up at him, pleased and forgiving. He becomes cautious at once]. All the same, I wish Ramsden would come back.

Они направлены не против вас, а против всего испорченного мира. (Она бросает на него довольный, прощающий взгляд; он тотчас настораживается.) А все-таки скорей бы вернулся Рэмсден.

I never feel safe with you: there is a devilish charm-or no: not a charm, a subtle interest [she laughs].

С вами я никогда не чувствую себя в безопасности; какое-то наваждение... или нет, не наваждение, а какое-то утонченное любопытство влечет меня к вам. Она смеется.

Just so: you know it; and you triumph in it.

Да, да, именно. Вы это знаете и наслаждаетесь этим.

Openly and shamelessly triumph in it!

Открыто и бессовестно наслаждаетесь этим!

ANN.

Энн.

What a shocking flirt you are, Jack!

Ну и кокетка же вы, Джек!

TANNER.

Тэннер.

A flirt!!

Кокетка?!

I!!

Я?!!

ANN.

Энн.

Yes, a flirt.

Да, вы.

You are always abusing and offending people, but you never really mean to let go your hold of them.

Вы всегда готовы осудить и оскорбить человека, но в то же время ни за что не выпустите его изрук.

TANNER.

Тэннер.

I will ring the bell.

Я позвоню.

This conversation has already gone further than I intended.

Наш разговор и так уже зашел дальше, чем я предполагал.

Ramsden and Octavius come back with Miss Ramsden, a hardheaded old maiden lady in a plain brown silk gown, with enough rings, chains and brooches to show that her plainness of dress is a matter of principle, not of poverty.

Возвращаются Рэмсден и Октавиус, с ними мисс Рэмсден - деловитая, почтенного вида старая дева; на ней простое коричневое шелковое платье и ровно столько колец, цепочек и брошей, сколько нужно, чтобы показать, что она одета скромно не по бедности, а из принципа.

She comes into the room very determinedly: the two men, perplexed and downcast, following her.

Она входит в комнату весьма решительным шагом; мужчины, растерянные и удрученные, следуют за ней.

Ann rises and goes eagerly to meet her.

Энн встает и порывисто бросается ей навстречу.

Tanner retreats to the wall between the busts and pretends to study the pictures.

Тэннер отступает к простенку между бюстами и делает вид, что занят рассматриванием картин.

Ramsden goes to his table as usual; and Octavius clings to the neighborhood of Tanner.

Рэмсден, как обычно, подходит к своему столу; Октавиус старается держаться поближе к Тэннеру.

MISS RAMSDEN. [almost pushing Ann aside as she comes to Mr. Whitefield's chair and plants herself there resolutely] I wash my hands of the whole affair.

Мисс Рэмсден (почти оттолкнув Энн, решительным движением усаживается в кресло, где прежде сидела миссис Уайтфилд). Я умываю руки.

OCTAVIUS. [very wretched] I know you wish me to take Violet away, Miss Ramsden.

Октавиус (окончательно пришибленный). Я знаю, мисс Рэмсден, вы желаете, чтоб я увез Вайолет домой.

I will. [He turns irresolutely to the door].

Я сейчас. (Нерешительно поворачивается к двери.)

RAMSDEN.

Рэмсден.

No no-

Нет, нет...

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

What is the use of saying no, Roebuck?

К чему говорить "нет", Роубэк?

Octavius knows that I would not turn any truly contrite and repentant woman from your doors.

Октавиус знает, что я никогда не закрыла бы дверь твоего дома перед женщиной, искренне раскаивающейся и огорченной.

But when a woman is not only wicked, but intends to go on being wicked, she and I part company.

Но если женщина не только безнравственна, но еще упорствует в своей безнравственности - нам с ней не по пути.

ANN.

Энн.

Oh, Miss Ramsden, what do you mean?

Ах, мисс Рэмсден, что вы хотите сказать?

What has Violet said?

Вайолет что-нибудь говорила вам?

RAMSDEN.

Рэмсден.

Violet is certainly very obstinate.

Вайолет действительно очень упряма.

She won't leave London.

Она не хочет уезжать из Лондона.

I don't understand her.

Я отказываюсь понять ее.

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

I do.

А я ее отлично понимаю.

It's as plain as the nose on your face, Roebuck, that she won't go because she doesn't want to be separated from this man, whoever he is.

Ясно как божий день: она не хочет уезжать потому, что не желает разлучаться с этим мужчиной, кто бы он ни был.

ANN.

Энн.

Oh, surely, surely!

Ну конечно, конечно!

Octavius: did you speak to her?

А вы, Октавиус, говорили с ней?

OCTAVIUS.

Октавиус.

She won't tell us anything.

Она отказывается от объяснений.

She won't make any arrangement until she has consulted somebody.

Она сказала, что ничего не станет решать, пока не посоветуется с кем-то.

It can't be anybody else than the scoundrel who has betrayed her.

По-видимому, с тем самым негодяем, который обманул ее.

TANNER. [to Octavius] Well, let her consult him.

Тэннер (Октавиусу). Ну и пусть она советуется.

He will be glad enough to have her sent abroad.

Он только рад будет ее отъезду.

Where is the difficulty?

Не вижу, в чем тут трудность!

MISS RAMSDEN. [Taking the answer out of Octavius's mouth].

Мисс Рэмсден (не дав Октавиусу раскрыть рот для ответа).

The difficulty, Mr Jack, is that when he offered to help her I didn't offer to become her accomplice in her wickedness.

Трудность, мистер Джек, в том, что предлагая свою помощь, я вовсе не предлагаю своего соучастия в безнравственных поступках.

She either pledges her word never to see that man again, or else she finds some new friends; and the sooner the better.

Или она даст слово никогда больше не видеть этого человека, или пусть находит себе других друзей; и чем скорее, тем лучше.

[The parlormaid appears at the door.

В дверях показывается горничная.

Ann hastily resumes her seat, and looks as unconcerned as possible.

Энн поспешно садится на свое место и делает вид, что ее все это нисколько не касается.

Octavius instinctively imitates her].

Октавиус инстинктивно подражает ей.

THE MAID.

Горничная.

The cab is at the door, ma'am.

Кэб у подъезда, мэм.

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

What cab?

Какой кэб?

THE MAID.

Горничная.

For Miss Robinson.

Для мисс Робинсон.

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

Oh! [Recovering herself] All right. [The maid withdraws].

О! (Овладев собой.) Хорошо. Горничная уходит.

She has sent for a cab.

Она послала за кэбом.

TANNER.

Тэннер.

I wanted to send for that cab half an hour ago.

Я хотел послать за этим кэбом еще полчаса назад.

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

I am glad she understands the position she has placed herself in.

Очень рада, что она понимает, в какое положение поставила себя.

RAMSDEN.

Рэмсден.

I don't like her going away in this fashion, Susan.

Мне очень неприятно, что она так уезжает отсюда, Сьюзен.

We had better not do anything harsh.

Нам следовало быть помягче.

OCTAVIUS.

Октавиус.

No: thank you again and again; but Miss Ramsden is quite right. Violet cannot expect to stay.

Нет. Я еще и еще раз благодарю вас, но мисс Рэмсден совершенно права: Вайолет больше не может здесь оставаться.

ANN.

Энн.

Hadn't you better go with her, Tavy?

По-моему, вы должны поехать вместе с ней, Тави.

OCTAVIUS.

Октавиус.

She won't have me.

Она не захочет.

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

Of course she won't.

Конечно, не захочет.

She's going straight to that man.

Она прямехонько отправится к этому мужчине.

TANNER.

Тэннер.

As a natural result of her virtuous reception here.

Что вполне естественно после достойного приема, который ей здесь оказали.

RAMSDEN. [much troubled] There, Susan! You hear! and there's some truth in it.

Рэмсден (вконец расстроенный). Вот, Сьюзен, слышишь? А ведь в этом есть доля правды.

I wish you could reconcile it with your principles to be a little patient with this poor girl.

Неужели ты не могла, не нарушая своих принципов, быть немного терпеливее с этой бедной девушкой?

She's very young; and there's a time for everything.

Она так еще молода; в этом возрасте свойственно заблуждаться.

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

Oh, she will get all the sympathy she wants from the men.

Ничего, если ей так нужно сочувствие, она в избытке встретит его у мужчин.

I'm surprised at you, Roebuck.

Я просто удивлена твоим поведением, Роубэк.

TANNER.

Тэннер.

So am I, Ramsden, most favorably.

Я тоже удивлен; и, надо сказать, приятно.

Violet appears at the door.

В дверях появляется Вайолет.

She is as impenitent and self-assured a young lady as one would desire to see among the best behaved of her sex.

Ее выдержке и отнюдь не покаянному виду могли бы позавидовать самые добродетельные представительницы ее пола.

Her small head and tiny resolute mouth and chin; her haughty crispness of speech and trimness of carriage; the ruthless elegance of her equipment, which includes a very smart hat with a dead bird in it, mark a personality which is as formidable as it is exquisitely pretty.

Небольшая головка, упрямый маленький рот и подбородок, горделивая осанка и надменная чеканность речи, безупречное изящество костюма, дополненного очень нарядной шляпой с чучелом птицы, - все вместе создает облик прелестный, но в то же время и несколько отпугивающий.

She is not a siren, like Ann: admiration comes to her without any compulsion or even interest on her part; besides, there is some fun in Ann, but in this woman none, perhaps no mercy either: if anything restrains her, it is intelligence and pride, not compassion.

Это не сирена, как Энн, - она вызывает восхищение без всякого усилия или хотя бы желания со своей стороны; кроме того, Энн присущ некоторый юмор, а Вайолет он совершенно незнаком, как незнакома ей, вероятно, и жалость; если что-нибудь и служит ей сдерживающим началом, то это ум и гордость, а никак не милосердие.

Her voice might be the voice of a schoolmistress addressing a class of girls who had disgraced themselves, as she proceeds with complete composure and some disgust to say what she has come to say.

Голосом учительницы, обращающейся к группе провинциальных школьниц, она с полным самообладанием и некоторым отвращением заговаривает о том, ради чего пришла.

VIOLET.

Вайолет.

I have only looked in to tell Miss Ramsden that she will find her birthday present to me, the filagree bracelet, in the housekeeper's room.

Я хотела предупредить мисс Рэмсден, что браслет, который она подарила мне в день рождения, лежит на столе в комнате экономки.

TANNER.

Тэннер.

Do come in, Violet, and talk to us sensibly.

Вайолет, войдите, сядьте, и давайте поговорим серьезно,

VIOLET.

Вайолет.

Thank you: I have had quite enough of the family conversation this morning.

Благодарю вас. На мой взгляд, сегодня уже достаточно было семейных разговоров.

So has your mother, Ann: she has gone home crying.

Твоя мать тоже так считает, Энн; она уехала домой вся в слезах.

But at all events, I have found out what some of my pretended friends are worth.

Во всяком случае, я теперь точно знаю цену некоторым из моих так называемых друзей.

Good bye.

Всего хорошего.

TANNER.

Тэннер.

No, no: one moment.

Нет, нет! Погодите минуту.

I have something to say which I beg you to hear. [She looks at him without the slightest curiosity, but waits, apparently as much to finish getting her glove on as to hear what he has to say].

Я хочу сказать два слова и очень прошу вас их выслушать. Она смотрит на него без малейшего любопытства, но медлит, по-видимому, не столько ради того, чтобы выслушать его, сколько чтобы натянуть перчатку.

I am altogether on your side in this matter.

Во всем этом деле я полностью на вашей стороне.

I congratulate you, with the sincerest respect, on having the courage to do what you have done.

Я с искренним уважением приветствую вашу смелость и решительность.

You are entirely in the right; and the family is entirely in the wrong.

Вы кругом правы, а все ваши близкие кругам виноваты перед вами.

Sensation.

Сенсация.

Ann and Miss Ramsden rise and turn toward the two.

Энн и мисс Рэмсден встают и поворачиваются лицом к ним обоим.

Violet, more surprised than any of the others, forgets her glove, and comes forward into the middle of the room, both puzzled and displeased.

Вайолет, которая изумлена больше других, забывает про свою перчатку и выходит на середину комнаты, недоумевающая и рассерженная.

Octavius alone does not move or raise his head; he is overwhelmed with shame.

Только Октавиус не трогается с места и не поднимает головы; он сгорает со стыда.

ANN. [pleading to Tanner to be sensible] Jack!

Энн (взывая к благоразумию Тэннера). Джек!

MISS RAMSDEN. [outraged] Well, I must say!

Мисс Рэмсден (оскорбленно). Ну, знаете ли!

VIOLET. [sharply to Tanner] Who told you?

Вайолет (Тэннеру, резко). Кто вам сказал?

TANNER.

Тэннер.

Why, Ramsden and Tavy of course.

Как кто? Рэмсден и Тави, конечно.

Why should they not?

Почему им было не сказать?

VIOLET.

Вайолет.

But they don't know.

Но ведь они не знают.

TANNER.

Тэннер.

Don't know what?

Не знают - чего?

VIOLET.

Вайолет.

They don't know that I am in the right, I mean.

Я хочу сказать: они же не знают, что я права.

TANNER.

Тэннер.

Oh, they know it in their hearts, though they think themselves bound to blame you by their silly superstitions about morality and propriety and so forth.

О, сердцем они, конечно, знают это, хотя в силу глупых предрассудков насчет нравственности, приличий и прочего считают своим долгом осуждать вас.

But I know, and the whole world really knows, though it dare not say so, that you were right to follow your instinct; that vitality and bravery are the greatest qualities a woman can have, and motherhood her solemn initiation into womanhood; and that the fact of your not being legally married matters not one scrap either to your own worth or to our real regard for you.

Но я твердо знаю - как знает весь мир, хотя не смеет открыто признать это, - что вы были правы, следуя своему инстинкту; что нет большего достоинства в женщине, чем смелость и верность своему жизненному призванию, а материнство торжественно возводит ее на высшую ступень женственности; и, хотя вы формально не замужем, это ни на йоту не уменьшает вашей добродетели и вашего права на наше уважение.

VIOLET. [flushing with indignation] Oh! You think me a wicked woman, like the rest.

Вайолет (вне себя от негодования). Так, значит, вы, как и все, считаете меня безнравственной женщиной!

You think I have not only been vile, but that I share your abominable opinions.

Мало того, вы еще воображаете, будто я разделяю ваши гнусные взгляды!

Miss Ramsden: I have borne your hard words because I knew you would be sorry for them when you found out the truth.

Мисс Рэмсден, я терпела ваши жестокие слова, зная, что вы о них пожалеете, когда узнаете истину.

But I won't bear such a horrible insult as to be complimented by Jack on being one of the wretches of whom he approves.

Но выслушивать похвалы Джека, будто я одна из тех тварей, которых он превозносит, - это уже слишком!

I have kept my marriage a secret for my husband's sake.

Ради моего мужа я держала до сих пор свой брак в тайне.

But now I claim my right as a married woman not to be insulted.

Но сейчас я, как замужняя женщина, требую, чтобы меня перестали оскорблять.

OCTAVIUS. [raising his head with inexpressible relief] You are married!

Октавиус (поднимая голову с чувством неописуемого облегчения). Ты замужем?

VIOLET.

Вайолет.

Yes; and I think you might have guessed it.

Да; и мне кажется, можно было догадаться об этом.

What business had you all to take it for granted that I had no right to wear my wedding ring?

Почему вы все решили, что я надела обручальное кольцо, не имея на то права?

Not one of you even asked me: I cannot forget that.

Никому даже в голову не пришло спросить меня. Этого я никогда не забуду.

TANNER. [in ruins] I am utterly crushed.

Тэннер (уничтоженный). Я разбит в пух и прах.

I meant well-I apologize-abjectly apologize.

Но, право же, я не думал ничего дурного. Прошу прощения. Смиренно прошу прощения.

VIOLET.

Вайолет.

I hope you will be more careful in future about the things you say.

Надеюсь, впредь вы будете внимательнее к своим словам.

Of course one does not take them seriously. But they are very disagreeable, and rather in bad taste.

Конечно, их никто не принимает всерьез, но все же приятного в них мало, а бестактности достаточно.

TANNER. [bowing to the storm] I have no defence: I shall know better in future than to take any woman's part.

Тэннер (склоняясь перед бурей). Мне нечего возразить. Впредь буду умнее и никогда больше не встану на защиту женщины.

We have all disgraced ourselves in your eyes, I am afraid, except Ann, SHE befriended you.

Боюсь, что все мы уронили себя в ваших глазах, за исключением разве Энн. Она-то отнеслась к вам по-дружески.

For Ann's sake, forgive us.

Ради Энн простите нас всех.

VIOLET.

Вайолет.

Yes: Ann has been very kind; but then Ann knew.

Да, Энн была очень добра ко мне; впрочем, она все знала.

TANNER.

Тэннер (с жестом отчаяния).

Oh!

О!!! Какой чудовищный обман! Какое коварство!

MISS RAMSDEN. [stiffly] And who, pray, is the gentleman who does not acknowledge his wife?

Мисс Рэмсден (чопорно). А кто же, позвольте спросить, этот джентльмен, который не признает свою жену?

VIOLET. [promptly] That is my business, Miss Ramsden, and not yours.

Вайолет (живо). Уж это мое дело, мисс Рэмсден.

I have my reasons for keeping my marriage a secret for the present.

У меня есть особые причины до поры до времени держать свой брак в тайне.

RAMSDEN.

Рэмсден.

All I can say is that we are extremely sorry, Violet.

Я могу сказать только одно: мы все чрезвычайно сожалеем, Вайолет.

I am shocked to think of how we have treated you.

Мне стыдно думать о том, как мы к вам отнеслись.

OCTAVIUS. [awkwardly] I beg your pardon, Violet.

Октавиус (неловко). Прости меня, Вайолет.

I can say no more.

Больше мне нечего сказать.

MISS RAMSDEN. [still loth to surrender] Of course what you say puts a very different complexion on the matter.

Мисс Рэмсден (все еще не желая сдаваться). То, что вы нам сообщили, придает, разумеется, делу иной вид.

All the same, I owe it to myself-

Но все же, я должна...

VIOLET. [cutting her short] You owe me an apology, Miss Ramsden: that's what you owe both to yourself and to me.

Вайолет (перебивая ее). Вы должны принести мне свои извинения, мисс Рэмсден: вот что вы в первую очередь должны сделать.

If you were a married woman you would not like sitting in the housekeeper's room and being treated like a naughty child by young girls and old ladies without any serious duties and responsibilities.

Будь вы замужней женщиной, вряд ли вам было бы приятно сидеть в комнате экономки, точно напроказившая школьница, и слушать выговоры молодых девиц и пожилых дам, не обремененных серьезными заботами и обязанностями.

TANNER.

Тэннер.

Don't hit us when we're down, Violet.

Лежачего не бьют, Вайолет.

We seem to have made fools of ourselves; but really it was you who made fools of us.

Может оказаться, что мы сваляли дурака, - но на самом деле это вы нас одурачили.

VIOLET.

Вайолет.

It was no business of yours, Jack, in any case.

Уж вы, Джек, здесь во всяком случае ни при чем.

TANNER.

Тэннер.

No business of mine!

Ни при чем?

Why, Ramsden as good as accused me of being the unknown gentleman.

Да Рэмсден чуть не обвинил меня в том, что я и есть этот неведомый джентльмен!

Ramsden makes a frantic demonstration; but Violet's cool keen anger extinguishes it.

Рэмсден бурно выражает свой протест, но утихает под напором холодного бешенства Вайолет.

VIOLET.

Вайолет.

You!

Вы!

Oh, how infamous! how abominable!

Какая низость! Какая гнусность!

How disgracefully you have all been talking about me!

Какие гадости вы обо мне тут говорили!

If my husband knew it he would never let me speak to any of you again. [To Ramsden] I think you might have spared me, at least.

Если б это узнал мой муж, он бы мне и разговаривать ни с кем из вас не позволил. (Рэмсдену.) Хоть от этого-то вы могли бы меня избавить!

RAMSDEN.

Рэмсден.

But I assure you I never-at least it is a monstrous perversion of something I said that-

Уверяю вас, я и не думал... во всяком случае, это чудовищное искажение моих слов, я только...

MISS RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

You needn't apologize, Roebuck.

Не к чему извиняться, Роубэк.

She brought it all on herself.

Она сама виновата.

It is for her to apologize for having deceived us.

Это она должна просить прощения за то, что обманула нас.

VIOLET.

Вайолет.

I can make allowances for you, Miss Ramsden: you cannot understand how I feel on this subject though I should have expected rather better taste from people of greater experience.

Для вас, мисс Рэмсден, я готова сделать исключение: вам трудно понять меня в данном вопросе; но от людей с большим опытом я вправе была ожидать большего такта.

However, I quite feel that you have all placed yourselves in a very painful position; and the most truly considerate thing for me to do is to go at once.

Одним словом, для меня ясно, что все вы поставили себя в крайне неловкое положение, и я думаю, что разумнее всего мне уехать.

Good morning. She goes, leaving them staring.

До свидания. (Уходит, не дав никому опомниться.)

Miss RAMSDEN.

Мисс Рэмсден.

Well, I must say-!

Ну, знаете ли!

RAMSDEN. [plaintively] I don't think she is quite fair to us.

Рэмсден (жалобно). Мне кажется, она не совсем к нам справедлива.

TANNER.

Тэннер.

You must cower before the wedding ring like the rest of us, Ramsden.

Придется вам, как и всем нам, склониться перед обручальным кольцом, Рэмсден.

The cup of our ignominy is full.

Чаша нашего позора переполнилась.

ACT II

Действие второе

On the carriage drive in the park of a country house near Richmond a motor car has broken down.

В парке загородной виллы близ Ричмонда, на подъездной аллее застрял из-за поломки автомобиль.

It stands in front of a clump of trees round which the drive sweeps to the house, which is partly visible through them: indeed Tanner, standing in the drive with the car on his right hand, could get an unobstructed view of the west corner of the house on his left were he not far too much interested in a pair of supine legs in blue serge trousers which protrude from beneath the machine.

Он успел доехать до поворота аллеи, откуда сквозь листву деревьев виднеется фасад дома; Тэннер, который стоит слева от автомобиля, мог бы беспрепятственно обозревать со своего места западное крыло этого дома, не будь его внимание поглощено парой ног в синих брюках, торчащих из-под машины.

He is watching them intently with bent back and hands supported on his knees.

Он с интересом следит за ними, пригнувшись и упираясь руками в колени.

His leathern overcoat and peaked cap proclaim him one of the dismounted passengers.

Кожаное пальто и фуражка изобличают в нем одного из участников прерванного путешествия.

THE LEGS.

Ноги.

Aha!

Ага!

I got him.

Есть!

TANNER.

Тэннер.

All right now?

Ну как, теперь в порядке?

THE LEGS.

Ноги.

All right now.

В порядке.

Tanner stoops and takes the legs by the ankles, drawing their owner forth like a wheelbarrow, walking on his hands, with a hammer in his mouth.

Тэннер наклоняется и, ухватясь за ноги, точно за рукоятки тачки, вытаскивает наружу их обладателя, который переступает руками, держа в зубах молоток.

He is a young man in a neat suit of blue serge, clean shaven, dark eyed, square fingered, with short well brushed black hair and rather irregular sceptically turned eyebrows.

Это молодой человек в аккуратном костюме из синей материи, чисто выбритый, с темными глазами, квадратными пальцами, короткими, тщательно причесанными черными волосами и скептически приподнятыми бровями не совсем правильной формы.

When he is manipulating the car his movements are swift and sudden, yet attentive and deliberate.

Когда он возится с машиной, движения его быстры и неожиданны, хотя в то же время обдуманны и точны.

With Tanner and Tanner's friends his manner is not in the least deferential, but cool and reticent, keeping them quite effectually at a distance whilst giving them no excuse for complaining of him.

К Тэннеру и его друзьям он относится без малейшей почтительности, но благодаря своему хладнокровию и такту ему удается удерживать их на расстоянии, не давая при этом поводов к недовольству.

Nevertheless he has a vigilant eye on them always, and that, too, rather cynically, like a man who knows the world well from its seamy side.

Тем не менее он всегда зорко следит за ними, -слегка, впрочем, иронически, как человек, хорошо знающий изнанку жизни.

He speaks slowly and with a touch of sarcasm; and as he does not at all affect the gentleman in his speech, it may be inferred that his smart appearance is a mark of respect to himself and his own class, not to that which employs him.

Говорит он медленно, с оттенком сарказма; и поскольку в своей речи он совершенно не стремится подражать джентльмену, можно заключить, что его опрятная внешность является данью уважения тому классу, к которому он принадлежит, а не тому, которому служит.

He now gets into the car to test his machinery and put his cap and overcoat on again.

Сейчас он садится на свое место за рулем, чтобы спрятать инструменты и снять свой комбинезон.

Tanner takes off his leather overcoat and pitches it into the car.

Тэннер снимает кожаное пальто и со вздохом облегчения кидает его в машину, очень довольный, что наконец от него избавился.

The chauffeur (or automobilist or motoreer or whatever England may presently decide to call him) looks round inquiringly in the act of stowing away his hammer.

Шофер, заметив это, презрительно встряхивает головой и с насмешкой поглядывает на своего хозяина.

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

Had enough of it, eh?

Что, надоело?

TANNER.

Тэннер.

I may as well walk to the house and stretch my legs and calm my nerves a little. [Looking at his watch] I suppose you know that we have come from Hyde Park Corner to Richmond in twenty-one minutes.

Дойду пешком; не мешает размять ноги и немного успокоить нервы. (Смотрит на часы.) Вам известно, что мы проехали расстояние от Гайд-парка до Ричмонда за двадцать одну минуту!

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

I'd have done it under fifteen if I'd had a clear road all the way.

Я и за пятнадцать проехал бы, был бы путь свободен.

TANNER.

Тэннер.

Why do you do it? Is it for love of sport or for the fun of terrifying your unfortunate employer?

Скажите, зачем вы это делаете - из любви к спорту или ради устрашения вашего злополучного хозяина?

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

What are you afraid of?

А вы чего боитесь-то?

TANNER.

Тэннер.

The police, and breaking my neck.

Во-первых, налететь на штраф; во-вторых -сломать себе шею.

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

Well, if you like easy going, you can take a bus, you know.

Так если вам медленная езда по душе, ездили бы в омнибусе.

It's cheaper.

Дешевле.

You pay me to save your time and give you the value of your thousand pound car. [He sits down calmly].

Вы мне платите деньги, чтобы экономить время и оправдать тысячу фунтов, которую вам стоила машина. (Спокойно усаживается.)

TANNER.

Тэннер.

I am the slave of that car and of you too.

Я раб этой машины и ваш тоже.

I dream of the accursed thing at night.

Мне эта проклятая штука по ночам снится.

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

You'll get over that.

Это пройдет.

If you're going up to the house, may I ask how long you're goin to stay there?

Скажите, пожалуйста, вы там у них долго пробудете?

Because if you mean to put in the whole morning talkin to the ladies, I'll put the car in the stables and make myself comfortable.

Может, вы все утро собираетесь с дамами разговоры разговаривать, так я поставлю машину в гараж и пойду погляжу, как тут насчет завтрака.

If not, I'll keep the car on the go about here til you come.

А если нет, буду ждать вас с машиной здесь.

TANNER.

Тэннер.

Better wait here.

Лучше ждите.

We shan't be long.

Мы не задержимся.

There's a young American gentleman, a Mr Malone, who is driving Mr Robinson down in his new American steam car.

Сейчас должен приехать мистер Робинсон, он едет с одним молодым американцем, мистером Мэлоуном, в его новой американской машине.

THE CHAUFFEUR. [springing up and coming hastily out of the car to Tanner] American steam car!

Шофер (выскакивает и подбегает к Тэннеру). Американская машина?!

Wot! racin us down from London!

Следом за нами из Лондона?!

TANNER.

Тэннер.

Perhaps they're here already.

Может быть, они уже здесь.

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

If I'd known it! [with deep reproach] Why didn't you tell me, Mr Tanner?

Если б я только знал! (Тоном глубокого упрека.) Почему вы не сказали мне, мистер Тэннер?

TANNER.

Тэннер.

Because I've been told that this car is capable of 84 miles an hour; and I already know what YOU are capable of when there is a rival car on the road.

Потому что мне говорили, будто эта машина может делать восемьдесят четыре мили в час; а что можете делать вы, когда вас нагоняет другая машина, я и сам знаю.

No, Henry: there are things it is not good for you to know; and this was one of them.

Нет, Генри, бывают обстоятельства, о которых вам вредно знать, - и это как раз одно из таких обстоятельств.

However, cheer up: we are going to have a day after your own heart.

Но вы не огорчайтесь: нам предстоит прогулка вполне в вашем вкусе.

The American is to take Mr Robinson and his sister and Miss Whitefield.

Американец повезет мистера Робинсона, его сестру и мисс Уайтфилд.

We are to take Miss Rhoda.

С нами поедет мисс Рода.

THE CHAUFFEUR. [consoled, and musing on another matter] That's Miss Whitefield's sister, isn't it?

Шофер (успокоившись и думая уже о другом). Это ведь сестра мисс Уайтфилд?

TANNER.

Тэннер.

Yes.

Да.

THE CHAUFFEUR.

Шофер.

And Miss Whitefield herself is goin in the other car?

А сама мисс Уайтфилд поедет в другой машине?

Not with you?

Не с вами?

TANNER.

Тэннер.

Why the devil should she come with me?

А почему, черт возьми, она должна ехать со мной?

Mr Robinson will be in the other car. [The Chauffeur looks at Tanner with cool incredulity, and turns to the car, whistling a popular air softly to himself.

Ведь мистер Робинсон будет в той машине. Шофер, взглянув на Тэннера с хладнокровным недоверием, принимается насвистывать вполголоса популярную песенку и отходит к машине.

Tanner, a little annoyed, is about to pursue the subject when he hears the footsteps of Octavius on the gravel.

Тэннер, несколько раздосадованный, хочет продолжить разговор, но останавливается, услышав шаги Октавиуса.

Octavius is coming from the house, dressed for motoring, but without his overcoat].

Октавиус идет от дома, одетый по-дорожному, но без пальто.

We've lost the race, thank Heaven: here's Mr Robinson.

Слава богу, мы проиграли гонку: вот и мистер Робинсон.

Well, Tavy, is the steam car a success?

Ну, Тави, хорош американский паровичок?

OCTAVIUS.

Октавиус.

I think so.

Пожалуй.

We came from Hyde Park Corner here in seventeen minutes. [The Chauffeur, furious, kicks the car with a groan of vexation].

Мы ехали сюда от Гайд-парка ровно семнадцать минут. Шофер, рыча от злости, дает машине яростного пинка.

How long were you?

А вы?

TANNER.

Тэннер.

Oh, about three quarters of an hour or so.

Что-то около трех четвертей часа.

THE CHAUFFEUR. [remonstrating] Now, now, Mr Tanner, come now!

Шофер (задетый). Но-но, мистер Тэннер, будет вам!

We could ha done it easy under fifteen.

Мы и за пятнадцать минут могли бы доехать.

TANNER.

Тэннер.

By the way, let me introduce you. Mr Octavius Robinson: Mr Enry Straker.

Кстати, позвольте вас познакомить: мистер Октавиус Робинсон - мой друг; мистер Генри Стрэйкер - мой шофер.

STRAKER.

Стрэйкер.

Pleased to meet you, sir.

Очень приятно, сэр.

Mr Tanner is gittin at you with his Enry Straker, you know. You call it Henery.

Мистер Тэннер нарочно так сказал: "шофер". По-вашему, надо говорить "шофер".

But I don't mind, bless you.

Но я не в обиде, пусть его.

TANNER.

Тэннер.

You think it's simply bad taste in me to chaff him, Tavy.

Ты, верно, думаешь, Тави, что с моей стороны бестактно передразнивать его?

But you're wrong.

Ошибаешься.

This man takes more trouble to drop his aiches than ever his father did to pick them up.

Этот молодой человек переставляет ударения не случайно, а обдуманно.

It's a mark of caste to him.

Для него это - знак касты.

I have never met anybody more swollen with the pride of class than Enry is.

Я в жизни не встречал человека, до такой степени надутого классовой гордостью, как Генри.

STRAKER.

Стрэйкер.

Easy, easy!

Тише, тише!

A little moderation, Mr Tanner.

Не увлекайтесь, мистер Тэннер.

TANNER.

Тэннер.

A little moderation, Tavy, you observe.

Замечаешь, Тави? "Не увлекайтесь".

You would tell me to draw it mild, But this chap has been educated.

Ты бы мне сказал: "Полегче, Джек". Но этот молодой человек получил настоящее образование.

What's more, he knows that we haven't.

Больше того, он знает, что мы с тобой его не получили.

What was that board school of yours, Straker?

Как эта школа называлась, где вы учились, Стрэйкер?

STRAKER.

Стрэйкер.

Sherbrooke Road.

Шербрук-Роуд.

TANNER.

Тэннер.

Sherbrooke Road!

Шербрук-Роуд!

Would any of us say Rugby! Harrow! Eton! in that tone of intellectual snobbery?

Ну кто из нас произнес бы Рэгби, Харроу, Итон этаким тоном интеллектуального сноба!

Sherbrooke Road is a place where boys learn something; Eton is a boy farm where we are sent because we are nuisances at home, and because in after life, whenever a Duke is mentioned, we can claim him as an old schoolfellow.

Шербрук-Роуд - школа, в которой учат делу. А Итон - просто питомник, куда нас отправляют, потому что дома с нами нет сладу, и еще для того, чтобы потом, когда при тебе упомянут имя какого-нибудь герцога, можно было сказать: "А, это мой школьный товарищ".

STRAKER.

Стрэйкер.

You don't know nothing about it, Mr. Tanner.

Все-то вы путаете, мистер Тэннер.

It's not the Board School that does it: it's the Polytechnic.

Делу вовсе не в школе учат, а в политехникуме.

TANNER.

Тэннер.

His university, Octavius.

Его университет, Октавиус.

Not Oxford, Cambridge, Durham, Dublin or Glasgow. Not even those Nonconformist holes in Wales.

Не Оксфорд или Кембридж, не Дарэм, Дублин или Глазго и не какое-нибудь из нонконформистских заведений Уэльса[133].

No, Tavy.

Нет, Тави.

Regent Street, Chelsea, the Borough-I don't know half their confounded names: these are his universities, not mere shops for selling class limitations like ours.

Ридже нт-стрит, Челси, Боро... - я и половины их названий не знаю, - вот его университеты. И в отличие от наших, это не просто лавки, где торгуют сословными привилегиями.

You despise Oxford, Enry, don't you?

Ведь правда, вы презираете Оксфорд, Генри?

STRAKER.

Стрэйкер.

No, I don't.

Отчего же.

Very nice sort of place, Oxford, I should think, for people that like that sort of place.

Оксфорд, я бы сказал, отличное заведение - для тех, кому вообще такие заведения по нраву.

They teach you to be a gentleman there.

Там учат быть джентльменом.

In the Polytechnic they teach you to be an engineer or such like.

А в политехникуме учат быть механиком или чем другим в таком же роде.

See?

Понятно?

TANNER.

Тэннер.

Sarcasm, Tavy, sarcasm!

Сарказм, Тави! Чувствуешь сарказм?

Oh, if you could only see into Enry's soul, the depth of his contempt for a gentleman, the arrogance of his pride in being an engineer, would appal you.

О, если б ты мог заглянуть в душу Генри, тебя ужаснуло бы, как глубоко его презрение к джентльмену, как непомерна его гордость механика.

He positively likes the car to break down because it brings out my gentlemanly helplessness and his workmanlike skill and resource.

Ему положительно доставляет удовольствие каждая поломка машины, потому что при этом выявляется моя джентльменская беспомощность и его рабочая сноровка и находчивость.

STRAKER.

Стрэйкер.

Never you mind him, Mr Robinson.

Вы не обращайте внимания, мистер Робинсон.

He likes to talk.

Он любит поговорить.

We know him, don't we?

Уж мы его, слава богу, знаем.

OCTAVIUS. [earnestly] But there's a great truth at the bottom of what he says.

Октавиус (серьезно). Но в существе его слов заключена глубокая истина.

I believe most intensely in the dignity of labor.

Я горячо верю в величие труда.

STRAKER. [unimpressed] That's because you never done any, Mr Robinson.

Стрэйкер (нимало не тронутый). Это потому, что вы никогда не трудились, мистер Робинсон.

My business is to do away with labor.

Я вот, например, занимаюсь уничтожением труда.

You'll get more out of me and a machine than you will out of twenty laborers, and not so much to drink either.

От меня одного с моей машиной больше проку, чем от двадцати работников, да и чаевых меньше.

TANNER.

Тэннер.

For Heaven's sake, Tavy, don't start him on political economy.

Ради бога, Тави, не ударяйся ты в политическую экономию.

He knows all about it; and we don't.

Он в этих делах дока, а мы с тобой неучи.

You're only a poetic Socialist, Tavy: he's a scientific one.

У него ведь социализм научный, а не поэтический, как у тебя.

STRAKER. [unperturbed] Yes.

Стрэйкер (невозмутимо). Именно.

Well, this conversation is very improvin; but I've got to look after the car; and you two want to talk about your ladies.

Ну, как ни поучительно с вами беседовать, а надо мне заняться машиной; да и вам, верно, охота поговорить о ваших барышнях.

I know. [He retires to busy himself about the car; and presently saunters off towards the house].

Я уж знаю. (Отходит к машине и некоторое время притворяется, что занят делом, потом закуривает и не спеша идет к дому.)

TANNER.

Тэннер.

That's a very momentous social phenomenon.

Знаменательный социальный феномен.

OCTAVIUS.

Октавиус.

What is?

Ты о чем?

TANNER.

Тэннер.

Straker is.

О Стрэйкере.

Here have we literary and cultured persons been for years setting up a cry of the New Woman whenever some unusually old fashioned female came along; and never noticing the advent of the New Man.

Уже много лет, стоит где-нибудь появиться особенно старомодному существу женского пола, как мы, литераторы и просвещенные умы, спешим громогласно возвестить рождение Новой Женщины; а вот рождения Нового Человека никто и не заметил.

Straker's the New Man.

Стрэйкер - это Новый Человек.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I see nothing new about him, except your way of chaffing him.

Я тут не вижу ничего нового, кроме разве твоей манеры дразнить его.

But I don't want to talk about him just now.

Но мне сейчас не до него.

I want to speak to you about Ann.

Я решил поговорить с тобой об Энн.

TANNER.

Тэннер.

Straker knew even that.

Стрэйкер и это знал.

He learnt it at the Polytechnic, probably.

Должно быть, проходил в политехникуме.

Well, what about Ann?

Ну, так что же Энн?

Have you proposed to her?

Ты сделал предложение?

OCTAVIUS. [self-reproachfully] I was brute enough to do so last night.

Октавиус (как бы с упреком самому себе). Да, сделал. Вчера вечером у меня хватило грубости.

TANNER.

Тэннер.

Brute enough! What do you mean?

Что ты хочешь сказать?

OCTAVIUS. [dithyrambically] Jack: we men are all coarse. We never understand how exquisite a woman's sensibilities are.

Октавиус (настраиваясь на дифирамбический лад). Джек! Все мы, мужчины, толстокожи; нам никогда не понять тонкой, чувствительной женской натуры.

How could I have done such a thing!

Как я мог это сделать!

TANNER.

Тэннер.

Done what, you maudlin idiot?

Что "это", идиот плаксивый?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes, I am an idiot.

Да, я действительно идиот.

Jack: if you had heard her voice! if you had seen her tears!

Ах, Джек! Если б ты слышал ее голос, если б ты видел ее слезы!

I have lain awake all night thinking of them.

Я не спал всю ночь, размышляя о ней.

If she had reproached me, I could have borne it better.

Мне было бы легче, если б она меня упрекнула.

TANNER.

Тэннер.

Tears! that's dangerous.

Слезы? Это опасно.

What did she say?

А что она ответила?

OCTAVIUS.

Октавиус.

She asked me how she could think of anything now but her dear father.

Она сказала, что не может сейчас ни о чем думать, кроме своего незабвенного отца.

She stifled a sob-[he breaks down].

Она подавила рыдания... (Он не в силах продолжать.)

TANNER. [patting him on the back] Bear it like a man, Tavy, even if you feel it like an ass.

Тэннер (хлопая его по спине). Будь мужчиной, Тави, даже если ты себя чувствуешь ослом.

It's the old game: she's not tired of playing with you yet.

Старая история: ей еще не надоело играть с тобой.

OCTAVIUS. [impatiently] Oh, don't be a fool, Jack.

Октавиус (раздраженно). Брось глупости, Джек.

Do you suppose this eternal shallow cynicism of yours has any real bearing on a nature like hers?

Этот твой вечный дешевый цинизм совершенно неуместен по отношению к такой натуре, как Энн.

TANNER.

Тэннер.

Hm! Did she say anything else?

Гм... А она еще что-нибудь говорила?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes; and that is why I expose myself and her to your ridicule by telling you what passed.

Да. Именно поэтому я и вынужден подвергать ее и себя твоим насмешкам, рассказывая тебе обо всем.

TANNER. [remorsefully] No, dear Tavy, not ridicule, on my honor!

Тэннер (с раскаянием). Нет, милый Тави, клянусь честью, я не смеюсь над тобой.

However, no matter.

Впрочем, не в этом дело.

Go on.

Дальше?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Her sense of duty is so devout, so perfect, so-

Чувство долга в ней так велико, так возвышенно, так...

TANNER.

Тэннер.

Yes: I know.

Да, да, знаю.

Go on.

Дальше?

OCTAVIUS.

Октавиус.

You see, under this new arrangement, you and Ramsden are her guardians; and she considers that all her duty to her father is now transferred to you.

Видишь ли, ведь по завещанию вы с Рэмсденом являетесь ее опекунами, и она считает своим долгом подчиняться вашей воле, как прежде подчинялась отцовской.

She said she thought I ought to have spoken to you both in the first instance.

Она сказала, что, по ее мнению, мне прежде всего следует переговорить с вами обоими.

Of course she is right; but somehow it seems rather absurd that I am to come to you and formally ask to be received as a suitor for your ward's hand.

Конечно, она права; но все-таки как-то нелепо, что я должен явиться к тебе и официально просить у тебя руки твоей подопечной.

TANNER.

Тэннер.

I am glad that love has not totally extinguished your sense of humor, Tavy.

Я рад, что любовь не окончательно убила в тебе чувство юмора, Тави.

OCTAVIUS.

Октавиус.

That answer won't satisfy her.

Такой ответ едва ли ее удовлетворит.

TANNER.

Тэннер.

My official answer is, obviously, Bless you, my children: may you be happy!

Видимо, я должен ответить так: благословляю вас, дети мои, и будьте счастливы!

OCTAVIUS.

Октавиус.

I wish you would stop playing the fool about this.

Я тебя очень прошу, перестань дурачиться.

If it is not serious to you, it is to me, and to her.

Это достаточно серьезный вопрос, - если не для тебя, то для нас с ней во всяком случае.

TANNER.

Тэннер.

You know very well that she is as free to choose as you. She does not think so.

Ты отлично знаешь, что она так же свободна в своем выборе, как и ты.

OCTAVIUS.She does not think so.

Октавиус. Она думает иначе.

TANNER.

Тэннер.

Oh, doesn't she! just!

В самом деле? Интересно.

However, say what you want me to do.

А все-таки, чего ж ты от меня хочешь?

OCTAVIUS.

Октавиус.

I want you to tell her sincerely and earnestly what you think about me.

Я хочу, чтоб ты со всей искренностью и серьезностью сказал ей свое мнение обо мне.

I want you to tell her that you can trust her to me-that is, if you feel you can.

Я хочу, чтоб ты сказал ей, что вполне можешь доверить ее мне, конечно, если ты действительно так думаешь.

TANNER.

Тэннер.

I have no doubt that I can trust her to you.

То, что я могу доверить ее тебе, явно не внушает сомнений.

What worries me is the idea of trusting you to her.

Меня гораздо больше беспокоит вопрос, могу ли я тебя ей доверить.

Have you read Maeterlinck's book about the bee?

Ты читал книгу Метерлинка о пчелах?

OCTAVIUS. [keeping his temper with difficulty] I am not discussing literature at present.

Октавиус (с трудом сдерживаясь). Я не собираюсь сейчас беседовать на литературные темы.

TANNER.

Тэннер.

Be just a little patient with me.

Немножко терпения, Тави.

I am not discussing literature: the book about the bee is natural history.

Я тоже не беседую на литературные темы: книга о пчелах относится к естествознанию.

It's an awful lesson to mankind.

Это назидательный урок для человечества.

You think that you are Ann's suitor; that you are the pursuer and she the pursued; that it is your part to woo, to persuade, to prevail, to overcome.

Ты воображаешь, что ты - поклонник Энн; что ты - охотник, а она - дичь; что тебе надлежит ухаживать, добиваться, побеждать.

Fool: it is you who are the pursued, the marked down quarry, the destined prey.

Глупец! Это ты - дичь, обреченная жертва.

You need not sit looking longingly at the bait through the wires of the trap: the door is open, and will remain so until it shuts behind you for ever.

Не к чему тебе сидеть у западни и облизываться, глядя на приманку: вход свободен, и дверца останется открытой, пока не захлопнется за тобой навсегда

OCTAVIUS.

Октавиус.

I wish I could believe that, vilely as you put it.

Как ни циничны твои слова, я хотел бы, чтоб это было правдой.

TANNER.

Тэннер.

Why, man, what other work has she in life but to get a husband?

Да ты сам подумай: что ей еще делать в жизни, как не искать себе мужа?

It is a woman's business to get married as soon as possible, and a man's to keep unmarried as long as he can.

Всякая женщина должна стремиться как можно скорее выйти замуж, а мужчина как можно дольше оставаться холостым.

You have your poems and your tragedies to work at: Ann has nothing.

У тебя есть занятие - твои стихи и драмы. У Энн нет ничего.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I cannot write without inspiration.

Я не могу писать без вдохновения.

And nobody can give me that except Ann.

А вдохновлять меня может только Энн.

TANNER.

Тэннер.

Well, hadn't you better get it from her at a safe distance?

Так не безопаснее ли вдохновляться издали?

Petrarch didn't see half as much of Laura, nor Dante of Beatrice, as you see of Ann now; and yet they wrote first-rate poetry-at least so I'm told.

Ни Петрарка с Лаурой, ни Данте с Беатриче не виделись так часто, как ты с Энн, и тем не менее они писали отличные стихи, - так по крайней мере говорят.

They never exposed their idolatry to the test of domestic familiarity; and it lasted them to their graves.

Свою верность кумиру они никогда не подвергали испытанию семейной жизнью и были верны до гроба.

Marry Ann and at the end of a week you'll find no more inspiration than in a plate of muffins.

Женись на Энн - и через неделю она будет вдохновлять тебя не больше, чем тарелка блинчиков.

OCTAVIUS.

Октавиус.

You think I shall tire of her.

Ты думаешь, что я разлюблю ее?

TANNER.

Тэннер.

Not at all: you don't get tired of muffins.

Вовсе нет; разве ты не любишь блинчики?

But you don't find inspiration in them; and you won't in her when she ceases to be a poet's dream and becomes a solid eleven stone wife.

Но они тебя не вдохновляют; и точно так же не будет вдохновлять она, когда из мечты поэта превратится во вполне реальную жену весом фунтов на полтораста.

You'll be forced to dream about somebody else; and then there will be a row.

Придется тебе мечтать о ком-нибудь другом; и тогда пойдут ссоры.

OCTAVIUS.

Октавиус.

This sort of talk is no use, Jack.

Это бесполезный разговор, Джек.

You don't understand.

Ты не понимаешь.

You have never been in love.

Ты никогда не любил.

TANNER.

Тэннер.

I!

Я?

I have never been out of it.

Да я никогда не переставал любить!

Why, I am in love even with Ann.

Я даже Энн люблю.

But I am neither the slave of love nor its dupe.

Но я не раб любви и не жертва.

Go to the bee, thou poet: consider her ways and be wise.

Ступай к пчелам, поэт, познай их закон и проникнись их мудростью.

By Heaven, Tavy, if women could do without our work, and we ate their children's bread instead of making it, they would kill us as the spider kills her mate or as the bees kill the drone.

Ей-богу, Тави, если б мы не работали на женщин и ели хлеб их детей, вместо того чтоб добывать его, они убивали бы нас, как паучиха убивает самца или пчелы - трутней.

And they would be right if we were good for nothing but love.

И они были бы правы - в том случае, если б мы умели только любить и ничего больше.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Ah, if we were only good enough for Love!

Ах, если бы мы умели по-настоящему любить!

There is nothing like Love: there is nothing else but Love: without it the world would be a dream of sordid horror.

Ничто не может сравниться с Любовью, ничто не может заменить Любовь! Не будь ее, мир превратился бы в отвратительный кошмар.

TANNER.

Тэннер.

And this-this is the man who asks me to give him the hand of my ward!

И это человек, который претендует на руку моей подопечной!

Tavy: I believe we were changed in our cradles, and that you are the real descendant of Don Juan.

Знаешь, Тави, я начинаю думать, что нас перепутали в детстве и что не я, а ты - настоящий потомок Дон Жуана.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I beg you not to say anything like that to Ann.

Только, пожалуйста, не говори ничего такого Энн.

TANNER.

Тэннер.

Don't be afraid.

Не бойся.

She has marked you for her own; and nothing will stop her now.

Она тебя облюбовала, и теперь ничто ее не остановит.

You are doomed. [Straker comes back with a newspaper].

Ты обречен. Возвращается Стрэйкер с газетой в руках.

Here comes the New Man, demoralizing himself with a halfpenny paper as usual.

Вот, полюбуйся: Новый Человек, по обыкновению, деморализует себя грошовой прессой.

STRAKER.

Стрэйкер.

Now, would you believe it: Mr Robinson, when we're out motoring we take in two papers, the Times for him, the Leader or the Echo for me.

Вы только послушайте, мистер Робинсон: каждый раз, как мы с ним выезжаем на машине, я покупаю две газеты - "Таймс" для него и "Лидер" или "Эхо" для себя.

And do you think I ever see my paper? Not much.

И что же вы думаете? Я даже не вижу своей газеты.

He grabs the Leader and leaves me to stodge myself with his Times.

Он сейчас же хватает "Лидера", а я должен давиться его "Таймсом".

OCTAVIUS.

Октавиус.

Are there no winners in the Times?

А разве "Таймс" не печатает списков победителей на скачках?

TANNER.

Тэннер.

Enry don't old with bettin, Tavy.

Генри не интересуется скачками, Тави.

Motor records are his weakness.

Его слабость - автомобильные рекорды.

What's the latest?

Что, кстати, нового?

STRAKER.

Стрэйкер.

Paris to Biskra at forty mile an hour average, not countin the Mediterranean.

Париж - Бискра, средняя скорость - сорок в час, исключая переправу через Средиземное море.

TANNER.

Тэннер.

How many killed?

Сколько убитых?

STRAKER.

Стрэйкер.

Two silly sheep.

Две дурацкие овцы.

What does it matter?

Подумаешь, важность!

Sheep don't cost such a lot: they were glad to ave the price without the trouble o sellin em to the butcher.

Овцы не бог весть в какой цене; хозяева радехоньки будут получить что следует, не таскаясь к мяснику.

All the same, d'y'see, there'll be a clamor agin it presently; and then the French Government'll stop it; an our chance will be gone see?

А все-таки, увидите, шуму не оберешься. Кончится тем, что французское правительство запретит всякие гонки, - и тогда уже крышка. Понимаете?

That what makes me fairly mad: Mr Tanner won't do a good run while he can.

Ну просто с ума сойти! Еще есть время сделать хороший пробег, а мистер Тэннер не хочет.

TANNER.

Тэннер.

Tavy: do you remember my uncle James?

Тави, ты помнишь моего дядю Джеймса?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes.

Да.

Why?

А что?

TANNER.

Тэннер.

Uncle James had a first rate cook: he couldn't digest anything except what she cooked.

У дяди Джеймса была первоклассная кухарка; его желудок переваривал только ту пищу, которую стряпала она.

Well, the poor man was shy and hated society.

Бедняга от природы был застенчив и терпеть не мог общества.

But his cook was proud of her skill, and wanted to serve up dinners to princes and ambassadors.

Но кухарка гордилась своим искусством и желала кормить обедами принцев и послов.

To prevent her from leaving him, that poor old man had to give a big dinner twice a month, and suffer agonies of awkwardness.

Так вот, из страха, что она от него уйдет, несчастный старик вынужден был два раза в месяц устраивать званые обеды и претерпевать пытки смущения.

Now here am I; and here is this chap Enry Straker, the New Man.

Взять теперь меня и вот этого малого, Генри Стрэйкера, Нового Человека.

I loathe travelling; but I rather like Enry.

Мне ненавистны путешествия; но мне симпатичен Генри.

He cares for nothing but tearing along in a leather coat and goggles, with two inches of dust all over him, at sixty miles an hour and the risk of his life and mine.

А для него нет в жизни ничего лучшего, чем в кожаном пальто и очках-консервах, под слоем пыли в два дюйма толщиной нестись со скоростью шестьдесят миль в час, рискуя сломать свою и мою шею.

Except, of course, when he is lying on his back in the mud under the machine trying to find out where it has given way.

Не считая, конечно, тех минут, когда он лежит в грязи под машиной, стараясь отыскать, где там что застопорило.

Well, if I don't give him a thousand mile run at least once a fortnight I shall lose him.

Так вот, если я не буду хотя бы раз в две недели предоставлять ему возможность тысячемильной прогулки, я его потеряю.

He will give me the sack and go to some American millionaire; and I shall have to put up with a nice respectful groom-gardener-amateur, who will touch his hat and know his place.

Он возьмет расчет и уйдет к какому-нибудь американскому миллионеру, а мне придется удовольствоваться вежливымгрумом-садовником-любителем, который умеет вовремя приподнимать шляпу и знает свое место.

I am Enry's slave, just as Uncle James was his cook's slave.

Я просто раб Генри, точно так же, как дядя Джеймс был рабом своей кухарки.

STRAKER. [exasperated] Garn!

Стрэйкер (рассердившись). Тьфу, пропасть!

I wish I had a car that would go as fast as you can talk, Mr Tanner.

Вот бы мне машину с таким мотором, как ваш язык, мистер Тэннер!

What I say is that you lose money by a motor car unless you keep it workin.

Я ведь что говорю? Иметь автомобиль и не ездить на нем, значит попросту зря деньги терять.

Might as well ave a pram and a nussmaid to wheel you in it as that car and me if you don't git the last inch out of us both.

Что вам толку от машины и шофера, если вы из них пользу извлечь не умеете? Завели б себе колясочку и няньку, чтоб вас катала.

TANNER. [soothingly] All right, Henry, all right.

Тэннер (примирительно). Ну-ну, ладно, Генри.

We'll go out for half an hour presently.

Сейчас поедем на полчасика.

STRAKER. [in disgust] Arf an ahr! [He returns to his machine; seats himself in it; and turns up a fresh page of his paper in search of more news].

Стрэйкер (с отвращением). Полчасика! (Возвращается к машине, усаживается на свое место и листает газету в поисках очередных новостей.)

OCTAVIUS.

Октавиус.

Oh, that reminds me.

Ах да, я совсем забыл.

I have a note for you from Rhoda. [He gives Tanner a note].

Тебе записка от Роды. (Передает Тэннеру записку.)

TANNER. [opening it] I rather think Rhoda is heading for a row with Ann.

Тэннер (вскрывая конверт). Боюсь, что Рода собирается поскандалить с Энн.

As a rule there is only one person an English girl hates more than she hates her mother; and that's her eldest sister.

Как правило, английская девушка только одного человека ненавидит еще сильнее, чем свою старшую сестру, - это свою мать.

But Rhoda positively prefers her mother to Ann.

Но Рода, несомненно, лучше уживается с матерью.

She-[indignantly] Oh, I say!

Энн она... (возмущенно) ну, уж это слишком!

OCTAVIUS.

Октавиус.

What's the matter?

Что такое?

TANNER.

Тэннер.

Rhoda was to have come with me for a ride in the motor car.

Мы с Родой сговорились покататься на машине.

She says Ann has forbidden her to go out with me.

Теперь она пишет, что Энн не разрешает ей со мной ехать.

Straker suddenly begins whistling his favorite air with remarkable deliberation.

Внезапно Стрэйкер с нарочитой небрежностью принимается насвистывать свою любимую мелодию.

Surprised by this burst of larklike melody, and jarred by a sardonic note in its cheerfulness, they turn and look inquiringly at him.

Пораженные этой неожиданной соловьиной руладой и смущенные ехидной ноткой, которая слышна в ее веселых переливах, оба друга вопросительно оглядываются на него.

But he is busy with his paper; and nothing comes of their movement.

Но он поглощен газетой и движение их остается без ответа.

OCTAVIUS. [recovering himself] Does she give any reason?

Октавиус (приходя в себя). Без всяких объяснений?

TANNER.

Тэннер.

Reason!

Объяснений!

An insult is not a reason.

Оскорбление не есть объяснение.

Ann forbids her to be alone with me on any occasion.

Энн запретила ей при каких бы то ни было обстоятельствах оставаться со мной наедине.

Says I am not a fit person for a young girl to be with.

Я, видите ли, неподходящее общество для молодой девушки.

What do you think of your paragon now?

Что ты теперь скажешь о своем кумире?

OCTAVIUS.

Октавиус.

You must remember that she has a very heavy responsibility now that her father is dead.

Ты все-таки не забывай, что после смерти отца на Энн легла очень серьезная ответственность.

Mrs Whitefield is too weak to control Rhoda.

Миссис Уайтфилд слишком слабохарактерна, чтобы руководить Родой.

TANNER. [staring at him] In short, you agree with Ann.

Тэннер (глядя на него в упор). Короче говоря, ты разделяешь мнение Энн?

OCTAVIUS.

Октавиус.

No; but I think I understand her.

Нет, но я готов понять ее.

You must admit that your views are hardly suited for the formation of a young girl's mind and character.

Ты же сам знаешь, что твои взгляды едва ли могут благотворно влиять на формирование ума и характера молодой девушки.

TANNER.

Тэннер.

I admit nothing of the sort.

Нет, я совсем этого не знаю.

I admit that the formation of a young lady's mind and character usually consists in telling her lies; but I object to the particular lie that I am in the habit of abusing the confidence of girls.

Я знаю, что формирование ума и характера молодой девушки состоит обычно в том, что ей лгут везде и во всем; но я не желаю, чтобы ей лгали обо мне, - будто мне свойственно злоупотреблять доверием девушек.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Ann doesn't say that, Jack.

Энн этого не говорила, Джек.

TANNER.

Тэннер.

What else does she mean?

А что ж еще означают ее слова?

STRAKER. [catching sight of Ann coming from the house] Miss Whitefield, gentlemen. [He dismounts and strolls away down the avenue with the air of a man who knows he is no longer wanted].

Стрэйкер (заметив приближающуюся Энн). Мисс Уайтфилд, джентльмены. (Вылезает из машины и идет по аллее с видом человека, который знает, что в его присутствии больше не нуждаются.)

ANN. [coming between Octavius and Tanner].

Энн (останавливаясь между Октавиусом и Тэннером).

Good morning, Jack.

Доброе утро, Джек.

I have come to tell you that poor Rhoda has got one of her headaches and cannot go out with you to-day in the car.

Я пришла сказать вам, что у Роды очень сильно разболелась голова и она не сможет сегодня ехать с вами кататься.

It is a cruel disappointment to her, poor child!

Она страшно огорчена, бедняжка.

TANNER.

Тэннер.

What do you say now, Tavy.

Ну, Тави, что ты теперь скажешь?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Surely you cannot misunderstand, Jack.

Мне кажется, все совершенно ясно, Джек.

Ann is showing you the kindest consideration, even at the cost of deceiving you.

Щадя твои чувства, Энн не остановилась даже перед обманом.

ANN.

Энн.

What do you mean?

О чем это вы говорите?

TANNER.

Тэннер.

Would you like to cure Rhoda's headache, Ann?

Хотите вылечить Роду от головной боли, Энн?

ANN.

Энн.

Of course.

Конечно, хочу.

TANNER.

Тэннер.

Then tell her what you said just now; and add that you arrived about two minutes after I had received her letter and read it.

Так повторите ей все, что вы только что сказали; и прибавьте, что вы пришли сюда через две минуты после того, как я получил и прочел ее записку.

ANN.

Энн.

Rhoda has written to you!

Рода вам писала?

TANNER.

Тэннер.

With full particulars.

И очень подробно.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Never mind him, Ann.

Не слушайте его, Энн.

You were right, quite right.

Вы правы, вы совершенно правы.

Ann was only doing her duty, Jack; and you know it.

Энн только исполнила свой долг, Джек; ты сам это знаешь.

Doing it in the kindest way, too.

И с такой деликатностью!

ANN. [going to Octavius] How kind you are, Tavy!

Энн (подходит к Октавиусу). Какой вы добрый, Тави!

How helpful!

Какой чуткий!

How well you understand!

Как вы все хорошо понимаете!

Octavius beams.

Октавиус сияет.

TANNER.

Тэннер.

Ay: tighten the coils.

Так, так, потуже кольца!

You love her, Tavy, don't you?

Ведь ты ее любишь, Тави, правда?

OCTAVIUS.

Октавиус.

She knows I do.

Она это знает.

ANN.

Энн.

Hush. For shame, Tavy!

Тсс, Тави! Как вам не стыдно!

TANNER.

Тэннер.

Oh, I give you leave.

Ничего, я разрешаю.

I am your guardian; and I commit you to Tavy's care for the next hour.

Я же ваш опекун, если не ошибаюсь. Ну вот, я вас на часок оставляю на попечении Тави. Я еду прокатиться на машине.

ANN.

Энн.

No, Jack.

Нет, Джек.

I must speak to you about Rhoda.

Мне нужно поговорить с вами относительно Роды.

Ricky: will you go back to the house and entertain your American friend?

Рикки, милый, ступайте в дом и займите своего американского приятеля.

He's rather on Mamma's hands so early in the morning. She wants to finish her housekeeping.

Маме некогда возиться с ним так рано; она еще занята по хозяйству.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I fly, dearest Ann [he kisses her hand].

Лечу, Энн, дорогая. (Целует ей руку.)

ANN. [tenderly] Ricky Ticky Tavy!

Энн (нежно). Рикки-Тикки-Тави!

He looks at her with an eloquent blush, and runs off.

Он смотрит на нее, выразительно краснея, потом убегает.

TANNER. [bluntly] Now look here, Ann.

Тэннер (резко). Вот что, Энн.

This time you've landed yourself; and if Tavy were not in love with you past all salvation he'd have found out what an incorrigible liar you are.

На этот раз вы попались. И не будь Тави влюблен в вас без всякой надежды на спасение, он бы сразу увидел, какая вы неисправимая лгунья.

ANN.

Энн.

You misunderstand, Jack.

Вы не так поняли, Джек.

I didn't dare tell Tavy the truth.

У меня просто не хватило смелости сказать Тави правду.

TANNER.

Тэннер.

No: your daring is generally in the opposite direction.

Ну конечно. Вот когда нужно солгать - у вас смелости хоть отбавляй.

What the devil do you mean by telling Rhoda that I am too vicious to associate with her?

Что вы там наговорили Роде о моей безнравственности и о том, будто ей опасно со мной встречаться?

How can I ever have any human or decent relations with her again, now that you have poisoned her mind in that abominable way?

Как она теперь может ко мне по-человечески относиться после того, что вы отравили ее душу всякими гнусностями?

ANN.

Энн.

I know you are incapable of behaving badly.

Джек, я знаю, вы не способны на что-нибудь дурное...

TANNER.

Тэннер.

Then why did you lie to her?

Зачем же вы ей налгали?

ANN.

Энн.

I had to.

Пришлось.

TANNER.

Тэннер.

Had to!

Пришлось?

ANN.

Энн.

Mother made me.

Мама меня заставила.

TANNER. [his eye flashing] Ha!

Тэннер (сверкнув глазами). Ха!

I might have known it.

Как это я сразу не догадался?

The mother!

Мама!

Always the mother!

Всегда мама!

ANN.

Энн.

It was that dreadful book of yours.

Все дело в вашей ужасной книге.

You know how timid mother is.

Вы ведь знаете, какая мама робкая.

All timid women are conventional: we must be conventional, Jack, or we are so cruelly, so vilely misunderstood.

А робкие женщины очень считаются с условностями; если нам не считаться с условностями, Джек, мы всегда будем наталкиваться на самое жестокое, самое грубое непонимание.

Even you, who are a man, cannot say what you think without being misunderstood and vilified-yes: I admit it: I have had to vilify you.

Даже вы, мужчины, не можете прямо говорить все, что вы думаете, без риска, что вас не так поймут и очернят. Да, я признаю, я вынуждена была очернить вас.

Do you want to have poor Rhoda misunderstood and vilified to the same way?

А вы хотите, чтоб и бедную Роду точно так же не понимали и чернили?

Would it be right for mother to let her expose herself to such treatment before she is old enough to judge for herself?

Разве может мама допустить, чтоб она подвергала себя этой опасности сейчас, когда она еще слишком молода и неопытна?

TANNER.

Тэннер.

In short, the way to avoid misunderstanding is for everybody to lie and slander and insinuate and pretend as hard as they can.

Короче говоря, единственный способ избегнуть непонимания - это лгать, клеветать, злословить и лицемерить что есть силы.

That is what obeying your mother comes to.

Вот что значит слушаться матери.

ANN.

Энн.

I love my mother, Jack.

Я люблю маму, Джек.

TANNER. [working himself up into a sociological rage] Is that any reason why you are not to call your soul your own?

Тэннер (постепенно взбираясь на вершины социологического пафоса). Разве это причина для того, чтоб полностью отказаться от своего "я"?

Oh, I protest against this vile abjection of youth to age! look at fashionable society as you know it.

Нет, я протестую против этого гнусного порабощения молодости старостью. Взгляните на наше светское общество.

What does it pretend to be?

Чем оно хочет казаться?

An exquisite dance of nymphs.

Прелестным хороводом нимф.

What is it?

А на самом деле что это?

A horrible procession of wretched girls, each in the claws of a cynical, cunning, avaricious, disillusioned, ignorantly experienced, foul-minded old woman whom she calls mother, and whose duty it is to corrupt her mind and sell her to the highest bidder.

Отвратительная процессия несчастных девушек, каждая из которых зажата в когтях циничной, хитрой, жадной, лишенной иллюзий, нравственно-испорченной, невежественной, но многоопытной старухой, именуемой матерью и почитающей своей обязанностью растлить ее душу и продать ее тому, кто больше даст.

Why do these unhappy slaves marry anybody, however old and vile, sooner than not marry at all?

Почему эти жалкие рабыни предпочитают выйти замуж за старика или подлеца, чем совсем не выходить?

Because marriage is their only means of escape from these decrepit fiends who hide their selfish ambitions, their jealous hatreds of the young rivals who have supplanted them, under the mask of maternal duty and family affection.

Потому что замужество для них единственный путь спасения от дряхлых мегер, скрывающих под маской материнского долга и родственной любви свое эгоистическое честолюбие, свою ревнивую ненависть к вытесняющим их молодым соперницам.

Such things are abominable: the voice of nature proclaims for the daughter a father's care and for the son a mother's.

Какая мерзость! Голос природы требует отцовских забот для дочери, материнских - для сына.

The law for father and son and mother and daughter is not the law of love: it is the law of revolution, of emancipation, of final supersession of the old and worn-out by the young and capable.

Закон, который управляет взаимными чувствами отца и сына, матери и дочери - не закон любви: это закон борьбы, революции, вытеснения старых и немощных молодыми и сильными.

I tell you, the first duty of manhood and womanhood is a Declaration of Independence: the man who pleads his father's authority is no man: the woman who pleads her mother's authority is unfit to bear citizens to a free people.

Первым актом самоутверждения мужчины и женщины должна быть Декларация Независимости; мужчина, который признает авторитет отца, - не мужчина; женщина, которая признает авторитет матери, не способна рожать граждан свободного народа.

ANN. [watching him with quiet curiosity] I suppose you will go in seriously for politics some day, Jack.

Энн (наблюдая за ним с безмятежным любопытством). Когда-нибудь вы, наверно, всерьез займетесь политикой, Джек.

TANNER. [heavily let down] Eh?

Тэннер (падая с высоты). А?

What?

Что?

Wh-? [Collecting his scattered wits] What has that got to do with what I have been saying?

Как?... (Кое-как собрав рассыпавшиеся мысли.) При чем тут это?

ANN.

Энн.

You talk so well.

Вы так хорошо говорите.

TANNER.

Тэннер.

Talk!

Говорите!

Talk!

Говорите!

It means nothing to you but talk.

Для вас это только разговоры.

Well, go back to your mother, and help her to poison Rhoda's imagination as she has poisoned yours.

Ну что ж, возвращайтесь к своей матушке и помогайте ей отравлять воображение Роды, как она уже отравила ваше.

It is the tame elephants who enjoy capturing the wild ones.

Ручные слоны всегда охотно участвуют в ловле диких.

ANN.

Энн.

I am getting on.

Прогресс!

Yesterday I was a boa constrictor: to-day I am an elephant.

Вчера я была боа-констриктор; сегодня я уже слон.

TANNER.

Тэннер.

Yes.

Именно.

So pack your trunk and begone; I have no more to say to you.

Сворачивайте же свой хобот - и до свидания. Больше мне не о чем с вами говорить.

ANN.

Энн.

You are so utterly unreasonable and impracticable.

Какой вы все-таки сумасброд и упрямец, Джек.

What can I do?

Ну что я могу сделать?

TANNER.

Тэннер.

Do!

Что?

Break your chains.

Разбейте оковы.

Go your way according to your own conscience and not according to your mother's.

Идите своим путем, подсказанным вашей совестью, а не совестью вашей матери.

Get your mind clean and vigorous; and learn to enjoy a fast ride in a motor car instead of seeing nothing in it but an excuse for a detestable intrigue.

Очистите и укрепите свой дух. Научитесь находить удовольствие в быстрой автомобильной езде, а не смотреть на нее только как на повод к пошлой интриге.

Come with me to Marseilles and across to Algiers and to Biskra, at sixty miles an hour.

Поедемте со мной в Марсель, в Алжир, в Бискру со скоростью шестьдесят миль в час.

Come right down to the Cape if you like.

Поедемте хоть до самого мыса Доброй Надежды.

That will be a Declaration of Independence with a vengeance.

Вот это будет настоящая Декларация Независимости.

You can write a book about it afterwards.

Потом вы можете написать об этом книгу.

That will finish your mother and make a woman of you.

Это доконает вашу мать и сделает из вас женщину.

ANN. [thoughtfully] I don't think there would be any harm in that, Jack.

Энн (задумчиво). Пожалуй, тут не будет ничего дурного, Джек.

You are my guardian: you stand in my father's place, by his own wish.

Вы мой опекун; вы заменяете мне отца по его собственной воле.

Nobody could say a word against our travelling together.

Никто нас не осудит, если мы вместе отправимся путешествовать.

It would be delightful: thank you a thousand times, Jack.

Чудесно! Большое спасибо, Джек!

I'll come.

Я еду.

TANNER. [aghast] You'll come!!!

Тэннер (потрясенный). Вы едете?!!

ANN.

Энн.

Of course.

Конечно.

TANNER.

Тэннер.

But- [he stops, utterly appalled; then resumes feebly] No: look here, Ann: if there's no harm in it there's no point in doing it.

Но... (Осекся, растерявшись; потом продолжает в беспомощной попытке протестовать.) Послушайте, Энн, если тут нет ничего дурного, это же теряет всякий смысл!

ANN.

Энн.

How absurd you are!

Какой вы чудак!

You don't want to compromise me, do you?

Можно подумать, что вы хотите меня скомпрометировать.

TANNER.

Тэннер.

Yes: that's the whole sense of my proposal.

Да, хочу. В этом весь смысл моего предложения.

ANN.

Энн.

You are talking the greatest nonsense; and you know it.

Вы говорите совершенный вздор и сами это знаете.

You would never do anything to hurt me.

Вы никогда не сделаете ничего мне во вред.

TANNER.

Тэннер.

Well, if you don't want to be compromised, don't come.

Что ж, если не хотите быть скомпрометированной, оставайтесь дома.

ANN. [with simple earnestness] Yes, I will come, Jack, since you wish it.

Энн (скромно и серьезно). Нет, раз вы этого хотите, Джек, я поеду.

You are my guardian; and think we ought to see more of one another and come to know one another better. [Gratefully] It's very thoughtful and very kind of you, Jack, to offer me this lovely holiday, especially after what I said about Rhoda.

Вы мой опекун; и, мне кажется, нам нужно почаще видеться и получше узнать друг друга. (С признательностью.) Так мило, так заботливо с вашей стороны, Джек, что вы предложили мне эту замечательную прогулку, особенно после того, что я говорила насчет Роды.

You really are good-much better than you think.

Право же, вы очень хороший, гораздо лучше, чем вы сами думаете.

When do we start?

Когда мы выезжаем?

TANNER.

Тэннер.

But-

Но...

The conversation is interrupted by the arrival of Mrs Whitefield from the house.

Разговор прерывается появлением миссис Уайтфилд.

She is accompanied by the American gentleman, and followed by Ramsden and Octavius.

Рядом с ней идет американский гость; сзади следуют Рэмсден и Октавиус.

Hector Malone is an Eastern American; but he is not at all ashamed of his nationality.

Г ектор Мэлоун - американец из восточных штатов, но он нисколько не стыдится своей национальности.

This makes English people of fashion think well of him, as of a young fellow who is manly enough to confess to an obvious disadvantage without any attempt to conceal or extenuate it.

Этим он снискал себе благосклонность английского светского общества, где на него смотрят, как на молодого человека, у которого хватает мужества сознаваться в явно невыгодном для него обстоятельстве, не пытаясь скрыть его или смягчить.

They feel that he ought not to be made to suffer for what is clearly not his fault, and make a point of being specially kind to him.

Все решили, что он не должен страдать за то, в чем он явно не виноват, и считают своим долгом быть с ним особенно любезными.

His chivalrous manners to women, and his elevated moral sentiments, being both gratuitous and unusual, strike them as being a little unfortunate; and though they find his vein of easy humor rather amusing when it has ceased to puzzle them (as it does at first), they have had to make him understand that he really must not tell anecdotes unless they are strictly personal and scandalous, and also that oratory is an accomplishment which belongs to a cruder stage of civilization than that in which his migration has landed him.

Его рыцарское обращение с женщинами и высокоразвитое нравственное чувство - черты необычные и необъяснимые - вызывают в них легкую досаду; и хотя, попривыкнув, они стали находить забавным его непринужденный юмор (который на первых порах немало их озадачивал), им все же пришлось дать ему понять, что не следует рассказывать в обществе анекдоты, если только они не носят характера личной сплетни, а также, что красноречие принадлежит к разряду достоинств, уместных на более низкой ступени цивилизации, чем та, с которой он теперь соприкоснулся.

On these points Hector is not quite convinced: he still thinks that the British are apt to make merits of their stupidities, and to represent their various incapacities as points of good breeding.

В этом Гектор пока не совсем убежден: он все еще находит, что англичане склонны ставить себе в заслугу нелепые предрассудки и выдавать различные свои природные несовершенства за признаки хорошего воспитания.

English life seems to him to suffer from a lack of edifying rhetoric (which he calls moral tone); English behavior to show a want of respect for womanhood; English pronunciation to fail very vulgarly in tackling such words as world, girl, bird, etc.; English society to be plain spoken to an extent which stretches occasionally to intolerable coarseness; and English intercourse to need enlivening by games and stories and other pastimes; so he does not feel called upon to acquire these defects after taking great paths to cultivate himself in a first rate manner before venturing across the Atlantic.

Английский характер, на его взгляд, страдает отсутствием облагораживающего пафоса (который он называет высокими чувствами), английские нравы свидетельствуют о недостатке уважения к женщине, английская речь допускает вольности, которые порой переходят в непозволительную грубость выражений, а светское времяпровождение не мешало бы оживить играми, рассказами или иными развлечениями. И он отнюдь не склонен перенимать чужие слабости после того, как столько трудов положил на овладение высотами изысканной культуры, прежде чем отправиться за океан.

To this culture he finds English people either totally indifferent as they very commonly are to all culture, or else politely evasive, the truth being that Hector's culture is nothing but a state of saturation with our literary exports of thirty years ago, reimported by him to be unpacked at a moment's notice and hurled at the head of English literature, science and art, at every conversational opportunity.

Ему пришлось убедиться, что англичане либо совершенно равнодушны к этой культуре - как и ко всякой культуре вообще, - либо вежливо обходят ее. По сути же дела культура Гектора представляет не что иное, как некий экстракт из нашего литературного экспорта примерно тридцатилетней давности, который он теперь реимпортировал к нам и готов при первом удобном случае распаковать и обрушить на голову английской литературы, науки и искусства.

The dismay set up by these sallies encourages him in his belief that he is helping to educate England.

Смятение, в которое подобные атаки повергают англичан, поддерживает его уверенность в том, что он помогает культурному воспитанию этой отсталой нации.

When he finds people chattering harmlessly about Anatole France and Nietzsche, he devastates them with Matthew Arnold, the Autocrat of the Breakfast Table, and even Macaulay; and as he is devoutly religious at bottom, he first leads the unwary, by humorous irreverences, to wave popular theology out of account in discussing moral questions with him, and then scatters them in confusion by demanding whether the carrying out of his ideals of conduct was not the manifest object of God Almighty in creating honest men and pure women.

Застав несколько человек за мирной беседой об Анатоле Франсе и Ницше, он сокрушает их Мэтью Арнольдом[134], "Автократом за обеденным столом" и даже Маколеем; и будучи глубоко религиозным в душе, он при споре о моральных проблемах сначала своей шумливой нечестивостью заставляет опрометчивого собеседника отказаться от аргументов популярного богословия, а потом ошарашивает его неожиданным вопросом: не ясно ли, что именно эти жизненные идеалы имел в виду всемогущий творец, создавая честных мужчин и целомудренных женщин?

The engaging freshness of his personality and the dumbfoundering staleness of his culture make it extremely difficult to decide whether he is worth knowing; for whilst his company is undeniably pleasant and enlivening, there is intellectually nothing new to be got out of him, especially as he despises politics, and is careful not to talk commercial shop, in which department he is probably much in advance of his English capitalist friends.

Оттого, что подкупающая свежесть натуры сочетается в нем с невообразимой ветхостью культурного багажа, очень трудно решить: стоит ли с ним знаться, - общество его, без всякого сомнения, приятно, но в разговоре с ним ничего нового не почерпнешь, тем более что ко всему прочему он еще презирает политику и тщательно избегает коммерческих тем - сферы, где он, вероятно, значительно более сведущ, чем его друзья из английских капиталистических кругов.

He gets on best with romantic Christians of the amoristic sect: hence the friendship which has sprung up between him and Octavius.

Лучше всего он уживается с романтически настроенными христианами секты амористов: отсюда его дружба с Октавиусом.

In appearance Hector is a neatly built young man of twenty-four, with a short, smartly trimmed black beard, clear, well shaped eyes, and an ingratiating vivacity of expression.

Что касается наружности Г ектора, то это статный молодой человек лет двадцати четырех, с короткой, элегантно подстриженной черной бородкой, большими ясными глазами и живым выражением лица.

He is, from the fashionable point of view, faultlessly dressed.

Одет он с точки зрения моды безукоризненно.

As he comes along the drive from the house with Mrs Whitefield he is sedulously making himself agreeable and entertaining, and thereby placing on her slender wit a burden it is unable to bear.

Гуляя по парку с миссис Уайтфилд, он усердно занимает ее разговорами, которые требуют непосильного напряжения ее хрупкого ума.

An Englishman would let her alone, accepting boredom and indifference of their common lot; and the poor lady wants to be either let alone or let prattle about the things that interest her.

Англичанин оставил бы ее в покое, примирившись со скукой, как с общим для них обоих уделом, а она, бедняжка, охотно согласилась бы поскучать, если уж нельзя разговаривать о вещах, которые ее интересуют.

Ramsden strolls over to inspect the motor car.

Рэмсден останавливается, заинтересовавшись автомобилем.

Octavius joins Hector.

Октавиус подходит к Гектору.

ANN. [pouncing on her mother joyously] Oh, mamma, what do you think!

Энн (радостно бросаясь к матери). Ах, мама, мама, подумайте!

Jack is going to take me to Nice in his motor car.

Джек берет меня с собой на машине в Ниццу.

Isn't it lovely?

Ну разве это не замечательно?

I am the happiest person in London.

Я самая счастливая девушка в Лондоне!

TANNER. [desperately] Mrs Whitefield objects.

Тэннер (в отчаянии). Миссис Уайтфилд против.

I am sure she objects.

Она безусловно против.

Doesn't she, Ramsden?

Ведь правда, Рэмсден?

RAMSDEN.

Рэмсден.

I should think it very likely indeed.

Я бы считал это вполне естественным с ее стороны.

ANN.

Энн.

You don't object, do you, mother?

Вы не против этой поездки, мама?

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

I object!

Я? Против?

Why should I?

А почему?

I think it will do you good, Ann. [Trotting over to Tanner] I meant to ask you to take Rhoda out for a run occasionally: she is too much in the house; but it will do when you come back.

Я уверена, что тебе полезно будет проехаться, Энн. (Семенит к Тэннеру.) Я только хотела вас попросить, чтоб вы иногда брали с собой Роду: она слишком много сидит дома; но это можно и потом, когда вы вернетесь.

TANNER.

Тэннер.

Abyss beneath abyss of perfidy!

Из одной бездны коварства в другую!

ANN. [hastily, to distract attention from this outburst] Oh, I forgot: you have not met Mr Malone.

Энн (торопясь отвлечь внимание от его вспышки). Ах, я совсем забыла! Вы ведь еще не знакомы с мистером Мэлоуном.

Mr Tanner, my guardian: Mr Hector Malone.

Мистер Гектор Мэлоун - мистер Тэннер, мой опекун.

HECTOR.

Гектор.

Pleased to meet you, Mr Tanner.

Очень приятно, мистер Тэннер.

I should like to suggest an extension of the travelling party to Nice, if I may.

Если позволите, я предложил бы увеличить число участников прогулки в Ниццу.

ANN.

Энн.

Oh, we're all coming.

Конечно, конечно, мы все поедем.

That's understood, isn't it?

Решено, не так ли?

HECTOR.

Гектор.

I also am the modest possessor of a motor car.

Я тоже скромный обладатель автомобиля.

If Miss Robinson will allow me the privilege of taking her, my car is at her service.

Если мисс Робинсон захочет оказать мне честь, моя машина к ее услугам.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Violet!

Вайолет!

General constraint.

Общее смущение.

ANN. [subduedly] Come, mother: we must leave them to talk over the arrangements.

Энн (негромко). Идемте, мама. Пусть они тут обо всем сговорятся.

I must see to my travelling kit.

Мне нужно уложить вещи.

Mrs Whitefield looks bewildered; but Ann draws her discreetly away; and they disappear round the corner towards the house.

Миссис Уайтфилд явно сбита с толку; но Энн благоразумно увлекает ее к дому, и обе скрываются за поворотом аллеи.

HECTOR.

Гектор.

I think I may go so far as to say that I can depend on Miss Robinson's consent.

Надеюсь, с моей стороны не будет слишком смело рассчитывать на согласие мисс Робинсон?

Continued embarrassment.

Замешательство усиливается.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I'm afraid we must leave Violet behind, There are circumstances which make it impossible for her to come on such an expedition.

К сожалению, Вайолет, очевидно, придется остаться дома. Есть обстоятельства, в силу которых участие в такой поездке для нее невозможно.

HECTOR. [amused and not at all convinced] Too American, eh?

Гектор (которому это кажется забавным и ничуть не убедительным). Слишком по-американски, да?

Must the young lady have a chaperone?

Нужно, чтобы молодую леди кто-нибудь сопровождал?

OCTAVIUS.

Октавиус.

It's not that, Malone-at least not altogether.

Нет, не то, Мэлоун... то есть не совсем то...

HECTOR.

Гектор.

Indeed!

Вот как?

May I ask what other objection applies?

А можно узнать, какие еще есть возражения?

TANNER. [impatiently] Oh, tell him, tell him.

Тэннер (нетерпеливо). Да скажите вы ему, и дело с концом.

We shall never be able to keep the secret unless everybody knows what it is.

Все равно нам не удастся держать это в секрете. В тайне можно сохранить только то, что известно всем.

Mr Malone: if you go to Nice with Violet, you go with another man's wife.

Мистер Мэлоун, если вы поедете в Ниццу с Вайолет - вы поедете с чужой женой.

She is married.

Она замужем.

HECTOR. [thunderstruck] You don't tell me so!

Гектор (ошеломленный). Вы шутите!

TANNER.

Тэннер.

We do.

Я совершенно серьезен.

In confidence.

Но это - между нами.

RAMSDEN. [with an air of importance, lest Malone should suspect a misalliance] Her marriage has not yet been made known: she desires that it shall not be mentioned for the present.

Рэмсден (с многозначительным видом, чтобы Гектор не заподозрил мезальянса). Ее брак покуда сохраняется в тайне, она желает, чтобы до поры до времени о нем не говорили.

HECTOR.

Гектор.

I shall respect the lady's wishes.

Желание дамы - для меня закон.

Would it be indiscreet to ask who her husband is, in case I should have an opportunity of consulting him about this trip?

Позволено ли будет узнать имя ее супруга - на случай, если представится возможность переговорить с ним об этой поездке?

TANNER.

Тэннер.

We don't know who he is.

Мы его сами не знаем.

HECTOR. [retiring into his shell in a very marked manner] In that case, I have no more to say.

Гектор (с подчеркнутой сдержанностью, словно прячась в свою раковину). В таком случае больше не о чем говорить.

They become more embarrassed than ever.

Общее смущение достигает апогея.

OCTAVIUS.

Октавиус.

You must think this very strange.

Вам это, вероятно, кажется очень странным?

HECTOR.

Гектор.

A little singular.

Несколько необычным.

Pardon me for saving so.

Простите за откровенность.

RAMSDEN. [half apologetic, half huffy] The young lady was married secretly; and her husband has forbidden her, it seems, to declare his name.

Рэмсден (полуизвиняющимся, полуобиженным тоном). Молодая леди обвенчалась тайно; и муж, насколько нам известно, запретил ей открывать его имя.

It is only right to tell you, since you are interested in Miss-er-in Violet.

Вам мы должны были сказать, поскольку вы так внимательны к мисс... э-э-э... к Вайолет...

OCTAVIUS. [sympathetically] I hope this is not a disappointment to you.

Октавиус (участливо). Надеюсь, это не явилось для вас разочарованием?

HECTOR. [softened, coming out of his shell again] Well it is a blow.

Гектор (смягчившись и снова выползая из своей раковины). Это для меня просто удар!

I can hardly understand how a man can leave a wife in such a position.

Я не понимаю, как муж может поставить жену в такое положение?

Surely it's not customary.

Как хотите, это ненормально.

It's not manly. It's not considerate.

Это нетактично. Это недостойно мужчины.

OCTAVIUS.

Октавиус.

We feel that, as you may imagine, pretty deeply.

Вы сами понимаете, что нам это достаточно неприятно.

RAMSDEN. [testily] It is some young fool who has not enough experience to know what mystifications of this kind lead to.

Рэмсден (запальчиво). Какой-нибудь молодой глупец, который слишком неопытен, чтобы понять, к чему приводят подобные мистификации.

HECTOR. [with strong symptoms of moral repugnance] I hope so.

Гектор (с оттенком нравственной брезгливости). Надеюсь, что вы правы.

A man need be very young and pretty foolish too to be excused for such conduct.

Только очень молодому и очень глупому мужчине простительно подобное поведение.

You take a very lenient view, Mr Ramsden.

Вы весьма снисходительно к этому относитесь, мистер Рэмсден.

Too lenient to my mind.

Чересчур снисходительно, на мой взгляд.

Surely marriage should ennoble a man.

Как хотите, женитьба должна облагораживать мужчину.

TANNER. [sardonically] Ha!

Тэннер (язвительно). Ха!

HECTOR.

Гектор.

Am I to gather from that cacchination that you don't agree with me, Mr Tanner?

Означает ли это междометие, что вы со мной не согласны, мистер Тэннер?

TANNER. [drily] Get married and try.

Тэннер (сухо). Женитесь и попробуйте.

You may find it delightful for a while: you certainly won't find it ennobling.

Удовольствие вы, возможно, в этом найдете... первое время, но уж облагораживающего не найдете ничего.

The greatest common measure of a man and a woman is not necessarily greater than the man's single measure.

Сумма достоинств мужчины и женщины не обязательно выше числа достоинств одного мужчины.

HECTOR.

Гектор.

Well, we think in America that a woman's moral number is higher than a man's, and that the purer nature of a woman lifts a man right out of himself, and makes him better than he was.

А мы, американцы, считаем, что нравственно женщина маркой выше мужчины и что чистота женской натуры возвышает мужчину и заставляет его становиться лучше.

OCTAVIUS. [with conviction] So it does.

Октавиус (убежденно). Это так и есть.

TANNER.

Тэннер.

No wonder American women prefer to live in Europe!

Не мудрено, что американки предпочитают жить в Европе.

It's more comfortable than standing all their lives on an altar to be worshipped.

Это гораздо приятнее, чем всю жизнь стоять на пьедестале и принимать поклонение.

Anyhow, Violet's husband has not been ennobled.

Но так или иначе, муж Вайолет от женитьбы не стал благороднее.

So what's to be done?

Что ж поделаешь!

HECTOR. [shaking his head] I can't dismiss that man's conduct as lightly as you do, Mr Tanner.

Гектор (качая головой). Я не могу так легко примириться с поведением этого человека, мистер Тэннер.

However, I'll say no more.

Впрочем, я больше ничего не скажу.

Whoever he is, he's Miss Robinson's husband; and I should be glad for her sake to think better of him.

Кто бы он ни был - он муж мисс Робинсон, и ради нее я хочу быть о нем лучшего мнения.

OCTAVIUS. [touched; for he divines a secret sorrow] I'm very sorry, Malone.

Октавиус (тронутый скрытой грустью, которую он угадывает в этих словах). Мне очень жаль, Мэлоун.

Very sorry.

Очень жаль.

HECTOR. [gratefully] You're a good fellow, Robinson, Thank you.

Гектор (с благодарностью). Вы славный малый, Робинсон. Спасибо.

TANNER.

Тэннер.

Talk about something else.

Перемените тему.

Violet's coming from the house.

Вайолет идет сюда.

HECTOR.

Гектор.

I should esteem it a very great favor, men, if you would take the opportunity to let me have a few words with the lady alone.

Я был бы вам чрезвычайно признателен, господа, если бы вы предоставили мне возможность сказать молодой леди несколько слов наедине.

I shall have to cry off this trip; and it's rather a delicate-

Я должен взять обратно свое предложение относительно этой поездки; и это довольно щекотливое...

RAMSDEN. [glad to escape] Say no more.

Рэмсден (радуясь случаю улизнуть). Ни слова больше.

Come Tanner, Come, Tavy. [He strolls away into the park with Octavius and Tanner, past the motor car].

Идем, Тэннер. Идем, Тави. (Уходит вместе с Октавиусом и Тэннером в глубину парка.)

Violet comes down the avenue to Hector.

В аллее показывается Вайолет и подходит к Гектору.

VIOLET.

Вайолет.

Are they looking?

Все ушли?

HECTOR.

Гектор.

No.

Да.

She kisses him.

Она целует его.

VIOLET.

Вайолет.

Have you been telling lies for my sake?

Пришлось тебе лгать из-за меня?

HECTOR.

Гектор.

Lying!

Лгать!

Lying hardly describes it.

Лгать - это слишком слабо сказано.

I overdo it.

Я превзошел самого себя.

I get carried away in an ecstasy of mendacity.

Я был в каком-то экстазе измышлений.

Violet: I wish you'd let me own up.

Ах, Вайолет! Если б ты мне позволила сказать правду.

VIOLET. [instantly becoming serious and resolute] No, no. Hector: you promised me not to.

Вайолет (сразу став серьезной и решительной). Нет, нет, Гектор. Ты ведь обещал.

HECTOR.

Гектор.

I'll keep my promise until you release me from it.

И буду верен своему обещанию, пока ты не освободишь меня от него.

But I feel mean, lying to those men, and denying my wife.

Но мне так противно лгать этим людям и отрекаться от своей жены.

Just dastardly.

Просто невыносимо.

VIOLET.

Вайолет.

I wish your father were not so unreasonable.

Если б твой отец не был таким упрямым...

HECTOR.

Гектор.

He's not unreasonable.

Он не упрямый.

He's right from his point of view.

Он прав со своей точки зрения.

He has a prejudice against the English middle class.

Он очень предубежден против английской буржуазии.

VIOLET.

Вайолет.

It's too ridiculous.

Это просто смешно.

You know how I dislike saying such things to you, Hector; but if I were to-oh, well, no matter.

Гектор, ты знаешь, как мне неприятно говорить тебе такие вещи, но если б я вздумала... Ну ладно, не стоит.

HECTOR.

Гектор.

I know.

Знаю.

If you were to marry the son of an English manufacturer of office furniture, your friends would consider it a misalliance.

Если б ты вздумала выйти за сына английского фабриканта конторской мебели, твои друзья сочли бы это мезальянсом.

And here's my silly old dad, who is the biggest office furniture man in the world, would show me the door for marrying the most perfect lady in England merely because she has no handle to her name.

А вот мой глупый старый папаша, будучи крупнейшим мебельщиком в мире, не задумается выставить меня из дому за женитьбу на самой достойной девушке Англии только потому, что ее имя не украшено титулом.

Of course it's just absurd.

Конечно, нелепо!

But I tell you, Violet, I don't like deceiving him.

Но, право же, Вайолет, мне страшно неприятно его обманывать.

I feel as if I was stealing his money.

У меня такое чувство, словно я краду его деньги.

Why won't you let me own up?

Почему ты не позволяешь мне сказать правду?

VIOLET.

Вайолет.

We can't afford it.

Это слишком дорого будет стоить.

You can be as romantic as you please about love, Hector; but you mustn't be romantic about money.

Можно быть каким угодно романтиком в любви, Г ектор, но в денежных делах романтиком быть не годится.

HECTOR. [divided between his uxoriousness and his habitual elevation of moral sentiment] That's very English. [Appealing to her impulsively] Violet: Dad's bound to find us out some day.

Гектор (колеблясь между двумя противоречивыми чувствами: супружеской любовью и свойственным ему чувством моральной ответственности). Как это по-английски! (Невольно взывая к ней.) Вайолет, но ведь рано или поздно отец должен узнать.

VIOLET.

Вайолет.

Oh yes, later on of course.

О да, когда-нибудь, конечно.

But don't let's go over this every time we meet, dear.

Только не нужно каждый раз снова начинать этот разговор, милый.

You promised-

Ты обещал...

HECTOR.

Гектор.

All right, all right, I-

Ну, хорошо, хорошо...

VIOLET. [not to be silenced] It is I and not you who suffer by this concealment; and as to facing a struggle and poverty and all that sort of thing I simply will not do it.

Вайолет (не собираясь сдаваться). Ведь от этого страдаю я, а не ты. А насчет того, чтоб смело встретить бедность, и борьбу, и тому подобное, так я просто не согласна.

It's too silly.

Это слишком глупо.

HECTOR.

Гектор.

You shall not.

Тебе и не придется.

I'll sort of borrow the money from my dad until I get on my own feet; and then I can own up and pay up at the same time.

Я как бы возьму у отца взаймы до той поры, когда сам стану на ноги; а тогда я смогу сразу открыть ему правду и вернуть долг.

VIOLET. [alarmed and indignant] Do you mean to work?

Вайолет (с тревогой и негодованием). Ты хочешь работать?

Do you want to spoil our marriage?

Ты хочешь испортить нашу семейную жизнь?

HECTOR.

Гектор.

Well, I don't mean to let marriage spoil my character.

Во всяком случае, я не хочу, чтоб наша семейная жизнь испортила меня.

Your friend Mr Tanner has got the laugh on me a bit already about that; and-

И так уже твой друг мистер Тэннер прохаживался на этот счет.

VIOLET.

Вайолет.

The beast!

Животное!

I hate Jack Tanner.

Ненавижу Джека Тэннера.

HECTOR. [magnanimously] Oh, he's all right: he only needs the love of a good woman to ennoble him.

Гектор (великодушно). Нет, отчего? Он славный малый. Нужно только, чтобы его полюбила достойная женщина, это облагородит его душу.

Besides, he's proposed a motoring trip to Nice; and I'm going to take you.

К тому же он предложил автомобильную поездку в Ниццу, и ты поедешь со мной.

VIOLET.

Вайолет.

How jolly!

Чудесно.

HECTOR.

Гектор.

Yes; but how are we going to manage?

Да, но как это устроить?

You see, they've warned me off going with you, so to speak.

Понимаешь, они меня, так сказать, отговаривали ехать с тобой.

They've told me in confidence that you're married.

Они мне сказали по секрету, что ты замужем.

That's just the most overwhelming confidence I've ever been honored with.

Более любопытного секрета мне еще никогда не доверяли.

Tanner returns with Straker, who goes to his car.

Возвращается Тэннер и с ним Стрэйкер, который идет прямо к машине.

TANNER.

Тэннер.

Your car is a great success, Mr Malone.

У вас прекрасная машина, мистер Мэлоун.

Your engineer is showing it off to Mr Ramsden.

Ваш механик там демонстрирует ее мистеру Рэмсдену.

HECTOR. [eagerly-forgetting himself] Let's come, Vi.

Гектор (забывшись). Идем скорее, Вай!

VIOLET. [coldly, warning him with her eyes] I beg your pardon, Mr Malone, I did not quite catch-

Вайолет (холодно, предостерегая его взглядом). Простите, мистер Мэлоун, я не расслышала...

HECTOR. [recollecting himself] I ask to be allowed the pleasure of showing you my little American steam car, Miss Robinson.

Гектор (спохватившись). Мисс Робинсон, мне было бы чрезвычайно приятно, если бы вы разрешили показать вам мой маленький американский паровичок.

VIOLET.

Вайолет.

I shall be very pleased. [They go off together down the avenue].

С удовольствием. Уходят влево по аллее.

TANNER.

Тэннер.

About this trip, Straker.

Слушайте, Стрэйкер, вот какое дело...

STRAKER. [preoccupied with the car] Yes?

Стрэйкер (возится с машиной). Да?

TANNER.

Тэннер.

Miss Whitefield is supposed to be coming with me.

По-видимому, мисс Уайтфилд едет со мной.

STRAKER.

Стрэйкер.

So I gather.

Я так и понял.

TANNER.

Тэннер.

Mr Robinson is to be one of the party.

Мистер Робинсон тоже едет.

STRAKER.

Стрэйкер.

Yes.

Да.

TANNER.

Тэннер.

Well, if you can manage so as to be a good deal occupied with me, and leave Mr Robinson a good deal occupied with Miss Whitefield, he will be deeply grateful to you.

Так вот, если вы сможете устроить так, чтобы я побольше был с вами, а мистер Робинсон побольше был с мисс Уайтфилд, он будет вам очень благодарен.

STRAKER. [looking round at him] Evidently.

Стрэйкер (оглядываясь на него). Наверно.

TANNER. "Evidently!"

Тэннер. Наверно!

Your grandfather would have simply winked.

Вот ваш дедушка, тот бы просто кивнул - и все.

STRAKER.

Стрэйкер.

My grandfather would have touched his at.

Мой дедушка приподнял бы шляпу.

TANNER.

Тэннер.

And I should have given your good nice respectful grandfather a sovereign.

И я дал бы вашему милому, доброму, почтительному дедушке соверен.

STRAKER.

Стрэйкер.

Five shillins, more likely. [He leaves the car and approaches Tanner]. What about the lady's views?

А то и пять шиллингов. (Оставляет машину и подходит к Тэннеру.) А как на этот счет сама молодая леди?

TANNER.

Тэннер.

She is just as willing to be left to Mr Robinson as Mr Robinson is to be left to her. [Straker looks at his principal with cool scepticism; then turns to the car whistling his favorite air].

Она так же рада обществу мистера Робинсона, как мистер Робинсон рад ее обществу. Стрэйкер с холодным недоверием смотрит на своего патрона, потом снова поворачивается к машине, насвистывая свою любимую мелодию.

Stop that aggravating noise.

Перестаньте издавать эти нестерпимые звуки.

What do you mean by it? [Straker calmly resumes the melody and finishes it. Tanner politely hears it out before he again addresses Straker, this time with elaborate seriousness].

Что они должны обозначать? Стрэйкер хладнокровно возобновляет прерванную песенку и досвистывает ее до конца; Тэннер вежливо выслушивает его и только потом обращается к нему снова, на этот раз с подчеркнутой серьезностью.

Enry: I have ever been a warm advocate of the spread of music among the masses; but I object to your obliging the company whenever Miss Whitefield's name is mentioned.

Г енри, я всегда был горячим сторонником распространения музыки в массах, но я возражаю против того, что вы принимаетесь услаждать слух публики при каждом упоминании имени мисс Уайтфилд.

You did it this morning, too.

Так было утром, теперь опять.

STRAKER. [obstinately] It's not a bit o use.

Стрэйкер (угрюмо). Ничего из этого дела не выйдет.

Mr Robinson may as well give it up first as last.

Пусть мистер Робинсон и не старается.

TANNER.

Тэннер.

Why?

Почему?

STRAKER.

Стрэйкер.

Garn!

Ха!

You know why.

Вы сами знаете, почему.

Course it's not my business; but you needn't start kiddin me about it.

Конечно, это меня не касается, но только зря вы мне очки втираете.

TANNER.

Тэннер.

I am not kidding.

Ничего я вам не втираю.

I don't know why.

Я и в самом деле не знаю, почему.

STRAKER. [Cheerfully sulky] Oh, very well.

Стрэйкер (с зловещей веселостью), Ну-ну, ладно.

All right.

Пусть.

It ain't my business.

Дело не мое.

TANNER. [impressively] I trust, Enry, that, as between employer and engineer, I shall always know how to keep my proper distance, and not intrude my private affairs on you.

Тэннер (внушительно). Полагаю, Генри, что я умею держать себя в границах, уместных между шофером и хозяином машины, и не навязываю вам своих личных обстоятельств.

Even our business arrangements are subject to the approval of your Trade Union.

Даже наши деловые взаимоотношения регулируются вашим профсоюзом.

But don't abuse your advantages.

Но не злоупотребляйте своими преимуществами.

Let me remind you that Voltaire said that what was too silly to be said could be sung.

Позвольте вам напомнить, что еще Вольтер сказал: глупость, которую нельзя сказать, можно пропеть[135].

STRAKER.

Стрэйкер.

It wasn't Voltaire: it was Bow Mar Shay.

Это не Вольтер сказал, а Боу Map Шей.

TANNER.

Тэннер.

I stand corrected: Beaumarchais of course.

Благодарю за поправку: конечно, Бомарше.

Now you seem to think that what is too delicate to be said can be whistled.

Так вот, по-вашему, очевидно, то, что неудобно сказать, можно просвистеть.

Unfortunately your whistling, though melodious, is unintelligible.

К сожалению, ваш свист, при всей его мелодичности, недостаточно вразумителен.

Come! there's nobody listening: neither my genteel relatives nor the secretary of your confounded Union.

Вот что: нас никто не слышит, ни мои достопочтенные родичи, ни секретарь вашего распроклятого союза.

As man to man, Enry, why do you think that my friend has no chance with Miss Whitefield?

Скажите мне, Генри, как мужчина мужчине: почему вы считаете, что моему другу нельзя надеяться на успех у мисс Уайтфилд?

STRAKER.

Стрэйкер.

Cause she's arter summun else.

А потому, что у ней другой на уме.

TANNER.

Тэннер.

Bosh! who else?

Ах черт! Кто же это?

STRAKER.

Стрэйкер.

You.

Вы.

TANNER.

Тэннер.

Me!!!

Я?!!

STRAKER.

Стрэйкер.

Mean to tell me you didn't know?

Ну да, будто вы сами не знаете.

Oh, come, Mr Tanner!

Бросьте, мистер Тэннер!

TANNER. [in fierce earnest] Are you playing the fool, or do you mean it?

Тэннер (со свирепой серьезностью). Вы что это, всерьез или дурака валяете?

STRAKER. [with a flash of temper] I'm not playin no fool. [More coolly] Why, it's as plain as the nose on your face.

Стрэйкер (вспылив). С какой стати мне валять дурака? (Более спокойным тоном.) Да это же ясно как божий день.

If you ain't spotted that, you don't know much about these sort of things. [Serene again] Ex-cuse me, you know, Mr Tanner; but you asked me as man to man; and I told you as man to man.

Если вы этого до сих пор не разглядели, мало же вы смыслите в таких вещах. (С обычной невозмутимостью.) Прошу извинить, мистер Тэннер, но вы меня спрашивали как мужчина мужчину, я вам и сказал как мужчина мужчине.

TANNER. [wildly appealing to the heavens] Then I-I am the bee, the spider, the marked down victim, the destined prey.

Тэннер (в неистовстве взывая к небесам). Так значит - значит, это я трутень, паук, намеченная добыча, обреченная жертва?

STRAKER.

Стрэйкер.

I dunno about the bee and the spider.

Насчет трутня и паука не скажу.

But the marked down victim, that's what you are and no mistake; and a jolly good job for you, too, I should say.

Но что вы и есть намеченная добыча, это можете не сомневаться! И не так уж это плохо, верьте моему слову.

TANNER. [momentously] Henry Straker: the moment of your life has arrived.

Тэннер (торжественно). Генри Стрэйкер, великий час вашей жизни пробил!

STRAKER.

Стрэйкер.

What d'y'mean?

Что еще такое?

TANNER.

Тэннер.

That record to Biskra.

Этот Бискринский рекорд...

STRAKER. [eagerly] Yes?

Стрэйкер (встрепенувшись). Ну?!

TANNER.

Тэннер.

Break it.

Побейте его.

STRAKER. [rising to the height of his destiny] D'y'mean it?

Стрэйкер (возносясь на вершину своей судьбы). Это вы серьезно?

TANNER.

Тэннер.

I do.

Вполне.

STRAKER.

Стрэйкер.

When?

Когда?

TANNER.

Тэннер.

Now.

Сейчас.

Is that machine ready to start?

Машина готова?

STRAKER. [quailing] But you can't-

Стрэйкер (колеблясь). Но нельзя же...

TANNER. [cutting him short by getting into the car] Off we go.

Тэннер (влезая в машину и тем обрывая разговор). Поехали!

First to the bank for money; then to my rooms for my kit; then to your rooms for your kit; then break the record from London to Dover or Folkestone; then across the channel and away like mad to Marseilles, Gibraltar, Genoa, any port from which we can sail to a Mahometan country where men are protected from women.

Сначала в банк за деньгами; потом ко мне за чемоданом; потом к вам за чемоданом; потом вы побьете рекорд Лондон - Дувр или Лондон -Фолкстон; потом через Ламанш и что есть мочи в Марсель, в Гибралтар, в Геную - в любой порт, откуда можно отплыть в магометанскую страну, где мужчины защищены от женщин.

STRAKER.

Стрэйкер.

Garn! you're kiddin.

Шутите!

TANNER. [resolutely] Stay behind then.

Тэннер (решительно). Не верите? Оставайтесь дома.

If you won't come I'll do it alone. [He starts the motor].

Я поеду один. (Включает мотор.)

STRAKER. [running after him] Here!

Стрэйкер (бежит за ним).

Mister! arf a mo! steady on! [he scrambles in as the car plunges forward].

Эй! мистер! минутку! стойте! (На ходу прыгает в машину.)

ACT III

Действие третье

Evening in the Sierra Nevada.

Вечер в горах Сьерра-Невады.

Rolling slopes of brown, with olive trees instead of apple trees in the cultivated patches, and occasional prickly pears instead of gorse and bracken in the wilds.

Отлогие бурые склоны; на клочках обработанной земли вместо яблонь - масличные деревья, на невозделанной почве вместо дрока и папоротника - редкие кактусы.

Higher up, tall stone peaks and precipices, all handsome and distinguished.

Дальше живописная и величественная цепь крутых каменистых вершин, порой обрывающихся в пропасть.

No wild nature here: rather a most aristocratic mountain landscape made by a fastidious artist-creator.

Отнюдь не дикая природа, скорее изысканный горный ландшафт, созданный рукой эстета.

No vulgar profusion of vegetation: even a touch of aridity in the frequent patches of stones: Spanish magnificence and Spanish economy everywhere.

Нет вульгарного изобилия растительности: каменные кручи даже рождают невольно мысль о бесплодии. Испанское великолепие и испанская скудость во всем.

Not very far north of a spot at which the high road over one of the passes crosses a tunnel on the railway from Malaga to Granada, is one of the mountain amphitheatres of the Sierra.

Немного севернее того места, где шоссе на одном из перевалов пересекает туннель железной дороги Гренада - Малага, находится один из горных амфитеатров Сьерры.

Looking at it from the wide end of the horse-shoe, one sees, a little to the right, in the face of the cliff, a romantic cave which is really an abandoned quarry, and towards the left a little hill, commanding a view of the road, which skirts the amphitheatre on the left, maintaining its higher level on embankments and on an occasional stone arch.

Если встать у открытого конца подковы, то чуть правей, под обрывом, видна романтическая на вид пещера - на самом деле заброшенная каменоломня; слева невысокая скала, откуда хорошо просматривается дорога, огибающая амфитеатр; ее профиль выровнен с помощью насыпей и кое-где каменных мостиков.

On the hill, watching the road, is a man who is either a Spaniard or a Scotchman.

Со скалы наблюдает за дорогой человек, не то испанец, не то шотландец с виду.

Probably a Spaniard, since he wears the dress of a Spanish goatherd and seems at home in the Sierra Nevada, but very like a Scotchman for all that.

Вероятно, это испанец, потому что на нем плащ испанского горного пастуха, и, по-видимому, он чувствует себя в Сьерра-Неваде, как дома; но все же он очень похож и на шотландца.

In the hollow, on the slope leading to the quarry-cave, are about a dozen men who, as they recline at their cave round a heap of smouldering white ashes of dead leaf and brushwood, have an air of being conscious of themselves as picturesque scoundrels honoring the Sierra by using it as an effective pictorial background.

В лощине, неподалеку от входа в пещеру-каменоломню, вокруг тлеющей кучи валежника и сухих листьев непринужденно расположилась группа людей, как бы позируя в роли живописных бандитов, удостоивших Сьерру чести служить им красочным фоном.

As a matter of artistic fact they are not picturesque; and the mountains tolerate them as lions tolerate lice.

На самом деле в них нет ничего живописного, и горы только терпят их присутствие, как лев терпит блох.

An English policeman or Poor Law Guardian would recognize them as a selected band of tramps and ablebodied paupers.

Английский полисмен или инспектор попечительства о бедных счел бы их шайкой бродяг или трудоспособных нищих.

This description of them is not wholly contemptuous.

Такое определение не столь уж уничижительно.

Whoever has intelligently observed the tramp, or visited the ablebodied ward of a workhouse, will admit that our social failures are not all drunkards and weaklings.

Всякий, кому приходилось наблюдать жизнь бродяг или посещать отделение для трудоспособных в работном доме, согласится, что далеко не все социальные отщепенцы - пьяницы и нравственные уроды.

Some of them are men who do not fit the class they were born into.

Кое-кто из них попросту оказался неподходящим для того класса, в котором родился.

Precisely the same qualities that make the educated gentleman an artist may make an uneducated manual laborer an ablebodied pauper.

Одни и те же свойства характера из образованного джентльмена делают художника, а необразованного чернорабочего могут привести к положению трудоспособного нищего.

There are men who fall helplessly into the workhouse because they are good for nothing; but there are also men who are there because they are strongminded enough to disregard the social convention (obviously not a disinterested one on the part of the ratepayer) which bids a man live by heavy and badly paid drudgery when he has the alternative of walking into the workhouse, announcing himself as a destitute person, and legally compelling the Guardians to feed, clothe and house him better than he could feed, clothe and house himself without great exertion.

Среди обитателей работных домов многие просто бездельники по натуре; но некоторые попали туда потому, что у них хватило силы воли пренебречь социальными условностями (несомненно, отражающими интересы налогоплательщиков), которые требуют, чтобы человек жил тяжелым и мизерно оплачиваемым трудом, и, объявив себя неимущими, отправиться в работный дом, где на законном основании получать от государства кров, одежду и пищу, гораздо лучшие, чем он мог бы добыть для себя сам, и притом с гораздо меньшей затратой усилий.

When a man who is born a poet refuses a stool in a stockbroker's office, and starves in a garret, spunging on a poor landlady or on his friends and relatives rather than work against his grain; or when a lady, because she is a lady, will face any extremity of parasitic dependence rather than take a situation as cook or parlormaid, we make large allowances for them.

Когда человек, родившийся поэтом, отказывается от места в маклерской конторе и голодное существование на чердаке за счет бедной квартирной хозяйки, друзей или родственников предпочитает работе, которая ему не по нутру; или когда дама из общества, потому лишь, что она дама из общества, любую форму паразитической зависимости готова принять охотнее, чем место кухарки или горничной, - мы относимся к ним весьма снисходительно.

To such allowances the ablebodied pauper and his nomadic variant the tramp are equally entitled.

Такого же снисходительного отношения вправе требовать трудоспособный нищий и его кочевая разновидность - бродяга.

Further, the imaginative man, if his life is to be tolerable to him, must have leisure to tell himself stories, and a position which lends itself to imaginative decoration.

Далее: чтобы сделать свою жизнь сносной, человек, одаренный воображением, должен располагать досугом для рассказывания самому себе сказок и, кроме того, находиться в таких условиях, которые поддавались бы прикрасам воображения.

The ranks of unskilled labor offer no such positions.

Положение неквалифицированного рабочего таких возможностей не дает.

We misuse our laborers horribly; and when a man refuses to be misused, we have no right to say that he is refusing honest work.

Мы безобразно эксплуатируем рабочих; и если человек отказывается терпеть эксплуатацию, никто не вправе утверждать, будто бы он отказывается от честного труда.

Let us be frank in this matter before we go on with our play; so that we may enjoy it without hypocrisy.

Необходимо достигнуть полной ясности в этом вопросе, прежде чем продолжать пьесу; только тогда можно будет наслаждаться ею не лицемеря.

If we were reasoning, farsighted people, four fifths of us would go straight to the Guardians for relief, and knock the whole social system to pieces with most beneficial reconstructive results.

Будь мы людьми разумными и дальновидными, четыре пятых из нас предъявили бы государству требование о призрении и разнесли бы в щепы весь общественный строй, что привело бы к самым благодатным и оздоровляющим результатам.

The reason we do got do this is because we work like bees or ants, by instinct or habit, not reasoning about the matter at all.

Если мы этого не делаем, то лишь потому, что все мы, подобно муравьям или пчелам, трудимся не рассуждая, в силу инстинкта или привычки.

Therefore when a man comes along who can and does reason, and who, applying the Kantian test to his conduct, can truly say to us, If everybody did as I do, the world would be compelled to reform itself industrially, and abolish slavery and squalor, which exist only because everybody does as you do, let us honor that man and seriously consider the advisability of following his example.

Поэтому, когда вдруг является среди нас человек, который умеет и хочет рассуждать и который вправе сказать нам по кантовской формуле "Если бы все поступали, как я, мир был бы вынужден перестроиться заново и уничтожить рабство и нищету, существующие лишь потому, что все поступают, как вы", - отнесемся к этому человеку с уважением и серьезно призадумаемся, не последовать ли его примеру.

Such a man is the able-bodied, able-minded pauper.

Таким человеком является трудо-способный, мысле-способный нищий.

Were he a gentleman doing his best to get a pension or a sinecure instead of sweeping a crossing, nobody would blame him; for deciding that so long as the alternative lies between living mainly at the expense of the community and allowing the community to live mainly at his, it would be folly to accept what is to him personally the greater of the two evils.

Будь это джентльмен, всяческими усилиями добивающийся пенсии или синекуры, никому бы и в голову не пришло осудить его за то, что при альтернативе - жить ли за счет общества или позволить обществу жить за твой счет - он решил, что глупо выбирать из двух зол то, которое для тебя лично является большим.

We may therefore contemplate the tramps of the Sierra without prejudice, admitting cheerfully that our objects-briefly, to be gentlemen of fortune-are much the same as theirs, and the difference in our position and methods merely accidental.

Поэтому мы можем без всякого предубеждения отнестись к бродягам Сьерры, чистосердечно признав, что у нас и у них одна цель: быть рыцарем удачи, и что разница в положении и методах лишь дело случая.

One or two of them, perhaps, it would be wiser to kill without malice in a friendly and frank manner; for there are bipeds, just as there are quadrupeds, who are too dangerous to be left unchained and unmuzzled; and these cannot fairly expect to have other men's lives wasted in the work of watching them.

Быть может, одного или двух из этих бродяг было бы целесообразно умертвить - без всякой злобы, самым мягким и гуманным способом, - потому что среди двуногих, как и среди четвероногих, встречаются такие, которых опасно оставлять на свободе без цепи и намордника, и несправедливо заставлять других людей тратить свою жизнь на то, чтобы сторожить их.

But as society has not the courage to kill them, and, when it catches them, simply wreaks on them some superstitious expiatory rites of torture and degradation, and than lets them loose with heightened qualifications for mischief, it is just as well that they are at large in the Sierra, and in the hands of a chief who looks as if he might possibly, on provocation, order them to be shot.

Но так как у общества не хватает духу для этой разумной меры и после поимки оно лишь суеверно подвергает их искупительному ритуалу пыток и унижений, а затем отпускает готовыми нарушать закон с удвоенной энергией, то нет ничего дурного в том, что они свободно бродят и в ущельях Сьерры, под началом предводителя, который, судя по его внешнему виду, вполне способен, в случае надобности, приказать, чтобы их пристрелили.

This chief, seated in the centre of the group on a squared block of stone from the quarry, is a tall strong man, with a striking cockatoo nose, glossy black hair, pointed beard, upturned moustache, and a Mephistophelean affectation which is fairly imposing, perhaps because the scenery admits of a larger swagger than Piccadilly, perhaps because of a certain sentimentality in the man which gives him that touch of grace which alone can excuse deliberate picturesqueness.

Предводитель этот сидит сейчас в самом центре группы, на обтесанной каменной глыбе; это высокий крепкий человек с характерным крючковатым носом, черными блестящими волосами, остроконечной бородкой, закрученными кверху усами. Его сходство с Мефистофелем, несомненно, искусственно подчеркнуто, но тем не менее производит известное впечатление, быть может оттого, что сама природа здесь оправдывает рисовку, неуместную где-нибудь на Пикадилли, быть может, благодаря налету сентиментальности, характерному для этого человека и придающему ему то особое изящество, при котором только и простительна нарочитая живописность.

His eyes and mouth are by no means rascally; he has a fine voice and a ready wit; and whether he is really the strongest man in the party, or not, he looks it.

В его взгляде и усмешке нет ничего диковатого; у него звучный голос и находчивый ум; и он кажется самым сильным из всей компании - даже если в действительности это и не так.

He is certainly, the best fed, the best dressed, and the best trained.

Во всяком случае, он лучше всех упитан, лучше всех одет и лучше всех умеет себя держать.

The fact that he speaks English is not unexpected in spite of the Spanish landscape; for with the exception of one man who might be guessed as a bullfighter ruined by drink and one unmistakable Frenchman, they are all cockney or American; therefore, in a land of cloaks and sombreros, they mostly wear seedy overcoats, woollen mufflers, hard hemispherical hats, and dirty brown gloves.

Его английская речь не вызывает удивления, несмотря на испанский ландшафт, так как за исключением одного несомненного француза и одного человека, в котором можно угадать спившегося матадора, все здесь американцы или выходцы из лондонского простонародья; поэтому в стране плащей и сомбреро они расхаживают в поношенных макинтошах, шерстяных кашне, котелках и грязных желтых перчатках.

Only a very few dress after their leader, whose broad sombrero with a cock's feather in the band, and voluminous cloak descending to his high boots, are as un-English as possible.

Лишь немногие подражают в одежде начальнику, в чьем сомбреро с петушиным пером и пышном плаще, ниспадающем до высоких сапог, нет решительно ничего английского.

None of them are armed; and the ungloved ones keep their hands in their pockets because it is their national belief that it must be dangerously cold in the open air with the night coming on. (It is as warm an evening as any reasonable man could desire). Except the bullfighting inebriate there is only one person in the company who looks more than, say, thirty-three.

Все безоружны, те, у кого нет перчаток, держат руки в карманах, в силу национального убеждения, что ночью под открытым небом легко схватить простуду. (Вечер такой теплый, что лучшего трудно и пожелать.) Большинству из членов этой компании на вид лет тридцать с небольшим.

He is a small man with reddish whiskers, weak eyes, and the anxious look of a small tradesman in difficulties.

Старше только пьяница-матадор и еще низенький близорукий человек с рыжими бакенбардами и испуганным взглядом мелкого коммерсанта, запутавшегося в делах.

He wears the only tall hat visible: it shines in the sunset with the sticky glow of some sixpenny patent hat reviver, often applied and constantly tending to produce a worse state of the original surface than the ruin it was applied to remedy. He has a collar and cuff of celluloid; and his brown Chesterfield overcoat, with velvet collar, is still presentable.

У него одного на голове цилиндр, отсвечивающий в закатных лучах сальным блеском какого-то грошового патентованного средства для обновления шляп, которое, по-видимому, часто применяется, но всякий раз лишь приводит объект в еще более плачевное состояние; долгополое коричневое пальто с бархатным воротником имеет довольно сносный вид; костюм дополняют целлулоидный воротничок и манжеты.

He is pre-eminently the respectable man of the party, and is certainly over forty, possibly over fifty.

Очевидно, в этом сообществе ему принадлежит роль почтенного лица; лет ему, должно быть, за сорок, даже за пятьдесят.

He is the corner man on the leader's right, opposite three men in scarlet ties on his left.

Он занимает крайнее место справа от предводителя, напротив троих мужчин в ярко-красных галстуках, расположившихся слева.

One of these three is the Frenchman.

Из этих троих один - француз.

Of the remaining two, who are both English, one is argumentative, solemn, and obstinate; the other rowdy and mischievous.

Двое других - англичане: один завзятый спорщик, мрачный и упрямый; другой сварливый и шумный субъект.

The chief, with a magnificent fling of the end of his cloak across his left shoulder, rises to address them.

Предводитель великолепным жестом закидывает конец плаща на левое плечо и встает, готовясь произнесли речь.

The applause which greets him shows that he is a favorite orator.

Его встречают аплодисментами, что, несомненно, доказывает его популярность как оратора.

THE CHIEF.

Предводитель.

Friends and fellow brigands.

Друзья и коллеги бандиты!

I have a proposal to make to this meeting.

Я хочу сделать заявление настоящему собранию.

We have now spent three evenings in discussing the question Have Anarchists or Social-Democrats the most personal courage?

Вот уже три вечера мы занимаемся обсуждением вопроса о том, кому в большей мере свойственна личная храбрость - анархистам или социал-демократам.

We have gone into the principles of Anarchism and Social-Democracy at great length.

Мы весьма детально разобрали принципы анархизма и социал-демократии.

The cause of Anarchy has been ably represented by our one Anarchist, who doesn't know what Anarchism means [laughter]-

Интересы анархизма умело защищал наш единственный анархист, который, кстати, не знает, что такое анархизм... Общий смех.

THE ANARCHIST. [rising] A point of order, Mendoza-

Анархист (вставая). Предложение к порядку, Мендоса..

MENDOZA. [forcibly] No, by thunder: your last point of order took half an hour.

Мендоса (твердо). Нет уж, дудки! Ваше последнее предложение к порядку заняло полчаса.

Besides, Anarchists don't believe in order.

И потом - ведь анархисты отрицают порядок.

THE ANARCHIST. [mild, polite but persistent: he is, in fact, the respectable looking elderly man in the celluloid collar and cuffs] That is a vulgar error.

Анархист (кротко, вежливо, но настойчиво; это и есть почтенного вида пожилой человек в целлулоидном воротничке и манжетах). Это грубое заблуждение.

I can prove-

Я могу доказать...

MENDOZA.

Мендоса.

Order, order.

К порядку, к порядку!

THE OTHERS [shouting] Order, order.

Прочие (кричат). К порядку, к порядку!

Sit down.

Садитесь!

Chair!

Слово председателю!

Shut up.

Долой!

The Anarchist is suppressed.

Анархиста принуждают замолчать.

MENDOZA.

Мендоса.

On the other hand we have three Social-Democrats among us.

С другой стороны, в нашей среде имеются три социал-демократа.

They are not on speaking terms; and they have put before us three distinct and incompatible views of Social-Democracy.

Они не в ладах между собой, и нам здесь были предложены три различные и несовместимые социал-демократические теории.

THE MAJORITY. [shouting assent] Hear, hear!

Трое в ярко-красных галстуках. 1-й. Господин председатель, я протестую. Пристрастное освещение. 2-й. Ложь! Я этого никогда не говорил. Будьте честны, Мендоса. 3-й. Je demande la parole. C'est absolument faux! C'est faux! faux!! faux!!! Assas-s-s-s-sin! ! ! [136] Мендоса. К порядку, к порядку! Прочие. К порядку, к порядку, к порядку! Слово председателю. Социал-демократов принуждают замолчать. Мендоса. Мы здесь, конечно, относимся терпимо к любым взглядам. Но в конце концов, друзья, большинство из нас не анархисты и не социалисты, а джентльмены и христиане. Большинство. Слушайте, слушайте!

So we are.

Верно.

Right.

Правильно.

THE ROWDY SOCIAL-DEMOCRAT. [smarting under oppression] You ain't no Christian.

Шумный социал-демократ (отбиваясь от попыток заставить его замолчать). Никакой вы не христианин.

You're a Sheeny, you are.

Вы жид, вот вы кто!

MENDOZA. [with crushing magnanimity] My friend; I am an exception to all rules.

Мендоса (с уничтожающим великодушием). Друг мой, я - исключение из всех правил.

It is true that I have the honor to be a Jew; and, when the Zionists need a leader to reassemble our race on its historic soil of Palestine, Mendoza will not be the last to volunteer [sympathetic applause-hear, hear, etc.].

Совершенно верно: я имею честь принадлежать к еврейской нации; и когда сионистам понадобится глава, чтобы вновь объединить наш народ на его исторической родине в Палестине, Мендоса не последним предложит свои услуги. Сочувственные аплодисменты, крики: "Слушайте, слушайте"! и т. д.

But I am not a slave to any superstition.

Но я не раб предрассудков.

I have swallowed all the formulas, even that of Socialism; though, in a sense, once a Socialist, always a Socialist.

Я проглотил все формулы, вплоть до формулы социализма; хотя, в известном смысле, кто раз стал социалистом, тот остается им навсегда.

THE SOCIAL-DEMOCRATS.

Социал-демократы.

Hear, hear!

Слушайте, слушайте!

MENDOZA.

Мендоса.

But I am well aware that the ordinary man-even the ordinary brigand, who can scarcely be called an ordinary man [Hear, hear!]-is not a philosopher.

Тем не менее я твердо знаю, что обыкновенный человек - даже обыкновенный бандит, которого едва ли можно назвать обыкновенным человеком... Крики: "Слушайте, слушайте!" ...не философ.

Common sense is good enough for him; and in our business affairs common sense is good enough for me.

С него достаточно здравого смысла; а в нашем деле я и сам готов удовольствоваться здравым смыслом.

Well, what is our business here in the Sierra Nevada, chosen by the Moors as the fairest spot in Spain?

Но скажите, для какого дела мы собрались здесь, в Сьерра-Неваде, которую мавры считали красивейшим уголком Испании?

Is it to discuss abstruse questions of political economy?

Чтобы вести туманные дискуссии на темы политической экономии?

No: it is to hold up motor cars and secure a more equitable distribution of wealth.

Нет. Чтобы задерживать автомобили и способствовать более справедливому распределению материальных благ.

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT.

Мрачный социал-демократ.

All made by labor, mind you.

Являющихся продуктом труда - не забывайте этого.

MENDOZA. [urbanely] Undoubtedly.

Мендоса (с изысканной вежливостью). Без всякого сомнения.

All made by labor, and on its way to be squandered by wealthy vagabonds in the dens of vice that disfigure the sunny shores of the Mediterranean.

И этот продукт труда богатые бездельники готовятся растранжирить в притонах разврата, обезображивающих солнечные берега Средиземного моря.

We intercept that wealth.

Мы перехватываем у них эти материальные блага.

We restore it to circulation among the class that produced it and that chiefly needs it-the working class.

Мы вновь пускаем их в обращение среди того класса, который их произвел и больше всех в них нуждается, рабочего класса.

We do this at the risk of our lives and liberties, by the exercise of the virtues of courage, endurance, foresight, and abstinence-especially abstinence.

Мы совершаем это, рискуя свободой и жизнью, путем упражнения таких добродетелей, как мужество, выносливость, предусмотрительность и воздержание, особенно воздержание.

I myself have eaten nothing but prickly pears and broiled rabbit for three days.

Я сам вот уже три дня не ел ничего, кроме кактусов и рагу из дикого кролика.

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT. [Stubbornly] No more ain't we.

Мрачный социал-демократ (упрямо). Мы тоже.

MENDOZA. [indignantly] Have I taken more than my share?

Мендоса (возмущенно). Я, кажется, не брал себе больше, чем мне полагается.

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT. [unmoved] Why should you?

Мрачный социал-демократ (нисколько не тронутый). Еще чего!

THE ANARCHIST.

Анархист.

Why should he not?

А если бы и брал?

To each according to his needs: from each according to his means.

Каждому по потребностям, от каждого по способностям.

THE FRENCHMAN. [shaking his fist at the anarchist] Fumiste!

Француз (потрясая кулаком перед анархистом). Fumiste![137]

MENDOZA. [diplomatically] I agree with both of you.

Мендоса (дипломатично). Я согласен с вами обоими.

THE GENUINELY ENGLISH BRIGANDS.

Чистокровные английские бандиты.

Hear, hear!

Слушайте, слушайте!

Bravo, Mendoza!

Браво, Мендоса.

MENDOZA.

Мендоса.

What I say is, let us treat one another as gentlemen, and strive to excel in personal courage only when we take the field.

Моя мысль вот в чем; будем относиться друг к другу как джентльмены и состязаться в доблести только на поле битвы.

THE ROWDY SOCIAL-DEMOCRAT. [derisively] Shikespear.

Шумный социал-демократ (язвительно). Чем не Шекспир?!

A whistle comes from the goatherd on the hill.

Со скалы доносится свист.

He springs up and points excitedly forward along the road to the north.

Пастух вскочил на ноги и возбужденно тычет пальцем в сторону дороги.

THE GOATHERD.

Пастух.

Automobile!

Машина!

Automobile! [He rushes down the hill and joins the rest, who all scramble to their feet].

Машина! (Бежит вниз и смешивается с толпой бандитов, которые тоже повскакали со своих мест.)

MENDOZA. [in ringing tones] To arms!

Мендоса (звонко). К оружию!

Who has the gun?

У кого винтовка?

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT. [handing a rifle to Mendoza] Here.

Мрачный социал-демократ (передает ему винтовку). Вот она.

MENDOZA.

Мендоса.

Have the nails been strewn in the road?

Гвозди рассыпаны на шоссе?

THE ROWDY SOCIAL-DEMOCRAT.

Мрачный социал-демократ.

Two ahnces of em.

Целых две унции.

MENDOZA.

Мендоса.

Good! [To the Frenchman] With me, Duval.

Хорошо! (Французу.) Дюваль, за мной!

If the nails fail, puncture their tires with a bullet. [He gives the rifle to Duval, who follows him up the hill.

Если гвозди не помогут, вы продырявите шины пулей. (Передает винтовку Дювалю, который следом за ним взбирается на скалу.

Mendoza produces an opera glass.

Мендоса вынимает театральный бинокль.)

The others hurry across to the road and disappear to the north].

Остальные бегут к дороге и скрываются в северном направлении.

MENDOZA. [on the hill, using his glass] Two only, a capitalist and his chauffeur.

(Мендоса на скале, приставив бинокль к глазам.) Только двое, капиталист и его шофер.

They look English.

Судя по виду, англичане.

DUVAL.

Дюваль.

Angliche!

Англишай!

Aoh yess.

Вот как!

Cochons! [Handling the rifle] Faut tire, n'est-ce-pas?

Cochons![138] (Щелкает затвором.) Faut tirer, n'est ce pas?[139]

MENDOZA.

Мендоса.

No: the nails have gone home. Their tire is down: they stop.

Нет! Гвозди сделали свое дело: камера лопнула; они останавливаются.

DUVAL. [shouting to the others] Fondez sur eux, nom de Dieu!

Дюваль (кричит остальным). Fondez sur eux, nom de Dieu![140]

MENDOZA. [rebuking his excitement] Du calme, Duval: keep your hair on.

Мендоса (тоном упрека). Du calme[141], Дюваль. Держите себя в руках.

They take it quietly.

Они не сопротивляются.

Let us descend and receive them.

Спустимся и пойдем им навстречу.

Mendoza descends, passing behind the fire and coming forward, whilst Tanner and Straker, in their motoring goggles, leather coats, and caps, are led in from the road by brigands.

Мендоса спускается со скалы и, обойдя костер, выходит па авансцену, куда в это же время со стороны дороги бандиты приводят Тэннера и Стрэйкера; оба в кожаных пальто и шлемах и в автомобильных очках.

TANNER.

Тэннер.

Is this the gentleman you describe as your boss?

Этот джентльмен и есть ваш предводитель?

Does he speak English?

Он говорит по-английски?

THE ROWDY SOCIAL-DEMOCRAT.

Шумный социал-демократ.

Course he does.

А то нет!

Y'don't suppowz we Hinglishmen lets ahrselves be bossed by a bloomin Spenniard, do you?

Неужели вы воображаете, что мы, англичане, станем подчиняться какому-то испанцу?

MENDOZA. [with dignity] Allow me to introduce myself: Mendoza, President of the League of the Sierra! [Posing loftily] I am a brigand: I live by robbing the rich.

Мендоса (с достоинством). Разрешите представиться: Мендоса, президент Лиги Сьерры! (С нарочитой надменностью.) Я - бандит: живу тем, что граблю богатых.

TANNER. [promptly] I am a gentleman: I live by robbing the poor.

Тэннер (живо) А я - джентльмен: живу тем, что граблю бедных.

Shake hands.

Вашу руку!

THE ENGLISH SOCIAL-DEMOCRATS.

Социал-демократы англичане.

Hear, hear!

Слушайте, слушайте!

General laughter and good humor.

Общий смех и веселье.

Tanner and Mendoza shake hands.

Тэннер и Мендоса обмениваются рукопожатиями.

The Brigands drop into their former places.

Бандиты возвращаются на свои места.

STRAKER.

Стрэйкер.

Ere! where do I come in?

Эй, вы! А про меня-то забыли?

TANNER. [introducing] My friend and chauffeur.

Тэннер (представляя). Мой друг и шофер.

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT. [suspiciously] Well, which is he? friend or show-foor?

Мрачный социал-демократ (подозрительно). Что же все-таки, друг или шофер?

It makes all the difference you know.

Это, знаете ли, существенно.

MENDOZA. [explaining] We should expect ransom for a friend.

Мендоса (поясняя). За друга мы будем требовать выкуп.

A professional chauffeur is free of the mountains. He even takes a trifling percentage of his princpal's ransom if he will honor us by accepting it.

Профессиональный шофер пользуется в горах полной свободой; ему даже предоставляется известный скромный процент из выкупа хозяина, если он окажет нам честь принять его.

STRAKER.

Стрэйкер.

I see.

Ага!

Just to encourage me to come this way again.

Это чтоб я и в другой раз поехал той же дорогой.

Well, I'll think about it.

Что ж, тут стоит подумать.

DUVAL. [impulsively rushing across to Straker] Mon frere! [He embraces him rapturously and kisses him on both cheeks].

Дюваль (порывисто кидаясь к Стрэйкеру). Mon frere![142] (Восторженно обнимает его и целует в обе щеки.)

STRAKER. [disgusted] Ere, git out: don't be silly.

Стрэйкер (с отвращением). Слушайте, как вас? Не валяйте дурака.

Who are you, pray?

Кто вы вообще такой?

DUVAL.

Дюваль.

Duval: Social-Democrat.

Дюваль, социал-демократ.

STRAKER.

Стрэйкер.

Oh, you're a Social-Democrat, are you?

Ах вот как, вы социал-демократ?

THE ANARCHIST.

Анархист.

He means that he has sold out to the parliamentary humbugs and the bourgeoisie.

Иначе говоря, он продался парламентскому сброду и буржуазии.

Compromise! that is his faith.

Компромисс - вот его символ веры.

DUVAL. [furiously] I understand what he say.

Дюваль (в ярости). Я понимай, что он говоришь.

He say Bourgeois.

Он говориль - буржуази.

He say Compromise.

Он говориль - компромисс.

Jamais de la vie!

Jamais de la vie!

Miserable menteur-

Miserable menteur![143]

STRAKER.

Стрэйкер.

See here, Captain Mendoza, ow much o this sort o thing do you put up with here?

Послушайте, капитан Мендоса! Что это у вас тут за порядки?

Are we avin a pleasure trip in the mountains, or are we at a Socialist meetin?

Выходит, мы ехали на увеселительную прогулку, а попали на митинг социалистов.

THE MAJORITY.

Большинство.

Hear, hear!

Слушайте, слушайте!

Shut up.

Долой! Долой!

Chuck it.

Лишить слова!

Sit down, etc. etc. [The Social-Democrats and the Anarchist are hurtled into the background. Straker, after superintending this proceeding with satisfaction, places himself on Mendoza's left, Tanner being on his right].

На место! и т. п. и т. п. Социал-демократов и анархиста оттирают на задний план, после чего Стрэйкер, не без удовольствия наблюдавший за этой процедурой, устраивается слева от Мендосы, Тэннер - справа.

MENDOZA.

Мендоса.

Can we offer you anything?

Чем вас можно угостить?

Broiled rabbit and prickly pears-

Кактус, рагу из кролика?..

TANNER.

Тэннер.

Thank you: we have dined.

Благодарю вас, мы уже обедали.

MENDOZA. [to his followers] Gentlemen: business is over for the day.

Мендоса (своим приспешникам). Господа! Рабочий день окончен.

Go as you please until morning.

До утра все свободны.

The Brigands disperse into groups lazily.

Бандиты лениво разбредаются в разные стороны.

Some go into the cave. Others sit down or lie down to sleep in the open.

Одни уходят в пещеру, другие усаживаются или укладываются спать под открытым небом.

A few produce a pack of cards and move off towards the road; for it is now starlight; and they know that motor cars have lamps which can be turned to account for lighting a card party.

Несколько человек, запасшись колодой карт, идут на дорогу; на небе теперь светят только звезды, а у автомобиля, как известно, есть фары, при свете которых вполне можно сыграть партию в карты.

STRAKER. [calling after them] Don't none of you go fooling with that car, d'ye hear?

Стрэйкер (окликая их). Вы там не вздумайте только баловать с машиной, слышите?

MENDOZA.

Мендоса.

No fear, Monsieur le Chauffeur.

Будьте спокойны, monsieur le chauffeur!

The first one we captured cured us of that.

Первый автомобиль, который мы тут захватили, навсегда отбил у нас охоту.

STRAKER. [interested] What did it do?

Стрэйкер (с интересом). А что он вам сделал?

MENDOZA.

Мендоса.

It carried three brave comrades of ours, who did not know how to stop it, into Granada, and capsized them opposite the police station.

Свез в Гренаду троих наших товарищей, которые не знали, как его остановить, и вывалил их у самой двери полицейского участка.

Since then we never touch one without sending for the chauffeur.

С тех пор мы никогда не прикасаемся к машине в отсутствие шофера.

Shall we chat at our ease?

Что ж, побеседуем по душам?

TANNER.

Тэннер.

By all means.

С удовольствием.

Tanner, Mendoza, and Straker sit down on the turf by the fire.

Тэннер, Мендоса и Стрэйкер рассаживаются вокруг костра.

Mendoza delicately waives his presidential dignity, of which the right to sit on the squared stone block is the appanage, by sitting on the ground like his guests, and using the stone only as a support for his back.

Мендоса любезно пренебрегает своим положением президента, одной из привилегий которого является право сидеть на обтесанной каменной глыбе, и устраивается, как и его гости, прямо на земле, лишь прислонившись к камню спиной.

MENDOZA.

Мендоса.

It is the custom in Spain always to put off business until to-morrow.

В Испании принято всегда откладывать дело на завтра.

In fact, you have arrived out of office hours.

К тому же вы приехали в неслужебные часы.

However, if you would prefer to settle the question of ransom at once, I am at your service.

Но тем не менее, если вы предпочитаете немедля заняться вопросом о выкупе, - я к вашим услугам.

TANNER.

Тэннер.

To-morrow will do for me.

Можно подождать и до завтра.

I am rich enough to pay anything in reason.

Я достаточно богат и думаю, что в цене мы сойдемся.

MENDOZA. [respectfully, much struck by this admission] You are a remarkable man, sir.

Мендоса (пораженный этим признанием, почтительно). Вы необыкновенный человек, сэр!

Our guests usually describe themselves as miserably poor.

Обычно наши гости уверяют нас, что они почти нищие.

TANNER.

Тэннер.

Pooh!

Чушь!

Miserably poor people don't own motor cars.

Нищие не разъезжают в собственных автомобилях.

MENDOZA.

Мендоса.

Precisely what we say to them.

Вот и мы им говорим то же самое.

TANNER.

Тэннер.

Treat us well: we shall not prove ungrateful.

Обращайтесь с нами хорошо, и мы не останемся в долгу.

STRAKER.

Стрэйкер.

No prickly pears and broiled rabbits, you know.

И, пожалуйста, без кактусов и рагу из кролика.

Don't tell me you can't do us a bit better than that if you like.

Я отлично знаю: стоит вам только захотеть, так найдется что-нибудь и получше.

MENDOZA.

Мендоса.

Wine, kids, milk, cheese and bread can be procured for ready money.

За наличные можете получить вино, баранину, молоко, сыр и хлеб.

STRAKER. [graciously] Now you're talking.

Стрэйкер (милостиво). Вот это другой разговор.

TANNER.

Тэннер.

Are you all Socialists here, may I ask?

Скажите, вы все - социалисты?

MENDOZA. [repudiating this humiliating misconception] Oh no, no, no: nothing of the kind, I assure you.

Мендоса (спеша рассеять это унизительное заблуждение), О нет, нет, нет! Уверяю вас, ничего подобного.

We naturally have modern views as to the justice of the existing distribution of wealth: otherwise we should lose our self-respect.

Разумеется, мы придерживаемся современных взглядов относительно несправедливости существующей системы распределения материальных благ; иначе мы бы себя не уважали.

But nothing that you could take exception to, except two or three faddists.

Но вы ни от кого здесь не услышите неприемлемых для себя суждений - если исключить двух-трех чудаков.

TANNER.

Тэннер.

I had no intention of suggesting anything discreditable.

Я не имел в виду вас обидеть.

In fact, I am a bit of a Socialist myself.

Собственно говоря, я сам до известной степени социалист.

STRAKER. [drily] Most rich men are, I notice.

Стрэйкер (сухо). Все богачи - социалисты, как я погляжу.

MENDOZA.

Мендоса.

Quite so.

Вы совершенно правы.

It has reached us, I admit.

И нужно сознаться, нас это тоже не миновало.

It is in the air of the century.

Таков дух времени.

STRAKER.

Стрэйкер.

Socialism must be looking up a bit if your chaps are taking to it.

Да, должно быть, у социализма дела недурны, раз уж и ваши молодцы в социалисты записались.

MENDOZA.

Мендоса.

That is true, sir. A movement which is confined to philosophers and honest men can never exercise any real political influence: there are too few of them.

Ни одно движение не может существенно влиять на политику страны, если в нем принимают участие только философы и честные люди: их слишком мало.

Until a movement shows itself capable of spreading among brigands, it can never hope for a political majority.

До тех пор, пока движение не станет популярным среди бандитов, ему нечего рассчитывать на политическое большинство.

TANNER.

Тэннер.

But are your brigands any less honest than ordinary citizens?

Но разве ваши бандиты менее честны, чем обыкновенные граждане?

MENDOZA.

Мендоса.

Sir: I will be frank with you.

Сэр, я буду с вами откровенен.

Brigandage is abnormal.

Бандитизм - вне норм.

Abnormal professions attract two classes: those who are not good enough for ordinary bourgeois life and those who are too good for it.

Такого рода профессии привлекают две категории людей; тех, кто не дорос до обыкновенного буржуазного уклада, и тех, кто его перерос.

We are dregs and scum, sir: the dregs very filthy, the scum very superior.

Мы - и самый нижний и самый верхний слой, сэр. Подонки и пенки, так сказать.

STRAKER.

Стрэйкер.

Take care! some o the dregs'll hear you.

Тсс! Смотрите, как бы вас не услышал кто-нибудь из подонков.

MENDOZA.

Мендоса.

It does not matter: each brigand thinks himself scum, and likes to hear the others called dregs.

Это неважно. Каждый бандит думает, что он принадлежит к пенкам, и любит, когда других называют подонками.

TANNER.

Тэннер.

Come! you are a wit. [Mendoza inclines his head, flattered].

О, да вы остроумны! Мендоса, польщенный, наклоняет голову.

May one ask you a blunt question?

Можно задать вам откровенный вопрос?

MENDOZA.

Мендоса.

As blunt as you please.

Спрашивайте все, что хотите.

TANNER.

Тэннер.

How does it pay a man of your talent to shepherd such a flock as this on broiled rabbit and prickly pears?

Какой смысл человеку ваших способностей пасти такое стадо, питаясь кактусами и рагу из кролика?

I have seen men less gifted, and I'll swear less honest, supping at the Savoy on foie gras and champagne.

Я видел людей менее одаренных и - готов поклясться - менее честных в отеле "Савой" за ужином с pate de fois gras[144] и шампанским.

MENDOZA.

Мендоса.

Pooh! they have all had their turn at the broiled rabbit, just as I shall have my turn at the Savoy.

Пустое! В жизни каждого из них была пора кактусов и рагу из кролика, так же как в моей жизни когда-нибудь настанет пора отеля "Савой".

Indeed, I have had a turn there already-as waiter.

Да, собственно говоря, в ней уже была такая пора, - я там служил официантом.

TANNER.

Тэннер.

A waiter!

Официантом!

You astonish me!

Вы шутите!

MENDOZA. [reflectively] Yes: I, Mendoza of the Sierra, was a waiter.

Мендоса (задумчиво). Да. Я, Мендоса де Сьерра, был официантом в отеле "Савой".

Hence, perhaps, my cosmopolitanism. [With sudden intensity] Shall I tell you the story of my life?

Быть может, именно это сделало из меня космополита. (В неожиданном порыве.) Хотите, я расскажу вам свою историю?

STRAKER. [apprehensively] If it ain't too long, old chap-

Стрэйкер (с опаской). Если только она не очень длинная.

TANNER. [interrupting him] Tsh-sh: you are a Philistine, Henry: you have no romance in you. [To Mendoza] You interest me extremely, President.

Тэннер (живо). Замолчите, Генри! Вы филистер. В вас нет ни капли романтики. (Мендосе.) Г осподин президент, вы меня страшно заинтересовали.

Never mind Henry: he can go to sleep.

Не обращайте внимания на Генри, пусть его ложится спать.

MENDOZA.

Мендоса.

The woman I loved-

Женщина, которую я любил...

STRAKER.

Стрэйкер.

Oh, this is a love story, is it?

Ах, так это любовная история?

Right you are.

Ну, тогда ничего, давайте.

Go on: I was only afraid you were going to talk about yourself.

А то я боялся, что вы будете рассказывать о себе.

MENDOZA.

Мендоса.

Myself!

О себе?

I have thrown myself away for her sake: that is why I am here.

Ради нее я давно уже отрекся от себя. Вот почему я оказался здесь.

No matter: I count the world well lost for her.

Но все равно: без нее мир для меня не существует.

She had, I pledge you my word, the most magnificent head of hair I ever saw. She had humor; she had intellect; she could cook to perfection; and her highly strung temperament made her uncertain, incalculable, variable, capricious, cruel, in a word, enchanting.

У нее, поверьте моему слову, были самые прекрасные волосы, какие только можно себе представить; она была умна, обладала природным юмором, в совершенстве умела стряпать, была капризна, непостоянна, изменчива, прихотлива, жестока - одним словом, очаровательна.

STRAKER.

Стрэйкер.

A six shillin novel sort o woman, all but the cookin.

Ну прямо героиня шестишиллингового романа, если б только не стряпня А звали ее как?

Er name was Lady Gladys Plantagenet, wasn't it?

Наверно, леди Глэдис Плантагенет?

MENDOZA.

Мендоса.

No, sir: she was not an earl's daughter. Photography, reproduced by the half-tone process, has made me familiar with the appearance of the daughters of the English peerage; and I can honestly say that I would have sold the lot, faces, dowries, clothes, titles, and all, for a smile from this woman.

Нет, сэр; она родилась не в графской семье По фотографиям в газетах и журналах я хорошо знаком с внешностью дочерей английских пэров и могу сказать, не кривя душой, что все они вместе взятые, с их ужимками, тряпками, приданым и титулами, не стоят одной ее улыбки.

Yet she was a woman of the people, a worker: otherwise-let me reciprocate your bluntness-I should have scorned her.

А между тем это была женщина из народа, труженица; иначе - откровенность за откровенность - я бы и не взглянул на нее.

TANNER.

Тэннер.

Very properly.

Совершенно справедливо.

And did she respond to your love?

И что ж, она вам отвечала взаимностью?

MENDOZA. Should I be here if she did?

Мендоса Разве тогда я был бы здесь?

She objected to marry a Jew.

Она не хотела выйти замуж за еврея.

TANNER.

Тэннер.

On religious grounds?

Из религиозных соображений?

MENDOZA.

Мендоса.

No: she was a freethinker.

Нет, она была свободомыслящая.

She said that every Jew considers in his heart that English people are dirty in their habits.

Но она говорила, что каждый еврей в глубине души считает англичан нечистоплотными.

TANNER. [surprised] Dirty!

Тэннер. Нечистоплотными?

MENDOZA.

Мендоса.

It showed her extraordinary knowledge of the world; for it is undoubtedly true.

Это лишь показывает ее глубокое знание света, потому что это совершенная правда.

Our elaborate sanitary code makes us unduly contemptuous of the Gentile.

Наш сложный гигиенический кодекс внушает нам преувеличенно презрительное отношение к христианам.

TANNER.

Тэннер.

Did you ever hear that, Henry?

Вы когда-нибудь слышали подобное, Генри?

STRAKER.

Стрэйкер.

I've heard my sister say so.

Да, моя сестра тоже так говорила.

She was cook in a Jewish family once.

Она одно время служила кухаркой в еврейской семье.

MENDOZA.

Мендоса.

I could not deny it; neither could I eradicate the impression it made on her mind.

Я не смел с ней спорить и не мог бороться с представлением, которое в ней так укоренилось.

I could have got round any other objection; but no woman can stand a suspicion of indelicacy as to her person.

Всякое другое препятствие я сумел бы преодолеть. Но ни одна женщина не простит мужчине сомнения в деликатности ее привычек.

My entreaties were in vain: she always retorted that she wasn't good enough for me, and recommended me to marry an accursed barmaid named Rebecca Lazarus, whom I loathed.

Все мольбы мои были напрасны, она постоянно возражала, что она для меня недостаточно хороша, и советовала мне жениться на одной трактирной служанке по имени Ребекка Лейзерус, которую я терпеть не мог!

I talked of suicide: she offered me a packet of beetle poison to do it with.

Я грозил покончить с собой, - она предложила мне пакетик персидского порошка для этой цели.

I hinted at murder: she went into hysterics; and as I am a living man I went to America so that she might sleep without dreaming that I was stealing upstairs to cut her throat.

Я намекнул, что способен на убийство, - с ней сделалась истерика; и провалиться мне на этом месте - я уехал в Америку только для того, чтобы ей не мерещилось во сне, будто я пробираюсь к ней в комнату с ножом в руках.

In America I went out west and fell in with a man who was wanted by the police for holding up trains.

В Западных штатах я столкнулся с одним человеком, которого разыскивала полиция за ограбление поездов.

It was he who had the idea of holding up motors cars-in the South of Europe: a welcome idea to a desperate and disappointed man.

Это он подал мне мысль уехать на юг Европы и заняться ограблением автомобилей: спасительная мысль для разочарованного и отчаявшегося человека.

He gave me some valuable introductions to capitalists of the right sort.

Он снабдил меня рекомендательными письмами к людям, которые могли финансировать это предприятие.

I formed a syndicate; and the present enterprise is the result.

Я организовал концерн. И вот я здесь.

I became leader, as the Jew always becomes leader, by his brains and imagination. But with all my pride of race I would give everything I possess to be an Englishman.

Как всякий еврей, благодаря своему уму и воображению я оказался во главе дела Но хоть я и не чужд расовой гордости, я бы все отдал, чтоб быть англичанином.

I am like a boy: I cut her name on the trees and her initials on the sod.

Я веду себя, как мальчишка, - вырезаю на деревьях ее инициалы и черчу на песке ее имя.

When I am alone I lie down and tear my wretched hair and cry Louisa-

Оставшись один, я бросаюсь на землю, рву на себе волосы и кричу: "Луиза!.."

STRAKER. [startled] Louisa!

Стрэйкер (пораженный). Луиза?

MENDOZA.

Мендоса.

It is her name-Louisa-Louisa Straker-

Да, так ее зовут: Луиза Стрэйкер.

TANNER.

Тэннер.

Straker!

Стрэйкер?

STRAKER. [scrambling up on his knees most indignantly] Look here: Louisa Straker is my sister, see?

Стрэйкер (вне себя от негодования, привстает на колени). Слушайте, вы! Луиза Стрэйкер - это моя сестра. Поняли?

Wot do you mean by gassin about her like this? Wot she got to do with you?

Что вы там за вздор про нее несете7 Какое вам дело до нее?

MENDOZA.

Мендоса.

A dramatic coincidence!

О, драматическое совпадение!

You are Enry, her favorite brother!

Вы - Генри, ее любимый брат?

STRAKER.

Стрэйкер.

Oo are you callin Enry?

Какой я вам Генри?

What call have you to take a liberty with my name or with hers?

Что это еще за фамильярности со мной и с моей сестрой?

For two pins I'd punch your fat ed, so I would.

Скажите еще слово, и я из вас дух вышибу.

MENDOZA. [with grandiose calm] If I let you do it, will you promise to brag of it afterwards to her?

Мендоса (с величайшим спокойствием). Можете, только обещайте мне, что вы ей об этом расскажете.

She will be reminded of her Mendoza: that is all I desire.

Она вспомнит о своем Мендосе; а мне ничего больше не нужно.

TANNER.

Тэннер.

This is genuine devotion, Henry.

Вот истинное чувство, Генри.

You should respect it.

Вы должны отнестись к нему с уважением.

STRAKER. [fiercely] Funk, more likely.

Стрэйкер (злобно). Просто трусит.

MENDOZA. [springing to his feet] Funk!

Мендоса (вскакивая). Трусит?..

Young man: I come of a famous family of fighters; and as your sister well knows, you would have as much chance against me as a perambulator against your motor car.

Молодой человек! Я происхожу из семьи знаменитых боксеров, и вашей сестре хорошо известно, что вы против меня - все равно что детская колясочка против вашего автомобиля.

STRAKER. [secretly daunted, but rising from his knees with an air of reckless pugnacity] I ain't afraid of you.

Стрэйкер (втайне струхнув, поднимается все же с колен с видом бесшабашного забияки). Подумаешь, испугали!

With your Louisa!

Я вам покажу Луизу!

Louisa!

Луиза!

Miss Straker is good enough for you, I should think.

Для вас и "мисс Стрэйкер" достаточно хороша!

MENDOZA.

Мендоса.

I wish you could persuade her to think so.

Я хотел бы, чтоб вы ее в этом убедили.

STRAKER. [exasperated] Here-

Стрэйкер (задохнувшись от злости). Слуш...

TANNER. [rising quickly and interposing] Oh come, Henry: even if you could fight the President you can't fight the whole League of the Sierra.

Тэннер (быстро встает и становится между ними). Перестаньте, Генри. Ну, положим, вы побьете президента, но вы же не можете перебить всю Лигу Сьерры?

Sit down again and be friendly.

Сядьте на свое место и успокойтесь.

A cat may look at a king; and even a President of brigands may look at your sister.

Даже кошка смеет смотреть на короля; и даже президент бандитов смеет смотреть на вашу сестру.

All this family pride is really very old fashioned.

Вообще эта семейная спесь - пережиток прошлого.

STRAKER. [subdued, but grumbling] Let him look at her.

Стрэйкер (повинуясь, но все еще ворча). Пусть его смотрит на нее.

But wot does he mean by makin out that she ever looked at im? [Reluctantly resuming his couch on the turf] Ear him talk, one ud think she was keepin company with him. [He turns his back on them and composes himself to sleep].

Но с чего ему взбрело в голову, будто она когда-нибудь смотрела на него? (Неохотно укладывается снова на земле у костра.) Послушать его, так и правда подумаешь, что она с ним водилась. (Поворачивается спиной и устраивается поудобнее, собираясь спать.)

MENDOZA. [to Tanner, becoming more confidential as he finds himself virtually alone with a sympathetic listener in the still starlight of the mountains; for all the rest are asleep by this time] It was just so with her, sir.

Мендоса (Тэннеру; кругом все уже спят, и он делается откровеннее, видя, что остался наедине с сочувственно настроенным слушателем, под усыпанным звездами небом). Да, вот так это и было, сэр.

Her intellect reached forward into the twentieth century: her social prejudices and family affections reached back into the dark ages.

Разумом она опередила свою эпоху, но социальные предрассудки и семейные привязанности тянули ее назад, в глубь темных веков.

Ah, sir, how the words of Shakespear seem to fit every crisis in our emotions! I loved Louisa: 40,000 brothers Could not with all their quantity of love Make up my sum.

Ах, сэр, поистине любому порыву наших чувств можно найти выражение у Шекспира; Ее любил я. Сорок тысяч братьев[145] Всем множеством своей любви со мною Не уравнялись бы...

And so on. I forget the rest.

Дальше я забыл.

Call it madness if you will-infatuation.

Конечно, вы можете назвать это безумием, наваждением.

I am an able man, a strong man: in ten years I should have owned a first-class hotel.

Я способный человек, сильный человек еще десять лет, и я был бы владельцем первоклассного отеля.

I met her; and you see! I am a brigand, an outcast.

Но я встретил ее - и вот перед вами бандит, отщепенец.

Even Shakespear cannot do justice to what I feel for Louisa.

Нет, даже Шекспир не в силах передать мои чувства к Луизе.

Let me read you some lines that I have written about her myself.

Позвольте прочесть вам несколько строк, которые я ей посвятил.

However slight their literary merit may be, they express what I feel better than any casual words can. [He produces a packet of hotel bills scrawled with manuscript, and kneels at the fire to decipher them, poking it with a stick to make it glow].

Их литературное достоинство, может быть, и невысоко, но они лучше всего передают мои чувства. (Вынимает из кармана пачку ресторанных счетов, исписанных неразборчивым почерком, и, встав на колени, помешивает палочкой в костре, чтобы он разгорелся ярче.)

TANNER. [clapping him rudely on the shoulder] Put them in the fire, President.

Тэннер (резко хлопнув его по плечу). Послушайте, президент, бросьте это в огонь.

MENDOZA. [startled] Eh?

Мендоса (изумленно). Что?

TANNER.

Тэннер.

You are sacrificing your career to a monomania.

Вы губите свою жизнь ради жалкой мании.

MENDOZA.

Мендоса.

I know it.

Я знаю.

TANNER.

Тэннер.

No you don't.

Нет, вы не знаете.

No man would commit such a crime against himself if he really knew what he was doing.

Не может человек сознательно совершать над собой такое преступление.

How can you look round at these august hills, look up at this divine sky, taste this finely tempered air, and then talk like a literary hack on a second floor in Bloomsbury?

Как вам не стыдно среди этих царственных гор, под этим божественным небом, вдыхая этот чудесный теплый воздух - говорить языком третьеразрядного писаки из Блумсбери[146]!

MENDOZA. [shaking his head] The Sierra is no better than Bloomsbury when once the novelty has worn off.

Мендоса (качая головой). Когда утрачена прелесть новизны, Сьерра ничуть не лучше Блумсбери.

Besides, these mountains make you dream of women-of women with magnificent hair.

К тому же эти горы навевают сны о женщинах - о женщинах с прекрасными волосами.

TANNER.

Тэннер.

Of Louisa, in short.

Короче говоря - о Луизе.

They will not make me dream of women, my friend: I am heartwhole.

Ну, мне они не навевают снов о женщинах, друг мой. Я застрахован от любви.

MENDOZA.

Мендоса.

Do not boast until morning, sir.

Не хвалитесь раньше времени, сэр.

This is a strange country for dreams.

В этих краях иногда снятся странные сны.

TANNER.

Тэннер.

Well, we shall see.

Что ж, посмотрим.

Goodnight. [He lies down and composes himself to sleep].

Спокойной ночи. (Ложится и устраивается поудобнее, готовясь заснуть.)

Mendoza, with a sigh, follows his example; and for a few moments there is peace in the Sierra.

Мендоса, вздохнув, следует его примеру; и на несколько мгновений в горах Сьерры воцаряется тишина.

Then Mendoza sits up suddenly and says pleadingly to Tanner-

Потом Мендоса садится и умоляюще говорит Тэннеру:

MENDOZA.

Мендоса.

Just allow me to read a few lines before you go to sleep.

Ну хоть несколько строчек, пока вы еще не заснули.

I should really like your opinion of them.

Мне, право, очень хочется услышать ваше мнение.

TANNER. [drowsily] Go on.

Тэннер (сонным голосом). Валяйте.

I am listening.

Я слушаю.

MENDOZA.

Мендоса.

I saw thee first in Whitsun week Louisa, Louisa-

Тебя я встретил в Духов день, Луиза, Луиза...

TANNER. [roaring himself] My dear President, Louisa is a very pretty name; but it really doesn't rhyme well to Whitsun week.

Тэннер (приподнимаясь). Послушайте, дорогой мой президент, Луиза бесспорно очень красивое имя, но оно же не рифмуется с Духовым днем.

MENDOZA.

Мендоса.

Of course not.

Конечно, нет.

Louisa is not the rhyme, but the refrain.

Оно и не должно рифмоваться, Луиза - это здесь рефрен.

TANNER. [subsiding] Ah, the refrain.

Тэннер (укладывается вновь). Ах, рефрен.

I beg your pardon.

Ну, тогда простите.

Go on.

Читайте дальше.

MENDOZA.

Мендоса.

Perhaps you do not care for that one: I think you will like this better. [He recites, in rich soft tones, and to slow time] Louisa, I love thee.

Если эти вам не нравятся, я прочту другие, - они, пожалуй, лучше. (Декламирует звучным бархатным голосом, медленно и раздельно.) Луиза, люблю вас.

I love thee, Louisa.

Люблю вас, Луиза.

Louisa, Louisa, Louisa, I love thee.

Луиза, Луиза, Луиза, люблю вас.

One name and one phrase make my music, Louisa. Louisa, Louisa, Louisa, I love thee.

Вся музыка мира лишь в слове: "Луиза"... Луиза, Луиза, Луиза, люблю вас.

Mendoza thy lover, Thy lover, Mendoza, Mendoza adoringly lives for Louisa. There's nothing but that in the world for Mendoza.

Мендоса влюбленный, Влюбленный Мендоса, Мендоса живет лишь для милой Луизы; Другого на свете не знает он счастья.

Louisa, Louisa, Mendoza adores thee.

Луиза, Луиза, Мендоса вас любит.

[Affected] There is no merit in producing beautiful lines upon such a name.

(Растроганно.) Не так уж трудно составлять красивые строчки вокруг такого имени.

Louisa is an exquisite name, is it not?

Прелестное имя - Луиза; правда, сэр?

TANNER. [all but asleep, responds with a faint groan].

Тэннер, почти уснувший, отвечает невнятным мычаньем.

MENDOZA. O wert thou, Louisa, The wife of Mendoza, Mendoza's Louisa, Louisa Mendoza, How blest were the life of Louisa's Mendoza! How painless his longing of love for Louisa!

Ах, будь же, Луиза, Женою Мендосы, Мендосы Луизой, Луизой Мендоса. Как сладко жилось бы Луизе Мендосы, Как нежил бы лаской свою он Луизу.

That is real poetry-from the heart-from the heart of hearts.

Да, это истинная поэзия - от самого сердца, от самой сердцевины сердца.

Don't you think it will move her?

Как вы думаете, неужели и это ее не тронет?

No answer.

Молчание.

[Resignedly] Asleep, as usual.

(Уныло.) Заснул. Вот и всегда так.

Doggrel to all the world; heavenly music to me!

Для всего мира это лишь скверные вирши, а для меня - небесная музыка.

Idiot that I am to wear my heart on my sleeve! [He composes himself to sleep, murmuring] Louisa, I love thee; I love thee, Louisa; Louisa, Louisa, Louisa, I-

Эх, дурень я, дурень, душа нараспашку! (Укладывается спать, бормоча.) Луиза, люблю вас. Люблю вас, Луиза. Луиза... Луиза, Луиза, лю...

Straker snores; rolls over on his side; and relapses into sleep.

Стрэйкер всхрапывает, переворачивается на бок, снова засыпает.

Stillness settles on the Sierra; and the darkness deepens.

В горах Сьерры наступает тишина, сумрак сгущается.

The fire has again buried itself in white ash and ceased to glow.

Огонь зарылся в пепел и едва тлеет.

The peaks show unfathomably dark against the starry firmament; but now the stars dim and vanish; and the sky seems to steal away out of the universe.

Непроницаемо черны вершины гор на фоне звездного неба; но вот и звезды тускнеют и гаснут, и небо словно выскользнуло из мира.

Instead of the Sierra there is nothing; omnipresent nothing.

На месте Сьерры теперь - ничто, вездесущее ничто.

No sky, no peaks, no light, no sound, no time nor space, utter void.

Ни неба, ни гор, ни света, ни звука, ни времени, ни пространства: беспредельная пустота.

Then somewhere the beginning of a pallor, and with it a faint throbbing buzz as of a ghostly violoncello palpitating on the same note endlessly. A couple of ghostly violins presently take advantage of this bass (a staff of music is supplied here)

Но вот вдали возникает бледная туманность, и в то же время слышится слабое гудение, точно на призрачной виолончели без конца вибрирует одна и та мое струна; две призрачные скрипки вступают под этот аккомпанемент

and therewith the pallor reveals a man in the void, an incorporeal but visible man, seated, absurdly enough, on nothing.

и тотчас же в туманности вырисовывается человек - бесплотный, но все же видимый, сидящий, как это ни странно, в пустоте.

For a moment he raises his head as the music passes him by. Then, with a heavy sigh, he droops in utter dejection; and the violins, discouraged, retrace their melody in despair and at last give it up, extinguished by wailings from uncanny wind instruments, thus:-(more music)

На мгновение, когда звуки музыки проносятся мимо него, он поднимает голову, потом с тяжелым вздохом никнет в безысходной тоске. Скрипки, приуныв, безнадежно тянут свою мелодию, пока она не теряется в стенаниях каких-то таинственных духовых:

It is all very odd.

Все это очень странно.

One recognizes the Mozartian strain; and on this hint, and by the aid of certain sparkles of violet light in the pallor, the man's costume explains itself as that of a Spanish nobleman of the XV-XVI century.

Но можно узнать моцартовскую тему; это наводит на догадку, и догадка подтверждается, когда при свете вспыхнувших в туманности фиолетовых искр становится видно, что человек одет в костюм испанского гранда XV-XVI веков.

Don Juan, of course; but where? why? how?

Дон Жуан, конечно. Но где? почему? как?

Besides, in the brief lifting of his face, now hidden by his hat brim, there was a curious suggestion of Tanner.

Кроме того, когда он приподнимал голову, его лицо, сейчас скрытое полями шляпы, чем-то неожиданно напоминало Тэннера.

A more critical, fastidious, handsome face, paler and colder, without Tanner's impetuous credulity and enthusiasm, and without a touch of his modern plutocratic vulgarity, but still a resemblance, even an identity.

Правда, это лицо бледнее, в холодных правильных чертах не прочтешь стремительного легковерия и экспансивности Тэннера и не увидишь налета вульгарности, свойственной современному плутократу, но все же сходство значительное, почти полное.

The name too: Don Juan Tenorio, John Tanner.

Даже в имени Дон Жуан Тенорио[147] - Джон Тэннер.

Where on earth--or elsewhere-have we got to from the XX century and the Sierra?

Куда, на какой край земли - а может быть, и не земли? - занесло нас из XX века и Сьерры?

Another pallor in the void, this time not violet, but a disagreeable smoky yellow.

Возникает новая туманность, на этот раз не фиолетовая, а с неприятной дымчатой желтизной.

With it, the whisper of a ghostly clarionet turning this tune into infinite sadness: (Here there is another musical staff.)

Тотчас же тихий напев призрачного кларнета придает музыке оттенок беспредельной скорби.

The yellowish pallor moves: there is an old crone wandering in the void, bent and toothless; draped, as well as one can guess, in the coarse brown frock of some religious order.

Желтоватая туманность движется, бредет в пустоте древняя старуха, сгорбленная и беззубая, закутанная, насколько можно разглядеть, в грубое темное монашеское одеяние.

She wanders and wanders in her slow hopeless way, much as a wasp flies in its rapid busy way, until she blunders against the thing she seeks: companionship.

Она бредет и бредет, медленной, расслабленной поступью, слепо кружит, как оса в своем стремительном и деловитом полете, пока не натыкается на то единственное, чего она ищет: другое живое существо.

With a sob of relief the poor old creature clutches at the presence of the man and addresses him in her dry unlovely voice, which can still express pride and resolution as well as suffering.

Со вздохом облегчения, обрадовавшись присутствию человека, бедная старушка обращается к сидящему сухим и неприятным голосом, который еще не утратил способности выражать и высокомерие, и решительность, и страдание,

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Excuse me; but I am so lonely; and this place is so awful.

Простите, но я так одинока, а здесь так страшно.

DON JUAN.

Дон Жуан.

A new comer?

Новенькая?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Yes: I suppose I died this morning.

Да. Я умерла, кажется, сегодня утром.

I confessed; I had extreme unction; I was in bed with my family about me and my eyes fixed on the cross.

Я исповедалась, причастилась святых тайн; я лежала в постели, окруженная родными, не сводя глаз с креста.

Then it grew dark; and when the light came back it was this light by which I walk seeing nothing.

Потом стало темно. И когда опять появился свет -вот этот свет, я побрела, ничего не видя кругом.

I have wandered for hours in horrible loneliness.

Уже много часов я скитаюсь в мучительном одиночестве.

DON JUAN. [sighing] Ah! you have not yet lost the sense of time.

Дон Жуан (со вздохом). Ах! Вы еще не утратили чувства времени.

One soon does, in eternity.

Это скоро проходит перед лицом вечности.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Where are we?

Где мы?

DON JUAN.

Дон Жуан.

In hell.

В аду.

THE OLD WOMAN [proudly] Hell!

Старуха (высокомерно). В аду?

I in hell!

Я - в аду?

How dare you?

Как вы смеете?

DON JUAN. [unimpressed] Why not, Senora?

Дон Жуан (нимало не тронутый). Что же тут невозможного, сеньора?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

You do not know to whom you are speaking.

Вы не знаете, с кем говорите.

I am a lady, and a faithful daughter of the Church.

Я дворянка и верная дочь церкви.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I do not doubt it.

Охотно верю.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

But how then can I be in hell?

Как же я могла попасть в ад?

Purgatory, perhaps: I have not been perfect: who has? But hell! oh, you are lying.

Может быть, это чистилище? У меня были недостатки - у кого их нет? но ад! Вы просто лжете.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Hell, Senora, I assure you; hell at its best-that is, its most solitary-though perhaps you would prefer company.

Ад, сеньора, уверяю вас, ад; и притом лучший его уголок - самый уединенный. Хотя вы, может быть, предпочитаете общество?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

But I have sincerely repented; I have confessed.

Но ведь я же исповедовалась, я искренне каялась в своих грехах...

DON JUAN.

Дон Жуан.

How much?

Во многих?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

More sins than I really committed. I loved confession.

Я каялась больше, чем грешила; я любила ходить к исповеди.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Ah, that is perhaps as bad as confessing too little. At all events, Senora, whether by oversight or intention, you are certainly damned, like myself; and there is nothing for it now but to make the best of it.

О, это, пожалуй, не лучше, чем каяться не во всем Но так или иначе, сеньора, ясно одно: намеренно или по недосмотру - вы осуждены наравне со мной, и теперь вам остается только примириться с этим.

THE OLD WOMAN [indignantly] Oh! and I might have been so much wickeder!

Старуха (негодующе). О! Но если так, я ведь могла грешить гораздо больше!

All my good deeds wasted!

Выходит, все мои добрые дела пропали зря?

It is unjust.

Ведь это же несправедливо!

DON JUAN.

Дон Жуан.

No: you were fully and clearly warned. For your bad deeds, vicarious atonement, mercy without justice. For your good deeds, justice without mercy.

Вовсе нет! Вас совершенно точно и ясно предупреждали: за дурные дела - искупление через муки спасителя, милосердие без справедливости; за добрые дела - справедливость без милосердия.

We have many good people here.

У нас здесь немало честных людей.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Were you a good man?

И вы тоже были честным человеком?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I was a murderer.

Я был убийцей.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

A murderer!

Убийцей!

Oh, how dare they send me to herd with murderers!

Как же меня посмели свалить в одну кучу с убийцами?

I was not as bad as that: I was a good woman.

Я не такая уж грешница, я была честной женщиной.

There is some mistake: where can I have it set right?

Тут, верно, ошибка; как ее исправить?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I do not know whether mistakes can be corrected here.

Не знаю, можно ли здесь исправлять ошибки.

Probably they will not admit a mistake even if they have made one.

Скорее всего, если даже и была ошибка, ее не захотят признать!

THE OLD WOMAN.

Старуха.

But whom can I ask?

Но к кому же мне обратиться?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I should ask the Devil, Senora: he understands the ways of this place, which is more than I ever could.

На вашем месте, я обратился бы к дьяволу, сеньора. Он неплохо разбирается в здешних порядках, что мне никогда не удавалось.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

The Devil!

Дьявол?

I speak to the Devil!

Мне говорить с дьяволом?

DON JUAN.

Дон Жуан.

In hell, Senora, the Devil is the leader of the best society.

В аду, сеньора, дьявол возглавляет лучшее общество.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

I tell you, wretch, I know I am not in hell.

Я же вам говорю, несчастный: я знаю, что я не в аду.

DON JUAN.

Дон Жуан.

How do you know?

Откуда же вы это знаете?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Because I feel no pain.

Я не испытываю страданий.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Oh, then there is no mistake: you are intentionally damned.

О, в таком случае никакой ошибки нет: вы попали по адресу.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Why do you say that?

Почему вы так решили?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Because hell, Senora, is a place for the wicked.

Потому, сеньора, что ад - это место для грешников.

The wicked are quite comfortable in it: it was made for them.

Грешники себя в нем отлично чувствуют: на них он и рассчитан.

You tell me you feel no pain.

Вы сказали, что не испытываете страданий.

I conclude you are one of those for whom Hell exists.

Из этого я заключаю, что вы одна из тех, для кого существует ад.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Do you feel no pain?

А вы испытываете страдания?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I am not one of the wicked, Senora; therefore it bores me, bores me beyond description, beyond belief.

Я не грешник, сеньора; поэтому мне здесь скучно, нестерпимо, невероятно скучно.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Not one of the wicked!

Не грешник?

You said you were a murderer.

Да ведь вы сказали, что вы убийца.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Only a duel.

Так то был поединок.

I ran my sword through an old man who was trying to run his through me.

Я проткнул шпагой одного старика, который меня хотел проткнуть шпагой.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

If you were a gentleman, that was not a murder.

Если вы дворянин, то это не называется убийством.

DON JUAN.

Дон Жуан.

The old man called it murder, because he was, he said, defending his daughter's honor.

Старик считал это убийством, потому что он, по его словам, защищал честь своей дочери.

By this he meant that because I foolishly fell in love with her and told her so, she screamed; and he tried to assassinate me after calling me insulting names.

Это надо понимать так: когда я имел глупость влюбиться в нее и сказал ей об этом, она подняла крик; а он едва не убил меня, предварительно изругав самым оскорбительным образом.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

You were like all men.

Вы такой же, как и все мужчины.

Libertines and murderers all, all, all!

Все они распутники и убийцы, все, все, все!

DON JUAN.

Дон Жуан.

And yet we meet here, dear lady.

И тем не менее мы здесь встретились с вами, сударыня.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Listen to me.

Слушайте, что я вам скажу.

My father was slain by just such a wretch as you, in just such a duel, for just such a cause.

Мой отец был убит таким же бездельником, на таком же поединке, по такому же поводу.

I screamed: it was my duty.

Я закричала, - этого требовал мой долг.

My father drew on my assailant: his honor demanded it.

Мой отец бросил вызов оскорбителю, - это был вопрос чести.

He fell: that was the reward of honor.

Отец пал: вот награда за защиту чести.

I am here: in hell, you tell me that is the reward of duty.

Я здесь - в аду, как вы сами сказали: вот награда за исполненный долг.

Is there justice in heaven?

Так есть ли справедливость в небесах?

DON JUAN.

Дон Жуан.

No; but there is justice in hell: heaven is far above such idle human personalities.

Нет. А вот в аду есть. Небеса слишком далеки от ничтожной человеческой личности.

You will be welcome in hell, Senora.

Вам хорошо будет в аду, сеньора.

Hell is the home of honor, duty, justice, and the rest of the seven deadly virtues.

Ад - истинная обитель чести, долга, справедливости, - одним словом, всех семи смертных добродетелей.

All the wickedness on earth is done in their name: where else but in hell should they have their reward?

Ведь во имя их совершаются все прегрешение на земле; где же, как не в аду, искать за них награды?

Have I not told you that the truly damned are those who are happy in hell?

Я уже сказал вам: кто проклят по заслугам, тот вполне счастлив в аду.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

And are you happy here?

А вы сами счастливы здесь?

DON JUAN. [Springing to his feet] No; and that is the enigma on which I ponder in darkness.

Дон Жуан (вскакивай на ноги). Нет! Над этой-то загадкой я и размышляю во мраке ада.

Why am I here?

Зачем я здесь?

I, who repudiated all duty, trampled honor underfoot, and laughed at justice!

Я, который отрекся от долга, попирал честь и смеялся над справедливостью!

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Oh, what do I care why you are here?

Ах, что мне до того, зачем вы здесь!

Why am I here?

Вот зачем я здесь?

I, who sacrificed all my inclinations to womanly virtue and propriety!

Я, которая все свои склонности принесла в жертву женской чистоте и добродетели!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Patience, lady: you will be perfectly happy and at home here.

Терпение, сударыня! Вы скоро здесь освоитесь и будете вполне счастливы.

As saith the poet,

Как сказал поэт:

"Hell is a city much like Seville."

"Ад - это город, с Севильей очень схожий"[148].

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Happy! here! where I am nothing! where I am nobody!

Счастлива! Здесь! Где я никто! Где я ничто!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Not at all: you are a lady; and wherever ladies are is hell.

Ничуть не бывало! Вы дама, а где дамы - там всегда ад.

Do not be surprised or terrified: you will find everything here that a lady can desire, including devils who will serve you from sheer love of servitude, and magnify your importance for the sake of dignifying their service-the best of servants.

Не удивляйтесь и не пугайтесь; вы здесь найдете все, чего может пожелать дама, вплоть до дьяволов, которые станут служить вам из одной лишь страсти прислуживаться и превозносить ваши достоинства, чтобы возвеличить свои заслуги.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

My servants will be devils!

Мои слуги будут дьяволы?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Have you ever had servants who were not devils?

А разве на земле ваши слуги не были дьяволы?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Never: they were devils, perfect devils, all of them.

Верно! Все они были сущие дьяволы, все до одного!

But that is only a manner of speaking.

Но это так только говорится.

I thought you meant that my servants here would be real devils.

А я поняла из ваших слов, что моими слугами будут настоящие дьяволы.

DON JUAN.

Дон Жуан.

No more real devils than you will be a real lady.

Они в такой же мере настоящие дьяволы, в какой вы - настоящая дама.

Nothing is real here.

Здесь нет ничего настоящего.

That is the horror of damnation.

В этом ужас вечного проклятия.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Oh, this is all madness.

С ума сойти!

This is worse than fire and the worm.

Да это хуже геенны огненной.

DON JUAN.

Дон Жуан.

For you, perhaps, there are consolations.

Но кой в чем вы все-таки можете найти утешение.

For instance: how old were you when you changed from time to eternity?

Вот, например: сколько лет вам было, когда вы отошли в вечность?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Do not ask me how old I was as if I were a thing of the past.

Почему вы говорите - было, словно я уже вся в прошлом?

I am 77.

Мне сейчас семьдесят семь.

DON JUAN.

Дон Жуан.

A ripe age, Senora.

Возраст почтенный, сеньора.

But in hell old age is not tolerated.

Но здесь, в аду, не терпят старости.

It is too real.

Старость слишком реальна.

Here we worship Love and Beauty.

Здесь мы поклоняемся Любви и Красоте.

Our souls being entirely damned, we cultivate our hearts.

Так как на душах наших лежит проклятие, мы изощряем свои сердца.

As a lady of 77, you would not have a single acquaintance in hell.

Семидесятисемилетней старухой вы рискуете не завязать в аду ни одного знакомства.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

How can I help my age, man?

Но не могу же я изменить свой возраст?

DON JUAN.

Дон Жуан.

You forget that you have left your age behind you in the realm of time.

Вы забываете, что ваш возраст остался позади, в царстве времени.

You are no more 77 than you are 7 or 17 or 27.

Вам точно так же не семьдесят семь лет теперь, как не семь, не семнадцать и не двадцать семь.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Nonsense!

Вздор!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Consider, Senora: was not this true even when you lived on earth?

Подумайте сами, сеньора; разве это не было так, даже когда вы еще жили на земле?

When you were 70, were you really older underneath your wrinkles and your grey hairs than when you were 30?

Разве в семьдесят лет, под своими морщинами и сединами, вы действительно были старше, чем в тридцать?

THE OLD WOMAN.

Старуха.

No, younger: at 30 I was a fool.

Нет, моложе. В тридцать я была дурочкой.

But of what use is it to feel younger and look older?

Но что толку чувствовать себя молодой, если выглядишь старой?

DON JUAN.

Дон Жуан.

You see, Senora, the look was only an illusion.

Вот видите, сеньора, ваш внешний вид был только иллюзией.

Your wrinkles lied, just as the plump smooth skin of many a stupid girl of 17, with heavy spirits and decrepit ideas, lies about her age?

Ваши морщины были так же обманчивы, как свежая гладкая кожа глупой семнадцатилетней девчонки, немощной духом и дряхлой мыслями.

Well, here we have no bodies: we see each other as bodies only because we learnt to think about one another under that aspect when we were alive; and we still think in that way, knowing no other.

Здесь мы бесплотны; мы видим себя в телесном образе лишь потому, что еще при жизни научились думать о себе как о существах из плоти и крови и не умеем думать иначе.

But we can appear to one another at what age we choose.

Но мы можем являться друг другу в любом возрасте, по нашему желанию.

You have but to will any of your old looks back, and back they will come.

Вам стоит только пожелать, и к вам возвратится любой из ваших прежних обликов.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

It cannot be true.

Не может быть!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Try.

Попробуйте,

THE OLD WOMAN.

Старуха.

Seventeen!

Семнадцать лет!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Stop.

Стойте!

Before you decide, I had better tell you that these things are a matter of fashion.

Прежде чем вы решите, я должен предупредить вас, что это в значительной степени вопрос моды.

Occasionally we have a rage for 17; but it does not last long.

Иногда нам кажется, что нет ничего лучше семнадцати лет; но это преходящее заблуждение.

Just at present the fashionable age is 40-or say 37; but there are signs of a change.

Сейчас самый модный возраст - сорок или, скажем, тридцать семь; однако, судя по некоторым признакам, эта мода скоро пройдет.

If you were at all good-looking at 27, I should suggest your trying that, and setting a new fashion.

Если в двадцать семь вы были недурны собой, советую вам выбрать именно этот возраст и завести новую моду.

THE OLD WOMAN.

Старуха.

I do not believe a word you are saying.

Я не верю ни одному вашему слову.

However, 27 be it. [Whisk! the old woman becomes a young one, and so handsome that in the radiance into which her dull yellow halo has suddenly lightened one might almost mistake her for Ann Whitefield].

Но пусть будет так: двадцать семь! Бац! И старуха превращается в молодую женщину, богато разодетую и такую прекрасную, что в сиянии, внезапно разлившемся на месте ее прежнего тускло-желтого ореола, ее легко можно принять за Энн Уайтфилд.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Dona Ana de Ulloa!

Донна Анна де Уллоа!

ANA.

Донна Анна.

What?

Как!

You know me!

Вы меня знаете?

DON JUAN.

Дон Жуан.

And you forget me!

А вы меня забыли?

ANA.

Донна Анна.

I cannot see your face. [He raises his hat].

Я не вижу вашего лица. Он приподнимает шляпу.

Don Juan Tenorio!

Дон Жуан Тенорио!

Monster!

Чудовище!

You who slew my father! even here you pursue me.

Вы убийца моего отца! Даже здесь вы меня преследуете!

DON JUAN.

Дон Жуан.

I protest I do not pursue you.

Я и не думал преследовать вас.

Allow me to withdraw [going].

Позвольте мне удалиться. (Хочет идти.)

ANA. [seizing his arm] You shall not leave me alone in this dreadful place.

Донна Анна (хватая его за рукав). Нет, вы не оставите меня одну в этом ужасном месте.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Provided my staying be not interpreted as pursuit.

Хорошо, но с условием, что мое присутствие не будет истолковано как преследование.

ANA. [releasing him] You may well wonder how I can endure your presence.

Донна Анна. Вы вправе удивляться, что я вообще способна терпеть ваше присутствие.

My dear, dear father!

О мой отец! Мой дорогой отец!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Would you like to see him?

Может быть, вы хотите его увидеть?

ANA.

Донна Анна.

My father HERE!!!

Мой отец здесь?!!

DON JUAN.

Дон Жуан.

No: he is in heaven.

Нет, он на небесах.

ANA.

Донна Анна.

I knew it.

Я в этом не сомневалась.

My noble father!

Мой благородный отец!

He is looking down on us now.

Он взирает на нас с высоты.

What must he feel to see his daughter in this place, and in conversation with his murderer!

Каково ему видеть свою дочь в таком месте и в обществе его убийцы!

DON JUAN.

Дон Жуан.

By the way, if we should meet him-

Кстати, на случай если бы мы его встретили...

ANA.

Донна Анна.

How can we meet him?

Как же мы можем его встретить?

He is in heaven.

Ведь он на небесах?

DON JUAN.

Дон Жуан.

He condescends to look in upon us here from time to time.

Время от времени он нисходит сюда, к нам.

Heaven bores him.

Ему скучно в раю.

So let me warn you that if you meet him he will be mortally offended if you speak of me as his murderer!

Так вот, я хотел вас предупредить на случай встречи с ним: если не хотите его смертельно обидеть, не вздумайте называть меня его убийцей.

He maintains that he was a much better swordsman than I, and that if his foot had not slipped he would have killed me.

Он утверждает, что владел шпагой гораздо лучше, чем я, и непременно заколол бы меня, если б не поскользнулся.

No doubt he is right: I was not a good fencer.

Вероятно, он прав; я не был искусным фехтовальщиком.

I never dispute the point; so we are excellent friends.

Я никогда не спорю с ним по этому поводу, и мы большие друзья.

ANA.

Донна Анна.

It is no dishonor to a soldier to be proud of his skill in arms.

Солдату не зазорно гордиться своим боевым искусством.

DON JUAN.

Дон Жуан.

You would rather not meet him, probably.

Вам, очевидно, не очень хочется встречаться с ним?

ANA.

Донна Анна.

How dare you say that?

Как вы смеете так говорить?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Oh, that is the usual feeling here.

О, здесь это очень часто бывает.

You may remember that on earth-though of course we never confessed it-the death of anyone we knew, even those we liked best, was always mingled with a certain satisfaction at being finally done with them.

Вспомните, ведь даже на земле, - хотя, конечно, никто из нас не признался бы в этом, - скорбя о смерти знакомого человека, пусть даже очень близкого нам, мы всегда испытывали некоторое чувство удовлетворения при мысли, что наконец избавились от него.

ANA.

Донна Анна.

Monster!

Чудовище!

Never, never.

Никогда, никогда!

DON JUAN. [placidly] I see you recognize the feeling.

Дон Жуан (невозмутимо). Я вижу, вам это чувство все же знакомо.

Yes: a funeral was always a festivity in black, especially the funeral of a relative.

Да, похороны всегда были для нас празднеством в черных тонах, в особенности похороны родича.

At all events, family ties are rarely kept up here.

Во всяком случае здесь семейные связи редко поддерживаются.

Your father is quite accustomed to this: he will not expect any devotion from you.

Ваш отец привык к этому; он не ожидает от вас изъявлений преданности.

ANA.

Донна Анна.

Wretch: I wore mourning for him all my life.

Несчастный! Я всю жизнь носила траур по нему.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes: it became you.

Вполне понятно: траур вам был к лицу.

But a life of mourning is one thing: an eternity of it quite another.

Но одно дело пожизненный траур, другое -вечный.

Besides, here you are as dead as he.

К тому же здесь вы так же мертвы, как и ваш отец.

Can anything be more ridiculous than one dead person mourning for another?

Что может быть нелепее, чем покойник в трауре по другому покойнику?

Do not look shocked, my dear Ana; and do not be alarmed: there is plenty of humbug in hell (indeed there is hardly anything else); but the humbug of death and age and change is dropped because here WE are all dead and all eternal.

Не смотрите на меня с таким возмущением, дорогая Анна, и не огорчайтесь. В аду много бессмыслицы, пожалуй, больше, нежели чего другого; но вот эту бессмыслицу - насчет смерти, возраста и всяких перемен - вам придется забыть, потому что здесь все мы мертвы и все мы вечны.

You will pick up our ways soon.

Вы скоро привыкнете к этому.

ANA.

Донна Анна.

And will all the men call me their dear Ana?

И все мужчины будут называть меня "дорогая Анна"?

DON JUAN.

Жуан.

No.

Нет.

That was a slip of the tongue.

Я оговорился.

I beg your pardon.

Прошу меня простить.

ANA. [almost tenderly] Juan: did you really love me when you behaved so disgracefully to me?

Донна Анна (почти с нежностью). Жуан! Скажите, когда вы посягали на мою честь, вы в самом деле меня любили?

DON JUAN. [impatiently] Oh, I beg you not to begin talking about love.

Дон Жуан (раздраженно). Ах, пожалуйста, не заводите разговоров о любви.

Here they talk of nothing else but love-its beauty, its holiness, its spirituality, its devil knows what!-excuse me; but it does so bore me.

Здесь только и говорят что о любви: какое это прекрасное, святое, возвышенное чувство, черт его... Простите, но если б вы знали, как это мне надоело.

They don't know what they're talking about. I do.

Ведь те, кто это говорит, понятия не имеют о предмете - в отличие от меня.

They think they have achieved the perfection of love because they have no bodies.

Оттого что они бестелесны, они воображают, что достигли совершенства в любви.

Sheer imaginative debauchery!

Разврат воображения и ничего больше!

Faugh!

Тьфу!

ANA.

Донна Анна.

Has even death failed to refine your soul, Juan?

Даже смерть не очистила вашу душу, Жуан.

Has the terrible judgment of which my father's statue was the minister taught you no reverence?

Даже страшный суд, вестником которого явилась статуя моего отца, не научил вас почтению.

DON JUAN.

Дон Жуан.

How is that very flattering statue, by the way?

Кстати, как поживает эта отменно любезная статуя?

Does it still come to supper with naughty people and cast them into this bottomless pit?

Что, она все еще приходит ужинать с нечестивцами и утаскивает их в преисподню?

ANA.

Донна Анна.

It has been a great expense to me.

Она меня ввела в огромные расходы.

The boys in the monastery school would not let it alone: the mischievous ones broke it; and the studious ones wrote their names on it.

Мальчишки из монастырской школы просто покою ей не давали: шалуны увечили ее, примерные ученики писали на ней свои имена.

Three new noses in two years, and fingers without end.

За два года три новых носа, а уж пальцев - без счету.

I had to leave it to its fate at last; and now I fear it is shockingly mutilated.

В конце концов мне пришлось махнуть на нее рукой; и воображаю, на что она теперь стала похожа!

My poor father!

Бедный мой отец!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Hush!

ТТТттт!

Listen! [Two great chords rolling on syncopated waves of sound break forth: D minor and its dominant: a round of dreadful joy to all musicians].

Слушайте! На волнах синкоп гремят два мощных аккорда ре-минор и его доминанта; звучание, в каждого музыканта вселяющее священный трепет.

Ha!

Ага!

Mozart's statue music.

Моцартовская сцена появления статуи.

It is your father.

Это ваш отец.

You had better disappear until I prepare him. [She vanishes].

Вы лучше спрячьтесь, пока я его подготовлю. Донна Анна исчезает.

From the void comes a living statue of white marble, designed to represent a majestic old man. But he waives his majesty with infinite grace; walks with a feather-like step; and makes every wrinkle in his war worn visage brim over with holiday joyousness.

В пустоте появляется живая статуя из белого мрамора, изображающая величавого старика; впрочем, он с изящной непринужденностью пренебрегает своей величавой осанкой, шагает легчайшей поступью, и каждая морщинка его огрубевшего в боях лица дышит праздничной веселостью.

To his sculptor he owes a perfectly trained figure, which he carries erect and trim; and the ends of his moustache curl up, elastic as watchsprings, giving him an air which, but for its Spanish dignity, would be called jaunty.

Своему ваятелю он обязан стройной фигурой и превосходной военной выправкой, концы его усов упруго, как пружины, загибаются кверху, придавая ему выражение, которое можно было бы назвать игривым, если бы не чисто испанская гордость взгляда.

He is on the pleasantest terms with Don Juan.

С Дон Жуаном он в наилучших отношениях.

His voice, save for a much more distinguished intonation, is so like the voice of Roebuck Ramsden that it calls attention to the fact that they are not unlike one another in spite of their very different fashion of shaving.

Его голос, несмотря на значительно более изысканные интонации, живо напоминает голос... Роубэка Рэмсдена, и под этим впечатлением невольно замечаешь, что и в наружности обоих стариков есть некоторое сходство, хотя один носит эспаньолку, а другой - бакенбарды.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Ah, here you are, my friend.

Ах, вот и вы, мой друг!

Why don't you learn to sing the splendid music Mozart has written for you?

Что это вы никак не выучите превосходную партию, которую для вас написал Моцарт?

THE STATUE.

Статуя.

Unluckily he has written it for a bass voice.

К сожалению, он ее написал для баса.

Mine is a counter tenor.

А у меня тенор-альтино.

Well: have you repented yet?

Ну, как вы? Раскаялись?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I have too much consideration for you to repent, Don Gonzalo.

Мое хорошее отношение к вам, дон Гонсало[149], мешает мне раскаяться.

If I did, you would have no excuse for coming from Heaven to argue with me.

Ведь если б я это сделал, вы лишились бы повода спускаться с неба и спорить со мной.

THE STATUE.

Статуя.

True.

Верно.

Remain obdurate, my boy.

Продолжайте упорствовать, мой мальчик.

I wish I had killed you, as I should have done but for an accident.

Жаль, что из-за пустяковой случайности вы убили меня, а не я вас.

Then I should have come here; and you would have had a statue and a reputation for piety to live up to.

Тогда я попал бы сюда, а вам в удел досталась бы статуя и репутация праведника, которая обязывает.

Any news?

Что новенького?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes: your daughter is dead.

Дочь ваша умерла.

THE STATUE. [puzzled] My daughter? [Recollecting] Oh! the one you were taken with.

Статуя (в недоумении). Моя дочь? (Припоминая.) Ах да! Та самая, за которой вы волочились?!

Let me see: what was her name?

Постойте, как бишь ее звали?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Ana.

Анна.

THE STATUE.

Статуя.

To be sure: Ana.

Вот-вот - Анна.

A goodlooking girl, if I recollect aright.

Хорошенькая, помнится, была девочка.

Have you warned Whatshisname-her husband?

А вы известили этого, как его? Ну, мужа ее.

DON JUAN.

Дон Жуан.

My friend Ottavio?

Моего друга Оттавио?

No: I have not seen him since Ana arrived.

Нет, я еще его не видел после прибытия Анны.

Ana comes indignantly to light.

Донна Анна, вне себя от возмущения, вступает в освещенный круг.

ANA.

Донна Анна.

What does this mean?

Что я слышу?

Ottavio here and YOUR friend!

Оттавио здесь и в дружбе с вами!

And you, father, have forgotten my name.

А вы, отец, позабыли мое имя!

You are indeed turned to stone.

Должно быть, вы действительно обратились в камень.

THE STATUE.

Статуя.

My dear: I am so much more admired in marble than I ever was in my own person that I have retained the shape the sculptor gave me.

Дорогая моя, в этом мраморном воплощении я пользуюсь настолько большим успехом, чем в прежнем своем виде, что предпочел сохранить облик, данный мне скульптором.

He was one of the first men of his day: you must acknowledge that.

Это был один из величайших мастеров своего времени, не правда ли?

ANA.

Донна Анна.

Father! Vanity! personal vanity! from you!

Тщеславие! Отец! Вы - и тщеславие!

THE STATUE.

Статуя.

Ah, you outlived that weakness, my daughter: you must be nearly 80 by this time.

Ах, дочь моя, ты успела изжить эту слабость; ведь тебе сейчас лет восемьдесят.

I was cut off (by an accident) in my 64th year, and am considerably your junior in consequence.

Моя жизнь благодаря пустой случайности оборвалась в шестьдесят четыре года, и, следовательно, я гораздо моложе тебя.

Besides, my child, in this place, what our libertine friend here would call the farce of parental wisdom is dropped.

К тому же, дитя мое, здесь неуместно то, что наш беспутный приятель назвал бы комедией родительской мудрости.

Regard me, I beg, as a fellow creature, not as a father.

Прошу тебя видеть во мне не отца, а собрата по человечеству.

ANA.

Донна Анна.

You speak as this villain speaks.

Ваши речи похожи на речи этого злодея.

THE STATUE.

Статуя.

Juan is a sound thinker, Ana.

Жуан здраво рассуждает, Анна.

A bad fencer, but a sound thinker.

Плохо фехтует, но рассуждает здраво.

ANA. [horror creeping upon her] I begin to understand.

Анна (объятая ужасом). Я начинаю понимать.

These are devils, mocking me.

Это дьяволы искушают меня.

I had better pray.

Стану молиться.

THE STATUE. [consoling her] No, no, no, my child: do not pray.

Статуя (утешая ее). Что ты, что ты, дитя мое! Только не молись.

If you do, you will throw away the main advantage of this place.

Ты сама хочешь отказаться от главного преимущества этих мест.

Written over the gate here are the words

Здесь над входом начертаны слова:

"Leave every hope behind, ye who enter."

"Оставь надежду всяк сюда входящий"[150].

Only think what a relief that is!

Подумай только, какое это облегчение!

For what is hope?

Ведь что такое надежда?

A form of moral responsibility.

Одна из форм моральной ответственности.

Here there is no hope, and consequently no duty, no work, nothing to be gained by praying, nothing to be lost by doing what you like.

Здесь нет надежды - и, следовательно, нет долга, нет труда; здесь ничего не приобретаешь молитвой и ничего не теряешь, поступая так, как хочется.

Hell, in short, is a place where you have nothing to do but amuse yourself. [Don Juan sighs deeply].

Короче говоря, ад - это место, где можно только и делать, что развлекаться. Дон Жуан издает глубокий вздох.

You sigh, friend Juan; but if you dwelt in heaven, as I do, you would realize your advantages.

Вы вздыхаете, друг Жуан; но, сиди вы на небесах, как я, вы оценили бы преимущества своего нынешнего положения.

DON JUAN.

Дон Жуан.

You are in good spirits to-day, Commander.

Вы сегодня хорошо настроены, командор.

You are positively brilliant.

Ваше остроумие так и сверкает.

What is the matter?

Что случилось?

THE STATUE.

Статуя.

I have come to a momentous decision, my boy.

Я принял одно очень важное решение, мой мальчик.

But first, where is our friend the Devil?

Но где же наш приятель Дьявол?

I must consult him in the matter.

Мне нужно посоветоваться с ним об этом деле.

And Ana would like to make his acquaintance, no doubt.

К тому же Анне, вероятно, интересно будет с ним познакомиться.

ANA.

Донна Анна.

You are preparing some torment for me.

Вы мне готовите какую-то пытку?

DON JUAN.

Дон Жуан.

All that is superstition, Ana.

Это все только суеверие, Анна.

Reassure yourself.

Успокойтесь.

Remember: the devil is not so black as he is painted.

Вспомните сами: не так страшен черт, как его малюют

THE STATUE.

Статуя.

Let us give him a call.

Давайте вызовем его.

At the wave of the statue's hand the great chords roll out again but this time Mozart's music gets grotesquely adulterated with Gounod's.

По мановению руки статуи снова гремят торжественные аккорды; но на этот раз моцартовскую музыку портит примешивающаяся к ней музыка Гуно.

A scarlet halo begins to glow; and into it the Devil rises, very Mephistophelean, and not at all unlike Mendoza, though not so interesting.

Разгорается пурпурный ореол, и в нем возникает Дьявол в традиционном облике Мефистофеля. Он немного похож на Мендосу, но не так эффектен.

He looks older; is getting prematurely bald; and, in spite of an effusion of goodnature and friendliness, is peevish and sensitive when his advances are not reciprocated.

Он выглядит старше, преждевременно облысел и, несмотря на избыток добродушия и приветливости, легко впадает в обидчивый и сварливый тон, когда его заигрывания остаются без ответа.

He does not inspire much confidence in his powers of hard work or endurance, and is, on the whole, a disagreeably self-indulgent looking person; but he is clever and plausible, though perceptibly less well bred than the two other men, and enormously less vital than the woman.

Судя по виду, он не из тех, кто способен усердно трудиться или сносить лишения, и, должно быть, охотно дает себе любые поблажки - черта не слишком приятная; но он умен и умеет внушить доверие, хоть явно уступает своим собеседникам в изысканности манер и собеседнице - в живости.

THE DEVIL. [heartily] Have I the pleasure of again receiving a visit from the illustrious Commander of Calatrava? [Coldly] Don Juan, your servant. [Politely] And a strange lady?

Дьявол (приветливо). Итак, я снова имею удовольствие видеть у себя в гостях славного командора Калатравы[151]? (Холодно.) Дон Жуан, здравствуйте. (Вежливо.) И незнакомая дама?

My respects, Senora.

Мое почтение, сеньора!

ANA.

Донна Анна.

Are you-

Вы...

THE DEVIL. [bowing] Lucifer, at your service.

Дьявол (с поклоном). Люцифер, к вашим услугам.

ANA.

Донна Анна.

I shall go mad.

Я сойду с ума.

THE DEVIL. [gallantly] Ah, Senora, do not be anxious.

Дьявол (галантно). Ах, сеньора, не стоит волноваться.

You come to us from earth, full of the prejudices and terrors of that priest-ridden place.

Вы к нам явились с земли и еще не свободны от ее предрассудков и страхов, навеянных клерикальным засильем.

You have heard me ill spoken of; and yet, believe me, I have hosts of friends there.

Вы привыкли слышать обо мне дурное; но поверьте, у меня на земле немало и друзей.

ANA.

Донна Анна.

Yes: you reign in their hearts.

Это верно; еще есть сердца, в которых вы царите.

THE DEVIL. [shaking his head] You flatter me, Senora; but you are mistaken.

Дьявол (качая головой). Вы мне льстите, сеньора; но это ошибка.

It is true that the world cannot get on without me; but it never gives me credit for that: in its heart it mistrusts and hates me.

Правда, мир не может обойтись без меня; однако я все же не пользуюсь там заслуженным уважением. В глубине души меня побаиваются и ненавидят.

Its sympathies are all with misery, with poverty, with starvation of the body and of the heart.

Сочувствие мира на стороне нищеты, скорби, немощи телесной и духовной.

I call on it to sympathize with joy, with love, with happiness, with beauty.

Я же призываю к веселью, к любви, к красоте, к счастью...

DON JUAN. [nauseated] Excuse me: I am going.

Дон Жуан (чувствуя приступ тошноты). Простите, я ухожу.

You know I cannot stand this.

Вы знаете, что я совершенно не переношу этого.

THE DEVIL. [angrily] Yes: I know that you are no friend of mine.

Дьявол (сердито). Да, я знаю, что вы не принадлежите к числу моих друзей.

THE STATUE.

Статуя.

What harm is he doing you, Juan?

Чем вы недовольны, Жуан?

It seems to me that he was talking excellent sense when you interrupted him.

По-моему, то, что он говорил, когда вы его перебили, было исполнено самого здравого смысла.

THE DEVIL. [warmly shaking the statue's hand] Thank you, my friend: thank you.

Дьявол (горячо пожимая руку статуи). Благодарю, друг мой, благодарю.

You have always understood me: he has always disparaged and avoided me.

Вы всегда меня понимали; он же всегда сторонился меня и выказывал мне пренебрежение.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I have treated you with perfect courtesy.

Я всегда относился к вам вполне корректно.

THE DEVIL.

Дьявол.

Courtesy!

Корректно!

What is courtesy?

Что такое "корректно"?

I care nothing for mere courtesy.

Мне мало одной корректности.

Give me warmth of heart, true sincerity, the bond of sympathy with love and joy-

Мне подавайте сердечную теплоту, неподдельную искренность, нежные узы радости и любви...

DON JUAN.

Дон Жуан.

You are making me ill.

Перестаньте, меня тошнит.

THE DEVIL.

Дьявол.

There! [Appealing to the statue] You hear, sir!

Вот! (Взывая к статуе.) Вы слышите, сэр?

Oh, by what irony of fate was this cold selfish egotist sent to my kingdom, and you taken to the icy mansions of the sky!

Какая ирония судьбы: этот холодный, самоуверенный себялюбец попал в мое царство, а вы взяты в ледяные чертоги неба.

THE STATUE.

Статуя.

I can't complain.

Я не смею жаловаться.

I was a hypocrite; and it served me right to be sent to heaven.

Я был лицемером; и если попал на небеса, то и поделом мне.

THE DEVIL.

Дьявол.

Why, sir, do you not join us, and leave a sphere for which your temperament is too sympathetic, your heart too warm, your capacity for enjoyment too generous?

Ах, сударь, почему бы вам не перейти к нам, покинув сферы, для которых ваш темперамент чересчур непосредствен, ваше сердце чересчур пылко, а ваша способность к наслаждениям чересчур велика,

THE STATUE.

Статуя.

I have this day resolved to do so.

Не далее как сегодня я решился на это.

In future, excellent Son of the Morning, I am yours.

Отныне, любезнейший Сын Зари, я ваш.

I have left Heaven for ever.

Я навсегда покинул рай.

THE DEVIL. [again grasping his hand] Ah, what an honor for me!

Дьявол (снова прикасаясь к мраморной руке). О, какая честь!

What a triumph for our cause!

Какое торжество для нас!

Thank you, thank you.

Спасибо, спасибо.

And now, my friend-I may call you so at last-could you not persuade HIM to take the place you have left vacant above?

А теперь, мой друг, - наконец-то я по праву могу вас назвать так, - может быть, вы уговорите Дон Жуана занять пустующее место, наверху?

THE STATUE. [shaking his head] I cannot conscientiously recommend anybody with whom I am on friendly terms to deliberately make himself dull and uncomfortable.

Статуя (качая головой). Совесть не позволяет мне советовать человеку, с которым я в дружбе, сознательно обречь себя на неудобства и скуку.

THE DEVIL.

Дьявол.

Of course not; but are you sure HE would be uncomfortable?

Конечно, конечно. Но уверены ли вы, что ему там будет скучно?

Of course you know best: you brought him here originally; and we had the greatest hopes of him.

Разумеется, зам лучше знать; он попал сюда благодаря вам, и первое время мы возлагали на него большие надежды.

His sentiments were in the best taste of our best people.

Все его чувства были вполне во вкусе наших лучших сторонников.

You remember how he sang? [He begins to sing in a nasal operatic baritone, tremulous from an eternity of misuse in the French manner]. Vivan le femmine!

Помните, как он пел? (Затягивает гнусавым оперным баритоном, дрожащим от неизжитой за целую вечность привычки форсировать звук на французский манер.) Vivan le femine!

Viva il buon vino!

Vivan il buon vino![152]

THE STATUE. [taking up the tune an octave higher in his counter tenor]

Статуя (подхватывает октавой выше).

Sostegno a gloria D'umanita.

Sostegno e gloria D'umanita![153]

THE DEVIL.

Дьявол.

Precisely.

Вот-вот, это самое.

Well, he never sings for us now.

Но теперь он нам никогда не поет.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Do you complain of that?

Вы недовольны?

Hell is full of musical amateurs: music is the brandy of the damned.

Ад кишит музыкантами-любителями; музыка - это алкоголь осужденных грешников.

May not one lost soul be permitted to abstain?

Так неужели одна заблудшая душа не имеет права на воздержание?

THE DEVIL.

Дьявол.

You dare blaspheme against the sublimest of the arts!

Вы осмеливаетесь кощунствовать против величайшего из искусств!

DON JUAN. [with cold disgust] You talk like a hysterical woman fawning on a fiddler.

Дон Жуан (с холодным отвращением). Вы похожи на истеричку, млеющую перед знаменитым скрипачом.

THE DEVIL.

Дьявол.

I am not angry.

Я не сержусь.

I merely pity you.

Мне только жаль вас.

You have no soul; and you are unconscious of all that you lose.

В вас нет души, и вы сами не понимаете, чего вы лишились.

Now you, Senor Commander, are a born musician.

Зато вы, сеньор командор, - прирожденный музыкант.

How well you sing!

Как вы прекрасно поете!

Mozart would be delighted if he were still here; but he moped and went to heaven.

Будь Моцарт еще здесь, он пришел бы в восторг; к сожалению, он захандрил и был взят на небо.

Curious how these clever men, whom you would have supposed born to be popular here, have turned out social failures, like Don Juan!

Удивительное дело, почему это самые умные люди, казалось бы, рожденные блистать в здешних местах, оказываются на поверку непригодными для светского общества - вот как Дон Жуан.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I am really very sorry to be a social failure.

Мне, право, очень жаль, что я непригоден для светского общества.

THE DEVIL.

Дьявол.

Not that we don't admire your intellect, you know.

Не подумайте, будто мы не отдаем должное вашему уму.

We do.

Ни в коем случае.

But I look at the matter from your own point of view.

Но я исхожу из ваших же интересов.

You don't get on with us. The place doesn't suit you.

Вы с нами не ладите, вам здесь не по себе.

The truth is, you have-I won't say no heart; for we know that beneath all your affected cynicism you have a warm one.

Все дело в том, что у вас нет - я не скажу "сердца", вес мы знаем, что под вашим напускным цинизмом скрывается очень пылкое...

DON JUAN. [shrinking] Don't, please don't.

Дон Жуан (содрогнувшись). Не надо, умоляю вас, не надо!

THE DEVIL. [nettled] Well, you've no capacity for enjoyment.

Дьявол (обиженно). Хорошо, скажем так: у вас нет способности наслаждаться.

Will that satisfy you?

Устраивает это вас?

DON JUAN.

Дон Жуан.

It is a somewhat less insufferable form of cant than the other.

Что ж, формулировка столь же ханжеская, но несколько менее нестерпимая.

But if you'll allow me, I'll take refuge, as usual, in solitude.

Только лучше уж позвольте мне, как всегда, искать спасения в одиночестве.

THE DEVIL.

Дьявол.

Why not take refuge in Heaven?

А почему же не в раю?

That's the proper place for you. [To Ana] Come, Senora! could you not persuade him for his own good to try a change of air?

Ведь это самое для вас подходящее место. (Донне Анне.) Послушайте, сеньора, может быть, вы его уговорите попробовать переменить климат - ведь это для его же пользы.

ANA.

Донна Анна.

But can he go to Heaven if he wants to?

Но разве он может отправиться в рай, если захочет?

THE DEVIL.

Дьявол.

What's to prevent him?

А что же ему мешает?

ANA.

Донна Анна.

Can anybody-can I go to Heaven if I want to?

Значит, каждый... значит, и я могу?

THE DEVIL. [rather contemptuously] Certainly, if your taste lies that way.

Дьявол (с оттенком презрения). Безусловно, если это соответствует вашим склонностям.

ANA.

Донна Анна.

But why doesn't everybody go to Heaven, then?

Так почему же тогда все не уходят в рай?

THE STATUE. [chuckling] I can tell you that, my dear.

Статуя (хихикнув). Об этом ты меня спроси, дорогая моя.

It's because heaven is the most angelically dull place in all creation: that's why.

Причина в том, что рай - самое ангельски-скучное место во всей вселенной.

THE DEVIL.

Дьявол.

His excellency the Commander puts it with military bluntness; but the strain of living in Heaven is intolerable.

Его превосходительство сеньор командор выразился с прямолинейностью воина; но жить в раю действительно невыносимо тяжко.

There is a notion that I was turned out of it; but as a matter of fact nothing could have induced me to stay there.

Молва гласит, что я был оттуда изгнан; на самом же деле я ни за какие блага не остался бы там.

I simply left it and organized this place.

Я попросту ушел и основал вот это заведение.

THE STATUE.

Статуя.

I don't wonder at it.

И не удивительно!

Nobody could stand an eternity of heaven.

Кому ж под силу выдержать вечность на небесах!

THE DEVIL.

Дьявол.

Oh, it suits some people.

Не скажите, некоторых это устраивает.

Let us be just, Commander: it is a question of temperament.

Будем справедливы, командор: это дело темперамента.

I don't admire the heavenly temperament: I don't understand it: I don't know that I particularly want to understand it; but it takes all sorts to make a universe.

Мне лично райский темперамент не по вкусу, я его не понимаю, пожалуй, я вовсе и не стремлюсь его понимать; но во вселенной всему найдется место.

There is no accounting for tastes: there are people who like it.

О вкусах не спорят; есть люди, которым там нравится.

I think Don Juan would like it.

Мне кажется, что Дон Жуану понравилось бы.

DON JUAN.

Дон Жуан.

But-pardon my frankness-could you really go back there if you desired to; or are the grapes sour?

Но - простите за откровенность - вы действительно могли бы по желанию вернуться туда или же - зелен виноград?

THE DEVIL.

Дьявол.

Back there!

Вернуться туда!

I often go back there.

Да я не раз возвращался туда.

Have you never read the book of Job?

Разве вы не читали книгу Иова?

Have you any canonical authority for assuming that there is any barrier between our circle and the other one?

На какой церковный авторитет вы можете сослаться, утверждая, что между нашим кругом и небесным существует непроходимая граница?

ANA.

Донна Анна.

But surely there is a great gulf fixed.

Как же так? А бездна?

THE DEVIL.

Дьявол.

Dear lady: a parable must not be taken literally.

Уважаемая сеньора! Притчу никогда не следует понимать буквально.

The gulf is the difference between the angelic and the diabolic temperament.

Бездна в данном случае означает лишь различие между ангельским темпераментом и дьявольским.

What more impassable gulf could you have?

Можно ли себе представить бездну более глубокую!

Think of what you have seen on earth.

Вспомните, как обстоит дело на земле.

There is no physical gulf between the philosopher's class room and the bull ring; but the bull fighters do not come to the class room for all that.

Между аудиторией философа и ареной для боя быков не зияет видимая глазу пропасть, - однако на лекции философа вы никогда не встретите матадора.

Have you ever been in the country where I have the largest following-England?

Случалось ли вам бывать в стране, где у меня больше всего последователей, в Англии?

There they have great racecourses, and also concert rooms where they play the classical compositions of his Excellency's friend Mozart.

Там находятся знаменитые ипподромы, и там же есть концертные залы, где исполняются классические творения друга его превосходительства - Моцарта.

Those who go to the racecourses can stay away from them and go to the classical concerts instead if they like: there is no law against it; for Englishmen never will be slaves: they are free to do whatever the Government and public opinion allows them to do.

Завсегдатаи скачек, если им заблагорассудится, могут посещать и концерты классической музыки, закон не запрещает им этого; никогда англичанин не будет рабом[154], он волен делать все то, что ему разрешает правительство и общественное мнение.

And the classical concert is admitted to be a higher, more cultivated, poetic, intellectual, ennobling place than the racecourse.

А концерт классической музыки считается более возвышенным, поэтическим, интеллектуальным и облагораживающим душу развлечением, нежели скачки.

But do the lovers of racing desert their sport and flock to the concert room?

Что ж, разве любители скачек спешат покинуть ипподром ради концертного зала?

Not they. They would suffer there all the weariness the Commander has suffered in heaven.

Ничего подобного Они томились бы там так же мучительно, как командор томился на небе.

There is the great gulf of the parable between the two places.

Вот это и есть бездна, о которой говорит притча.

A mere physical gulf they could bridge; or at least I could bridge it for them (the earth is full of Devil's Bridges); but the gulf of dislike is impassable and eternal.

Через настоящую бездну они могли бы перекинуть мост, или в крайнем случае я бы сделал это для них (на земле полно чертовых мостов), - но бездна отвращения непреодолима и вечна.

And that is the only gulf that separates my friends here from those who are invidiously called the blest.

И это единственная бездна, отделяющая моих друзей от тех, кого так неосмотрительно называют блаженными.

ANA.

Донна Анна.

I shall go to heaven at once.

Сейчас же ухожу в рай!

THE STATUE.

Статуя.

My child; one word of warning first.

Дитя мое! Одно слово предостережения.

Let me complete my friend Lucifer's similitude of the classical concert.

Позволь мне дополнить аналогию, проведенную моим другом Люцифером.

At every one of those concerts in England you will find rows of weary people who are there, not because they really like classical music, but because they think they ought to like it.

В любом из концертных залов Англии можно встретить жестоко скучающих людей, которые пришли туда не потому, что действительно любят классическую музыку, а потому, что считают своим долгом любить ее.

Well, there is the same thing in heaven.

То же самое и в раю.

A number of people sit there in glory, not because they are happy, but because they think they owe it to their position to be in heaven.

Многие пребывают там во славе не потому, что им это приятно, а потому, что пребывание на небесах они считают приличествующим своему положению.

They are almost all English.

Это чаще всего англичане.

THE DEVIL.

Дьявол.

Yes: the Southerners give it up and join me just as you have done.

Вы правы. Уроженцам юга там скоро надоедает, и они переходят к нам, как вы.

But the English really do not seem to know when they are thoroughly miserable.

Но англичане как будто сами не замечают, когда им скверно.

An Englishman thinks he is moral when he is only uncomfortable.

Англичанин убежден, что он исполняет нравственный долг, когда он всего лишь терпит неудобства.

THE STATUE.

Статуя.

In short, my daughter, if you go to Heaven without being naturally qualified for it, you will not enjoy yourself there.

Короче говоря, дочь моя, если ты отправишься в рай, не будучи к тому предназначена от природы, тебе там едва ли понравится.

ANA.

Донна Анна.

And who dares say that I am not naturally qualified for it?

А кто смеет утверждать, будто я не предназначена к этому от природы?

The most distinguished princes of the Church have never questioned it.

Самые выдающиеся князья церкви никогда в этом не сомневались.

I owe it to myself to leave this place at once.

Из уважения к себе я должна немедленно отсюда удалиться.

THE DEVIL. [offended] As you please, Senora.

Дьявол (обиженно). Как вам будет угодно, сеньора.

I should have expected better taste from you.

Я, признаться, думал, что у вас более утонченный вкус.

ANA.

Донна Анна.

Father: I shall expect you to come with me.

Отец! Вы, конечно, идете со мной?

You cannot stay here.

Вы не можете здесь оставаться.

What will people say?

Что скажут люди?

THE STATUE.

Статуя.

People!

Люди!

Why, the best people are here-princes of the church and all.

Да ведь все лучшие люди здесь - и князья церкви и прочие.

So few go to Heaven, and so many come here, that the blest, once called a heavenly host, are a continually dwindling minority.

На небо идут немногие, большая часть попадает сюда; то, что прежде называлось небесным сонмом, составляет теперь незначительное меньшинство.

The saints, the fathers, the elect of long ago are the cranks, the faddists, the outsiders of to-day.

Когда-то это были святые, отцы церкви, избранники; сейчас - это чудаки, сумасброды, отщепенцы.

THE DEVIL.

Дьявол.

It is true.

Совершенно правильно.

From the beginning of my career I knew that I should win in the long run by sheer weight of public opinion, in spite of the long campaign of misrepresentation and calumny against me.

Я с самого начала знал, что в конечном счете, несмотря на поднятую против меня кампанию лжи и клеветы, общественное мнение окажется на моей стороне.

At bottom the universe is a constitutional one; and with such a majority as mine I cannot be kept permanently out of office.

Вселенная, в сущности, организована на конституционных началах; и при том большинстве, которым я располагаю, меня не удастся постоянно оттирать от командных постов.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I think, Ana, you had better stay here.

Мне кажется, Анна, что и вам лучше остаться здесь.

ANA. [jealously] You do not want me to go with you.

Донна Анна (ревниво). Вы не хотите, чтоб я шла вместе с вами?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Surely you do not want to enter Heaven in the company of a reprobate like me.

Неужели вы согласились бы явиться в рай в обществе такого закоснелого грешника?

ANA.

Донна Анна.

All souls are equally precious.

Все души одинаково драгоценны.

You repent, do you not?

Ведь вы же раскаялись, правда?

DON JUAN.

Дон Жуан.

My dear Ana, you are silly.

Дорогая Анна, вы просто глупы.

Do you suppose heaven is like earth, where people persuade themselves that what is done can be undone by repentance; that what is spoken can be unspoken by withdrawing it; that what is true can be annihilated by a general agreement to give it the lie?

Вы думаете, небо - это все равно что земля, где люди убедили себя, что содеянное можно уничтожить раскаянием; что сказанное можно вернуть, отказавшись от своих слов; что истину можно опровергнуть, постановив считать ее ложью.

No: heaven is the home of the masters of reality: that is why I am going thither.

Нет! Небо - обитель властелинов действительности, вот почему я и отправляюсь туда.

ANA.

Донна Анна.

Thank you: I am going to heaven for happiness.

Благодарю покорно! А я так иду туда ради блаженства.

I have had quite enough of reality on earth.

Действительность мне достаточно надоела на земле.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Then you must stay here; for hell is the home of the unreal and of the seekers for happiness.

Тогда оставайтесь здесь, ибо ад - обитель тех, кто бежит от действительности и ищет блаженства.

It is the only refuge from heaven, which is, as I tell you, the home of the masters of reality, and from earth, which is the home of the slaves of reality.

Только здесь они могут укрыться, потому что небо, как я уже говорил, есть обитель властелинов действительности, а земля - обитель ее рабов.

The earth is a nursery in which men and women play at being heros and heroines, saints and sinners; but they are dragged down from their fool's paradise by their bodies: hunger and cold and thirst, age and decay and disease, death above all, make them slaves of reality: thrice a day meals must be eaten and digested: thrice a century a new generation must be engendered: ages of faith, of romance, and of science are all driven at last to have but one prayer,

Земля - это детская, где люди играют в героев и героинь, святых и грешников; но из этого бутафорского рая их изгоняет плоть, которой они наделены. Голод, холод и жажда, болезни, старость и одряхление, а главное смерть - все это делает их рабами действительности: трижды в день должно поглощать и переваривать пищу, трижды в столетие должно зачинать новое поколение; вековой опыт веры, науки, поэзии свелся в конце концов к одной лишь молитве:

"Make me a healthy animal."

"Сделай из меня здоровое животное".

But here you escape the tyranny of the flesh; for here you are not an animal at all: you are a ghost, an appearance, an illusion, a convention, deathless, ageless: in a word, bodiless.

Но здесь, в аду, вы свободны от тирании плоти, ибо здесь в вас нет ничего от животного; вы -тень, призрак, иллюзия, условность, безвозрастная, бессмертная, - одним словом бесплотная.

There are no social questions here, no political questions, no religious questions, best of all, perhaps, no sanitary questions.

Здесь нет ни социальных проблем, ни религиозных, ни политических, и - что, пожалуй, ценней всего, - нет проблемы здоровья.

Here you call your appearance beauty, your emotions love, your sentiments heroism, your aspirations virtue, just as you did on earth; but here there are no hard facts to contradict you, no ironic contrast of your needs with your pretensions, no human comedy, nothing but a perpetual romance, a universal melodrama.

Здесь вы точно так же как и на земле, называете свою наружность красотой свои эмоции -любовью, свои побуждения - героизмом, свои желания - добродетелью; но здесь вам не противоречат беспощадные факты, здесь нет иронического контраста между природными потребностями и выдуманными идеалами; вместо человеческой комедии здесь разыгрывается нескончаемая всесветная мелодрама в романтическом вкусе.

As our German friend put it in his poem, "the poetically nonsensical here is good sense; and the Eternal Feminine draws us ever upward and on"-without getting us a step farther.

Как сказал наш немецкий друг: "Поэтическая бессмыслица здесь здравый смысл, и Вечно Женственное влечет нас ввысь"[155], ни на шаг не сдвигая нас с места.

And yet you want to leave this paradise!

И этот рай вы хотите покинуть!

ANA.

Донна Анна.

But if Hell be so beautiful as this, how glorious must heaven be!

Но если ад так прекрасен, как великолепны должны быть небеса!

The Devil, the Statue, and Don Juan all begin to speak at once in violent protest; then stop, abashed.

Дьявол, статуя и Дон Жуан, все разом, пытаются с жаром протестовать, потом в замешательстве останавливаются.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I beg your pardon.

Простите!

THE DEVIL.

Дьявол.

Not at all.

Нет, нет, пожалуйста.

I interrupted you.

Это я вас перебил.

THE STATUE.

Статуя.

You were going to say something.

Вы, кажется, хотели что-то сказать?

DON JUAN.

Дон Жуан.

After you, gentlemen.

Прошу вас, господа. Я потом.

THE DEVIL. [to Don Juan] You have been so eloquent on the advantages of my dominions that I leave you to do equal justice to the drawbacks of the alternative establishment.

Дьявол (Дон Жуану). Вы так красноречиво описывали преимущества моих владений, что я предоставлю вам столь же беспристрастно изобразить все недостатки конкурирующего предприятия.

DON JUAN.

Дон Жуан.

In Heaven, as I picture it, dear lady, you live and work instead of playing and pretending.

В раю, как я себе представляю, дорогая сеньора, не играют и не притворяются, но живут и работают.

You face things as they are; you escape nothing but glamor; and your steadfastness and your peril are your glory.

Там вы смотрите правде в лицо; вы свободны от наваждения, ваша твердость и бесстрашие - вот в чем ваша слава.

If the play still goes on here and on earth, and all the world is a stage, Heaven is at least behind the scenes.

Если здесь, как и на земле, разыгрывается комедия, если весь мир - театр, то рай хотя бы находится за кулисами.

But Heaven cannot be described by metaphor.

Впрочем, рай трудно описать с помощью метафор.

Thither I shall go presently, because there I hope to escape at last from lies and from the tedious, vulgar pursuit of happiness, to spend my eons in contemplation-

И вот туда я теперь направляюсь, в надежде уйти наконец от лжи и от вульгарной, скучной погони за счастьем и предаться вечному созерцанию...

THE STATUE.

Статуя.

Ugh!

Брр!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Senor Commander: I do not blame your disgust: a picture gallery is a dull place for a blind man.

Сеньор командор, ваше отвращение мне понятно: картинная галерея не место для слепца.

But even as you enjoy the contemplation of such romantic mirages as beauty and pleasure; so would I enjoy the contemplation of that which interests me above all things namely, Life: the force that ever strives to attain greater power of contemplating itself.

Но как вы наслаждаетесь созерцанием романтических миражей вроде красоты и радости, точно гак же я наслаждался бы созерцанием того, что для меня самое интересное, - Жизни - силы, которая постоянно стремится совершенствовать свою способность к самосозерцанию.

What made this brain of mine, do you think?

Чему, как вы думаете, я обязан своим развитым мозгом?

Not the need to move my limbs; for a rat with half my brains moves as well as I.

Потребности двигаться, перемещать свое тело? Ничуть! Крыса, у которой мозг развит вдвое меньше моего, двигается так же, как и я.

Not merely the need to do, but the need to know what I do, lest in my blind efforts to live I should be slaying myself.

Главное здесь не потребность что-то делать, но потребность знать, что делаешь, чтобы не уничтожить самого себя в слепом стремлении жить.

THE STATUE.

Статуя.

You would have slain yourself in your blind efforts to fence but for my foot slipping, my friend.

Друг мой, не поскользнись я в тот день, вы бы наверняка уничтожили самого себя в слепом стремлении фехтовать.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Audacious ribald: your laughter will finish in hideous boredom before morning.

Дерзкий балагур! Прежде чем забрезжит утро, ваше веселье сменится чудовищной скукой.

THE STATUE.

Статуя.

Ha ha!

Ха-ха-ха!

Do you remember how I frightened you when I said something like that to you from my pedestal in Seville?

А помните, как вы испугались, когда я вам сказал что-то в этом роде со своего пьедестала в Севилье[156]?

It sounds rather flat without my trombones.

Без моих тромбонов это звучит довольно жидко.

DON JUAN.

Дон Жуан.

They tell me it generally sounds flat with them, Commander.

Говорят, и с ними это довольно жидко звучит, командор.

ANA.

Донна Анна.

Oh, do not interrupt with these frivolities, father.

Ах, отец, вы своими легкомысленными шутками только мешаете ему говорить.

Is there nothing in Heaven but contemplation, Juan?

Скажите, Жуан, но разве в раю нет ничего, кроме созерцания?

DON JUAN.

Дон Жуан.

In the Heaven I seek, no other joy.

В том раю, куда я хотел бы попасть, иных радостей нет.

But there is the work of helping Life in its struggle upward.

Но зато там есть цель: помогать Жизни в ее извечном стремлении ввысь.

Think of how it wastes and scatters itself, how it raises up obstacles to itself and destroys itself in its ignorance and blindness.

Подумайте только о том, как она тратит и распыляет свои силы, как сама себе создает препятствия и в своей слепоте и неведении губит самое себя.

It needs a brain, this irresistible force, lest in its ignorance it should resist itself.

Чтобы помешать этому самосокрушению, нужна сила мозга.

What a piece of work is man! says the poet.

"Что за мастерское творение - человек!"[157] -сказал поэт.

Yes: but what a blunderer!

Да, но в то же время что за путаник!

Here is the highest miracle of organization yet attained by life, the most intensely alive thing that exists, the most conscious of all the organisms; and yet, how wretched are his brains!

Вот вам величайшее чудо, созданное жизнью, самое живое из всех живых существ, самый сознательный из всех организмов - и все же как жалок его мозг!

Stupidity made sordid and cruel by the realities learnt from toil and poverty: Imagination resolved to starve sooner than face these realities, piling up illusions to hide them, and calling itself cleverness, genius!

Глупость, которая под влиянием действительности, познанной в труде и лишениях, становится отвратительной и жестокой! Воображение, которое скорей иссякнет, чем решится взглянуть этой действительности в лицо, и, нагромождая иллюзии, чтобы от нее заслониться, именует себя талантом, гением!

And each accusing the other of its own defect: Stupidity accusing Imagination of folly, and Imagination accusing Stupidity of ignorance: whereas, alas! Stupidity has all the knowledge, and Imagination all the intelligence.

А при этом они еще приписывают друг другу собственные пороки: Глупость обвиняет Воображение в безрассудстве, а Воображение обвиняет Глупость в невежестве, тогда как на самом деле, увы, все знание - удел Глупости, а рассудительность - удел Воображения.

THE DEVIL.

Дьявол.

And a pretty kettle of fish they make of it between them.

Да, а в результате получается невесть что.

Did I not say, when I was arranging that affair of Faust's, that all Man's reason has done for him is to make him beastlier than any beast.

Ведь еще при заключении сделки с Фаустом я сказал: единственное, что разум сумел дать человеку, это сделать его еще большим скотом, чем любая скотина.

One splendid body is worth the brains of a hundred dyspeptic, flatulent philosophers.

Одно прекрасное тело стоит мозгов сотни философов, страдающих газами и несварением желудка.

DON JUAN.

Дон Жуан.

You forget that brainless magnificence of body has been tried.

Вы забываете, что идея о великолепии безмозглого тела тоже не нова.

Things immeasurably greater than man in every respect but brain have existed and perished.

Уже существовали и погибли создания, во много раз превосходившие человека всем, кроме размеров мозга.

The megatherium, the icthyosaurus have paced the earth with seven-league steps and hidden the day with cloud vast wings.

Мегатерий и ихтиозавр мерили землю семимильными шагами и своими тучеподобными крыльями заслоняли дневной свет.

Where are they now?

Что осталось от них?

Fossils in museums, and so few and imperfect at that, that a knuckle bone or a tooth of one of them is prized beyond the lives of a thousand soldiers.

Музейные окаменелости, и то такие мелкие и редкие, что одна какая-нибудь косточка или зуб ценится дороже жизни тысячи солдат.

These things lived and wanted to live; but for lack of brains they did not know how to carry out their purpose, and so destroyed themselves.

Эти существа жили и хотели жить, но, не обладая мозгом, они не знали, как достигнуть цели, и сами истребили себя.

THE DEVIL.

Дьявол.

And is Man any the less destroying himself for all this boasted brain of his?

А разве человек, несмотря на свой хваленый мозг, не занимается самоистреблением?

Have you walked up and down upon the earth lately?

Бывали вы за последнее время на земле?

I have; and I have examined Man's wonderful inventions.

Я вот бывал и видел удивительные изобретения человека.

And I tell you that in the arts of life man invents nothing; but in the arts of death he outdoes Nature herself, and produces by chemistry and machinery all the slaughter of plague, pestilence and famine. The peasant I tempt to-day eats and drinks what was eaten and drunk by the peasants of ten thousand years ago; and the house he lives in has not altered as much in a thousand centuries as the fashion of a lady's bonnet in a score of weeks.

И могу вам сказать - в искусстве жизни человек не изобрел ничего нового, зато в искусстве смерти он превзошел даже природу. Его химия и техника смертоноснее чумы, моровой язвы и голода Крестьянин, которого мне приходится искушать сегодня, ест и пьет то же, что ели и пили крестьяне десять тысяч лет тому назад; и дом, в котором он живет, за тысячу веков претерпел меньше изменений, чем мода на дамские шляпки за какие-нибудь полгода.

But when he goes out to slay, he carries a marvel of mechanism that lets loose at the touch of his finger all the hidden molecular energies, and leaves the javelin, the arrow, the blowpipe of his fathers far behind.

Но когда он идет убивать, в руках у него хитроумная машинка, которая при одном прикосновении пальца выпускает на свободу всю скрытою энергию молекул и рядом с которой смешны и беспомощны копье, стрела и праща его предков.

In the arts of peace Man is a bungler.

В мирном производстве человек - бездарный пачкун.

I have seen his cotton factories and the like, with machinery that a greedy dog could have invented if it had wanted money instead of food.

Я видел его текстильные фабрики: собака, если б голод влек ее не к мясу, а к деньгам, сумела бы изобрести станки не хуже этих.

I know his clumsy typewriters and bungling locomotives and tedious bicycles: they are toys compared to the Maxim gun, the submarine torpedo boat.

Я знаю его неуклюжие пишущие машинки, неповоротливые локомотивы и скучные велосипеды - все это игрушки в сравнении с пулеметом "максим", с подводной лодкой.

There is nothing in Man's industrial machinery but his greed and sloth: his heart is in his weapons.

В промышленное оборудование человек вкладывает только свою жадность и лень; всю душу он отдает оружию.

This marvellous force of Life of which you boast is a force of Death: Man measures his strength by his destructiveness.

Ваша хваленая Сила Жизни - не что иное, как Сила Смерти. Могущество человека измеряется его способностью к разрушению.

What is his religion?

Что такое его религия?

An excuse for hating ME.

Предлог ненавидеть меня.

What is his law?

Что такое его правосудие?

An excuse for hanging YOU.

Предлог повесить вас.

What is his morality?

Что такое его мораль?

Gentility! an excuse for consuming without producing.

Жеманство! Предлог потреблять, не производя.

What is his art?

Что такое его искусство?

An excuse for gloating over pictures of slaughter.

Предлог упиваться изображениями бойни.

What are his politics?

Что такое его политика?

Either the worship of a despot because a despot can kill, or parliamentary cockfighting.

Либо поклонение деспоту, потому что деспот властен в жизни и смерти, либо парламентские свары.

I spent an evening lately in a certain celebrated legislature, and heard the pot lecturing the kettle for its blackness, and ministers answering questions.

Недавно я провел вечер в одном прославленном законодательном учреждении[158], где слушал ответы министров на запросы и любовался на то, как хромой учил безногого прыгать.

When I left I chalked up on the door the old nursery saying-"Ask no questions and you will be told no lies."

Уходя, я начертал на двери старую поговорку: "Не задавай вопросов, и ты не услышишь лжи".

I bought a sixpenny family magazine, and found it full of pictures of young men shooting and stabbing one another.

Я купил иллюстрированный журнал для семейного чтения; почти на каждой картинке кто-то в кого-то стрелял или закалывал кого-то кинжалом.

I saw a man die: he was a London bricklayer's laborer with seven children.

Я видел, как умер один лондонский рабочий, каменщик, у которого было семеро детей.

He left seventeen pounds club money; and his wife spent it all on his funeral and went into the workhouse with the children next day.

Он оставил семнадцать фунтов стерлингов сбережений; жена все истратила на похороны, а назавтра вместе с детьми отправилась в работный дом.

She would not have spent sevenpence on her children's schooling: the law had to force her to let them be taught gratuitously; but on death she spent all she had.

Она не потратила бы и семи пенсов на обучение своих детей, - понадобилась власть закона, чтобы заставить ее отдать их в бесплатную школу; но ради смерти она не пожалела последнего.

Their imagination glows, their energies rise up at the idea of death, these people: they love it; and the more horrible it is the more they enjoy it.

Таковы люди: одна лишь мысль о смерти подстегивает их воображение, удесятеряет энергию; они любят смерть, и чем она ужаснее, тем больше нравится им.

Hell is a place far above their comprehension: they derive their notion of it from two of the greatest fools that ever lived, an Italian and an Englishman.

Сущность ада выше их понимания; они знают о нем только то, что слышали от двух величайших дураков, каких когда-либо носила земля, - одного итальянца и одного англичанина.

The Italian described it as a place of mud, frost, filth, fire, and venomous serpents: all torture.

Итальянец уверял[159], что у нас тут грязь, стужа, вонь, языки пламени, ядовитые змеи, - одним словом, сплошные пытки.

This ass, when he was not lying about me, was maundering about some woman whom he saw once in the street.

Вперемежку с клеветой на меня этот осел нес всякую чушь о женщине, которую он как-то раз повстречал на улице.

The Englishman described me as being expelled from Heaven by cannons and gunpowder; and to this day every Briton believes that the whole of his silly story is in the Bible.

Англичанин утверждал[160], что меня пушками и порохом изгнали из небесных сфер, и его соотечественники по сей день верят, что эти глупые россказни взяты из библии.

What else he says I do not know; for it is all in a long poem which neither I nor anyone else ever succeeded in wading through.

Что он там дальше писал, я не знаю, так как все это изложено в длиннейшей поэме, которую еще никто - и я в том числе - не мог дочитать до конца.

It is the same in everything.

И так у них во всем.

The highest form of literature is the tragedy, a play in which everybody is murdered at the end.

Самым возвышенным литературным жанром считается трагедия - пьеса, оканчивающаяся убийством всех действующих лиц.

In the old chronicles you read of earthquakes and pestilences, and are told that these showed the power and majesty of God and the littleness of Man.

Старинные хроники повествуют о землетрясениях и эпидемиях чумы, усматривая в них знак могущества и величия бога и ничтожества человека.

Nowadays the chronicles describe battles.

В современных хрониках описываются бои.

In a battle two bodies of men shoot at one another with bullets and explosive shells until one body runs away, when the others chase the fugitives on horseback and cut them to pieces as they fly.

В бою два скопища людей осыпают друг друга пулями и снарядами до тех пор, покуда одни не побегут; а тогда другие на лошадях мчатся в погоню за ними и, настигнув, изрубают в куски.

And this, the chronicle concludes, shows the greatness and majesty of empires, and the littleness of the vanquished.

И это, говорится в заключении хроники, доказывает мощь и величие победивших держав и ничтожество побежденных.

Over such battles the people run about the streets yelling with delight, and egg their Governments on to spend hundreds of millions of money in the slaughter, whilst the strongest Ministers dare not spend an extra penny in the pound against the poverty and pestilence through which they themselves daily walk.

А после таких боев народ с криками ликования толпится на улицах и требует, чтобы правительство ассигновало новые сотни миллионов на бойню, - в то время как даже влиятельнейшие министры не могут истратить лишний пенни на борьбу с болезнями и нищетой, от которых страдает этот самый народ.

I could give you a thousand instances; but they all come to the same thing: the power that governs the earth is not the power of Life but of Death; and the inner need that has nerved Life to the effort of organizing itself into the human being is not the need for higher life but for a more efficient engine of destruction.

Я мог бы привести еще тысячу примеров, но смысл тут везде один: сила, которая правит миром, - Сила Смерти, а не Жизни; и движущим импульсом, который привел Жизнь к созданию человека, явилось стремление не к высшей форме бытия, а к более совершенному орудию разрушения.

The plague, the famine, the earthquake, the tempest were too spasmodic in their action; the tiger and crocodile were too easily satiated and not cruel enough: something more constantly, more ruthlessly, more ingeniously destructive was needed; and that something was Man, the inventor of the rack, the stake, the gallows, and the electrocutor; of the sword and gun; above all, of justice, duty, patriotism and all the other isms by which even those who are clever enough to be humanely disposed are persuaded to become the most destructive of all the destroyers.

Действие чумы, голода, землетрясений, ураганов было чересчур непостоянным; тигр и крокодил были недостаточно жестоки и слишком легко утоляли свой голод, нужно было найти более устойчивое, более безжалостное, более хитроумное воплощение разрушительной силы. И таким воплощением явился Человек, изобретатель дыбы, виселицы, гильотины и электрического стула, меча, пушки и ядовитых газов, а самое главное - справедливости, долга, патриотизма и всех прочих измов, посредством которых даже того, кто достаточно разумен, чтоб быть человечным, убеждают в необходимости стать неутомимейшим из всех разрушителей.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Pshaw! all this is old.

А, старые песни!

Your weak side, my diabolic friend, is that you have always been a gull: you take Man at his own valuation. Nothing would flatter him more than your opinion of him.

Вы всегда были простаком, мой адский друг, в этом ваша беда. Вы смотрите на человека его же глазами Ваше мнение о нем несказанно бы ему польстило.

He loves to think of himself as bold and bad.

Он очень любит мнить себя существом злым и дерзким.

He is neither one nor the other: he is only a coward.

На самом деле он не зол и не дерзок, - он просто трус.

Call him tyrant, murderer, pirate, bully; and he will adore you, and swagger about with the consciousness of having the blood of the old sea kings in his veins.

Назовите его тираном, убийцей, разбойником - он станет обожать вас и гордо задерет нос, воображая, что в жилах его течет кровь древних завоевателей.

Call him liar and thief; and he will only take an action against you for libel.

Назовите его обманщиком и вором - он в крайнем случае возбудит против вас преследование за клевету.

But call him coward; and he will go mad with rage: he will face death to outface that stinging truth.

Но попробуйте назвать его трусом - и он взбесится от ярости, он пойдет навстречу смерти, лишь бы уйти от этой жалящей истины.

Man gives every reason for his conduct save one, every excuse for his crimes save one, every plea for his safety save one; and that one is his cowardice.

Человек находит любое объяснение своим поступкам, кроме одного; любое оправдание своим преступлениям, кроме одного; любой аргумент в свою защиту, кроме одного и это одно - его трусость.

Yet all his civilization is founded on his cowardice, on his abject tameness, which he calls his respectability.

А между тем вся цивилизация основана на его трусости, на его жалком малодушии, которое он прикрывает названием респектабельности.

There are limits to what a mule or an ass will stand; but Man will suffer himself to be degraded until his vileness becomes so loathsome to his oppressors that they themselves are forced to reform it.

Есть граница покорности осла и мула, но человек готов терпеть унижения до тех пор, пока самим угнетателям не сделается настолько противно, что они почувствуют себя вынужденными положить этому конец.

THE DEVIL.

Дьявол.

Precisely.

Совершенно правильно.

And these are the creatures in whom you discover what you call a Life Force!

И в этой жалкой твари вы умудрились обнаружить то, что вы называете Силой Жизни?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes; for now comes the most surprising part of the whole business.

Да. Потому что здесь-то и начинается самое замечательное.

THE STATUE.

Статуя.

What's that?

Что же?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Why, that you can make any of these cowards brave by simply putting an idea into his head.

А то, что любого из этих трусов можно превратить в храбреца, внушив ему некоторую идею.

THE STATUE.

Статуя.

Stuff!

Вздор!

As an old soldier I admit the cowardice: it's as universal as sea sickness, and matters just as little.

Я как старый солдат допускаю трусость: это такое же распространенное зло, как морская болезнь, - и такое же несущественное.

But that about putting an idea into a man's head is stuff and nonsense.

Но насчет того, чтобы внушать людям идеи, - это все чистейший вздор.

In a battle all you need to make you fight is a little hot blood and the knowledge that it's more dangerous to lose than to win.

Чтобы солдат пошел в бой, ему нужно только иметь немного горячей крови в жилах и твердо знать, что поражение опаснее победы.

DON JUAN.

Дон Жуан.

That is perhaps why battles are so useless.

Вероятно, потому-то бои столь бесполезны.

But men never really overcome fear until they imagine they are fighting to further a universal purpose-fighting for an idea, as they call it.

Человек только тогда способен действительно превозмочь страх, когда он воображает, что дерется ради какой-то всеобъемлющей цели, -борется за идею, как говорят в таких случаях.

Why was the Crusader braver than the pirate?

Почему Крестоносцы были отважнее пиратов?

Because he fought, not for himself, but for the Cross.

Потому что они сражались не за себя, а за христианство.

What force was it that met him with a valor as reckless as his own?

В чем была сила противника, не уступавшего им в доблести?

The force of men who fought, not for themselves, but for Islam.

В том, что воины его сражались не за себя, а за ислам.

They took Spain from us, though we were fighting for our very hearths and homes; but when we, too, fought for that mighty idea, a Catholic Church, we swept them back to Africa.

Они отняли у нас Испанию, хотя там мы сражались за свой кров и дом; зато когда мы в свою очередь пошли в бой, окрыленные мощной идеей всесветной религии, мы разбили их и прогнали назад в Африку.

THE DEVIL. [ironically] What! you a Catholic, Senor Don Juan!

Дьявол (иронически). Так вы, оказывается, религиозны, Дон Жуан?

A devotee!

Святоша?

My congratulations.

Поздравляю!

THE STATUE. [seriously] Come come! as a soldier, I can listen to nothing against the Church.

Статуя (серьезным тоном). Полно, полно! Мне, как солдату, не подобает слушать, когда о религии говорят непочтительно.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Have no fear, Commander: this idea of a Catholic Church will survive Islam, will survive the Cross, will survive even that vulgar pageant of incompetent schoolboyish gladiators which you call the Army.

Не тревожьтесь, командор. Идея всесветной религии переживет ислам, переживет христианство, переживет даже то сборище гладиаторов-недоучек, которое вы называете армией.

THE STATUE.

Статуя.

Juan: you will force me to call you to account for this.

Жуан! Я должен буду призвать вас к ответу за эти слова.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Useless: I cannot fence.

Стоит ли? Ведь я не умею фехтовать.

Every idea for which Man will die will be a Catholic idea.

Все идеи, за которые станут умирать люди, будут всесветного значения.

When the Spaniard learns at last that he is no better than the Saracen, and his prophet no better than Mahomet, he will arise, more Catholic than ever, and die on a barricade across the filthy slum he starves in, for universal liberty and equality.

Когда испанец поймет наконец, что он ничем не лучше сарацина, а его пророк ничем не лучше Магомета, он восстанет, вдохновленный всеобъемлющей идеей, перегородит баррикадой грязную трущобу, где проходила его полуголодная жизнь, и умрет на ней за всеобщее равенство и свободу.

THE STATUE.

Статуя.

Bosh!

Вздор!

DON JUAN.

Дон Жуан.

What you call bosh is the only thing men dare die for.

То, что вы называете вздором, - единственное, ради чего человек отваживается на смерть.

Later on, Liberty will not be Catholic enough: men will die for human perfection, to which they will sacrifice all their liberty gladly.

Впоследствии, правда, и идея свободы покажется уже недостаточно всеобъемлющей; люди станут умирать ради совершенствования человека, в жертву которому они с радостью принесут свою свободу.

THE DEVIL.

Дьявол.

Ay: they will never be at a loss for an excuse for killing one another.

Да, да. Предлог для того, чтобы убивать друг друга, у них всегда найдется.

DON JUAN.

Дон Жуан.

What of that?

Что ж такого?

It is not death that matters, but the fear of death.

Главное - не смерть, а страх смерти.

It is not killing and dying that degrade us, but base living, and accepting the wages and profits of degradation.

Убить или умереть - не стыдно. Стыдно жить пресмыкаясь, получая за свой позор жалованье и проценты с прибылей.

Better ten dead men than one live slave or his master.

Лучше десять мертвецов, чем один живой раб или его хозяин.

Men shall yet rise up, father against son and brother against brother, and kill one another for the great Catholic idea of abolishing slavery.

Придет время - и люди восстанут, и сын пойдет на отца, а брат на брата, и будут убивать друг друга за великую всесветную идею уничтожения рабства.

THE DEVIL.

Дьявол.

Yes, when the Liberty and Equality of which you prate shall have made free white Christians cheaper in the labor market than by auction at the block.

Да, но не раньше, чем ваши хваленые Свобода и Равенство сделают труд свободных белых христиан дешевле, чем труд черного язычника, продаваемого на невольничьем рынке.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Never fear! the white laborer shall have his turn too.

Не беспокойтесь! Дойдет черед и до белого труженика.

But I am not now defending the illusory forms the great ideas take.

Но я не собираюсь защищать здесь те иллюзорные формы, которые принимает великая идея.

I am giving you examples of the fact that this creature Man, who in his own selfish affairs is a coward to the backbone, will fight for an idea like a hero.

Я только хочу доказать вам на примере, что тот, кого мы именуем Человеком и кто в личных своих делах труслив, как заяц, - становится героем, когда борется за идею.

He may be abject as a citizen; but he is dangerous as a fanatic.

Как гражданин он может быть жалок; как фанатик - опасен.

He can only be enslaved whilst he is spiritually weak enough to listen to reason.

Поработить его можно, только если он достаточно слаб духом, чтобы внять увещаниям рассудка.

I tell you, gentlemen, if you can show a man a piece of what he now calls God's work to do, and what he will later on call by many new names, you can make him entirely reckless of the consequences to himself personally.

Уверяю вас, господа: стоит лишь поманить человека тем, что сейчас он называет служением святому делу - и что потом будет называть множеством других имен, и вы увидите, что он даже не задумается о тех последствиях, которые для него лично могут оказаться плачевными...

ANA.

Донна Анна.

Yes: he shirks all his responsibilities, and leaves his wife to grapple with them.

Конечно, он отмахнется от всякой ответственности, а бороться с последствиями предоставит своей жене.

THE STATUE.

Статуя.

Well said, daughter.

Хорошо сказано, дочь моя.

Do not let him talk you out of your common sense.

Не давай ему сбить тебя с толку своими разговорами.

THE DEVIL.

Дьявол.

Alas! Senor Commander, now that we have got on to the subject of Woman, he will talk more than ever.

Горе нам, сеньор командор! Раз уж речь зашла о женщинах, остановить его не удастся.

However, I confess it is for me the one supremely interesting subject.

Хотя, сознаюсь, эта тема и для меня представляет чрезвычайный интерес.

DON JUAN.

Дон Жуан.

To a woman, Senora, man's duties and responsibilities begin and end with the task of getting bread for her children.

В глазах женщины, сеньора, весь долг и вся ответственность мужчины начинается и кончается добыванием хлеба для ее детей.

To her, Man is only a means to the end of getting children and rearing them.

Для нее мужчина - лишь средство к достижению ее цели: родить и вырастить ребенка.

ANA.

Донна Анна.

Is that your idea of a woman's mind?

Вот как вы представляете себе духовный мир женщины!

I call it cynical and disgusting materialism.

Какой возмутительный, циничный материализм!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Pardon me, Ana: I said nothing about a woman's whole mind.

Простите, Анна. Я не говорил обо всем духовном мире женщины.

I spoke of her view of Man as a separate sex.

Я говорил только об ее взгляде на мужчину как на существо другого пола.

It is no more cynical than her view of herself as above all things a Mother.

Он не более циничен, чем ее взгляд на самое себя прежде всего как на Мать.

Sexually, Woman is Nature's contrivance for perpetuating its highest achievement.

Женщина - в сексуальном смысле - есть орудие, созданное природой, чтобы увековечить ее величайшее творение.

Sexually, Man is Woman's contrivance for fulfilling Nature's behest in the most economical way.

Мужчина - в сексуальном смысле - есть орудие, созданное женщиной, чтобы наиболее экономным путем осуществить этот завет природы.

She knows by instinct that far back in the evolutional process she invented him, differentiated him, created him in order to produce something better than the single-sexed process can produce.

Инстинкт говорит ей, что это она где-то на первых ступенях эволюционного развития изобрела мужчину, дала ему самостоятельное существование, сотворила его - для того, чтобы производить потомство более совершенное, чем то, которое может дать однополый процесс.

Whilst he fulfils the purpose for which she made him, he is welcome to his dreams, his follies, his ideals, his heroisms, provided that the keystone of them all is the worship of woman, of motherhood, of the family, of the hearth.

До тех пор, пока он выполняет предназначенную ему функцию, ему разрешается мечтать, безумствовать, стремиться к идеалам, совершать подвиги, лишь бы в основе всего этого лежало поклонение женщине, материнству, семейному очагу.

But how rash and dangerous it was to invent a separate creature whose sole function was her own impregnation!

Но как опасно и неосмотрительно было создавать самостоятельный организм, чья единственная функция заключается в оплодотворении!

For mark what has happened.

Смотрите, что произошло.

First, Man has multiplied on her hands until there are as many men as women; so that she has been unable to employ for her purposes more than a fraction of the immense energy she has left at his disposal by saving him the exhausting labor of gestation.

Прежде всего мужчина стал плодиться и множиться, так что в конце концов на свете оказалось столько же мужчин, сколько и женщин; и поэтому женщина может использовать для своей цели лишь частицу того огромного запаса энергии, который она оставила в распоряжении мужчины, избавив его от изнуряющих усилий деторождения.

This superfluous energy has gone to his brain and to his muscle. He has become too strong to be controlled by her bodily, and too imaginative and mentally vigorous to be content with mere self-reproduction.

Эта избыточная энергия обратилась на его мышцы и мозг; он стал слишком сильным физически, чтобы подчиняться ей, и слишком мощным духовно, чтобы удовлетвориться простым воспроизведением рода.

He has created civilization without consulting her, taking her domestic labor for granted as the foundation of it.

И вот, не спрашивая ее, он создал цивилизацию, в основу которой положил ее домашний труд, как нечто незыблемое, данное от века.

ANA. THAT is true, at all events.

Донна Анна. Вот что верно, то верно.

THE DEVIL.

Дьявол.

Yes; and this civilization! what is it, after all?

Да, но к чему в конце концов свелась вся его цивилизация?

DON JUAN.

Дон Жуан.

After all, an excellent peg to hang your cynical commonplaces on; but BEFORE all, it is an attempt on Man's part to make himself something more than the mere instrument of Woman's purpose.

В конце концов она стала отличной мишенью для ваших циничных трюизмов; но в начале начал это была попытка мужчины стать чем-то большим, нежели простое орудие женщины для свершения ее долга.

So far, the result of Life's continual effort not only to maintain itself, but to achieve higher and higher organization and completer self-consciousness, is only, at best, a doubtful campaign between its forces and those of Death and Degeneration.

До сих пор непрерывное стремление Жизни не только утверждать себя, но и достигать все более и более высокой организации, все более и более полного самосознания сводится в лучшем случае к войне между ее силами и силами Смерти и Вырождения - войне, исход которой сомнителен.

The battles in this campaign are mere blunders, mostly won, like actual military battles, in spite of the commanders.

Отдельные бои в ней - просто тактические ошибки, и победы, как в настоящих боях, по большей части не зависят от полководцев.

THE STATUE.

Статуя.

That is a dig at me.

Это в мой огород.

No matter: go on, go on.

Ну, ничего, ничего, продолжайте.

DON JUAN.

Дон Жуан.

It is a dig at a much higher power than you, Commander.

Нет, командор, это в огород значительно более высокопоставленных особ.

Still, you must have noticed in your profession that even a stupid general can win battles when the enemy's general is a little stupider.

Но и вы в своей военной практике, вероятно, замечали, что даже глупый генерал может выиграть сражение, если генерал противника еще чуть-чуть глупее.

THE STATUE. [very seriously] Most true, Juan, most true.

Статуя (вполне серьезно) Совершенно справедливо, Жуан, совершенно справедливо.

Some donkeys have amazing luck.

Некоторым ослам удивительно везет.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Well, the Life Force is stupid; but it is not so stupid as the forces of Death and Degeneration.

Так вот: пусть Сила Жизни глупа; Смерть и Вырождение еще глупее.

Besides, these are in its pay all the time.

Кроме того, они ведь у нее же на службе.

And so Life wins, after a fashion.

И поэтому, так или иначе, Жизнь побеждает.

What mere copiousness of fecundity can supply and mere greed preserve, we possess.

Мы обладаем всем, что плодородие может дать, а жадность - сберечь.

The survival of whatever form of civilization can produce the best rifle and the best fed riflemen is assured.

Выживет та форма цивилизации, которая обеспечивает самые усовершенствованные винтовки и самых сытых стрелков.

THE DEVIL.

Дьявол.

Exactly! the survival, not of the most effective means of Life but of the most effective means of Death.

Вот именно. Выживет потому, что создаст самые производительные орудия Смерти - а не Жизни.

You always come back to my point, in spite of your wrigglings and evasions and sophistries, not to mention the intolerable length of your speeches.

Вы неизбежно приходите к моим выводам, сколько бы вы ни изворачивались, ни путали и ни передергивали, - не говоря уж о том, как нестерпимо длинны ваши речи.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Oh come! who began making long speeches? However, if I overtax your intellect, you can leave us and seek the society of love and beauty and the rest of your favorite boredoms.

Ах, вот как? А кто первый стал говорить длинные речи7 Впрочем, если мои рассуждения так утомительны для вашего интеллекта, вы можете оставить нас и возвратиться к любви, красоте и прочим вашим излюбленным банальностям.

THE DEVIL. [much offended] This is not fair, Don Juan, and not civil.

Дьявол (глубоко обиженный) Дон Жуан, вы несправедливы и невежливы.

I am also on the intellectual plane.

Я тоже сторонник интеллектуального общения.

Nobody can appreciate it more than I do.

Кто еще способен так оценить его, как я?

I am arguing fairly with you, and, I think, utterly refuting you.

Я спорю честно и, мне кажется, достаточно убедительно опровергаю ваши положения.

Let us go on for another hour if you like.

Если вам угодно, я готов продолжать разговор хоть целый час.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Good: let us.

Отлично. Давайте.

THE STATUE.

Статуя.

Not that I see any prospect of your coming to any point in particular, Juan.

Сказать по правде, Жуан, я не вижу, чтоб вы пришли к какому-нибудь выводу.

Still, since in this place, instead of merely killing time we have to kill eternity, go ahead by all means.

Но так как здесь нам приходится убивать не время, а вечность, - прошу вас, продолжайте.

DON JUAN. [somewhat impatiently] My point, you marbleheaded old masterpiece, is only a step ahead of you.

Дон Жуан (с некоторым раздражением). Мой вывод у вас перед носом, вы, каменнолобый монумент.

Are we agreed that Life is a force which has made innumerable experiments in organizing itself; that the mammoth and the man, the mouse and the megatherium, the flies and the fleas and the Fathers of the Church, are all more or less successful attempts to build up that raw force into higher and higher individuals, the ideal individual being omnipotent, omniscient, infallible, and withal completely, unilludedly self-conscious: in short, a god?

Согласимся, что Жизнь есть Сила, постоянно стремящаяся проявить себя в организованной форме; что червь и человек, мышь и мегатерий, сверчки, светлячки и святые отцы - все это более или менее удачные попытки найти для этой первобытной силы более совершенное выражение, причем идеалом служит существо всеведущее, всемогущее, непогрешимое и наделенное способностью полного и безошибочного самосознания, - короче говоря: бог.

THE DEVIL.

Дьявол.

I agree, for the sake of argument.

Я соглашаюсь ради продолжения спора.

THE STATUE.

Статуя.

I agree, for the sake of avoiding argument.

Я соглашаюсь во избежание спора.

ANA.

Донна Анна.

I most emphatically disagree as regards the Fathers of the Church; and I must beg you not to drag them into the argument.

А я категорически возражаю в том, что касается святых отцов, и очень прошу вас не припутывать их к спору.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I did so purely for the sake of alliteration, Ana; and I shall make no further allusion to them.

Я сделал это исключительно ради аллитерации, Анна, и больше не собираюсь о них говорить.

And now, since we are, with that exception, agreed so far, will you not agree with me further that Life has not measured the success of its attempts at godhead by the beauty or bodily perfection of the result, since in both these respects the birds, as our friend Aristophanes long ago pointed out, are so extraordinarily superior, with their power of flight and their lovely plumage, and, may I add, the touching poetry of their loves and nestings, that it is inconceivable that Life, having once produced them, should, if love and beauty were her object, start off on another line and labor at the clumsy elephant and the hideous ape, whose grandchildren we are?

А теперь, поскольку других разногласий у нас пока не возникало, согласимся далее, что Жизнь свои попытки приближения к божественному идеалу не измеряла достигнутой красотой или физическими достоинствами; ведь еще наш друг Аристофан отметил, насколько совершенны в этом отношении птицы - их свободный полет, их яркое оперение, наконец, - прибавлю от себя, -трогательная поэтичность их любви и свивания гнезд. Так можно ли предположить, что Жизнь, будь ее целью красота и любовь, могла бы, сотворив птиц, обратить свои усилия на создание неуклюжего слона и уродливой обезьяны, нашей прабабушки?

ANA.

Донна Анна.

Aristophanes was a heathen; and you, Juan, I am afraid, are very little better.

Аристофан был язычник; но, кажется, вы, Жуан, немногим лучше его.

THE DEVIL.

Дьявол.

You conclude, then, that Life was driving at clumsiness and ugliness?

Значит, вы пришли к выводу, что Жизнь стремилась к неуклюжести и безобразию?

DON JUAN.

Дон Жуан.

No, perverse devil that you are, a thousand times no.

И не думал, господин дьявол; всем известно, что вы мастер искажать чужие мысли.

Life was driving at brains-at its darling object: an organ by which it can attain not only self-consciousness but self-understanding.

Жизнь стремилась к созданию мозга - вот в чем была ее заветная цель Она стремилась к созданию органа, который сделал бы возможным не только самосознание, но и самопонимание.

THE STATUE.

Статуя.

This is metaphysics, Juan.

Ну, уж это метафизика, Жуан.

Why the devil should-[to the Devil] I BEG your pardon.

Какого дьявола... (Дьяволу.) Простите, друг мой...

THE DEVIL.

Дьявол.

Pray don't mention it.

Ничего, ничего, пожалуйста.

I have always regarded the use of my name to secure additional emphasis as a high compliment to me.

Мне всегда лестно, когда мое имя употребляют для придания особой выразительности сказанному.

It is quite at your service, Commander.

Прошу вас не стесняться в этом смысле, командор.

THE STATUE.

Статуя.

Thank you: that's very good of you.

Благодарю вас, вы очень любезны.

Even in heaven, I never quite got out of my old military habits of speech.

Я, знаете, даже в раю не мог отстать от военной привычки к крепким выражениям.

What I was going to ask Juan was why Life should bother itself about getting a brain.

Вот о чем я хотел спросить Жуана: зачем все-таки Жизни заботиться о создании мозга?

Why should it want to understand itself?

Зачем непременно понимать себя?

Why not be content to enjoy itself?

Почему нельзя просто наслаждаться?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Without a brain, Commander, you would enjoy yourself without knowing it, and so lose all the fun.

Если б у вас не было мозга, командор, вы наслаждались бы, не зная, что наслаждаетесь, - и вам от этого не было бы никакой радости.

THE STATUE.

Статуя.

True, most true.

Так-то оно так.

But I am quite content with brain enough to know that I'm enjoying myself.

Но мне нужно ровно столько мозга, чтобы знать, что я наслаждаюсь.

I don't want to understand why.

Я не хочу понимать, отчего я наслаждаюсь.

In fact, I'd rather not.

Право, это ни к чему.

My experience is that one's pleasures don't bear thinking about.

Поверьте моему опыту: думать о своих удовольствиях - значит портить их.

DON JUAN.

Дон Жуан.

That is why intellect is so unpopular.

Вот почему интеллект не пользуется популярностью.

But to Life, the force behind the Man, intellect is a necessity, because without it he blunders into death.

Но для Жизни, для Силы, стоящей за человеком, интеллект необходим, потому что без него человек обречен слепо стремиться навстречу смерти.

Just as Life, after ages of struggle, evolved that wonderful bodily organ the eye, so that the living organism could see where it was going and what was coming to help or threaten it, and thus avoid a thousand dangers that formerly slew it, so it is evolving to-day a mind's eye that shall see, not the physical world, but the purpose of Life, and thereby enable the individual to work for that purpose instead of thwarting and baffling it by setting up shortsighted personal aims as at present.

Подобно тому, как после многих веков борьбы Жизнь создала удивительный орган зрения, с помощью которого живой организм видит свой путь и все то, что ему на этом пути грозит или обещает радость, тем самым избегая тысячи прежде неотвратимых опасностей, - так она теперь создает орган зрения духовного, который позволит человеку видеть не только внешний мир, но цель и смысл самой Жизни, благодаря чему он сможет трудиться во имя этой цели, а не мешать ее достижению, близоруко преследуя свои узкие и личные цели.

Even as it is, only one sort of man has ever been happy, has ever been universally respected among all the conflicts of interests and illusions.

Ведь даже и сейчас есть только один тип человека, которому доступно истинное счастье, который всегда сохраняет всеобщее уважение среди сумятицы противоречивых интересов и иллюзий.

THE STATUE.

Статуя.

You mean the military man.

Вы говорите о военном?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Commander: I do not mean the military man.

Командор, я говорю не о военном.

When the military man approaches, the world locks up its spoons and packs off its womankind.

Когда приближается военный, люди прячут серебряные ложки и спроваживают подальше жен и дочерей.

No: I sing, not arms and the hero, but the philosophic man: he who seeks in contemplation to discover the inner will of the world, in invention to discover the means of fulfilling that will, and in action to do that will by the so-discovered means.

Нет, не оружие и не героя я пою, а философа -того, кто, созерцая, хочет постигнуть выраженную в мире волю, размышляя, ищет путей претворения этой воли в жизнь и, действуя, стремится свершить ее тем путем, который подсказало размышление.

Of all other sorts of men I declare myself tired.

Люди всех других типов мне давно уже надоели.

They're tedious failures.

Это просто скучные неудачники.

When I was on earth, professors of all sorts prowled round me feeling for an unhealthy spot in me on which they could fasten.

Когда я жил на земле, вокруг меня постоянно рыскали разные ученые мужи, вынюхивая во мне слабое местечко, за которое можно было бы уцепиться.

The doctors of medicine bade me consider what I must do to save my body, and offered me quack cures for imaginary diseases.

Врачи советовали мне позаботиться о своем теле и предлагали шарлатанские средства против мнимых болезней.

I replied that I was not a hypochondriac; so they called me Ignoramus and went their way.

Я отвечал, что не чувствую себя больным; они назвали меня невеждой и ушли.

The doctors of divinity bade me consider what I must do to save my soul; but I was not a spiritual hypochondriac any more than a bodily one, and would not trouble myself about that either; so they called me Atheist and went their way.

Врачи духовные советовали мне позаботиться о своей душе, но я чувствовал себя столь же здоровым духовно, как и телесно, и не хотел их слушать; они назвали меня безбожником и ушли.

After them came the politician, who said there was only one purpose in Nature, and that was to get him into parliament.

После них явился политик и сказал, что все в природе подчинено одной цели - добиться, чтобы он попал в парламент.

I told him I did not care whether he got into parliament or not; so he called me Mugwump and went his way.

Я сказал, что мне все равно, попадет он в парламент или нет; он назвал меня ренегатом и ушел.

Then came the romantic man, the Artist, with his love songs and his paintings and his poems; and with him I had great delight for many years, and some profit; for I cultivated my senses for his sake; and his songs taught me to hear better, his paintings to see better, and his poems to feel more deeply.

Тогда явился романтик, человек Искусства; он принес мне любовные песни, стихи и картины, и с ним я был дружен много лет к большому своему удовольствию и некоторой выгоде, так как его песни научили меня лучше слышать, картины -лучше видеть, а стихи - глубже чувствовать.

But he led me at last into the worship of Woman.

Но в конце концов он привел меня к поклонению Женщине.

ANA.

Донна Анна.

Juan!

Жуан!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes: I came to believe that in her voice was all the music of the song, in her face all the beauty of the painting, and in her soul all the emotion of the poem.

Да, я стал находить в ее голосе всю музыку песен, в ее лице - всю красоту картин, в ее душе - весь жар поэзии.

ANA.

Донна Анна.

And you were disappointed, I suppose.

И вероятно, потом разочаровались.

Well, was it her fault that you attributed all these perfections to her?

Но ее ли вина, что вы наделили ее всеми этими совершенствами?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes, partly.

Да, отчасти это ее вина.

For with a wonderful instinctive cunning, she kept silent and allowed me to glorify her; to mistake my own visions, thoughts, and feelings for hers.

С удивительной инстинктивной хитростью она молчала и позволяла мне превозносить ее, приписывать ей то, что я сам видел, думал и чувствовал.

Now my friend the romantic man was often too poor or too timid to approach those women who were beautiful or refined enough to seem to realize his ideal; and so he went to his grave believing in his dream.

Мой романтический друг был слишком беден и робок и потому зачастую не смел подойти к тем женщинам, которые своей утонченностью и красотой, казалось, отвечали его идеалу; так он и сошел в могилу, не утратив веры в мечту.

But I was more favored by nature and circumstance.

Но мне судьба и природа благоприятствовали.

I was of noble birth and rich; and when my person did not please, my conversation flattered, though I generally found myself fortunate in both.

Я был знатного происхождения и к тому же богат; если моя наружность не нравилась, льстили мои слова, хотя обычно мне и в том и в другом сопутствовала удача.

THE STATUE.

Статуя.

Coxcomb!

Фат!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes; but even my coxcombry pleased.

Вы правы; но даже мое фатовство нравилось.

Well, I found that when I had touched a woman's imagination, she would allow me to persuade myself that she loved me; but when my suit was granted she never said

И вот оказалось, что стоит мне только затронуть воображение женщины, она уже готова дать мне уверить себя, что я любим; но, увенчав успехом мои искания, она никогда не скажет:

"I am happy: my love is satisfied": she always said, first,

"Я счастлива: моя страсть удовлетворена", но всегда сначала:

"At last, the barriers are down," and second,

"Наконец-то все преграды пали", а затем:

"When will you come again?"

"Когда мы опять увидимся?"

ANA.

Донна Анна.

That is exactly what men say.

То же самое говорят и мужчины.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I protest I never said it.

Простите, я утверждаю, что никогда этого не говорил.

But all women say it.

Но женщины все как одна произносят именно эти две фразы.

Well, these two speeches always alarmed me; for the first meant that the lady's impulse had been solely to throw down my fortifications and gain my citadel; and the second openly announced that henceforth she regarded me as her property, and counted my time as already wholly at her disposal.

И я хочу сказать, что меня они всегда чрезвычайно смущали; ведь первая из этих фраз означала, что дама была движима единственным побуждением - прорвать мою оборону и приступом взять крепость; а во второй она довольно открыто заявляла, что отныне смотрит на меня как на свою собственность и намерена распоряжаться моим временем по своему усмотрению.

THE DEVIL.

Дьявол.

That is where your want of heart came in.

Вот тут-то и сказалось ваше бессердечие.

THE STATUE. [shaking his head] You shouldn't repeat what a woman says, Juan.

Статуя (качая головой). Не следует повторять слова, сказанные вам женщиной, Жуан.

ANA. [severely] It should be sacred to you.

Донна Анна (строго). Они должны для вас быть священны.

THE STATUE.

Статуя.

Still, they certainly do always say it.

Оно, положим, правда, что женщины всегда говорят именно эти слова.

I never minded the barriers; but there was always a slight shock about the other, unless one was very hard hit indeed.

Насчет преград это бы еще ничего, но вот от второй фразы меня всегда немножечко коробило, разве только уж и вправду был влюблен по уши.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Then the lady, who had been happy and idle enough before, became anxious, preoccupied with me, always intriguing, conspiring, pursuing, watching, waiting, bent wholly on making sure of her prey-I being the prey, you understand.

После этого дама, которая до той поры жила беспечно и вполне счастливо, вдруг теряла покой, сосредоточивала на мне все свои помыслы, принималась хитрить, преследовать, подстерегать, следить, всячески стараясь удержать свою добычу, - добычей, как вы сами понимаете, был я.

Now this was not what I had bargained for.

Но ведь я вовсе не того искал.

It may have been very proper and very natural; but it was not music, painting, poetry and joy incarnated in a beautiful woman.

Быть может, это все было вполне уместно и естественно, но где же музыка, живопись, поэзия, наслаждение, воплощенные в прекрасной женщине?

I ran away from it.

И я бежал прочь.

I ran away from it very often: in fact I became famous for running away from it.

Так бывало не раз. Собственно говоря, именно это меня и прославило.

ANA.

Донна Анна.

Infamous, you mean.

Вы хотите сказать - обесславило.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I did not run away from you.

От вас ведь я не убежал.

Do you blame me for running away from the others?

Что же, вы осуждаете меня за то, что я бежал от других?

ANA.

Донна Анна.

Nonsense, man. You are talking to a woman of 77 now.

Вздор, сударь, вы забыли, что разговариваете с семидесятисемилетней старухой.

If you had had the chance, you would have run away from me too-if I had let you.

Подвернись случай, вы бы точно так же убежали и от меня, - если бы я вас отпустила, конечно.

You would not have found it so easy with me as with some of the others.

Со мной это было бы не так легко, как с другими.

If men will not be faithful to their home and their duties, they must be made to be.

Если мужчина сам не хочет соблюдать верность долгу и семейному очагу, его нужно заставить.

I daresay you all want to marry lovely incarnations of music and painting and poetry.

Все вы хотели бы жениться на прелестных олицетворениях музыки, живописи и поэзии.

Well, you can't have them, because they don't exist.

Но это невозможно, потому что их не существует.

If flesh and blood is not good enough for you you must go without: that's all.

Если обыкновенная плоть и кровь вам не подходит - останетесь вовсе ни при чем, только и всего.

Women have to put up with flesh-and-blood husbands-and little enough of that too, sometimes; and you will have to put up with flesh-and-blood wives.

Ведь мирятся женщины с мужьями из плоти и крови, да еще и этого-то подчас маловато! Придется и вам примириться с женами из плоти и крови.

The Devil looks dubious.

Дьявол недоверчиво хмурится.

The Statue makes a wry face.

Статуя делает гримасу.

I see you don't like that, any of you; but it's true, for all that; so if you don't like it you can lump it.

Я вижу, никому из вас это не нравится, но тем не менее это так; и, как говорится, хоть оно и не по вкусу, а придется проглотить.

DON JUAN.

Дон Жуан.

My dear lady, you have put my whole case against romance into a few sentences.

Дорогая сеньора, вы в нескольких фразах изложили всю сущность моих возражений против романтики.

That is just why I turned my back on the romantic man with the artist nature, as he called his infatuation.

Вот именно потому я и отвернулся от моего романтического приятеля с художественной натурой - как он сам называл свое ослепление.

I thanked him for teaching me to use my eyes and ears; but I told him that his beauty worshipping and happiness hunting and woman idealizing was not worth a dump as a philosophy of life; so he called me Philistine and went his way.

Я поблагодарил его за то, что он научил меня пользоваться ушами и глазами, но сказал, что поклонение красоте, погоня за счастьем и идеализация женщины - все это в качестве жизненной философии гроша ломаного не стоит; он назвал меня филистером и ушел.

ANA.

Донна Анна.

It seems that Woman taught you something, too, with all her defects.

По-видимому, Женщина, несмотря на свои многочисленные недостатки, тоже кой-чему вас научила.

DON JUAN.

Дон Жуан.

She did more: she interpreted all the other teaching for me.

Она сделала больше; она дала мне ключ ко всему, чему меня учили другие.

Ah, my friends, when the barriers were down for the first time, what an astounding illumination!

Ах, друзья мои, когда преграды пали в первый раз - какое это было ошеломляющее открытие!

I had been prepared for infatuation, for intoxication, for all the illusions of love's young dream; and lo! never was my perception clearer, nor my criticism more ruthless.

Я ждал безумства, опьянения, всего того, что в юношеских грезах связывается с любовью; и что же - голова моя оставалась совершенно ясной и мысль работала с безжалостной четкостью.

The most jealous rival of my mistress never saw every blemish in her more keenly than I.

Самая завистливая соперница не разглядела бы в моей подруге столько изъянов, сколько видел я.

I was not duped: I took her without chloroform.

Я не был обманут; я взял ее, не одурманивая себя наркозом.

ANA.

Донна Анна.

But you did take her.

Но вы ее взяли.

DON JUAN.

Дон Жуан.

That was the revelation.

В этом и заключалось откровение.

Up to that moment I had never lost the sense of being my own master; never consciously taken a single step until my reason had examined and approved it.

До той минуты я никогда не терял господства над самим собой, никогда сознательно не делал шага, пока мой разум не обсудит и не одобрит его.

I had come to believe that I was a purely rational creature: a thinker!

Я мнил себя существом сугубо рационалистического склада, мыслителем.

I said, with the foolish philosopher,

Вместе с глупым философом я восклицал:

"I think; therefore I am."

"Я мыслю, следовательно я существую"[161].

It was Woman who taught me to say

Но Женщина научила меня говорить:

"I am; therefore I think."

"Я существую, следовательно я мыслю".

And also

И еще

"I would think more; therefore I must be more."

"Я хотел бы мыслить еще глубже, следовательно я должен существовать еще интенсивнее".

THE STATUE.

Статуя.

This is extremely abstract and metaphysical, Juan.

Все это ужасно абстрактно и метафизично, Жуан.

If you would stick to the concrete, and put your discoveries in the form of entertaining anecdotes about your adventures with women, your conversation would be easier to follow.

Если б вы были более конкретны и излагали свои мысли в виде занимательных анекдотов о своих любовных похождениях, вас было бы куда легче слушать.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Bah! what need I add?

Ах, ну что тут еще говорить!

Do you not understand that when I stood face to face with Woman, every fibre in my clear critical brain warned me to spare her and save myself.

Разве вы не понимаете, что, когда я оказался лицом к лицу с Женщиной, каждый фибр моего незатуманенного, мысляшего мозга советовал мне пощадить ее и спасти себя.

My morals said No.

Моя нравственность говорила: нет.

My conscience said No.

Моя совесть говорила: нет.

My chivalry and pity for her said No.

Мое рыцарское чувство и жалость к ней говорили: нет.

My prudent regard for myself said No.

Моя осторожность и опасение за себя говорили: нет.

My ear, practised on a thousand songs and symphonies; my eye, exercised on a thousand paintings; tore her voice, her features, her color to shreds.

Мое ухо, искушенное тысячью песен и симфоний, мой глаз, изощренный в созерцании тысячи картин, не знали пощады, по косточкам разбирая ее голос, ее черты, ее краски.

I caught all those tell-tale resemblances to her father and mother by which I knew what she would be like in thirty years time.

Я улавливал в ней предательское сходство с ее папашей и мамашей, по которому можно было угадать, чем она станет через тридцать лет.

I noted the gleam of gold from a dead tooth in the laughing mouth: I made curious observations of the strange odors of the chemistry of the nerves.

Я отмечал блеск золотого зуба в ее смеющемся ротике; вдыхая ее аромат, размышлял об отправлениях ее нервной системы.

The visions of my romantic reveries, in which I had trod the plains of heaven with a deathless, ageless creature of coral and ivory, deserted me in that supreme hour.

Романтические грезы, в которых я шествовал по райским долинам руку об руку с бессмертным, вечно юным созданием из кораллов и слоновой кости, покинули меня в этот великий час.

I remembered them and desperately strove to recover their illusion; but they now seemed the emptiest of inventions: my judgment was not to be corrupted: my brain still said No on every issue.

Я вспоминал их, тщетно стараясь вернуть их обманчивую красоту; но они теперь казались мне пустой выдумкой; мое суждение оставалось неподкупным; на каждую попытку мозг мой сурово отвечал: нет.

And whilst I was in the act of framing my excuse to the lady, Life seized me and threw me into her arms as a sailor throws a scrap of fish into the mouth of a seabird.

И вот, в ту самую минуту, когда я готовился принести даме свои извинения, Жизнь схватила меня и швырнула в ее объятия, как моряк швыряет объедки рыбы в клюв чайки или альбатроса.

THE STATUE.

Статуя.

You might as well have gone without thinking such a lot about it, Juan.

Могли бы и не раздумывать столько.

You are like all the clever men: you have more brains than is good for you.

У вас та же беда, Жуан, что и у всех умных людей: мозгов слишком много.

THE DEVIL.

Дьявол.

And were you not the happier for the experience, Senor Don Juan?

Но скажите, сеньор Дон Жуан, разве после этого вы не почувствовали себя счастливее?

DON JUAN.

Дон Жуан.

The happier, no: the wiser, yes.

Счастливее - нет; умнее - да.

That moment introduced me for the first time to myself, and, through myself, to the world.

В это мгновение я впервые познал самого себя, и через себя - мир.

I saw then how useless it is to attempt to impose conditions on the irresistible force of Life; to preach prudence, careful selection, virtue, honor, chastity-

Я понял, как бесполезны всякие попытки ограничить условиями ту неотразимую силу, которая зовется Жизнью; проповедовать осторожность, тщательный выбор, добродетель, честь и целомудрие...

ANA.

Донна Анна.

Don Juan: a word against chastity is an insult to me.

Дон Жуан! Критикуя целомудрие, вы оскорбляете меня.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I say nothing against your chastity, Senora, since it took the form of a husband and twelve children.

Ваше целомудрие я не критикую, сеньора, поскольку оно привело к появлению мужа и двенадцати детей.

What more could you have done had you been the most abandoned of women?

Будь вы даже распутницей из распутниц, вы не могли бы сделать больше.

ANA.

Донна Анна.

I could have had twelve husbands and no children that's what I could have done, Juan.

Я могла бы иметь двенадцать мужей и ни одного ребенка; об этом вы не подумали, Жуан.

And let me tell you that that would have made all the difference to the earth which I replenished.

И позвольте вам заметить, что человеческий род, ныне пополненный моими усилиями, потерпел бы от этого значительный ущерб.

THE STATUE.

Статуя.

Bravo Ana!

Браво, Анна!

Juan: you are floored, quelled, annihilated.

Жуан, вы побеждены, разбиты, уничтожены.

DON JUAN.

Дон Жуан.

No; for though that difference is the true essential difference-Dona Ana has, I admit, gone straight to the real point-yet it is not a difference of love or chastity, or even constancy; for twelve children by twelve different husbands would have replenished the earth perhaps more effectively.

Вовсе нет, хотя это действительно был бы существенный ущерб. Я согласен, что донна Анна коснулась сути дела. Но тут ни при чем любовь, целомудрие или даже постоянство, потому что двенадцать детей от двенадцати разных отцов, быть может, еще лучше способствовали бы пополнению человеческого рода.

Suppose my friend Ottavio had died when you were thirty, you would never have remained a widow: you were too beautiful.

Предположим, мой друг Оттавио умер бы, когда вам было тридцать лет; вы бы, конечно, недолго вдовели - для этого вы были слишком красивы.

Suppose the successor of Ottavio had died when you were forty, you would still have been irresistible; and a woman who marries twice marries three times if she becomes free to do so.

Предположим далее, что его преемник умер, когда вам было сорок; вы бы все еще были неотразимы, а женщина, которая дважды была замужем, выйдет и в третий раз, если ей представится к тому возможность.

Twelve lawful children borne by one highly respectable lady to three different fathers is not impossible nor condemned by public opinion.

Во всяком случае, нет ничего невозможного или предосудительного в том, чтобы одна почтенная дама родила в течение своей жизни двенадцать детей от трех разных мужей.

That such a lady may be more law abiding than the poor girl whom we used to spurn into the gutter for bearing one unlawful infant is no doubt true; but dare you say she is less self-indulgent?

По всей вероятности, такая дама меньше оскорбляет закон, чем бедная девушка, родившая одного незаконного ребенка, которую мы обливаем грязью за это. Но осмелитесь ли вы утверждать, что она более строга к себе?

ANA.

Донна Анна.

She is less virtuous: that is enough for me.

Она более добродетельна; для меня этого достаточно.

DON JUAN.

Дон Жуан.

In that case, what is virtue but the Trade Unionism of the married?

В таком случае добродетель, очевидно, профессиональный признак женатых и замужних.

Let us face the facts, dear Ana.

Давайте смотреть на вещи просто, дорогая Анна.

The Life Force respects marriage only because marriage is a contrivance of its own to secure the greatest number of children and the closest care of them.

Сила Жизни уважает институт брака лишь потому, что она сама изобрела его, чтобы увеличить рождаемость и улучшить заботу о детях.

For honor, chastity and all the rest of your moral figments it cares not a rap.

Честь, целомудрие и прочие ваши нравственные фикции ни в малой степени ее не интересуют.

Marriage is the most licentious of human institutions-

Брак - самое непотребное из всех человеческих установлений...

ANA.

Донна Анна.

Juan!

Жуан!

THE STATUE. [protesting] Really!-

Статуя (протестующе). Ну, знаете ли...

DON JUAN. [determinedly] I say the most licentious of human institutions: that is the secret of its popularity.

Дон Жуан (твердо). Да, самое непотребное; потому-то он так и популярен.

And a woman seeking a husband is the most unscrupulous of all the beasts of prey.

А женщина, охотящаяся за мужем, - самое неразборчивое из всех хищных животных.

The confusion of marriage with morality has done more to destroy the conscience of the human race than any other single error.

Нет другого заблуждения, которое бы нанесло столько вреда человеческой совести, как привычка смешивать понятие брака с понятием нравственности.

Come, Ana! do not look shocked: you know better than any of us that marriage is a mantrap baited with simulated accomplishments and delusive idealizations.

Бросьте, Анна! Не притворяйтесь шокированной: вы лучше нас знаете, что брак - это западня для мужчины, где приманкой служат обманчивые совершенства и показные добродетели.

When your sainted mother, by dint of scoldings and punishments, forced you to learn how to play half a dozen pieces on the spinet which she hated as much as you did-had she any other purpose than to delude your suitors into the belief that your husband would have in his home an angel who would fill it with melody, or at least play him to sleep after dinner?

Когда ваша почтенная матушка угрозами и наказаниями принуждала вас заучить с полдюжины пьесок для спинета[162] - что доставляло ей не больше удовольствия, чем вам, -разве она не думала только об одном: внушить каждому из ваших поклонников, что, женившись на вас, он заполучит ангела, чья музыка наполнит дом райскими мелодиями или, во всяком случае, будет убаюкивать его после обеда.

You married my friend Ottavio: well, did you ever open the spinet from the hour when the Church united him to you?

Вы стали женой моего друга Оттавио; что ж, раскрывали вы хоть раз спинет с того дня, как церковь соединила вас?

ANA.

Донна Анна.

You are a fool, Juan.

Какой вы глупый, Жуан.

A young married woman has something else to do than sit at the spinet without any support for her back; so she gets out of the habit of playing.

У молодой замужней женщины есть дела поважнее, чем сидеть навытяжку за спинетом; вот и отвыкаешь постепенно от музыки.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Not if she loves music.

Если ее не любишь.

No: believe me, she only throws away the bait when the bird is in the net.

Нет уж, поверьте мне: просто когда птичка в клетке - приманка больше не нужна.

ANA. [bitterly] And men, I suppose, never throw off the mask when their bird is in the net.

Донна Анна (язвительно). Зато уж мужчина никогда не снимает маски, даже после того, как в его клетку попалась птичка!

The husband never becomes negligent, selfish, brutal-oh never!

Чтобы муж был груб, невнимателен, себялюбив -да разве это возможно!

DON JUAN.

Дон Жуан.

What do these recriminations prove, Ana?

Что доказывают эти ответные упреки, Анна?

Only that the hero is as gross an imposture as the heroine.

Только то, что герой - такая же грубая подделка, как и героиня.

ANA. It is all nonsense: most marriages are perfectly comfortable.

Донна Анна, Все это глупости. Есть много вполне счастливых браков.

DON JUAN.

Дон Жуан.

"Perfectly" is a strong expression, Ana.

"Вполне" - это слишком сильно сказано, Анна.

What you mean is that sensible people make the best of one another.

Вы просто имеете в виду, что разумные люди стараются ладить между собой.

Send me to the galleys and chain me to the felon whose number happens to be next before mine; and I must accept the inevitable and make the best of the companionship.

Отправьте меня на галеры, скуйте одной цепью с каторжником, у которого случайно окажется следующий номер, - и я должен буду принять этого невольного сотоварища и постараюсь ладить с ним.

Many such companionships, they tell me, are touchingly affectionate; and most are at least tolerably friendly.

Говорят, общение между такими сотоварищами по большей части носит дружеский характер и нередко переходит в трогательную привязанность.

But that does not make a chain a desirable ornament nor the galleys an abode of bliss.

Но от этого цепи еще не становятся желанным украшением, а галеры - обителью вечного блаженства.

Those who talk most about the blessings of marriage and the constancy of its vows are the very people who declare that if the chain were broken and the prisoners left free to choose, the whole social fabric would fly asunder.

Люди, больше всего рассуждающие о радостях брака и нерушимости его обетов, - обычно те самые, которые заявляют, что если разбить цепи и дать узникам свободу, все общественное здание немедленно развалится.

You cannot have the argument both ways.

Нужно быть последовательным.

If the prisoner is happy, why lock him in?

Если узник счастлив, зачем сажать его под замок?

If he is not, why pretend that he is?

Если нет - зачем делать вид, что он счастлив?

ANA.

Донна Анна.

At all events, let me take an old woman's privilege again, and tell you flatly that marriage peoples the world and debauchery does not.

Во всяком случае, позвольте мне, старухе, сказать вам без обиняков: браки увеличивают население мира, а разврат - нет.

DON JUAN.

Дон Жуан.

How if a time comes when this shall cease to be true?

А что, если наступит такая пора, когда это перестанет быть истиной?

Do you not know that where there is a will there is a way-that whatever Man really wishes to do he will finally discover a means of doing?

Ведь недаром говорят, что на всякое хотенье найдется уменье, - и если Человек действительно хочет чего-нибудь, он в конце концов откроет способ добиться своего.

Well, you have done your best, you virtuous ladies, and others of your way of thinking, to bend Man's mind wholly towards honorable love as the highest good, and to understand by honorable love romance and beauty and happiness in the possession of beautiful, refined, delicate, affectionate women.

Надо признать, вы, добродетельные дамы, и ваши единомышленники, - вы сделали все возможное для того, чтобы склонить Мужчину к убеждению, что величайшим благом в мире является добропорядочная любовь, под которой следует понимать поэзию, красоту и счастье обладания прекрасными, утонченными, нежными и любящими женщинами.

You have taught women to value their own youth, health, shapeliness, and refinement above all things.

Вы научили женщин ставить превыше всего собственную молодость, здоровье, изящество и утонченность.

Well, what place have squalling babies and household cares in this exquisite paradise of the senses and emotions?

Так найдется ли в этом раю тонких чувств и переживаний место для детского визга и домашних забот?

Is it not the inevitable end of it all that the human will shall say to the human brain: Invent me a means by which I can have love, beauty, romance, emotion, passion without their wretched penalties, their expenses, their worries, their trials, their illnesses and agonies and risks of death, their retinue of servants and nurses and doctors and schoolmasters.

Не скажет ли в конце концов человеческая воля человеческому разуму: придумай, как мне узнать любовь, красоту, романтику, страсть без их оборотной стороны, без вечной обузы расходов, забот, тревог, болезней, страха смерти, без свиты нянек, слуг, докторов и учителей?

THE DEVIL.

Дьявол.

All this, Senor Don Juan, is realized here in my realm.

Но все это, Дон Жуан, вы можете найти в моем царстве.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes, at the cost of death.

Да, ценою смерти.

Man will not take it at that price: he demands the romantic delights of your hell whilst he is still on earth. Well, the means will be found: the brain will not fail when the will is in earnest.

Так дорого человек не склонен платить, он хочет, чтобы романтические наслаждения ада были доступны ему еще на земле, И способ достигнуть этого найдется; если воля тверда, мозг не спасует.

The day is coming when great nations will find their numbers dwindling from census to census; when the six roomed villa will rise in price above the family mansion; when the viciously reckless poor and the stupidly pious rich will delay the extinction of the race only by degrading it; whilst the boldly prudent, the thriftily selfish and ambitious, the imaginative and poetic, the lovers of money and solid comfort, the worshippers of success, art, and of love, will all oppose to the Force of Life the device of sterility.

Близок день, когда численность великих народов станет уменьшаться от переписи к переписи, когда коттедж в пять-шесть комнат будет стоить дороже фамильного замка, когда лишь преступная бесшабашность бедняков и тупое ханжество богачей будут мешать угасанию человеческого рода, отнюдь, впрочем, не способствуя его облагораживанию, - в то время как благоразумные смельчаки, бережливые эгоисты и корыстолюбцы, мечтатели и поэты, любители денег и солидного комфорта, поклонники успеха, искусства и любви поднимут против Силы Жизни оружие противозачаточных средств.

THE STATUE.

Статуя.

That is all very eloquent, my young friend; but if you had lived to Ana's age, or even to mine, you would have learned that the people who get rid of the fear of poverty and children and all the other family troubles, and devote themselves to having a good time of it, only leave their minds free for the fear of old age and ugliness and impotence and death.

Все это очень громкие слова, мой юный друг; но если б вы дожили до возраста Анны или хотя бы до моего, вы бы узнали, что тот, кто сумел избавиться от страха перед нуждой, многодетностью и другими семейными заботами и намерен лишь наслаждаться радостями жизни, -только освободил в своем сознании место для страха перед старостью, уродством, немощью и смертью.

The childless laborer is more tormented by his wife's idleness and her constant demands for amusement and distraction than he could be by twenty children; and his wife is more wretched than he.

Когда жена ничем не занята, она своими вечными требованиями забав и развлечений допекает бездетного труженика, как его не допекли бы и двадцать штук детей, и сама при этом терзается еще больше.

I have had my share of vanity; for as a young man I was admired by women; and as a statue I am praised by art critics.

И я не чужд суетности: молодым человеком я пользовался успехом у женщин, статуей -вызываю восторги критиков.

But I confess that had I found nothing to do in the world but wallow in these delights I should have cut my throat.

Однако признаюсь: если бы у меня не было других занятий, как только утопать в наслаждениях, я давно удавился бы с тоски.

When I married Ana's mother-or perhaps, to be strictly correct, I should rather say when I at last gave in and allowed Ana's mother to marry me-I knew that I was planting thorns in my pillow, and that marriage for me, a swaggering young officer thitherto unvanquished, meant defeat and capture.

Когда я женился на матери Анны - или, чтоб быть точным, когда я наконец сдался и позволил матери Анны женить меня на себе, - я знал, что утыкаю свою подушку шипами и что для меня, до той поры непобедимого щеголя-офицера, женитьба означает поражение и плен.

ANA. [scandalized] Father!

Донна Анна (шокированная). Отец!

THE STATUE.

Статуя.

I am sorry to shock you, my love; but since Juan has stripped every rag of decency from the discussion I may as well tell the frozen truth.

Очень сожалею, если я тебя огорчил, душенька; но уж раз Жуан сорвал последние лоскутки приличия с нашего разговора, не вижу, почему бы и мне не говорить прямо то, что я думаю.

ANA.

Донна Анна.

Hmf!

Гм!

I suppose I was one of the thorns.

Как видно, одним из шипов была я.

THE STATUE.

Статуя.

By no means: you were often a rose.

Нисколько; ты подчас даже бывала розой.

You see, your mother had most of the trouble you gave.

Видишь ли, большая часть неприятностей, связанных с твоим воспитанием, доставалась на долю твоей матери.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Then may I ask, Commander, why you have left Heaven to come here and wallow, as you express it, in sentimental beatitudes which you confess would once have driven you to cut your throat?

Позвольте задать вам один вопрос, командор: почему вы покинули небеса и явились сюда утопать, пользуясь вашим выражением, в том самом сентиментальном блаженстве, которое некогда могло заставить вас удавиться с тоски?

THE STATUE. [struck by this] Egad, that's true.

Статуя (пораженная этими словами). А ведь он прав!

THE DEVIL. [alarmed] What!

Дьявол (встревоженный). Как!

You are going back from your word. [To Don Juan] And all your philosophizing has been nothing but a mask for proselytizing! [To the Statue] Have you forgotten already the hideous dulness from which I am offering you a refuge here? [To Don Juan] And does your demonstration of the approaching sterilization and extinction of mankind lead to anything better than making the most of those pleasures of art and love which you yourself admit refined you, elevated you, developed you?

Вы хотите отступиться от своего слова? (Дон Жуану.) Все ваши философствования - не что иное, как скрытая пропаганда! (Статуе.) Вы уже забыли мертвящую скуку, от которой я предлагал вам укрыться здесь? (Дон Жуану.) А ваши предсказания насчет грядущего бесплодия и вымирания человеческой породы разве не побуждают нас еще сильнее отдаться тем радостям искусства и любви, которые, по вашему же признанию, воспитали вас, возвысили и облагородили?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I never demonstrated the extinction of mankind.

Я и не думал предсказывать неизбежность вымирания человеческой породы.

Life cannot will its own extinction either in its blind amorphous state or in any of the forms into which it has organized itself.

Жизнь - будь то в ее слепом, аморфном проявлении или в любой из форм, которые она для себя создала, - не может стремиться к угасанию.

I had not finished when His Excellency interrupted me.

Его превосходительство перебил меня, не дав мне кончить.

THE STATUE.

Статуя.

I begin to doubt whether you ever will finish, my friend.

Я начинаю сомневаться, что вы вообще когда-нибудь кончите, друг мой.

You are extremely fond of hearing yourself talk.

Вы страшно любите слушать собственные речи.

DON JUAN.

Дон Жуан.

True; but since you have endured so much you may as well endure to the end.

Это верно; но вы уже столько терпели, что вам ничего не стоит дотерпеть до конца.

Long before this sterilization which I described becomes more than a clearly foreseen possibility, the reaction will begin.

Итак, задолго до того как бесплодие, о котором я говорил, станет чем-то более реальным, нежели простая вероятность, начнется реакция.

The great central purpose of breeding the race, ay, breeding it to heights now deemed superhuman: that purpose which is now hidden in a mephitic cloud of love and romance and prudery and fastidiousness, will break through into clear sunlight as a purpose no longer to be confused with the gratification of personal fancies, the impossible realization of boys' and girls' dreams of bliss, or the need of older people for companionship or money.

Великая основная цель совершенствования рода, вознесения его до таких высот, которые сейчас кажутся сверхчеловеческими, - цель, пока еще скрытая ядовитым туманом любви, романтики, притворной стыдливости и утонченности чувств, -прорвет этот туман и засияет в солнечных лучах; и тогда никому больше не придет в голову путать ее с удовлетворением личных прихотей, с осуществлением несбыточных юношеских грез или житейских расчетов, свойственных более зрелому возрасту.

The plain-spoken marriage services of the vernacular Churches will no longer be abbreviated and half suppressed as indelicate.

В церковных наставлениях брачующимся будут полностью восстановлены самые откровенные места, которые сейчас частью сокращают, частью вовсе пропускают, из боязни оскорбить стыдливость жениха и невесты.

The sober decency, earnestness and authority of their declaration of the real purpose of marriage will be honored and accepted, whilst their romantic vowings and pledgings and until-death-do-us-partings and the like will be expunged as unbearable frivolities.

Их будут почтительно выслушивать и принимать, потому что в них с трезвым целомудрием, серьезностью и ответственностью говорится об истинной цели брака; а все романтические клятвы и обеты, всякие "покуда смерть нас не разлучит" и тому подобное исключат из текста, как легкомысленную болтовню.

Do my sex the justice to admit, Senora, that we have always recognized that the sex relation is not a personal or friendly relation at all.

Будьте справедливы к нашему полу, сеньора, и признайте: мы всегда утверждали, что отношения между полами не принадлежат к числу интимных или дружеских отношений.

ANA.

Донна Анна.

Not a personal or friendly relation!

Не принадлежат к числу интимных или дружеских отношений?

What relation is more personal? more sacred? more holy?

Да есть ли отношения более глубоко интимные? более священные? более возвышенные?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Sacred and holy, if you like, Ana, but not personally friendly.

Да, если хотите, священные и возвышенные, Анна, но не интимные и не дружеские.

Your relation to God is sacred and holy: dare you call it personally friendly?

Ваше отношение к богу священно и возвышенно, но осмелитесь ли вы назвать его интимным и дружеским?

In the sex relation the universal creative energy, of which the parties are both the helpless agents, over-rides and sweeps away all personal considerations and dispenses with all personal relations.

В отношениях между полами обе стороны являются безвольными проводниками всесветной созидательной энергии, которая пересиливает и отметает прочь все личные мотивы, уничтожая самую потребность в интимных отношениях.

The pair may be utter strangers to one another, speaking different languages, differing in race and color, in age and disposition, with no bond between them but a possibility of that fecundity for the sake of which the Life Force throws them into one another's arms at the exchange of a glance.

Он и она могут быть совершенно чужими, говорить на различных языках, принадлежать к разным расам, иметь разный цвет кожи, возраст и нрав, но для их союза достаточно той возможности оплодотворения, ради которой Сила Жизни заставляет их с одного взгляда броситься в объятия друг к другу.

Do we not recognize this by allowing marriages to be made by parents without consulting the woman?

Разве мы сами не доказываем справедливость этого, допуская заключение браков по сговору между родителями, без предварительного согласия женщины?

Have you not often expressed your disgust at the immorality of the English nation, in which women and men of noble birth become acquainted and court each other like peasants?

Разве вам не случалось возмущаться безнравственностью англичан, у которых женщины и мужчины благородного сословия знакомятся и общаются между собой, точно простые крестьяне?

And how much does even the peasant know of his bride or she of him before he engages himself?

А много ли даже крестьянин знает о своей невесте - или она о нем - до обручения?

Why, you would not make a man your lawyer or your family doctor on so slight an acquaintance as you would fall in love with and marry him!

Да вы никогда не согласитесь выбрать себе адвоката или домашнего врача на основании такого поверхностного знакомства, которое оказывается достаточным, чтобы влюбиться и выйти замуж.

ANA.

Донна Анна.

Yes, Juan: we know the libertine's philosophy. Always ignore the consequences to the woman.

Да, да, Жуан! Всем известна философия распутника: не думай о последствиях, грозящих женщине.

DON JUAN.

Дон Жуан.

The consequences, yes: they justify her fierce grip of the man.

Последствия - да, это верно: именно они оправдывают то упорство, с которым женщина цепляется за мужчину.

But surely you do not call that attachment a sentimental one.

Но вряд ли вы решитесь утверждать, что эта привязанность основана на чувстве.

As well call the policeman's attachment to his prisoner a love relation.

С таким же успехом можно объяснить любовным влечением привязанность тюремщика к арестанту.

ANA. You see you have to confess that marriage is necessary, though, according to you, love is the slightest of all the relations.

Донна Анна Вот видите, вы сами пришли к выводу, что брак необходим, хотя любовь, по-вашему, самое незначительное из всех чувств.

DON JUAN. How do you know that it is not the greatest of all the relations? far too great to be a personal matter.

Дон Жуан Кто вам это сказал? Да она, быть может, величайшее из всех чувств! Слишком великое, чтоб быть только личным, интимным делом каждого!

Could your father have served his country if he had refused to kill any enemy of Spain unless he personally hated him?

Мог ли ваш отец быть верным слугой родины, если б он отказывался убивать тех врагов Испании, к которым не питал личной ненависти?

Can a woman serve her country if she refuses to marry any man she does not personally love?

Может ли женщина быть верной слугой родины, если она отказывается выйти замуж за человека, к которому не питает личного расположения?

You know it is not so: the woman of noble birth marries as the man of noble birth fights, on political and family grounds, not on personal ones.

Женщина знатного рода выходит замуж так же, как мужчина знатного рода идет в бой: не по личным склонностям, а по семейным или политическим соображениям.

THE STATUE. [impressed] A very clever point that, Juan: I must think it over.

Статуя (с удивлением). Очень остроумное замечание, Дон Жуан. Нужно будет подумать об этом на досуге.

You are really full of ideas.

У вас прямо непочатый край всяких мыслей.

How did you come to think of this one?

Откуда вы почерпнули вот эту, последнюю?

DON JUAN.

Дон Жуан.

I learnt it by experience.

Из собственного опыта.

When I was on earth, and made those proposals to ladies which, though universally condemned, have made me so interesting a hero of legend, I was not infrequently met in some such way as this. The lady would say that she would countenance my advances, provided they were honorable.

Когда я был еще на земле и делал те самые предложения дамам, которые всеми осуждались и в то же время стяжали мне мою романтическую славу, - мне не раз случалось получать от дамы такой ответ: она готова пойти навстречу моим намерениям, если только они честны.

On inquiring what that proviso meant, I found that it meant that I proposed to get possession of her property if she had any, or to undertake her support for life if she had not; that I desired her continual companionship, counsel and conversation to the end of my days, and would bind myself under penalties to be always enraptured by them; and, above all, that I would turn my back on all other women for ever for her sake.

Справившись о том, что означает эта оговорка, я узнавал, что она означает следующее: дама желает знать, намерен ли я завладеть ее имуществом, если у нее таковое имеется, или содержать ее всю жизнь, если такового у нее нет; желаю ли до конца своих дней постоянно наслаждаться ее обществом, советами и беседами и готов ли торжественно поклясться, что буду вечно почитать это за величайшее счастье; главное же -может ли она быть уверена, что ради нее я на веки вечные перестану замечать всех других женщин.

I did not object to these conditions because they were exorbitant and inhuman: it was their extraordinary irrelevance that prostrated me.

Я восставал против этих требований не потому, что они непомерны и бесчеловечны, - они ошеломляли меня своей необычайной нелепостью.

I invariably replied with perfect frankness that I had never dreamt of any of these things; that unless the lady's character and intellect were equal or superior to my own, her conversation must degrade and her counsel mislead me; that her constant companionship might, for all I knew, become intolerably tedious to me; that I could not answer for my feelings for a week in advance, much less to the end of my life; that to cut me off from all natural and unconstrained relations with the rest of my fellow creatures would narrow and warp me if I submitted to it, and, if not, would bring me under the curse of clandestinity; that, finally, my proposals to her were wholly unconnected with any of these matters, and were the outcome of a perfectly simple impulse of my manhood towards her womanhood.

И во всех таких случаях я с полной искренностью отвечал, что мне и в голову не приходили подобные мысли; что если дама по уму или характеру не равна мне и не выше меня, ее беседа может меня только унизить, а совет - сбить с толку; что, по всей вероятности, ее общество рано или поздно мне невыносимо надоест; что за свои чувства я не могу поручиться даже на неделю вперед, а тем более на всю жизнь; что, подчинившись ее желанию лишить меня естественного и непринужденного общения с половиной человечества, я обрекаю себя на уродливое и неполноценное существование, а в противном случае - на вечную необходимость скрываться и прятаться; что, наконец, предложение, которое я ей сделал, не имеет ничего общего со всем этим и обусловлено лишь простейшим стремлением моего мужского естества к ее женскому.

ANA.

Донна Анна.

You mean that it was an immoral impulse.

Значит, это безнравственное стремление!

DON JUAN.

Дон Жуан.

Nature, my dear lady, is what you call immoral.

Да, дорогая сеньора, природа, выражаясь вашим языком, безнравственна.

I blush for it; but I cannot help it.

Я краснею от стыда за нее; но я не властен ее изменить.

Nature is a pandar, Time a wrecker, and Death a murderer.

Природа - сводня, Время - разрушитель, а Смерть - убийца.

I have always preferred to stand up to those facts and build institutions on their recognition.

Я всегда склонен был признавать эти истины и на них основывать свои жизненные принципы.

You prefer to propitiate the three devils by proclaiming their chastity, their thrift, and their loving kindness; and to base your institutions on these flatteries.

Вы предпочитаете умиротворять трех демонов, превознося их целомудрие, заботливость и милосердие, и основывать свои принципы на этой подобострастной лжи.

Is it any wonder that the institutions do not work smoothly?

Что ж удивительного, если ваши принципы не всегда себя оправдывают?

THE STATUE.

Статуя.

What used the ladies to say, Juan?

А что вам отвечали дамы, Жуан?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Oh, come!

Э, нет!

Confidence for confidence.

Доверие за доверие!

First tell me what you used to say to the ladies.

Сначала скажите мне, что говорили дамам вы.

THE STATUE.

Статуя.

I!

Я?

Oh, I swore that I would be faithful to the death; that I should die if they refused me; that no woman could ever be to me what she was-

Ну, клялся, что буду верен до гроба, что умру, если получу отказ, что ни одна женщина в мире мне не сможет заменить ее...

ANA.

Донна Анна.

She?

Ее!

Who?

Кого?

THE STATUE.

Статуя.

Whoever it happened to be at the time, my dear.

Ту, которой это в данный момент говорилось, моя дорогая.

I had certain things I always said.

Некоторые вещи я повторял во всех подобных случаях.

One of them was that even when I was eighty, one white hair of the woman I loved would make me tremble more than the thickest gold tress from the most beautiful young head.

Вот, например: даже в восемьдесят лет один седой волос любимой женщины сильнее заставит меня трепетать, чем самые толстые золотые косы самой прекрасной юной головки.

Another was that I could not bear the thought of anyone else being the mother of my children.

Или вот еще: мысль, что другая может стать матерью моих детей, для меня нестерпима.

DON JUAN. [revolted] You old rascal!

Дон Жуан (с негодованием). Ах, старый плут!

THE STATUE. [Stoutly] Not a bit; for I really believed it with all my soul at the moment.

Статуя (не смущаясь). Ничуть! В ту минуту я сам всей душой верил в то, что говорил.

I had a heart: not like you.

Я был человек сердца, не то что вы.

And it was this sincerity that made me successful.

Залогом моего успеха служила искренность.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Sincerity!

Искренность?

To be fool enough to believe a ramping, stamping, thumping lie: that is what you call sincerity!

Быть настолько глупым, чтобы верить явной, наглой, грубой лжи, - вот что вы зовете искренностью!

To be so greedy for a woman that you deceive yourself in your eagerness to deceive her: sincerity, you call it!

Так жадно желать женщину, чтобы в своем стремлении обмануть ее, обманывать самого себя, - и это искренность, по-вашему!

THE STATUE.

Статуя.

Oh, damn your sophistries!

Да ну вас с вашими софизмами!

I was a man in love, not a lawyer.

Я был влюбленным, а не адвокатом.

And the women loved me for it, bless them!

И женщины - благослови их бог! - любили меня за это.

DON JUAN.

Дон Жуан.

They made you think so.

Или внушали вам, что любят вас.

What will you say when I tell you that though I played the lawyer so callously, they made me think so too?

А что, если я вам скажу, что даже мне, несмотря на мое адвокатское хладнокровие, они внушали подобные же мысли?

I also had my moments of infatuation in which I gushed nonsense and believed it.

Бывали и у меня минуты ослепления, когда я нес всякую чушь и сам в нее верил.

Sometimes the desire to give pleasure by saying beautiful things so rose in me on the flood of emotion that I said them recklessly.

Иногда, в порыве страсти, мне так хотелось радовать прекрасными словами, что я забывал обо всем и говорил эти слова.

At other times I argued against myself with a devilish coldness that drew tears.

Порой же я опровергал самого себя и делал это с дьявольским хладнокровием, которое доводило до слез.

But I found it just as hard to escape in the one case as in the others.

Но и в тех и в других случаях мне было одинаково трудно спастись.

When the lady's instinct was set on me, there was nothing for it but lifelong servitude or flight.

Если инстинкт женщины влек ее ко мне, оставалось одно из двух: или пожизненная кабала, или бегство.

ANA.

Донна Анна.

You dare boast, before me and my father, that every woman found you irresistible.

Вы смеете передо мной и моим отцом похваляться, что ни одна женщина не могла против вас устоять?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Am I boasting?

Разве я похваляюсь?

It seems to me that I cut the most pitiable of figures.

Мне кажется, моя роль здесь довольно жалка.

Besides, I said "when the lady's instinct was set on me."

К тому же ведь я сказал: "Если инстинкт женщины влек ее ко мне".

It was not always so; and then, heavens! what transports of virtuous indignation! what overwhelming defiance to the dastardly seducer! what scenes of Imogen and Iachimo!

А это не всегда бывало так; и если нет - бог мой! что за взрывы благородного негодования! что за уничтожающее презрение к подлому соблазнителю! что за сцены, достойные Имогены и Иакимо[163]!

ANA.

Донна Анна.

I made no scenes.

Я не устраивала никаких сцен.

I simply called my father.

Я просто позвала отца.

DON JUAN.

Дон Жуан.

And he came, sword in hand, to vindicate outraged honor and morality by murdering me.

И он явился с обнаженным мечом, чтобы моею жизнью заплатить за оскорбление нравственности и чести.

THE STATUE.

Статуя.

Murdering!

Вашей жизнью?

What do you mean?

Что вы хотите сказать?

Did I kill you or did you kill me?

Кто кого убил, я вас или вы меня?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Which of us was the better fencer?

Кто из нас более искусно владел шпагой?

THE STATUE.

Статуя.

I was.

Я.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Of course you were.

Конечно, вы.

And yet you, the hero of those scandalous adventures you have just been relating to us, you had the effrontery to pose as the avenger of outraged morality and condemn me to death!

И тем не менее вы, герой тех скандальных похождений, о которых вы нам только что рассказывали, вы имели бесстыдство разыграть из себя защитника оскорбленной нравственности и осудить меня на смерть!

You would have slain me but for an accident.

Ведь если бы не случай, вы бы убили меня.

THE STATUE.

Статуя.

I was expected to, Juan.

Это был мой долг, Жуан.

That is how things were arranged on earth.

Так уж водилось тогда на земле.

I was not a social reformer; and I always did what it was customary for a gentleman to do.

Я не собирался переделывать общество, и я всегда поступал так, как полагалось поступать дворянину.

DON JUAN.

Дон Жуан.

That may account for your attacking me, but not for the revolting hypocrisy of your subsequent proceedings as a statue.

Это может служить оправданием тому, что вы на меня напали, но не дальнейшему вашему возмутительно лицемерному поведению в качестве статуи.

THE STATUE.

Статуя.

That all came of my going to Heaven.

А это все вышло оттого, что я попал в рай.

THE DEVIL.

Дьявол.

I still fail to see, Senor Don Juan, that these episodes in your earthly career and in that of the Senor Commander in any way discredit my view of life.

Мне все еще не ясно, сеньор Жуан, каким образом подобные случаи из земной жизни сеньора командора и вашей могут опровергнуть мой взгляд на вещи?

Here, I repeat, you have all that you sought without anything that you shrank from.

Здесь, повторяю, вы встретите все, чего вы искали, и не увидите того, что вас отпугивало.

DON JUAN.

Дон Жуан.

On the contrary, here I have everything that disappointed me without anything that I have not already tried and found wanting.

Напротив, я здесь встречаю все, в чем уже разочаровался, и не вижу того, чего мне так и не удалось найти.

I tell you that as long as I can conceive something better than myself I cannot be easy unless I am striving to bring it into existence or clearing the way for it.

Я ведь уже говорил вам: пока я чувствую в себе способность создать нечто лучшее, чем я сам, мне нет покоя; я все время буду стремиться создать это лучшее или расчищать ему путь.

That is the law of my life.

Это закон моего бытия.

That is the working within me of Life's incessant aspiration to higher organization, wider, deeper, intenser self-consciousness, and clearer self-understanding.

Это сказывается во мне непрестанное стремление Жизни к более высоким формам организации, более широкому, глубокому и полному самосознанию, более ясному пониманию своих задач.

It was the supremacy of this purpose that reduced love for me to the mere pleasure of a moment, art for me to the mere schooling of my faculties, religion for me to a mere excuse for laziness, since it had set up a God who looked at the world and saw that it was good, against the instinct in me that looked through my eyes at the world and saw that it could be improved.

И это стремление настолько превыше всего остального, что любовь стала для меня лишь мгновенным наслаждением, искусство - лишь тренировкой моих способностей, религия - лишь оправданием моей лени, поскольку она провозглашает бога, который смотрит на мир и находит, что все в нем хорошо, в противовес моему внутреннему инстинкту, который смотрит на мир моими глазами и находит, что многое в нем можно улучшить.

I tell you that in the pursuit of my own pleasure, my own health, my own fortune, I have never known happiness.

Уверяю вас, в своей погоне за наслаждением, богатством, здоровьем я никогда не знал счастья.

It was not love for Woman that delivered me into her hands: it was fatigue, exhaustion.

Не любовь отдавала меня в руки Женщины, но усталость, изнеможение.

When I was a child, and bruised my head against a stone, I ran to the nearest woman and cried away my pain against her apron.

Когда ребенком мне случалось расшибить голову о камень, я бежал к какой-нибудь женщине, чтобы выплакать свою боль, уткнувшись в ее передник.

When I grew up, and bruised my soul against the brutalities and stupidities with which I had to strive, I did again just what I had done as a child.

Когда позднее мне случалось расшибить свою душу о глупость и грубость, с которыми я боролся, я поступал точно так же.

I have enjoyed, too, my rests, my recuperations, my breathing times, my very prostrations after strife; but rather would I be dragged through all the circles of the foolish Italian's Inferno than through the pleasures of Europe.

Я радовался наступлению передышки, периоду отдыха, восстановления сил, наконец просто полной неподвижности после напряжения борьбы; но я бы охотнее дал протащить себя через все круги Ада, выдуманного глупым итальянцем, чем через то, что в Европе называется развлечениями.

That is what has made this place of eternal pleasures so deadly to me.

Потому-то я и задыхаюсь в вашем царстве вечных удовольствий.

It is the absence of this instinct in you that makes you that strange monster called a Devil.

Тот инстинкт, о котором я говорил, у вас отсутствует; это-то и сделало из вас странное чудовище, называемое Дьяволом.

It is the success with which you have diverted the attention of men from their real purpose, which in one degree or another is the same as mine, to yours, that has earned you the name of The Tempter.

Та ловкость, с которой вы всегда умели отвлекать людей от их истинной цели, более или менее совпадающей с моей, создала вам имя Искусителя.

It is the fact that they are doing your will, or rather drifting with your want of will, instead of doing their own, that makes them the uncomfortable, false, restless, artificial, petulant, wretched creatures they are.

Тот факт, что вместо своей воли они творят вашу, или, вернее, отдаются вашему безволию, и делает их такими лживыми, беспокойными, неестественными, сварливыми, жалкими созданиями.

THE DEVIL. [mortified] Senor Don Juan: you are uncivil to my friends.

Дьявол (обиженно). Сеньор Дон Жуан! Вы довольно бесцеремонны по отношению к моим друзьям.

DON JUAN.

Жуан.

Pooh! why should I be civil to them or to you?

А с какой стати мне церемониться с ними или с вами?

In this Palace of Lies a truth or two will not hurt you.

В этом Чертоге Лжи две-три истины никому не могут повредить.

Your friends are all the dullest dogs I know.

Ваши друзья - самые скучные и несносные люди на свете.

They are not beautiful: they are only decorated.

Они не красивы, они только разукрашены.

They are not clean: they are only shaved and starched.

Они не чисты, они только выбриты и накрахмалены.

They are not dignified: they are only fashionably dressed.

Они не почтенны, они только одеты по моде.

They are not educated they are only college passmen.

Они не образованны, они только имеют диплом.

They are not religious: they are only pewrenters.

Они не религиозны, они только ходят в церковь.

They are not moral: they are only conventional.

Они не нравственны, они только считаются с условностями.

They are not virtuous: they are only cowardly.

Они не добродетельны, они только трусливы.

They are not even vicious: they are only "frail."

Они даже не порочны, они только подвержены слабостям.

They are not artistic: they are only lascivious.

Они не темпераментны, они только похотливы.

They are not prosperous: they are only rich.

Они не счастливы, они только богаты.

They are not loyal, they are only servile; not dutiful, only sheepish; not public spirited, only patriotic; not courageous, only quarrelsome; not determined, only obstinate; not masterful, only domineering; not self-controlled, only obtuse; not self-respecting, only vain; not kind, only sentimental; not social, only gregarious; not considerate, only polite; not intelligent, only opinionated; not progressive, only factious; not imaginative, only superstitious; not just, only vindictive; not generous, only propitiatory; not disciplined, only cowed; and not truthful at all-liars every one of them, to the very backbone of their souls.

Они не преданны, они только льстивы; не почтительны, только безропотны; не патриоты, только шовинисты; не оппозиционеры, только склочники; не храбры, только сварливы; не решительны, только упрямы; не настойчивы, только нахальны; не сдержанны, только тупы; не самолюбивы, только тщеславны; не добры, только сентиментальны; не общительны, только болтливы; не деликатны, только вежливы, не умны, только самоуверенны; не романтичны, только суеверны; не справедливы, только мстительны; не великодушны, только расчетливы; не дисциплинированы, только вымуштрованы; и притом не правдивы - все как один лжецы до мозга костей!

THE STATUE.

Статуя.

Your flow of words is simply amazing, Juan.

Ваше красноречие просто удивительно, Жуан.

How I wish I could have talked like that to my soldiers.

Вот если бы я умел так разговаривать со своими солдатами.

THE DEVIL.

Дьявол.

It is mere talk, though.

Да, но это одни разговоры.

It has all been said before; but what change has it ever made?

Все это мы уже слышали, - а что от этого изменилось?

What notice has the world ever taken of it?

Какое значение это имеет для мира?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Yes, it is mere talk.

Да, верно, это одни разговоры.

But why is it mere talk?

Но почему одни разговоры?

Because, my friend, beauty, purity, respectability, religion, morality, art, patriotism, bravery and the rest are nothing but words which I or anyone else can turn inside out like a glove.

А потому, друг мой, что красота, чистота, добродетель, религия, нравственность, искусство, патриотизм, храбрость и все прочее - пустые слова, которые каждый может вывернуть наизнанку, как перчатку.

Were they realities, you would have to plead guilty to my indictment; but fortunately for your self-respect, my diabolical friend, they are not realities.

Если бы в них было реальное содержание, вам пришлось бы признать мои обвинения справедливыми, а себя - виновным; но, к счастью для вашего самолюбия, мой адский друг, они этого реального содержания лишены.

As you say, they are mere words, useful for duping barbarians into adopting civilization, or the civilized poor into submitting to be robbed and enslaved.

Как вы сами сказали, все это лишь слова, пригодные для того, чтобы внушить варварам веру в блага цивилизации, а цивилизованных нищих заставить покорно сносить грабеж и гнет рабства.

That is the family secret of the governing caste; and if we who are of that caste aimed at more Life for the world instead of at more power and luxury for our miserable selves, that secret would make us great.

Это - семейная тайна правящей касты; и если бы мы, принадлежащие к этой касте, заботились о расцвете Жизни во вселенной, а не об удобствах и могуществе своей ничтожной особы, эта тайна сделала бы нас великими.

Now, since I, being a nobleman, am in the secret too, think how tedious to me must be your unending cant about all these moralistic figments, and how squalidly disastrous your sacrifice of your lives to them!

Я - дворянин, и, следовательно, посвящен в тайну; поймите же, как невыносимо нудно мне слушать ваши бесконечные разглагольствования обо всех этих нравственных фикциях и как жалко и тяжело видеть, что в жертву им вы приносите свою жизнь!

If you even believed in your moral game enough to play it fairly, it would be interesting to watch; but you don't: you cheat at every trick; and if your opponent outcheats you, you upset the table and try to murder him.

Если б вы хоть настолько верили в эту игру в нравственность, чтобы играть честно, было бы интересно наблюдать за ней; но вы мошенничаете при каждом ходе, а если ваш противник перемошенничал вас, вы опрокидываете стол и хватаете его за горло.

THE DEVIL.

Дьявол.

On earth there may be some truth in this, because the people are uneducated and cannot appreciate my religion of love and beauty; but here-

На земле это, может быть, и так, потому что люди невежественны и не могут оценить по достоинству мой культ любви и красоты; но здесь...

DON JUAN.

Дон Жуан.

Oh yes: I know.

Да, да, я знаю.

Here there is nothing but love and beauty.

Здесь только и видишь, что любовь и красоту.

Ugh! it is like sitting for all eternity at the first act of a fashionable play, before the complications begin.

Бррр!.. Это все равно, что целую вечность смотреть первый акт модной пьесы, где интрига завязывается во втором.

Never in my worst moments of superstitious terror on earth did I dream that Hell was so horrible.

Даже в минуты суеверного страха ад не представлялся мне таким отвратительным.

I live, like a hairdresser, in the continual contemplation of beauty, toying with silken tresses.

Я живу в постоянном созерцании красоты, точно парикмахер среди фальшивых локонов.

I breathe an atmosphere of sweetness, like a confectioner's shopboy.

У меня всегда сладкий вкус во рту, как у продавца кондитерской лавки.

Commander: are there any beautiful women in Heaven?

Скажите, командор, есть в раю красивые женщины?

THE STATUE.

Статуя.

None.

Ни одной.

Absolutely none.

То есть буквально ни одной.

All dowdies.

Одеты безвкусно.

Not two pennorth of jewellery among a dozen of them.

Драгоценностей не носят.

They might be men of fifty.

Что женщина, что пожилой мужчина - не разберешь.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I am impatient to get there.

Скорей бы мне туда попасть!

Is the word beauty ever mentioned; and are there any artistic people?

Упоминается ли там слово "красота"? Много ли там любителей искусства?

THE STATUE.

Статуя.

I give you my word they won't admire a fine statue even when it walks past them.

Клянусь честью, никто даже не оглянется, когда мимо проходит прекрасная статуя.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I go.

Иду туда!

THE DEVIL.

Дьявол.

Don Juan: shall I be frank with you?

Дон Жуан! Могу ли я говорить откровенно?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Were you not so before?

А разве до сих пор вы говорили не откровенно?

THE DEVIL.

Дьявол.

As far as I went, yes.

Постольку-поскольку.

But I will now go further, and confess to you that men get tired of everything, of heaven no less than of hell; and that all history is nothing but a record of the oscillations of the world between these two extremes.

Но теперь я пойду дальше и признаюсь вам, что людям все приедается - и ад и рай; вся история человечества есть не что иное, как кривая колебаний мира между этими двумя крайностями.

An epoch is but a swing of the pendulum; and each generation thinks the world is progressing because it is always moving. But when you are as old as I am; when you have a thousand times wearied of heaven, like myself and the Commander, and a thousand times wearied of hell, as you are wearied now, you will no longer imagine that every swing from heaven to hell is an emancipation, every swing from hell to heaven an evolution.

А Эпохи - лишь качания маятника, и каждому поколению, кажется, что мир прогрессирует, потому что он вечно движется; но когда вы достигнете моего возраста, когда вам тысячу раз успеет надоесть рай, как он надоел мне и командору, и тысячу раз успеет опротиветь ад, как он вам уже сейчас опротивел, - вы больше не будете в каждом движении от рая к аду усматривать эмансипацию и в каждом движении от ада к раю - эволюцию.

Where you now see reform, progress, fulfilment of upward tendency, continual ascent by Man on the stepping stones of his dead selves to higher things, you will see nothing but an infinite comedy of illusion.

Там, где сейчас вам чудятся реформы, прогресс, стремление ввысь, непрерывное восхождение человека по лестнице отживающих форм его "я" к более совершенным воплощениям, - вы не увидите ничего, кроме бесконечной комедии иллюзий.

You will discover the profound truth of the saying of my friend Koheleth, that there is nothing new under the sun.

Вы постигнете всю глубину изречения моего друга Экклезиаста: нет ничего нового под солнцем.

Vanitas vanitatum-

Vanitas vanitatum...[164]

DON JUAN. [out of all patience] By Heaven, this is worse than your cant about love and beauty.

Дон Жуан (теряя терпение). О небо, это еще хуже, чем ваши разглагольствования о любви и красоте.

Clever dolt that you are, is a man no better than a worm, or a dog than a wolf, because he gets tired of everything?

Пусть так, безмозглый вы умник, пусть человеку все приедается в конце концов; но следует ли из этого, что человек не лучше червя или собака -волка?

Shall he give up eating because he destroys his appetite in the act of gratifying it?

Станем ли мы отказываться от пищи лишь на том основании, что, насыщаясь, мы теряем аппетит?

Is a field idle when it is fallow?

Можно ли сказать, что поле пропадает зря, когда оно остается под паром?

Can the Commander expend his hellish energy here without accumulating heavenly energy for his next term of blessedness?

Разве командор, тратя здесь свою адскую энергию, не накопляет в то же время энергии небесной, которая поможет ему перенести следующий период райского блаженства?

Granted that the great Life Force has hit on the device of the clockmaker's pendulum, and uses the earth for its bob; that the history of each oscillation, which seems so novel to us the actors, is but the history of the last oscillation repeated; nay more, that in the unthinkable infinitude of time the sun throws off the earth and catches it again a thousand times as a circus rider throws up a ball, and that the total of all our epochs is but the moment between the toss and the catch, has the colossal mechanism no purpose?

Пусть это верно, что великая Сила Жизни переняла идею часовщика и использует землю в качестве маятника; что история каждого качания, которая нам, действующим лицам, кажется новой и оригинальной, на самом деле повторяет историю предыдущего; больше того: что в непостижимой бесконечности времен солнце тысячи раз подбрасывает и снова ловит землю, как цирковой жонглер - мяч, и что вся совокупность наших эпох не более как миг между броском и подхватом, - значит ли это, что весь этот колоссальный механизм бесцелен?

THE DEVIL.

Дьявол.

None, my friend.

Абсолютно, друг мой.

You think, because you have a purpose, Nature must have one.

Вы вообразили, что раз у вас есть цель, значит она должна быть и у природы.

You might as well expect it to have fingers and toes because you have them.

С тем же успехом вы могли бы считать, что природа наделена пальцами, - только потому, что они имеются у вас.

DON JUAN.

Дон Жуан.

But I should not have them if they served no purpose.

Но у меня бы их не было, если бы они не служили определенной цели, друг мой.

And I, my friend, am as much a part of Nature as my own finger is a part of me.

И я точно так же - часть природы, как палец -часть моего тела.

If my finger is the organ by which I grasp the sword and the mandoline, my brain is the organ by which Nature strives to understand itself.

Если с помощью моих пальцев я могу взять меч или мандолину, то с помощью моего мозга природа стремится к самопостижению.

My dog's brain serves only my dog's purposes; but my brain labors at a knowledge which does nothing for me personally but make my body bitter to me and my decay and death a calamity.

Мозг моей собаки служит целям, интересующим только мою собаку; мой же мозг работает над истинами, знание которых мне лично не дает ничего, только заставляет меня презирать свое тело, а в его разрушении и смерти видеть бедствие.

Were I not possessed with a purpose beyond my own I had better be a ploughman than a philosopher; for the ploughman lives as long as the philosopher, eats more, sleeps better, and rejoices in the wife of his bosom with less misgiving.

Если б меня не влекла цель, выходящая за рамки личного, лучше бы мне быть землепашцем, а не философом, - потому что землепашец живет столько же, сколько философ, ест больше, спит крепче и любит свою жену без мучительных сомнений.

This is because the philosopher is in the grip of the Life Force.

А все потому, что философ полностью подчинен Силе Жизни.

This Life Force says to him

Сила Жизни говорит ему:

"I have done a thousand wonderful things unconsciously by merely willing to live and following the line of least resistance: now I want to know myself and my destination, and choose my path; so I have made a special brain-a philosopher's brain-to grasp this knowledge for me as the husbandman's hand grasps the plough for me.

"Я свершала тысячи чудес бессознательно, повинуясь только жизненному инстинкту и следуя линии наименьшего сопротивления; но теперь я хочу познать себя и свое назначение и сознательно выбирать свой путь; поэтому я создала особый мозг - мозг философа, чтобы он ради меня овладел этим знанием, точно так же, как рука землепашца ради меня берется за рукоять плуга.

And this" says the Life Force to the philosopher "must thou strive to do for me until thou diest, when I will make another brain and another philosopher to carry on the work."

И ты, - говорит Сила Жизни философу, - должен стремиться к этому, пока не умрешь; а тогда я создам новый мозг и нового философа тебе на смену".

THE DEVIL.

Дьявол.

What is the use of knowing?

А для чего знать?

DON JUAN.

Дон Жуан.

Why, to be able to choose the line of greatest advantage instead of yielding in the direction of the least resistance.

Для того, чтобы вместо линии наименьшего сопротивления выбирать линию наибольшей целесообразности.

Does a ship sail to its destination no better than a log drifts nowhither?

Разве нет разницы между кораблем, плывущим в намеченный порт, и бревном, несущимся по течению?

The philosopher is Nature's pilot.

Философ - кормчий природы.

And there you have our difference: to be in hell is to drift: to be in heaven is to steer.

И вот вам решение нашего спора: быть в аду -значит нестись по воле волн; быть в раю - плыть, слушаясь руля.

THE DEVIL.

Дьявол.

On the rocks, most likely.

Прямехонько на ближайшую мель.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Pooh! which ship goes oftenest on the rocks or to the bottom-the drifting ship or the ship with a pilot on board?

Вздор! Какой корабль чаще садится на мель или идет ко дну - несущийся по воле волн или направляемый кормчим?

THE DEVIL.

Дьявол.

Well, well, go your way, Senor Don Juan.

Ну-ну, ладно, сеньор Дон Жуан, ступайте своей дорогой.

I prefer to be my own master and not the tool of any blundering universal force.

Я предпочитаю быть господином своей судьбы, а не орудием бредущих ощупью высших сил.

I know that beauty is good to look at; that music is good to hear; that love is good to feel; and that they are all good to think about and talk about.

Я знаю, что на красоту приятно смотреть, что музыку приятно слушать, что любовь приятно чувствовать и что обо всем этом приятно думать и говорить.

I know that to be well exercised in these sensations, emotions, and studies is to be a refined and cultivated being.

Я знаю, что понимать толк во всех этих ощущениях, эмоциях и занятиях - значит быть изощренным и утонченным существом.

Whatever they may say of me in churches on earth, I know that it is universally admitted in good society that the prince of Darkness is a gentleman; and that is enough for me.

Что бы ни говорилось обо мне с амвонов церквей, я знаю, что в высшем обществе Князя Тьмы повсюду считают джентльменом; и этого мне достаточно.

As to your Life Force, which you think irresistible, it is the most resistible thing in the world for a person of any character.

Что же до вашей Силы Жизни, которая вам кажется непреодолимой, так тому, кто наделен характером, ничего не стоит ее преодолеть.

But if you are naturally vulgar and credulous, as all reformers are, it will thrust you first into religion, where you will sprinkle water on babies to save their souls from me; then it will drive you from religion into science, where you will snatch the babies from the water sprinkling and inoculate them with disease to save them from catching it accidentally; then you will take to politics, where you will become the catspaw of corrupt functionaries and the henchman of ambitious humbugs; and the end will be despair and decrepitude, broken nerve and shattered hopes, vain regrets for that worst and silliest of wastes and sacrifices, the waste and sacrifice of the power of enjoyment: in a word, the punishment of the fool who pursues the better before he has secured the good.

Но если вы от природы вульгарны и легковерны, как все реформаторы, она сначала предаст вас во власть религии, и вы будете кропить младенцев водой, чтобы спасти от меня их души; затем от религии бросит вас к науке, и вы избавите младенцев от водных процедур, но зато станете впрыскивать им болезнь, чтобы спасти их от риска заразиться ею случайно; затем вы пуститесь в политику и сделаетесь игрушкой продажных бюрократов или приспешником честолюбивых хвастунов; в конце же концов придет старость, а с ней отчаяние, упадок воли и крах надежд, праздные сожаления о самой пагубной и глупой из жертв - о принесенной в жертву способности наслаждаться; и это будет достойное возмездие глупцу, который гонится за лучшим, не успев захватить хорошее.

DON JUAN.

Дон Жуан.

But at least I shall not be bored.

Но я, по крайней мере, не буду скучать.

The service of the Life Force has that advantage, at all events.

Это во всяком случае, неоспоримое преимущество служения Жизненной Силе.

So fare you well, Senor Satan.

Прощайте же, сеньор Сатана!

THE DEVIL. [amiably] Fare you well, Don Juan.

Дьявол (дружелюбно). Прощайте, Дон Жуан.

I shall often think of our interesting chats about things in general.

Я часто буду вспоминать наши интересные беседы на отвлеченные темы.

I wish you every happiness: Heaven, as I said before, suits some people.

Желаю вам счастья. Есть люди - я уже раз говорил об этом, - которым рай по душе.

But if you should change your mind, do not forget that the gates are always open here to the repentant prodigal.

Но если случится что вы измените свои взгляды, прошу не забывать, что у нас всегда открыты ворота для блудного сына.

If you feel at any time that warmth of heart, sincere unforced affection, innocent enjoyment, and warm, breathing, palpitating reality-

Если когда-нибудь вы почувствуете, что сердечный жар, искренняя, непринужденная симпатия, невинные наслаждения и теплая, дышащая, трепетная реальность...

DON JUAN.

Дон Жуан.

Why not say flesh and blood at once, though we have left those two greasy commonplaces behind us?

Почему не сказать прямо: плоть и кровь, хотя для нас эти банальности и отошли уже в область прошлого.

THE DEVIL. [angrily] You throw my friendly farewell back in my teeth, then, Don Juan?

Дьявол (сердито). Вот как, Дон Жуан, вы меня попрекаете моим же дружеским напутствием?

DON JUAN.

Дон Жуан.

By no means.

О нет, ничуть.

But though there is much to be learnt from a cynical devil, I really cannot stand a sentimental one. Senor Commander: you know the way to the frontier of hell and heaven.

Но, видите ли, у циничного дьявола хоть есть чему поучиться, а сентиментального я просто не в силах выносить... Сеньор командор, вы знаете, где расположена граница между адом и раем.

Be good enough to direct me.

Не откажите указать мне путь.

THE STATUE.

Статуя.

Oh, the frontier is only the difference between two ways of looking at things.

Так ведь эта граница - всего лишь различие между двумя точками зрения на вещи.

Any road will take you across it if you really want to get there.

Любая дорога приведет вас туда, если вы этого действительно хотите.

DON JUAN.

Дон Жуан.

Good. [saluting Dona Ana] Senora: your servant.

Отлично. (Кланяется донне Анне.) Сеньора - ваш слуга!

ANA.

Донна Анна.

But I am going with you.

Нет, нет, я иду вместе с вами.

DON JUAN.

Дон Жуан.

I can find my own way to heaven, Ana; but I cannot find yours [he vanishes].

Я найду свой путь в рай, Анна; но вашего мне не найти. (Исчезает.)

ANA.

Донна Анна.

How annoying!

Какое безобразие!

THE STATUE. [calling after him] Bon voyage, Juan! [He wafts a final blast of his great rolling chords after him as a parting salute.

Статуя (кричит ему вслед). Bon voyage[165], Жуан! (В виде прощального приветствия посылает ему свои громогласные аккорды.

A faint echo of the first ghostly melody comes back in acknowledgment]. Ah! there he goes. [Puffing a long breath out through his lips] Whew!

Слабый отзвук первой таинственной мелодии слышится в ответ.) Вон он, пошел! (Шумно переводит дух.) Ффуу!

How he does talk!

Ну и язык!

They'll never stand it in heaven.

В раю этого не потерпят.

THE DEVIL. [gloomily] His going is a political defeat.

Дьявол (мрачно). Его уход - политическое поражение для меня.

I cannot keep these Life Worshippers: they all go.

Не могу удержать здесь ни одного из этих служителей культа Жизни. Все уходят.

This is the greatest loss I have had since that Dutch painter went-a fellow who would paint a hag of 70 with as much enjoyment as a Venus of 20.

Это самая большая потеря с тех пор, как ушел голландский художник - тот, что с одинаковым удовольствием писал семидесятилетнюю ведьму и двадцатилетнюю Венеру.

THE STATUE.

Статуя.

I remember: he came to heaven.

Я помню, он потом явился в рай.

Rembrandt.

Рембрандт?

THE DEVIL.

Дьявол.

Ay, Rembrandt.

Да, да, Рембрандт.

There a something unnatural about these fellows.

Что-то в них во всех есть противоестественное.

Do not listen to their gospel, Senor Commander: it is dangerous.

Не прислушивайтесь к их проповедям, сеньор командор: это опасно.

Beware of the pursuit of the Superhuman: it leads to an indiscriminate contempt for the Human.

Не гонитесь за сверхчеловеческим, это кончается огульным презрением ко всему Человеческому.

To a man, horses and dogs and cats are mere species, outside the moral world.

Для человека лошадь, собака и кошка всего лишь виды, стоящие за пределами духовного мира.

Well, to the Superman, men and women are a mere species too, also outside the moral world.

А для Сверхчеловека мужчина и женщина тоже всего лишь виды и тоже стоят за пределами духовного мира.

This Don Juan was kind to women and courteous to men as your daughter here was kind to her pet cats and dogs; but such kindness is a denial of the exclusively human character of the soul.

Дон Жуан был добр к женщинам и любезен с мужчинами, точно так же, как ваша дочь была добра к своим собакам и кошечкам, но подобная доброта есть по сути дела отрицание того, что только человеку присуща душа.

THE STATUE.

Статуя.

And who the deuce is the Superman?

А что это за штука такая - Сверхчеловек?

THE DEVIL.

Дьявол.

Oh, the latest fashion among the Life Force fanatics.

О, это последний крик моды у фанатиков Силы Жизни.

Did you not meet in Heaven, among the new arrivals, that German Polish madman-what was his name?

Вам не приходилось встречать в раю, среди недавно прибывших, одного сумасшедшего из немецких поляков... как бишь его?..

Nietzsche?

Ницше!

THE STATUE.

Статуя.

Never heard of him.

Никогда не слыхал.

THE DEVIL.

Дьявол.

Well, he came here first, before he recovered his wits.

Да, он было явился сюда, но потом опомнился.

I had some hopes of him; but he was a confirmed Life Force worshipper.

Я возлагал на него кое-какие надежды; к сожалению, он оказался ярым поборником Силы Жизни.

It was he who raked up the Superman, who is as old as Prometheus; and the 20th century will run after this newest of the old crazes when it gets tired of the world, the flesh, and your humble servant.

Вот он-то и выкопал этого Сверхчеловека, который, к слову сказать, ровесник Прометею. И в двадцатом веке, когда людям окончательно надоест мир, плоть и ваш покорный слуга, они уцепятся за эту новейшую из старых причуд.

THE STATUE.

Статуя.

Superman is a good cry; and a good cry is half the battle.

Сверхчеловек - неплохо для боевого клича! А хороший боевой клич - это, знаете ли, половина дела в сражении.

I should like to see this Nietzsche.

Хотел бы я посмотреть на этого Ницше.

THE DEVIL.

Дьявол.

Unfortunately he met Wagner here, and had a quarrel with him.

К сожалению, он встретил здесь Вагнера и затеял с ним свару.

THE STATUE.

Статуя.

Quite right, too.

Не мудрено!

Mozart for me!

Я и сам предпочитаю Моцарта.

THE DEVIL.

Дьявол.

Oh, it was not about music.

Да нет, речь шла не о музыке.

Wagner once drifted into Life Force worship, and invented a Superman called Siegfried.

Вагнер одно время увлекался культом Силы Жизни[166] и даже сочинил Сверхчеловека по имени Зигфрид.

But he came to his senses afterwards.

Но впоследствии он одумался.

So when they met here, Nietzsche denounced him as a renegade; and Wagner wrote a pamphlet to prove that Nietzsche was a Jew; and it ended in Nietzsche's going to heaven in a huff.

Поэтому, когда они встретились здесь, Ницше обвинил Вагнера в ренегатстве, а Вагнер написал памфлет, где доказывал, что Ницше еврей; и кончилось тем, что Ницше со злости убрался в рай.

And a good riddance too.

Туда ему и дорога!

And now, my friend, let us hasten to my palace and celebrate your arrival with a grand musical service.

А теперь, друг мой, поспешим в мой дворец и отпразднуем ваше прибытие торжественным музыкальным вечером.

THE STATUE.

Статуя.

With pleasure: you're most kind.

С удовольствием. Вы очень любезны.

THE DEVIL.

Дьявол.

This way, Commander.

Сюда, командор, прошу вас.

We go down the old trap [he places himself on the grave trap].

Мы воспользуемся традиционным люком. (Становится на крышку люка.)

THE STATUE.

Статуя.

Good. [Reflectively] All the same, the Superman is a fine conception.

Отлично. (Задумчиво.) А все-таки Сверхчеловек -это неплохо придумано.

There is something statuesque about it. [He places himself on the grave trap beside The Devil.

В этом есть нечто монументальное. (Становится с ним рядом.)

It begins to descend slowly.

Крышка начинает медленно опускаться.

Red glow from the abyss].

Из пропасти вырывается красный огонь.

Ah, this reminds me of old times.

Ах, это мне напоминает доброе старое время.

THE DEVIL.

Дьявол.

And me also.

И мне тоже.

ANA.

Донна Анна.

Stop! [The trap stops].

Стойте! Крышка люка останавливается.

THE DEVIL.

Дьявол.

You, Senora, cannot come this way.

Вам, сеньора, не сюда.

You will have an apotheosis.

Вам еще предстоит апофеоз.

But you will be at the palace before us.

Но вы попадете во дворец раньше нас.

ANA.

Донна Анна.

That is not what I stopped you for.

Я не для того вас остановила.

Tell me where can I find the Superman?

Скажите, где мне найти Сверхчеловека?

THE DEVIL.

Дьявол.

He is not yet created, Senora.

Он еще не рожден, сеньора.

THE STATUE.

Статуя.

And never will be, probably.

И должно быть, никогда не родится.

Let us proceed: the red fire will make me sneeze. [They descend].

Ну, поехали, а то у меня от этого красного пламени в носу щекочет. Проваливаются.

ANA.

Донна Анна.

Not yet created!

Еще не рожден!

Then my work is not yet done. [Crossing herself devoutly] I believe in the Life to Come. [Crying to the universe] A father-a father for the Superman!

Значит, я еще не все свершила. (Благочестиво осеняет себя крестом.) Я верю в Грядущую Жизнь. (Кричит в пространство.) Отца - отца для Сверхчеловека!

She vanishes into the void; and again there is nothing: all existence seems suspended infinitely.

Она исчезает в пустоте, и снова вокруг - Ничто; кажется, что все сущее замерло в бесконечной паузе.

Then, vaguely, there is a live human voice crying somewhere.

Но вот откуда-то еле слышно доносится крик человека.

One sees, with a shock, a mountain peak showing faintly against a lighter background.

Потом на посветлевшем фоне смутно обрисовывается контур горной вершины.

The sky has returned from afar; and we suddenly remember where we were.

Небо вернулось на свое место; и мы вдруг вспоминаем, где мы.

The cry becomes distinct and urgent: it says Automobile, Automobile.

Крик ближе, отчетливее; можно различить слова: "Автомобиль! Автомобиль!"

The complete reality comes back with a rush: in a moment it is full morning in the Sierra; and the brigands are scrambling to their feet and making for the road as the goatherd runs down from the hill, warning them of the approach of another motor.

И тогда сразу восстанавливается действительность: утро в горах Сьерры; уже совсем светло, и бандиты со всех сторон несутся к дороге, куда, сбегая со скалы, указывает пастух.

Tanner and Mendoza rise amazedly and stare at one another with scattered wits.

Тэннер и Мендоса поднимаются в недоумении и растерянно смотрят друг на друга.

Straker sits up to yawn for a moment before he gets on his feet, making it a point of honor not to show any undue interest in the excitement of the bandits.

Стрэйкер прежде чем встать на ноги, садится и зевает во весь рот, считая ниже своего достоинства проявлять какой-либо интерес к взволнованной беготне бандитов.

Mendoza gives a quick look to see that his followers are attending to the alarm; then exchanges a private word with Tanner.

Мендоса быстрым взглядом удостоверяется, что все его люди отозвались на тревожный сигнал, потом вполголоса заговаривает с Тэннером.

MENDOZA.

Мендоса.

Did you dream?

Вам что-нибудь снилось?

TANNER.

Тэннер.

Damnably.

Какая-то чушь.

Did you?

А вам?

MENDOZA.

Мендоса.

Yes. I forget what.

Тоже; только я забыл, что именно.

You were in it.

Но помню, что видел вас.

TANNER.

Тэннер.

So were you.

А я - вас.

Amazing

Странно!

MENDOZA.

Мендоса.

I warned you. [a shot is heard from the road].

Я ведь вам говорил. На дороге раздается выстрел.

Dolts! they will play with that gun. [The brigands come running back scared].

Болваны! Какого черта они балуются с ружьем? Бандиты в панике бегут назад.

Who fired that shot? [to Duval] Was it you?

Кто стрелял? (Дювалю.) Вы?

DUVAL. [breathless] I have not shoot.

Дюваль (задыхаясь). Я не стреляль.

Dey shoot first.

Они стреляль вперед.

ANARCHIST.

Анархист.

I told you to begin by abolishing the State.

Г оворил я вам, что прежде всего нужно уничтожить государственную власть.

Now we are all lost.

Теперь мы все пропали.

THE ROWDY SOCIAL-DEMOCRAT. [stampeding across the amphitheatre] Run, everybody.

Шумный социал-демократ (сломя голову мчится через котловину). Спасайся кто может!

MENDOZA. [collaring him; throwing him on his back; and drawing a knife] I stab the man who stirs. [He blocks the way.

Мендоса (схватив его за шиворот, опрокидывает на землю и замахивается кинжалом). Ни с места -убью! (Загораживает дорогу.)

The stampede it checked].

Все останавливаются.

What has happened?

Что случилось?

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT, A motor-

Мрачный социал-демократ. Машина...

THE ANARCHIST.

Анархист.

Three men-

Трое мужчин...

DUVAL.

Дюваль.

Deux femmes-

Deux femmes[167].

MENDOZA.

Мендоса.

Three men and two women!

Трое мужчин и две женщины!

Why have you not brought them here?

Что же вы не привели их сюда?

Are you afraid of them?

Испугались?

THE ROWDY ONE. [getting up] Thyve a hescort.

Шумный социал-демократ (вставая). Мендоса, с ними охрана.

Ow, de-ooh lut's ook it, Mendowza.

Ой, спасайся кто может!

THE SULKY ONE.

Мрачный социал-демократ.

Two armored cars full o soldiers at the end o the valley.

У выхода из долины - два броневика с солдатами.

ANARCHIST.

Анархист.

The shot was fired in the air.

Они стреляли в воздух.

It was a signal.

Это сигнал.

Straker whistles his favorite air, which falls on the ears of the brigands like a funeral march.

Стрэйкер насвистывает свою излюбленную песенку, которая в ушах бандитов отдается похоронным маршем.

TANNER.

Тэннер.

It is not an escort, but an expedition to capture you.

Это не охрана, а экспедиция, снаряженная для поимки вашей банды.

We were advised to wait for it; but I was in a hurry.

Нам тоже советовали подождать ее, но я торопился.

THE ROWDY ONE. [in an agony of apprehension] And Ow my good Lord, ere we are, wytin for em!

Шумный социал-демократов (в паническом ужасе). Господи боже мой, а мы тут сидим и дожидаемся их!

Lut's tike to the mahntns.

Скорей бежим в горы!

MENDOZA.

Мендоса.

Idiot, what do you know about the mountains?

Дались вам эти горы, болван.

Are you a Spaniard?

Вы что, испанец?

You would be given up by the first shepherd you met.

Первый же встречный пастух вас выдаст.

Besides, we are already within range of their rifles.

И потом все равно они уже на расстоянии выстрела от нас.

THE ROWDY ONE.

Шумный социал-демократ.

Bat-

Но...

MENDOZA.

Мендоса.

Silence.

Довольно!

Leave this to me. [To Tanner] Comrade: you will not betray us.

Предоставьте мне действовать. (Тэннеру.) Ведь вы нас не предадите, друг?

STRAKER.

Стрэйкер.

Oo are you callin comrade?

К кому это вы лезете в дружбу?

MENDOZA.

Мендоса.

Last night the advantage was with me.

Вчера преимущество было на моей стороне.

The robber of the poor was at the mercy of the robber of the rich.

Грабитель бедных был в руках у грабителей богатых.

You offered your hand: I took it.

Вы протянули мне руку; я пожал ее.

TANNER.

Тэннер.

I bring no charge against you, comrade.

Я не стану предъявлять никаких обвинений, друг.

We have spent a pleasant evening with you: that is all.

Мы приятно провели у вас вечер - вот и все.

STRAKER.

Стрэйкер.

I gev my and to nobody, see?

На меня не надейтесь. Я руки не протягивал никому.

MENDOZA. [turning on him impressively] Young man, if I am tried, I shall plead guilty, and explain what drove me from England, home and duty.

Мендоса (обернувшись к нему, веско). Молодой человек, если меня будут судить, я во всем признаюсь и расскажу, что меня заставило бросить Англию, семью и честную жизнь.

Do you wish to have the respectable name of Straker dragged through the mud of a Spanish criminal court?

Вы хотите, чтобы почтенное имя Стрэйкер вывалялось в грязи испанского уголовного суда?

The police will search me.

Полиция меня обыщет.

They will find Louisa's portrait.

Найдут фотографию Луизы.

It will be published in the illustrated papers.

Она будет напечатана во всех газетах.

You blench. It will be your doing, remember.

Помните: это будет дело ваших рук.

STRAKER. [with baffled rage] I don't care about the court.

Стрэйкер (в бессильной ярости). Плевать мне на суд.

It's avin our name mixed up with yours that I object to, you blackmailin swine, you.

Самое для меня скверное - это видеть наше имя рядом с твоим. Грязный шантажист, вот ты кто!

MENDOZA.

Мендоса.

Language unworthy of Louisa's brother!

Такие выражения недостойны брата Луизы.

But no matter: you are muzzled: that is enough for us. [He turns to face his own men, who back uneasily across the amphitheatre towards the cave to take refuge behind him, as a fresh party, muffled for motoring, comes from the road in riotous spirits.

Но это не важно: вы будете молчать; а больше нам ничего не надо. (Оборачивается к своим приспешникам, которые испуганно пятятся назад, к пещере, как бы желая спрятаться за его спиной.) В это время со стороны шоссе появляется оживленная группа путешественников, одетых по-дорожному.

Ann, who makes straight for Tanner, comes first; then Violet, helped over the rough ground by Hector holding her right hand and Ramsden her left.

Впереди всех Энн, которая тотчас же подходит к Тэннеру, за нею Вайолет под руку с Гектором и Рэмсденом.

Mendoza goes to his presidential block and seats himself calmly with his rank and file grouped behind him, and his Staff, consisting of Duval and the Anarchist on his right and the two Social-Democrats on his left, supporting him in flank].

Мендоса неторопливо усаживается на своем президентском камне, рядовые его армии выстраиваются позади, а фланги занимает штаб: справа Дюваль и Анархист, слева оба социал-демократа.

ANN.

Энн.

It's Jack!

Да это Джек!

TANNER.

Тэннер.

Caught!

Пропал!

HECTOR.

Гектор.

Why, certainly it is.

Ну конечно, он.

I said it was you, Tanner, We've just been stopped by a puncture: the road is full of nails.

Я говорил, что это вы, Тэннер. У нас шина спустила от прокола; дорога усеяна гвоздями.

VIOLET.

Вайолет.

What are you doing here with all these men?

Что это за люди и что вы тут у них делаете?

ANN.

Энн.

Why did you leave us without a word of warning?

Почему вы уехали, ни слова никому не сказав?

HECTOR.

Гектор.

I want that bunch of roses, Miss Whitefield. [To Tanner] When we found you were gone, Miss Whitefield bet me a bunch of roses my car would not overtake yours before you reached Monte Carlo.

За вами букет роз, мисс Уайтфилд. (Тэннеру.) Когда мы узнали о вашем отъезде, мисс Уайтфилд держала со мной пари на букет роз, что моему автомобилю не догнать ваш ближе, чем в Монте-Карло.

TANNER.

Тэннер.

But this is not the road to Monte Carlo.

Но это дорога вовсе не на Монте-Карло.

HECTOR.

Гектор.

No matter.

Неважно.

Miss Whitefield tracked you at every stopping place: she is a regular Sherlock Holmes.

Мисс Уайтфилд выслеживала вас на всем пути. Это настоящий Шерлок Холмс в юбке.

TANNER.

Тэннер.

The Life Force!

Сила Жизни!

I am lost.

Я погиб!

OCTAVIUS. [Bounding gaily down from the road into the amphitheatre, and coming between Tanner and Straker] I am so glad you are safe, old chap.

Октавиус (вприпрыжку вбегает со стороны дороги и останавливается между Тэннером и Стрэйкером). Джек, дружище, как же я рад, что ты цел и невредим.

We were afraid you had been captured by brigands.

Мы боялись, что ты попал в плен к бандитам.

RAMSDEN. [who has been staring at Mendoza] I seem to remember the face of your friend here. [Mendoza rises politely and advances with a smile between Ann and Ramsden].

Рэмсден (вглядываясь в Мендосу). Лицо вашего друга кажется мне знакомым. Мендоса вежливо встает и, улыбаясь, подходит к Энн и Рэмсдену.

HECTOR.

Гектор.

Why, so do I.

Как странно: и мне тоже.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I know you perfectly well, Sir; but I can't think where I have met you.

Я прекрасно знаю вас, сэр; не могу только вспомнить, где мы с вами встречались.

MENDOZA. [to Violet] Do YOU remember me, madam?

Мендоса (к Вайолет). А вам мое лицо незнакомо, мэм?

VIOLET.

Вайолет.

Oh, quite well; but I am so stupid about names.

Очень знакомо; но у меня такая скверная память на имена.

MENDOZA.

Мендоса.

It was at the Savoy Hotel. [To Hector] You, sir, used to come with this lady [Violet] to lunch. [To Octavius] You, sir, often brought this lady [Ann] and her mother to dinner on your way to the Lyceum Theatre. [To Ramsden] You, sir, used to come to supper, with [dropping his voice to a confidential but perfectly audible whisper] several different ladies.

Это было в отеле "Савой". (Гектору.) Вы, сэр, часто завтракали там с этой дамой. (Указывает на Вайолет.) Вы, сэр (Октавиусу), не раз обедали с этой дамой (Энн) и ее матерью перед спектаклем в Лицеум-театре. (Рэмсдену.) А вы, сэр, часто ужинали в обществе (понизив голос до конфиденциального, но вполне отчетливого шепота) разных дам.

RAMSDEN. [angrily] Well, what is that to you, pray?

Рэмсден (сердито). А вам какое до этого дело, хотел бы я знать?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Why, Violet, I thought you hardly knew one another before this trip, you and Malone!

Как же так, Вайолет? Я считал, что вы с Мэлоуном были едва знакомы до этой поездки?

VIOLET. [vexed] I suppose this person was the manager.

Вайолет (раздраженно). Этот человек, вероятно, служил в "Савое" метрдотелем.

MENDOZA.

Мендоса.

The waiter, madam.

Официантом, мэм.

I have a grateful recollection of you all.

У меня обо всех вас сохранились наилучшие воспоминания.

I gathered from the bountiful way in which you treated me that you all enjoyed your visits very much.

Судя по вашей щедрости ко мне, я мог заключить, что все вы очень приятно проводили там время.

VIOLET.

Вайолет.

What impertinence! [She turns her back on him, and goes up the hill with Hector].

Какая дерзость! (Поворачивается к нему спиной и, опираясь на руку Г ектора, начинает взбираться на скалу.)

RAMSDEN.

Рэмсден.

That will do, my friend.

Довольно, друг мой.

You do not expect these ladies to treat you as an acquaintance, I suppose, because you have waited on them at table.

Надеюсь, вы не рассчитываете, что эти дамы отнесутся к вам как к знакомому на том основании, что вы им прислуживали за столом?

MENDOZA.

Мендоса.

Pardon me: it was you who claimed my acquaintance. The ladies followed your example.

Простите, это вы первый заговорили о том, что мы знакомы, и дамы последовали вашему примеру.

However, this display of the unfortunate manners of your class closes the incident.

Но так или иначе, после этого проявления дурных манер, свойственных вашему классу, инцидент исчерпан.

For the future, you will please address me with the respect due to a stranger and fellow traveller. [He turns haughtily away and resumes his presidential seat].

Впредь потрудитесь обращаться ко мне со всем уважением, как к постороннему человеку и такому же путешественнику, как вы. (Высокомерно отворачивается и снова занимает свое президентское место.)

TANNER.

Тэннер.

There!

Ну вот!

I have found one man on my journey capable of reasonable conversation; and you all instinctively insult him.

За всю поездку мне впервые встретился человек, способный здраво рассуждать, - и каждый из вас инстинктивно торопится оскорбить его.

Even the New Man is as bad as any of you.

Даже Новый человек и тот не лучше других.

Enry: you have behaved just like a miserable gentleman.

Генри! Вы вели себя, как самый последний джентльмен!

STRAKER.

Стрэйкер.

Gentleman!

Джентльмен!

Not me.

Ну уж нет!

RAMSDEN.

Рэмсден.

Really, Tanner, this tone-

В самом деле, Тэннер, этот ваш тон...

ANN.

Энн.

Don't mind him, Granny: you ought to know him by this time [she takes his arm and coaxes him away to the hill to join Violet and Hector.

Не слушайте его, дединька. Неужели вы к нему еще не привыкли? (Берет его под руку и ласково уводит к скале, куда уже взобрались Вайолет и Гектор.)

Octavius follows her, doglike].

Октавиус, как собачка, бежит за ними.

VIOLET. [calling from the hill] Here are the soldiers.

Вайолет (со скалы). А вот и солдаты.

They are getting out of their motors.

Они соскакивают с машин.

DUVAL. [panicstricken] Oh, nom de Dieu!

Дюваль (в полном ужасе). О, nom de Dieu![168]

THE ANARCHIST.

Анархист.

Fools: the State is about to crush you because you spared it at the prompting of the political hangers-on of the bourgeoisie.

Дураки! Теперь государство раздавит вас только потому, что вы пощадили его по наущению политических прихвостней буржуазии.

THE SULKY SOCIAL-DEMOCRAT. [argumentative to the last] On the contrary, only by capturing the State machine-

Мрачный социал-демократ (готовый спорить до последней минуты). Напротив, только через захват государственного аппарата...

THE ANARCHIST.

Анархист.

It is going to capture you.

Пока что этот аппарат сейчас вас захватит.

THE ROWDY SOCIAL-DEMOCRAT. [his anguish culminating] Ow, chock it.

Шумный социал-демократ (ополоумев от страха). Да бросьте!

Wot are we ere for? WOT are we wytin for?

Что мы тут делаем? Чего мы ждем?

MENDOZA. [between his teeth] Goon.

Мендоса (сквозь зубы). Продолжайте.

Talk politics, you idiots: nothing sounds more respectable.

Спорьте о политике, болваны; почтеннее занятия не придумаешь.

Keep it up, I tell you.

Продолжайте, говорят вам.

The soldiers line the road, commanding the amphitheatre with their rifles.

На участке дороги, господствующем над котловиной, показывается отряд солдат.

The brigands, struggling with an over-whelming impulse to hide behind one another, look as unconcerned as they can.

Бандиты, борясь с мучительным желанием спрятаться друг за друга, стараются сохранить по возможности непринужденный вид.

Mendoza rises superbly, with undaunted front.

Мендоса встает, величественный в своей неустрашимости.

The officer in command steps down from the road in to the amphitheatre; looks hard at the brigands; and then inquiringly at Tanner.

Офицер, командующий отрядом, спускается в котловину; он подозрительно оглядывает бандитов; затем переводит взгляд на Тэннера.

THE OFFICER.

Офицер.

Who are these men, Senor Ingles?

Что это за люди, сеньор Ingles?

TANNER.

Тэннер.

My escort.

Моя охрана.

Mendoza, with a Mephistophelean smile, bows profoundly.

Мендоса низко кланяется с мефистофельской улыбкой.

An irrepressible grin runs from face to face among the brigands.

Невольная усмешка пробегает по лицам бандитов.

They touch their hats, except the Anarchist, who defies the State with folded arms.

Все приподнимают шляпы, кроме анархиста, который, скрестив руки на груди, бросает вызов государству.

ACT IV

Действие четвертое

The garden of a villa in Granada.

Сад перед виллой в Гренаде.

Whoever wishes to know what it is like must go to Granada and see.

Кто хочет знать, как это выглядит, пусть поедет туда и посмотрит.

One may prosaically specify a group of hills dotted with villas, the Alhambra on the top of one of the hills, and a considerable town in the valley, approached by dusty white roads in which the children, no matter what they are doing or thinking about, automatically whine for halfpence and reach out little clutching brown palms for them; but there is nothing in this description except the Alhambra, the begging, and the color of the roads, that does not fit Surrey as well as Spain.

Для общего представления можно упомянуть цепь холмов, усеянных виллами, Альгамбру [169] на вершине одного из них и довольно большой город в долине, куда сбегаются пыльные белые дороги, кишащие ребятишками, которые, чем бы они ни были заняты, машинально клянчат милостыню, протягивая цепкие коричневые ручонки; впрочем, это описание, если не считать Альгамбры, попрошаек и цвета дорог, так же приложимо к Испании, как и к Сэррею.

The difference is that the Surrey hills are comparatively small and ugly, and should properly be called the Surrey Protuberances; but these Spanish hills are of mountain stock: the amenity which conceals their size does not compromise their dignity.

Разница только в том, что сэррейские холмы невысоки и безобразны и с большим правом могли бы называться сэррейскими бородавками, тогда как испанские холмы сродни горам: мягкость контуров, скрадывающая их высоту, не уменьшает их величественности.

This particular garden is on a hill opposite the Alhambra; and the villa is as expensive and pretentious as a villa must be if it is to be let furnished by the week to opulent American and English visitors.

Сад, о котором идет речь, расположен на холме напротив Альгамбры, а вилла отделана с дорогостоящей претенциозностью, - как всякая вилла, предназначенная для помесячной сдачи внаем с полной обстановкой богатым американским и английским путешественникам.

If we stand on the lawn at the foot of the garden and look uphill, our horizon is the stone balustrade of a flagged platform on the edge of infinite space at the top of the hill.

Если стать на лужайке в нижнем конце сада и посмотреть на вершину, линия горизонта совпадет с каменной балюстрадой выложенной плитняком террасы на фоне бесконечного пространства.

Between us and this platform is a flower garden with a circular basin and fountain in the centre, surrounded by geometrical flower beds, gravel paths, and clipped yew trees in the genteelest order.

Между нами и этой террасой будет тогда находиться цветник с фонтаном в центре, вокруг которого в строгом порядке размещены геометрически правильные клумбы, дорожки, посыпанные гравием, и аккуратно подстриженные тисовые деревья.

The garden is higher than our lawn; so we reach it by a few steps in the middle of its embankment.

Цветник расположен выше нашей лужайки; туда ведет несколько ступеней в середине уступа.

The platform is higher again than the garden, from which we mount a couple more steps to look over the balustrade at a fine view of the town up the valley and of the hills that stretch away beyond it to where, in the remotest distance, they become mountains.

Терраса, в свою очередь, выше цветника, и нужно подняться еще на несколько ступеней, чтобы, облокотясь на балюстраду, полюбоваться прекрасным зрелищем города в долине и холмов, уходящих вдаль, где они вырастают в горы.

On our left is the villa, accessible by steps from the left hand corner of the garden.

Вилла тогда будет слева от нас, и к ней тоже ведут ступени, расположенные в левой части цветника.

Returning from the platform through the garden and down again to the lawn (a movement which leaves the villa behind us on our right) we find evidence of literary interests on the part of the tenants in the fact that there is no tennis net nor set of croquet hoops, but, on our left, a little iron garden table with books on it, mostly yellow-backed, and a chair beside it.

Возвращаясь с террасы через цветник на нашу лужайку (причем вилла тогда оказывается уже справа от нас), мы узнаем, что обитатели виллы отличаются литературными склонностями; нигде не заметно ни сетки для тенниса, ни крокетных дужек, а небольшой садовый стол, слева от нас, завален книгами, большей частью в желтых обложках.

A chair on the right has also a couple of open books upon it.

На стуле справа тоже лежит несколько раскрытых книг.

There are no newspapers, a circumstance which, with the absence of games, might lead an intelligent spectator to the most far reaching conclusions as to the sort of people who live in the villa.

Газеты не видно ни одной, и это обстоятельство, наряду с отсутствием спортивного инвентаря, может привести вдумчивого наблюдателя к самым многозначительным выводам относительно обитателей виллы.

Such speculations are checked, however, on this delightfully fine afternoon, by the appearance at a little gate in a paling on our left, of Henry Straker in his professional costume.

Впрочем, в этот ясный весенний день подобным размышлениям помешало бы появление у боковой калитки Генри Стрэйкера в его шоферском наряде.

He opens the gate for an elderly gentleman, and follows him on to the lawn.

Он пропускает в сад неизвестного пожилого джентльмена и сам проходит следом за ним.

This elderly gentleman defies the Spanish sun in a black frock coat, tall silk bat, trousers in which narrow stripes of dark grey and lilac blend into a highly respectable color, and a black necktie tied into a bow over spotless linen.

Пожилой джентльмен, наперекор испанскому солнцу, облачен в черный сюртук и брюки весьма респектабельного оттенка, получающегося из сочетания темно-серых и фиолетовых полос; на голове у него цилиндр, черный галстук бабочкой оттеняет безукоризненную белизну манишки.

Probably therefore a man whose social position needs constant and scrupulous affirmation without regard to climate: one who would dress thus for the middle of the Sahara or the top of Mont Blanc.

Очевидно, он из тех людей, которых социальное положение обязывает к постоянному и настойчивому самоутверждению, невзирая на климат, они и в сердце Сахары и на вершине Монблана одевались бы одинаково.

And since he has not the stamp of the class which accepts as its life-mission the advertizing and maintenance of first rate tailoring and millinery, he looks vulgar in his finery, though in a working dress of any kind he would look dignified enough.

А поскольку в нем не чувствуется представителя класса, привыкшего видеть свое жизненное назначение в том, чтобы рекламировать и содержать первоклассных портных и модисток, его изысканный костюм придает ему вульгарный вид, тогда как в любой рабочей одежде он выглядел бы вполне пристойно.

He is a bullet cheeked man with a red complexion, stubbly hair, smallish eyes, a hard mouth that folds down at the corners, and a dogged chin.

У него красное лицо, волосы, напоминающие щетину, узенькие глазки, поджатый рот и упрямый подбородок.

The looseness of skin that comes with age has attacked his throat and the laps of his cheeks; but he is still hard as an apple above the mouth; so that the upper half of his face looks younger than the lower.

Кожа на шее и у подбородка уже тронута старческой дряблостью, но щеки еще упруги и крепки, как яблоко, и от этого верхняя часть лица кажется моложе нижней.

He has the self-confidence of one who has made money, and something of the truculence of one who has made it in a brutalizing struggle, his civility having under it a perceptible menace that he has other methods in reserve if necessary.

Он самоуверен как человек, который сам составил себе состояние, и несколько агрессивен, как тот, кому оно досталось в звериной борьбе; за его вежливостью ясно ощущается угроза в случае необходимости пустить в ход другие методы.

Withal, a man to be rather pitied when he is not to be feared; for there is something pathetic about him at times, as if the huge commercial machine which has worked him into his frock coat had allowed him very little of his own way and left his affections hungry and baffled.

Но вообще это человек, способный внушить жалость тогда, когда он не внушает страха; временами в нем проглядывает нечто трогательное как будто огромная коммерческая машина, втиснувшая его в этот сюртук, оставила ему очень мало личной свободы и сурово отказывает в удовлетворении всех его склонностей и желаний.

At the first word that falls from him it is clear that he is an Irishman whose native intonation has clung to him through many changes of place and rank.

С первого же произнесенного им слова становится ясно, что он - ирландец, сохранивший свою природную интонацию, несмотря на многочисленные перемены местожительства и общественного положения.

One can only guess that the original material of his speech was perhaps the surly Kerry brogue; but the degradation of speech that occurs in London, Glasgow, Dublin and big cities generally has been at work on it so long that nobody but an arrant cockney would dream of calling it a brogue now; for its music is almost gone, though its surliness is still perceptible.

Можно догадаться, что первоначальную основу его речи составлял грубоватый говор южных ирландцев; но этот говор так долго подвергался искажающим влияниям городского жаргона, неизбежным в Лондоне, Глазго, Дублине, да и в других больших городах, что теперь разве только заядлому кокни придет в голову назвать его ирландским певучесть его исчезла совершенно, осталась только грубоватость.

Straker, as a very obvious cockney, inspires him with implacable contempt, as a stupid Englishman who cannot even speak his own language properly.

К Стрэйкеру, чья речь - ярко выраженный кокни, он относится с неудержимым презрением, как к безмозглому англичанину, который даже на своем языке не умеет говорить как следует.

Straker, on the other hand, regards the old gentleman's accent as a joke thoughtfully provided by Providence expressly for the amusement of the British race, and treats him normally with the indulgence due to an inferior and unlucky species, but occasionally with indignant alarm when the old gentleman shows signs of intending his Irish nonsense to be taken seriously.

В свою очередь Стрэйкер склонен рассматривать его манеру говорить как шутку провидения, специально задуманную для потехи истых британцев, и проявляет к нему терпеливую снисходительность, как к представителю низшей и обделенной судьбою расы; впрочем, эта снисходительность сменяется возмущением всякий раз, когда пожилой джентльмен выказывает претензию на то, чтоб его ирландские штучки принимались всерьез.

STRAKER.

Стрэйкер.

I'll go tell the young lady.

Сейчас я позову молодую леди.

She said you'd prefer to stay here [he turns to go up through the garden to the villa].

Она говорила, что вы, верно, захотите подождать ее здесь. (Поднимается по ступеням, которые ведут к цветнику.)

MALONE. [who has been looking round him with lively curiosity] The young lady?

Ирландец (с живым любопытством оглядываясь по сторонам).

That's Miss Violet, eh?

Это мисс Вайолет, что ли?

STRAKER. [stopping on the steps with sudden suspicion] Well, you know, don't you?

Стрэйкер (останавливается, вдруг заподозрив неладное). А вы разве сами не знаете?

MALONE.

Ирландец.

Do I?

Это я-то?

STRAKER. [his temper rising] Well, do you or don't you?

Стрэйкер (начиная сердиться). Вы-то, вы-то. Так что же, знаете вы или нет?

MALONE.

Ирландец.

What business is that of yours?

А вам какое дело?

Straker, now highly indignant, comes back from the steps and confronts the visitor.

Стрэйкер уже вне себя от злости поворачивается назад и подходит к гостю.

STRAKER.

Стрэйкер.

I'll tell you what business it is of mine.

Вот я вам сейчас скажу, какое мне дело.

Miss Robinson-

Мисс Робинсон...

MALONE. [interrupting] Oh, her name is Robinson, is it?

Ирландец. Ага, значит ее фамилия Робинсон?

Thank you.

Ну, спасибо, спасибо.

STRAKER.

Стрэйкер.

Why, you don't know even her name?

Вы что же, не знаете даже ее фамилии?

MALONE.

Ирландец.

Yes I do, now that you've told me.

Нет, теперь знаю - когда вы мне сказали.

STRAKER. [after a moment of stupefaction at the old man's readiness in repartee] Look here: what do you mean by gittin into my car and lettin me bring you here if you're not the person I took that note to?

Стрэйкер (на мгновение сбитый с толку быстрым ответом старика). Послушайте, с какой же это стати вы влезли в машину и прикатили сюда, если вы не тот, кому я вез записку?

MALONE.

Ирландец.

Who else did you take it to, pray?

А кому же вы ее везли, если не мне?

STRAKER.

Стрэйкер.

I took it to Mr Ector Malone, at Miss Robinson's request, see?

Я вез ее мистеру Гектору Мэлоуну, как меня просила мисс Робинсон, понятно?

Miss Robinson is not my principal: I took it to oblige her.

Мисс Робинсон мне не хозяйка; просто я взялся за это из любезности.

I know Mr Malone; and he ain't you, not by a long chalk.

А мистера Мэлоуна я знаю, и это вовсе не вы, даже ничего похожего.

At the hotel they told me that your name is Ector Malone.

Только почему ж мне в отеле-то сказали, что вас зовут Гекто?р Мэлоун?

MALONE.

Мэлоун.

Hector Malone.

Ге?ктор Мэлоун.

STRAKER. [with calm superiority] Hector in your own country: that's what comes o livin in provincial places like Ireland and America.

Стрэйкер (свысока). У вас там, в Ирландии или Америке, может и Ге?ктор; мало ли чего выдумают в провинции.

Over here you're Ector: if you avn't noticed it before you soon will.

А здесь вы Г екто?р; если до сих пор не знали, так скоро узнаете.

The growing strain of the conversation is here relieved by Violet, who has sallied from the villa and through the garden to the steps, which she now descends, coming very opportunely between Malone and Straker.

Разговор грозит принять напряженный оборот, но этому мешает появление Вайолет, которая вышла из дома и спустилась по ступеням цветника как раз вовремя, чтобы встать между Стрэйкером и Мэлоуном.

VIOLET. [to Straker] Did you take my message?

Вайолет (Стрэйкеру). Вы отвезли мое письмо?

STRAKER.

Стрэйкер.

Yes, miss.

Да, мисс.

I took it to the hotel and sent it up, expecting to see young Mr Malone.

Я его свез в отель и послал с горничной наверх, а сам стал дожидаться мистера Мэлоуна.

Then out walks this gent, and says it's all right and he'll come with me.

Но тут вдруг выходит вот этот тип и говорит, что все, мол, в порядке и едем.

So as the hotel people said he was Mr Ector Malone, I fetched him.

В отеле сказали, что это и есть мистер Гектор Мэлоун, - ну, я его и прихватил.

And now he goes back on what he said. But if he isn't the gentleman you meant, say the word: it's easy enough to fetch him back again.

Так вы посмотрите на него: если это не тот, который вам нужен, можно его сейчас же отвезти обратно.

MALONE.

Мэлоун.

I should esteem it a great favor if I might have a short conversation with you, madam.

Мэдэм, вы мне окажете большую честь, если согласитесь со мной побеседовать.

I am Hector's father, as this bright Britisher would have guessed in the course of another hour or so.

Я - отец Г ектора; вероятно, не прошло бы и часу, как этот сообразительный англичанин догадался бы о том.

STRAKER. [coolly defiant] No, not in another year or so.

Стрэйкер (с вызывающим хладнокровием). Хоть бы целый год прошел, и то едва ли.

When we've ad you as long to polish up as we've ad im, perhaps you'll begin to look a little bit up to is mark.

Вот просидите у нас столько, сколько он сидел, пока мы его отшлифовали как следует, тогда, может, и станете чуть на него похожи.

At present you fall a long way short. You've got too many aitches, for one thing. [To Violet, amiably] All right, Miss: you want to talk to him: I shan't intrude. [He nods affably to Malone and goes out through the little gate in the paling].

А теперь вам до него далеко. (К Вайолет, любезно.) Пожалуйста, мисс, если вам охота с ним разговаривать, я мешать не стану. (Снисходительно кивает Мэлоуну и выходит в боковую калитку.)

VIOLET. [very civilly] I am so sorry, Mr Malone, if that man has been rude to you.

Вайолет (с изысканной вежливостью). Мне очень жаль, мистер Мэлоун, если этот человек нагрубил вам.

But what can we do?

Но что поделаешь?

He is our chauffeur.

Это наш водитель.

MALONE.

Мэлоун.

Your what?

Кто?

VIOLET.

Вайолет.

The driver of our automobile.

Шофер нашего автомобиля.

He can drive a motor car at seventy miles an hour, and mend it when it breaks down.

Он умеет вести машину со скоростью семьдесят миль в час и чинить ее, если бывают поломки.

We are dependent on our motor cars; and our motor cars are dependent on him; so of course we are dependent on him.

Мы зависим от наших машин; а наши машины зависят от него; так что в конечном счете мы зависим от него.

MALONE.

Мэлоун.

I've noticed, madam, that every thousand dollars an Englishman gets seems to add one to the number of people he's dependent on.

Я заметил, мэдэм, что у англичанина каждая лишняя тысяча долларов прибавляет единицу к числу людей, от которых он зависит.

However, you needn't apologize for your man: I made him talk on purpose.

Но вы напрасно извиняетесь за своего человека; я его нарочно заставил болтать.

By doing so I learnt that you're staying here in Grannida with a party of English, including my son Hector.

И теперь я знаю, что вы тут, в Г ренаде, проездом, с целой компанией англичан, и в том числе с моим сыном Гектором.

VIOLET. [conversationally] Yes.

Вайолет (в тоне непринужденной беседы). Совершенно верно.

We intended to go to Nice; but we had to follow a rather eccentric member of our party who started first and came here.

Мы, собственно, собирались в Ниццу, но один из членов нашей компании, несколько эксцентричный джентльмен, выехал первым и отправился сюда, так что нам пришлось следовать за ним.

Won't you sit down? [She clears the nearest chair of the two books on it].

Садитесь, пожалуйста. (Освобождает от книг стоящий рядом стул.)

MALONE. [impressed by this attention] Thank you. [He sits down, examining her curiously as she goes to the iron table to put down the books.

Мэлоун (тронутый этим вниманием). Спасибо. (Садится и с любопытством смотрит, как она перекладывает книги на садовый стол.

When she turns to him again, he says] Miss Robinson, I believe?

Когда она снова поворачивается к нему, он говорит.) Мисс Робинсон - так, кажется?

VIOLET. [sitting down] Yes.

Вайолет (садясь). Совершенно верно.

MALONE. [Taking a letter from his pocket] Your note to Hector runs as follows [Violet is unable to repress a start.

Мэлоун (вынимая из кармана письмо). Вы, значит, пишете Гектору. Вайолет невольно вздрагивает.

He pauses quietly to take out and put on his spectacles, which have gold rims]:

Он не спеша достает и надевает очки в золотой оправе.

"Dearest: they have all gone to the Alhambra for the afternoon.

"Милый! Все наши до вечера ушли в Альгамбру.

I have shammed headache and have the garden all to myself.

Я выдумала, что у меня болит голова, и теперь я одна в саду.

Jump into Jack's motor: Straker will rattle you here in a jiffy.

Немедленно прыгай в машину Джека; Стрэйкер вмиг примчит тебя сюда.

Quick, quick, quick.

Ну, скоренько, скоренько.

Your loving Violet." [He looks at her; but by this time she has recovered herself, and meets his spectacles with perfect composure.

Любящая тебя Вайолет". (Поворачивается к ней; но она уже успела овладеть собой и с полным спокойствием встречает его взгляд.

He continues slowly] Now I don't know on what terms young people associate in English society; but in America that note would be considered to imply a very considerable degree of affectionate intimacy between the parties.

Он продолжает с расстановкой.) Я, конечно, не знаю, как принято относиться друг к другу у молодых людей в английском обществе, но у нас, в Америке, такая записка свидетельствовала бы о весьма значительной степени интимности между заинтересованными сторонами.

VIOLET.

Вайолет.

Yes: I know your son very well, Mr Malone.

Да, я очень хорошо знакома с вашим сыном, мистер Мэлоун.

Have you any objection?

Вам это неприятно?

MALONE. [somewhat taken aback] No, no objection exactly.

Мэлоун (захваченный несколько врасплох). Ну, не то чтобы неприятно.

Provided it is understood that my son is altogether dependent on me, and that I have to be consulted in any important step he may propose to take.

Но, я надеюсь, при этом учитывается, что мой сын полностью зависит от меня и что, если он захочет сделать какой-нибудь серьезный шаг, придется спросить моего совета.

VIOLET.

Вайолет.

I am sure you would not be unreasonable with him, Mr Malone.

Я уверена, мистер Мэлоун, что вы не захотите поступить неразумно по отношению к вашему сыну.

MALONE.

Мэлоун.

I hope not, Miss Robinson; but at your age you might think many things unreasonable that don't seem so to me.

Конечно, конечно, мисс Робинсон. Но в вашем возрасте вам могут казаться неразумными некоторые вещи, на которые я смотрю иначе.

VIOLET. [with a little shrug] Oh well, I suppose there's no use our playing at cross purposes, Mr Malone.

Вайолет (слегка пожав плечами). Мистер Мэлоун, я думаю, что нам с вами не стоит играть в жмурки.

Hector wants to marry me.

Ваш сын Гектор хочет на мне жениться.

MALONE.

Мэлоун.

I inferred from your note that he might.

Да, если судить по вашей записке, похоже на то.

Well, Miss Robinson, he is his own master; but if he marries you he shall not have a rap from me. [He takes off his spectacles and pockets them with the note].

Ну что ж, мисс Робинсон, он сам себе хозяин; но если он женится на вас, он ни пенни не увидит от меня. (Снимает очки и вместе с письмом засовывает в карман.)

VIOLET. [with some severity] That is not very complimentary to me, Mr Malone.

Вайолет (со строгой ноткой в голосе). Это не слишком любезно по отношению ко мне, мистер Мэлоун.

MALONE.

Мэлоун.

I say nothing against you, Miss Robinson: I daresay you are an amiable and excellent young lady.

Я про вас ничего не говорю, мисс Робинсон; вы, на мой взгляд, очень обходительная и достойная молодая леди.

But I have other views for Hector.

Но у меня насчет Гектора другие планы.

VIOLET.

Вайолет.

Hector may not have other views for himself, Mr Malone.

А если у Гектора насчет себя нет других планов, мистер Мэлоун?

MALONE.

Мэлоун.

Possibly not.

Может быть, может быть.

Then he does without me: that's all.

Но уж тогда придется ему обойтись без меня. Вот и все.

I daresay you are prepared for that.

Да вас, наверно, это не волнует.

When a young lady writes to a young man to come to her quick, quick, quick, money seems nothing and love seems everything.

Когда молодая девица пишет молодому человеку, чтобы он ехал к ней скоренько, скоренько, ей кажется, что деньги - ничто, а любовь - все.

VIOLET. [sharply] I beg your pardon, Mr Malone: I do not think anything so foolish.

Вайолет (резко). Простите, мистер Мэлоун, я подобных глупостей не думаю.

Hector must have money.

Гектор должен иметь деньги.

MALONE. [staggered] Oh, very well, very well.

Мэлоун (оторопев). Ну что ж, отлично, отлично.

No doubt he can work for it.

Он, верно, сумеет их заработать.

VIOLET.

Вайолет.

What is the use of having money if you have to work for it? [She rises impatiently]. It's all nonsense, Mr Malone: you must enable your son to keep up his position.

Что за радость иметь деньги, если их нужно зaрабатывать? (Нетерпеливо встает со стула.) Все это вздор, мистер Мэлоун; вы должны дать своему сыну возможность жить так, как требует его положение.

It is his right.

Это его право.

MALONE. [grimly] I should not advise you to marry him on the strength of that right, Miss Robinson.

Мэлоун (зловеще). Я бы не советовал вам, мисс Робинсон, выходить за него замуж в расчете на это право.

Violet, who has almost lost her temper, controls herself with an effort; unclenches her fingers; and resumes her seat with studied tranquillity and reasonableness.

Вайолет большим усилием подавляет готовый прорваться гнев, разжимает пальцы и садится на прежнее место с хорошо рассчитанным спокойствием.

VIOLET.

Вайолет.

What objection have you to me, pray?

А что, собственно, вам во мне не нравится?

My social position is as good as Hector's, to say the least.

По своему положению в обществе я не уступаю Гектору, чтобы не сказать больше.

He admits it.

Он сам это признает.

MALONE. [shrewdly] You tell him so from time to time, eh?

Мэлоун (проницательно). Вы ему, видно, время от времени об этом напоминаете.

Hector's social position in England, Miss Robinson, is just what I choose to buy for him.

В английском обществе, мисс Робинсон, Гектор будет занимать то положение, которое я захочу купить для него.

I have made him a fair offer. Let him pick out the most historic house, castle or abbey that England contains.

Я ему предлагал по-хорошему: пусть подыщет самое историческое поместье, замок или там аббатство, какое только найдется в Англии.

The day that he tells me he wants it for a wife worthy of its traditions, I buy it for him, and give him the means of keeping it up.

И как только он мне скажет, что имеет на примете жену, достойную быть там хозяйкой, - в тот самый день я его покупаю и обеспечиваю Г ектору средства для его содержания.

VIOLET.

Вайолет.

What do you mean by a wife worthy of its traditions?

Что это значит - жена, достойная быть там хозяйкой?

Cannot any well bred woman keep such a house for him?

Как будто любая хорошо воспитанная женщина не может вести такой дом!

MALONE.

Мэлоун.

No: she must be born to it.

Нет. Она должна быть рождена для этого.

VIOLET.

Вайолет.

Hector was not born to it, was he?

Как, например, сам Гектор, не правда ли?

MALONE.

Мэлоун.

His granmother was a barefooted Irish girl that nursed me by a turf fire.

Бабушка Гектора была босоногая ирландская девчонка и баюкала меня у очага, в котором горел торф.

Let him marry another such, and I will not stint her marriage portion.

Пусть он женится на такой же, и я не поскуплюсь на приданое.

Let him raise himself socially with my money or raise somebody else so long as there is a social profit somewhere, I'll regard my expenditure as justified. But there must be a profit for someone.

Я хочу, чтобы на мои деньги он или сам продвинулся в обществе, или помог продвинуться другому, если хоть кому-нибудь будет от этого дела выгода, я сочту свои расходы оправданными.

A marriage with you would leave things just where they are.

Но если он женится на вас, он ничего не выиграет и не проиграет.

VIOLET.

Вайолет.

Many of my relations would object very much to my marrying the grandson of a common woman, Mr Malone.

Многие из моих родственников, мистер Мэлоун, безусловно будут против того, чтоб я вышла замуж за внука простой крестьянки.

That may be prejudice; but so is your desire to have him marry a title prejudice.

Вы можете считать это предрассудком, но ведь ваше желание непременно взять сыну титулованную жену - тоже предрассудок.

MALONE. [rising, and approaching her with a scrutiny in which there is a good deal of reluctant respect] You seem a pretty straightforward downright sort of a young woman.

Мэлоун (встав со своего места, разглядывает ее с пытливостью, к которой примешивается невольное уважение). Удивительно вы, знаете ли, откровенная молодая леди.

VIOLET.

Вайолет.

I do not see why I should be made miserably poor because I cannot make profits for you.

Не понимаю, почему я должна жить в нищете только из-за того, что не могу принести вам выгоду.

Why do you want to make Hector unhappy?

Вы просто хотите сделать Гектора несчастным.

MALONE.

Мэлоун.

He will get over it all right enough.

Ничего, он с этим справится.

Men thrive better on disappointments in love than on disappointments in money.

Любовные неудачи не то, что денежные, они даже на пользу идут человеку.

I daresay you think that sordid; but I know what I'm talking about.

Вам это, поди, и слушать противно, но я знаю, что говорю.

My father died of starvation in Ireland in the black 47, Maybe you've heard of it.

Отца моего заморили голодом в Ирландии в черный восемьсот сорок седьмой год [170]. Может, слышали про такой?

VIOLET.

Вайолет.

The Famine?

Это когда был недород?

MALONE. [with smouldering passion] No, the starvation.

Мэлоун (с затаенным жаром). Какой там недород!

When a country is full of food, and exporting it, there can be no famine.

Если страна завалена хлебом и даже вывозит его за границу, нечего толковать о недороде.

My father was starved dead; and I was starved out to America in my mother's arms.

А все-таки отец мой умер с голоду, и голод заставил мать с грудным ребенком на руках уехать в Америку.

English rule drove me and mine out of Ireland.

Английское владычество выжило меня и моих из Ирландии.

Well, you can keep Ireland.

Ну что ж, пусть Ирландия остается вам.

I and my like are coming back to buy England; and we'll buy the best of it.

Но мы теперь возвращаемся, чтобы купить Англию; и мы покупаем все, что в ней есть лучшего.

I want no middle class properties and no middle class women for Hector.

Буржуазные достатки и буржуазные невестки меня не устраивают.

That's straightforward isn't it, like yourself?

Вот это откровенность за откровенность, а?

VIOLET. [icily pitying his sentimentality] Really, Mr Malone, I am astonished to hear a man of your age and good sense talking in that romantic way.

Вайолет (с ледяным спокойствием к его сентиментальности). Право, мистер Мэлоун, мне странно слышать такие романтические речи от здравомыслящего человека ваших лет.

Do you suppose English noblemen will sell their places to you for the asking?

Что ж, вы думаете, английская знать станет по первому требованию продавать вам свои поместья?

MALONE.

Мэлоун.

I have the refusal of two of the oldest family mansions in England.

У меня имеются адреса двух древнейших родовых замков в Англии.

One historic owner can't afford to keep all the rooms dusted: the other can't afford the death duties.

Одному именитому владельцу не по средствам содержать все комнаты в чистоте, другой не в состоянии уплатить налог на наследство.

What do you say now?

Что вы на это скажете?

VIOLET.

Вайолет.

Of course it is very scandalous; but surely you know that the Government will sooner or later put a stop to all these Socialistic attacks on property.

Конечно, это позорно; но вы отлично понимаете, что рано или поздно правительство прекратит все эти социалистические посягательства на собственность.

MALONE. [grinning] D'y' think they'll be able to get that done before I buy the house-or rather the abbey?

Мэлоун (ухмыляясь). Как по-вашему - успеет оно это сделать до того, как я куплю замок, или, верней сказать, аббатство?

They're both abbeys.

Они оба - аббатства.

VIOLET. [putting that aside rather impatiently] Oh, well, let us talk sense, Mr Malone.

Вайолет (нетерпеливо отмахиваясь от этой темы). Ах, мистер Мэлоун, давайте говорить по существу.

You must feel that we haven't been talking sense so far.

Вы ведь сами знаете, что до сих пор мы с вами говорили не по существу.

MALONE.

Мэлоун.

I can't say I do.

Я бы этого не сказал.

I mean all I say.

Я говорю то, что думаю.

VIOLET.

Вайолет.

Then you don't know Hector as I do.

В таком случае вы не знаете Г ектора так, как я его знаю.

He is romantic and faddy-he gets it from you, I fancy-and he wants a certain sort of wife to take care of him.

Он склонен к романтике и фантазиям - очевидно, это у него от вас, - и ему нужна такая жена, которая могла бы о нем заботиться.

Not a faddy sort of person, you know.

Без всяких фантазий, вы меня понимаете?

MALONE.

Мэлоун.

Somebody like you, perhaps?

Одним словом, похожая на вас.

VIOLET. [quietly] Well, yes.

Вайолет (спокойно). Именно.

But you cannot very well ask me to undertake this with absolutely no means of keeping up his position.

Но вы же не можете требовать, чтобы я взяла это на себя, не имея средств к тому, чтобы жить сообразно его положению.

MALONE. [alarmed] Stop a bit, stop a bit.

Мэлоун (встревоженно). Погодите, погодите.

Where are we getting to?

Этак мы до чего ж договоримся?

I'm not aware that I'm asking you to undertake anything.

Я и не думал требовать, чтоб вы на себя брали что-нибудь в этом роде.

VIOLET.

Вайолет.

Of course, Mr Malone, you can make it very difficult for me to speak to you if you choose to misunderstand me.

Конечно, мистер Мэлоун, если вы собираетесь сознательно искажать смысл моих слов, нам очень трудно будет сговориться.

MALONE. [half bewildered] I don't wish to take any unfair advantage; but we seem to have got off the straight track somehow.

Мэлоун (несколько смущенный). Я вовсе не хотел придираться к словам; это как-то само собой вышло, что мы свернули с прямой дорожки.

Straker, with the air of a man who has been making haste, opens the little gate, and admits Hector, who, snorting with indignation, comes upon the lawn, and is making for his father when Violet, greatly dismayed, springs up and intercepts him.

Стрэйкер с видом человека, который торопился изо всех сил, открывает боковую калитку и пропускает Гектора; тот вбегает в сад, задыхаясь от негодования, и сразу устремляется к отцу; но Вайолет, в крайней досаде вскочившая со стула, загораживает ему дорогу.

Straker doer not wait; at least he does not remain visibly within earshot.

Стрэйкер тем временем успел исчезнуть, - во всяком случае его уже не видно.

VIOLET.

Вайолет.

Oh, how unlucky!

Ох, как некстати!

Now please, Hector, say nothing.

Я вас прошу, Гектор: пожалуйста, ни слова.

Go away until I have finished speaking to your father.

Уходите и дайте мне закончить разговор с вашим отцом.

HECTOR. [inexorably] No, Violet: I mean to have this thing out, right away. [He puts her aside; passes her by; and faces his father, whose cheeks darken as his Irish blood begins to simmer]. Dad: you've not played this hand straight.

Гектор (непреклонно). Нет, Вайолет! Я сейчас же, не сходя с места, должен выяснить все до конца. (Отстраняет ее, делает шаг вперед и останавливается лицом к лицу с Мэлоуном, у которого щеки постепенно багровеют, по мере того как закипает его ирландская кровь.) Отец! Вы сделали нечестный ход!

MALONE.

Мэлоун.

Hwat d'y'mean?

То есть как это?

HECTOR.

Гектор.

You've opened a letter addressed to me.

Вы вскрыли письмо, адресованное мне.

You've impersonated me and stolen a march on this lady.

Вы себя выдали за меня и хитростью проникли к этой даме.

That's dishonorable.

Так порядочные люди не поступают.

MALONE. [threateningly] Now you take care what you're saying, Hector.

Мэлоун (с угрозой). Эй, Гектор, думай о том, что говоришь.

Take care, I tell you.

Думай хорошенько, слышишь?

HECTOR.

Гектор.

I have taken care.

Я и так думаю.

I am taking care.

Я все время думаю.

I'm taking care of my honor and my position in English society.

Я думаю о своей чести и о своем положении в английском обществе.

MALONE. [hotly] Your position has been got by my money: do you know that?

Мэлоун (горячо). Твое положение куплено моими деньгами. Ты об этом не забывай.

HECTOR.

Гектор.

Well, you've just spoiled it all by opening that letter.

Да, но вы же его и погубили, вскрыв это письмо.

A letter from an English lady, not addressed to you-a confidential letter! a delicate letter! a private letter opened by my father!

Письмо от дамы, англичанки, не вам адресованное, - личное письмо! интимное письмо! чужое письмо! - и мой отец вскрыл его!

That's a sort of thing a man can't struggle against in England.

В Англии таких вещей не прощают.

The sooner we go back together the better. [He appeals mutely to the heavens to witness the shame and anguish of two outcasts].

Чем скорее мы уедем домой, тем лучше. (Без слов обращается к небесам, как бы призывая их в свидетели позора и мук двух отверженных.)

VIOLET. [snubbing him with an instinctive dislike for scene making] Don't be unreasonable, Hector.

Вайолет (одергивая его с инстинктивным отвращением к патетическим сценам). Перестаньте, Гектор.

It was quite natural of Mr Malone to open my letter: his name was on the envelope.

Совершенно естественно, что мистер Мэлоун распечатал письмо: ведь на конверте стояло его имя.

MALONE.

Мэлоун.

There!

Вот!

You've no common sense, Hector.

Ни капли здравого смысла у тебя нет, Гектор.

I thank you, Miss Robinson.

Благодарю вас, мисс Робинсон.

HECTOR.

Гектор.

I thank you, too.

И я тоже.

It's very kind of you.

Вы очень добры.

My father knows no better.

Мой отец этих вещей не понимает.

MALONE. [furiously clenching his fists] Hector-

Мэлоун (в ярости сжимая кулаки). Гектор!..

HECTOR. [with undaunted moral force] Oh, it's no use hectoring me.

Г ектор (с непоколебимым моральным убеждением). Можете сердиться сколько угодно.

A private letter's a private letter, dad: you can't get over that.

Чужое письмо, папа, есть чужое письмо; от этого не спрячешься.

MALONE [raising his voice] I won't be talked back to by you, d'y' hear?

Мэлоун (возвышая голос). Не смей отвечать мне, слышишь?

VIOLET.

Вайолет.

Ssh! please, please.

Тсс! Тише, ради бога.

Here they all come.

Сюда идут.

Father and son, checked, glare mutely at one another as Tanner comes in through the little gate with Ramsden, followed by Octavius and Ann.

Отец и сын, вынужденные замолчать, молча обмениваются свирепыми взглядами; в боковую калитку входят Тэннер и Рэмсден, а за ними Октавиус и Энн.

VIOLET.

Вайолет.

Back already!

Вы уже вернулись?

TANNER.

Тэннер.

The Alhambra is not open this afternoon.

Альгамбра сегодня закрыта.

VIOLET.

Вайолет.

What a sell!

Какая досада.

Tanner passes on, and presently finds himself between Hector and a strange elder, both apparently on the verge of personal combat.

Тэннер проходит дальше и оказывается между Гектором и пожилым незнакомцем, которые, по всей видимости, недалеки от того, чтобы вцепиться друг в друга.

He looks from one to the other for an explanation.

Он переводит глаза с одного на другого, ища объяснения.

They sulkily avoid his eye, and nurse their wrath in silence.

Они сумрачно избегают его взгляда, внутренне кипя от гнева.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Is it wise for you to be out in the sunshine with such a headache, Violet?

Вайолет, разве можно с головной болью выходить на солнцепек?

TANNER.

Тэннер.

Have you recovered too, Malone?

А вы, видно, тоже выздоровели Мэлоун?

VIOLET.

Вайолет.

Oh, I forgot.

Ах, что это я!

We have not all met before.

Ведь здесь не все знакомы.

Mr Malone: won't you introduce your father?

Мистер Мэлоун, представьте же вашего отца.

HECTOR. [with Roman firmness] No, I will not.

Гектор (со стойкостью римлянина). Нет.

He is no father of mine.

Он больше не отец мне.

MALONE. [very angry] You disown your dad before your English friends, do you?

Мэлоун (возмущенно). Ах, вот как! Ты отказываешься от родного отца перед своими английскими друзьями!

VIOLET.

Вайолет.

Oh please don't make a scene.

Ради бога, только без сцен.

Ann and Octavius, lingering near the gate, exchange an astonished glance, and discreetly withdraw up the steps to the garden, where they can enjoy the disturbance without intruding.

Энн и Октавиус, замешкавшиеся у калитки, обмениваются удивленными взглядами и потихоньку поднимаются к цветнику, откуда они могут, оставаясь в стороне, наслаждаться скандалом.

On their way to the steps Ann sends a little grimace of mute sympathy to Violet, who is standing with her back to the little table, looking on in helpless annoyance as her husband soars to higher and higher moral eminences without the least regard to the old man's millions.

Проходя мимо, Энн молча строит сочувственную гримасу Вайолет, которая стоит спиной к садовому столу и с бессильной досадой слушает, как ее супруг уносится в заоблачные выси этики без малейшей оглядки на миллионы старика.

HECTOR.

Гектор.

I'm very sorry, Miss Robinson; but I'm contending for a principle.

Мне очень жаль, мисс Робинсон, но это для меня вопрос принципа.

I am a son, and, I hope, a dutiful one; but before everything I'm a Man!!!

Я - сын, и, смею сказать, довольно почтительный сын; но прежде всего я - Человек!!!

And when dad treats my private letters as his own, and takes it on himself to say that I shan't marry you if I am happy and fortunate enough to gain your consent, then I just snap my fingers and go my own way.

И если папе угодно обращаться с моими письмами так, как будто они адресованы ему, и потом еще заявлять, что я не посмею жениться на вас, даже если вы удостоите и осчастливите меня согласием, - мне остается только одно: отвернуться и идти своей дорогой.

TANNER.

Тэннер.

Marry Violet!

Жениться на Вайолет!

RAMSDEN.

Рэмсден.

Are you in your senses?

Да в уме ли вы?

TANNER.

Тэннер.

Do you forget what we told you?

После того что мы вам сказали?

HECTOR. [recklessly] I don't care what you told me.

Гектор (забывшись). Мне все равно, что бы вы мне ни сказали.

RAMSDEN. [scandalized] Tut tut, sir!

Рэмсден (шокированный). Что вы, что вы, сэр!

Monstrous! [he flings away towards the gate, his elbows quivering with indignation]

Это чудовищно! (Бросается назад к калитке, его расставленные локти дрожат от негодования.)

TANNER.

Тэннер.

Another madman!

Еще один сумасшедший!

These men in love should be locked up. [He gives Hector up as hopeless, and turns away towards the garden, but Malone, taking offence in a new direction, follows him and compels him, by the aggressivenes of his tone, to stop].

Всех этих влюбленных нужно просто сажать под замок. (Махнув рукой на Г ектора, направляется к цветнику; но Мэлоун, неожиданно усмотрев новый повод для обиды, бежит за ним и угрожающим тоном заставляет его остановиться.)

MALONE.

Мэлоун.

I don't understand this.

Постойте, постойте.

Is Hector not good enough for this lady, pray?

Вы что же, считаете, что Гектор недостаточно хорош для этой молодой леди?

TANNER.

Тэннер.

My dear sir, the lady is married already.

Дорогой сэр, дело в том, что эта молодая леди уже замужем.

Hector knows it; and yet he persists in his infatuation.

Гектор знает, но упорствует в своем безумии.

Take him home and lock him up.

Уведите его домой и заприте.

MALONE. [bitterly] So this is the high-born social tone I've spoilt by my ignorant, uncultivated behavior!

Мэлоун (язвительно). Ах, значит это и есть хороший тон, который я нарушил своими грубыми, неотесанными манерами!

Makin love to a married woman! [He comes angrily between Hector and Violet, and almost bawls into Hector's left ear] You've picked up that habit of the British aristocracy, have you?

Амуры с замужней женщиной! (Становится между Гектором и Вайолет и рычит чуть не в самое ухо Гектору.) Это ты у английских аристократов набрался таких замашек?

HECTOR.

Гектор.

That's all right.

Ничего, ничего.

Don't you trouble yourself about that.

Вы только не беспокойтесь.

I'll answer for the morality of what I'm doing.

Я отвечаю за нравственность своих поступков.

TANNER. [coming forward to Hector's right hand with flashing eyes] Well said, Malone!

Тэннер (с горящими глазами бросается к Гектору). Хорошо сказано, Мэлоун!

You also see that mere marriage laws are not morality!

Значит, и вы понимаете, что брачный закон - это одно, а нравственность - другое.

I agree with you; but unfortunately Violet does not.

Я вполне согласен с вами! Жаль только, что Вайолет смотрит иначе.

MALONE.

Мэлоун.

I take leave to doubt that, sir. [Turning on Violet] Let me tell you, Mrs Robinson, or whatever your right name is, you had no right to send that letter to my son when you were the wife of another man.

Я вот не уверен в этом, сэр. (Обернувшись к Вайолет.) Позвольте вам сказать, миссис Робинсон, или как вас там по-настоящему зовут, что довольно стыдно замужней женщине посылать такие записочки молодому человеку.

HECTOR. [outraged] This is the last straw.

Гектор (вне себя). Ну, это последняя капля.

Dad: you have insulted my wife.

Отец! Вы оскорбили мою жену.

MALONE. YOUR wife!

Мэлоун. Твою жену?!

TANNER. YOU the missing husband!

Тэннер. Так исчезнувший муж - вы?

Another moral impostor! [He smites his brow, and collapses into Malone's chair].

Еще один мнимый преступник против нравственности! (Хлопает себя рукой по лбу и валится на стул Мэлоуна.)

MALONE.

Мэлоун.

You've married without my consent!

Ты женился без моего согласия!

RAMSDEN.

Рэмсден.

You have deliberately humbugged us, sir!

Вы нас заведомо дурачили, сэр!

HECTOR.

Гектор.

Here: I have had just about enough of being badgered.

Слушайте! Довольно с меня, наконец, этой комедии.

Violet and I are married: that's the long and the short of it.

Мы с Вайолет - муж и жена, вот и все.

Now what have you got to say-any of you?

Теперь, надеюсь, вам нечего сказать.

MALONE.

Мэлоун.

I know what I've got to say.

Я-то знаю, что мне сказать.

She's married a beggar.

Она вышла за нищего.

HECTOR.

Гектор.

No; she's married a Worker [his American pronunciation imparts an overwhelming intensity to this simple and unpopular word]. I start to earn my own living this very afternoon.

Неправда! Она вышла за труженика. (Его американский акцент придает особую вескость этому простому и мало популярному слову.) Я сегодня же начинаю сам зарабатывать на жизнь.

MALONE. [sneering angrily] Yes: you're very plucky now, because you got your remittance from me yesterday or this morning, I reckon.

Мэлоун (злобно усмехаясь). Да, да, ты очень храбр сейчас, когда только что получил от меня очередной чек.

Wait til it's spent. You won't be so full of cheek then.

Подождем, пока ты эти деньги истратишь, тогда у тебя спеси поубавится.

HECTOR. [producing a letter from his pocketbook] Here it is [thrusting it on his father]. Now you just take your remittance and yourself out of my life.

Гектор (вынимая из бумажника чек). Вот. (Бросает его в лицо отцу.) Берите свой чек, и больше вы меня не увидите.

I'm done with remittances; and I'm done with you.

Я теперь покончил с чеками; и с вами тоже.

I don't sell the privilege of insulting my wife for a thousand dollars.

Права оскорблять мою жену я не продам даже за тысячу долларов.

MALONE. [deeply wounded and full of concern] Hector: you don't know what poverty is.

Мэлоун (потрясенный и взволнованный). Смотри, Гектор! Ты не знаешь, что такое бедность.

HECTOR. [fervidly] Well, I want to know what it is.

Гектор (пылко). Вот я и хочу узнать это.

I want'be a Man.

Я хочу стать Человеком.

Violet: you come along with me, to your own home: I'll see you through.

Вайолет, ты сейчас же переедешь ко мне, я помогу тебе собраться.

OCTAVIUS. [jumping down from the garden to the lawn and running to Hector's left hand] I hope you'll shake hands with me before you go, Hector.

Октавиус (одним прыжком оказывается внизу на лужайке и подбегает к Гектору). Но прежде чем вы уйдете, Гектор, я хочу пожать вам руку.

I admire and respect you more than I can say. [He is affected almost to tears as they shake hands].

Не могу передать, как я восхищен вами. (Пожимает ему руку, чуть не плача от умиления.)

VIOLET. [also almost in tears, but of vexation] Oh don't be an idiot, Tavy.

Вайолет (тоже чуть не плача, но от злости). Ах, не будь идиотом, Тави.

Hector's about as fit to become a workman as you are.

Гектор так же годится в труженики, как и ты.

TANNER. [rising from his chair on the other ride of Hector] Never fear: there's no question of his becoming a navvy, Mrs Malone. [To Hector] There's really no difficulty about capital to start with.

Тэннер (встав и подойдя к Гектору с другой стороны). Не бойтесь, миссис Мэлоун, чернорабочим он не будет. (Гектору.) Вам потребуется кое-какой капитал для начала, но пусть это вас не беспокоит.

Treat me as a friend: draw on me.

Считайте меня своим другом и возьмите у меня в долг.

OCTAVIUS. [impulsively] Or on me.

Октавиус (поспешно). Или у меня.

MALONE. [with fierce jealousy] Who wants your dirty money?

Мэлоун (уязвленный в самое сердце). Кому вы нужны с вашими деньгами?

Who should he draw on but his own father? [Tanner and Octavius recoil, Octavius rather hurt, Tanner consoled by the solution of the money difficulty.

Зачем это ему брать у чужих, когда есть родной отец? Тэннер и Октавиус отступают; Октавиус, пожалуй, даже несколько огорчен, а Тэннер успокоен таким разрешением финансовой проблемы.

Violet looks up hopefully].

Вайолет с надеждой поднимает голову.

Hector: don't be rash, my boy.

Гектор, мой мальчик, не торопись.

I'm sorry for what I said: I never meant to insult Violet: I take it all back. She's just the wife you want: there!

Я сожалею о своих словах и беру их обратно. Я не хотел оскорблять Вайолет; она именно такая жена, как тебе требуется.

HECTOR. [Patting him on the shoulder] Well, that's all right, dad.

Гектор (потрепав его по плечу). Ну-ну, ладно, папа.

Say no more: we're friends again.

Не надо больше слов: мы уже помирились.

Only, I take no money from anybody.

Но только денег я ни у кого брать не буду.

MALONE. [pleading abjectly] Don't be hard on me, Hector.

Мэлоун (униженно молит). Не будь так суров ко мне, Гектор.

I'd rather you quarrelled and took the money than made friends and starved.

Уж лучше бы ты со мной поссорился и взял деньги, чем помирился и решил голодать.

You don't know what the world is: I do.

Ты не знаешь жизни, а я ее хорошо знаю.

HECTOR.

Гектор.

No, no, NO.

Нет, нет и нет!

That's fixed: that's not going to change. [He passes his father inexorably by, and goes to Violet]. Come, Mrs Malone: you've got to move to the hotel with me, and take your proper place before the world.

Я решил и решения своего не изменю. (С непреклонным видом отстраняет отца и подходит к Вайолет.) Ну, миссис Мэлоун, придется вам поселиться со мной в отеле и открыто занять то место, которое вам по праву принадлежит.

VIOLET.

Вайолет.

But I must go in, dear, and tell Davis to pack.

Да, милый, но раньше я должна пойти к себе и сказать Дэвис, чтобы она уложила мои вещи.

Won't you go on and make them give you a room overlooking the garden for me?

Может быть, ты пока поедешь один и закажешь для меня номер с окнами в сад?

I'll join you in half an hour.

Я приеду через полчаса.

HECTOR.

Гектор.

Very well.

Идет.

You'll dine with us, Dad, won't you?

Папа, вы обедаете с нами?

MALONE. [eager to conciliate him] Yes, yes.

Мэлоун (торопясь закрепить перемирие). Да, да.

HECTOR.

Гектор.

See you all later. [He waves his hand to Ann, who has now been joined by Tanner, Octavius, and Ramsden in the garden, and goes out through the little gate, leaving his father and Violet together on the lawn].

До скорого свидания. (Издали машет рукой Энн и стоящим в цветнике вместе с ней Тэннеру, Рэмсдену и Октавиусу, затем выходит в боковую калитку.) Его отец и Вайолет вдвоем остаются на лужайке.

MALONE.

Мэлоун.

You'll try to bring him to his senses, Violet: I know you will.

Вы его образумите, Вайолет, я уверен, что вы его образумите.

VIOLET.

Вайолет.

I had no idea he could be so headstrong.

Никогда не думала, что в нем столько упрямства.

If he goes on like that, what can I do?

Если он всегда будет таким, что мне тогда делать?

MALONE.

Мэлоун.

Don't be discurridged: domestic pressure may be slow; but it's sure.

Не падайте духом; домашние меры действуют медленно, но зато верно.

You'll wear him down. Promise me you will.

Вы его сломите; обещайте мне, что вы его сломите.

VIOLET.

Вайолет.

I will do my best.

Буду стараться.

Of course I think it's the greatest nonsense deliberately making us poor like that.

Конечно, по-моему, это верх нелепости -сознательно обречь себя на бедность.

MALONE.

Мэлоун.

Of course it is.

Еще бы!

VIOLET. [after a moment's reflection] You had better give me the remittance.

Вайолет (после минутного размышления). Знаете что, отдайте тот чек мне.

He will want it for his hotel bill.

Чтобы расплатиться в отеле, понадобятся деньги.

I'll see whether I can induce him to accept it.

Попробую, может быть мне удастся уговорить Гектора принять их.

Not now, of course, but presently.

Не сразу, разумеется, но постепенно.

MALONE. [eagerly] Yes, yes, yes: that's just the thing [he hands her the thousand dollar bill, and adds cunningly] Y'understand that this is only a bachelor allowance.

Мэлоун (поспешно). Конечно, конечно. Это самое лучшее. (Передает ей чек на тысячу долларов и добавляет с лукавством.) Вы понимаете, что это скромное месячное содержание было рассчитано на холостяка.

VIOLET. [Coolly] Oh, quite. [She takes it]. Thank you.

Вайолет (холодно). Понимаю. (Берет чек.) Благодарю вас.

By the way, Mr Malone, those two houses you mentioned-the abbeys.

Кстати, мистер Мэлоун, эти два дома, о которых вы говорили, эти аббатства...

MALONE.

Мэлоун.

Yes?

Ну?

VIOLET.

Вайолет.

Don't take one of them until I've seen it.

Не решайте вопроса о покупке, пока я не посмотрю.

One never knows what may be wrong with these places.

В таких старых замках можно ждать самых непредвиденных сюрпризов.

MALONE.

Мэлоун.

I won't.

Хорошо, хорошо.

I'll do nothing without consulting you, never fear.

Не беспокойтесь, я ничего не предприму, не посоветовавшись с вами.

VIOLET. [politely, but without a ray of gratitude] Thanks: that will be much the best way. [She goes calmly back to the villa, escorted obsequiously by Malone to the upper end of the garden].

Вайолет (вежливо, но без тени признательности). Благодарю вас, так будет лучше всего. (Спокойно направляется к вилле.) Мэлоун раболепно провожает ее до верхних ступеней.

TANNER. [drawing Ramsden's attention to Malone's cringing attitude as he takes leave of Violet] And that poor devil is a billionaire! one of the master spirits of the age!

Тэннер (обращая внимание Рэмсдена на заискивающее выражение, с которым Мэлоун прощается с Вайолет). И это жалкое существо -миллиардер! Представитель господствующего духа эпохи!

Led on a string like a pug dog by the first girl who takes the trouble to despise him.

Плетется, как собачка на веревочке, за первой девчонкой, которая дала себе труд выказать ему презрение.

I wonder will it ever come to that with me. [He comes down to the lawn.]

Неужели и я когда-нибудь дойду до этого! (Спускается на лужайку.)

RAMSDEN. [following him] The sooner the better for you.

Рэмсден (следуя за ним). Чем скорее, тем лучше для вас.

MALONE. [clapping his hands as he returns through the garden] That'll be a grand woman for Hector.

Мэлоун (возвращается, потирая руки). Вот это жена для Гектора!

I wouldn't exchange her for ten duchesses. [He descends to the lawn and comes between Tanner and Ramsden].

Я ее на десять герцогинь не променяю. (Спускается на лужайку и останавливается между Рэмсденом и Тэннером.)

RAMSDEN. [very civil to the billionaire] It's an unexpected pleasure to find you in this corner of the world, Mr Malone.

Рэмсден (учтиво, миллиардеру). Какая приятная неожиданность, мистер Мэлоун, встретить вас в этих краях.

Have you come to buy up the Alhambra?

Уж не собираетесь ли вы купить Альгамбру?

MALONE.

Мэлоун.

Well, I don't say I mightn't.

А хоть бы и так?

I think I could do better with it than the Spanish government.

Я бы ее сумел использовать лучше, чем испанское правительство.

But that's not what I came about.

Но я приехал не за тем.

To tell you the truth, about a month ago I overheard a deal between two men over a bundle of shares.

Сказать по правде, с месяц тому назад я случайно услыхал разговор между двумя людьми; дело шло о пакете акций.

They differed about the price: they were young and greedy, and didn't know that if the shares were worth what was bid for them they must be worth what was asked, the margin being too small to be of any account, you see.

Они никак не могли сойтись в цене; люди были молодые и жадные и не понимали, что если акции стоят того, что за них дают, значит они и стоят того, что за них спрашивают; разница, видите ли, почти ничего не составляла.

To amuse meself, I cut in and bought the shares.

Я для смеху вмешался и купил эти акции.

Well, to this day I haven't found out what the business is.

Но до сих пор все никак не выясню, что за предприятие такое.

The office is in this town; and the name is Mendoza, Limited.

Правление фирмы здесь, в Гренаде; называется оно Мендоса Лимитед.

Now whether Mendoza's a mine, or a steamboat line, or a bank, or a patent article-

А что это такое Мендоса - копи, или пароходная линия, или банк, или патентованное средство?

TANNER.

Тэннер.

He's a man.

Это человек.

I know him: his principles are thoroughly commercial.

Я его знаю; его деятельность основана на чисто коммерческих принципах.

Let us take you round the town in our motor, Mr Malone, and call on him on the way.

Если вы не возражаете, мистер Мэлоун, мы можем прокатить вас по городу на машине и кстати завернуть к нему.

MALONE.

Мэлоун.

If you'll be so kind, yes.

Охотно, если вы так любезны.

And may I ask who-

А позвольте узнать, с кем...

TANNER.

Тэннер.

Mr Roebuck Ramsden, a very old friend of your daughter-in-law.

Мистер Роубэк Рэмсден, старинный друг вашей невестки.

MALONE.

Мэлоун.

Happy to meet you, Mr Ramsden.

Очень приятно, мистер Рэмсден.

RAMSDEN.

Рэмсден.

Thank you.

Равно как и мне.

Mr Tanner is also one of our circle.

Мистер Тэннер также принадлежит к нашему кружку.

MALONE.

Мэлоун.

Glad to know you also, Mr Tanner.

Весьма рад, мистер Тэннер.

TANNER.

Тэннер.

Thanks. [Malone and Ramsden go out very amicably through the little gate.

Я тоже. Мэлоун и Рэмсден, дружески беседуя, выходят в боковую калитку.

Tanner calls to Octavius, who is wandering in the garden with Ann] Tavy! [Tavy comes to the steps, Tanner whispers loudly to him] Violet has married a financier of brigands. [Tanner hurries away to overtake Malone and Ramsden.

(Окликает Октавиуса, который прохаживается с Энн по саду.) Тави! Октавиус подходит к ступеням. (Говорит ему громким шепотом.) Вайолет вышла замуж за разбойничьего банкира. (Убегает вдогонку за Рэмсденом и Мэлоуном.)

Ann strolls to the steps with an idle impulse to torment Octavius].

Энн, в бессознательном стремлении помучить Октавиуса, приближается к ступеням.

ANN.

Энн.

Won't you go with them, Tavy?

Что же вы не пошли с ними, Тави?

OCTAVIUS. [tears suddenly flushing his eyes] You cut me to the heart, Ann, by wanting me to go [he comes down on the lawn to hide his face from her.

Октавиус (глаза его сразу подернулись слезами). Вы раните мое сердце, Энн, требуя, чтобы я ушел. (Сходит вниз, на лужайку, чтобы спрятать от нее свое лицо.)

She follows him caressingly].

Она с ласковой улыбкой следует за ним.

ANN.

Энн.

Poor Ricky Ticky Tavy!

Бедный Риккк-Тикки-Тави!

Poor heart!

Бедное сердце!

OCTAVIUS.

Октавиус.

It belongs to you, Ann.

Оно принадлежит вам, Энн.

Forgive me: I must speak of it.

Простите меня, но я должен высказаться.

I love you.

Я люблю вас.

You know I love you.

Вы знаете, что я люблю вас.

ANN.

Энн.

What's the good, Tavy?

Все это напрасно, Тави.

You know that my mother is determined that I shall marry Jack.

Вы ведь знаете, что мама твердо решила выдать меня замуж за Джека.

OCTAVIUS. [amazed] Jack!

Октавиус (остолбенев). За Джека?!

ANN.

Энн.

It seems absurd, doesn't it?

Трудно поверить, не правда ли?

OCTAVIUS. [with growing resentment] Do you mean to say that Jack has been playing with me all this time?

Октавиус (с нарастающей обидой). Так, значит, все это время Джек меня дурачил?

That he has been urging me not to marry you because he intends to marry you himself?

Значит, он меня потому отговаривал жениться на вас, что сам хотел стать вашим мужем?

ANN. [alarmed] No no: you mustn't lead him to believe that I said that: I don't for a moment think that Jack knows his own mind.

Энн (испугавшись). Нет, нет! И не вздумайте затевать с ним разговор. Он еще решит, что это я вам сказала. Джек, я уверена, сам не разбирается в своих чувствах.

But it's clear from my father's will that he wished me to marry Jack.

Но из завещания моего отца ясно: он хотел, чтобы я вышла за Джека.

And my mother is set on it.

И мама ни о чем другом слышать не хочет.

OCTAVIUS.

Октавиус.

But you are not bound to sacrifice yourself always to the wishes of your parents.

Но нельзя же вечно приносить себя в жертву желаниям родителей!

ANN.

Энн.

My father loved me.

Отец любил меня.

My mother loves me.

Мама тоже меня любит.

Surely their wishes are a better guide than my own selfishness.

Для меня же лучше, если я буду следовать их желаниям, а не своим эгоистическим прихотям.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Oh, I know how unselfish you are, Ann.

О Энн! Бы - и эгоизм!

But believe me-though I know I am speaking in my own interest-there is another side to this question.

Но поверьте мне - хоть я и не могу быть беспристрастным в этом деле, - есть еще другая сторона вопроса.

Is it fair to Jack to marry him if you do not love him?

Зачем вам обманывать Джека и выходить за него, если вы его не любите?

Is it fair to destroy my happiness as well as your own if you can bring yourself to love me?

Зачем вам губить мое счастье и свое собственное, если вы можете когда-нибудь полюбить меня?

ANN. [looking at him with a faint impulse of pity] Tavy, my dear, you are a nice creature-a good boy.

Энн (глядит на него с оттенком жалости). Тави, милый мой, вы очень славный, очень хороший мальчик.

OCTAVIUS. [humiliated] Is that all?

Октавиус (печально). И это все?

ANN. [mischievously in spite of her pity] That's a great deal, I assure you.

Энн (лукаво, несмотря на жалость). Это очень много, уверяю вас.

You would always worship the ground I trod on, wouldn't you?

Ведь вы готовы всю жизнь боготворить землю, по которой я ступаю, правда?

OCTAVIUS.

Октавиус.

I do.

Правда.

It sounds ridiculous; but it's no exaggeration.

Это звучит смешно, но я не преувеличиваю.

I do; and I always shall.

Это так, и это всегда так будет.

ANN. Always is a long word, Tavy.

Энн. "Всегда" - большой срок, Тави.

You see, I shall have to live up always to your idea of my divinity; and I don't think I could do that if we were married.

Вот видите, я же должна показать себя достойной такого обожествления! А если бы я вышла за вас замуж, вряд ли мне бы это удалось.

But if I marry Jack, you'll never be disillusioned-at least not until I grow too old.

Зато если я выйду за Джека, вам никогда не придется испытать разочарование, - во всяком случае, пока я не состарюсь.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I too shall grow old, Ann.

Я тоже состарюсь, Энн.

And when I am eighty, one white hair of the woman I love will make me tremble more than the thickest gold tress from the most beautiful young head.

Но даже в восемьдесят лет один седой волос любимой мною женщины сильнее заставит меня трепетать, чем самые толстые золотые косы самой прекрасной юной головки.

ANN. [quite touched] Oh, that's poetry, Tavy, real poetry.

Энн (почти растроганно). Вот это поэзия, Тави, истинная поэзия!

It gives me that strange sudden sense of an echo from a former existence which always seems to me such a striking proof that we have immortal souls.

Ваши слова вызывают у меня странное чувство: будто я слышу отзвук каких-то прежних существований. Разве это не лучшее доказательство бессмертия нашей души?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Do you believe that is true?

Но вы верите мне, что это правда?

ANN.

Энн.

Tavy, if it is to become true you must lose me as well as love me.

Для того, чтоб это стало правдой, Тави, вам надо не только любить меня, но и потерять.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Oh! [he hastily sits down at the little table and covers his face with his hands].

О! (Быстро садится на стул у садового стола и закрывает лицо руками.)

ANN. [with conviction] Tavy: I wouldn't for worlds destroy your illusions.

Энн (убежденно). Тави! Ни за что на свете я не хотела бы разрушать ваши иллюзии.

I can neither take you nor let you go.

Я не могу ни взять вас, ни отпустить.

I can see exactly what will suit you.

Но я знаю, что для вас будет самое подходящее.

You must be a sentimental old bachelor for my sake.

Вы должны сохранить верность мне и остаться сентиментальным старым холостяком.

OCTAVIUS. [desperately] Ann: I'll kill myself.

Октавиус (в отчаянии). Я убью себя, Энн.

ANN.

Энн.

Oh no you won't: that wouldn't be kind.

О нет, этого вы не сделаете, вы слишком добры.

You won't have a bad time.

Вам совсем не плохо будет житься.

You will be very nice to women; and you will go a good deal to the opera.

Вы будете любезничать с женщинами, станете регулярно посещать оперу.

A broken heart is a very pleasant complaint for a man in London if he has a comfortable income.

Разбитое сердце - очень приятная болезнь для лондонца, если он имеет приличный годовой доход.

OCTAVIUS. [considerably cooled, but believing that he is only recovering his self-control] I know you mean to be kind, Ann.

Октавиус (значительно поостыв, но думая, что к нему просто вернулось самообладание). Я знаю, Энн, вы хотите мне добра.

Jack has persuaded you that cynicism is a good tonic for me. [He rises with quiet dignity].

Джек внушил вам, что цинизм лучшее для меня лекарство. (Встает, полный сдержанного достоинства.)

ANN. [studying him slyly] You see, I'm disillusionizing you already.

Энн (лукаво наблюдает за ним). Вот видите, вы уже начинаете разочаровываться во мне.

That's what I dread.

Этого я и боялась.

OCTAVIUS.

Октавиус.

You do not dread disillusionizing Jack.

Джека вы не боитесь разочаровать.

ANN. [her face lighting up with mischievous ecstasy-whispering] I can't: he has no illusions about me.

Энн (в экстазе злорадства, освещающем ее лицо, говорит шепотом). Я просто не могу: он мной ничуть не очарован.

I shall surprise Jack the other way.

Джеку я готовлю сюрприз.

Getting over an unfavorable impression is ever so much easier than living up to an ideal.

Рассеять отрицательное впечатление гораздо легче, чем оправдать репутацию идеала.

Oh, I shall enrapture Jack sometimes!

Ах, когда-нибудь я пленю Джека!

OCTAVIUS. [resuming the calm phase of despair, and beginning to enjoy his broken heart and delicate attitude without knowing it] I don't doubt that.

Октавиус (возвращаясь в стадию тихого отчаяния и начиная бессознательно испытывать удовольствие от мысли, что сердце его разбито и положение безнадежно). Я в этом не сомневаюсь.

You will enrapture him always.

Вы всегда будете пленять его.

And he-the fool!-thinks you would make him wretched.

А он - глупец! - думает, что вы его сделаете несчастным.

ANN.

Энн.

Yes: that's the difficulty, so far.

Да. Пока что в этом вся сложность.

OCTAVIUS. [heroically] Shall I tell him that you love him?

Октавиус (самоотверженно). Хотите, я скажу ему, что вы его любите?

ANN. [quickly] Oh no: he'd run away again.

Энн (поспешно). Ой, нет! Он сейчас же опять сбежит.

OCTAVIUS. [shocked] Ann: would you marry an unwilling man?

Октавиус (шокированный). Вы хотите выйти за человека замуж против его желания?

ANN.

Энн.

What a queer creature you are, Tavy!

Какой вы все-таки чудак, Тави!

There's no such thing as a willing man when you really go for him. [She laughs naughtily]. I'm shocking you, I suppose.

Если женщина твердо решила добиться мужчины, при чем тут его желание? (Шаловливо смеется.) Я вижу, вы шокированы.

But you know you are really getting a sort of satisfaction already in being out of danger yourself.

Но вы, по-моему, уже начинаете радоваться, что сами избегли опасности.

OCTAVIUS [startled] Satisfaction! [Reproachfully] You say that to me!

Октавиус (потрясенный). Радоваться! (С упреком.) И это вы мне говорите!

ANN.

Энн.

Well, if it were really agony, would you ask for more of it?

Но если бы в самом деле это было так тяжело для вас, разве вы стали бы искать новой пытки?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Have I asked for more of it?

А разве я ищу?

ANN.

Энн.

You have offered to tell Jack that I love him.

Ведь вы же вызвались сказать Джеку, что я его люблю.

That's self-sacrifice, I suppose; but there must be some satisfaction in it.

Это, конечно, жертва, но, как видно, она дает вам некоторое удовлетворение.

Perhaps it's because you're a poet.

Может быть потому, что вы поэт?

You are like the bird that presses its breast against the sharp thorn to make itself sing.

Вы точно соловей, который прижимается к шипу розы, чтоб лучше петь.

OCTAVIUS.

Октавиус.

It's quite simple.

Все это гораздо проще.

I love you; and I want you to be happy.

Я люблю вас и хочу, чтоб вы были счастливы.

You don't love me; so I can't make you happy myself; but I can help another man to do it.

Вы меня не любите - значит, сам я не могу дать вам счастья; но я могу помочь вашему счастью с другим.

ANN.

Энн.

Yes: it seems quite simple.

Да, казалось бы, это просто.

But I doubt if we ever know why we do things.

Но когда мы что-нибудь делаем, мы едва ли знаем - почему.

The only really simple thing is to go straight for what you want and grab it.

В сущности, самое простое - это прямо подойти и схватить то, чего хочется.

I suppose I don't love you, Tavy; but sometimes I feel as if I should like to make a man of you somehow.

Я, должно быть, не люблю вас, Тави, но иногда у меня является желание как-нибудь сделать из вас мужчину.

You are very foolish about women.

Вы ничего не смыслите в женщинах.

OCTAVIUS. [almost coldly] I am content to be what I am in that respect.

Октавиус (почти холодно). Предпочитаю не меняться в этом отношении.

ANN.

Энн.

Then you must keep away from them, and only dream about them.

Тогда вам нужно держаться от них подальше и только мечтать о них.

I wouldn't marry you for worlds, Tavy.

Ни за что на свете я бы не согласилась быть вашей женой.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I have no hope, Ann: I accept my ill luck.

Мне не на что надеяться, Энн, и я примирюсь со своей судьбой.

But I don't think you quite know how much it hurts.

Но вы, вероятно, не представляете себе, как это больно.

ANN.

Энн.

You are so softhearted!

У вас такое мягкое сердце!

It's queer that you should be so different from Violet.

Просто удивительно, до чего вы с Вайолет непохожи.

Violet's as hard as nails.

Вайолет тверда, как камень.

OCTAVIUS.

Октавиус.

Oh no.

Ах, нет!

I am sure Violet is thoroughly womanly at heart.

Я уверен, что в душе Вайолет настоящая женщина.

ANN. [with some impatience] Why do you say that?

Энн (нетерпеливо). Почему вы так говорите?

Is it unwomanly to be thoughtful and businesslike and sensible?

Разве если женщина рассудительна, трезва и практична - значит, она не настоящая женщина?

Do you want Violet to be an idiot-or something worse, like me?

Вы бы предпочли, чтоб Вайолет была дурочкой или чем-нибудь еще хуже, вроде меня?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Something worse-like you!

Еще хуже... вроде вас?

What do you mean, Ann?

Что вы хотите сказать, Энн?

ANN.

Энн.

Oh well, I don't mean that, of course.

Ах господи, не ловите меня на слове.

But I have a great respect for Violet.

Но я очень уважаю Вайолет.

She gets her own way always.

Она всегда умеет поставить на своем.

OCTAVIUS. [sighing] So do you.

Октавиус (со вздохом). И вы тоже.

ANN.

Энн.

Yes; but somehow she gets it without coaxing-without having to make people sentimental about her.

Правда, но ей это как-то проще удается, не приходится никого обольщать.

OCTAVIUS. [with brotherly callousness] Nobody could get very sentimental about Violet, I think, pretty as she is.

Октавиус (с чисто братским равнодушием). Вайолет было бы трудно обольстить кого-нибудь. Хотя она хорошенькая.

ANN.

Энн.

Oh yes they could, if she made them.

Ничуть не трудно; стоит ей только захотеть.

OCTAVIUS.

Октавиус.

But surely no really nice woman would deliberately practise on men's instincts in that way.

Но какая же порядочная женщина станет сознательно играть на инстинктах мужчины?

ANN. [throwing up her hands] Oh Tavy, Tavy, Ricky Ticky Tavy, heaven help the woman who marries you!

Энн (воздевая руки к небу). О Тави, Тави! Рикки-Тикки-Тави! Да поможет бог женщине, которая станет вашей женой.

OCTAVIUS. [his passion reviving at the name] Oh why, why, why do you say that?

Октавиус (при звуке знакомого прозвища страсть его оживает). О зачем, зачем, зачем вы так говорите?

Don't torment me.

Не мучайте меня!

I don't understand.

Я вас не понимаю.

ANN.

Энн.

Suppose she were to tell fibs, and lay snares for men?

Вдруг это будет лгунья, кокетка, завлекающая мужчин?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Do you think I could marry such a woman-I, who have known and loved you?

Неужели вы считаете меня способным жениться на такой женщине, после того что я знал и любил вас?

ANN.

Энн.

Hm!

Гм!..

Well, at all events, she wouldn't let you if she were wise.

Во всяком случае, имей эта женщина голову на плечах, она этого не допустит.

So that's settled.

Ну ладно.

And now I can't talk any more.

Сейчас мне некогда больше разговаривать.

Say you forgive me, and that the subject is closed.

Скажите, что вы меня простили, и вопрос будет исчерпан.

OCTAVIUS.

Октавиус.

I have nothing to forgive; and the subject is closed.

Мне не за что вас прощать, и вопрос уже исчерпан.

And if the wound is open, at least you shall never see it bleed.

А если не исчерпаны мои страдания, вы по крайней мере не увидите, как кровоточит рана.

ANN.

Энн.

Poetic to the last, Tavy.

Поэт верен себе.

Goodbye, dear. [She pats his check; has an impulse to kiss him and then another impulse of distaste which prevents her; finally runs away through the garden and into the villa].

Ну, Тави, милый, до свидания. (Треплет его по щеке; на мгновение ей захотелось его поцеловать, но тут же расхотелось; в конце концов она убегает в дом.)

Octavius again takes refuge at the table, bowing his head on his arms and sobbing softly.

Октавиус снова приютился за столом; он уронил голову на руки и всхлипывает.

Mrs Whitefield, who has been pottering round the Granada shops, and has a net full of little parcels in her hand, comes in through the gate and sees him.

В калитку входит миссис Уайтфилд, которая от нечего делать слонялась по гренадским магазинам; в руках у нее сумка, полная мелких свертков.

MRS WHITEFIELD. [running to him and lifting his head] What's the matter, Tavy?

Миссис Уайтфилд (увидев Октавиуса, бежит к нему и приподнимает его голову). Что с вами, Тави?

Are you ill?

У вас что-нибудь болит?

OCTAVIUS.

Октавиус.

No, nothing, nothing.

Нет, ничего, ничего.

MRS WHITEFIELD. [still holding his head, anxiously] But you're crying.

Миссис Уайтфилд (не выпуская его головы, с тревогой). Но вы плачете!

Is it about Violet's marriage?

Из-за Вайолет?

OCTAVIUS.

Октавиус.

No, no.

Нет, нет.

Who told you about Violet?

А откуда вы знаете про Вайолет?

MRS WHITEFIELD. [restoring the head to its owner] I met Roebuck and that awful old Irishman.

Миссис Уайтфилд (возвращая голову ее владельцу). Я встретила Роубэка с этим отвратительным старым ирландцем.

Are you sure you're not ill?

Так у вас, правда, ничего не болит?

What's the matter?

А отчего же вы плакали?

OCTAVIUS. [affectionately] It's nothing-only a man's broken heart.

Октавиус (с чувством). Ничего - просто одно мужское сердце разбилось.

Doesn't that sound ridiculous?

Смешно звучит, не правда ли?

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

But what is it all about?

Да в чем дело?

Has Ann been doing anything to you?

Энн вас чем-нибудь обидела?

OCTAVIUS.

Октавиус.

It's not Ann's fault.

Энн не виновата.

And don't think for a moment that I blame you.

И прошу вас, не думайте, что я хоть сколько-нибудь осуждаю вас.

MRS WHITEFIELD. [startled] For what?

Миссис Уайтфилд (изумленная). Меня? За что?

OCTAVIUS. [pressing her hand consolingly] For nothing.

Октавиус (примирительно пожимая ей руку). Ни за что.

I said I didn't blame you.

Я ведь сказал, что не осуждаю вас.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

But I haven't done anything.

Но я ничего не сделала.

What's the matter?

О чем вы говорите?

OCTAVIUS. [smiling sadly] Can't you guess?

Октавиус (с грустной улыбкой). Вы не догадываетесь?

I daresay you are right to prefer Jack to me as a husband for Ann; but I love Ann; and it hurts rather. [He rises and moves away from her towards the middle of the lawn].

Разумеется, вы вправе считать, что Джек - лучший муж для Энн, чем я; но я люблю Энн, и мне это нелегко. (Встает и делает несколько шагов в сторону по направлению к середине лужайки.)

MRS WHITEFIELD. [following him hastily] Does Ann say that I want her to marry Jack?

Миссис Уайтфилд (торопливо догоняя его). Энн говорит, что я хочу выдать ее замуж за Джека?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Yes: she has told me.

Да, она мне сейчас сказала.

MRS WHITEFIELD. [thoughtfully] Then I'm very sorry for you, Tavy.

Миссис Уайтфилд (задумчиво). Если так, то мне вас очень жаль, Тави.

It's only her way of saying SHE wants to marry Jack.

Это означает просто, что она сама хочет выйти замуж за Джека.

Little she cares what I say or what I want!

Очень она считается с тем, что я говорю и чего я хочу!

OCTAVIUS.

Октавиус.

But she would not say it unless she believed it.

Но она бы не говорила этого, если бы не думала.

Surely you don't suspect Ann of-of DECEIT!!

Не станете же вы подозревать Энн в... в обмане!

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Well, never mind, Tavy.

Ну, хорошо, Тави, хорошо.

I don't know which is best for a young man: to know too little, like you, or too much, like Jack.

Сама не знаю, что лучше для молодого человека: знать слишком мало, как вы, или слишком много, как Джек.

Tanner returns.

Возвращается Тэннер.

TANNER.

Тэннер.

Well, I've disposed of old Malone.

Ну, от старого Мэлоуна я отделался.

I've introduced him to Mendoza, Limited; and left the two brigands together to talk it out.

Я познакомил его с Мендосой Лимитед и оставил бандитов вдвоем; пусть обсуждают свои дела.

Hullo, Tavy! anything wrong?

В чем дело, Тави? Случилось что-нибудь?

OCTAVIUS.

Октавиус.

I must go wash my face, I see. [To Mrs Whitefield] Tell him what you wish. [To Tanner] You may take it from me, Jack, that Ann approves of it.

Пожалуй, мне нужно пойти умыть лицо. (Миссис Уайтфилд.) Скажите ему о своем желании. (Тэннеру.) Джек, я хочу, чтобы ты услышал это от меня: Энн не возражает.

TANNER. [puzzled by his manner] Approves of what?

Тэннер (удивленный его тоном). Против чего не возражает?

OCTAVIUS.

Октавиус.

Of what Mrs Whitefield wishes. [He goes his way with sad dignity to the villa].

Против того, чего хочет миссис Уайтфилд. (С выражением благородной печали поднимается к вилле.)

TANNER. [to Mrs Whitefield] This is very mysterious.

Тэннер (к миссис Уайтфилд). Как таинственно!

What is it you wish?

Что же это такое, чего вы хотите?

It shall be done, whatever it is.

Заранее обещаю, что все будет исполнено.

MRS WHITEFIELD. [with snivelling gratitude] Thank you, Jack. [She sits down.

Миссис Уайтфилд (слезливо, с благодарностью). Спасибо вам, Джек. (Садится.)

Tanner brings the other chair from the table and sits close to her with his elbows on his knees, giving her his whole attention].

Тэннер придвигает другой стул, стоящий у садового стола, усаживается рядом с ней и, подперев руками подбородок, приготовляется слушать с полным вниманием.

I don't know why it is that other people's children are so nice to me, and that my own have so little consideration for me.

Не знаю, почему это чужие дети всегда так милы со мной, а мои относятся ко мне без всякого уважения?

It's no wonder I don't seem able to care for Ann and Rhoda as I do for you and Tavy and Violet.

Не удивительно, что мне трудно любить Энн и Роду так, как я люблю вас, или Тави, или Вайолет.

It's a very queer world.

Все теперь как-то странно на свете.

It used to be so straightforward and simple; and now nobody seems to think and feel as they ought.

Раньше все было просто и естественно, а теперь люди словно и думают и чувствуют не так, как надо.

Nothing has been right since that speech that Professor Tyndall made at Belfast.

С тех пор как профессор Тиндаль произнес свою речь в Белфасте[171], все пошло вкривь и вкось.

TANNER.

Тэннер.

Yes: life is more complicated than we used to think.

Да, жизнь сложнее, чем мы привыкли думать.

But what am I to do for you?

Но все-таки что я должен для вас сделать?

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

That's just what I want to tell you.

Вот я как раз об этом и хотела поговорить.

Of course you'll marry Ann whether I like it myself or not-

Конечно, вы все равно женитесь на Энн, независимо от моего желания...

TANNER. [starting] It seems to me that I shall presently be married to Ann whether I like it myself or not.

Тэннер (вскакивая). Кажется, меня сейчас женят на Энн, независимо от моего собственного желания!

MRS WHITEFIELD. [peacefully] Oh, very likely you will: you know what she is when she has set her mind on anything. But don't put it on me: that's all I ask.

Миссис Уайтфилд (миролюбиво). Да, это очень возможно. Вы ведь ее знаете: уж если она заберет себе что-нибудь в голову... Но не сваливайте это на меня - вот все, о чем я прошу.

Tavy has just let out that she's been saying that I am making her marry you; and the poor boy is breaking his heart about it; for he is in love with her himself, though what he sees in her so wonderful, goodness knows: I don't.

Тави только что проговорился: она сказала ему, будто я заставляю ее выйти за вас замуж; бедный мальчик теперь убивается, потому что он сам в нее влюблен, хотя что он в ней нашел замечательного, одному богу известно.

It's no use telling Tavy that Ann puts things into people's heads by telling them that I want them when the thought of them never crossed my mind.

Бесполезно объяснять Тави, что Энн навязывает людям свои желания, уверяя их, что это я так хочу, - хоть я об этом и не помышляла.

It only sets Tavy against me.

Это только настраивает Тави против меня.

But you know better than that.

Но вы-то понимаете, в чем тут дело.

So if you marry her, don't put the blame on me.

Так что если вы на ней женитесь, не вините меня.

TANNER. [emphatically] I haven't the slightest intention of marrying her.

Тэннер (внушительно). У меня нет ни малейшего намерения жениться на ней.

MRS WHITEFIELD. [slyly] She'd suit you better than Tavy.

Миссис Уайтфилд (лукаво). А ведь вам она лучше подойдет, чем Тави.

She'd meet her match in you, Jack.

Вы ей как раз под пару, Джек.

I'd like to see her meet her match.

Хотелось бы мне посмотреть на нее рядом с мужчиной, который ей под пару.

TANNER.

Тэннер.

No man is a match for a woman, except with a poker and a pair of hobnailed boots.

Только тот мужчина под пару женщине, у которого кочерга в руках и сапоги подбиты железом.

Not always even then.

Да и то не всегда.

Anyhow, I can't take the poker to her.

А я бы на нее кочергой не замахнулся.

I should be a mere slave.

Я был бы жалким рабом.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

No: she's afraid of you.

Неправда. Вас она боится.

At all events, you would tell her the truth about herself.

Во всяком случае, вы сумеете говорить ей правду в лицо.

She wouldn't be able to slip out of it as she does with me.

С вами она не вывернется, как со мной.

TANNER.

Тэннер.

Everybody would call me a brute if I told Ann the truth about herself in terms of her own moral code.

Если я стану говорить Энн правду в лицо, исходя из ее же морального кодекса, - всякий назовет меня скотиной.

To begin with, Ann says things that are not strictly true.

Начать хотя бы с того, что слова Энн не всегда соответствуют истине.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

I'm glad somebody sees she is not an angel.

Как приятно, что хоть кто-то не считает ее ангелом!

TANNER.

Тэннер.

In short-to put it as a husband would put it when exasperated to the point of speaking out-she is a liar.

Короче говоря, - как сказал бы муж, если б его довели до того, что он бы решился рот раскрыть, -она лгунья.

And since she has plunged Tavy head over ears in love with her without any intention of marrying him, she is a coquette, according to the standard definition of a coquette as a woman who rouses passions she has no intention of gratifying.

А если она по уши влюбила в себя Тави без всякого намерения выйти за него замуж, значит она кокетка, - следуя традиционному определению кокетки как женщины, возбуждающей страсть, которую она не намерена удовлетворить.

And as she has now reduced you to the point of being willing to sacrifice me at the altar for the mere satisfaction of getting me to call her a liar to her face, I may conclude that she is a bully as well.

А раз она довела вас до такого состояния, что вы готовы принести меня в жертву ради одного лишь удовольствия слышать, как я в лицо назову ее лгуньей, я могу заключить, что она еще и тиран.

She can't bully men as she bullies women; so she habitually and unscrupulously uses her personal fascination to make men give her whatever she wants.

Мужчин она не может так открыто тиранить, как женщин; поэтому она без зазрения совести пускает в ход все свои чары, чтобы добиться того, что ей нужно.

That makes her almost something for which I know no polite name.

А уж это граничит с чем-то таким, чему я не подберу приличного названия.

MRS WHITEFIELD. [in mild expostulation] Well, you can't expect perfection, Jack.

Миссис Уайтфилд (с кроткой укоризной). От кого же можно требовать совершенства, Джек?

TANNER.

Тэннер.

I don't.

Я и не требую.

But what annoys me is that Ann does.

А вот Энн требует, и это меня возмущает.

I know perfectly well that all this about her being a liar and a bully and a coquette and so forth is a trumped-up moral indictment which might be brought against anybody.

Я отлично знаю, что лживость, кокетство, тиранство и тому подобное - все это такие ходячие обвинения, которые можно предъявить любому из нас.

We all lie; we all bully as much as we dare; we all bid for admiration without the least intention of earning it; we all get as much rent as we can out of our powers of fascination.

Все мы лжем, все мы по мере сил и возможности тираним своих близких, все мы ищем поклонения, не утруждая себя старанием заслужить его, все мы стараемся извлечь наибольшую выгоду из своих чар, если они у нас имеются.

If Ann would admit this I shouldn't quarrel with her.

Согласись Энн с этим, все было бы хорошо.

But she won't.

Но она никогда не согласится.

If she has children she'll take advantage of their telling lies to amuse herself by whacking them.

Если у нее будут дети, она не лишит себя удовольствия шлепать их за каждую сказанную ложь.

If another woman makes eyes at me, she'll refuse to know a coquette.

Если она заметит, что другая женщина строит мне глазки, она откажется водить знакомство с кокеткой.

She will do just what she likes herself whilst insisting on everybody else doing what the conventional code prescribes.

Она сама всегда будет поступать так, как ей хочется, а от всех прочих требовать, чтобы они поступали так, как предписывает условный кодекс.

In short, I can stand everything except her confounded hypocrisy.

Короче говоря, я могу простить ей все, кроме ее отвратительного лицемерия.

That's what beats me.

Это выше моих сил.

MRS WHITEFIELD. [carried away by the relief of hearing her own opinion so eloquently expressed] Oh, she is a hypocrite.

Миссис Уайтфилд (в упоении прислушиваясь к своему собственному мнению, изложенному столь красноречиво). Да, да, она именно лицемерка!

She is: she is. Isn't she?

Именно, именно!

TANNER.

Тэннер.

Then why do you want to marry me to her?

Зачем же вы хотите, чтоб я на ней женился?

MRS WHITEFIELD. [querulously] There now! put it on me, of course.

Миссис Уайтфилд (ворчливо). Ну вот, пожалуйста! Теперь я виновата!

I never thought of it until Tavy told me she said I did.

Да мне и в голову это не приходило, пока Тави не сказал мне с ее слов, будто я этого хочу.

But, you know, I'm very fond of Tavy: he's a sort of son to me; and I don't want him to be trampled on and made wretched.

Но вы же знаете, я очень люблю Тави, он для меня все равно что сын родной; и мне вовсе не хочется, чтоб его скрутили и сделали несчастным на всю жизнь.

TANNER.

Тэннер.

Whereas I don't matter, I suppose.

Тогда как я, по-видимому, в счет не иду.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Oh, you are different, somehow: you are able to take care of yourself.

О, вы - совсем другое дело. Вы сами можете постоять за себя.

You'd serve her out.

Вы еще ее проучите.

And anyhow, she must marry somebody.

И потом надо же ей за кого-нибудь выйти.

TANNER.

Тэннер.

Aha! there speaks the life instinct.

Ага! Вот он, жизненный инстинкт!

You detest her; but you feel that you must get her married.

Вы ее ненавидите, но вы чувствуете себя обязанной выдать ее замуж!

MRS WHITEFIELD. [rising, shocked] Do you mean that I detest my own daughter!

Миссис Уайтфилд (встает в возмущении). Что вы сказали? Я ненавижу родную дочь?

Surely you don't believe me to be so wicked and unnatural as that, merely because I see her faults.

Неужели вы считаете меня такой злой и бесчеловечной только потому, что я замечаю ее недостатки?

TANNER. [cynically] You love her, then?

Тэннер (цинично). Так, значит, вы ее любите?

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Why, of course I do.

Что за вопрос! Конечно, люблю.

What queer things you say, Jack!

Какой вы странный, Джек.

We can't help loving our own blood relations.

Разве можно не любить свою плоть и кровь?

TANNER.

Тэннер.

Well, perhaps it saves unpleasantness to say so.

Да, может быть, такие рассуждения избавляют от лишних неприятностей.

But for my part, I suspect that the tables of consanguinity have a natural basis in a natural repugnance [he rises].

Но я лично подозреваю, что законы против кровосмесительства основаны на естественном чувстве отвращения. (Встает.)

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

You shouldn't say things like that, Jack.

Нехорошо так говорить, Джек.

I hope you won't tell Ann that I have been speaking to you.

Вы, надеюсь, не расскажете Энн про наш разговор?

I only wanted to set myself right with you and Tavy.

Мне просто хотелось оправдаться перед вами и Тави.

I couldn't sit mumchance and have everything put on me.

Не могу же я сидеть и молча смотреть, как на меня все сваливают.

TANNER. [politely] Quite so.

Тэннер (вежливо). Вы совершенно правы.

MRS WHITEFIELD. [dissatisfied] And now I've only made matters worse.

Миссис Уайтфилд (с огорчением). А вышло только хуже.

Tavy's angry with me because I don't worship Ann.

Тави на меня сердится за то, что я не преклоняюсь перед Энн.

And when it's been put into my head that Ann ought to marry you, what can I say except that it would serve her right?

А если мне вбили в голову, что Энн должна выйти замуж за вас, что же я могу сказать? Только одно: так ей и надо.

TANNER.

Тэннер.

Thank you.

Благодарю вас.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Now don't be silly and twist what I say into something I don't mean.

Ну вот, теперь вы будете перевертывать мои слова, чтобы вышло вовсе не то, что я хотела сказать.

I ought to have fair play-

Это нечестно и...

Ann comes from the villa, followed presently by Violet, who is dressed for driving.

Сверху, из виллы, спускается Энн, а за ней Вайолет, одетая по-дорожному.

ANN. [coming to her mother's right hand with threatening suavity] Well, mamma darling, you seem to be having a delightful chat with Jack.

Энн (подходит к матери и обращается к ней зловеще сладким голосом). Милая мамочка, как вы тут весело болтаете с Джеком.

We can hear you all over the place.

Вас по всему саду слышно.

MRS WHITEFIELD. [appalled] Have you overheard-

Миссис Уайтфилд (испуганно). Ты слышала...

TANNER.

Тэннер.

Never fear: Ann is only-well, we were discussing that habit of hers just now.

Не тревожьтесь. Энн просто... одним словом, мы ведь как раз говорили об этой ее привычке.

She hasn't heard a word.

Ничего она не слышала.

MRS WHITEFIELD. [stoutly] I don't care whether she has or not: I have a right to say what I please.

Миссис Уайтфилд (отважно). А мне совершенно безразлично, слышала она или нет. Я, кажется, имею право говорить, что хочу.

VIOLET. [arriving on the lawn and coming between Mrs Whitefield and Tanner] I've come to say goodbye.

Вайолет (спускаясь на лужайку и становясь между Тэннером и миссис Уайтфилд). Я пришла проститься с вами.

I'm off for my honeymoon.

Мой медовый месяц начался, и я уезжаю.

MRS WHITEFIELD. [crying] Oh don't say that, Violet.

Миссис Уайтфилд (плачет). Ах, не говори так, Вайолет!

And no wedding, no breakfast, no clothes, nor anything.

И ни свадьбы, ни обеда, ни новых платьев!

VIOLET. [petting her] It won't be for long.

Вайолет (лаская ее). Ничего, это мы все наверстаем.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Don't let him take you to America.

Только не позволяй ему увозить тебя в Америку.

Promise me that you won't.

Обещай мне, что не позволишь.

VIOLET. [very decidedly] I should think not, indeed.

Вайолет (твердо). Ну разумеется, об этом не может быть и речи.

Don't cry, dear: I'm only going to the hotel.

Не плачьте, дорогая миссис Уайтфилд, я ведь только переезжаю в отель.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

But going in that dress, with your luggage, makes one realize-[she chokes, and then breaks out again] How I wish you were my daughter, Violet!

Но когда видишь тебя в дорожном костюме, с саквояжами, невольно думаешь... (Слезы мешают ей, она глотает их и продолжает.) Ах, почему ты не моя дочь!

VIOLET. [soothing her] There, there: so I am.

Вайолет (утешая ее). Ну, ну, я ведь почти ваша дочь.

Ann will be jealous.

Перестаньте, а то Энн приревнует.

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Ann doesn't care a bit for me.

Энн меня ни капельки не любит.

ANN.

Энн.

Fie, mother!

Фи, мама!

Come, now: you mustn't cry any more: you know Violet doesn't like it [Mrs Whitefield dries her eyes, and subsides].

Довольно вам плакать. Вы же знаете, что Вайолет этого не переносит. Миссис Уайтфилд вытирает глаза и утихает.

VIOLET.

Вайолет.

Goodbye, Jack.

До свидания, Джек.

TANNER.

Тэннер.

Goodbye, Violet.

До свидания, Вайолет.

VIOLET.

Вайолет.

The sooner you get married too, the better.

Чем скорей и вы женитесь, тем лучше.

You will be much less misunderstood.

Меньше риска быть непонятым.

TANNER. [restively] I quite expect to get married in the course of the afternoon.

Тэннер (сердито). Я не удивлюсь, если еще сегодня окажусь женатым.

You all seem to have set your minds on it.

Вы все, кажется, сговорились.

VIOLET.

Вайолет.

You might do worse. [To Mrs Whitefield: putting her arm round her] Let me take you to the hotel with me: the drive will do you good.

Это для вас не так уж плохо. (К миссис Уайтфилд, обнимая ее.) Поедемте со мной, вам полезно будет прокатиться.

Come in and get a wrap. [She takes her towards the villa].

Только захватим вашу накидку. (Уводит ее к вилле.)

MRS WHITEFIELD. [as they go up through the garden] I don't know what I shall do when you are gone, with no one but Ann in the house; and she always occupied with the men!

Миссис Уайтфилд (проходя вместе с ней через цветник). Вот теперь ты уедешь, и я во всем доме останусь одна с Энн; а ведь она вечно занята мужчинами!

It's not to be expected that your husband will care to be bothered with an old woman like me.

Мужу твоему вряд ли захочется тратить время на скучную старуху.

Oh, you needn't tell me: politeness is all very well; but I know what people think-[She talks herself and Violet out of sight and hearing].

Не спорь, пожалуйста. Вежливость вежливостью, а что люди на самом деле думают, это я хорошо знаю... (Продолжает разговаривать с Вайолет, пока обе они не исчезают из виду.)

Ann, musing on Violet's opportune advice, approaches Tanner; examines him humorously for a moment from toe to top; and finally delivers her opinion.

Энн, оставшись наедине с Тэннером, смотрит на него и ждет. Тэннер делает нерешительное движение в сторону калитки, но какая-то магическая сила влечет его к Энн; он сломлен.

ANN.

Энн.

Violet is quite right.

Вайолет совершенно права.

You ought to get married.

Вам нужно жениться.

TANNER. [explosively] Ann: I will not marry you. Do you hear?

Тэннер (вскипев). Слушайте, Энн!

I won't, won't, won't, won't, WON'T marry you.

Я на вас не женюсь! Понятно? Не женюсь, не женюсь, не же-нюсь!

ANN. [placidly] Well, nobody axd you, sir she said, sir she said, sir she said.

Энн (безмятежно). А вас никто и не просит, не просит, не про-сит!

So that's settled.

Так что и говорить не о чем.

TANNER.

Тэннер.

Yes, nobody has asked me; but everybody treats the thing as settled.

Да, никто меня не просит, однако все держат себя так, словно это дело решенное.

It's in the air.

Это прямо в воздухе носится.

When we meet, the others go away on absurd pretexts to leave us alone together.

Как только мы встречаемся, все спешат уйти под разными дурацкими предлогами, чтобы оставить нас вдвоем.

Ramsden no longer scowls at me: his eye beams, as if he were already giving you away to me in church.

Рэмсден больше не глядит на меня волком: напротив, он так и сияет, словно уже чувствует себя посаженным отцом.

Tavy refers me to your mother and gives me his blessing.

Тави дает мне свое благословение и советует переговорить с вашей матерью.

Straker openly treats you as his future employer: it was he who first told me of it.

Стрэйкер явно смотрит на вас как на будущую хозяйку, - он-то первый и сказал мне.

ANN.

Энн.

Was that why you ran away?

И поэтому вы сбежали?

TANNER.

Тэннер.

Yes, only to be stopped by a lovesick brigand and run down like a truant schoolboy.

Да, но к чему это привело? Мне помешал влюбленный бандит, а потом меня настигли и вернули, точно школьника, удравшего с урока.

ANN.

Энн.

Well, if you don't want to be married, you needn't be [she turns away from him and sits down, much at her ease].

Что ж, если вам так не хочется жениться, не женитесь. (Отходит и садится в непринужденной позе.)

TANNER. [following her] Does any man want to be hanged?

Тэннер (следуя за ней). Разве осужденному хочется лезть в петлю?

Yet men let themselves be hanged without a struggle for life, though they could at least give the chaplain a black eye.

Однако он дает себя повесить, даже не пробуя бороться, хотя мог бы по крайней мере подбить глаз священнику.

We do the world's will, not our own.

Мы творим мировую волю, а не свою собственную.

I have a frightful feeling that I shall let myself be married because it is the world's will that you should have a husband.

Меня не покидает страшное предчувствие, что я дам себя женить лишь потому, что миру угодно, чтоб вы вышли замуж.

ANN.

Энн.

I daresay I shall, someday.

Я и выйду, рано или поздно.

TANNER.

Тэннер.

But why me-me of all men?

Но послушайте, почему же непременно за меня?

Marriage is to me apostasy, profanation of the sanctuary of my soul, violation of my manhood, sale of my birthright, shameful surrender, ignominious capitulation, acceptance of defeat.

Для меня женитьба - это вероотступничество, оскорбление внутренней святыни, насилие над мужским достоинством, отказ от первородства, позорная капитуляция, сдача без боя, признание своей слабости.

I shall decay like a thing that has served its purpose and is done with; I shall change from a man with a future to a man with a past; I shall see in the greasy eyes of all the other husbands their relief at the arrival of a new prisoner to share their ignominy.

Я засохну, как вещь, которая исполнила свое назначение и больше ни на что не нужна; из человека с будущим я превращусь в человека с прошлым; в сальных глазках всех других мужей мне будет мерещиться радость по поводу появления нового узника, обреченного разделить их жалкую судьбу.

The young men will scorn me as one who has sold out: to the young women I, who have always been an enigma and a possibility, shall be merely somebody else's property-and damaged goods at that: a secondhand man at best.

Молодые люди будут презирать меня как перебежчика; для молодых женщин, которые всегда видели во мне загадку и возможность, я стану просто чужой собственностью, да к тому же еще и подержанной.

ANN.

Энн.

Well, your wife can put on a cap and make herself ugly to keep you in countenance, like my grandmother.

Что ж, ради вашего душевного спокойствия жена может надеть чепец и изуродовать себя, как делали наши бабушки.

TANNER.

Тэннер.

So that she may make her triumph more insolent by publicly throwing away the bait the moment the trap snaps on the victim!

Чтобы еще циничнее торжествовать на глазах у всех, отбросив приманку в тот момент, когда захлопнулась западня!

ANN.

Энн.

After all, though, what difference would it make?

А какое в сущности это имеет значение?

Beauty is all very well at first sight; but who ever looks at it when it has been in the house three days?

Красота важна только при первом взгляде; стоит пробыть три дня с ней рядом, и ее перестаешь замечать.

I thought our pictures very lovely when papa bought them; but I haven't looked at them for years.

Мне всегда страшно нравились картины, которые покупал папа; но потом я годами не смотрела на них.

You never bother about my looks: you are too well used to me.

Что для вас моя наружность? Вы слишком привыкли к ней.

I might be the umbrella stand.

Вам все равно, что я, что подставка для зонтиков!

TANNER.

Тэннер.

You lie, you vampire: you lie.

Лжете, кровопийца! Лжете!

ANN.

Энн.

Flatterer.

Льстец!

Why are you trying to fascinate me, Jack, if you don't want to marry me?

Зачем вы стараетесь привлечь меня, Джек? Ведь вы же не хотите на мне жениться.

TANNER.

Тэннер.

The Life Force.

Сила Жизни!

I am in the grip of the Life Force.

Я во власти Силы Жизни!

ANN.

Энн.

I don't understand in the least: it sounds like the Life Guards.

Это еще что такое? Никогда не слыхала.

TANNER.

Тэннер.

Why don't you marry Tavy?

Почему вам не выйти за Тави?

He is willing.

Он сам этого хочет.

Can you not be satisfied unless your prey struggles?

Или вам непременно нужно, чтобы жертва отбивалась?

ANN. [turning to him as if to let him into a secret] Tavy will never marry.

Энн (потянувшись к нему, словно чтобы сказать что-то по секрету). Тави никогда не женится.

Haven't you noticed that that sort of man never marries?

Неужели вы не замечали, что такие мужчины никогда не женятся?

TANNER.

Тэннер.

What! a man who idolizes women! who sees nothing in nature but romantic scenery for love duets!

Как! Мужчина, который боготворит женщин, который в природе видит только романтическую декорацию для любовных дуэтов!

Tavy, the chivalrous, the faithful, the tenderhearted and true!

Тави, верный, преданный рыцарь с нежным сердцем!

Tavy never marry!

Тави никогда не женится?!

Why, he was born to be swept up by the first pair of blue eyes he meets in the street.

Да он же для того и родился, чтоб его покорила первая встреченная пара голубых глаз.

ANN.

Энн.

Yes, I know.

Да, да, я знаю.

All the same, Jack, men like that always live in comfortable bachelor lodgings with broken hearts, and are adored by their landladies, and never get married.

И все же такие мужчины обычно живут в комфортабельных холостяцких квартирах, тая рану в душе, служат предметом обожания своих хозяек и никогда не женятся.

Men like you always get married.

А вот такие, как вы, женятся обязательно.

TANNER. [Smiting his brow] How frightfully, horribly true!

Тэннер (ударяя себя кулаком по лбу). Какая жестокая, неумолимая истина!

It has been staring me in the face all my life; and I never saw it before.

Всю жизнь она была у меня перед носом, и я никогда ее не замечал.

ANN.

Энн.

Oh, it's the same with women.

Да ведь и с женщинами точно так же.

The poetic temperament's a very nice temperament, very amiable, very harmless and poetic, I daresay; but it's an old maid's temperament.

Душа поэта - очень нежная душа, мягкая, безобидная, - одним словом, поэтичная; но это душа старой девы.

TANNER.

Тэннер.

Barren.

Она бесплодна.

The Life Force passes it by.

Сила Жизни ее минует.

ANN.

Энн.

If that's what you mean by the Life Force, yes.

Да, если вы это понимаете под Силой Жизни.

TANNER.

Тэннер.

You don't care for Tavy?

Энн, вы не любите Тави?

ANN. [looking round carefully to make sure that Tavy is not within earshot] No.

Энн (оглядывается по сторонам, желая убедиться, что Тави нет поблизости). Нет.

TANNER.

Тэннер.

And you do care for me?

А меня вы любите?

ANN. [rising quietly and shaking her finger at him] Now Jack!

Энн (неторопливо встает и грозит ему пальцем). Но-но, Джек.

Behave yourself.

Не забывайтесь!

TANNER.

Тэннер.

Infamous, abandoned woman!

Негодная, бессовестная женщина!

Devil!

Дьявол!

ANN.

Энн.

Boa-constrictor!

Боа-констриктор!

Elephant!

Слон!

TANNER.

Тэннер.

Hypocrite!

Лицемерка!

ANN. [Softly] I must be, for my future husband's sake.

Энн (кротко). Поневоле - ради моего будущего супруга.

TANNER.

Тэннер.

For mine! [Correcting himself savagely] I mean for his.

Ради меня! (В ужасе спешит поправиться.) То есть ради него!

ANN.[ignoring the correction] Yes, for yours.

Энн (не обращая внимания на поправку). Да, ради вас.

You had better marry what you call a hypocrite, Jack.

Вам же лучше, Джек, если ваша жена будет, как вы говорите, лицемеркой.

Women who are not hypocrites go about in rational dress and are insulted and get into all sorts of hot water.

Нелицемерки ходят в шароварах, подвергаются оскорблениям - одним словом, сами лезут в огонь.

And then their husbands get dragged in too, and live in continual dread of fresh complications.

А потом они впутывают и мужей и заставляют их жить под вечным страхом новых неприятностей.

Wouldn't you prefer a wife you could depend on?

Разве не лучше иметь жену, на которую можно положиться?

TANNER.

Тэннер.

No, a thousand times no: hot water is the revolutionist's element.

Нет, нет, тысячу раз нет! Кипяток - стихия революционера.

You clean men as you clean milkpails, by scalding them.

Человек все равно что кирпич: обжигаясь, он становится твердым.

ANN.

Энн.

Cold water has its uses too.

Холодная вода тоже полезна.

It's healthy.

Для здоровья, например.

TANNER. [despairingly] Oh, you are witty: at the supreme moment the Life Force endows you with every quality.

Тэннер (в отчаянии). О, вы остроумны. В решительный момент Сила Жизни наделяет вас всеми достоинствами.

Well, I too can be a hypocrite.

Что ж, и я ведь могу лицемерить.

Your father's will appointed me your guardian, not your suitor.

Ваш отец назначил меня вашим опекуном, а не женихом.

I shall be faithful to my trust.

Я буду верен его воле.

ANN. [in low siren tones] He asked me who would I have as my guardian before he made that will.

Энн (сладким голосом сирены). Когда он писал это завещание, он спросил у меня, кого я хочу в опекуны.

I chose you!

Я выбрала вас.

TANNER.

Тэннер.

The will is yours then!

Так, значит, это завещание - ваша воля, а не его!

The trap was laid from the beginning.

Западня была поставлена с самого начала!

ANN. [concentrating all her magic] From the beginning-from our childhood-for both of us-by the Life Force.

Энн (собирая все свои чары). С самого начала... с детства... для нас обоих... Силой Жизни.

TANNER.

Тэннер.

I will not marry you.

Я на вас не женюсь.

I will not marry you.

Я на вас не женюсь.

ANN.

Энн.

Oh, you will, you will.

Женитесь, женитесь.

TANNER.

Тэннер.

I tell you, no, no, no.

Я вам говорю - нет, нет и нет.

ANN.

Энн.

I tell you, yes, yes, yes.

А я вам говорю - да, да и да.

TANNER. NO.

Тэннер. Нет!

ANN. [coaxing-imploring-almost exhausted] Yes.

Энн (вкрадчиво, умоляюще, почти обессилев). Да.

Before it is too late for repentance.

Еще не поздно раскаяться.

Yes.

Да!

TANNER. [struck by the echo from the past] When did all this happen to me before? Are we two dreaming?

Тэннер (пораженный неожиданно прозвучавшим отголоском прошлого). Это все уже было со мной однажды... Что это, сон?

ANN. [suddenly losing her courage, with an anguish that she does not conceal] No.

Энн (теряя вдруг всю свою смелость, в волнении, которое она не пытается скрыть). Нет.

We are awake; and you have said no: that is all.

Это явь. И вы сказали - нет. Вот и все.

TANNER. [brutally] Well?

Тэннер (грубо). Ну и что же?

ANN.

Энн.

Well, I made a mistake: you do not love me.

Ничего. Я ошиблась: вы меня не любите.

TANNER. [seizing her in his arms] It is false: I love you.

Тэннер (схватив ее в объятия). Неправда! Я люблю вас.

The Life Force enchants me: I have the whole world in my arms when I clasp you.

Сила Жизни овладела мной. Весь мир здесь, в моих объятиях, когда я обнимаю вас.

But I am fighting for my freedom, for my honor, for myself, one and indivisible.

Но я борюсь за свою свободу, за свою честь, за свое "я", единое и нераздельное.

ANN.

Энн.

Your happiness will be worth them all.

Счастье дороже всего этого.

TANNER.

Тэннер.

You would sell freedom and honor and self for happiness?

Вы отдали бы свое "я", и честь и свободу за счастье?

ANN.

Энн.

It will not be all happiness for me.

Меня ждет не только счастье.

Perhaps death.

Может быть, даже смерть.

TANNER. [groaning] Oh, that clutch holds and hurts.

Тэннер (со стоном). О, как томит и жжет это объятие!

What have you grasped in me?

Что это так сжалось во мне?

Is there a father's heart as well as a mother's?

Разве существует и отцовское сердце, не только материнское?

ANN.

Энн.

Take care, Jack: if anyone comes while we are like this, you will have to marry me.

Берегитесь, Джек. Если нас застанут в такой позе, вам придется жениться на мне.

TANNER.

Тэннер.

If we two stood now on the edge of a precipice, I would hold you tight and jump.

Если б мы стояли так на краю пропасти, я обнял бы вас еще крепче и прыгнул.

ANN. [panting, failing more and more under the strain] Jack: let me go.

Энн (задыхаясь, изнемогая все больше и больше). Джек, пустите меня.

I have dared so frightfully-it is lasting longer than I thought.

Я слишком далеко зашла - это тянется дольше, чем я думала.

Let me go: I can't bear it.

Пустите, я больше не могу.

TANNER.

Тэннер.

Nor I.

И я тоже.

Let it kill us.

Пусть это убьет нас.

ANN.

Энн.

Yes: I don't care.

Пусть. Мне все равно.

I am at the end of my forces.

У меня нет уже сил.

I don't care.

Мне все равно.

I think I am going to faint.

Я, кажется, сейчас упаду в обморок.

At this moment Violet and Octavius come from the villa with Mrs Whitefield, who is wrapped up for driving.

В эту минуту из виллы выходят Вайолет и Октавиус вместе с миссис Уайтфилд, укутанной для автомобильной поездки.

Simultaneously Malone and Ramsden, followed by Mendoza and Straker, come in through the little gate in the paling.

Одновременно в боковую калитку входят Мэлоун и Рэмсден, а за ними Стрэйкер и Мендоса.

Tanner shamefacedly releases Ann, who raises her hand giddily to her forehead.

Тэннер сконфуженно выпускает Энн, которая закрывает глаза и подносит руку ко лбу.

MALONE.

Мэлоун.

Take care.

Осторожно!

Something's the matter with the lady.

Молодой леди, видно, нехорошо.

RAMSDEN.

Рэмсден.

What does this mean?

Что это значит?

VIOLET. [running between Ann and Tanner] Are you ill?

Вайолет (подбегая к Энн). Ты больна?

ANN. [reeling, with a supreme effort] I have promised to marry Jack. [She swoons.

Энн (шатаясь, с невероятным усилием). Я обещала Джеку стать его женой. (Падает без чувств.)

Violet kneels by her and chafes her hand.

Вайолет становится на колени и растирает ей руки.

Tanner runs round to her other hand, and tries to lift her bead.

Тэннер, бросившийся к ней с другой стороны, пытается приподнять ее голову.

Octavius goes to Violet's assistance, but does not know what to do.

Октавиус хочет помочь Вайолет, но не знает как.

Mrs Whitefield hurries back into the villa.

Миссис Уайтфилд убегает обратно в дом.

Octavius, Malone and Ramsden run to Ann and crowd round her, stooping to assist.

Октавиус, Мэлоун и Рэмсден растерянно столпились вокруг Энн.

Straker coolly comes to Ann's feet, and Mendoza to her head, both upright and self-possessed].

Стрэйкер и Мендоса с полным спокойствием и невозмутимостью подходят и становятся один в ногах, другой в головах Энн.

STRAKER.

Стрэйкер.

Now then, ladies and gentlemen: she don't want a crowd round her: she wants air-all the air she can git.

А ну-ка, леди и джентльмены, посторонитесь! Нечего толпиться вокруг нее; ей нужен воздух -побольше воздуха.

If you please, gents- [Malone and Ramsden allow him to drive them gently past Ann and up the lawn towards the garden, where Octavius, who has already become conscious of his uselessness, joins them.

Позвольте, мистер... Мэлоун и Рэмсден дают оттеснить себя к ступеням, ведущим в цветник; к ним присоединяется Октавиус, убедившийся в своей бесполезности.

Straker, following them up, pauses for a moment to instruct Tanner].

Стрэйкер, прежде чем последовать за ними, останавливается, чтобы дать Тэннеру последние наставления.

Don't lift er ed, Mr Tanner: let it go flat so's the blood can run back into it.

Не поднимайте ей голову, мистер Тэннер; голова должна быть ниже ног, тогда кровь опять прильет к ней.

MENDOZA.

Мендоса.

He is right, Mr Tanner.

Он прав, Тэннер.

Trust to the air of the Sierra. [He withdraws delicately to the garden steps].

Положитесь на целительный воздух Сьерры. (Деликатно отходит в сторонку.)

TANNER. [rising] I yield to your superior knowledge of physiology, Henry. [He withdraws to the corner of the lawn; and Octavius immediately hurries down to him].

Тэннер (выпрямляется). Генри, я отдаю должное вашим познаниям в физиологии. (Отходит на край лужайки.) Октавиус тотчас же подбегает к нему.

TAVY. [aside to Tanner, grasping his hand] Jack: be very happy.

Октавиус (тихо Тэннеру, схватив его за руку). Желаю счастья, Джек.

TANNER. [aside to Tavy] I never asked her.

Тэннер (тихо Октавиусу). Я не делал ей предложения.

It is a trap for me. [He goes up the lawn towards the garden.

Это очередная ловушка. (Идет к цветнику.)

Octavius remains petrified].

Октавиус стоит ошеломленный.

MENDOZA. [intercepting Mrs Whitefield, who comes from the villa with a glass of brandy] What is this, madam [he takes it from her]?

Мендоса (перехватывает миссис Уайтфилд, которая идет из дома со стаканом бренди в руке). Что это, мэдэм? (Берет у нее стакан.)

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

A little brandy.

Немного бренди.

MENDOZA.

Мендоса.

The worst thing you could give her.

Это ей только повредит.

Allow me. [He swallows it]. Trust to the air of the Sierra, madam.

Разрешите. (Одним духом проглатывает все содержимое стакана.) Положитесь на воздух Сьерры, мэдэм.

For a moment the men all forget Ann and stare at Mendoza.

Все мужчины на минуту забывают об Энн и недоуменно глядят на Мендосу.

ANN. [in Violet's ear, clutching her round the neck] Violet, did Jack say anything when I fainted?

Энн (обхватив Вайолет за шею, на ухо ей). Вайолет! Когда я лишилась чувств, Джек что-нибудь сказал?

VIOLET.

Вайолет.

No.

Нет.

ANN.

Энн.

Ah! [with a sigh of intense relief she relapses].

А! (С глубоким вздохом облегчения снова откидывается назад.)

MRS WHITEFIELD.

Миссис Уайтфилд.

Oh, she's fainted again.

Ох, ей опять дурно!

They are about to rush back to her; but Mendoza stops them with a warning gesture.

Все готовы снова броситься к ней, но их удерживает предостерегающий жест Мендосы.

ANN. [supine] No I haven't.

Энн (не поднимая головы). Нет, нет.

I'm quite happy.

Мне хорошо.

TANNER. [suddenly walking determinedly to her, and snatching her hand from Violet to feel her pulse] Why, her pulse is positively bounding.

Тэннер (вдруг направляется к ней решительным шагом, вырывает ее руку у Вайолет и нащупывает пульс). Да ведь у вас пульс так и скачет.

Come, get up.

Ну-ка, вставайте.

What nonsense!

Что за глупости!

Up with you. [He gets her up summarily].

Вставайте сейчас же! (Поднимает ее на ноги.)

ANN.

Энн.

Yes: I feel strong enough now.

Да, силы уже вернулись ко мне.

But you very nearly killed me, Jack, for all that.

Но, право, Джек, вы меня чуть не убили.

MALONE.

Мэлоун.

A rough wooer, eh? They're the best sort, Miss Whitefield.

Ничего, мисс Уайтфилд, буйные поклонники -самые искренние.

I congratulate Mr Tanner; and I hope to meet you and him as frequent guests at the Abbey.

От души поздравляю мистера Тэннера и надеюсь, что вы оба будете частыми гостями в аббатстве.

ANN.

Энн.

Thank you. [She goes past Malone to Octavius] Ricky Ticky Tavy: congratulate me. [Aside to him] I want to make you cry for the last time.

Благодарю вас. (Подходит к Октавиусу.) Рикки-Тикки-Тави! Поздравьте же меня. (Тихо.) Я хочу, чтобы вы последний раз из-за меня поплакали.

TAVY. [steadfastly] No more tears.

Октавиус (твердо). Больше никаких слез.

I am happy in your happiness.

Я счастлив вашим счастьем.

And I believe in you in spite of everything.

И, несмотря ни на что, по-прежнему верю в вас.

RAMSDEN. [coming between Malone and Tanner] You are a happy man, Jack Tanner.

Рэмсден (становясь между Тэннером и Мэлоуном). Вы счастливейший человек, Джон Тэннер.

I envy you.

Я завидую вам.

MENDOZA. [advancing between Violet and Tanner] Sir: there are two tragedies in life. One is not to get your heart's desire. The other is to get it.

Мендоса (подвигаясь, чтобы стать между Тэннером и Вайолет). Сэр! Две трагедии возможны в человеческой жизни; одна - когда не исполняется заветное желание; другая - когда оно исполняется.

Mine and yours, sir.

Мой удел - первая, ваш - вторая.

TANNER.

Тэннер.

Mr Mendoza: I have no heart's desires.

Мистер Мендоса, у меня нет заветных желаний.

Ramsden: it is very easy for you to call me a happy man: you are only a spectator. I am one of the principals; and I know better.

Рэмсден, вам легко называть меня счастливейшим человеком: ведь вы только зритель, тогда как я -главное действующее лицо.

Ann: stop tempting Tavy, and come back to me.

Энн, перестаньте искушать Тави и идите сюда.

ANN. [complying] You are absurd, Jack. [She takes his proffered arm].

Энн (повинуясь). Вы невозможны, Джек. (Принимает подставленную ей руку.)

TANNER. [continuing] I solemnly say that I am not a happy man.

Тэннер. Заявляю во всеуслышание, что я вовсе не счастлив.

Ann looks happy; but she is only triumphant, successful, victorious.

Энн кажется счастливой, но на самом деле она просто горда своим торжеством, успехом и победой.

That is not happiness, but the price for which the strong sell their happiness.

Это не есть счастье, это лишь цена, за которую сильные продают свое счастье.

What we have both done this afternoon is to renounce tranquillity, above all renounce the romantic possibilities of an unknown future, for the cares of a household and a family.

Своим решением мы оба только что отказались от счастья, свободы, покоя; больше того - отказались от романтических возможностей неведомого будущего ради семейных и домашних забот.

I beg that no man may seize the occasion to get half drunk and utter imbecile speeches and coarse pleasantries at my expense.

Прошу, чтобы никто из вас не усмотрел в этом случая напиться и произносить дурацкие речи или отпускать непристойные шутки на мой счет.

We propose to furnish our own house according to our own taste; and I hereby give notice that the seven or eight travelling clocks, the four or five dressing cases, the salad bowls, the carvers and fish slices, the copy of Tennyson in extra morocco, and all the other articles you are preparing to heap upon us, will be instantly sold, and the proceeds devoted to circulating free copies of the Revolutionist's Handbook.

Свой дом мы намерены обставить по собственному вкусу; и я довожу до всеобщего сведения, что все семь или восемь дорожных будильников, четыре или пять несессеров, салатницы, соусники, лопаточки для рыбы, экземпляры "Ангела домашнего очага" Патмора в сафьяновом переплете и прочие предметы, которыми вы собираетесь нас завалить, будут немедленно проданы, а вырученные деньги использованы для бесплатного распространения "Карманного справочника революционера".

The wedding will take place three days after our return to England, by special license, at the office of the district superintendent registrar, in the presence of my solicitor and his clerk, who, like his clients, will be in ordinary walking dress.

Бракосочетание через три дня после нашего возвращения в Англию; в окружной магистратуре, свидетели - мой поверенный и его секретарь, форма одежды обыкновенная...

VIOLET, [with intense conviction] You are a brute, Jack.

Вайолет (с глубоким убеждением). Джек, вы дикарь.

ANN. [looking at him with fond pride and caressing his arm] Never mind her, dear.

Энн (любовно, с горделивым взглядом, поглаживая его руку). Ничего, ничего, дорогой.

Go on talking.

Продолжайте говорить.

TANNER.

Тэннер.

Talking!

Еоворить!

Universal laughter.

Общий смех.

Content

Шоу Бернард Человек и сверхчеловек - английский и русский параллельные тексты