Марек Альтер

История Сарры, жены Авраама

роман

И покинет мужчина своего отца и свою мать, и прилепится к своей жене, и станут они одним целым.

Бытие, 2, 24

Если мужчина был бы рекой, то жена была бы мостом.

Арабская пословица

О слабость, имя тебе женщина!

Вильям Шекспир, Гамлет

Дитя мое, сестра моя,

Уедем в дальние края

Где мы с тобой не разлучаться сможем!

Где всюду красота и строй,

Блаженство, роскошь и покой!

Шарль Бодлер, Приглашение к путешествию

Кто эта, блистающая, как заря,

Прекрасная, как луна,

Светлая, как солнце,

Грозная, как полки со знаменем!

Песнь песней, 6, 10

Пролог

Дважды за ночь грудь моя переставала наполняться воздухом и высыхала, как пустая фляга. Подставленный ветру широко открытый рот отказывался принимать живительную влагу, дрожащие руки упирались в ночной мрак, и ненасытная боль, словно нечисть, пробегала по всему телу.

Потом все прекратилось. Воздух свежий и нежный, как молоко, приник к моим устам, освежил мой язык.

И я поняла, что скоро, очень скоро Яхве, невидимый бог, разлучит Сарру и Авраама после стольких лет жизни и стольких страданий. И я умру.

Так устроена жизнь, так она проходит, и нет смысла ни протестовать, ни жаловаться. Яхве покажет мне путь с этой земли, на которой еще остаются мои следы. Следы старой женщины, такие легкие, что даже трава не гнется под моими шагами.

Пусть будет так. Когда воздух еще раз откажется наполнить мои легкие, мне уже не будет так страшно.

Только что, когда заря нежным светом едва окрасила луга и пыльные скалы вокруг Хеврона, я покинула палатку матерей, и, взяв хлеб и фрукты, не пошла к шатру Авраама, как я это делала тысячи и тысячи раз с тех пор, как он стал моим мужем. Я пришла сюда, на холм Кириат-Арба, и села на камень у входа в пещеру Макпела. Мне пришлось долго идти, прежде чем я поднялась вверх по тропе. Но что с того! Если Яхве решит прервать мое дыхание среди бела дня, я хочу, чтобы это случилось здесь, в этом саду, перед этим гротом.

Это место наполняет меня покоем и радостью. Белые скалы стеной стоят вокруг входа, в тени высокого тополя ручеек струится через полукруглый сад вниз в долину, где среди густых деревьев разбросаны жилища пастухов и где благоухают кусты шалфея и розмарина.

Отсюда я вижу наши шатры, которые сгрудились вокруг черно-белого шатра Аврама. Их много, несколько сотен. По всей долине, куда ни бросишь взгляд, я вижу, как белая шерсть овец поблескивает на фоне ярко-зеленой травы. Конец весны. Дожди в этом году были милосердны и начались вовремя. Я вижу, как дым очагов прямыми струйками поднимается в небо, значит, восточный ветер, несущий с собой песок и засуху, пощадит нас и сегодня. Я слышу звуки пастушьих рожков и лай собак, собирающих стада. Время от времени до меня доносятся крики детей. Мои уши слышат так же хорошо, как зорко видят мои глаза. Тело Сарры еще живет!

Молодость не знает времени, старость знает только время. В молодости мы играем в прятки с тенью, в старости мы ищем солнечного тепла. Но тень неподвижна, а солнце эфемерно. Оно встает, пересекает небо и исчезает, и мы с нетерпением ждем его возвращения. Сегодня я люблю время, так же сильно, как я люблю своего долгожданного сына Исаака.

Раньше времена года сменяли друг друга, дни шли чередом, не оставляя следов ни на моем лице, ни на моем теле. Так длилось многие годы. Меня звали тогда не Сарра, а Сара, и все говорили, что я самая красивая из всех женщин. Что моя красота притягивала и повергала в трепет. Моя неувядающая, волнующая и проклятая красота, словно цветок, не дающий плодов. Не было дня, чтобы я не кляла эту неувядающую красоту вплоть до того дня, когда Яхве стер ту ужасную ошибку, которая была причиной всего, что со мной произошло. Ошибка, совершенная невинной девочкой из любви к тому, кого тогда звали Аврам. Ошибка, или слово, которого я не поняла в своем неведении.

Солнце уже стояло высоко и, просачиваясь сквозь тонкие иглы кипарисов и подрагивающие листья тополей, оно согревало мои старые кости. Я стала такой маленькой, такой хрупкой, что могла бы завернуться в свои длинные волосы, которые так и не поседели. Сколько воспоминаний хранит это хрупкое тело! Сколько образов, запахов, сколько ласки, лиц, чувств и слов, что я могла бы заполнить ими всю землю Ханаана.

Я люблю это место. Воспоминания нахлынули на меня, как высокий водопад, ниспадающий в реку. Из пещеры дует свежий воздух и нежно поглаживает мою шею и щеки. Иногда мне кажется, что это мое собственное дыхание, которое Яхве остановил этой ночью.

Это место похоже на метку в столпе времени, как глиняные метки душ в великолепных стенах моего города Ура.

Два дня назад, ночью, Яхве подал мне еще один знак. Я грезила с открытыми глазами, дыхание мое было ровным и безмятежным, но тело было холодным и твердым. В темноте шатра, куда не проникал даже лунный свет, вдруг раздались звуки ударов железа по камню. Я услышала голоса работавших людей и подумала, почему они работают ночью так близко от шатра матерей. Я не успела приподняться на локте, чтобы взглянуть, что там происходило, как увидела своими глазами то, что дух дает увидеть только во сне.

Ночь сменилась ярким днем, солнце заливало белую скалу и вход в пещеру Макпела. Это там с самого рассвета работали мужчины. Они строили дом с толстыми крепкими стенами и красивым фасадом, в котором прорезали дверь и стены. Каменный дом, такой же прекрасный, как дворец в Уре, Эриду или в Ниппуре. Я сразу же поняла, что это была наша гробница. Гробница Авраама и его жены Сарры.

Я первой займу в ней свое место. Мой возлюбленный Авраам положит туда мое тело, и на меня снизойдет покой вечности.

Сон прервался. Стихли звуки ударов молотка о камни. Я лежала с открытыми глазами в темном шатре. Рядом со мной спокойно дышали во сне Леа и Рахиль.

Но я не забыла этот сон. Мы все, все те, кому явился невидимый бог Авраама, весь наш народ, которому Он навечно дал Свой Завет, мы знали только лагеря из шатров, словно города в пустыне, ветер и вечные скитания. Но я, Сарра, я родилась в доме, где было тридцать комнат, в городе, где было много таких домов и где самый красивый храм был выше холма Кириат-Арба. Стены этого города были толще, чем бока коровы.

Всю жизнь я следовала за Авраамом по горам, где рождается Евфрат, шла рядом с ним в поисках страны Ханаанской, дошла до Египта, но нигде не видела я города прекрасней Ура, города моего детства.

Не забыла я и того, чему меня учили: сила народов Шумера и Аккада лежит в величии их городов, в мощи стен, окружающих их города, в совершенстве их каналов, в красоте их садов.

На рассвете я пошла к Аврааму и, пока он ел, рассказала ему свой сон.

— Нашему народу пора строить стены, дома и города, — сказала я. — Пусть он пустит корни в этой земле. Вспомни, как любили мы стены Салема. Как восхищались мы дворцами Фараона. А у нас, где правит великий царь Авраам, человек, который слышит голос Яхве и умеет заставить Его услышать себя, женщины до сих пор ткут крыши шатров, как это делали в племени твоего отца Фарры, у подножия стен Ура, там, где разрешалось жить Мар.Тю, «людям-без-города».

Авраам внимательно выслушал меня, и борода его вздрогнула от улыбки.

— Я знаю, как тебе не хватает стен твоего города.

Он взял мои руки в свои, и мы долго сидели молча, два старых тела, спаянных тысячью нежных слов, которые нам уже не надо было произносить.

Наконец я решилась:

— Авраам, когда остановится мое дыхание, я хочу, чтобы ты похоронил меня в пещере Макпела, на холме Кириат-Арба. Там самый прекрасный сад, какой я только видела, кроме сада вокруг дворца моего отца. Он принадлежит хиттиту по имени Эфрон. Купи его, я знаю, он не откажет тебе. Потом приведи каменщиков из Салема или из Беер-Шевы. Они умеют строить, как каменщики Фараона. Вели им построить на входе в пещеру самую красивую и самую крепкую стену, какую они только могут построить для гробницы Авраама и Сарры. Это будет первый дом нашего народа, где они все соберутся. Там будут и Исаак, и Исмаил. Разве не должны мы с благословения Яхве утвердить наше будущее?

Аврааму даже не надо было давать мне обещаний, я знала, что он сделает все так, как я хочу. Потому что так было всегда.

Сегодня я спокойно жду, пока прервется мое дыхание. Жду и вспоминаю. Сегодня нет ветра, и только листья тополя дрожат надо мной, наполняя воздух шумом дождя. Под кедрами и акациями воздух струится, словно отражаясь от тысячи золотых пластинок. На губах я ощущаю аромат лилий и мяты. Над скалой носятся ласточки. Все, как в тот день, когда кровь впервые пролилась у меня между ног. В тот день, когда началась долгая жизнь Сары, дочери Ишби Сум-Узура, дочери Тарамы.

I. Ур

Женские крови

Локтями Сара отодвинула занавеску, которая служила дверью, и выбежала на середину кирпичной террасы, нависавшей над двором женщин. Было еще темно, но даже в тусклом рассветном свете она увидела кровь на своих руках и закрыла глаза, стараясь сдержать набежавшие слезы.

Ей даже не надо было осматривать свою тунику, чтобы убедиться, что и на тунике были пятна крови. Она чувствовала это своими коленями и бедрами, к которым прилипла влажная туника.

Вот она опять возвращается, эта пронзительная боль. Словно демон проводит когтем по ее бедрам! Она стояла, замерев с полузакрытыми глазами. Боль исчезла так же внезапно, как возникла.

Сара вытянула вперед свои оскверненные руки. Ей бы следовало умолить Инанну, могущественную Властительницу Неба, но ни одно слово не слетало с ее губ. Сара затаила дыхание. Страх, отвращение, неприятие смешались в ее душе.

Минутой раньше она проснулась от боли в животе и, тронув себя между ног, обнаружила свои первые женские крови, которые зарождают жизнь.

Все произошло не так, как ей обещали. Кровь не была похожа ни на росу, ни на мед. Она текла, как из невидимой раны, и в панике ей показалось, что она сейчас истечет кровью, как овца под ножом.

Это была детская глупость, от которой ей стало стыдно, но ей было так страшно, что она вскочила со своей постели и бросилась наружу. Что-то странное, что происходило в ее теле, одним махом затопило все ее детские радости.

Завтра, послезавтра и каждый следующий день и год будут непохожими на ее прежнюю жизнь. Она знала, что ее ждет, что ждет любую девочку, у которой текут женские крови.

Ее служанка Силили и все остальные женщины в доме будут смеяться над ней, будут петь, и танцевать и благодарить Нинту, Повитуху Мира.

Но Сара не испытывала никакой радости. Если бы сейчас это тело не было ее!

Она глубоко вздохнула. Запах ночных огней, плававший в свежем предутреннем воздухе, освежил ее.

Ей было приятно ощущать под ногами прохладу кирпичей. Ни в доме, ни в саду не раздавалось ни звука. Казалось, весь город затаил дыхание перед восходом солнца, еще скрытого за краем мира, хотя его желтые отблески, словно масло, уже разливались на горизонте.

Сара резко повернулась и, отодвинув занавеску, вновь погрузилась в полумрак своей комнаты. Она с трудом различала большую постель, на которой спали Низаба и Лиллу. Не двигаясь, Сара прислушалась к ровному дыханию двух сестер, радуясь тому, что не разбудила их. Наощупь Сара добралась до своей кровати, хотела сесть, но заколебалась.

Она подумала о советах, которые ей дала Силили. Поменять тунику, снять простыню, завернуть в нее влажную солому, взять лежащий у дверей пропитанный нежным маслом клубок шерсти, протереть им ноги, потом взять другие клубки, надушенные эссенцией теребинта, и положить их между ног, чтобы они впитали кровь. Ей достаточно было сделать эти несколько движений, но она не могла заставить себя дотронуться до собственного тела.

Страх уступил место гневу. Почему она должна ждать, пока Низаба и Лиллу обнаружат ее в таком виде и поднимут на ноги весь дом, крича над двором мужчин, что у Сары пошли женские крови?

Это будет самое неприятное из всего случившегося.

Почему эта кровь, текущая между ног, делает ее женщиной? Почему, получив свободу говорить, она должна будет потерять право поступать так, как ей хочется? Ведь теперь ее отец может за несколько серебряных сиклей или за несколько мер ячменя отдать ее незнакомому чужому мужчине, которого она, возможно, будет ненавидеть все оставшиеся ей дни. Почему все должно происходить именно так, а не иначе?

Сара попробовала разобраться в хаосе своих мыслей, вызванных грустью и гневом. Ей следовало бы вспомнить молитвы, которым научила ее Силили, но она их не помнила. Словно демон вынул их из ее сердца и головы. Властительница Луны разгневается и проклянет ее.

Ярость и жажда неповиновения вновь охватили ее. Но ей не хотелось будить Силили. Стоит ей попасть в руки Силили, как все начнется.

Надо бежать. Бежать за пределы стен, которые окружали город, бежать до самой извилины Евфрата, где на десятки узов тянулся лабиринт нижнего города, и расстилались тростниковые заросли, за которыми был другой мир, враждебный и заманчивый. Но у Сары не хватило мужества, и она спряталась в саду засаженном сотнями самых разных деревьев, цветов, овощей, окруженном стеной, которая в некоторых местах выше самых высоких комнат. Она спряталась в кустах тамариска, растущих у самой старой части стены, где солнце, ветер и дождь разрушили высокие кладки кирпичей и превратили их в оранжевую пыль. Когда зацветали огромные султаны тамариска, их розовая листва была видна даже с другого конца города, по которой каждый узнавал дом Ишби Сум-Узура, сына Элла Дум-ту, могущественного вельможи города Ура, купца и высшего чиновника на службе короля Амар-Сина, который правил городом Уром по воле Великого и Могущественного Эа.

* * *

— Сара! Сара!

Она узнала голоса, высокий голос Лиллу и глухой, встревоженный голос Силили. Искавшие ее служанки, не найдя Сару, вернулись в дом и снова наступила тишина, нарушаемая только журчанием воды в оросительных каналах и чириканьем птиц.

Из своего укрытия Сара видела всех, но сама оставалась невидимой. Дом ее отца, один из самых красивых в царском городе, был построен в форме ладони, внутри которой лежал огромный центральный двор удлиненной формы с главным портиком. Два здания с кирпичными стенами, покрытыми зеленым и желтым лаком, служившие только для приемов и праздников, отделяли центральный двор от двух других дворов поменьше, один из которых был отведен женщинам, другой — мужчинам. Комнаты мужской половины дома с их белыми лестницами выступали над храмом, посвященным предкам семьи, над складами и комнатой, где работали писцы ее отца. Комнаты женщин были построены над кухней, над спальнями служанок и большой красной комнатой. Все они выходили на большую террасу в форме луны, обвитую виноградом и глициниями, которая открывалась в сторону сада, так что по ночам мужья могли, минуя двор, проходить в комнаты своих жен. Из кустов, где она сидела, Саре была видна большая часть города, и возвышающийся над всем зиккурат, «великолепная площадка». Не проходило и дня, чтобы Сара не приходила сюда полюбоваться садами, похожими на зеленые озера, подвешенные между небом и землей. Из их зеленой гущи, сотканной из всех деревьев и цветов, какие только создал на земле господь, выступала черно-белая керамическая лестница, ведущая в Великолепную Комнату, колонны и стенки которой были покрыты ляпис-лазурью. Там раз в год царь Ура соединялся с Властительницей Неба.

Но сегодня ее интересовало только то, что происходило в доме, где, казалось, снова воцарился покой. Саре даже показалось, что ее больше не искали. Минуту назад она готова была ответить на оклики служанок, бегавших по саду. Но с каждой новой минутой вина ее возрастала, и сейчас уже поздно выходить из своего укрытия. В таком состоянии она лишь вызовет испуганные крики, и все женщины будут отворачиваться от нее и прикрывать себе глаза, словно перед женщиной, в которую вселились демоны. Нет, она не могла в таком виде показаться на глаза женщинам. Это осквернит весь дом ее отца. Ей следует дождаться ночи, помыться в садовом водоеме и только потом, в слезах и ужасе, пойти просить прощения у Силили в надежде задобрить ее.

А пока ей следует забыть о жажде и о жаре, которая постепенно превращала неподвижный воздух в массу сухой пыли.

* * *

— Сара!

Она напряглась.

— Сара, ответь! Я знаю, что ты здесь! Ты что, хочешь умереть сегодня и унести с собой проклятье богов?

Сара воспряла духом, узнав широкие лодыжки и желто-белую тунику с черной оторочкой.

— Силили?

— А кто же еще?

Служанка говорила шепотом, но голос ее звучал гневно и сердито.

— Как ты смогла меня найти?

Сил или сделала несколько шагов и прошептала еще тише, но все еще сердито:

— Прекрати болтать и выходи быстрей, пока нас не заметили.

— Ты не должна смотреть на меня, — предупредила ее Сара.

Она вышла из кустов, с трудом выпрямила одеревеневшие от долгого сидения ноги. Силили приглушенно вскрикнула:

— Всемогущий Эа! О! Прости ее, прости ее!

Сара, не смея поднять глаз, стояла, уставившись на короткую круглую тень, бегавшую по земле, увидела, что Силили подняла руки к небу, потом прижала их к груди и забормотала задыхающимся голосом:

— Всемогущая Властительница Неба, прости меня за то, что я увидела ее оскверненное лицо, ее оскверненные руки! Ведь она еще ребенок, святая Инанна. Нинту очистит ее.

Сара едва удержалась от того, чтобы не броситься в объятия служанки. Еле слышным шепотом она извинилась:

— Прости меня… Я не сделала того, чему ты меня учила. Я не смогла.

Это все, что она успела сказать. Льняное покрывало упало на нее, закутав с головы до ног. Руки Силили обвились вокруг ее тела, и Сара, уже не стыдясь, прислонилась к плотному и крепкому телу своей кормилицы, которая заменила ей мать.

Уже без гнева, все еще дрожа от страха, Силили, прижавшись сквозь ткань к уху Сары, прошептала:

— Я уже давно знаю этот тайник, глупышка, еще с тех пор, как ты пришла сюда в первый раз. Неужели ты думаешь, что ты сможешь спрятаться от своей старой Силили? Во имя Всемогущего Эа, скажи, что на тебя нашло? Ты хотела нарушить священные законы Ура? И куда же ты хотела идти? Ты что, хочешь остаться грешницей на всю жизнь? Моя маленькая! Почему ты не пришла ко мне? Ты думаешь, что ты первая испугалась женских кровей?

Сара хотела объяснить, оправдаться, но Силили прикрыла ей рот рукой.

— Нет! Потом расскажешь. Нас не должны видеть здесь. Великий Эа! Кто знает, что будет, если тебя заметят здесь? Твои тетки уже знают, что ты стала женщиной. Они ждут тебя в красной комнате. Не бойся, они не будут бранить тебя, если ты придешь к ним до захода солнца. Я принесла кувшин воды с лимоном и корой теребинта, чтобы ты отмыла лицо и руки. Брось грязную тунику в кусты тамариска. Я потом заберу ее и сожгу. Завернись в это льняное покрывало. И старайся не встречаться с сестрами. Ведь этих чертовок не удержать, они все расскажут твоему отцу.

Сара почувствовала, как сквозь ткань Силили погладила ее по щеке.

— Делай, как я тебе велю. И не теряй времени. Твой отец ничего не знает о твоей выходке.

— Силили!

— Ну что еще?

— Ты тоже будешь в красной комнате?

— Конечно, где ж еще мне быть?

* * *

Чистая, надушенная, в белой льняной одежде, завязанной на правом плече, Сара прошла в женский двор, не встретив ни души. Набравшись мужества, она подошла к таинственной двери, к которой еще ни разу не приближалась.

Снаружи красная комната представляла собой длинную массивную стену из белого кирпича, в которой не было ни одного окна. Красная комната занимала весь этаж под комнатами всех женщин: жен, сестер, дочерей и служанок Ишби. Небольшой тростниковый портик, тщательно сплетенный и покрытый желтыми цветами бегонии, скрывал дверь так, что она оставалась невидимой для проходящих по двору женщин.

Сара прошла в портик и остановилась перед маленькой двойной дверью красной комнаты, сделанной из твердого кедрового дерева, нижняя часть которой была окрашена в красный цвет, а верхняя — в синий.

Саре осталось сделать несколько шагов, чтобы толкнуть эту дверь. Но она не двигалась, словно ее ноги были связаны невидимыми нитями. Ей было страшно.

Как и все девочки ее возраста, она слышала множество историй о красной комнате. Как и все девочки ее возраста, она знала, что женщины закрываются в этой комнате на семь дней раз в месяц. Во время полных лун они собирались там, чтобы давать обеты и произносить молитвы, чего не могли делать нигде в другом месте. Там они смеялись, плакали, рассказывали друг другу свои сны и тайны, угощаясь медом, печеньем и фруктами. Иногда они умирали в ужасных мучениях, и Саре случалось порой слышать сквозь толстые стены крики рожениц. Некоторых рожениц, с гордостью входивших туда, она больше никогда не видела. Ни один мужчина не имел права ни проникнуть в красную комнату, ни заглянуть вовнутрь. Самые отчаянные и самые любопытные уносили осквернение прямо в ад Эрешкигаль.

Но она не знала, что на самом деле происходило в красной комнате. Сестры и кузины шепотом передавали друг другу самые сумасбродные слухи. «Еще-закрытые-девочки» не знали, что на самом деле происходило с теми, кто впервые попадал в красную комнату, и ни одна из мюню, «открытых-женщин», не раскрывала секретов красной комнаты.

Сегодня настал ее день. Кто может пойти против воли богов? Силили была права. Настало время. Она больше не могла оставаться в грехе. Она должна набраться смелости и толкнуть эту дверь.

* * *

После яркого света ее глаза с трудом привыкали к полумраку. Спертый воздух отдавал сильным запахом, в котором она узнала аромат масла из апельсиновых корок и миндаля, смешивающегося с запахом сезамового масла для ламп. Потом она почувствовала еще один тяжелый, тошнотворный, незнакомый ей запах.

В темноте зашевелились чьи-то тени. В красной комнате горело около десятка фитилей, которые, отражаясь в медных дисках, распространяли желтый мерцающий свет. Комната была больше и выше, чем представляла себе Сара. Вдоль стен за перегородками скрывались маленькие комнатки. Пол, собранный из кирпичных плиток, освежался желобом, в котором текла прозрачная вода. Из середины комнаты слышалось легкое журчание фонтана.

Хлопок в ладони заставил Сару вздрогнуть. Перед ней стояли трое из ее теток. За ними Сара различила Силили, стоявшую поодаль вместе с молодыми служанками. Все женщины были одеты в белые льняные одежды с широкими черными полосами, волосы их были перетянуты темными платками.

Старшая сестра ее отца, тетя Эжиме, сделала шаг вперед, еще раз хлопнула в ладони, потом скрестила руки на груди, держа их ладонями вверх. Силили протянула ей глиняный кувшин, наполненный благовонной водой, куда Эжиме грациозным жестом опустила руку, чтобы окропить Сару.

— Нинтю, покровительница женских кровей,

Нинтю, ты решаешь вложить жизнь во чрево женщин,

Нинтю, возлюбленная покровительница прихода в Мир, прими в эту комнату Сару, рожденную Тарам, дочь Игиби, могущественного вельможи Ура. Она здесь, чтобы очиститься, она здесь, чтобы отдать тебе свою первую кровь. Она здесь, чтобы стать незапятнанной и чистой на ложе рождения!

После этой приветственной молитвы, остальные женщины три раза хлопнули в ладони и по очереди окропили девочку душистой водой. Вода стекала с лица и плеч Сары. Аромат был таким сильным, что опьянил Сару, проникнув в ее ноздри и горло.

Когда кувшин опустел, женщины окружили Сару, схватили ее за руки и повлекли в один из альковов, где Capa увидела высокий, но не очень широкий круглый бассейн. Силили развязала узел на ее одежде и подтолкнула обнаженную Сару к бассейну, который оказался глубже, чем ей показалось. Вода дошла до ее едва оформившейся груди. Сара задрожала от холода и по-детски обхватила себя руками. Женщины засмеялись, вылили в воду содержимое флаконов и стали растирать ее маленькими льняными мешочками, набитыми травами. В это раз Сара без труда узнала запах мяты и теребинта и странный запах желчи ласки, которой иногда натирали ноги, чтобы отогнать демонов.

Масло смягчило воду, Сара привыкла к холодной воде, закрыла глаза, расслабилась и ощутила, как отступали напряжение и страх.

Едва она привыкла к этому состоянию, как Эжиме велела ей выйти из воды, и, не вытерев и не покрыв ее, повела в ту часть комнаты, где были расстелены яркие ковры. Затем она без церемоний раздвинула ей ноги и быстро поставила между ними бронзовую вазу с широким горлышком. Силили держала Сару за руку, пока Эжиме, глядя на вазу, громко произносила:

Нинтю, покровительница рождения, ты получила священный кирпич родов из рук Могущественного Энки, ты держишь нож для перерезания пуповины,

Нинтю, ты получила от Могущественного Энки вазу из зеленого лазурита, силагарра, в которую стекает кровь Сары.

Сделай так, чтобы она была плодовитой.

Нинтю, прими кровь Сары, как росу в борозде. Сделай ее медом. О Нинтю, сестра Энлиля Первого, сделай так, чтобы вульва Сары была плодовитой и нежной, как финик Дилюма, и чтобы ее будущий муж всегда любил ее!

Наступила странная тишина.

Сара слышала, как биение ее сердца отдавалось в висках и в горле. Ноги, ягодицы, плечи, живот, лоб и кожа стали горячими, словно их обожгли крапивой.

Сухой и властный голос старой тетки вновь начал читать молитву, к которой присоединились остальные.

Потом все повторилось еще раз.

Сара поняла, что это продолжится до тех пор, пока ее кровь будет стекать в бронзовую вазу.

Церемония казалась бесконечной. При каждом слове, произнесенном Эжиме, Силили сжимала руку Сары. Неожиданно холодная боль парализовала ее спину, куснула бедра. Ей было стыдно своей наготы, своей позы. Почему это длится так долго? Почему кровь течет так медленно, ведь утром она была такой обильной?

Последовало еще двадцать длинных молитв. Наконец ваза стала красной. Женщины похлопали в ладони, а Эжиме взяла лицо Сары своими шероховатыми пальцами и приложила губы к ее лбу:

— Хорошо, девочка моя! Двадцать молитв, это хорошее число. Ты понравилась Нинтю. Можешь радоваться и благодарить ее.

Она подняла бронзовую вазу и вложила ее в руки Сары.

— Следуй за мной, — приказала она.

В глубине красной комнаты возле стены, окрашенной в красный и синий цвета, стояла большая, выше Сары, глиняная статуя. У статуи было круглое лицо женщины с полными губами и металлическим обручем в кудрявых волосах. В одной руке она держала малюсенькую вазу, точно такую, какую держала Сара. В другой — у нее были ножницы рождения. Жертвенник в ногах статуи был покрыт яствами, как праздничный стол.

— Нинтю, Повитуха Мира, — пробормотала Эжиме, склонив голову, — Сара, дочь Тарам и Ишби, приветствует и благодарит тебя.

Сара смотрела на нее, не понимая. Тогда тетка с раздражением схватила ее правую руку, смочила ее пальцы кровью и потерла ими живот статуи.

— Начинай, — приказала она.

Сара с отвращением подчинилась. Эжиме взяла бронзовую вазу, вылила несколько капель в маленькую купель, которую держала статуя Нинтю. Потом выпрямилась, и широкая улыбка, которой Сара никогда у нее не видела, осветила ее лицо.

— Добро пожаловать в красную комнату, дочь моего брата. Мы приветствуем тебя среди нас, будущая мюню. Если я правильно поняла сбивчивые объяснения Силили, ты не ела с самого утра. Ты должна быть голодна?

За спиной Сары раздался громкий смех. Силили притянула ее к себе и обняла, Сара успокоилась и, положив голову на ее грудь, почувствовала облегчение.

— Ты видишь, — прошептала Силили, с ласковым упреком, — это не так страшно. Совсем не стоило устраивать весь этот переполох.

* * *

Вечером прежде чем угостить Сару печеньем, фруктами, ячменными лепешками с медом и с овечьим сыром, на нее надели новую тонкую тунику, сотканную из льна и шерсти и отделанную черными полосами, в точности такую же, какие носили ее тетки и служанки, и покрыли ей голову шалью. Потом женщины научили Сару делать из шерсти маленькие тампоны, смачивать их в специальном масле, том самом, запах которого показался ей таким сильным и отталкивающим, когда она открыла дверь в красную комнату.

— Это оливковое масло, — объяснила ей тетя Эжиме. — Это редкое и драгоценное масло, которое вырабатывают мар.Тю «люди-без-города». Поблагодари своего отца, это он привез его для жен царя и отлил для нас несколько амфор. Когда этого масла нет, мы пользуемся жиром плоских рыб. Уж поверь мне, рыбий жир не такой нежный и так ужасно пахнет, что нам приходится потом целый день сидеть, опустив ягодицы в кипарисовое масло. Иначе мужчины, возвращаясь на наше ложе, думают, что наши вульвы превратились в рыболовные сети!

Все вокруг громко рассмеялись ее шутке, и Силили стала учить ее, как складывать простыню и класть ее между ног.

— Ты должна менять ее каждый вечер перед сном и стирать на следующий день. Я тебе покажу печь в глубине комнаты.

В красной комнате было все, что нужно, чтобы женщины могли жить там безвыходно в течение семи дней. Постели были удобные, служанки приносили фрукты, мясо, сыр и лепешки. Корзины были наполнены шерстяными нитками, рядом с которыми стояли ткацкие рамы с уже начатыми работами.

Силили была допущена в красную комнату только из-за посвящения Сары и не могла оставаться в ней на ночь, и поэтому, прежде чем покинуть красную комнату, Силили приготовила отвар, который еще горячим дала выпить Саре.

— Это, чтобы сегодня ночью у тебя не болел живот.

Мягкие губы Силили с нежностью прижались ко лбу Сары.

— Я могу приходить в красную комнату только в сумерки. Если что-то будет не так, обратись к тете Эжиме. Она много ворчит, но она любит тебя.

В приготовленном Силили отваре, очевидно, были не только травы от боли в животе, потому что вскоре после ее ухода Сара забылась глубоким сном без сновидений.

Когда она проснулась, тетки и служанки сидели за ткацкими станками и, несмотря на темноту, их пальцы двигались так же проворно, как и при ярком свете солнца, и их веселая птичья болтовня прерывалась звонким смехом или веселыми упреками.

Эжиме велела Саре пойти поблагодарить Нинтю и положить ей на жертвенник приношения в виде еды. Затем девушка вновь омылась в бассейне, куда служанка вылила благовонного масла и натерла ей живот и бедра благоухающей мазью.

После того как Сара очистилась, Эжиме подошла к ней, чтобы спросить продолжалось ли кровотечение, и только потом Сара смогла выпить овечьего молока и поесть слегка свернувшегося коровьего сыру, смешанного с медом, ячменную лепешку, смоченную в мясном соке, на которую положили смесь из толченых фиников, яблок и персиков.

Но когда Сара собралась помочь ткачихам и научиться продевать самые тонкие нити, ее молодые тетки поставили перед ней высокую бронзовую пластинку.

Сара в недоумении посмотрела на них.

— Сними свою тунику, мы скажем тебе, как ты выглядишь.

— Как я выгляжу?

— Именно. Ты посмотришь на себя нагую в зеркало, и мы тебе скажем, что увидит твой будущий муж, после того как он натрет тебя брачным маслом.

От этих слов у Сары похолодело в животе еще больше, чем при утреннем омовении. Она взглянула на Эжиме, которая, не прерывая своей работы, кивнула головой, что было равнозначно приказанию.

Сара пренебрежительно пожала плечами с презрением, которого вовсе не испытывала. Как жаль, что Силили не было с ней. При Силили ее молодые тетки не осмеливались подшучивать над Сарой.

Быстрым движением они скинула с себя тунику, и пока женщины со смехом рассаживались вокруг нее, Сара постаралась выглядеть как можно более безразличной.

— Поворачивайся медленно, — приказала одна из теток, — чтобы бы мы могли тебя разглядеть.

В медном зеркале задвигалось ее отражение, но при тусклом свете ей трудно было себя разглядеть. Первой прокомментировала увиденное Эжиме:

— Женские крови текут из ее живота, но нельзя не признать, что она еще ребенок. Если ее будущий муж пожелает отпробовать пирог в день помазания, то он не слишком насытится.

— Но мне всего двенадцать лет и два сезона! — запротестовала Сара, чувствуя, как в ней вскипает гнев. — Конечно, я еще ребенок!

— Но у нее тонкие бедра красивой формы, — вмешалась одна из служанок. — У нее будут красивые ноги, это и сейчас видно.

— У нее будут маленькие ступни и маленькие руки, — сказала вторая. — Она будет очень грациозной.

— Вы думаете, что в день помазания муж интересуется руками и ногами? — вскричала Эжиме.

— Если ты имеешь в виду ее ягодицы, то он получит сполна за свое серебряное блюдо. Смотри, какие они у нее высокие и упругие, словно маленькие золоченные калебасы. Какой муж удержится от желания испробовать их? А ямочки на бедрах? Через год или два ее муж сможет пить из них молоко. Это я вам говорю, сестры мои.

— И живот у нее такой славный, — сказала самая молодая из теток, — и тонкая кожа. Просто удовольствие провести по ней ладонью.

— Подними руки, Сара, — попросила одна из них.

— Увы, сестры мои, руки у нашей племянницы не такие грациозные, как ноги!

— Локти у нее, как у мальчишки, но это пройдет. Плечи красивые. Кажется, они будут довольно широкими. Как ты думаешь, Эжиме?

— Широкие плечи, большие соски. Я уже десять раз это проверяла.

И все остальные прыснули со смеху.

— Пока что будущему мужу нечего положить себе на зуб!

— Но маленькие ягнята уже появляются и принимают форму!

— Едва ли. Пока что мы лучше видим форму ее костей, чем форму ее грудей.

— У тебя они были не намного больше в ее возрасте, — бросила Эжиме младшей сестре, — а посмотри на себя сейчас. Нам приходится ткать тебе туники в два раза шире, чтобы ты могла прикрыть их!

И они продолжали смеяться, не замечая, что Сара ладонью утирала стекавшие по щекам слезы.

— Вот уж чего не увидит муж в день помазания, так это молодого леса. Ни одной тени! Ему придется удовлетвориться тонкой бороздкой и подождать, пока поле прорастет, чтобы его обработать!

— Хватит! — Сара ногой опрокинула зеркало и прикрылась туникой.

— Сара! — прикрикнула на нее Эжиме.

— Я не хочу слушать ваши насмешки! Мне никто не нужен, чтобы знать, что я красивая и буду еще красивее, когда вырасту. Я буду красивее вас всех. А вы просто завидуете мне!

— Ты высокомерна и у тебя вместо языка змеиное жало! — ответила Эжиме. — Твой будущий муж расстроится не из-за твоего вида, а из-за твоего языка. Но я надеюсь, что мой брат Ишби принял все меры и не получит отказа.

— Мой отец не собирается выдавать меня замуж. Нечего повторять одно и то же. У меня нет будущего мужа. А вы все старые и говорите глупости.

Она уже почти кричала, тонким, совсем еще детским голосом. Слова ее отскакивали от кирпичного пола. Смешки прекратились, Эжиме нахмурилась:

— Откуда ты знаешь, что у тебя нет будущего мужа?

Дрожь пробежала по телу Сары, и ей стало страшно, как накануне.

— Мой отец ничего не говорил, — прошептала она. — Он всегда говорит мне то, что он хочет, чтобы я сделала.

Тетки и служанки отвели глаза.

— Твой отец не должен говорить тебе о том, что происходит в обычном порядке вещей, — ответила Эжиме.

— Говорит, мой отец все мне говорит. Я его любимая дочь…

Сара замолчала. Достаточно было произнести эти слова, чтобы почувствовать заключенную в них ложь.

Эжиме коротко вздохнула.

— Детский вздор! И не выдумывай того, чего нет. На то есть законы государства и воля Всемогущего Эа. Ты останешься с нами еще четыре дня. На седьмой день ты выйдешь из красной комнаты, и мы начнем готовить тебя к замужеству. Месяц пахоты хороший месяц для замужества. Мы будем сидеть за трапезой и петь. Твой будущий муж уже на пути в Ур. Я уверена, что твой отец выбрал тебе могущественного и богатого мужа. Тебе не на что будет жаловаться. Еще до начала следующей луны тебя натрут кипарисовым маслом. Так все и будет. И это хорошо.

Аврам

Через семь долгих дней и семь ночей, населенных снами, которых она не смела никому доверить, Сара покинула красную комнату. Она и ждала и боялась этого момента.

Солнце еще стояло невысоко, но дневной свет ослепил ее, словно она только открыла глаза. Она услышала Силили прежде, чем увидела, как та бросилась обнимать ее с довольным кудахтаньем, хотя Эжиме еще продолжала давать последние советы.

Сара не успела промолвить ни одного слова, как Силили увлекла ее на лестницу, ведущую в женские комнаты. Их белые стены сияли еще ярче, чем стены двора. Сара шла за ней, как слепая. Лестница казалась ей выше, чем она это помнила. На верхней террасе дома Сара открыла глаза. Силили толкнула новую, еще пахнувшую смолой кедровую дверь.

— Входи!

Сара колебалась. Ей казалось, что дверь открылась в зияющую пустоту.

— Ну, заходи же! — повторила Силили.

Комната была просторной с большим квадратным окном, сквозь которое в комнату проникало солнце. В одной стене был выступ, покрытый циновкой. Красный кирпичный пол был отполирован маслом, а на высоком потолке тонкие камыши переплетали тщательно обтесанные балки. Все в комнате было новым. В ней стояли две кровати, большая и маленькая, огромный раскрашенный сундук с серебряными гвоздями. У одной из стен стоял новый ткацкий станок. На решетчатом столе в углу стояли чаши и кубки, которыми еще ни разу не пользовались, в углу был выложен очаг, в котором еще ни разу не горел огонь.

— Разве здесь не прекрасно? Все это сделано по велению твоего отца.

Щеки Силили зарумянились от возбуждения. Не останавливаясь ни на минуту, она рассказала, как Ишби Сум-Узур торопил плотников и каменщиков, чтобы все было готово к тому дню, когда Сара покинет красную комнату.

— Он все предусмотрел! Он сам решил, какой высоты будут стены. Он сказал: «Я выдаю замуж свою старшую дочь. Я хочу, чтобы ее брачная комната была самой высокой и самой красивой из всех во дворе женщин!»

Странное чувство коварной змеей проникло в горло Сары. Ей хотелось разделить радость Силили, но грудь ее стиснуло, дыхание с трудом вырывалось из ее горла. Она не могла отвести глаз от большой кровати. Силили была права, все было очень красиво. У кровати, сделанной из платана, были широкие ножки, на которых были выточены тонкие фигуры знаков зодиака. На широкой темной спинке, на которой висели две чистые белые бараньи шкуры, красным пятном выделялся силуэт Нинтю.

— Здесь нарисован каждый месяц из четырех времен года, — рассказывала Сил или, проведя пальцем по изображению Рыбы и Овна, созвездия Мюл.Сюхюр.

Указав на маленькую постель в другом углу комнаты, она добавила:

— Эта кровать для меня. Она тоже новая. Я буду спать здесь только, когда ты будешь одна.

Сара старалась не смотреть на нее. Но Силили еще не выразила всего своего счастья. Она щелкнула серебряными замками большого сундука, приподняла его тяжелую деревянную крышку, чтобы показать сложенные в нем шали и ткани.

— Полный сундук, этого тоже хотел твой отец! Смотри, какие красивые ткани! Ракютю из тонкого льна, словно кожа ребенка! А это…

Она открыла кожаный мешочек, в котором лежали застежки, браслеты, деревянные и серебряные гребешки. Силили продолжала суетиться. Ловким жестом она раскидывала вокруг Сары ткани, драпировала их в тоги с совершенными складками оставлявшими по обычаю, левое плечо открытым.

Потом она отступила на шаг, но Сара не дала ей времени полюбоваться своей работой. Она сорвала с себя тогу, бросила ткань на кровать и спросила более дрожащим голосом, чем ей хотелось:

— Ты знаешь, кто это?

— Сара… О ком ты говоришь?

— О нем. О том, кого мой отец выбрал мне в мужья. О том, кто будет лежать со мной в этой большой кровати.

На лбу Силили появились морщины, грудь всколыхнулась от глубокого вздоха. Она подняла брошенную Сарой ткань и стала машинально ее складывать.

— Как я могу это знать? Твой отец не рассказывает служанкам таких вещей.

— Он уже в доме? — всполошилась Сара. — Это-то ты можешь знать.

— По обычаю жених и его отец не приходят в дом будущей жены до первого обеда с гостями. Разве Эжиме не объяснила тебе, пока ты была в красной комнате?

— О! О да! Она научила меня танцевать, стирать белье, ткать разноцветными нитками, тонкими, но крепкими. Она научила меня тому, что должна делать жена, чтобы муж не был голоден. Как и чем кормить его утром и вечером. Что можно говорить и чего нельзя говорить. Она научила меня красить ногти, завязывать шаль на голове, втирать мазь между ягодиц! У меня до сих пор шумит в голове!

Голос Сары звучал все громче, в глазах стояли слезы, которые ей так хотелось скрыть.

— Но она не сказала мне, кто будет моим мужем.

— Потому что она не знает этого.

Сара внимательно посмотрела в глаза Силили, пытаясь понять, не лгала ли та, но увидела в них только нежность и грусть. И еще усталость.

— Она не знает, Сара, — повторила Силили. — Это так. Дочь принадлежит своему отцу, и ее отец отдает ее мужу. Так устроен мир!

— Это вы так говорите. А я пойду к своему отцу и спрошу его.

— Сара! Сара! Открой глаза! Завтра в доме будет праздник. Твой отец устраивает первый пир, чтобы показать гостям твою красоту. Твой муж придет, чтобы вручить тебе брачный поднос и серебряные слитки, и ты узнаешь, кто он. Послезавтра он натрет тебя супружескими благовониями, и ты будешь принадлежать ему. Вот так все произойдет. Ничего нельзя изменить, так выдают замуж всех дочерей могущественных вельмож города Ура. И ты, Сара, ты дочь Ишби Сум-Узура. Через две ночи твой муж придет в эту красивую комнату и будет спать с тобой в этой красивой кровати. И сделает тебя счастливой. Твой отец не мог выбрать тебе плохого мужа…

Закрыв руками уши, чтобы больше не слышать ни слова, Сара бросилась было вон из комнаты, но на пороге возникла чья-то тень. Перед ней стоял Киддин, ее старший брат.

Ему было пятнадцать лет, но на вид ему можно было дать на два или три года больше. Хотя вместо бороды у него на щеках рос прозрачный пух, он был красивым и выглядел, как настоящий молодой вельможа Ура, старший сын большого дома. У него были правильные черты лица, мускулы на плечах, руках и бедрах выдавали в нем будущего воина. Киддин обожал борьбу и тренировался каждый день. Он тщательно ухаживал за своей шевелюрой, следил за своим взглядом и голосом, умел красиво говорить и контролировать свои движения. Сара давно заметила, как он старался, чтобы ткань его тоги на обнаженном правом плече подчеркивала его тонкую кожу и вызывала у женщин желание дотронуться до нее. В доме его больше всего заботило, чтобы каждый соблюдал уважение к его рангу старшего сына. Даже Силили, которая не боялась никого, кроме Ишби Сум-Узура, старалась никогда не задевать его.

Холодным голосом Киддин объявил:

— Здравствуй, сестра. Наш отец просит тебя прийти к нему, потому что он собирается принести в жертву баранов, чтобы узнать твоего будущего мужа. Прорицатель уже в храме. Он пьет и натирает себя благовониями.

Сара открыла рот, чтобы задать мучивший ее вопрос, но с ее губ сорвалось только приветствие: «Здравствуй, брат». В глазах Киддина вспыхнула веселая улыбка, напомнившая о том, что он был еще совсем мальчишкой.

— Приготовься. Я скоро вернусь за тобой.

Он повернулся и вышел из комнаты, как настоящий вельможа, привыкший оставлять за собой последнее слово.

* * *

Отец Сары работал в небольшой загроможденной комнате. Вдоль двух стен стояли полки, сплошь заставленные глиняными табличками. Письма, контракты, счета, — все, что делало из Ишби Сум-Узура человека, которого боялись и уважали.

На длинном столе из эбенового дерева слуга вдавливал в матрицу глиняный шар. Рядом с ним стояли ящики со свежей глиной, прикрытые влажным полотном, бронзовые ножи, стаканы с большими и маленькими перьями для письма на глине. С другой стороны стола писец ловкими точными пальцами вырезал на глине слова.

Сара услышала голос отца, диктовавшего писцу:

— …муж может прийти в дом и жить в нем как желанный сын…

Сара нарочито громко хлопнула дверью.

— Дочь моя!

Под длинной черной, аккуратно завитой бородой, двойной подбородок отца раздулся от удовольствия. Ишби Сум-Узур сделал слугам знак удалиться. Писец и его помощник быстро набросили влажное полотно на недоконченную работу и исчезли, несколько раз низко склонившись перед Сарой. Ишби Сум-Узур широко развел руки, повторяя слова, которые лились из его уст, как мед:

— Моя дочь, моя первая дочь, которую я выдаю замуж?

— Я рада видеть тебя, отец.

Это было правдой. Она всегда была рада встрече с отцом.

Нельзя сказать, чтобы ее отец был необыкновенно красивым мужчиной. Он был чуть выше Сары, и его плотное тело свидетельствовало о недостатке физических упражнений, а также о склонности к обильной пище. Пиры он любил устраивать по любому поводу. Но он обладал той привлекательной осанкой, которую дают могущество и принадлежность к благородному роду Ура. Глаза его, густо подведенные сурьмой, выражали уверенность человека, не сомневающегося в своей силе и привыкшего к повиновению. Сегодня он был одет в изумительной красоты тунику, отороченную разноцветной вышивкой, с серебряными желудями — знаками отличия чиновников первого ранга. Рядом с его нарядом, платье Сары, хоть и из тонкого полотна, выглядело почти простым.

Сара гордилась своим отцом, гордилась тем, что она его дочь и, хотя ее старший брат Киддин был первым ребенком Ишби Сум-Узура, Сара не сомневалась в том, что она была первой в его сердце. И она очень любила получать тому доказательства с его стороны.

Она склонилась перед ним в почтительном приветствии, может быть и несколько преувеличенном, но вызвавшем довольное похмыкивание отца.

— Как ты красива, дочь моя. Эжиме сказала, что ты хорошо вела себя в красной комнате. Молодец. Я доволен тобой. А ты, ты довольна мной?

Сара вдохнула аромат мирта, которым он щедро надушился, и в ответ только взмахнула ресницами.

— И это все? Я велел выстроить для тебя самую прекрасную комнату во всем доме, и это вся твоя благодарность?

— Мне очень нравится комната, отец мой. Особенно кровать. Там все красиво. И сундук и платья. Все. Я обожаю тебя, отец.

— Но..? — вздохнул Ишби Сум-Узур, умевший читать в своей дочери, как на глиняных таблетках царских писцов.

— Но, дорогой отец, я ничего не знаю о муже, который придет туда. Может быть, от того, каким он окажется, моя кровать покажется мне не такой прекрасной, а моя комната мне покажется хуже глинобитной хибарки в нижнем городе.

От удивления брови Ишби Сум-Узура округлились, прежде чем то ли от жалобы, то ли от смеха затряслись желуди на его тоге.

— Сара! Сара, дочь моя! Ты так никогда и не изменишься?

— Отец мой, я только хочу знать, кого ты выбрал мне в мужья и почему. Разве я не имею на это права?

В голосе Сары не было ни слез, ни покорности. Напротив, Ишби Сум-Узур, различил в нем вибрирующие нотки, которые он хорошо знал. Он сам умел говорить таким тоном, когда ждал непреложного подчинения своим приказаниям.

Прикрыв глаза веками, он помолчал, как обычно делал это, чтобы произвести впечатление на своих подчиненных. Во дворе раздались приветственные крики. Очевидно, начинали съезжаться гости. Сара положила свою маленькую руку на большую кисть отца. Он выпрямился со всей торжественностью, на какую только был способен.

— Отец выбирает для своей дочери мужа по-своему собственному разумению. Тот, кого я выбрал для тебя, мне подходит. А раз он подходит мне, то он подойдет и тебе.

— Я только хочу увидеть его лицо.

— Ты вдоволь насмотришься на него за свою супружескую жизнь.

— А если он мне не понравится?

— Замужество — не каприз. Мужа выбирают не потому, что у него красивый нос.

— Кто говорит о носе? Разве не ты научил меня распознавать судьбу человека по его лицу и походке?

— Вот и доверься мне. Я сделал хороший выбор.

— Отец, пожалуйста!

— Хватит! — уже по-настоящему рассердился Ишби Сум-Узур. — Ты что вообразила? Что я поведу тебя к нему, чтобы ты рассмотрела его лицо? Да защитит меня Могущественный Эа! Может быть, ты хочешь, чтобы я разослал по всему городу глашатаев, чтобы они сообщили всем, что Ишби Сум-Узур передумал, что он больше не выдает свою богиню-дочь замуж, потому что ей не нравится муж, которого он ей выбрал!.. Сара! Сара!.. Не гневи богов своими глупостями.

Он отвернулся, в бешенстве схватил свежую глиняную табличку, над которой только что работал его писец, и потряс ее перед лицом Сары.

— Вот это твой брачный контракт. Через семь дней она вернется ко мне, и на ней будет стоять печать твоего мужа и его отца. Семь дней будет продолжаться праздник, песни и моления, что мне обойдется в две тысячи тонн ячменя! Семь дней, в течение которых у моей дочери будет только одно право — быть красивой и улыбаться.

Голос его поднялся до крика, и последние слова он бросил с таким гневом, что они разнеслись по всему двору. Отец швырнул табличку на стол, аккуратно поправил соскользнувшую с плеча тунику.

— Прорицатель ждет нас. Будем надеяться, что он не обнаружит во внутренностях барана никакой катастрофы.

* * *

Прорицатель был таким худым и старым, что тело его едва обрисовывалось под тогой. Тщательно причесанные и намасленные волосы и борода падали на плечи и грудь. На лице его, словно отшлифованные камни, светились черные зрачки.

Сара, стоявшая рядом с отцом и старшим братом Киддином, плечами ощущала их горячие тела и слышала их дыхание. Время от времени Киддин бросал на нее взгляды, которые она предпочла не замечать. Киддин не скрывал, что слышал крики отца и, когда он присоединился к ним в храме, на губах его играла весьма красноречивая улыбка. Сара догадывалась, о чем он думал, как если бы Киддин сам прошептал ей на ухо: «В этот раз, сестра, отец выдержал и не уступил твоим капризам! Давно пора! Ты все еще воображаешь, что ты его любимица?»

Оставалось надеяться, что боги будут благосклонны к ней. И что отец не выбрал ей мужа, надменного и хвастливого, как Киддин! Иначе она не выдержит и дня!

Сара отбросила эти мысли. Она не должна думать ни о чем плохом, когда прорицатель начинает церемонию. Наоборот, она должна открыть свое сердце оракулу могущественных Небесных Сил. Пусть они увидят ее такой, какая она есть! Пусть сделают так, чтобы ее муж был человеком, который взлелеет все, что в ней есть лучшего!

Она выпрямилась, расслабила пальцы, подняла лицо, чтобы прорицатель лучше видел ее. Она с трудом выносила едкий запах кедровых щепок, которые тот бросал на горящие угли небольшого очага. Все отверстия храма были закупорены, и в помещении было темно. Восковые свечи освещали только стол, на котором стояли статуи и жертвенник, посвященный семейным предкам. Прорицатель разложил три бараньих печени у ног статуй предков Ишби Сум-Узура. Повернувшись спиной, он бормотал слова, которых никто из присутствующих не понимал, стараясь тем не менее не нарушать его священнодействия. В первом ряду стояли Сара, ее отец и брат. Чуть поодаль расположилось полдюжины близких родственников и двое или трое приглашенных. При входе в храм Сара, в гневе от того что ей не удалось заставить отца уступить, даже не ответила на их ободряющие улыбки. Но сейчас каждый из них старался не раскашляться от дыма, от которого кололо глаза, и щипало в горле.

Прорицатель собрал все три печени на один большой поднос, сплетенный из ивовых веток, повернулся и пошел прямо к Саре и ее отцу. Сара не могла удержаться и уставилась на внутренности, с которых стекала тонкая струйка еще горячей крови. В храме раздался сильный и чистый голос прорицателя.

— Ишби Сум-Узур, верный слуга, ты, чье имя означает «Сын, спасающий свою честь», я положил печень перед твоим отцом. Я положил печень перед отцом твоего отца, я положил печень перед твоими прародителями. Я попросил их предстать перед прорицателем. Ишби Сум-Узур, ты узнаешь то, что знают они.

Худое лицо прорицателя оказалось прямо перед Сарой. Его кислое дыхание заставило Сару отпрянуть, но безжалостная руку Киддина вернула ее на место. В глубоком молчании барю ощупывал каждую черточку ее лица. Губы его от сосредоточенности подобрались, как у дикой кошки. Сара, словно завороженная, смотрела на его ярко-белые десны, слишком раздвинутые желтые зубы, стараясь не проявить своего отвращения и страха. Вокруг не слышно было ни одного звука, кроме потрескивания углей.

Неожиданно барю поднес поднос с внутренностями к груди Сары, которая схватилась за его края. Поднос оказался тяжелым, тяжелее, чем ей казалось, и Capa едва удержалась от того, чтобы не опустить глаза при виде живой ярко-красной плоти.

Барю отодвинулся от нее, отступил на несколько шагов. Не отводя взгляда от Сары, он остановился возле кирпичного очага и поставил статуэтку своего бога на стоявший рядом каменный стол. Бородка его задрожала, но рот оставался плотно сжатым. Он медленно поднял глаза к тени на потолке, потом повернулся к своему богу, раскинул руки в стороны, наклонился вперед и громким голосом, от которого все вздрогнули, заговорил:

— О Асаллули, сын Эа, мой всемогущий властитель пророчества, я очистил себя ароматом кипариса. О Асаллули, прими этот икрибу во имя Ишби Сум-Узура, во имя Сары, твоей прислужницы. Появись, О Асаллули, слушай беспокойство Ишби Сум-Узура, который отдает замуж свою дочь Сару. Слушай его вопрос и дай оракулу благоприятный ответ. Будет ли Сара хорошей, верной и плодовитой женой с месяца кислиму, третьего года правления Амар-Сина?

В храме стояла тяжелая тишина.

Ничего не происходило. Никто не двигался. Мускулы Сары напряглись так сильно, что она почувствовала в теле легкое покалывание. Шея заболела, словно в нее вонзилась стрела. Боль спустилась в плечи, руки, охватила бедра! Все ее тело так напряглось под тяжестью подноса с внутренностями, что она едва не закричала от боли.

Прорицатель вновь оказался рядом с ней. Положил на ее руки свои оледеневшие руки, в которых кости, казалось, были покрыты одной только тонкой кожей. Резким жестом он забрал у нее поднос. Сара глубоко вздохнула. Боль медленно, словно ускользающая вода, покидала ее члены. За ее спиной раздались вздохи облегчения, но отец и Киддин продолжали стоять, не шевелясь.

Барю положил куски печени на три керамических цилиндра, стоявших вокруг статуэтки его бога. Достал из большого кожаного мешка исписанные таблички и баранью печень из покрытой лаком глины. Быстрым шагом он подошел к занавеске, которая прикрывала ближайшее к столу отверстие. Дневной свет ворвался в помещение и запрыгал по завиткам плотного, голубого, похожего на водоросли дыма.

Он вернулся к столу и остановился, услышав странный свистящий звук. Все присутствующие выпрямились, глаза их расширились от беспокойства. Прорицатель не отводил глаз от печени. На правом куске печени появился пузырь, потом выступили капельки крови. Снова послышался свистящий звук. Испуганный шепот пробежал по комнате. Сара почувствовала, как рядом задрожала рука ее отца.

Прорицать сделал осторожный шаг вперед. Печень соскользнула с цилиндра, сложившись, словно кусок ткани, и под общий крик ужаса, наполнивший храм, упала на пол.

Сара не смела смотреть на отца. Страх парализовал ее горло и спину. Прорицатель, не говоря ни слова, не глядя ни на кого, подошел к столу, склонил свою белую голову, поднял упавшую на пол печень и положил ее в корзину, наполненную кипарисовыми стружками.

Со вздохом облечения все присутствовавшие приготовились к долгому гаданию по печени.

Сара призвала все свое мужество и терпение. Это могло длиться несколько часов по водяным часам, клепсидре. Прорицатель мог начать анализ предсказания оракула днем и закончить только поздно вечером. Он должен был тщательно рассмотреть каждую часть печени. Руки барю дотрагивались до нее, растирали, разрезали. Он считал каждую цисту, каждую трещину, каждый гнойничок, проверяя их расположение, смысл, сопоставляя их с исписанными табличками и с керамической печенью. Иногда он записывал свои наблюдения на свежих табличках.

Однако в этот раз дело пошло быстро. Примерно через час прорицатель выпрямил свое хрупкое тело, вымыл и тщательно вытер окровавленные руки. Ишби Сум-Узур напрягся, Сара услышала его участившееся дыхание, от которого сильнее забилось ее собственное сердце, и беспокойство вновь закололо где-то в спине.

Не глядя на Сару, барю повернулся к ее отцу.

— Я закончил свое гадание, Ишби Сум-Узур. Как ты видишь, твои предки отказались отвечать оракулу. Остальные показали вот что. Две печени — возвышение на левой стороне селезенки. Одна печень — перфорация. Одна печень — крест на Пальце. Одна печень — две трещины на Основании трона. Одна печень без трещин. Все остальное я напишу на табличках и дам их тебе завтра. Оракул благосклонен к твоей дочери. Хорошая жена и умная. Верная жена, хотя это не в ее характере. У нее будет двое детей. Возможно, мальчики.

Сара услышала смех отца и восклицания родных, стоявших за ее спиной. Она еще не поняла, было ли предсказание благоприятным для нее, таким, как ей бы этого хотелось, как ее отец поднял руку и спросил:

— Барю, почему отец моего отца отказывается отвечать своему оракулу?

Барю взглянул на Сару.

— Твой предок отказывается ответить на твой вопрос, Ишби Сум-Узур.

— Почему? — воскликнул Ишби Сум-Узур тихим голосом. — Неужели я сделал плохой выбор?

Прорицатель покачал головой.

— Вопрос был о том, будет ли Сара хорошей, верной и плодовитой женой? Мы говорили не о твоем выборе, а о твоей дочери, Ишби Сум-Узур. Твой предок сказал: я не хочу вмешиваться в ее замужество.

В храме повисла тяжелая тишина. Сердце Сары колотилось, Киддин нервно сжал руки.

— Я не понимаю, — сказал ее отец. — Должен ли я отказать тому, кто хочет взять в жены мою дочь?

— Нет. Две печени и два предка, этого достаточно. Но ты хороший клиент, и я скажу тебе то, чего не будет написано в табличках. Отец твоего отца сказал: Иштар любит твою дочь. Она может быть женой без мужа. Она из тех, кто вызывает необузданные желания. Это может погубить или прославить ее. Боги решат ее судьбу, будет ли она царицей или рабыней. Но для блага твоей семьи и для блага семьи того, кто берет ее в жены, она должна быстрее родить детей.

* * *

— Царицей или рабыней!

— И еще верной и плодовитой, — одобрила Силили, не высказывая ни беспокойства, ни удовлетворения. — Это самое главное. Твой отец должен быть доволен! Я довольна. Ты видишь, я была права. Он не изменит своего решения.

Сара ничего не ответила. Они находились в ее новой комнате. Силили тщательно вымыла ей волосы, — смазала их благовонным маслом и начала заплетать десять косичек.

— Завтра, — уверенно сказала она, — ты будешь царицей. Это я тоже знаю. Не хуже барю.

Держа в руках длинный гребень из бараньего рога, она наклонилась, чтобы проверить проведенный пробор.

— Как ты думаешь, они всегда говорят правду? — спросила Сара после долгого молчания.

Силили подумала, прежде чем ответить.

— Иногда они ошибаются. Случается, что и боги могут передумать. Но если прорицатель не сомневается в своем прорицании, он записывает его на табличке. А то, что не записано, можно слушать одним ухом. Я тоже могу предсказать твое будущее, глядя тебе в глаза. Ты будешь царицей, и у тебя будут красивые дети. Я вижу, что все будет хорошо.

Она засмеялась, не дожидаясь, чтобы Сара засмеялась вместе с ней. Пальцы Силили проворно работали, заплетая одну косичку за другой, Сара задумчиво смотрела в окно на приближающуюся ночь. И думала о том, что ей придется каждый вечер готовить еду для мужа и ложиться с ним в постель, чтобы он стал отцом. Все это случится всего лишь через семь дней и будет длиться год за годом, пока она не станет такой же старой, как Силили.

Разве это возможно?

Она пыталась представить себе, что с ней будет, но образы не складывались в ее голове. И не только потому, что ей не хватало лица и тела ее будущего мужа. Она не могла представить себя в этой постели, себя, такую худенькую, без груди, рядом с большим мужским телом. И не только рядом.

— Силили, ты думаешь, что он сделает это? Он сразу захочет, чтобы у меня были дети?

Силили что-то проворчала и погладила Сару по щеке. Сара оттолкнула ее руку.

— Этого не может быть! Посмотри на меня, я ведь еще совсем ребенок! Как я могу иметь детей?

Силили остановила свою работу. Щеки ее разгорелись, словно от огня.

— Не волнуйся. Он не сделает этого сразу. Может быть, он и сам еще совсем дурень. У вас впереди много времени.

Но в голосе ее не было уверенности, Сара слишком хорошо ее знала.

— Ты врешь, — сказала она без злости.

— Я не вру! — запротестовала Силили. — Просто никогда не знаешь заранее, как все случится. Но мужчина должен быть безумным, чтобы оставить свое семя в такой маленькой девочке.

— Если только прорицатель не посоветует ему поторопиться.

Тут уж возразить было трудно, и они обе молчали, пока Силили не доплела ее косички.

* * *

На следующий день, как только взошло солнце, весь дом зашевелился, наполнился шумом. Слуги заканчивали приготовления к первым семи банкетам. В большом центральном дворе для самых близких родственников семьи построили бамбуковое возвышение, где приглашенные женщины будут сидеть слева, а мужчины справа. Повсюду раскладывали циновки, ковры, подушки и небольшие сиденья, сплетенные из ивовых прутьев. В середине разместили низкие столы, на которых женщины искусно разложили лепестки цветов, веточки гвоздики и лавра, и расставили кубки с лимонной и апельсиновой водой. Над двором же подняли навес, чтобы праздник мог продолжаться даже в самую жаркую пору дня.

Перед статуями предков семьи, перенесенными под аркаду храма, ведущую во двор мужчин, установили жертвенники, на которых лежали еда и благовония. Ишби Сум-Узур сам следил за тем, как расставляли горшки с редкими растениями, привезенными из Магана и Мелула. По всему двору для развлечения гостей разместили котят на поводке, клетки, в которых ворковали голуби, корзины со змеями.

Наконец принесли десятки блюд с яствами, с пирогами и целые корзины с ячменем и пшеницей. Открыли кувшины с вином и пивом…

Солнце уже стояло высоко, когда Киддин пришел за Сарой. Увидев его, Силили ахнула. Его смазанные маслом кудри удерживала тонко сплетенная лента, белки глаз, обведенных сурьмой, ярко блестели. На его парадной, как у отца, тоге не хватало только серебряных желудей. Он был так великолепен, что его самого можно было принять за жениха.

Киддин схватил Сару за руку, и, пока они пересекали двор женщин, она услышала возбужденное хихиканье служанок, которые прервали работу, сраженные красотой молодого господина.

Киддин продолжал держать Сару за руку, пока они не дошли до возвышения, куда она поднялась и уселась на маленькое резное сиденье, вокруг которого расселись ее тетки.

Старая Эжиме внимательно осмотрела ее наряд. Но работа Силили была безупречной, и Эжиме не сделала ни одного замечания.

Прическа Сары была уложена с таким совершенством, что ее можно было принять за диадему с серебряными застежками. Каждая складка ее туники лежала на месте, специально сотканный шерстяной пояс подчеркивал ее тонкую талию. На этом первом пиру, пиру Представления, на лице Сары не было никакой косметики, кроме тонкой каолиновой пудры, от которой лицо ее стало белым, как полная луна. В этой простоте, с нежными и тонкими чертами хрупкая Сара казалась необыкновенной, а не просто красивой.

С этой минуты Сара сидела, выпрямившись на своем маленьком сиденье, глядя прямо перед собой, пока солнце не дошло до зенита, и во двор через двойные ворота не стали стекаться первые гости.

Их было более сотни, вся большая семья Ишби Сум-Уаура. Некоторые приехали из Эриду, из Ларсы и даже из Урука. Ишби Сум-Узур получил пропуска от царя Шу-Сина, чтобы они могли свободно проехать до самого Ура. Такая благосклонность была самым большим подарком, каким правитель мог одарить своего верного слугу.

Гостей проводили между столами, сиденьями и подушками, пересекали двор и подводили к возвышению, где каждый гость приветствовал Ишби Сум-Узура и его сына, произнося добрые слова, затем окунал руки в небольшие бронзовые чаши, в которых была налита вода с благовониями из росного ладана, амбры и гвоздичного перца. Гости опрыскивали себе лица, плечи и даже подмышки, которые были оголены у женщин с левой, а у мужчин с правой стороны. Рабы протягивали им белые льняные полотна с желтыми полосами, которыми они утирались и затем драпировали их поверх своих туник.

Мужчины садились за столы, более или менее близко к возвышению, в зависимости от своего ранга, не обращая при этом на Сару ни малейшего внимания. Женщины, наоборот, подходили к Саре. Однако они не приветствовали ее, они только разглядывали ее лицо и наряд, чтобы затем предаться бесконечным комментариям.

Весь этот церемониал длился два долгих часа. Когда все уселись, Ишби Сум-Узур и Киддин стали совершать жертвенные возлияния и произносить молитвы перед жертвенниками предков. Затем отец вернулся к своим гостям и, подняв руки, громким голосом приветствовал их и от имени богов Ура пригласил всех утолить свой голод и предаться удовольствиям в честь его дочери Сары, которая вскоре сможет утолить и свой голод, предаться и своим удовольствиям, как настоящая мюню.

Земля, великая и плоская, ликуя, расцвела всем телом,

Широкая Земля украсила свое тело драгоценными металлами и камнями ляпис-лазури, диоритом, халцедоном и блестящим сердоликом,

Небо, величественное божество, преклонилось перед широкой Землей,

И пролило на нее семя героев, деревьев и тростника,

Добрая Земля, плодовитая корова, стала влажной от обильного семени Неба,

И радостная Земля родила древо жизни…

У возвышения десять молодых женщин стали петь длинные тягучие песни. Танцовщицы кружились между гостями и столами, музыканты били в барабаны и играли на флейтах, не обращая внимания на дневную жару, хотя навесы защищали гостей от солнечных ожогов и от ароматов благовоний и кухни, шедших со двора.

Сара не могла проглотить ни кусочка, ограничиваясь водой. Каолиновая пудра на ее щеках и на лбу вспухла от пота и превратилась в корку.

Рядом с ней ее тетки, как и все гости, насыщались к упивались пивом и вином. Обмахиваясь ивовыми веерами, они без умолку трещали и хохотали. Никто не вслушивался в слова бесконечных песен, которые, казалось, предназначались одной только Саре:

… И я девственница,

Я, высокий холмик,

Я, девственница с открытыми бедрами,

Кто возделает мою вульву?

Кто окропит для меня землю?

Какой муж вложит в меня своего быка?

Внезапно хор женщин смолк. Танцовщицы замерли, рабы опустили кувшины. Ишби Сум-Узур коротким жестом велел всем смолкнуть. Раздались звуки барабана и флейты, все головы повернулись к воротам.

Сара догадалась, чей силуэт проник во двор.

Это был он, тот человек, который хотел взять ее в жены.

Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Сара выпрямилась, пытаясь лучше разглядеть его. Тень от навеса скрывала его черты. Он медленно шел за пожилым мужчиной, несомненно, своим отцом. Сначала ей показалось, что он был очень высокого роста с уверенной поступью.

Она открыла рот, но тело ее, казалось, забыло о том, как дышать. Сердце ее билось о ребра, руки дрожали так сильно, что ей пришлось спрятать их в складках тоги.

Отец ее суженого, казалось, умышленно ступал с раздражающей медлительностью. Все гости, мужчины и женщины, с уважением приветствовали их. Саре показалось, что она услышала одобрительное перешептывание. Или это кровь шумела в ее ушах?

Но чем ближе подходили двое мужчин, тем веселее становилась ее улыбка. Она уже хорошо видела его. Стройное тело, несмотря на широкие плечи. Сильная шея, густые курчавые волосы, схваченные серебряной заколкой. Довольно пышная борода. Его легкая походка, раскачивание рук — все говорило о том, что это был мужчина, а не мальчик, и даже не юноша возраста Киддина.

Сара услышала несдержанные похвалы своих теток, в то время как отец и сын подошли к чаше с благовониями. Один за другим они уверенными жестами окропили свои лица.

Теперь Сара хорошо видела его прямые брови, тонкий изогнутый нос, четкий рот между завитками бороды. Глаза были почти закрыты длинными ресницами. Его льняная красная с синим тога оставляла открытыми икры ног. Его плотные щиколотки были элегантно затянуты кожаными шнурками сандалий. В нем было благородство, присущее мужчинам из Шумера и Аккадии.

Чья-то рука, словно когтями, вцепилась в локоть Сары. Она вздрогнула и, обернувшись, почувствовала пьяное дыхание Эжиме, которая пылко прошептала:

— Вот твой муж! Смотри на него, девочка. И прими его, как полагается. Он царь. Это я тебе говорю. Мы все готовы были бы умолять его раздвинуть нам ноги!

Саре захотелось рассмеяться, захотелось не испытывать страха. Захотелось, чтобы сердце ее забилось от нетерпения, от радости и блаженства. Кажется, отец действительно нашел для своей любимой дочери самого могущественного, самого красивого, самого благородного из мужчин!

Ишби Сум-Узур приветствовал обоих мужчин, Киддин обнимался с будущим братом, не скрывая своего восхищения и стараясь ему понравиться всеми силами. Улыбки, смех, поклоны, обмен шалями!

Киддин, будь он женщиной, не колеблясь, соединился бы с ним узами брака.

Глядя на него, у Сары в животе зашевелилась маленькая змейка сомнения.

Увлеченно разглядывая того, кто должен был стать властелином ее дней и ночей, Сара даже не обратила внимания на ритуальный поднос, который жених принес в дар семье невесты. В этот момент четыре раба подняли поднос на возвышение. Раздались крики и хлопки, гости не могли сдержать своего восхищения.

Большой поднос, выточенный из драгоценных пород дерева, привезенных из Загроса, был покрыт кожей, бронзой и серебром. В центре его, выточенный из того же дерева возвышался бык с золотыми рогами, с серебряной мордой и глазами из ляпис-лазури. Под его мускулистой грудью, инкрустированной слоновой костью и эбеновым деревом, вздымался огромный бронзовый фаллос.

Еще громче раздались крики приветствий. В глазах Киддина заплясали возбужденные огоньки.

Сара задрожала.

Ишби Сум-Узур шагнул вперед, положил руку на быка, погладил его рога и что-то громко сказал, но Сара не разобрала его слов.

Смех пробежал по рядам гостей. Сара увидела, как рассмеялся ее муж, широко открыв рот с большими белыми зубами. Словно под вспышкой молнии она представила лицо этого человека в своей комнате, в своей кровати. Представила, как этот человек лежит на ней и смеется широко открытым ртом, готовым искусать и разорвать ее.

В это мгновение он схватился одной рукой за фаллос бронзового быка, другой оттолкнул рабов. Один из рабов не понял его жеста, и тогда ударом ноги в живот он скинул раба с возвышения, вызвав новый приступ смеха. Одной рукой, слегка пошатываясь под тяжестью подноса, он поднял вверх свое подношение. Женщины издали восторженные крики, мужчины встали в приветственном жесте.

Эжиме, не выпускавшая руку Сары, завизжала и так сильно стиснула ей руку, что та закричала одновременно с хором женщин:

С тобой он будет спать, будет спать

С тобой твой муж будет спать,

С тобой брызнет его семя.

С тобой, в твоем плодоносном чреве,

С тобой твой муж…

Наконец он повернулся и посмотрел на нее.

Она увидела, как его глаза пробежали по ее телу, потом вернулись к лицу.

Она увидела выражение его лица и поняла, о чем он думает.

Худая некрасивая девчонка. Без груди, без бедер, с дрожащими руками, с выдающимися косточками. Ребенок с нелепым лицом под растрескавшейся каолиновой пудрой, словно земля после засухи, а не женщина с высокими скулами, с яркими губами и влажными глазами.

От увидела, как он поморщился и выпустил из рук брачный поднос, который подхватили рабы. В глазах его было даже не разочарование, в его глазах стояло презрение. Презрение мужчины, с отвращением смотрящего на ту, что должна стать его женой.

* * *

На следующий день, через два часа после восхода солнца, во дворе все еще принимали гостей. Некоторые терпеливо дожидались своей очереди на улице перед домом, хотя слуги убрали сиденья, чтобы освободить больше места. Песни, барабаны и флейты с трудом перекрывали шум гостей.

В полдень статуи предков Ишби Сум-Узура перенесли на возвышение и поставили рядом со статуями предков семьи мужа. Перед ними поставили брачный поднос. Бык исчез под лепестками цветов, украшений и подношений в виде тончайших тканей. Потом оба отца, бросив в глиняные очаги кипарисовые стружки, обратились с песнями к своим богам и своим предкам.

Около двадцати рабов внесли на возвышение большую бронзовую чашу, куда одетые в белые одежды девушки вылили целые кувшины кипарисовых благовоний и амбры, разведенных в воде Евфрата.

Затем рабы развернули от одной до другой стены большую ширму из тростника и ивовых прутьев, скрыв чашу и статуи предков от гостей, остававшихся во дворе. Эжиме подвела Сару к краю возвышения, предназначенному для женщин.

На Сару надели брачную тогу, отделанную серебряными нитями и затянутую алым поясом, которая оставляла обнаженными ее плечи. Веки до самых бровей были покрыты толстым слоем сурьмы. Глаза ее сверкали, как у застигнутого темнотой животного. От амбры губы казались больше, но тетки Сары заметили, что она бледна, словно накануне Силили не сняла с ее лица каолиновую пудру.

Напротив нее, с другой стороны возвышения, в окружении отца, Киддина и дядьев стояли ее муж и его отец. Все разглядывали Сару, несмотря на дым от кипарисовых курений и трав. Сара старалась не встречаться взглядом с мужчиной, который скоро должен будет разделять ее ложе.

С другой стороны ширмы среди невидимых гостей раздались звуки флейты. Мягкие, дрожащие, мелодичные, они нежно обволокли сердце Сары, успокаивая ее, как ласка. Все мысли, от которых с самого утра собственное тело казалось одеревеневшим, исчезли. Расслабились мускулы на плечах и животе. Сара почувствовала уверенность, она была готова совершить то, чего от нее ожидали.

Все началась заново. Из-за ширмы доносилось пение женщин, которому вторили звуки флейты.

Когда я умоюсь для дикого быка,

Когда амброй натру я свои губы

Ишби Сум-Узур прошел через все возвышение, клубы дыма от курений вихрем закружились вокруг него.

Когда сурьмой подведу я глаза

Эжиме одним движением толкнула ее к отцу, который провел ее сквозь дым, повернулся к предкам, возблагодарил и поздравил их, пока хор, к которому присоединились голоса гостей, продолжал свадебную песню:

Когда я украшу себя для него,

Когда на мои бедра лягут его руки

Ишби Сум-Узур схватил концы пояса мужа и развязал их, потом развел в стороны полы туники, которая скользнула с ее плеч, и она оказалась совершенно нагой.

Когда молоком разгладит он мои бедра

Положив руку на ее бедро, отец подтолкнул ее к чаше с мазью. Взял из рук раба деревянную чашу, зачерпнул ею благоухающую воду. Высоко поднял руку над Сарой и вылил воду ей на грудь. Она согнула колени, холодная вода стекала по ее животу до самого разреза вульвы.

Песни становились все более сладострастными, барабаны отстукивали в такт словам:

Когда на мою вульву положит он руку,

Когда, словно черный корабль, он откроет ее гребень…

Еще не видя его, она знала, что он стоит за ее спиной. Он, муж. Она увидела, как отец передал ему чашу, и ей показалось, что сердце ее готово разорваться.

Муж наклонился, чтобы наполнить чашу. Его голое плечо коснулось бедра Сары. Она вдохнула резкий запах его волос, смазанных гвоздичным перцем.

В благоуханной воде отражались пальцы, которые сейчас дотронутся до нее.

Вся взмокшая, Сара отскочила от вазы, схватила с пола свою тунику и побежала к краю возвышения, где стояли женщины. Эжиме преградила ей путь. Сара, не думая, оттолкнула ее, услышала звук падения, крики, пробежала через одну комнату, потом через следующую. Хор смолк. Сара заметила перепуганное лицо служанки и побежала дальше в сад. Она хорошо знала дорогу. Мимо каналов, мимо водоемов. Она знала, что, пробегая от одного к другому, она доберется до улиц, лежащих за стенами дома.

* * *

Сара бежала прямо вперед, не думая ни о чем, кроме того, чтобы убежать как можно дальше. Между высокими кирпичными стенами извивались узкие затененные улочки, которые иногда сужались так, что по ним могли пройти только два или три человека, или груженый осел. Под изумленными взглядами прохожих она, не замедляя бега, скользнула между мешками и корзинами странствующих торговцев.

Наконец, запыхавшись, она добралась до городской стены царского города Ура, вдоль которой проходил большой канал с тысячей ответвлений, подающих воду Евфрата в храмы, в царские дворцы и в дома знатных горожан. На западе и на юге он через открытые ворота опоясывал благородный город, как остров, отделяя его и очищая от грязи нижнего города, где жил простой люд.

Съежившись в тени стены, Сара пыталась разглядеть в толпе слуг или рабов, которых отец, несомненно, послал ей вдогонку. Она не увидела ни одного знакомого лица. Должно быть, они были так ошеломлены, что она была уже далеко, когда они бросились на ее поиски.

Сейчас она должна как можно быстрее добраться до каких-нибудь ворот. Сара колебалась. Позволят ли боги ей выйти за пределы городской стены?

Должно быть, Сара выглядела странно в кое-как наброшенной тоге с кисточками, с разошедшимися складками, с подкрашенными сурьмой глазами, с распустившейся от бега прической! Она представляла себе удивленные взгляды стражников, которые неусыпно следили за всеми входящими и выходящими из благородного города.

— А если вернуться в дом отца? — подумала Сара. — Силили поможет мне проскользнуть в мою комнату. Она, наверное, сейчас вся в слезах от тревоги и беспокойства. Она так обрадуется мне. О замужестве уже не может быть и речи, в этом она не сомневалась. Благородный муж, которого выбрал для нее отец, должно быть в гневе и унижении уже покинул их дом. Дом, в котором даже стены сейчас дрожат от гнева Ишби Сум-Узура.

Нет, она не может вернуться. Все кончено. С той минуты, как она увидела на возвышении этого человека, ее мужа, ее решение было принято. Она больше никогда не увидит Силили, не увидит сестер, отца, даже Киддина, о котором она вовсе не сожалела. Ее проступок, который она совершила на глазах у всех, лишил ее семьи. Сейчас самое главное это ускользнуть от солдат, которые с наступлением сумерек, заставляли всех расходиться по домам и выгоняли бродяг прочь из благородного города. Она найдет себе убежище на ночь за стенами города. Сейчас не время оплакивать собственную судьбу. Наоборот, сейчас она должна собрать все свое мужество. Завтра у нее будет время подумать обо всем.

Стараясь шагать как можно более естественно, она вернулась назад и устремилась по узкой малолюдной улочке, где она заметила проход, почти наполовину заваленный обвалившейся стеной, в который она с трудом протиснулась.

Спрятавшись от посторонних глаз, Сара сняла с головы роговые шпильки, на которые Силили намотала ее волосы. Она подумала было расплести косички, но решила, что у нее нет времени, и просто откинула их за плечи. Краем тоги она изо всех сил вытерла губы и щеки, надеясь снять краску. Потом Сара сняла тогу и оторвала подол, с еще висевшими на ней брачными кисточками. Понимая, что совершает непоправимое, Сара забросила их в кусты, быстро перевернула тогу наизнанку, чтобы она казалась менее богатой, оделась и покрыла голову в надежде, что стражники примут ее за служанку из богатого дома и не обратят на нее внимания. Ощутив ранее незнакомое чувство уверенности и даже веселого возбуждения, Сара вышла к каналу и пошла к северным воротам.

Однако через минуту чувство уверенности несколько ослабло.

Городская стена Ура, построенная более тысячи лет назад, была толщиной в пятьдесят человек, и высотой в сто. В царстве Шу-Сина, сына Шулги, такие замечательные стены были еще только в одном городе, в городе Ниппуре. Ворота стены выходили на четыре стороны света. Двери, отделанные бронзой, были такими тяжелыми, что для их открытия и закрытия требовалось пятьдесят человек и волов. Подойдя ближе, Сара заметила стражников с копьями в руках, в шлемах и двойных кожаных плащах, внимательно разглядывавших всех прохожих.

Но боги, видимо, решили облегчить ей путь. К воротам приблизилась шумная процессия, возвращавшаяся в нижний город из великих храмов Сина или Эа. Вслед за музыкантами шли мужчины, неся носилки, на которых лежали цветы и стояли статуи предков. Рядом с ними шли молодые жрицы, одетые в простые тоги служительниц второстепенных храмов, без поясов, без украшений, держа в руках курильницы для благовоний, из которых вырывался горький дым с запахом камыша и смолы. Их сопровождала толпа, и Сара без особого труда смешалась с ней. Никто не обратил на нее внимания, разве только одна молодая девушка удивленно взглянула на нее. Пока процессия проходила ворота, пересекавшие канал, стражники, как им и полагалось, стояли вдоль ворот. У Сары захватило дыхание, пока она шла вдоль прохладных стен, которые были такими толстыми, что ей казалось, что она идет по туннелю, но никто не остановил и не окликнул ее.

С другой стороны стены раскинулись сады и зигзагообразные лестницы, ступени которых были вырезаны в древней стене. И тут Сара увидела нижний город. Множество улочек переплетались и терялись за горизонтом на площади в десятки ров. Вдоль изгибов реки лепились домики, которые можно было угадать по их плоским крышам.

Выйдя за стену царского города, процессия рассыпалась. Мальчишки, дурачась, разбежались в разные стороны. Жители города высыпали на улочки, сопровождая музыкантов песнями, танцами и хлопаньем в ладони. Некоторые пристраивались к носильщикам, бросая на статуи лепестки цветов и благовония или поливая их пивом. Крики, смех и приветствия заглушили песни, и Сара, воспользовавшись суматохой, свернула в первую попавшуюся улочку.

* * *

Некоторое время она шла наугад. Дома здесь представляли сложенные друг на друга кубы, с двустворчатыми дверьми из простого дерева, в некоторых вместо дверей висели занавески. Стены были покрыты белой, смешанной с соломой глиной.

Вокруг ходило много народу. Это были простые люди, одетые в туники или передники и обутые в плетеные сандалии, с серыми от пыли ногами. Они смеялись, окликали друг друга, тащили на себе корзины и мешки, погоняли ослов, запряженных в тележки, груженные камышом и дынями. Некоторые из них с удивлением поглядывали на Сару, впрочем, не выражая при этом особого любопытства. Ей же все это казалось странным и необычным.

За всю свою короткую жизнь она покидала царский город всего несколько раз, отправляясь в великие храмы Эриду. Тогда она вместе с отцом пересекала реку на лодке, чтобы попасть в западную часть города. Нижний город, расположенный к северу от царского города, знатные горожане Ура никогда не посещали. Он не вызывал у них ничего, кроме презрения и недоверия. Служанки рассказывали, что ночами по его улицам бродят чернокожие демоны, звери с несколькими телами, свирепыми мордами и когтями и еще много всяких страшных гадов, внезапно вылезающих из адских подземных пещер.

Жители нижнего города подчинялись власть имущим города Ура, даже не зная их в лицо. Когда Ишби Сум-Узуру требовался какой-нибудь ремесленник или торговец, он обращался к своему писцу, мастеру или регенту.

Саре достаточно было осмотреться, чтобы понять, что здесь она не найдет ни помощи, ни приюта. Кто примет у себя девушку из царского города, да еще сбежавшую из родительского дома, не боясь гнева власть имущих. Ведь об этом все узнают, и очень скоро. В нижнем городе невозможно ничего скрыть. Жизнь здесь проходит на улице. Двери домов и дворов чаще всего были открыты настежь. По улицам и улочкам разгуливали дети, гуси, собаки и даже свиньи. На каждом шагу следовало остерегаться, чтобы не ступить в нечистоты. Но, казалось, это никого не трогало. Люди, как ни в чем не бывало, занимались своими делами, толпились вокруг прилавков, где продавали еду, или обменивались веревками, рулонами тканей, мешками с семенами и даже ослами. Запах гниющих овощей, мяса и рыбы, часами лежавших на солнце, смешивался с запахом ослиного помета и детских испражнений, которые пыльная земля еще не успела поглотить. Вокруг стояло такое удушающее зловоние, что Саре пришлось прижать к лицу покрывало, и, хоть она была одна, никто не обращал на нее внимания. Вдруг она вздрогнула, услышав, как ее окликнули:

— Девушка, девушка!

На пороге одного из домов сидела то ли улыбавшаяся, то ли гримасничающая старуха. Глаза ее утопали в глубоких морщинах. Из беззубого рта торчал отвратительный розовый язык. Она вытянула кривой палец, приглашая Сару приблизиться.

— Травы, травы, у меня есть травы! Тебе нужны травы?

Рядом с ней вдоль стены стояло около десятка маленьких корзиночек, наполненных листьями, разноцветными семенами, камнями, кристаллами смолы. Сара хотела бежать, но взгляд старухи остановил ее.

— Тебе не нужно травы или еще чего-нибудь? Иди сюда, девочка, не бойся!

Голос старушки стал мягче, даже обходительнее. Сара задумалась. Может быть, боги и случай улыбаются ей? Может быть, старушка поможет найти приют на ночь? Чего бояться?

— Тебе чего-нибудь нужно, богиня? Кани Алк-Наа все может продать тебе…

Услышав слово «богиня», Сара замерла. Может быть, женщина узнала в ней девушку из царского города? Или просто смеялась над ней? Сделав безразличный вид, Сара склонилась над корзинами. Оказалось, что в них лежали не только травы и семена, но и скелеты животных, зародыши, черепа, высушенные внутренности и еще бог знает что! Перед ней было логово колдуньи, кассаптю!

Старуха заметила выражение отвращения на лице Сары и рассмеялась пронзительным смехом.

— Ты далеко от своего дома, богиня! Смотри, чтоб тебя не сожрали ночные демоны!

Сара в страхе выпрямилась и побежала.

За ее спиной высокие, как горы, стены города Ура, окрашенные сумеречным золотом, закрывались до самого рассвета. Над ними еще можно было разглядеть верхние террасы зиккурата с темными коронами садов, окружающих Великолепную Комнату, в стенах которой, выложенных ляпис-лазурью, словно дневная звезда, отражалось заходящее солнце. Разве есть в этом мире что-либо прекраснее?

Сара бежала, не оборачиваясь, думая о своем саде, о своей новой комнате, о своей теплой постели. Постепенно она замедлила шаг. Ночь, словно море, заливала берег реки.

Она подумала, что, если бы она осталась там, в доме своего отца, то в этот час она была бы в руках презирающего ее мужа, торопливо заканчивающего свое дело, и ее комната уже не казалась бы ей такой красивой. По щекам ее потекли слезы, и мужество покинуло ее.

* * *

«Смотри, чтоб тебя не сожрали ночные демоны!» слова старухи все еще звенели в ушах Сары. Солнце исчезало за кроем мира. Ноги ее отяжелели, она с трудом двигалась. Ее красивые сандалии из козьей кожи провалились в ил. Вода хлюпала под ее босыми ногами. Тростник больно ударял по рукам и плечам.

Она шла вдоль берега реки, даже не понимая, как она здесь очутилась. Она шла по узкой улочке, на которой дома отстояли все дальше друг от друга, все продолжала идти прямо, изнуренная, слишком испуганная, чтобы остановиться, надеясь сама не зная на что.

— О-ох!

Нога ее ударилось обо что-то твердое, она почувствовала удар в бедро и закричала от ужаса, вспомнив рассказы о демонах. Головой вперед она упала в воду. Разорвавшаяся на бегу тога, обвилась вокруг горла, едва не задушив ее. Одним движением Сара села и приготовилась к самой страшной смерти.

Однако перед ней на фоне слабого света стоял мужчина, а не демон.

Даже не мужчина, а юноша с ореолом курчавых волос, с длинным тонким мускулистым телом, почти голый. Бедра были обвязаны передником из грубого льна, ноги до самых колен были перепачканы илом. На левой руке висело подобие плетеной корзины цилиндрической формы, в которой трепыхалась какая-то живность. Сара не могла разглядеть его лица, только видела, как ярко блестели глаза, в упор смотревшие на нее.

Юноша сделал резкий жест в сторону реки и что-то сказал на непонятном ей языке. Потом замолчал, продолжая внимательно смотреть на Сару.

Она провела по лицу рукой, желая вытереть грязь. Разорванная туника оставляла открытым ее живот и тонкий нежный пушок ее вульвы. Сара торопливо сдвинула ноги, опустилась на колени прямо в воду, пытаясь прикрыться мокрой тканью.

Юноша был на голову выше Сары. Он спокойно, без улыбки смотрел, как она пыталась привести себя в порядок, несмотря на ее ужасающий вид. Глядя на ее косички, он спросил:

— Что ты здесь делаешь?

На этот раз он говорил на понятном Саре языке. Голос у него был спокойный, беззлобный, скорее удивленный и любопытный. Тыльной стороной ладони Сара еще раз вытерла лицо.

— А ты?

Он потряс своей корзиной, в которой две лягушки раздували шеи, хлопая глазами. На этот раз она хорошо разглядела его узкое лицо с высоким лбом, круглые брови, которые почти сходились в одну линию над большим носом с горбинкой. В последних отблесках дня его карие глаза с зелеными крапинками казались почти прозрачными. У него были красивые полные летящие губы. На щеках — легкий пушок, подбородок выступал над худой шеей.

— Я ловил рыбу, — ответил он, улыбнулся, взглянул на реку, которая в наступавшей темноте казалась огромной, и добавил:

— Сейчас как раз время ловить лягушек и раков. Если только никто не бросается на тебя с воплем.

Сара уже не сомневалась, что юноша был мар.Тю, один из аморреев, народа, который приходил с края света, оттуда, где заходило солнце. Он принадлежал к народу, у которого были только низшие боги, и которому не разрешалось входить в царский город.

Сара задрожала, руки и плечи ее покрылись гусиной кожей. Поднялся ветер, мокрая туника прилипла к ее телу. Ей вдруг захотелось рассказать ему всю правду. Пусть этот юноша знает, кто она. И одним духом Сара выпалила:

— Меня зовут Сара. Мой отец, Ишби Сум-Узур, один из могущественных людей Ура. Сегодня один человек должен был взять меня в жены. Тоже один из могущественных людей Ура. Но, когда он посмотрел на меня, я поняла, что никогда не смогу жить с ним, лежать с ним в одной постели, в одной и той же комнате. Я предпочитаю умереть, прежде чем его руки прикоснутся к моей вульве и моим бедрам. Я хотела спрятаться в доме. Но моя служанка знает все места, где я могу спрятаться. Я хотела броситься со стены и сломать ноги. Но у меня не хватило мужества. И я убежала. Наверное, мой отец думает, что я умерла…

Юноша слушал, переводя взгляд с ее губ на ее косички. Она замолчала, он тоже ничего не сказал. Быстро наступала черная ночь, превращая их в силуэты под все более многочисленными звездами.

— Меня зовут Аврам, сын Фарры. Я мар.Тю. Наши шатры стоят на расстоянии пяти или шести узов к северу. Не надо оставаться здесь, ты замерзнешь.

Она услышала всплеск воды и вскочила. Он шагнул к ней. Взял ее за руку, сжал ее пальцы своими теплыми, чуть шершавыми пальцами.

Твердо, но с неожиданной нежностью он повлек ее за собой. От этой нежности тепло разлилось по телу Сары. Она не смогла удержать слез, когда он сказал:

— Нужно найти тебе теплое место и развести огонь. В это время года ночи холодные. Я полагаю, что тебе некуда идти. Такое случается не каждый день, чтобы дочь могущественного человека города Ура заблудилась в тростниковых зарослях на берегу реки. Я мог бы повести тебя в шатер моего отца. Но он подумает, что я привел себе жену, и мои братья станут ревновать. Я не старший сын. Ну, ничего, что-нибудь придумаем.

* * *

«Что-нибудь» оказалось простым песчаным бугорком. Но песок был горячим, и бугорок защищал от ветра. Темнота, казалось, не смущала Аврама. Хорошо ориентируясь в темноте, он нашел сухой камыш и ветки можжевельника и, ловко потерев между ладонями ветки лишайника, разжег костер, один вид которого согрел Сару не меньше, чем сам огонь.

Аврам то и дело исчезал, возвращаясь с новыми охапками сухих веток. Наконец, решив, что веток достаточно, он, по-прежнему молча, сел на корточки.

Теперь они ясно видели друг друга, но, когда глаза их встречались, оба в смущении отводили их. Так они долго сидели молча, греясь у костра, от которого разлетались пляшущие искры.

Сара решила, что юный мар.Тю был примерно возраста Киддина. Он должен быть не таким сильный, очевидно, натренированный долгой ходьбой, а не борьбой, любимым спортом ее брата. Его неухоженные волосы придавали всему его облику менее благородный, менее горделивый вид, но Саре это даже нравилось.

Неожиданно, нарушая охватившее Сару оцепенение, вызванное усталостью и смятением, Аврам встал и сказал:

— Я пойду к шатру.

Сара вскочила на ноги, и Аврам рассмеялся, увидев ее испуганное лицо. Он подхватил свою плетеную корзину, встряхнул лягушек.

— Не беспокойся. Я принесу немного еды. Я проголодался, и ты, наверное, тоже. Этим уловом не насытишься.

И увидев, что Сара продолжала стоять, недовольная тем, что показала свой страх, он насмешливо улыбнулся:

— Ты хоть сможешь подбросить ветки в огонь?

В ответ она только пожала плечами.

— Отлично.

Некоторое время Аврам молча вглядывался в небо, на котором уже появилась луна. Сара заметила, что он часто смотрел в небо, словно искал в звездах следы солнца. Потом, сделав всего несколько шагов, исчез в темноте. Сара слышала только, как трещал камыш, плескалась река и где-то вдалеке раздавался лай собак.

Страх вернулся. Может быть, этот мальчик решил бросить ее одну, и огонь привлечет демонов? Она вглядывалась в темноту, словно ожидая увидеть их ухмыляющиеся морды. Но гордость заставила ее пересилить страх, ей стало стыдно. Пора наконец перестать бояться. Она боялась только того, чего не знала. А сегодняшняя ночь была полна новизны и неизвестности. Эта ночь, огонь, бесконечное небо над головой. И даже имя этого мар.Тю — Аврам.

Какое странное имя — Аврам. Ей понравилось, как звуки его имени мягко перекатывались во рту.

Аврам совершенно не боится ночи. Он двигается в темноте, как в ясный день. И совсем не похоже, чтобы он страшился демонов.

Этот мальчик ей нравился. Может быть, потому, что она заблудилась и оказалась одна в ночи. Или, может быть, потому что он совсем не походил на Киддина. И на мужа, которого ей выбрал отец.

Она с наслаждением представила ужас на их лицах, если бы они увидели, как просто Аврам взял ее за руку! Что он, мар.Тю, осмелился дотронуться до дочери могущественного вельможи! Какое кощунство!

А она, она даже не подумала отнять свою руку, не испытала ни стыда, ни отвращения. Даже его запах, так непохожий на запах благовоний, которыми натирались могущественные вельможи Ура, не отталкивал ее.

Ей даже нравилось, что он был варваром, мар.Тю.

Интересно бы знать, что он думает о ней. Кроме того, что она ужасно выглядит. Но Аврам ничем не проявлял своих мыслей. Может быть, так всегда ведут себя эти люди-без-города. Ее отец, как и Силили, говорили, что они грубые, темные, хитрые люди. Хотя он, не колеблясь, пришел ей на помощь.

Но может быть Силили и ее отец правы, и она больше никогда не увидит его. Она рассердилась на себя за эту мысль, подбросила веток в огонь и решила, что больше не будет позволять себе отвлекаться.

* * *

Аврам разбудил прикорнувшую Сару, бросив рядом с ней две длинношерстные бараньи шкуры и большой кожаный мешок.

— Я немного задержался потому, что не хотел, чтобы мои братья увидели меня, — объяснил он. — Они бы подумали, что я решил спать под открытым небом, чтобы на рассвете пойти на охоту, и пошли бы со мной. Они всегда ходят со мной на охоту. Я уже убил десять рысей и трех оленей. Когда-нибудь я пойду на льва.

Сара подумала: хвастается ли он или хочет произвести на нее впечатление. Но нет. Аврам развернул бараньи шкуры и вытащил из мешка платье из грубого полотна.

— Смени свою тогу.

На нем вместо передника была надета туника, стянутая поясом с кожаным карманом, из которого торчала рукоятка кинжала.

Пока Сара отошла в тень, чтобы переодеться, Аврам нарочито повернулся к ней спиной, подбрасывая ветки в огонь и доставая из мешка еду.

Когда Сара вернулась к костру, он внимательно посмотрел на нее и улыбнулся слегка иронической улыбкой, от которой у него округлились щеки. В зыбком свете пламени его карие глаза казались еще прозрачнее.

— Я думаю, ты впервые надела такое платье? — с ласковой насмешкой сказал Аврам. — Оно тебе идет.

Сара улыбнулась в ответ.

— У меня еще осталась краска на глазах?

Аврам поколебался и расхохотался давно сдерживаемым ироническим смехом, от которого Сара вся затрепетала.

— И глаза! — сказал он, отсмеявшись. — И щеки, и виски. Если бы я не заметил твоего живота, я бы подумал, что ты вся черная. Говорят, что далеко на юге, на самом берегу моря живут чернокожие люди. Их женщины совсем черные!

Гнев и стыд обожгли щеки Сары.

— Это сурьма, которой красят глаза жен.

Она схватила свою тогу, пытаясь в ярости оторвать полу, но ткань не далась.

— Подожди, — сказал Аврам и, достав кинжал с кривым деревянным лезвием, каких Сара никогда не видела, легко разрезал влажную ткань.

Когда Аврам протянул ей кусок ткани, она схватила его за руку:

— Ты можешь это сделать?

Голос у нее дрожал сильнее, чем ей того хотелось. Она взяла себя в руки и, постаравшись говорить с большей уверенностью, пояснила:

— Ты хорошо видишь в темноте.

Он в замешательстве кивнул, и Сара закрыла глаза, чтобы сгладить общую неловкость. Опустившись перед ней на колени перед светящейся теплотой костра, он вытер ей веки, щеки, лоб. Так осторожно, словно делал это всю жизнь.

Сара открыла глаза. Аврам улыбался, и его красивые губы трепетали, как крылья птицы.

— А сейчас ты меня находишь красивой? — осмелела Сара.

— У наших девушек не бывает таких красивых причесок, сказал он просто. — И таких прямых носов.

Сара не знала, можно ли считать его слова комплиментом.

Потом они сели за еду, принесенную Аврамом. Это был кусочек еще теплого козьего мяса, белая рыба, сыр, фрукты, кислое молоко в кожаной фляге. Еда была простой, без сладостей, как обычно готовили еду в домах могущественных вельмож Ура. Сара ела с таким же аппетитом, как Аврам, ничем не выказывая своего удивления.

* * *

Сначала они ели молча. Потом Аврам спросил, что она собирается делать, когда наступит день. Она ответила, что не знает, что она надеется найти убежище в одном из великих храмов Эриду, где девушки без семьи становились жрицами. Но говорила она без уверенности. По правде говоря, она не знала, что ей делать. Завтра еще так далеко!

Аврам спросил, не боится ли она, что ее боги могут наказать ее за то, что она отвергла мужа, выбранного ей отцом, и за то, что она сбежала из дому. На этот вопрос она так решительно ответила: нет, не боится, что Аврам от удивления перестал жевать.

— Нет, — объяснила она. — Иначе, с наступлением ночи они бы наслали на меня демонов, а не Аврама.

Эта мысль развеселила Аврама.

— Только вы, могущественные вельможи Ура, верите, что в ночи полно демонов. Я не видел никого, кроме быков, слонов, львов и тигров. Они, конечно, свирепые, но человек может убить любого их них. Или бегать за газелями!

Сара не обиделась. Пламя в костре потрескивало, угли грели их, а бараньи шкуры были такими мягкими на ощупь. Аврам был прав. Окружающая ночь уже не пугала Сару.

Ее охватило такое состояние счастья, что покой разлился по всему ее телу до кончиков ног. Ей стало тепло, в груди ее звучал смех. Вокруг плясали язычки пламени, время, казалось, остановилось в ночи, и с ней был этот мальчик, которого она не знала еще до захода солнца. Аврам сидел так близко рядом с ней, что она могла бы коснуться его плеча. Он защитит ее от всех. Она это знала.

Слова, вопросы и ответы посыпались из них. Аврам рассказал, что у него два брата, Аран, старший, и Наор, младший. Что его отец лепит глиняные статуи предков для таких людей, как ее отец Ишби Сум-Узур. Такие замечательные статуи, глядя на которые кажется, что они могут заговорить.

Сара хотела знать, не сожалеет ли он о том, что ему приходится жить в шатре. Он объяснил, что его отец, Фарра, разводит скот для могущественных вельмож Ура. Раз в два года, когда наступает срок платить царский налог, они направляются со стадами в Ларзу, где животных пересчитывают чиновники Шу-Сина.

— После этого у нас остается всего несколько голов, и мы возвращаемся назад и разводим новое стадо. Когда-нибудь мой отец сделает столько статуй, что нам не придется заниматься скотоводством.

Он тоже задавал Саре вопросы, и Сара рассказала ему о жизни во дворце. Она рассказала о Силили, о своих сестрах и, впервые за долгое время, рассказала печальную историю своей матери, которая умерла при рождении Лиллу. В порыве воспоминаний она рассказала даже о красной комнате и о странном предсказании барю. Царица или рабыня…

Аврам умел слушать, внимательно и не перебивая.

Они разговаривали так долго, что у них кончились ветки для костра, и луна пересекла уже половину неба. Сара сказала, что у них все страшатся, что однажды ночью Властительница Луны исчезнет навсегда. И что тогда боги в гневе не выпустят солнце, и наступит ужасный непереносимый холод.

— В шатре это будет еще ужаснее, чем в доме.

Аврам покачал головой и, помешивая угли, ответил, что он не верит всему этому, что нет никакой причины, чтобы исчезли луна и солнце.

— Как ты можешь быть так уверен? — удивилась Сара.

— Никто не помнит, чтобы такое уже случалось хоть раз. Почему же должно произойти то, чего еще не случалось с рождения мира? — И добавил:

— Жизнь в шатре не мешает думать и учиться, наблюдая окружающий мир.

В первый раз Сара услышала, что голос его звучал нравоучительно и горделиво. Чтобы сгладить резкость своих слов, Аврам добавил, что он не умеет ни писать, ни читать на глиняных табличках, как могущественные вельможи Ура. И что они владеют неизвестными ему знаниями.

Неожиданно он протянул Саре руку.

— Идем со мной!

Они обошли костер. Расправляя онемевшие члены, Сара, слегка встревоженная, поспешила за ним, хотя луна светила достаточно ярко, чтобы она могла в темноте потерять Аврама.

Они остановились на гребне дюны. Перед ними словно подвешенная между темной землей и усыпанным миллионами звезд небом возникла тиара, очерченная сотнями факелов. Это был зиккурат. Каждый вечер его огромные лестницы и площадки освещались сотнями факелов. Она видела его таким только с крыш ее дома и никогда с такого большого расстояния. Но только так можно было постигнуть совершенство его формы в сверхчеловеческом измерении богов.

— Можно пересечь реку, уйти далеко в степь, на расстояние в два или три дня пути, а он все еще виден, — сказал Аврам.

Он повернулся к Саре, взял ее лицо в свои мягкие горячие руки. Сара затрепетала, подумала, что он хочет поцеловать ее. Что делать, подумала она, уступить ему или сопротивляться беззастенчивости этого мар.Тю? Но руки Аврама медленно повернули ее лицо вверх, к усыпавшим небо звездам.

— Смотри на небесные огни. Они прекраснее зиккурата. Смотри сколько их и как они далеко! Ты веришь, что в каждом из них живет бог?

Разве она могла ответить на такой вопрос? Сара молчала. Приложила губы к кисти Аврама. Он лукаво засмеялся:

— Неужели ты думаешь, что дочь могущественного вельможи Ура может уйти из отцовского дома, уйти из города, и ее не будут искать, чтобы наказать?

Эти слова обрушились на нее, словно холодная вода. Слезы и гнев сменили радость, которую она испытывала. Она скатилась с дюны, закуталась в баранью шкуру, с трудом удерживаясь от слез. Когда Аврам присел рядом с ней и обнял за плечи, ей хотелось ударить его. Но вместо этого она жалобно прижалась к нему, и они оказались совсем близко друг к другу, зарывшись лицами в теплую шерсть.

— Прости меня, — прошептал Аврам ей на ухо, — Я не хотел обидеть тебя. Я не хочу, чтобы кто-нибудь обидел тебя. Если ты готова бежать, я помогу тебе.

Ей хотелось спросить, почему он соглашается ей помочь, но слова застряли в горле. Ей достаточно было лежать рядом с ним, вдыхать его странный запах, согреваться теплом его тела и ощущать на своей шее его дыхание… Больше ничего.

Так они лежали, не двигаясь, и постепенно собственное смятение смыло ее слезы. Ладони Аврама, прижатые к ее груди, вдруг стали обжигающе горячими. Горячими, как соски ее грудей. Бедрами Сара почувствовала, как поднимался и креп его член. Живот ее дрожал, но не от страха или гнева. Она вспомнила, как тот, кто был выбран ей в мужья, схватил фаллос быка, стоявшего на брачном подносе. Ведь это был день ее замужества. Ночь ее замужества. Ей захотелось взять в руку член Аврама, повернуться к нему лицом и прижаться губами к его губам.

Но Аврам расслабил объятия и отодвинулся от нее, сказав, что им следует поспать, что назавтра им понадобятся силы.

Он взял второю шкуру, накрыл их обоих, лег на спину и вместо подушки предложил ей свою руку, на которую она положила голову.

— Ты хорошо пахнешь. Я еще никогда не чувствовал такого запаха ни у одной девушки. Я никогда не забуду твой запах. И твое лицо, я никогда его не забуду.

Его слова словно поглотили их желание, и через мгновение усталость одолела Сару. Засыпая, она уже не знала, поцеловала ли она Аврама, или это ей только приснилось.

Когда она проснулась, то увидела, что лежит одна на бараньей шкуре. Вокруг нее стояли солдаты, держа в руках дротики и щиты. Их начальник встал перед Сарой на колени и спросил, не дочь ли она Ишби Сум-Узура, могущественного вельможи города Ура.

Трава бесплодия

Гнев Ишби Сум-Узура длился четыре луны. Все это время он запрещал произносить ее имя. Запрещал смотреть на нее, есть вместе с ней, смеяться или украшать себя. Он запрещал заплетать ей волосы в косички, выходить с непокрытой головой, краситься сурьмой и амброй и носить драгоценности.

Все запреты соблюдала Силили, которая осталась ее служанкой. Она получила приказание следить за Сарой днем и ночью.

— Если она еще раз покинет этот дом без моего разрешения, ты умрешь, — сказал он Силили. — Я повешу тебя за ноги, раскрою тебе живот и наполню его скорпионами.

Сара не очень огорчилась такому наказанию. Ей хотя бы не придется выносить жалобных или гневных взглядов своих теток или слушать полную намеков болтовню своих сестер и служанок.

Однако в течение недели ей пришлось с утра до вечера выслушивать рыдания и стенания Силили, молившей Всемогущую Инанну о прощении.

Саре пришлось присутствовать вместе со всем семейством на заклании семи овец под взглядами статуй предков. Ей пришлось совершить в храме тысячу омовений и бесконечно мыться и очищаться.

Силили и Эжиме изнуряли ее своими вопросами, желая знать все, что она делала во время побега, каких демонов она встретила на дороге вдоль берега реки и какие демоны стерегли ее в ту одинокую ночь. Разве не демоны заставили ее убежать во время брачного омовения, как раз в тот момент, когда муж собирался натереть ее благовониями?

Сара каждый раз спокойно отвечала им, что к ней не приближался ни один демон, ни в доме, ни там, на берегу реки.

«Я была одна, я заблудилась».

Она ничего не сказала про Аврама.

Но ни Силили, ни Эжиме не верили ни одному ее слову. Сара видела это по их гримасам и вздохам. Потом Эжиме решила проверить девственность своей племянницы. Охваченная холодным гневом, Сара легла на кровать и раздвинула ноги.

Пока ее тетка собирала в морщины свое старое лицо, убеждаясь в ее девственности, Сара вспоминала о желании, которое она испытала к Авраму в ту ночь, которую они провели на берегу реки. Она вспомнила его ладони на своей груди, его затвердевший член на своих бедрах. В минуту такого унижения эта мысль ласкала и успокаивала ее. И в тайнике своего сердца она благодарила Аврама за то, что у него хватило мудрости устоять перед ее невинностью.

Ледяным голосом, который можно было соразмерить только с голосом ее отца, Сара, прямо глядя им в глаза, отчего обе женщины опустили свои, объявила им:

— Я больше не буду отвечать на ваши вопросы. Никто не должен произносить имя Сары в этом доме. Сара больше не откроет рта, чтобы не поощрять вашу глупость.

Но Силили и Эжиме продолжали сомневаться. Чтобы охранить то, что еще оставалось, они повесили амулеты на двери комнаты Сары, на ее кровати и даже вокруг ее шеи.

Так шли дни.

Силили перестала рыдать. Все привыкли жить рядом с Сарой так, словно она была безымянной тенью. Иногда домочадцы даже шутили в ее присутствии, делая вид, что не замечают ее улыбок.

Сара тоже быстро привыкла к такой жизни, потому что могла свободно предаваться собственным мыслям. Мысли, которые постоянно взывали к Авраму. Словно во снах наяву она слышала его голос и ощущала его запах человека-без-города. Часто по вечерам она в тишине пела для него, для Аврама, словами, которые она никогда не произнесла бы для того, кто хотел стать ее мужем:

Положи на меня свои руки, дикий бык,

Положи на меня руки, которые меня купали,

На меня, благоухающую гвоздикой и кипарисом,

Положи свои руки на мою вульву, пастух могучего стада,

Прикоснись ко мне губами, верный пастух,

Я хочу тебе счастливой судьбы,

Я предскажу тебе благородный путь,

Положи на меня свои руки,

Я буду гладить твои бедра,

Я приветствую твой черный корабль…

Однако за последние недели она достаточно повзрослела, чтобы не ослепляться этим воображаемым блаженством. С каждым днем она все яснее понимала, какой судьбоносной и эфемерной была ее встреча с молодым мар.Тю. Но оставалось еще несколько вопросов, на которые у нее не было ответа. Почему Аврама не было рядом с ней, когда солдаты разбудили ее? Были ли прощанием его слова о том, что он будет вечно помнить ее лицо? Вспоминает ли он ее? Думает ли он, что лучше забыть эту девочку из царского города, которую он не мог бы встретить нигде и никогда? На что он мог надеяться? Ведь еще никогда в памяти жителей Ура ни один варвар аморитянин не смел дотронуться до дочери могущественного вельможи, разве только изнасиловав ее?

Иногда, сбежав от неусыпного ока Силили, она вечерами уходила в сад и долго смотрела на освещенный факелами зиккурат. Может быть, Аврам сейчас лежит в камышах на берегу реки, возле него стоит корзина, полная лягушек и раков, и он тоже смотрит на огненную диадему Небесной Лестницы? Кто знает, может быть, он сейчас думает о ней?

Однажды после очередной вечерней прогулки, когда над Уром навис меланхоличный туман, предвестник сезона дождей, Силили наконец высказала Саре свои тревоги.

— Ты говоришь, что ни один демон не приближался к тебе, и ты провела ночь совсем одна на берегу реки. Но стражники, которые нашли тебя, уверяют, что ты спала на новых бараньих шкурах, и рядом с тобой был разложен большой костер. Там еще были остатки еды. И, кроме того, мы видели своими глазами, что ты вернулась в платье, хотя убежала в красивой тунике. На тебе было такое грубое платье, что, я уверена, оно соткано не в Уре. Даже рабыни не захотели его!

Силили не задавала вопросов, она просто страдала оттого, что не знала правды. Слушая ее, Сара поняла, что и она сама страдает от невозможности поделиться своей тайной. И тогда так тихо, что Силили пришлось посадить ее себе на колени, Сара рассказала об Авраме, о его красоте, о его доброте, о его смуглой тонкой коже, о его запахе. И о его обещании не забывать ее лица.

Когда она замолчала, прижатая к ней щека Силили была мокрой от слез.

Мар.Тю! Мар.Тю! Мар.Тю! Не переставала повторять Сил ил и, качая головой.

Потом они сидели молча, пока Силили не прижала Сару к своей груди так сильно, словно хотела скрыть ее от всех.

— Забудь его, забудь его, иначе он натворит такое горе, какого ты даже не можешь себе представить! Забудь его, моя Сара, как если бы он был демоном!

Тут они обе сообразили, что Силили нарушила запрет, произнеся ее имя, и обе засмеялись сквозь слезы.

В порыве чувств Силили повторила:

— Моя Сара! Твой отец обещал, что убьет меня скорпионами, если я не подчинюсь ему. Но я люблю тебя! И я нужна тебе, чтобы ты забыла этого мар.Тю. Обещай, что мы больше не будем говорить о нем.

* * *

Однажды утром, когда Властительница Луны, полная и круглая, еще виднелась в предрассветном небе, кровь опять потекла между ног Сары. Во второй раз она вошла в красную комнату. Там ее ждала Эжиме, внимательно следившая за тем, чтобы все тетки и служанки точно соблюдали все приказания Ишби Сум-Узура. В течение семи дней никто не разделял с ней омовений, все соблюдали дистанцию, когда она помогала ткать, и обращались к ней только косвенным образом.

Кроме того, очевидно, желая дать ей понять, какое наказание ожидает строптивых женщин, то одна, то другая рассказывали о грустной судьбе женщин, не пожелавших покориться воле богов, отцов и мужей. О судьбе женщин, осквернивших супружеский долг и съевших траву бесплодия, чтобы не рожать детей, или, наоборот, рожавших детей, приняв между своими бедрами мужчин, которые не должны были даже касаться их плоти, чужеземцев, и даже демонов. Безумие этих женщин было безгранично, как ледяной обжигающий ветер, вырвавшийся из самого ада.

— Да, — проскрипела Эжиме, — если за женщинами не присматривать, то они становятся своими собственными врагами. Труднее всего в молодости, когда еще не умеешь отличать хорошие сны от дурных, от тех, которые заставляют биться наши сердца, и увлажняют наши вульвы, и уносят нас в логово Эрешкигаль так же точно, как солдаты эламиты насилуют и убивают. Велик Эа, который создал наших отцов и наших мужей, чтобы защитить нас от наших слабостей.

Сара слушала молча, ничем не проявляя своих мыслей.

Эжиме и остальные не знали, что в ту ночь, когда каждая из них спала в непроницаемой темноте красной комнаты, Сара лежала без сна. Нет, в ее мыслях, и в образах, которые вставали в темноте перед ее глазами, не было никакой иллюзии, в них была сила воспоминаний. Она мечтала о губах Аврама и о том, что у нее не хватило смелости прижаться к ним.

Она мечтала о поцелуе, который не дала и не получила. Они оба остались невинными. И если у ее отца были причины для гнева, то богов Сара ничем не оскорбила. Им не за что гневаться на нее. Она знала это.

Она ощущала это в самой потаенной глубине своего существа, принося жертвы Нинтю, Повитухе Мира.

Она ощущала это в потаенной глубине своей души, посылая молитвы Всемогущей Инанне.

Иногда она думала о том, что наказание богов должно быть не таким, как это воображали женщины в доме. А быть таким как, например, эта боль, которая терзала ее с каждым днем все сильнее, сожаление о том, что она так и не ощутила на своих губах нежность губ мар.Тю Аврама. Разве эта тихая, почти блаженная боль, ее тайна, не была ее наказанием?

И когда она наконец вышла из красной комнаты, она продолжала меланхолично бродить по дому, выходила в сад, такая скромная, такая покорная, все поверили, что дочь Ишби Сум-Узура встала на путь раскаяния.

Прошло еще несколько недель. Два раза ходила Сара в красную комнату. Эжиме становилась все менее отчужденной, а ее молодые тетки, хоть и избегали смотреть ей в глаза, не колеблясь, болтали с ней, как прежде, и даже хвалили ее за работу, потому что она научилась очень ловко прочесывать и ткать шерсть.

Силили с нескрываемой радостью наблюдала за этими переменами. Сара же беспрекословно подчинялась ей. С того памятного вечера, они никогда не заговаривали о мар.Тю. Прошло несколько месяцев терпения, и однажды, когда зимние проливные дожди заставляли всех сидеть по своим комнатам, она вдруг сказала:

— Твой отец доволен тобой. Он наблюдает за тобой уже несколько дней. Я видела по его лицу, что гнев его прошел. Я уверена, что он скоро простит тебя.

Сара едва заметно кивнула головой и только позднее спросила ровным голосом:

— Ты думаешь, мой отец собирается найти мне нового мужа?

В темноте дождливого дня улыбка Силили вспыхнула, как радуга:

— Здесь все думают только о твоем счастье!

* * *

В этот раз она подготовилась. Приготовила тогу, какие носят при посещении великих храмов, корзину с цветами для подношений, головной убор, в котором ее, без сомнения, примут за служанку. Она подумала обо всем. Повесила на шею маленький вязаный мешочек с медными и серебряными кольцами на три сикля, которые могут понадобиться для того, чтобы отвлечь внимание стражников. Она чувствовала себя твердой, сильной и такой же решительной, как солдат перед нацеленными на него копьями врага.

Сара вышла из своей комнаты еще до рассвета, пока Силили крепко спала. Она переждала в саду у водоемов и перешла их, как только позволил слабый свет начинающегося дня. Улицы были пустынны. Дождь прекратился, но в городе еще стоял запах влажной пыли, и кирпичные стены казались темнее обычного. Стражники только открыли ворота царского города, и первые повозки с едой въезжали в город.

Солдаты еще издали заметили ее, но она сразу поняла, что они приняли ее за служанку из богатого дома нижнего города, которая возвращается домой после ночи, проведенной в храме, откуда она несла священные цветы. С еще не отошедшими от сна глазами, они с удовольствием смотрели на хорошенькую девушку в такую рань и привычным приветствием отвечали на ее улыбку.

Пройдя в нижний город, Сара зашагала быстрее. Она заблудилась пару раз, но ей достаточно было вернуться к берегу, чтобы продолжить свой путь.

Однажды ей показалось, что она дошла до камышовой лагуны, к тому месту, где встретила Аврама. Те же жалкие полуразрушенные дома, те же песчаные пустоши, некоторые из которых были засеяны дынями и душистыми травами. Но ей пришлось пройти вдоль реки еще немало уз, прежде чем она заметила шатры мар.Тю, чуть выше камыша, для того чтобы ветер скользил по их изогнутым крышам. Шатров было много, несколько сотен. Они были круглой формы, из толстой коричневой или бежевой ткани. Некоторые были большими, как настоящие дома, другие, вытянутые в длину, окружали загоны, сооруженные из камыша, где был собран мелкий скот.

При виде огромного лагеря, где уже суетилось множество женщин, одетых в длинные платья и бегали полураздетые дети, Сара остановилась с бьющимся сердцем. Если боги были против нее, то сейчас на нее обрушится их гнев.

Она зашагала по песчаной дороге, ведущей в самую середину лагеря. Едва она дошла до первых домов, как женщины прервали свои дела, дети прекратили свои игры. Смущенная Сара тщетно пыталась улыбнуться. Женщины окружили ее на полпути, не произнося ни одного слова. Дети помчались к ней навстречу. С блестящими от любопытства глазами, они окружили ее, беззастенчиво рассматривая ее волосы, пояс, ее корзину, из которой она забыла выбросить цветы. Может быть, они впервые в жизни видели жительницу царского города?

Собравшись с духом, стараясь говорить обычным голосом, Сара учтиво приветствовала их, пожелала всем защиты Всемогущего Эа и спросила, где находится шатер Фарры, изготовителя идолов и статуй предков.

Женщины не понимали ее. Сара боялась, что она неправильно произнесла имя отца Аврама. Она повторила: «Фарра, Фарра…», пытаясь найти правильные интонации на языке аморреев. Самая пожилая женщина произнесла несколько слов на языке мар.Тю. Несколько женщин, покачивая головами, ответили ей. Пожилая женщина посмотрела на Сару удивленно, но доброжелательно, и, наконец, сказала:

— Фарры здесь нет. Он ушел со всей семьей.

— Ушел? — Сара едва не закричала от неожиданности.

Старая мар.Тю пояснила:

— Две луны назад. Сейчас зима. Время отвести стада, чтобы платить налог могущественным вельможам.

* * *

Она все предусмотрела, но ни на минуту не могла представить себе, что Аврам и его семья могли уйти отсюда.

Она подумала о том, с каким гневом мог ее встретить Аврам. Или, наоборот, как бы он обрадовался, увидев ее здесь.

Она даже приготовила слова, которые собиралась сказать ему: «Я пришла к тебе, чтобы ты прикоснулся своими губами к моим. Мой отец собирается найти мне нового мужа. В этот раз я не смогу отказаться. Если бы меня спросили, кого я хочу, я бы выбрала тебя. Но я знаю, что никогда могущественный вельможа из царского города не отдаст свою дочь в жены мар.Тю. Вот уже три луны, как я думаю только о тебе. Я думаю о твоих губах и о поцелуе, которого я ждала в ту ночь, когда ты защитил меня. Я все обдумала. Я молила святую Инанну, я принесла жертвы Нинтю и статуям предков в храме моего отца. Я ждала, что они осудят мои мысли. Но они молчали. Они не разгневались и позволили мне выйти из города. Сейчас я стою перед тобой, я знаю, что твой поцелуй очистит меня, как холодная вода в красной комнате, и лучше, чем чаша с благовониями и жертвами овец. Дай мне этот поцелуй, Аврам, и я вернусь в дом моего отца, чтобы стать женой того, кого он мне выберет. Я приму его. Когда он придет ко мне в постель, на моих губах будет дыхание твоего поцелуя, который защитит меня».

Она подумала, что он, вероятно, рассмеялся бы. Или рассердился бы. Она подумала, что, может быть, он не удовлетворится одним поцелуем. Она была готова и к этому. Что бы он ни сделал, он не мог осквернить ее.

Но, может быть, он бы сказал: «Нет! Я не хочу, чтобы ты уходила. Я не хочу, чтобы чужой человек ложился в твою постель. Идем, я представлю тебя моему отцу и моим братьям. Ты будешь моей женой. Мы уйдем далеко от Ура».

И к этому она была готова.

Чего только она не представляла себе!

Но она ни разу не подумала, что он мог покинуть берег реки. Он так далеко от нее, и она не знает, где он.

Что ей теперь делать? Сейчас, когда она уже была далеко от шатров мар.Тю.

Силили, должно быть, ищет ее по всему дому, обезумев от ужаса. Она так боится гнева Ишби Сум-Узура. Она, наверное, молит своих богов, чтобы они вернули Сару.

Сара может выполнить желание Силили и желание своего отца. Она может вернуться и сказать: «Я ходила в великий храм, чтобы очиститься». Силили будет так рада, что поверит ей и все будут хвалить ее за мудрость.

В следующий раз, когда она выйдет из своей комнаты, отец объявит ей, что наконец ему удалось уговорить человека из царского города взять ее в жены. Не такого богатого и не такого красивого, как тот, которого она унизила, но кто виноват в этом?

И Сара должна будет опустить голову, войти в храм, выслушать прорицателя. Ее отец никого не пригласит. Не будет ни танцев, ни песен, ни праздника. Потом нетерпеливый муж придет в ее комнату в ее постель.

Он дотронется до нее, но у нее не будет поцелуя Аврама, чтобы защитить ее. В ее супружеской жизни никогда не будет его губ, его слов, его ласки.

И тут она услышала слова, которые могли выговорить только боги или демоны: «Тебе что-нибудь нужно, богиня? Кани Алк-Наа продаст тебе все, что хочешь!»

Сара остановилась. Грудь у нее горела, глаза слепило от слез.

«Тебе что-нибудь нужно, богиня?»

Старая колдунья! Кассаптю, которая окликнула ее в тот день, когда она встретила Аврама! Ее голос зазвучал в ушах Сары. И ей вспомнились истории, которые рассказывали ее тетки в красной комнате: «Одна женщина выпила траву бесплодия. У нее не было крови целых три луны. Ее муж больше не хотел о ней слышать. Ни он и никто другой не хотели больше дотрагиваться до нее. Кто захочет женщину, способную остановить свою кровь?»

Сара вздохнула с облегчением, на лице ее появилась улыбка, такая же серая, как небо над ее головой. Боги не оставили ее. Они не позволят ей навечно исчезнуть в руках мужа.

* * *

— Трава бесплодия? Ты действительно хочешь траву бесплодия?

Сара молча кивнула головой. Сердце ее колотилось. Ей было легче найти логово колдуньи, чем войти в него. Все в нижнем городе знали Кани Алк-Наа, Сара раз десять прошла по улице, прежде чем набралась духа, чтобы переступить порог единственной комнаты колдуньи.

— Ты еще слишком молода, — продолжала Кани Алк-Наа. — В твоем возрасте это может быть опасно.

Сара удержалась от ответа. Она только сильнее сжала руки, чтобы колдунья не заметила, как они дрожат.

— У тебя хоть есть муж?

Сара опять ничего не ответила, продолжая смотреть на десяток корзин, стоявших во всех углах комнаты, от которых исходил запах пыли и гниющих фруктов. Она услышала какое-то кудахтанье. Старуха засмеялась, ее розовый язык трепетал между ее беззубыми деснами, как хвост змеи.

— Ты боишься? Ты боишься, что Кани Алк-Наа наведет на тебя порчу?

Сара открыла кошелек, висевший на шее, и, не говоря ни слова, высыпала содержимое колдунье.

— Три сикля, — сосчитала старуха и с жадностью сгребла медные и серебряные кольца.

— Мне все равно, есть ли у тебя муж или нет, но я должна знать, было это или нет.

Сара заколебалась, не уверенная: правильно ли она поняла старуху, которая вздохнула и сказала уже раздраженно:

— Бык уже был у тебя между ног? Ты открытая женщина? Если нет, то приходи после того, как мужчина раздвинет тебе ноги.

— Я открытая женщина, — соврала Сара хриплым голосом.

Глаза кассаптю, едва видные между ее морщинистыми веками, пристально смотрели на нее. Сара испугалась, что старуха догадалась, но Кани Алк-Наа только спросила:

— Хорошо. И сколько уже времени, как молоко мужчины у тебя в животе?

— Почти… почти одну луну.

— Хм. Ты должна была придти раньше, — проворчала старуха, выпрямляя свое тщедушное тело.

Она порылась в своих корзинах, протянула Саре пять маленьких пакетов с травой, завернутых в сухие камышовые листья.

— Вот твоя трава бесплодия.

— Это на сколько раз? — спросила Сара, не смея поднять глаз.

— Сколько раз кровь не будет приходить? Это зависит от женщины. Две луны. Может быть, три, потому что ты еще молода. Посмотришь. Не открывая, положишь каждый пакет в силу кипящей воды и выпьешь настой в три раза, между зенитом и сумерками. Значит, начнешь на рассвете и кончишь вечером. Делай, как я тебе говорю, и все будет хорошо.

* * *

Сара нашла Силили в своей комнате, всю в слезах, полную упреков, облегчения, гнева, нежности. Несмотря на невообразимый страх, она никому ничего не сказала, и в доме никто не знал об исчезновении Сары.

— Я сказала, что ты больна. Что у тебя сильно болит живот, и я дала тебе настой из трав, чтобы ты спала. Что тебя не нужно беспокоить, и трава поможет тебе. Да простят меня Всемогущие небеса, за то, что я лгу с самого утра!

— Да нет. Твои травы мне всегда помогают! Завтра они меня увидят, я буду здорова, и они скажут, что Силили разбирается в травах лучше всех во всем городе!

Такая похвала и обещание, что назавтра Сара покажется всему дому, заставили Силили улыбнуться, но не остановили ее стенания:

— Ты убьешь меня, девочка! Ты убьешь меня! Руками твоего отца, скорпионами его гнева! Где боги, которые вырвут мое сердце за мой обман!

— Это совсем маленький обман, — грустно пошутила Сара. — Почти правда.

— Не богохульничай, прошу тебя! Только не сегодня.

И, понизив голос до шепота, она наконец задала мучивший ее вопрос:

— Ты была с ним? С мар.Тю?

Сара колебалась, не сказать ли правду. Но, вспомнив о пакетах кассаптю, которые царапали ей кожу под поясом туники, солгала еще раз. В конце концов, что меняет еще одна ложь?

— Нет, я ходила в великий храм Инанны. Я хотела сделать ей подношения и попросить защиты Всемогущего, чтобы мой отец выбрал мне хорошего мужа.

— В великий храм? Ты была там?

— Мне нужно приготовится. Я не хочу бояться.

— И ничего мне не сказала? Даже не предупредила меня, зная, что отец запретил тебе покидать дом?

— Мне захотелось пойти, когда ты еще спала. Все спали, даже мой отец. И я хотела быть одна перед Инанной.

Силили покачала головой и простонала:

— Ты убьешь меня, девочка! Ты убьешь меня!

Сара нашла в себе силы, чтобы улыбнуться, обнять ее и прижать к себе, пока Силили не вздохнула покорно и не перестала задавать вопросы.

— В конце концов, ты здесь, и все мы когда-нибудь умрем.

Но Силили больше не спускала с Сары глаз. Она просыпалась даже по ночам, чтобы убедиться, что дочь Ишби Сум-Узура не исчезла, и Сара смогла приготовить отвар из травы бесплодия незадолго до того, как ей пришлось еще раз посетить красную комнату. Но она не могла в точности соблюдать все инструкции Кани Алк-Наа.

Когда ей удалось вынести из кухни кувшин с кипящей водой, она опустила туда все пять пакетиков с травой и спрятала все в саду, но из-за Силили ей не удалось выпить настой так быстро, как ей хотелось бы. И только на следующий день, вырвавшись из-под наблюдения служанки, Сара проскользнула в сад, достала из кувшина пакетики с травой, которые побелели и совершенно сморщились. Не опасно ли, что они так долго настаивались? Сара сомневалась. Сейчас самое главное — надежно спрятать их, пока она сможет их уничтожить!

Надышавшись отталкивающих запахов в логове колдуньи. Сара побаивалась вкуса настоя. Но он оказался приятным на вкус, как мед, и оставлял чуть кислое, освежающее послевкусие. Его даже можно пить просто для удовольствия. И тогда, сомневаясь, что ей удастся свободно приходить в сад, Сара решила выпить весь кувшин.

Вернувшись во двор женщин, она впервые за долгое время испытала облегчение. Наконец, она сделала это. Наконец, трава бесплодия была в ее животе. Кровь больше не будет течь у нее между ног.

Она догадывалась, как это произойдет. Пройдет два, три, пять дней, и кровь не будет пачкать ее простыни. Силили, ее тетки, ее отец поверят, что она больна. Ведь никому не придет в голову, что она посмела проникнуть в логово кассаптю. Они будут приносить бесчисленные жертвы Нинтю. Но кровь не появится еще две, а может быть, и три недели.

Этого достаточно, чтобы отец отложил приход мужа.

Может быть, он вообще откажется от мысли отдать свою дочь другому мужчине.

А потом вернется мар.Тю.

Вечером, воспользовавшись коротким отсутствием Силили, она спрятала пять пакетиков под своей кроватью. Потом склонилась перед выкрашенной в красный цвет статуей богини Нинтю, стоявшей у ее кровати, открыла ладони и подняла лицо к небу. Губы ее не двигались, и никто не мог услышать, как она молила Нинтю о милосердии:

Нинтю, покровительница рождения, ты получила священный кирпич родов из рук Могущественного Энки, ты держишь нож перерезания пуповины,

Не оставь свою дочь Сару, будь терпелива с ней,

Закрой глаза на мою слабость,

Смотри на кровь в моем сердце,

Оно не принимает мужа, которого я не выбрала,

Трава бесплодия, словно облако в небе,

Оно недолго затмевает солнце. О Нинтю, прости Сару, дочь Ишби Сум-Узура.

* * *

И только перед рассветом, когда Сара спала глубоким сном, ад проник в ее чрево.

Сначала ей приснился сон. Танцующие языки пламени проникли в ее тело, как мужчина. Она пыталась оттолкнуть их, но руки ее проходили сквозь пламя, не ослабляя его. Потом она увидела собственное тело. Оно раздувалось и пламенело, а глаза кассаптю морщились от удовольствия, и она говорила громким голосом:

«Сейчас ты открытая женщина, сейчас это правда». Тело Сары раскалывалось, чрево разрывалось на части и горело, превращаясь в уголь. Она видела, как ее внутренности падали на пол, черные и сморщенные. Все ее тело корчилось от сокрушающей боли. Ее живот, словно пустой калебас, наполнялся ее слезами и криком. Ее собственный крик смешался с чьим-то голосом, зовущим ее, и она проснулась:

— Сара! Сара! Почему ты так кричишь?

Силили держала ее за руки, приблизив к ней искаженное страхом лицо, едва освещаемое фитилем лампы.

— Что у тебя болит? Что у тебя болит?

Сара не могла ответить. Огонь в ее чреве иссушал воздух в легких, она едва дышала.

— Это просто кошмар, — умоляла ее Силили, — тебе снится кошмар, проснись.

Огонь леденил ее члены. Она чувствовала, как они тяжелели и становились хрупкими. Сара широко открыла рот, пытаясь набрать воздух. Силили схватила ее в охапку, чтобы поддержать ее выгнувшуюся, готовую сломаться грудь. Внезапно все нутро Сары стало вялым, легким, как тлен, в который превращается гниль. Воздух проник в ее легкие и вымел из них пепел, оставшийся от пламени. К ней приблизилась огромная обволакивающая темнота, и она погрузилась в ее блаженство.

Крики Силили разбудили весь дом Ишби Сум-Узура, но Сара уже ничего не слышала.

* * *

До самого утра все считали ее мертвой.

Двор женщин наполнил плач Силили, Ишби Сум-Узур велел погасить все огни. Уединившись в домашнем храме, он в отчаянии распростерся перед статуями предков. Его старший сын Киддин с разочарованием, смешанным с гадливостью, увидел, как слезы текли по щекам его отца. И когда он увидел, что отец распластался на полу и посыпал холодным пеплом свою благородную голову, он подумал о безграничной мудрости богов. Они убрали из мира его сестру, неспособную покориться законам и долгу женщин, эту негодную сестру, которая притягивала демонов и поругание на их дом, которая разрывала сердце их слабого, малодушного отца. Проживи она еще несколько лет, она и их отец превратились бы в посмешище всего города Ура.

На рассвете раздался крик Эжиме:

— Сара жива! Сара жива, она дышит!

Она не прекращали повторять эти слова, пока Ишби Сум-Узур бежал через двор женщин, в котором внезапно наступила пораженная тишина.

Придя на помощь Силили, не решавшейся приблизиться к мертвому телу Сары, которую она любила, как собственную дочь, Эжиме стала обмывать, очищать и одевать Сару для путешествия во мрак мертвых. И тут сомнение закралось в ее душу:

— Она не холодеет, ее тело не твердеет. Даже живот у нее еще горячий. Я положила руку ей на грудь, я приложила ухо к ее рту — она дышит.

Эжиме приложила к потрескавшимся губам своей племянницы пушистое перышко голубя и, призвала в свидетели всех домочадцев, столпившихся вокруг неподвижного тела Сары, лежавшего на ее красивой брачной кровати. Перышко затрепетало и стало медленно колыхаться из стороны в сторону. Сомнений не оставалось. Воздух входил и выходил из тела Сары.

— Она жива. Она спит, — твердо сказала Эжиме.

Силили завизжала, как овца на бойне, и рухнула на пол. Ишби Сум-Узур сотрясался от долгого, беззвучного, нервного смеха, который ему с трудом удалось подавить под злобным взглядом Киддина. Затем он приказал зажечь во всем доме огни, сжечь сто сил кипарисовых стружек и велел молодым теткам Сары очиститься и отправиться в великий храм Инанны, чтобы от его имени принести в жертву половину стада мелкого скота.

Наступил час зенита, потом наступили сумерки, а Сара все спала. Силили, упрямо не отходившая от постели, повернулась к Эжиме:

— Такого не может быть. Она не спит.

— Она спит. Я знаю, что произошло. Наказание наконец свершилось. Боги того, кто должен был стать ее мужем, потребовали справедливости у Эрешкигаль. И он послал своего великого демона Паззуззу, чтобы тот забрал Сару этой ночью. Он потащил ее в ад. Но Саре удалось растрогать его. Ты знаешь, какая она. И демон отпустил ее. Она вернулась такой уставшей, что ей нужно еще долго спать.

Силили раздумывала некоторое время, покачала головой:

— Может быть, так и есть… Так Паззуззу отпустил ее, чтобы она спала?

— Но она спит.

— Нет, я знаю, что значит спать. Мы двигаемся во сне, ворочаемся. А она не шевельнулась с самого утра.

— Еще шевельнется, — раздраженно ответила Эжиме. — Сон после возвращения из ада не похож на обыкновенный сон.

— Это не сон! — настаивала Силили. — Это продолжается ее болезнь. Вот что я думаю.

— Она спит. И то, что ты думаешь, не имеет значения!

— Это почему же? Я, Силили, я наполовину ее мать. Ее жизнь — это моя жизнь! Она такая же часть меня, как если бы она вышла из меня.

— Да уж! Мы не перестаем восхищаться мудростями, которым ты ее научила!

Слово за словом, обе женщины так раскричались, что их пришлось разнимать. Эжиме покинула комнату Сары, унося с собой весь гнев, который затем обрушила на всех, кто попадался ей под руку.

Сидя в одиночку рядом с тонким неподвижным телом Сары, Силили еще раз убедилась в справедливости своих слов. Как можно продолжать спать под крики двух женщин? Никакой сон не может быть таким глубоким.

Снедаемая ужасным предчувствием, она еще раз умыла Сару и поменяла постель. Пальцы ее нащупали пять пакетиков с сухими листьями. Пакетики с проклятой травой, какие делают кассаптю! Побелевшие и потрескавшиеся от кипящей воды!

— Великий Эа! О Великий Эа, защити нас!

Она поняла, куда исчезла Сара на целый день.

Эжиме слепа, и пусть такой остается. Теперь она знала, что Сара не спала.

О, нет! Но это не намного лучше, чем умереть!

* * *

На следующий день Сара не открывала глаз, и все присоединились к мнению Силили, что это не сон.

Сил или, кожа которой посерела, а глаза покраснели от постоянного бдения, хранила свой страшный секрет, схоронив его в тайниках своей души. Своими собственными руками она довершила кощунство и сожгла пакетики. Она не сомневалась в том, что Ишби Сум-Узур предпочтет до конца своих дней не знать того, что его дочь обратилась к колдунье, У нее достало сил скрыть секрет Сары так глубоко в своем сердце, что каждый день она совершала обряд очищения и обращалась с молениями к Инанне с такой же неиссякаемой верой и целомудрием, как раньше.

Однако Силили, не больше чем все остальные, не знала, как вернуть Сару в мир живых. Пока Ишби Сум-Узур растрачивал целое состояние на приношения, которыми осыпал жертвенники всех богов и богинь, которые заботились о счастье семьи, Силили пыталась не дать Саре умереть от голода и жажды, прежде чем им удастся одолеть проклятие ада.

Она приготовила кашу из ячменя и персиковой воды и с бесконечным терпением деревянной ложкой осторожно клала еду в рот Сары. Иногда горло Сары, вздрагивая, словно в икоте, пропускало пищу. Но чаще Силили приходилось доставать еду изо рта Сары.

Однажды Эжиме подошла к порогу комнаты и, не сдержавшись, язвительно посоветовала Силили ограничиться лишь персиковой водой:

— Она задохнется от твоей каши! Зачем кормить спящую?

— Чтобы ей снились сны! — ответила Силили спокойно.

На рассвете в комнату Сары вошел Ишби Сум-Узур с тем самым прорицателем, который делал предсказание ее супружеской жизни.

Прорицателю подробно объяснили, как Сара перешла в бессознательное состояние. Силили описала ее крики и страдания. Барю спрашивал о днях и часах, предшествовавших этому страшному моменту. Силили скрыла правду, нимало не заботясь о том, что вводит в заблуждение ученого прорицателя. В конце концов, прорицатель должен знать, как отличить правду от лжи. Это его работа, и ему за это платят.

Прорицатель велел принести в комнату Сары несколько очагов, кипарисовые стружки, масла, лампы, свои тонко исписанные таблички, баранью печень, сердце и легкие. Все это он разложил на ивовом столе возле постели Сары. Затем потребовал, чтобы все вышли и закрыли дверь.

Он оставался в комнате Сары до поздней ночи. Затем так неожиданно появился на ярко освещенном пороге комнаты, что разбудил всех прикорнувших на террасе. Ишби Сум-Узур испустил громкий крик, чем окончательно перепугал женщин. Барю поднял руки, чтобы успокоить их, и голосом, в котором скользило удивление, объявил:

— Дочь Ишби Сум-Узура открыла глаза. Она проснулась.

Силили первой бросилась в комнату. Прорицатель сказал правду. Дрожащая Сара сидела на кровати. На лице ее промелькнула улыбка, когда она узнала Силили, и она упала на постель.

Силили схватила ее за руки, умоляя Великого Могучего Эа, чтобы он не позволил ни одному компрометирующему слову сорваться с ее языка в тумане пробуждения. Но Сара только спросила:

— Что со мной случилось?

Силили прижала Сару к себе, шепча ей, что она все знает, что главное — надо скрыть тайну от всех. В эту минуту раздался голос барю:

— Я уже сказал ей, и это подтверждает гадание. Иштар любит дочь Ишби Сум-Узура. Могущественная Воительница требует ее к себе. Дочь Ишби Сум-Узура создана для храма. Она должна отказаться от крови жен, иначе она умрет.

II. Храм Иштар

Священная Служительница

Их было около сотни. Они стояли в большом дворе храма в четыре безупречных ряда. Сотня молодых людей, одетых в кожаные плащи, с копьями и щитами в руках. Кожаные каски с золотыми фризами, знаком офицерского отличия, невидимые в предрассветной темноте, почти скрывали их лица. Вокруг них стояли гигантские статуи Энки и Эа, и статуя Думузи, умершего и воскресшего бога, предка всех Могущественных Предков города Ура. И среди них, несмотря на окружающую темноту, сияла всем своим золотом статуя Иштар — богини Воительницы!

Они стояли неподвижно, ожидая этого мгновения с самых сумерек.

Масляные факелы, освещавшие стены и лестницу зиккурата, стали гаснуть один за другим. Еще один миг, и наступила полная ночь, в которой мерцали звезды и молоко богов. Потом небо стало медленно светлеть. Дневной свет загасил звезды. Засияли золотые фризы на шлемах молодых офицеров. Стали оживать их уставшие от неподвижности глаза.

И тут высокие священные колонны, покрытые пластинками ляпис-лазури, бронзовые выступы и серебряные рельефы великолепной комнаты отразили первые лучи солнца.

Вздох пронесся в воздухе. Раздались звуки рожков и барабанов жрецов. На площадке храма хор женщин богини Иштар, одетых в пурпурные одежды, затянул свои моления:

О, благородная Госпожа,

Звезда воина,

Царица всех жилищ, ты раскрываешь нам свои большие руки света…

Хриплыми от рвения голосами молодые офицеры присоединили свои голоса к голосам жриц:

Ты сводишь в битве любимых братьев,

Ты заставляешь шататься богов,

Увидев тебя, живые падают ниц,

Даруй нам свою благосклонность,

Ты, наш пастырь…

Ворота храма открылись. Во двор въехали две большие, запряженные четверкой лошадей повозки, между которыми шел бык в окружении десяти вооруженных копьями солдат. Между рогами животного лежал убор из агата, усыпанного кристаллами. Бока его были покрыты ковром, усеянным медными кольцами, сколками бронзы и слоновой кости.

Медленно, подчиняясь ритму солнца, которое спускалось с Небесной Лестницы, повозки и бык заняли свое место перед рядами воинов.

И тогда на священную площадку вышла она.

Ее трудно было узнать в диадеме, украшенной тремя золотыми цветами вокруг сердоликового сердца. Ее белая тога, схваченная золотым поясом в форме сплетенных колосьев ячменя, подчеркивала красоту ее талии. Грудь ее украшало ожерелье из бирюзы, вставленной в золотые и бронзовые шары. Киддин, стоявший в первом ряду молодых офицеров, узнал ее по походке. Сомнений не оставалось, это была, такая же непередаваемо красивая, какой ее описали ему: Сара, Священная Служительница Крови!

Не отдавая себе отчета, он застучал своим копьем по щиту. Сотни рук последовали его примеру. Бык, оцепеневший от поднявшегося громыхания, замычал.

Сара выступила из круга поющих женщин и жрецов. Казалось, что она ступала не по площадке, а по глухо отзывающимся щитам. Повернув вверх ладони, она приняла песню, рвавшуюся из множества пылких глоток:

О, Звезда воина,

Небесный свет, ослепляющий врагов,

О, гневная Иштар, истреби горделивых!

Это была мольба плоти и крови, от которой дрожало небо, пока солнце в своем вечном движении продвигалось к густой листве, опоясывающей зиккурат.

Киддин искал взгляда сестры, но глаза Сары, очерченные толстой линией сурьмы, оставались неподвижными, зрачки темными и отстраненными. Невольно Киддин сравнил ату почти незнакомую женщину с тем непокорным и вредным подростком, который едва не погубил их семью.

После смертного сна его сестры прошло семь лет, которые преобразили ее, создав это совершенное тело и лицо. Рисунок ее губ, покрытых красной амброй, ее высокие скулы и сильные плечи придавали красоте Сары могущество, пыл и божественную отстраненность самой богини Иштар.

Наконец солнце достигло нижних ступеней Небесной Лестницы. Сара подняла руки.

Во дворе все смолкло. Жрецы перестали бить в барабаны. Служанки прекратили свои песнопения. Воины перестали бить в щиты, замолкли песни и моления. В тишине они увидели, как тога соскользнула с плеча Сары, обнажив левую грудь, светлую, как полушарие луны.

Бык поднял голову, от чего зазвенели его украшения, повел своим выпуклым глазом, словно желая лучше разглядеть женщину в белой тоге, подошедшую к краю площадки, и вместе со всеми воинами вздрогнул, когда Священная Служительница Крови произнесла:

Я призываю тебя, О Иштар, царственная и могущественная!

Я служу тебе в ночи и в солнечном свете,

Слушай мою мольбу,

Мольбу своей избранной дочери,

Слушай мольбу той, у которой ты остановила кровь,

Благослови воинов Шу-Сина, твоего сына…

Сара повернулась спиной к быку и к воинам, лицом к золотому взгляду статуи богини Иштар. Золотые цветы ее диадемы полыхнули от лучей солнца.

Тебе покоряются великие Силы,

Ты вдребезги разбиваешь щиты,

Благослови воинов, ожидающих твоего пробуждения,

Отведи раны от их тел,

Отведи слезы смерти и позор поражения.

Она резко прервала свою мольбу. Голос ее смолк и остановил бег времени. Тишина нависла над воинами так же тяжело, как висела над ними ночная тень зиккурата.

Медленно качнулись бедра Сары. Руки ее согнулись, ноги заскользили.

Ударили барабаны.

Еще раз. И еще раз.

И каждый раз ее ноги отбивали такт танца, в котором все быстрее двигались ее бедра.

Воины били в щиты и кричали: Илулама! Илулама!

Шаг за шагом, продолжая свой танец, она спустилась к быку. Огромный зверь в удивлении опустил морду, выставив вперед острия своих рогов. Сара сделала еще один шаг, двигая бедрами под удары барабанов и крики воинов.

Бык царапнул землю и, застонав, отступил назад, задыхаясь от ярости, вздымавшей его грудь. Голос Киддина дрогнул. Сара продолжала извиваться в танце прямо перед глазами быка. Фаллос животного вздрогнул от желания. Рука Киддина до боли сжала копье. Сара хлопнула в ладони, и десять копий воинов одновременно вонзились в шею быка. Хлынувшая кровь окропила офицеров. Сара запела молитву:

О, моя владычица,

Ты держишь в руках священный клинок,

Своим пенящимся ртом

Испей кровь неистового быка, ешь его разгневанное сердце,

И поддержи их битву…

* * *

— Я не люблю, когда ты так близко подходишь к рогам быка, — ворчала Силили. — Это совсем ни к чему. Я знаю это, потому что я спросила жрецов. Они сказали то же самое. Они сказали, что Священная Служительница Крови может оставаться на площадке, пока воины убивают быка.

Силили молча присутствовала на церемонии, и сейчас, расстегивая застежки на тоге Сары, она наконец смогла высказать свою тревогу.

— Я ничем не рискую, — ответила Сара, — Моя властительница защищает меня.

Кривая гримаса скривила губы Силили.

— В один прекрасный день перед тобой окажется такой бешеный бык, что одним ударом головы он разорвет тебя на части.

— Иштар не допустит этого. Я ее самая преданная жрица во всем храме. Я подсчитала. С тех пор, как возобновилась война с гути, я двадцать семь раз принесла кровь в жертву для офицеров.

— Я знаю! Я знаю, как хорошо ты умеешь считать, я знаю, какая ты умная и ученая! Но одно не мешает другому. С каждым разом ты все ближе подходишь к быку. Ему это не нравится, как и мне.

— А мне нравится! — забавлялась Сара, раздеваясь.

На ее бледной коже блестели капельки пота. Кончиками пальцев она утерла несколько капель между грудей и добавила:

— Иначе это скучно, и все эти бравые воины не испытают такого пыла!

Она засмеялась и вошла в ванну с благовониями, сладострастно подрагивая бедрами, словно желая подчеркнуть свою шутку. Силили перечислила еще несколько несчастий, которые могут случиться, и ушла, чтобы возложить диадему, пояс и тогу к ногам статуи Иштар, возвышавшейся в центре большой комнаты.

Они находились в одной из многочисленных комнат гипарю, огромной резиденции, где жили жрицы Инанны, примыкавшей к зиккурату внутри священной стены храма. Стены были увешаны коврами, дневной свет проникал через арочные окна, в очагах курились благовония, наполнявшие комнаты тонкими ароматами. Чистая вода, не переставая, журчала в бассейнах, выложенных глазурованным кирпичом. Иногда Священные Служительницы собирались все вместе для очищения. Иной раз Великая Жрица Инанны, сестра царя Шу-Сина, приглашала то одну, то другую жрицу, чтобы спокойно поболтать и отдохнуть от долгих молитв. Но в те дни, когда Сара выходила к быку и проливала его кровь для воинов, она пользовалась привилегией очищаться в одиночестве.

Она закрыла глаза, с наслаждением погрузившись в воду, чуть теплее ее собственного тела. Споры с Силили не были ей в новинку. С годами Силили не только округлилась и стала медлительной. Характер ее испортился, она пугала Сару даже тогда, когда Сара чувствовала себя сильной и могущественной. Да и чего бояться Священной Служительнице Крови, самой почитаемой во всем храме?

— Ты не должна волноваться за меня, Силили, — спокойно сказала Сара.

В ответ ей раздался стук сандалий по кирпичному полу. Пальцы Силили, смягченные благовонной мазью, прикоснулись к ее плечам и стали восхитительно их массировать.

— Ты прекрасно знаешь, что для беспокойства всегда найдутся причины. И, кроме того, мне не все нравится в твоем танце.

— О, пожалуйста, не порть мне лучшие минуты сегодняшнего дня.

— Разве хорошо показывать свою грудь этим пылким воинам? Ты думаешь, они остаются равнодушными? Ты достаточно красива, чтобы воспламенить их и в одежде! К чему взвивать их стрелы выше самого быка перед уходом на войну?

Сара не успела ответить. Зазвенел бронзовый колокольчик на двери, в комнату вошли две служанки и, склонившись, объявили хором:

— Священная Служительница, могущественный офицер просит, чтобы ты взглянула на него. Он получил благословение сегодня утром и хочет поблагодарить тебя.

— Вот видишь, — с упреком заметила Силили.

— Кто он?

— Старший сын могущественного Ишби Сум-Узура.

Пальцы Силили на плечах Сары напряглись. Сара удивленно открыла глаза:

— Киддин? Он был здесь сегодня утром? Ладно, пусть подождет в маленьком дворе, если у него хватит терпения. Я приду к нему, когда буду готова.

* * *

Он стоял во дворе, выпрямившись во весь рост, в плаще и шлеме с фризом. В руках у него не было ни копья, ни щита. Он стоял спиной к ней. Наблюдая за служанками, которые суетились у кухни, выставляя на носилки блюда с едой для подношения идолам. Брат и сестра уже давно не встречались. Сара заметила, как расширились его плечи, и не сомневалась, что он стал одним из самых грозных борцов и храбрым воином. Когда он повернулся ей навстречу, она увидела, что под густой шевелюрой и такой же бородой, улыбка и глаза остались прежними. Киддин склонился со всем почтением, на какое только был способен:

— Да благословит тебя Эа, могущественная Священная Служительница!

Не дожидаясь ее ответного приветствия, он в красочных словах описал, как благодаря молитвам Священной Служительницы Крови он ощутил присутствие Иштар, как он чувствовал себя под ее защитой, как его сердце наполнилось мужеством, потому что он вскоре поведет солдат города Ура против пришельцев с гор.

— И все мы, присутствовавшие здесь сегодня утром, унесем с собой воспоминание о твоем мужестве перед быком. И если мы ослабеем в бою, мы вспомним о тебе, стоящей перед рогами быка, и мы тоже будем презирать копья наших врагов.

Сара улыбнулась Этот красивый гордец Киддин, внешность которого блистала не меньше его ранга прилагал огромные усилия, чтобы понравиться ей и даже проявил некоторое смирение,

— Здравствуй, старший брат. Я рада, что моя молитва пошла тебе на пользу.

— О, да, Священная Служительница, несомненно.

Киддин выпрямился. Смирение исчезло из его взгляда, которым он оглядел Сару с головы до ног. Его взгляд не был взглядом брата. В нем было то, от чего у Силили неизменно вставали дыбом волосы. Это был взгляд молодого зверя, возбужденного красотой Сары и захмелевшего от вспыхнувшего вожделения.

Рука молодого офицера скользнула под его кожаный плащ и вытащила ожерелье из золотых шаров, сердолика и серебряных колец.

— Прими этот подарок. Пусть оно подчеркивает твою красоту, самую совершенную, какую только видели мои глаза.

Служанки обернулись на громкий смех Сары.

— Спасибо за добрые слова, за ожерелье… Я не верю ни своим глазам, ни своим ушам! Что с тобой, Киддин? Близкая битва смягчила тебя, мой дорогой брат?

Губы Киддина подобрались, словно щеки зверя на клыках.

— Мы уже не дети! Время ссор прошло. Вот уже много лун, как ты прославляешь имя нашего отца в этом храме, и я тебе признателен за это. Может быть, я был несправедлив к тебе. Кто мог знать, что рука Инанны вела твои капризы? Но ты права, я должен проявлять смирение перед тобой. Мои слова искренни и мой подарок идет от сердца. Велика моя гордость, ибо, как и до всех в доме, до меня дошла новость, Священная Служительница Крови.

Он еще раз низко согнулся, протянув Саре руку с ожерельем, которой она так и не коснулась.

Вместо этого она нахмурилась и спросила:

— Новость?

— Ах!.. Ты еще не знаешь? Наш отец узнал об этом только вчера. Наш Могущественный Правитель выбрал тебя. Ты станешь его священной женой в великолепной комнате в месяц следующего посева.

От удивления у Сары перехватило дыхание. Киддин осмелел. Сделал шаг вперед, вложил ожерелье в руку Сары и возбужденно прошептал:

— Не удивляйся. Мы давно надеялись, что он выберет тебя. Кто еще, кроме тебя, может надеяться на такую честь? Во всех храмах Ура, Эриду и даже Ларзы не найти жрицы, у которой бы так давно не текли женские крови. Семь лет! Уже не говоря о твоей красоте… Никогда еще Инанна не представала в жрице с такой силой. Сейчас, при объявлении войны, никто, кроме тебя, не сможет заменить Богиню Воительницу в священной постели царя.

Сара хотела отнять руку, но Киддин удержал ее.

— Ты оказываешь великую честь нашему дому. И я хочу стать равным тебе. Когда ты соединишься с ним, Могущественный Шу-Син доверит мне одну из своих четырех армий. Благодаря твоему сегодняшнему благословению я буду сражаться, как лев. Подумай, сестра, о том, чем станет наш род в городе Уре! Ты — жрица великолепной комнаты, а я — Бык армий.

— Мы еще далеки от этого, — холодно ответила Сара. — Выбор царя еще не подтвержден. Опасайся слухов. В храмах слова опережают мух!

— О, нет! Можешь быть уверена в том, что я говорю. Кроме того, я здесь, чтобы сообщить тебе желание отца. Он хочет, чтобы ты пришла в наш дом. Он украсил наш храм так, чтобы он был достоин Священной Служительницы Крови. Он желает, чтобы ты принесла первые жертвы новым статуям наших предков.

Киддин заметил, что Сара колебалась. Ему не стоило никакого труда обрести свою прежнюю интонацию, в которой не было ни нежности, ни смирения:

— Никто не поймет твоего отказа. С тех пор как ты живешь в этом храме, ты была дома лишь три раза. Если ты не придешь поклониться нашим предкам, ты нанесешь оскорбление всем, живым и мертвым.

* * *

Несколько дней спустя Сара в сопровождении Силили и служанок вошла в дом Ишби Сум-Узура. Весь дом собрался во дворе для приемов. Ее отец и брат стояли впереди теток, их мужей, кузенов, служанок, садовников и рабов. Члены семьи надели праздничные тоги, отделанные серебряными желудями и вышивкой, парики и украшения.

Шагая по циновкам и коврам, усыпанным лепестками цветов, Сара поняла, что Киддин был прав. Она уже так давно не приходила в этот дворец, что с трудом узнала его. По приказанию Ишби Сум-Узур были украшены общие залы, окаймляющие двор с массивными колоннами, на которые солнце отбрасывало тени геометрической формы. На каждой колонне были вырезаны великолепные барельефы из глазурованного кирпича, на которых изображались сцены из жизни богов. И цвет, и форма и тонкость изображения были так замечательны, что казалось, сами боги сошли с небес, такие же живые, как люди.

Ишби Сум-Узур тоже изменился. Располневшее тело выпирало под тогой, двойной подбородок довершал крутую линию его отвислых щек. Тяжелый, густо смазанный маслом парик сменил его когда-то густую шевелюру. Он искренне обрадовался встрече с дочерью. С незнакомой ей мягкостью и почтением он склонился перед Сарой, повернув руки ладонями к небу, жест, который, по ее воспоминаниям, он позволял себе только перед более могущественными, чем он, людьми. Глаза его заволоклись слезами от полноты чувств.

— Добро пожаловать в мой дом, Священная Служительница Крови. Да будут благословенны Энлил, Эа и Властительница Луны.

Пока отец произносил эти слова, Киддин и все домочадцы низко склонились перед Сарой. В честь его нового ранга царского офицера на поясе Киддина висел символический топорик. Когда он выпрямился, его темная борода озарилась улыбкой, холодной, как соль под солнцем.

Сара подошла к отцу, взяла его руки в свои, поднесла их к лицу и склонилась в поклоне.

— Отец мой! Здесь я только Сара, твоя дочь. Когда-то ты называл меня «моя любимая дочь».

Она не смогла продолжить свою речь. Ишби Сум-Узур резко вырвал свои руки из рук Сары:

— Нет, нет, Священная Служительница! Сегодня Эа — твой отец и Инанна — твоя нежная мать. Я Ишби Сум-Узур, простой смертный, который привел тебя в эту жизнь, чтобы они выбрали тебя.

Сара попыталась было возразить, но Киддин опередил ее:

— Мой отец прав!

И громко добавил, чтобы все могли услышать:

— Дочь и сестра, которую мы знали, умерла больше семи лет назад, когда Иштар указала ей Могущественные небеса и она спала сном, каким не спят простые смертные. Когда она открыла глаза, она навсегда стала нашей возлюбленной Священной Служительницей Крови. Мы оскорбим Могущественные Небеса, называя ее иначе.

Грудь Сары наполнилась холодом, словно от зимнего ветра. Она хотела напомнить Киддину слова, которые он произнес в гипарю, когда пришел просить у нее встречи. Разве не он произнес слова «Сара, сестра моя, моя дорогая сестра», которые теперь запрещал произносить остальным?

Но она ничего не сказала. Если Киддина можно было уличить в неискренности, то этого нельзя было сказать ни об отце, ни об остальных домочадцах, столпившихся во дворе и смотревших на нее с особым и испуганным почтением.

Да, для них она действительно была плотью Богини Войны! Капризный своенравный ребенок, за которым приходилось присматривать, больше не существовал. Боги выбрали ее. Ей стало грустно. Еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой одинокой.

Она безропотно выполняла все, что от нее ожидали, пока солнце не поднялось до зенита. Храм был заново украшен, новые жертвенники из самых ценных пород дерева были украшены лепестками цветов. Все было готово для принятия новых статуй предков. Сара произнесла молитвы и пропела хвалу усопшим, зажгла курения, приняла и сделала подношения. Все это она проделала с механическим безразличием, что все приняли за отрешенность жрицы, привыкшей к подобным ритуалам. Несколько раз она заметила удовлетворение на лице своего отца и домочадцев и заставила себя удовольствоваться этим.

Когда наконец солнце встало в зените, все вернулись в большой двор, где были расставлены столы и разложены подушки. По традиции каждый член семьи устраивал трапезу, на которую предки приглашались, как родные, вернувшиеся после долгого путешествия. Никто не смел ни пить, ни дотрагиваться до еды, пока предкам не будут предложены самые изысканные блюда.

Все уселись сообразно своему рангу. Для Сары служанки поставили сиденье в центре небольшого возвышения, между Ишби Сум-Узуром и ее тетками. Когда она уселась на предложенное место, всех охватила странная неподвижность. Никто не произносил ни слова. Весь дом окаменел, словно населенный одними статуями, и только живые тени пролетавших над домом птиц напоминали о том, что жизнь продолжалась.

Дрожь пробежала по шее и плечам Сары. Пальцы ее так дрожали, что она незаметно прижала их к ладоням. Волна боли страхом пробежала по телу.

Она перестала различать напряженные лица родных, сидевших за праздничным столом. Она видела только возвышение, которое было установлено на этом месте в тот далекий день. Она не слышала гнетущей тишины ожидания предков. В ушах ее раздались шумные брачные песни. У своих ног, там, где она сидела сегодня, она увидела чашу с благовонной водой. Она видела себя, нагую, стоящую перед своим отцом и тем человеком, который хотел взять ее в жены. Она вновь почувствовала на своей коже маслянистую воду, и сердце ее наполнилось отчаянием.

Как давно это было! Так давно, что она даже не вспоминала этот день! Так давно, что она больше не мечтала о том, что мар.Тю придет за ней и унесет ее далеко от города Ура силой одного своего поцелуя.

Послышался долгий, похожий на жалобу, скрип, звук которого заставил ее вздрогнуть. Открылась большие ворота дома. Рабы внесли тростниковые носилки, на которых покоились пять предков Ишби Сум-Узура со свежеокрашенными сияющими лицами.

Размером с человеческий рост, они сидели на подушках пурпурного, черного и белого цвета. Локоны париков касались плеч, тоги были сложены в безупречные складки. Их суровые лица были в морщинах, глаза, выложенные слоновой костью и камнями ляпис-лазури, словно стрелы, проникали в души живых. Каждый предок держал в одной руке сноп золотого ячменя, пшеницы или полбы, в другой — серп или табличку для письма.

Статуи предков были выполнены с величайшим искусством. Шепот восторга пронесся по двору. Долгая тишина взорвалась, словно пустая порода. Руки взметнулись вверх в приветственном песнопении.

О, Отцы наших отцов,

Семя сырой земли,

Семя наших судеб,

О, наши досточтимые отцы…

Ишби Сум-Узур и Киддин встали. Лица их пламенели, глаза сверкали, руки были вытянуты вперед. Рабы поднесли носилки к самому возвышению и осторожно поставили статуи между курильницами для благовоний. И за ними Сара увидела его лицо и узнала его губы.

* * *

Все происходило с медлительностью, не соответствующей естественным законам. В реальной жизни не прошло бы и доли секунды.

Во двор, держась в нескольких шагах от носилок предков, вошли два человека. Когда статуи были поставлены на место, они остановились. Один их них был пожилым человеком, второй — в самом расцвете молодости. Одежды на обоих были из груботканого полотна. Это были мар.Тю. Сара посмотрела на них. Лицо старшего было покрыто морщинами, кожа рук побелела от постоянного разминания глины. Позы их выражали глубокое почтение и некоторое беспокойство. В глазах молодого мар.Тю светилось скорее удивление, чем восхищение. Взгляд его остановился на залитых солнцем барельефах, затем скользнул к возвышению. Два прозрачных карих глаза. Он посмотрел на Киддина, на Ишби Сум-Узура. Это был он.

Ей показалось, что он не осмеливался посмотреть ей в глаза, восхищаясь ее тогой, ее силуэтом. Она не заметила, как подошла к краю возвышения. Внутренний голос повторял: «Это он, я узнала его».

Он стал выше ростом, плечи и шея расширились. Его тонко завитая, поблескивавшая на солнце борода, окаймляла рот. Голос в ней повторял: «Я узнала его губы, это он».

Наконец, он поднял глаза, очевидно, не узнавая Сару, не в состоянии отвести от нее взгляда.

«Это его губы, — повторял голос. — Они остались прежними, я никогда не забуду его губ. Но как он может узнать меня?»

Песни и музыка перешли в мучительный шум. Она хотела позвать его: «Аврам! Аврам! Аврам! Это я, Сара….»

Она вздрогнула. Старик боязливо смотрел не нее.

И тут на руку Сары легла твердая рука:

— Что ты делаешь?

Киддин, не стесняясь, потянул ее назад. Только тут она заметила, что стояла у самого края возвышения, почти касаясь статуй ногами. Во дворе все лица встревоженно повернулись в ее сторону.

Она продолжала смотреть на Аврама. Догадалась, что он улыбнулся. Он узнал ее. Она не сомневалась, что он узнал ее.

— Что с тобой? — прорычал Киддин.

— Как ты посмел дотронуться до Священной Служительницы, сын мой? — забеспокоился Ишби Сум-Узур.

— Кто такие эти мар.Тю? Что они делают здесь? — спросил Киддин, не отвечая отцу.

— Это гончар и его сын. Они сделали статуи. За такую хорошую работу я позволил им принести статуи в храм.

Сара не слушала. Она не произнесла имя «Аврам» вслух, но он услышал ее.

— Пусть они покинут двор! — приказал Киддин, указывая на посторонних.

— Сын мой!

— Делай, что я говорю, отец. Пусть эти мар.Тю немедленно покинут двор!

Аврам понял жест Киддина и, схватив отца за руку, повлек его к воротам. Когда они уже дошли до ворот, высокий ясный голос Сары произнес его имя: «Аврам».

Киддин и Ишби Сум-Узур тоже услышали. Но отец, пребывавший в состоянии блаженства от значительности церемонии, песен и музыки, уже протягивал дочери первые чаши с подношениями.

Прежде чем взять их, Сара, трепеща от гнева, взглянула на Киддина и сказала ровным голосом:

— Не вздумай больше никогда дотрагиваться до меня, сын Ишби Сум-Узура, не то вместо крови быка прольется твоя кровь.

* * *

Силили, перепуганная, словно крыша храма обрушилась ей на голову, не переставая, повторяла:

— Ты с ума сошла! Киддин никогда не простит тебе такого оскорбления… Мар.Тю вернулся, и несчастья начались… Я думала, ты забыла его! Почему боги не стерли твои воспоминания?

Она не упустила ничего из того, что произошло во дворе дома Ишби Сум-Узура, но молчала вплоть до возвращения в храм. И только, когда Сара попросила ее помочь ей, Силили разразилась потоком жалоб и стенаний.

Сара терпеливо взяла ее за руки и, не повышая голоса, повторила свою просьбу, чтобы Силили нашла шатры мар.Тю и поблагодарила гончара Фарру за красоту статуй.

— Скажи ему, что я сожалею о грубости Киддина и о нанесенном им оскорблении. Скажи ему, что я, Священная Служительница, желаю загладить вину и приглашаю его сына Аврама разделить со мной трапезу послезавтра на рассвете.

Глаза Силили округлились.

— Он не может прийти сюда! Это богохульство — привести сюда мар.Тю! Ты осквернишь храм! Что будет, если узнают остальные? Великая Жрица скажет царю. Это будет конец, он не захочет пригласить тебя в великолепную комнату.

— Прекрати говорить глупости и подумай! — рассердилась Сара. — Нет ничего странного в том, чтобы гончар пришел в храм. Каждый день они приходят сюда и приносят свои работы.

— Но не сюда, не в гипарю. И не для того чтобы разделить трапезу жрицы. Киддин прав, ты доведешь нас до несчастья.

Сара отодвинулась он нее, лицо ее стало холодным и надменным, каким оно иногда становилось, когда она стояла перед быком.

— Хорошо, обойдусь без тебя.

Жестом она приказала Силили удалиться. Но Силили не двинулась с места, утирая толстыми пальцами повисшие на веках слезы. Еле слышным, дрожащим голосом она спросила:

— Что ты скажешь своему мар.Тю? Что вот уже семь лет кровь не течет у тебя между бедер? Даже мар.Тю хотят женщин с полным чревом.

Сара покраснела, словно служанка ударила ее по лицу. Но Силили не собиралась молчать:

— Ты что, еще не поняла? Ты Священная Служительница Крови, вот кто ты. И ты останешься ею навсегда. Здесь тебя хотят такой, какая ты есть. Воины любят тебя, потому что они надеются, что твоими молитвами они не будут истекать кровью в битве. Но за пределами этого храма, Сара, ты женщина с сухим чревом.

— Ты не смеешь так говорить со мной.

— Смею. Я даю себе это право. Ради тебя я убивала себя все эти годы. Я сожгла травы колдуньи. Один раз боги простили тебя. Не требуй от них слишком много.

Черты лица служанки исказились от боли. Гнев Сары угас так же внезапно, как вспыхнул. В давно забытом порыве она присела рядом с Силили, обняла ее и положила голову ей на плечо.

— Я хочу только еще раз увидеть и услышать его, — прошептала она. — Только один раз. Я хочу знать, думал ли он обо мне все эти годы.

— А потом?

— А потом все будет, как раньше.

* * *

Сара думала, что он не придет. Силили вернулась без ответа на ее послание:

— Он посмотрел на меня, словно я — безумная старуха. Что доказывает его благоразумие. Он просто выслушал меня. Его отец поблагодарил меня. Вот и все.

Они договорились, что с наступлением ночи Силили будет ждать у открытой двери в стене храма, за гипарю. Там был простой узкий проход, через который обычно проводили животных и пропускали повозки с зерном и всем прочим для приношений. В темноте никто не заметит мар.Тю в толпе суетящихся служанок и рабов.

Ночью Сара незаметно с помощью Силили, расставила лампы, подушки и блюда с яствами в одной из комнат без окон, где обычно хранились тоги и запасные наряды для больших церемоний в сезон посева. Туда вел узкий коридор, выходящий к огромной стене, окружавшей гипарю. Обычно им пользовались только служанки. Когда придет Аврам, Силили будет стоять на страже в коридоре, так что никто не сможет застичь их врасплох.

Но сейчас, сидя среди глухих стен комнаты, Сара сомневалась. Она признавала, что Силили говорила правду. Жестокую правду, которую она старалась забыть, как стараются забыть колющую боль, от которой нет исцеления.

Но она еще была молодой девушкой, которая верила, что поцелуй Аврама очистит ее для супружеской жизни, и надеялась, что их встреча была чудом.

То, что она сказала Силили, было правдой. Может быть, ей достаточно будет узнать, что он не забыл ее за все эти годы.

А если он не придет?

Она отбросила эту мысль. Терпение. Может быть, солнце еще не взошло и он еще придет?

* * *

Она услышала поскрипывание сандалий. Он пришел. Она увидела его перед собой в слабом свете лампы.

Первый краткий миг смущения. Аврам церемонно поклонился. Извинился, сказав, что не знает, как приветствовать Священную Служительницу Крови, посвятившую себя богине Иштар.

Голос у него был все тот же. Тот же легкий выговор мар.Тю.

— С глубоким уважением и с большим страхом, — ответила Сара.

Оба засмеялись. Сара давно так не смеялась. Этот смех, словно свежая вода, развеял последние следы смущения.

Они уселись на подушки по обе стороны низкого стола. Он совсем не изменился, только погустела его борода. У него был все тот же большой красивый рот. Может быть, чуть больше выдавались скулы. У него было решительное лицо человека, уже пережившего испытания.

Сара наполнила медные стаканы настоем тимьяна и розмарина и сказала:

— Я боялась, что ты не осмелишься прийти.

— Мой отец и мои братья были против. Они боятся, что мое присутствие здесь будет богохульством. Они боятся твоего отца и брата. Мы, мар.Тю, всегда чего-то боимся.

Она помнила его уверенный голос. Сейчас к нему примешивалась спокойная насмешливость, отстраненность человека, который взвешивает мысль, прежде чем высказать ее. Он выпил глоток и сказал:

— Я вышел из шатра в середине ночи, чтобы никто не заметил моего ухода. Я достал из печи несколько изделий моего отца, чтобы они подумали, будто я понес их в храм. Я отдам их твоей служанке. Мое подношение твоей богине!

Сердце Сары забилось. Эти слова были первым обещанием, он тоже хитрил и лгал ради нее.

— В тот раз, на берегу реки, тебе пришлось тайно принести еду и шкуры.

Аврам, улыбнувшись, покачал головой.

— Да… Как давно это было…

— Но ты не забыл.

— Нет.

Наступило замешательство. Сара и Аврам угощались финиками и медовыми пирогами. Аппетит у Аврама был отличный. Глядя, как он ел, Сара испытала незнакомое и волнующее чувство. У ворота туники, там, где начиналась шея, кожа Аврама показалась ей такой тонкой, что ей захотелось дотронуться до нее.

— Тогда утром солдаты нашли меня и отвели в дом отца, — сказала Сара и коротко засмеялась.

— Он был в ярости. Но спустя несколько лун я опять сбежала. Я дошла до ваших шатров. Я хотела… поблагодарить тебя за помощь. Но мне сказали, что твоя семья ушла.

— Мы ушли на север и остались там.

Аврам рассказал, что они отвели стада в Пузри-Даган, в центр царских налогов, и потом Фарра решил обосноваться в Ниппуре и продавать свои гончарные изделия.

— Там повсюду очень много храмов. Могущественные вельможи хотят каждый год иметь новые статуи своих предков, — забавлялся Аврам.

Дела отца процветали, а Аврам с братьями, Араном и Нагором, разводили скот для богатых домов Ниппура. Через три-четыре года они достаточно заработали, и отец решил, что они могут завести собственные стада, которые так быстро увеличивались, что после выплаты каждого налога они перегоняли стада из одного города в другой, от Урума до Адаба, по склонам гор, где трава была сочной и обильной.

— Мой отец Фарра стал вождем нашего племени. У нас большое племя, более пятисот шатров… Но прошлой зимой началась война с горцами. Гути дошли до Адаба. Они грабили дома, воровали скот. Так всегда бывает. Война вспыхивает между городами, и начинают воровать наш скот и насиловать наших женщин. Никто не приходит к нам на помощь. Мы не созданы для войны. И тогда мой отец решил вернуться в Ур.

Он снова улыбнулся насмешливой улыбкой, от которой у глаз появились морщинки.

Могущественные вельможи Ура обрадовались нашему возвращению. Им очень нравятся гончарные изделия мар.Тю Фарра, как, например, твоему отцу!

— Они очень красивые. Мне они тоже нравятся.

Аврам проглотил финик и, смеясь, сделал движенье рукой, словно отмахиваясь от ее слов, как от дыма.

Улыбка еще плясала в его глазах, когда он спросил;

— А ты за эти годы стала самой красивой женщиной, но ни один из могущественных вельмож Ура не взял тебя в жены?

У Сары стало сухо в горле, и кровь прилила к ее щекам. Этот Аврам застает ее врасплох, отвечает на вопросы прежде, чем задает их, и касается самой сути вещей. Она приготовила фразы, которые собиралась сказать ему, но все они были отравлены ложью.

Ей вспомнились слова Силили: «Даже мар.Тю хотят женщин с полным чревом!» Ее чрево так давно было пустым, что она уже сомневалась в том, что когда-нибудь кровь потечет у нее между бедер. Разве может она рассказать Авраму, что она выпила травы кассаптю потому что была в отчаянии, не получив его поцелуя? Что она была еще ребенком и не понимала, что делала?

Наконец она пробормотала:

— Нет, никто не может взять в жены служанку Иштар.

Лицо Аврама стало холодным. Избегая его взгляда, Сара в нескольких словах рассказала о своей «болезни», сразившей ее вскоре после их встречи, о том, как прорицатель понял смысл ее пребывания в аду, и как она стала, по его совету, жрицей храма.

Он внимательно выслушал ее рассказ о том, как она пять долгих лет постигала знание жрицы, как училась писать на табличках, подготавливать приношения и, наконец, обращаться с быком.

— С быком? — удивился Аврам, первый раз перебив ее.

— Да, Священная Служительница Крови должна приветствовать быка перед тем, как его кровь будет принесена в жертву Богине Войны.

Она объяснила, что кровь быка, вытекающая перед воинами, отправляющимися на войну, защищает их от ран и от смерти. Боги, утолив свою жажду, вдыхают немного своей силы в руки воинов, которые принесли им эту жертву. Она не сказала о том, что у жрицы нет менструаций и что она суха, как пыль под ногами победителя.

Когда Сара закончила свой рассказ, Аврам некоторое время сидел в задумчивости. Потом покачал головой и спросил:

— Вы проливаете кровь быка, чтобы ублажить ваших богов, чтобы они поддержали вас? А если воины ваших врагов сделают то же самое? Как же ваши боги могут выбрать, кого поддержать? Может быть, они поддержат и тех, и других, и тогда не окажется ни победителя, ни побежденного? Может быть, они никого не поддержат? И тогда побеждает тот, кто сильнее и хитрее? Пока боги переваривают ваши подношения…

Холодная и жесткая ирония вновь зазвучала в его голосе, но Сара перебила его с нежностью:

— Нет! Ты не понимаешь. Боги могущественных вельмож города Ура только их боги! Кроме нас, никто не может призвать их!

— И ты веришь, что твои боги унесли тебя в ад? Что они выбрали тебя, чтобы ты танцевала перед воинами, пока они не убьют быка, которого мы с братьями так терпеливо выращивали?

Сара поколебалась. Мудрость Аврама впечатлила ее. Действительно, как верить утверждениям прорицателя и жрецов, когда она знала истинную причину своей болезни? Даже Силили, всегда готовая видеть присутствие богов абсолютно во всем, проявляла в данном случае непривычную сдержанность.

— Я не знаю, — ответила Сара. — Иногда я думаю, что я была просто больна. Но жрецы утверждают, что боги решают: кому болеть, кому поправляться. И это… Это была необычная болезнь. Кто может знать, чего хотят боги?

— Да. Кто может знать?

Аврам скептически пожал плечами. Задумчивый и молчаливый, он снова стал есть и пить. Сара смотрела на него и думала о том, как она любит каждое его движенье. Она любила его пальцы, которые держали медный стакан, его грудь, которая поднималась и опускалась в такт с его дыханием, любила его мускулы, игравшие на плечах под туникой. Ей хотелось, чтобы он коснулся ее, чтобы гладил и дотрагивался до нее так же, как он дотрагивался до всех этих предметов, до еды. Так долго сдерживаемое ее мечтами желание поцелуя с новой силой вспыхнуло в ней.

Вдруг Аврам сказал:

— Кто может знать, существуют ли боги? Боги могущественного города Ура, или боги тех городов, в которых я побывал. Получается слишком много богов! Почти столько же, сколько людей на земле. Где они? Что доказывает их присутствие? Как знать помогают они людям, или угрожают, потому что, что бы ни произошло, все приписывают богам. На каждое их действие, на их молчание, на все находят причину. Камень падает на осла и убивает его, значит, так захотели боги. Почему? Если никто этого не знает, знают только они или их жрецы. Женщина умирает в родах, ребенок умирает при рождении? Так хотели боги. Однако эта женщина была чиста, как родниковая вода, а ребенок едва успел родиться. Где справедливость? Где доброта богов? Почему столько страданий? И жрецы ответят, что муж, или отец мужа, или дядя, или не знаю кто еще, когда-то не приветствовал могущественного вельможу. Или плохо подумал, или съел мясо в безлунье… И этого достаточно, чтобы найти причину гнева богов!

Он говорил громко, голос его звенел в маленькой комнате. Осознав резкость своего суждения, Аврам прервал свою речь и засмеялся:

— Прости меня за эти слова в этом месте, Священная Служительница! Может быть, когда я выйду отсюда, Иштар поразит меня молнией…

Он помолчал, словно хотел, чтобы сама Иштар услышала его смех и ответила. Может быть, он хотел дать Саре возможность рассердиться, протестовать или выгнать его. Сара оставалась невозмутимой. Аврам наклонился вперед, снова стал серьезным:

— Город Урум построен на берегу такой же большой реки, как Евфрат. Она такая необузданная, что ее называют Тигром, Там я встретил одного старика, который поднялся до самого ее истока, далеко в северных горах, Он искал драгоценные камни, но нашел только медь и диориты. Зато с другой стороны гор он встретил людей, которые не были варварами и верили в единого бога. Бога, который желал одного — создать мир и, отдать его людям.

Сара выдержала его взгляд, сомневаясь в том, что она поняла, что он хотел сказать этой историей. Мягкая улыбка тронула губы Аврама:

— Бог, который достаточно любит людей, чтобы не заставлять своих жриц танцевать перед рогами быка. И позволяет им иметь мужа.

Огненная волна прокатилась в животе Сары. Она опустила-голову, плечи ее напряглись:

— Я не смогла забыть ни твое лицо, ни ту ночь, которую мы провели на берегу реки, Аврам. Я постоянно мечтала о тебе, хотя думала, что больше никогда не увижу тебя. Я знала только твое имя, Аврам. Но в ту ночь на берегу реки я хотела, чтобы твои губы коснулись моих губ и защитили меня на всю жизнь. Ничего не изменилось. Я не знаю воли богов. Я не думаю, как ты, об их несправедливости и об их могуществе. Но я знаю, что я едва не умерла, потому что не получила твоего поцелуя.

Изменившимся голосом Аврам ответил с болью:

— Мар.Тю не может поцеловать дочь могущественного вельможи Ура… Аран, мой младший брат, нашел жену в Ададе. У него родился сын. У нас редко бывает так, чтобы младший сын стал мужем и отцом раньше старшего брата. Не проходит и дня, чтобы мой отец не беспокоился о моем одиночестве.

Саре удалось улыбнуться:

— Я больше не дочь Ишби Сум-Узура. Он сам мне это сказал. Я не сестра своего брата. Я просто служанка Иштар.

— Мар.Тю не может поцеловать служанку Иштар, которую никто не имеет права взять в жены.

Губы и голос Сары дрожали, когда она сказала:

— Через три луны, во время большого праздника посева, наш царь Шу-Син откроет мои бедра там, наверху, в великолепной комнате. Он будет спать со мной, как муж, как Могущественный Думузи, соединяющийся с Госпожою Луны. И мне нужен твой поцелуй, чтобы защитить меня.

Аврам застыл от изумления, прежде чем гнев обуял его.

— Вы безумцы! — вскричал он. — Все вы, могущественные вельможи этого города, вы все безумцы!

Он схватил за плечи окаменевшую Сару.

— Как ты смеешь делать это?

Она не успела ответить, как услышала голос Силили:

— Сара! Сара!

Силили возникла на пороге комнаты, посмотрела на них обезумевшими глазами. Аврам отпустил Сару и отступил. Силили схватила его за рукав туники:

— Быстрей, быстрей, тебе нельзя оставаться здесь. Киддин в большом дворе. Он требует, чтобы Священная Служительница Крови приняла его, он разговаривает со жрецами.

Аврам сухо освободился от руки Силили.

— Мне все равно пора уходить.

— Нет, постой! — возразила Сара. — Я не собираюсь принимать своего брата. Ему здесь нечего делать.

— Молодые служанки повсюду ищут тебя! — вскричала Силили. — Если они не найдут тебя, они заподозрят что-то неладное. Ты должна выйти к ним.

— И мне здесь не место, — сказал Аврам.

— Аврам…

— Я благодарю Священную Служительницу за гостеприимство и желаю ей стать могущественной служанкой этого храма.

Его прощание было сухим, а голос жестоким и горьким. Он повернулся и вышел в коридор прежде, чем Сара успела ответить. Опечаленная Силили пробормотала:

— Я тебя предупреждала, Не надо было встречаться с ним. Боги не хотят этого.

Покрывало жизни

Таков был человек, которого она любила.

Пылкий бунтарь! Думающий, мужественный, отважный и красивый. Он любил ее без слов, но проявил свою любовь своей ревностью и неистовством.

И безнадежностью.

Прошло несколько дней, но Сара не переставала думать о нем бессонными ночами. И хотя объявили о приближении к городу варваров с гор, и в храме с утра до вечера раздавались моления и песнопения, поднимался дым от курений и жертвоприношений, она лишь машинально выполняла свои обязанности Священной Служительницы. Под предлогом особого очищения, в котором она якобы нуждалась, чтобы исполнять повеления Иштар, Сара часто оставалась в одиночестве. Она приказала Силили прекратить стенания, избавив себя от советов пугливой старухи.

— Мар.Тю ушел в свой шатер. Мы больше не увидим его. Если ты научишься молчать, то завтра я даже не вспомню его имени.

Поверила она или нет, но Силили замолчала. Однако произнесенные слова вселили отчаяние в сердце Сары. Аврам отказался дать ей поцелуй, которого она так ждала. Ей больше не на что надеяться. Он осудил законы города Ура, их богов и счастье, которое они могли дать друг другу, даже втайне от всех. Забыть его, забыть! Это не должно быть так трудно. Всего одна далекая встреча на берегу реки, несколько слов, несколько минут в комнате без окон.

Ей оставалось только служить Иштар либо по правилам, которым ее научили, либо из благочестия. Ей осталось дожидаться, пока Шу-Син не поднимет свой член между ее бедер в великолепной комнате. Без мысли об Авраме, дабы защититься. Без воспоминания о его поцелуе, дабы обуздать страх и отвращение.

Аврам был прав, осудив ее за то, что она собиралась принять волю людей, которые утверждают, что она уже не женщина, дочь или сестра, а просто священный живот, у которого нет другой судьбы, кроме покорности.

Но Аврам не знал, что она стала служанкой Богини Войны из-за своего высохшего чрева. И, как сказала Силили, даже мар.Тю хочет иметь жену с плодоносным чревом!

Если бы боги могли наказывать смертных, они бы уже давно наказали ее.

Сара лежала без сна в кромешной темноте с широко открытыми глазами, словно готовилась второй раз в своей жизни перейти в адскую могилу.

Так она лежала уже третью ночь, когда услышала легкий шорох. Потом еще. Перед дверью мелькнул слабый огонек и удалился в сторону коридора.

Бесшумно, стараясь не разбудить Силили, Сара завернулась в шерстяную тогу и, скользнув в коридор, успела заметить свет, исчезнувший в направлении большого двора.

Она хорошо знала эту часть гипарю и могла свободно передвигаться в темноте. Держась руками за кирпичные стены перегородок, она быстро добралась до колоннады большого двора, в котором факелы постоянно освещали вход в кухню и дверь, ведущую на Великолепную Эспланаду. Над храмом, как каждую ночь, огненные жемчужины освещали лестницы и террасы зиккурата.

* * *

Вначале она ничего не увидела и не услышала.

Потом в углу двора напротив кухни шевельнулись две тени. Сара хотела кликнуть стражников. Может быть, гути уже настолько приблизились к городу Уру, что послали в храм своих шпионов?

Одна из теней выпрямилась. Сара не знала, что делать. Если это варвары, то они успеют перебить всех еще до прихода стражников. Сара почувствовала страх.

Две тени тоже колебались. Сара услышала их шепот. Произносилось ее имя: Сара!

Сара осторожно сделала несколько шагов. Тень взмахнула рукой. Опять послышался шепот. Сердце Сары забилось, она узнала этот голос.

— Аврам? Аврам, это ты?

Одна из теней сняла покрывало с глиняного фонаря и приблизила его к лицу своего спутника.

— Аврам, что ты здесь делаешь?

Он схватил ее за руки. От его прикосновения Сару охватил горячечный жар.

— Это мой брат Аран. Я пришел за тобой, если ты согласна.

— Ты пришел за мной?

— Гути приближаются к городу Уру не с той стороны, откуда их ждут. Они гораздо хитрее. Они договорились с унурами и погрузились на их корабли. Завтра они будут на реке и высадятся в нижнем городе.

— Всемогущий Эа!

Это восклицание вызвало улыбку Арана. Он был чуть ниже Аврама, у него было круглое лицо, и смеющиеся глаза.

— Ты права, что призываешь его. Могущественным вельможам города Ура понадобится его помощь.

Аврам нахмурился, заставив брата замолчать. Он еще сильнее сжал руки Сары и быстро объяснил ей, что его отец и все племя уже сложили шатры и, чтобы спасти скот от гути, ушли от города к северу еще два дня назад.

— Аран согласился вернуться со мной…

— Потому что Аврам уверил меня, что он знает, как войти в храм и куда идти, — пробормотал Аран с широкой улыбкой. — Войти мы смогли, но как передвигаться в этом лабиринте, это уже совсем другая история! Если бы ты не пришла…

— Аран, у нас нет времени слушать твои шутки. Ты пойдешь со мной, Сара?

— Пойти с тобой? Но…

— Ты хочешь стать моей женой? Жить со мной в шатре мар.Тю. Бросить роскошь храма, твоих богов и твою власть?

— И выносить плохое настроение нашего отца, — не удержался Аран. — Мысль о союзе старшего сына с дочерью могущественного вельможи Ура повергла отца в ужас.

Аврам раздраженно покачал головой.

— Аран прав. Вначале тебя встретят не очень радостно.

Аран изобразил поклон:

— Но когда они увидят твою красоту, они последуют моему примеру. Они поймут упрямство Аврама. И будут завидовать его счастью.

Сара едва слушала его. В один миг все противоречивые мысли, которые мучили ее эти последние дни, смешались в голове. Счастье, страх богохульства, радость от предложения Аврама, муки из-за ее тайны, которую она не могла заставить себя раскрыть…

— Аврам…

— Осторожно, кто-то идет! — шепнул Аран.

Во двор быстрым шагом вошел мужчина. В одной руке он держал копье, в другой факел кожаный плащ бился о его ноги, на голове сиял шлем.

— Он увидел нас!

— Прячьтесь, — шепнула Сара. — Это только стражник. Я прикажу ему покинуть двор.

Но, едва приблизившись к нему, Сара увидела фриз на его шлеме. Факел осветил лицо офицера.

— Киддин!

— Да, Священная Служительница. Я охраняю двери гипарю последние три ночи. Я знал, что твое внимание к мар.Тю не останется без последствий. Как я мог поверить, что ты изменилась? Проходит ли хоть один день в твоей жизни, чтобы демоны не шевелились в твоем сердце?

— Я не собираюсь слушать твоих оскорблений, сын Ишби Сум-Узура. Не забывай, ты мне больше не брат. И тебе нечего делать здесь.

Киддин разразился надменным смехом.

— Что ты сделаешь, Священная Служительница? Позовешь на помощь стражников? Жрецов? Ты сможешь показать им, кого ты ввела в храм, в священный двор Великой Жрицы?

— Успокой свой гнев, могущественный офицер, — раздался голос Арана за спиной Сары. — Мы уходим. Через мгновение, ночь и этот храм забудут о нашем приходе. Не стоит будить добрых людей.

Как по волшебству в его руке появилась большая палка. Аврам прижимал к бедру длинный пастуший кнут. Он спокойно приблизился к Саре, не обращая внимания на Киддина, словно тот не существовал.

— Ты решила, Сара?

Она улыбнулась.

— Да. Я ждала только твоих слов. Я пойду с тобой так далеко, как ты этого пожелаешь.

— Ах вот оно что! — закричал Киддин. — Враги Ура приближаются к городу, а Священная Служительница предает Иштар. Как ты смеешь?

Киддин направил на них свое копье, от гнева глаза его вылезли из орбит.

— Я убью вас, всех троих. Ваша кровь очистит двор, который вы осквернили…

Он поднял правую руку, прицелившись копьем в грудь Аврама. Одним прыжком Аран оказался рядом с ним и обрушил свою палку на древко его копья. Аврам схватил Сару и повлек ее назад. Киддин бросил факел в грудь Арана, который отбил его своей палкой.

С криком радости Киддин взмахнул своим копьем, и тяжелым древком ударил Арана в ребра, вынудив его опуститься на одно колено. В этот же миг Сара увидела, как взметнулась рука Аврама и в темноте развернулась кожаная плетка. Все произошло одновременно. Бронзовый наконечник копья вонзился в тело Арана, кожаная плетка свистнула и щелкнула, Киддин поднес руки к лицу, и его крик слился с криком Арана. Туника Арана покраснела, кровь закапала между пальцев Киддина.

Аврам бросился поднимать брата. Копье нанесло ему рану, размером с ладонь.

— Рана неглубокая, — простонал Аран. — Это не страшно.

Киддин стоял на коленях и хрипло дышал. Сара оттолкнула его ударом ноги. Плетка разорвала лицо Киддина сверху донизу, задев глаз и губу. Сара не испытывала ни сочувствия, ни удовлетворения. Суровым голосом она произнесла:

— Не стоит умирать из-за меня, сын Ишби Сум-Узура. Умирай за своих богов, за свой город и за свой род. Я уже давно не принадлежу к нему.

Аврам разорвал свою тунику, чтобы перевязать рану Арана. Киддин поднялся с колен, борода его была залита кровью, здоровый глаз пылал гневом. Сара мимолетно вспомнила о глазах быков, перед которыми она танцевала. Она подняла руку.

— Слушай меня, я сделаю тебе подарок, который стоит дороже смерти мар.Тю и моей собственной смерти. Гути устроили вам ловушку. Они придут не с востока, где стоят войска Шу-Сина. Они завтра приплывут на кораблях унуров и высадятся в нижнем городе. Иди и предупреди могущественных вельмож города Ура. Ты сможешь гордо показать свою рану. Это цена за сведения, которые ты им принесешь. Ты станешь героем. И если вы будете храбро сражаться, вы спасете город.

Не слушая проклятий Киддина, Сара повела Аврама и Арана к выходу в узкий коридор, который изнутри окружал гипарю.

— Нам следует поторопиться. Мы наделали достаточно шума, чтобы разбудить весь храм.

Внезапно свет лампы осветил темноту.

— Сара! — прошептала Силили. — Что ты здесь делаешь? И кто это…

Она замолчала, увидев Аврама и Арана, грудь которого была перевязана окровавленной полоской ткани.

— Великий Эа!

Сара мягко прикрыла ей рот рукой.

— Я ухожу, Силили. Я ухожу с Аврамом. Я покидаю храм и город. Я выхожу замуж за Аврама мар.Тю.

Силили оттолкнула руку Сары. Губы ее дрожали, она молчала, кажется, впервые в жизни.

— Быстрей, — торопил их Аврам. — Нужно выйти через южные ворота, пока стражники не мешают.

— И пока я еще в состоянии бежать, — простонал Аран.

— Ты уходишь, ты покидаешь, ты выходишь замуж… — голос Силили звучал, словно голос ребенка. — А я? Что станет со мной? Ты об этом подумала? Их гнев падет на меня!

Сара нежно погладила Силили по щеке.

— Ты можешь идти со мной.

— Решай быстрее, — приказал Аврам.

Однако Силили внимательно посмотрела на него, словно видела в первый раз. Потом перевела взгляд на окровавленную грудь Арана.

— Жить в шатрах мар.Тю! О Всемогущий Эа, защити меня, — простонала Силили.

— Будь осмотрительней. В шатрах мар.Тю Эа вряд ли поможет тебе, — состроил гримасу Аран.

— В этом я не сомневаюсь! — ответила Силили. — А тебе, мой мальчик, лучше поберечь силы и кровь, если ты хочешь бежать.

И добавила, обращаясь к Саре и Авраму:

— Бегите к маленькой двери. Я захвачу полотно и травы, чтобы перевязать его рану, когда мы выйдем из храма.

* * *

Они покинули город Ур, укрывшись среди груза на барке, гребцам которой Аврам хорошо заплатил. Поднявшись вверх по реке на несколько узов, они высадились на другом берегу, где их ждала легкая повозка, запряженная парой мулов.

При первой же возможности Аврам, опасаясь контроля царских солдат, свернул с большой дороги, которая шла в сторону Ниппура. Мулы по очереди тащили повозку по знакомым пастушьим тропам. Они ни разу не остановились. Иногда Аврам и Сара слезали с повозки, чтобы облегчить ее. Они шли бок о бок, держась за руки и не произнося ни слова.

Сара подумала, что вот и началась ее супружеская жизнь. Они ни разу не поцеловались, и она не смела требовать от него долгожданного поцелуя. Всему свое время.

Она вспомнила их встречу на берегу Евфрата, когда Аврам взял ее за руку и повел за дюну, где они разожгли костер. Как он сказал насмешливо: «Такое случается не каждый день, чтобы дочь могущественного вельможи Ура заблудилась в тростниковых зарослях на берегу реки. Я мог бы повести тебя в шатер моего отца. Но он подумает, что я привел себе жену, и мои братья будут ревновать».

И вот сейчас Аврам вел ее в шатер своего отца. Завтра он станет ее мужем. Прерванная ночь их встречи наконец возобновится.

* * *

Они добрались до лагеря в середине следующего дня.

Племя Фарры стало таким многочисленным, что шатровый лагерь был похож на маленький город.

Вначале все внимание было обращено на Арана. Травы и забота Силили уменьшили жар, но не боль. Но после того как ему обработали рану и дали выпить пряного вина, чтобы он лучше спал, Аран указал на стоявшую поодаль Сару, и объявил:

— Вот жена моего брата Аврама, радуйтесь его упорству Она оказывает честь нам, пастухам-без-города, не тем, что родилась среди могущественных вельмож города Ура, она оказывает нам честь своей красотой и мужеством. Поверьте мне, вместе с ней к нам пришло обещание будущего.

Сара опустила голову, смущенная таким признанием, глаза Аврама затуманились от благодарности к брату, но весь смысл его слов Сара поняла только тогда, когда Аврам привел ее к Фарре. Вблизи он казался старше, чем ей показалось во дворе Ишби Сум-Узура. У него были ясные холодные глаза, тонкие губы подчеркивали суровость его взгляда. Но, несмотря на морщины, белую бороду и волосы, от него исходила мощь, перед которой склонялся даже Аврам.

Он рассматривал Сару без всякого намека на нежность. Не было никаких сомнений, что красота и мужество женщины, которую выбрал его сын, не оставили его равнодушным. После неоправданно долгого молчания он сказал:

— Так решил мой сын. У нас не принято, чтобы дочь могущественного вельможи смешивала свою кровь с нашей, но я уважаю волю Аврама. У нас каждый человек свободен в своем выборе и сам отвечает за свои ошибки. Добро пожаловать.

И, не пытаясь проявить большей учтивости, он ушел в свой шатер.

Сара прикусила губу.

— Не обижайся на моего отца, — тихо сказал Аврам. — Он не любит того, чего не знает. Когда он узнает тебя лучше, он изменит свое отношение к тебе.

Но Аврам ошибался. Счастье Сары омрачила не угрюмость Фарры, а слова старого мар.Тю о смешении ее крови с кровью мар.Тю, потому что в чреве ее не было ростка жизни.

Мысль о своей тайне страшила ее еще больше, чем раньше. Может быть, Аврам силой своей любви сможет исцелить ее бесплодие?

Аврам повел ее в шатер женщин. Со всех сторон, крича и смеясь, сбежались дети. Молодые женщины, не скрывая любопытства и зависти, рассматривали Сару. Зато старшие женщины с радостью приветствовали ее. Одна из них, маленькая, с тонкой гладкой кожей, несмотря на ее возраст, повлекла Сару в большой шатер матерей. За ней последовали остальные.

Впервые Сара увидела мягкий свет, освещавший шатры, вдохнула запах шкур и ковров, покрывавших пол, на котором стояли деревянные раскрашенные сундуки, из которых свисали украшения.

Старая женщина открыла сундук, достала из него тонкое льняное полотно с ажурными краями, украшенное вышивкой из цветной шерсти и инкрустированное серебряными сколками. Подойдя к Саре, она, улыбаясь, протянула ей ткань.

— Добро пожаловать, Сара, будущая жена Аврама. Меня зовут Цилла. Мать Аврама давно умерла, и я заменила ее. У нас супруги соединяются гораздо проще, чем это принято там, откуда ты пришла. Мы едим ягненка перед шатром, пьем пиво и вино, слушаем флейты и иногда поем песни с добрыми предзнаменованиями. Жена одета в простое платье, и это большое покрывало целиком покрывает ее. Это старое и драгоценное покрывало. Оно служило более чем ста женщинам. Оно слышало их вздохи и страхи, их счастье и разочарование. Мы, женщины, называем его покрывалом жизни.

Она замолчала. Стоявшие вокруг женщины смотрели на Сару с дружеской строгостью, напомнившей ей лица молодых служанок, когда они готовили ее к встрече с быком. Сара улыбнулась блестящими от счастья глазами. Цилла улыбнулась ей в ответ.

— Это хорошо, — сказала она. — Это покрывало нужно носить с такими глазами! Когда бы будешь в шатре наедине со своим мужем, то прежде чем снять покрывало, отойди от него на расстояние вытянутой руки и обойди вокруг него три раза в одну сторону и три раза в другую. Аврам научит тебя всему остальному…

Раздался смех, покатился по шатру от одной женщины к другой и вернулся к Саре.

* * *

Все произошло, как говорила Цилла.

Сара вошла в шатер, покрытая покрывалом жизни. Сердце ее билось так сильно, что, казалось, ударялось о зубы. Сквозь ажур покрывала она видела полное желания лицо Аврама.

Она обошла вокруг него, ее собственное желание болью отзывалась в ее бедрах. Три раза в одну сторону, три раза в другую. Она остановилась. Снаружи раздавались звуки флейты и смех. Она слышала прерывистое дыхание Аврама. Он подошел к ней и произнес ее имя:

— Сара, возлюбленная моя!

Он подошел еще ближе и сквозь покрывало приложил свои губы к ее трепещущим губам.

Аврам поднял края покрывала, Сара не шевелилась. Они смотрели друг на друга, его пальцы скользнули по ее щеке, шее. Сара вздрогнула, Аврам улыбнулся, платье соскользнуло с плеч Сары. Она стояла перед ним обнаженная. Он отступил назад, словно боясь дотронуться до нее, из его горла вырвался стенающий звук. Его туника упала на пол, он стоял перед ней обнаженный с высоко поднявшимся членом.

Сара подняла руку, дотронулась до его тонкой кожи, там, где начиналась шея. Кровь билась в ней с такой силой, что пальцы дрожали. Аврам, задохнувшись, отдался ее ласке. Сара почувствовала, как его член короткими ударами бился о ее бедра. Колени их согнулись, они упали на ковер, губы их слились в одном дыхании, в одном желании счастья. И она наконец получила поцелуй, который будет защищать ее до последнего дня жизни.

III. Харран

Слезы Сары

Племя Фарры продвигалось вдоль берега Евфрата, поднимаясь к его истокам, следуя по торговому пути вместе с варварами с севера. Они шли медленно, чтобы не утомлять скот. Каждую ночь счастье Сары и Аврама расцветало, как ночные звезды. Сара приняла простоту и обязанности жизни мар.Тю с легкостью, изумившей самого Фарру. В течение одного сезона та, которая была дочерью могущественного Ишби Сум-Узура и Священной Служительницей богини Иштар, вечно окруженная рабами и служанками, готовыми исполнить любые ее капризы, которая ела и пила то, что другие руки подносили ей, без малейшего сожаления отказалась от тог с золотой каймой, от роскошных украшений, от сложных причесок и косметики. Так же естественно, как и женщины, родившиеся в шатрах, она носила скромную тунику, вплетала в волосы красно-синюю ленту и спала в шатре. Так же легко и быстро она научилась молоть зерна, готовить мясо, печь хлеб и варить пиво. Единственное, что она сохранила из прошлой жизни, это та ловкость, которой научили ее тетки, прочесывать и прясть тонкие шерстяные нити и окрашивать их, что вызывало неподдельное восхищение всех женщин племени.

Вскоре они покинули пределы Аккадского и Шумерского царств с их могучими и богатыми городами, в которых к мар.Тю относились с нескрываемым презрением. На пути к северным горам они встретили торговцев из города Ура. Сара узнала о том, что Киддин был убит при защите города от гути. Она подумала о страдании своего отца Ишби Сум-Узура, мечтавшего о славе своего сына. Она вспомнила улицы Ура, дом, где провела свое детство, который, возможно, сейчас захвачен варварами. Но грусть ее было недолгой. Детство было далеким прошлым, и теперь Аврам был ее защитником.

Она впервые увидела снег, узнала холод, когда они все дни проводили, укрывшись бараньими шкурами, и она забывала о царящем вокруг холоде, предаваясь любви с Аврамом. Ее муж ни разу не удивился тому, что живот Сары не округлялся от его семени. Он никогда не выражал нетерпения иметь сына или дочь. Ничего не могло омрачить счастья, которое они испытывали на рассвете, просыпаясь в одной постели.

Беда грянула в холодный серый день. Желая сократить путь, Аран, невзирая на предупреждения отца, решил пересечь реку вброд. На его повозке, тяжело груженной корзинами с зерном, сидели его жена Авила и сын Лот. От сильного холода лед покрыл выступавшие из воды камни. Колеса телеги соскользнули с одного из таких камней, и повозка, опрокинувшись в реку, не смогла противостоять напору потока и стала разваливаться. Обезумевшие мулы, надрываясь, тянули телегу. Лот и его мать кричали от ужаса. Аран и Аврам бросились в ледяную воду.

Авраму, лицо которого уже посинело от холода, удалось схватить Лота. Мужчины образовали живую цепь, чтобы вытащить их из воды. Но тут рана Арана, нанесенная Киддином во время их борьбы в храме, открылась от удара сломанного колеса. Истекавший кровью Аран, не сумев спасти Авилу, которая оказалась под перевернувшейся телегой, отдался на волю разъяренного потока…

Два дня шли они вдоль берега реки, пока им удалось найти его тело. Вечером, после того, как тела Арана и Авилы были похоронены и наконец стихли плач и траурное пение, Фарра и Аврам попросили Сару заботиться о Лоте, как о собственном сыне.

Как ни странно, после этого несчастья Цилла стала тревожиться о том, что живот Сары оставался пустым. Все стали удивляться и по поводу того, что Сара никогда не стирала испачканного кровью белья. Тогда Силили, желая отвести подозрения, стала обмазывать простыни кровью животных, которую она ухитрялась утаскивать при забое, и стала делать тайные подношения своим богам. Она принесла Саре какие-то травы и велела ей в полнолуние ходить вокруг деревьев, натерев бедра цветочной пыльцой, есть змеиное мясо и спать, положив себе вниз живота мешочек с бычьей спермой. Не проходило и луны, чтобы добрая Силили не придумывала очередного ухищрения, на которое каждый раз возлагала большие надежды. Но Сара очень скоро отказалась от этих тщетных попыток не только от отвращения, но и из страха быть замеченной Циллой или другими женщинами племени.

И хота желание Аврама оставалось таким же сильным, и они спали в одной постели намного чаще, чем другие пары, Сара, как и все, замечала, как с каждым днем суровость росла в сердце ее мужа.

Когда они дошли до Харрана, рассудительный Фарра решил остановить их поход. Пастбища в этих местах были обильные, и через город постоянно проходили караваны, возившие лес с севера в город Ур, благодаря которым торговцы Харрана богатели и стали заказывать Фарре множество статуй. Своими проворными пальцами Фарра лепил тысячи тел и лиц идолов, подчиняясь капризам своих клиентов. Ни одна статуя не была похожа на другую, и у каждого бога было свое лицо.

Заказов было так много, что Аврам решил работать с отцом. Но через одну луну между отцом и сыном произошла резкая ссора, оттого что Аврам отказался делать подношения не только богам Фарры, но и всем другим богам. С этого дня отношения между ними стали ухудшаться. Фарра избегал свою невестки. Настроение всего племени стало меняться. Сара все чаще ловила на себе напряженные требовательные взгляды. Она только опускала глаза, так как в глубине души считала, что растущая суровость Аврама была вызвана ее пустым чревом.

Ночами она вставала с постели, прислушиваясь к дыханию Аврама. Ей хотелось разбудить его и рассказать правду. Что тогда? Поймет ли он ее детский страх? Поймет ли он, как сильно она любила его, что прибегла к колдовству кассаптю? Смогут ли слова заменить пустоту ее чрева?

Она так сильно сомневалась в себе, что, тихонько поглаживая его затылок, с открытыми глазами лежала рядом с ним, и тишина леденила ее сердце.

* * *

Дети радостно голосили, глядя как шерстяной шар, затянутый в льняную ткань, поднялся высоко в небо, и буйной толпой бросились к нему, когда он упал на землю. Лот, как всегда, первым достал мяч из-под смешавшихся в кучу рук и ног. Следившая за ним Сара расслабилась и вернулась к своей работе, разложив на согретых солнцем камнях только что выстиранное белье.

Дети еще некоторое время кричали и бегали в высокой траве, окружавшей лагерь, а потом спустились к реке, где находилась мастерская Фарры. Когда они исчезли за кирпичной стеной, откуда постоянно поднимался дым, Сара подумала было их позвать, но они удалились уже слишком далеко, чтобы услышать ее окрик, а бежать за ними ей не хотелось.

Она оглянулась на женщин, стиравших новые полотна и отжимавших их с помощью камней, от чего ткани становились мягче. Одна из женщин помахала рукой в направлении реки:

— Пусть они играют, Сара. Если они помешают Фарре, он знает, как их утихомирить!

— Они бросят свой шар в его печь, и нам придется делать им новый шар! — бросила другая.

Женщины занялись своей работой, выбивая ткани и ковры в ритм своим песням. Внезапно крики детей поднялись до визга, за которым последовала подозрительная тишина. Женщины подняли головы. Одна из них, потирая онемевшие ноги, вздохнула:

— Опять подрались!

Первым появился Лот. Держась руками за лицо и шатаясь, как пьяный, он поднимался по тропе. Сара подобрала тунику и бросилась навстречу. Уже подбегая к нему, она увидела, что он упал на колени в траву. Между пальцев у него капала кровь. Раздвинув его руки, Сара увидела неглубокую, но сильно кровоточащую рану с осколками кирпича, которая шла от виска к корням его густых волос.

— Ты мог разбить себе голову! — воскликнула Сара. — Очень больно?

Мальчик делал усилия, чтобы не заплакать и дрожал, как лист на ветру.

— Они толкнули меня на кучу сломанных горшков за мастерской дедушки.

Кровь заливала щеку и стекала на тунику. Сара сорвала с себя пояс, чтобы перевязать ему голову. Сверху одна из женщин спросила, нужна ли ей помощь.

— Нет, — ответила Сара. — Ничего страшного, просто порез. Силили приложит ему свои травы.

Сара утерла низом своей туники лицо Лота, не сдержавшего слез под ласковым жестом, сказавшего при этом гордым и злым голосом:

— Они все были против меня! Все, как один!

Сара поцеловала его в щеку и прошептала:

— Потому что ты самый сильный. Если они не будут драться против тебя все вместе, они никогда не победят тебя.

Лот, шмыгая носом, посмотрел на нее мрачными серьезными глазами. Кровь все сильнее выступала на повязке, придавая ему сходство с маленьким воином, вернувшимся после сражения.

— Я горжусь тобой, — твердо сказала Сара.

Лот вымученно улыбнулся, сунул руки под ее приподнятую тунику, крепко прижался к ее обнаженным бедрам.

— Пошли в шатер, — сказала Сара, мягко отстраняясь от Лота.

* * *

Силили, как всегда, раскричалась, увидев их, но через некоторое время Лот, вымытый и переодетый в чистую одежду, сидел украшенный повязкой из глины и измельченных трав.

— Сегодня, мой мальчик, ты больше не будешь драться! — приказала Силили, авторитетно подняв указующий перст. — Повязку нельзя снимать до завтрашнего дня. Иначе, я оставлю тебя истекать кровью, как маленького поросенка, какой ты и есть!

Лот пожал плечами и ответил с важностью:

— Тогда Сара позаботится обо мне.

Обняв Сару, пока Силили изображала обиду, Лот добавил:

— Я люблю, когда ты заботишься обо мне. Ты со мной такая же ласковая, как с моим дядей Аврамом.

Сара тихо засмеялась, тронутая его словами, и, прежде чем оттолкнуть его, несколько раз поцеловала мальчика в шею.

— Только послушайте этого сластену! — вступила Силили, слегка шлепнув его по ягодицам.

Лот отпрыгнул до самого входа в шатер. На пороге, обернувшись в лучах света, он бросил:

— Когда ты заботишься обо мне, мне кажется, что ты правда моя мама.

С затуманившимися глазами Сара сделала ему знак идти вон и стала нервно складывать мешочки с травами и горшочки с глиной, спиной чувствуя взгляд Силили. Глядя, как Сара собирает окровавленные повязки Лота, Силили решилась заговорить:

— Цилла опять спрашивала меня сегодня утром: «У Сары опять пустой живот?» Я ответила, что да, пустой, как и раньше. Она спросила меня, спите ли вы с Аврамом в одном шатре. Я сказала: «По-моему, даже слишком часто. Не проходит и трех ночей, чтобы они не разбудили меня криками своего наслаждения!» Она засмеялась, а за ней засмеялись и все сплетницы, которые не упускают ничего из того, что говорится не для их ушей.

Сара покачала головой, вытерев щеки тыльной стороной ладони. Силили собрала окровавленные тряпки и добавила уже тише:

— Цилла смеялась для тех, кто стоял рядом. Потому что она любит тебя. Ты ей понравилась еще в тот день, когда она дала тебе шаль жизни. Но ее не одурачить. Она все поняла, она знает.

Перестав плакать, стараясь сдержать дрожь в голосе, Сара спросила:

— Откуда ты знаешь? Она сама сказала тебе?

— О нет! Ей не нужно этого делать. Такие старухи, как мы с Циллой, понимают друг друга без слов. Она задает мне этот вопрос с тех пор, как мы пришли в Харран. Я уверена, что она знает и то, что я делаю с простынями.

Сара отвернулась.

— Мне нужно вернуться, я не закончила свою работу.

Но Силили остановила ее, решив высказаться до конца.

— Цилла знает, но она сердечная и добрая. Жизнь немало испытывала ее. Но остальные, те, с кем ты выбиваешь ткани, они не такие милосердные. Я читаю это в их глазах, как писец читает по глиняным табличкам. Они думают Сара красивая, она красивее всех нас. Нет ни одного мужчины, мужа или сына, который бы не мечтал о дочери Ура в своей постели, чтобы узнать счастье Аврама, когда он ласкает ее. О, зависть сжигает их глаза и отравляет их сердца. Но время идет. А живот дочери Ура, той, которую Аврам выбрал против воли своего отца, к отчаянию всех девственниц его племени, ее живот до сих пор пуст. И я вижу, как они снова улыбаются. Они тоже начинают понимать, что у Сары не будет детей. Она красивая, да, но бесплодная, как песок в пустыне.

— Я знаю все это, — гневно бросила Сара. — Оставь свои стенания при себе. Я сама все вижу и понимаю.

— В таком случае, — продолжала непреклонная Силили, — может быть, ты заметила, как изменился характер Аврама? Могучий Эа, да твой муж стал мрачный и закрытый, как погреб! Он уже не играет с Лотом, которого любит, как собственного сына. Он стал упрямее любого мула. Не проходит и дня, чтобы он не ссорился то с одним, то с другим. И со своим отцом Фаррой! С самой весны они постоянно ссорятся из-за любой ерунды.

Сара оттолкнула руку Силили и вышла из шатра на солнце. С ил или пошла за ней, прижимая к своей объемистой груди окровавленные тряпки.

— Сара, послушай меня. Ты знаешь, что я живу только для твоего счастья. Разве я должна еще доказывать тебе это?

Сара стояла, не двигаясь. Лагерь шумел, приближался час обеда. Она вспомнила о лепешках с мясом и травами, которые сама приготовила для Аврама. Она сама придумала рецепт и хотела удивить его. Вместо того чтобы выслушивать жалобы Силили, которые разбивали ей сердце, ей лучше заняться своими супружескими обязанностями — взять лепешки и накормить Аврама. Но Силили не замолкала.

— Правда в том, Сара, что все тревожатся за судьбу племени. Они считают, что Аврам сделал плохой выбор. Они думают: «Аран, сын Фарры, погиб, Аврам скоро станет главой племени». Но что это за вождь, если его жена не может родить ему сына или дочь? Они начнут спорить о том, кто должен быть главой семьи. И взбунтуются против тебя.

Сара помолчала, потом покачала головой:

— Я все скажу Авраму. Мне все равно, что думают другие. Плохо то, что у меня до сих пор не хватило мужества сказать ему всю правду.

— Подумай о последствиях… Он разведется с тобой. Или возьмет наложницу. И ты станешь никем. Даже если он выберет служанку, и она будет матерью его ребенка. Ты станешь никем, Так всегда бывает. Самое лучшее, что ты можешь сделать, это постараться изменить содеянное. Я найду травы, может быть, нам удастся вернуть твою кровь.

— Сколько уже трав ты мне давала? И сколько уже ты заставляла меня бегать вокруг кустов?

— Можно еще попробовать. Мне говорили, что на окраине города живет могущественная кассаптю…

— Нет, я больше не хочу никакого колдовства. И ты ошибаешься. Аврам не похож на других. Он любит правду. Я скажу ему, почему высохло мое чрево. Я полюбила его с первого взгляда. Я сделала это из любви к нему. Он поймет.

— Что ж, он будет первым мужчиной, который поймет страдания женщины! Да услышит тебя Инанна, наша Могущественная Мать Луна.

* * *

С тяжелым сердцем Сара наполнила корзину лепешками, поставила в нее кувшин с холодной водой и кувшин с пивом, добавила винограда и персиков и накрыла корзину чистым полотном, сотканным ее руками. Она полюбила эти простые движенья с тех пор как поселилась в племени мар.Тю. Но сейчас, в эту самую минуту, у нее сжалось горло, когда она повесила корзину на руку.

Не забывая о том, что на нее направлены взгляды всего племени, Сара встала, твердым шагом вышла из шатра и пошла, как всегда отвечая на улыбки и оклики.

Еще издали она заметила группу детей, окруживших Лота и, несмотря на тоску, почувствовала, как в ней зашевелились нежность и легкая насмешка. Несомненно, что Лоту удалось заставить детей уважать себя. Несомненно и то, что она испытывала к племяннику Аврама такие же гордость и нежность, какие мать испытывает к любимому сыну.

Она спустилась к реке, дошла до мастерской Фарры, где Аврам работал вместе с отцом с тех пор, как они остановились в Харране. В цилиндрической печи, в два раза выше человеческого роста, гудел огонь. Помощники Фарры все время подбрасывали дрова в окошко, сквозь которое виднелись танцующие языки пламени. Несмотря на то что они были в одних передниках, от страшной жары пот струился по их оголенным телам.

Сара заколебалась. Фарра не любил, чтобы женщины заходили в пристройку, где хранились статуи богов, которые оставалось отполировать и раскрасить, прежде чем отнести заказчикам. Она окликнула одного из помощников и попросила его позвать Аврама. И туг она узнала, что Аврама не было в мастерской. Что он ушел еще утром и с тех пор никто не видел его.

Сара подумала, что он опять поссорились с Фаррой.

— Ты знаешь, куда он пошел?

Помощник спросил у своих товарищей. Они указали на тропу, которая пересекала реку и поднималась к плато, куда на пастбища выгоняли скот. Сара поблагодарила и пошла по указанной дороге.

Она пересекла реку по переброшенному через нее стволу дерева, не сомневаясь, что Фарра смотрел ей вслед с порога мастерской. Сара ускорила шаг, желая поскорее найти Аврама.

Поднимаясь в гору, Сара мысленно пыталась найти слова, которые она скажет Авраму. Вот уже почти двадцать лун она была его женой. Двадцать лун, как они бежали из великого храма города Ура. Луны счастья и скорби, но она так и не нашла в себе мужества сказать ему правду. Но сейчас она должна это сделать, она больше не может отступать.

* * *

Она шла так быстро, что поднялась на гору, запыхавшись. Сердце ее учащенно билось, в ушах звенело. Плато было пустым. Ни скота, ни людей.

Сара дошла до большой смоковницы, одиноко стоявшей на краю плато. Смоковница отбрасывала густую прохладную тень. Аврам часто приходил сюда отдохнуть и подумать. Случалось, в жаркие ночи он оставался здесь ночевать.

Но никто не сидел, прислонившись к шершавому стволу дерева, которое пережило уже несколько поколений людей. Аврама нигде не было видно.

Сара поставила корзину в тени смоковницы и осмотрела плато. Трава колыхалась под легким ветерком. Далеко на севере виднелись прозрачные, словно лепестки в голубом небе, заснеженные вершины. Отсюда все казалось огромным и бесконечным.

Она опустилась на колени, прислонилась плечами и головой к шероховатой коре и вдруг ощутила себя такой уставшей и потерянной, словно брошенный ребенок. Ей захотелось свернуться калачиком в сильных руках Аврама, слушать его ласковый голос, почувствовать мягкость его губ и сказать ему что-то очень важное!

Но Аврама нигде не было.

В этот миг его отсутствие показалось ей абсолютным. Словно, он был далеко от нее, где бы он ни был.

Долго сдерживаемые слезы хлынули из ее глаз, как из переливающегося родника, потекли по щекам, заливая губы и шею. Никто не видел ее, и Сара рыдала вволю.

Выплакавшись, Сара успокоилась, вера в Аврама вернулась к ней. Он придет. Ей нужно ждать его. Отдохнуть. Набраться сил, чтобы слова ее были точными и справедливыми.

Старая молитва, обращенная к Инанне, сорвалась с ее уст:

Инанна, святая Луна, святая Мать,

Царица небесная,

Открой мое сердце, открой мое чрево, открой мое слово,

Возьми мои мысли себе в подношение.

Бог Аврама

Крики и шум поднимались из шатрового лагеря. Печь Фарры, словно курильница, обволакивала землю дымом, в котором смешались запахи столешницы, кипариса и теребинтового дерева. Тропа, начинавшаяся у лагеря, шла мимо мастерской Фарры, обвивала холмы, покрытые обильной зеленью, и соединялась с дорогой, ведущей в Харран. Стоя на краю плато, Сара могла разглядеть его богатые дома. Тени стали удлиняться, но Аврама все не было видно. Охмелев от свежести тени и покоя, царящего на плато, Сара едва не заснула.

Ей хотелось есть и пить. Она съела одну из лепешек, приготовленных для Аврама, и выпила из фляги еще холодную воду.

Она подождала еще немного, борясь с охватившей ее тревогой. Аврам никогда не отлучался так надолго, не предупредив ее или Лота.

В лагере, наверное, уже заметили ее отсутствие.

А если Аврам не вернется до ночи? Если ей придется одной вернуться в шатер?

Вдруг она ощутила что-то. Его присутствие.

Может быть, даже звук его шагов.

Она вскочила, осмотрела плато от одного горизонта до другого. И тут она увидела его и сама удивилась тому, что смогла предчувствовать его появление.

Он был еще далеко. Только силуэт, передвигавшийся в высокой траве!

Но она узнала его. Ей не нужно было видеть его лица, чтобы знать, что это он.

Он шел быстрым широким шагом. Порыв радости смел все сомнения и страхи Сары. Ей захотелось окликнуть его, но она лишь помахала ему рукой.

Аврам ответил, и она бросилась бежать ему навстречу.

Когда они уже добежали друг до друга, Сара увидела, что Аврам смеялся. Лицо его сияло, освещенное радостью. Уже много лун она не видела у него такого лица!

Он широко открыл ей объятия и прижал ее к груди.

— Сара, возлюбленная моя!

Они обнялись, как любовники после долгой разлуки. Сара услышала смех Аврама, потом его торопливый, запыхавшийся голос:

— Он говорил со мной! Он позвал меня! Аврам! Аврам! Я ответил: «Вот я!» Затем наступила тишина. И я пошел туда, далеко за плато. Я думал, что больше не услышу Его. Но Он опять позвал меня: Аврам! Я ответил: — Вот я!

Он опять засмеялся.

Сара отстранилась от него, ничего не понимая. Тогда Аврам взял ее лицо в руки таким же жестом, как в их первую встречу в городе Уре, на берегу реки. В этот раз он поцеловал ее в губы долгим пылким поцелуем, полным силы и желания.

Потом Сара, смеясь, спросила:

— Но кто? Кто позвал тебя? О ком ты говоришь?

— О Нем!

Рука Аврама взвилась вверх, указав на горизонт, на горы и долины. На землю и на небо.

— Он? — настойчиво спросила Сара, все еще не понимая.

— Он, единый Бог! Мой Бог!

Саре хотелось еще спросить его, кто с ним говорил? На кого похож этот единый бог? Как его имя? Но руки Аврама дрожали. Он дрожал, он, Аврам, самый сильный человек в племени Фарры! Сара сомкнула свои пальцы вокруг его рук.

— Он сказал мне: «Ступай! Покинь эту страну…» Мы уходим, Сара. Завтра же.

— Уходим? Куда? Аврам…

— Нет, не сейчас! Потом, потом ты спросишь меня обо всем. Идем, я должен говорить с моим отцом. Я должен говорить со всеми.

Взяв ее за руку, он повлек Сару по тропе, через реку, к мастерской Фарры.

Сара поняла, что сейчас она не может сказать Авраму правду о себе. Не сегодня. И не завтра. Ему не нужно этого знать. Они все ошибаются, Фарра, Цилла, Силили и даже она сама. Гнев и горечь последних дней Аврама были вызваны не ее пустым чревом.

* * *

Аврам остановился перед мастерской Фарры. По его виду было понятно, что он хочет сказать что-то важное. Помощник позвал Фарру, который приносил жертвы своим предкам. Вместе с ним к берегу спустились остальные мужчины и женщины. Дети прекратили игры и присоединились к старшим.

Лот с повязкой на голове подошел к Саре, стоявшей чуть поодаль, взял ее за руку и заглянул ей в глаза. Сара увидела в них то же беспокойство, которое выражалось на всех лицах. Все решили, что Аврам решил выступить против своего отца и стать вождем племени, но когда он начал говорить, беспокойство сменилось изумлением.

— Отец, сегодня Всевышний Бог позвал меня. Я был наверху со всеми, готовил печь, когда услышал в воздухе какой-то звук. Но я не расслышал его из-за шума в мастерской. Я поднялся на плато. Я шел. И вдруг я услышал свое имя: «Аврам!» Кто-то окликнул меня. Голос раздавался вокруг в воздухе и был таким могучий, какого я никогда не слышал. Я опять услышал свое имя. Я ответил: «Вот я! Я Аврам!» Ответа не было. Я продолжал идти. Я спустился в долину, которая подходит к Харрану с севера, но опять отовсюду я слышал голос. Он был в небе, в воздухе, в облаках, в траве и в деревьях, он доходил до самой глубины земли. Он был на моем лице. Голос позвал меня по имени: «Аврам!» Я понял, кто говорил. Я снова закричал: «Вот я! Вот я, Аврам!» Голос спросил: «Ты знаешь кто я?» Я ответил: «Да, думаю, знаю!» Тогда он сказал: «Аврам! Покинь этот город, покинь дом твоего отца, иди в страну, которую я укажу тебе. Я произведу от тебя великий народ, я возвеличу имя твое. Я благословлю благословляющих тебя, и прокляну злословящих тебя. И благословятся в тебе все племена земные». Вот Его слова, отец. Я вернулся к тебе, чтобы сказать, почему я покидаю тебя.

Аврам замолчал. Вокруг стояла тяжелая тишина. Изумление на лицах вновь сменилось беспокойством. Сын готов покинуть отца и отказаться от своих предков? Все ждали ответа Фарры. Старик казался уставшим, хотя гнев выплескивался из-под его полузакрытых век. Он провел рукой по своей широкой бороде и спросил:

— Ты сказал: «Вот его слова». О ком ты говоришь, сын мой?

— О едином Боге, Создателе Неба и Земли, который есть Бог Аврама.

— Как он назвал себя?

Аврам не удержался от веселого искреннего смеха.

— Он не назвал Своего имени, отец.

— Почему?

— Ему не нужно называть Свое имя, чтобы обратиться ко мне и чтобы я узнал Его. Он не похож на тех богов с потешными лицами, которых мы лепим и продаем могущественным вельможам одного города и торговцам другого.

Неодобрительный шепот пробежал по толпе. Фарра поднял руку.

— У твоего бога нет лица?

— Ни лица, ни тела.

— Как же ты видишь его?

— Я не вижу Его. Ни человек, ни зверь, никто живущий на этой Земле не может видеть Его. Он не блестит, у него нет ни золотой тоги, ни диадемы. У него нет ни когтей, ни крыльев, ни бычьей или львиной морды. У него нет ни плоти мужчины, ни форм женщины. У него нет тела. Его никто не может видеть.

— Как можешь ты знать это, если ты не видел своего бога?

— Он говорит со мной.

— Как он может говорить с тобой, если у него нет ни лица, ни рта?

— Потому что ему не нужно лицо, чтобы говорить. Потому что это Он.

Вокруг Фарры раздался насмешливый смех. Лот сильнее прижался к Саре. Женщины подошли ближе. Фарра тоже рассмеялся и громким голосом бросил:

— Вот что с нами происходит. Сегодня мой сын Аврам видел своего бога, у которого нет ни лица, ни тела! Он невидим!

— Таков единый Бог, Который создал все, что живет и умирает, и все, что живет вечно, — ответил Аврам, не отвечая на насмешку.

— Ты слышал слова во сне или это демон пошутил над тобой, — сказал старик, встав рядом с Фаррой.

— Демоны не существуют, — терпеливо отвечал Аврам. — Есть добро и зло, есть справедливость и несправедливость. Мы сами творим добро и зло. Ты, я, все мы, люди, мы можем быть справедливыми или несправедливыми.

На этот раз раздались гневные протесты.

— Бог, который не виден, не существует!

— Бог, который не сверкает, не может быть могущественным!

— Кому нужен твой бог, если он не предотвращает зло и несправедливость?

— А если он не пошлет нам дождей и не защитит нас от молнии?

— Кто делает так, что растет ячмень?

— Кто делает так, что мы умираем? Почему мы болеем?

— Как будут женщины рожать детей без Нинтю?

— Ты бредишь, Аврам! Ты оскорбляешь своих предков.

— Ты оскорбляешь наших богов!

— Они слышат тебя, и я слышу их. Они гневаются.

— Они отомстят нам за твои слова.

— Да простят они нас за то, что мы слушаем тебя!

— Ты подвергаешь опасности все племя своего отца, Аврам.

— Фарра, вели своему сыну очиститься!

— Осуди своего сына, Фарра, иначе нам не избежать несчастий…

— Слушайте меня! — закричал Аврам, вытянув руки.

Саре показалось, что он тоже поддался гневу, но она видела его глаза, его губы, она знала, что он спокоен и уверен в себе. Он сделал шаг вперед, и толпа смолкла, увидев невозмутимость на его лице.

— Вам нужно доказательство того, что единый Бог существует? Что Он говорил со мной и назвал меня по имени? Я это доказательство, я, Аврам, тот, кого Он позвал сегодня. Завтра на рассвете я с моей женой Сарой, с Лотом, сыном моего брата Арана, с моим стадом и слугами отправлюсь на запад. В страну, которую он мне укажет.

Все молчали, словно стараясь понять тайну его слов. Потом вновь раздались насмешки. Одна из женщин воскликнула:

— Вот прекрасное доказательство! Мужчина, у которого даже нет детей, уходит. Пусть уходит!

Сара увидела, как сжались губы Аврама. Рука Лота в ее руке вздрогнула. Аврам сделал еще один шаг вперед. Люди, стоявшие перед ним, отступили, стараясь оставаться от него на расстоянии.

— Тогда я вам дам другое доказательство!

Под их ошеломленными взглядами Аврам ворвался в мастерскую Фарры. Когда он вышел обратно в руках он держал две большие статуи, уже раскрашенные и одетые. Сара поняла, что он собирается делать. Он страха у нее пересохло во рту, и холодная струйка страха пробежала по спине. Аврам подбросил статуи в воздух, и к ногам Фарры со звонким звуком, похожим на свист плетки, упали лишь осколки идолов.

— Вот они, ваши могущественные боги! Пусть они убьют меня! Сейчас, здесь. Пусть молния превратит меня в пепел! Пусть небо раздавит меня! Потому что я разбил лица и тела тех, кого вы называете Инанна и Эа!

У Сары и у всей толпы вырвался стон. Но Аврам, указывая пальцем в небо, продолжал кричать:

— Вы поклоняетесь им, вы склоняетесь перед ними утром и вечером. Вы не делаете ничего, не испросив их разрешения. Эти идолы, которые выходят из рук моего отца, и есть их плоть, их тело, их величественное присутствие.

Вокруг раздавались стоны и вопли, словно целая армия прошлась по их телам. Голос Аврама покрыл их вопли:

— Я разбил ваши святыни. Да обрушится на меня гаев Инанны и Эа!

И, подняв руки и лицо к небу, Аврам стал кружиться на месте. Прижав к себе худенькое тело Лота, Сара услышала собственный шепот: «Аврам! Аврам!» Но Аврам продолжал кружиться:

— Где они, те, кого вы так боитесь? Я их не вижу. Я их не слышу. Я вижу только разбитые горшки. Я вижу только пыль. Я вижу только глину, которую я собственными руками достал из реки!

Он наклонился, подобрал осколок головы бога Эа со сломанным носом, и бросил его на камень, отчего осколок разлетелся, как пыль.

— Почему Эа не гасит солнце? Почему он не разверзает землю под моими ногами? Я ведь разбил его лицо…

Мужчины упали на колени, низко склонив головы, сложив руки на шее, и ревели, словно им разрезали животы. Одни, выкатив глаза, не переводя духа, читали молитвы. Женщины плакали, волокли за собой детей, разбегались в разные стороны, их туники рвались, цепляясь за кусты. Другие стояли, уставившись в небо, с раскрытыми ртами. Старое тело Фарры тряслось, как ветка в бурю. Лот смотрел на Сару широко раскрытыми глазами, но Сара не отводила глаз от Аврама, который был спокоен, как сам ужас. Он повернулся к Саре и улыбнулся ей нежной и благостной улыбкой, от которой у нее защемило сердце.

Ничего не произошло.

Снова наступила тишина.

В горячем небе парили птицы. По небу плыли большие и маленькие облака. Внизу журчала река.

Аврам подошел к печи, взял большое полено.

— Может быть, этого не достаточно? Может быть, мне нужно разбить все статуи, чтобы ваши могущественные боги наконец показали себя?

Размахивая поленом, он направился к мастерской, когда раздался голос Фарры:

— Аврам!

Аврам обернулся.

— Не разрушай мою работу, сын.

Аврам опустил руку. Отец и сын стояли друг против друга, впервые за долгое время отчуждение исчезло между ними.

Старый Фарра наклонился, собрал осколки статуи. Рот, нос, глаз Инанны. Провел пальцем по блестящим глиняным губам, прижал осколки к груди.

— Может быть, боги накажут тебя завтра, или через несколько лун, — сказал он тихим дрожащим голосом, который заставил всех смолкнуть. — Может быть, сейчас, может быть, никогда. Кто, кроме них, может знать?

Аврам улыбнулся и бросил полено на землю. Фарра приблизился к нему, словно хотел дотронуться до сына.

— Твой бог тебе сказал: «Ступай». Он сказал тебе: «Ты ничего не должен своему отцу, гончару Фарре». Он сказал тебе, что теперь ты должен доверять ему. Как раньше доверял своему отцу. Значит, такова его воля. Слушайся своего бога. Бери свою часть скота и ступай. Все будет хорошо. С этой минуты у меня больше нет сына, которого зовут Аврам.

* * *

Ночь была короткой. При свете факелов они складывали сундуки, шатры, собирали скот, запрягали мулов. Им помогали слуги, которые согласились отправиться в дорогу вместе с Аврамом и Сарой. Весь лагерь бурлил. По нему передвигались тени, огни ламп, раздавались крики детей, плач женщин и мычание разбуженного скота.

Перед самым рассветом Сара отошла от только что загруженной повозки и присела на камень, чтобы отдохнуть. Тонкий месяц спрятался за облаками, и звезды поблескивали, как чистые родники.

Сара улыбнулась. Небо не рухнуло им на голову, огонь не уничтожил лагерь, вода не поглотила их, как все страшились после того, как Аврам разрушил священные статуи идолов.

На ее плечи легли руки, которые она сразу узнала по прикосновению. Она откинулась назад, оперлась спиной на тело Аврама. Он тихо спросил ее:

— Ты не слышала Его, как я слышал Его?

— Нет. Твой бог не говорил со мной.

— Но ты была на плато. Ты тоже могла бы Его услышать.

— Я ждала тебя.

— Ты идешь со мной только из супружеского долга?

— Я иду с тобой, потому что ты Аврам, а я Сара.

— Еще недавно ты была Священной Служительницей Иштар.

— Иштар должна была поразить меня молнией, когда я покинула ее. Вот уже много лун, как я не приношу ей даров. Но Инанна не поразила меня молнией, а Эа не убил тебя.

Аврам засмеялся, погладил Сару по щеке.

— Ты веришь, что Тот, кто говорил со мной, существует?

— Я не знаю. Но я верю тебе. Я тоже знаю, что придет день, и ты поведешь за собой великий народ.

Аврам молчал, думая о ее словах. Сара испугалась, что он сейчас скажет: «Как могу я создать великий народ, когда у тебя пустое чрево?» Но он наклонился, поцеловал ее в голову и прошептал:

— Я горжусь тобой. Я не хочу другой жены, кроме Сары, дочери Ура.

* * *

Когда небо посветлело, они были уставшими до изнеможения, но готовы в дорогу. Силили была в воинственном настроении и ворчала, что они не могут уйти без песен, не попрощавшись с теми, кто оставался в лагере. Это принесет им несчастье. Так расстаются те, кто совершает преступление или грех. Фарра не пришел попрощаться с сыном. Цилла, умная женщина, сказала, что она еще не видела такого несчастья.

Наконец Сара рассердилась и сказала, что Силили не обязана следовать за ними.

— Я пойму, если ты предпочтешь остаться.

— О да! — обиделась Силили. — А что ты, бедняжка, будешь делать без меня и моей мудрости? Ты ведь всегда делаешь все наоборот! С кем ты будешь делиться своими секретами? Конечно, я должна идти с тобой. Даже если там, куда нас ведет твой муж, нет ничего, кроме пустыни и варваров, и там край света, где земля погружается в море.

Сара не удержалась от смеха, а Силили продолжала бурчать:

— Мой возраст наконец сослужит мне службу. Я умру, не видя всех этих ужасов. Но можешь предупредить своего мужа. Я не пойду пешком. Я сяду на повозку.

— Согласна на повозку, — ответила Сара.

Аврам уже дал сигнал к отправлению, как они обнаружили, что пропал Лот. Аврам уже собирался пойти на его поиски, но в эту минуту прибежал запыхавшийся Лот.

— Аврам, Сара! Идите сюда, скорей!

Он заставил их бегом пересечь спящий лагерь. Однако, приблизившись в дороге, ведущей к мастерской Фарры, они увидели длинную вереницу повозок. Склоны холмов, окружавших дорогу, побелели от собравшихся вместе стад. Сто, а может быть, двести лиц повернулись к Авраму. Мужчины, женщины, дети, старые и молодые, более четверти племени Фарры.

Они стояли, терпеливо дожидаясь.

Мужчина по имени Арпакашад вышел вперед. Он был такого же роста, как Аврам, чуть старше, один из лучших пастухов племени.

— Аврам, всю ночь мы думали над твоими словами. Мы видели, что ни Эа, ни Инанна и никакой другой бог, которого мы страшились до сегодняшнего дня, не наказал тебя. Мы верим тебе. Если ты согласен, мы пойдем с тобой.

— Мой отец сказал, что боги еще могут наказать меня, — с волнением сказал Аврам. — Вы не боитесь их?

Арпакашад улыбнулся:

— Мы боимся то одного, то другого. Пора перестать бояться.

— Значит, вы верите, что Тот, кто говорил со мной, существует? — настаивал Аврам.

— Мы верим в тебя, — повторил Арпакашад.

Аврам взглянул на Сару. В ее глазах светилась гордость.

— Тогда идемте с Сарой и Аврамом. И вы положите начало великому народу, обещанному мне единым Богом.

IV. Ханаан

Слова Аврама

Вначале они шли каждый день, с рассвета до ночи. Они покинули горы Харрана, вышли к берегу Евфрата и направились на юг, как если бы возвращались из Шумерского и Аккадского царств.

Так они шли три или четыре луны. Ягнят, женщин и детей попеременно сажали в повозки. Они научились шить сандалии с толстыми подошвами, большие фляги для воды и длинные туники, которые прикрывали их ноги от палящего дневного солнца и защищали от леденящих ночей. Когда они приближались к какому-нибудь городу или к лагерю другого племени, люди выходили им навстречу и называли их иудеями, проводниками.

Никто не жаловался на долгие и тяжелые переходы. Никто не спрашивал Аврама, почему он выбирал ту или иную дорогу. И только Сара замечала беспокойство, которое каждое утро, перед выступлением в очередной поход охватывало Аврама.

Однажды, когда Аврам, еще до того как солнце рассеяло последнюю ночную тень, мрачно и обеспокоенно рассматривал горизонт, он, почувствовав на себе вопрошающий взгляд Сары, улыбнулся ей, не сумев, однако, скрыть своей тревоги. Она подошла к нему, провела пальцами по лбу, приложила к его шее свою прохладную ладонь.

— Он больше не говорит со мной, — признался Аврам. — После нашего ухода из Харрана Он не сказал мне ни единого слова, не дал ни одного указания. Я больше не слышу Его голоса.

Сара нежно погладила его.

— Я иду по наитию, туда, где, как мне кажется, находится страна, которую Он обещал мне, — вновь заговорил Аврам. — Но, может быть, я ошибаюсь? Может быть, все это напрасно?

Сара поцеловала его и ответила:

— Я верю в тебя. Мы все верим в тебя. Почему же твоему Богу не верить в тебя?

Больше они никогда не говорили об этом, но несколько дней спустя Аврам решил идти по дороге, ведущей на запад. Цветущие обильные пастбища, окружавшие берега Евфрата, остались позади, и они вступили на песчаные земли, покрытые сухой и редкой травой. Арпакашад попросил Аврама дать отдых скоту.

— Мы скоро войдем в пустыню, и никто не знает, когда дойдем до зеленых пастбищ. Пусть скот отдохнет и наберется сил. Да и нам отдых не помешает.

— Ты беспокоишься? — спросил его Аврам.

Арпакашад улыбнулся.

— Нет, Аврам. Никто не беспокоится и не теряет терпения. Ты один не знаешь покоя. Мы идем за тобой. Дорогу выбираешь ты. Но зачем торопиться, если дорога будет долгой?

Аврам рассмеялся и согласился с Арпакашадом, что пора разбить лагерь на одну или две луны.

С этого дня они стали передвигаться как во времена Фарры. Целых четыре сезона они шли от оазиса к оазису по пустыне Тадмор, пока не вошли в страну Дамаска, где росли неизвестные им доселе деревья и фрукты. Они осмотрительно обходили города, останавливаясь на самых скудных пастбищах, избегая гнева коренного населения.

Племя настолько привыкло к кочевой жизни, что некоторые из них почти не думали о том, что когда-нибудь такой жизни наступит конец. Иные во время остановок встречали у колодца желанного мужчину или женщину, и Аврам разрешал им вступать в брак. Рождались дети, племя становилось все более многочисленным. И только одно чрево, чрево Сары, жены Аврама, упорно оставалось пустым. Но, казалось, что больше никто не останавливал на ней осуждающего взгляда. Даже Силили воздерживалась от советов и перестала передавать ей болтовню женщин племени. Все, очевидно, считали, что, если Аврам терпеливо ждал, пока Сара забеременеет, то и они должны ждать. Лот, племянник Аврама, был им вместо сына. И только одна Сара не переставала думать о своем пустом чреве.

Однажды она вошла в общий шатер женщин, где лежала молодая женщина с бледной кожей, большими черными глазами и большой грудью, готовясь родить своего первого ребенка. Она была моложе Сары, звали ее Лекка. Вот уже несколько лун Сара следила, как округлялся ее живот, как раздавались ее бедра, плечи, как распухали ее щеки и губы. Сара с завистью наблюдала за ней изо дня в день. В племени было много беременных женщин, но Лекка была самой красивой из них. Стараясь не показать своей зависти, она любила и ненавидела ее с таким неистовством, что теряла сон. И, вопреки своему обычаю, она вошла в общий шатер, в котором обычно проходили роды, чтобы присутствовать при рождении ребенка Лекки.

Сара сразу почувствовала, что там происходило что-то необычное. С широко открытыми запекшимися губами, со слипшимися от пота волосами Лекка стонала, и ее большие глаза остановились, словно боль целиком поглотила ее. Так прошел целый день. Повитухи, как обычно, непрерывно успокаивали Лекку, натирая ее живот и бедра мягким мятным маслом, но Сара видела, как тревога росла в их глазах. У Лекки перехватило дыхание, глаза ее оставались неподвижными, словно повернутыми внутрь. Потом она перестала отвечать на вопросы, и повитухи попросили Силили и Сару помочь им массировать Лекку, им казалось, что кровь отказывалась циркулировать в ее теле. Сара провела ладонями по животу Лекки, по ее грудям с темным ореолом вокруг сосков и почувствовала, что все тело Лекки горело под ее руками.

Наконец повитухи разложили на полу шатра кирпичи, и, поддерживая Лекку, попытались вытащить ребенка в мир. Это была ужасная, долгая и убийственная борьба. Повитухи погрузили руки в лоно роженицы и вытащили на свет малюсенького ребенка. Это была девочка, рот которой был уже открыт для плача и для смеха. Когда солнце коснулось горизонта, Сара и Силили, шатаясь, вышли из шатра, в ушах их все еще звучали крики и стоны Лекки, которые остановила только смерть.

Они постояли некоторое время, молча глядя друг на друга, и на лице старой служанки Сара прочла слова, которые отказывались произносить ее губы: «Ты так не умрешь.»

Сара смотрела на заходящее солнце, пока оно, словно капля крови, скрывалось за краем мира. Полная искрящаяся луна возвышалась над наступающей жаркой ночью, которую не мог облегчить даже вечерний бриз. Сара тряхнула головой и прошептала достаточно громко, чтобы Силили могла ее услышать:

— Ты ошибаешься. Такая смерть, как у Лекки, не пугает меня. Я завидовала ей, когда она была полна жизни, такая красивая и большая. Я все еще завидую ей.

* * *

В этот вечер Сара решила сделать то, чего она не позволяла себе с тех пор, как Аврам стал ее мужем. Она открыла один из ларей, стоявших в ее шатре, достала горсть кипарисовых щепок и раскрашенную деревянную статуэтку, изображавшую богиню Нинтю, с которой Силили, несмотря на пренебрежение Сары, так и не захотела расстаться.

Стараясь, чтобы никто не увидел ее, она бросила несколько щепоток в ажурный горшок с плотной медной крышкой и покинула лагерь. В лунном свете она обошла холм, и только оказавшись в укрытии, развела огонь между камнями. Стоя на коленях, не думая ни о чем постороннем, Сара дождалась, пока разгорелся огонь, и бросила в него кипарисовые щепки, Когда от них пошел достаточно густой дым, она достала из-за пояса тонкий ножик из слоновой кости, подаренный ей Аврамом. Одним ударом она нанесла себе удар в левую ладонь, потом в правую. Потом взяла в руки деревянную статуэтку, покрутила ее между окровавленными ладонями и зашептала;

О Нинтю, хранительница женских кровей,

Нинтю, ты решаешь, кому из женщин дать жизнь в их чреве,

Нинтю, покровительница прихода в Мир, прими жалобу своей дочери Сары,

О Нинтю, покровительница прихода в Мир, ты получила родильный кирпич из рук Могущественного Энки, ты держишь в руках нож для отрезания пуповины,

Нинтю, слушай меня, слушай боль своей дочери,

Не оставляй ее в пустоте.

Она замолчала. В горле у нее першило от кипарисового дыма, глаза щипало. Потом она поднялась, повернув лицо к луне, и, прижав статуэтку к животу, возобновила свой плач:

О Нинтю, сестра Энлиля Первого, сделай так, чтобы вульва Сары стала плодоносной и нежной, как финик Дилюма.

О Нинтю, ты решаешь, кому из женщин дать жизнь в их чреве,

Позволь Саре родить, прости ее молчание и пренебрежение,

Да рассеет твоя сила и власть колдовские чары и проклятие,

Да исчезнут они, как сон,

Да покинут они мое тело, как змеиная кожа,

О Нинтю, прими кровь Сары, как росу в борозде.

Позволь семени моего мужа Аврама стать жизнью.

Она повторила свою мольбу семь раз, прежде чем кровь перестала течь из разрезанных ладоней. Потом затушила огонь большим камнем и вернулась в лагерь. К счастью, Аврам не был занят обычной бесконечной беседой с Арпакашадом и еще несколькими старейшинами племени, которая обычно могла длиться до поздней ночи.

Занавеска на входе в шатер была сложена так, чтобы воздух поступал в шатер. Сара тихо опустила ее. При молочном лунном свете, пробивавшемся сквозь ткань, Сара прошла между столбами и ларями. Обнаженный Аврам лежал на куче ковров и бараньих шкур, которые служили им ложем. Дыхание его было ровным и медленным. Он спал глубоким, без сновидений сном.

Сара осторожно вложила статуэтку Нинтю под ноги Аврама между глубоких складок их ложа, сняла тунику и опустилась на колени рядом со своим мужем. Потом она бережно взяла в руки его член и стала нежно ласкать его. Аврам продолжал спать, но его член вытянулся и окреп под ее руками. По груди и животу Аврама пробежала дрожь. Пальцы Сары скользнули в густую кудрявую поросль на его теле, груди Сары коснулись его груди, она прижала свои губы к шее, лицу, нашла его губы. Аврам открыл глаза, еще не понимая, что это не сон.

— Сара?

Она отвечала ему ласками, подставляя свои бедра под его руки, отдавая свои груди его губам. Они видели только свои тени и, словно два хищника, стенали от желания. Аврам еще раз прошептал ее имя, словно она могла исчезнуть, раствориться в его руках, но она уже ввела его в себя, в самую глубину своего существа. Они, как изголодавшиеся, приникли друг к другу, так чтобы ни одна частица их тел не осталась неутоленной. Они оба понимали, что занимались любовью не так, как обычно. В них не осталось ничего, кроме пламени желания. Каждой частью своего тела Сара ощущала волны наслаждения, которое испытывал Аврам. В один миг она стала такой же обширной, как весь мир вокруг нее, такой же легкой и текучей, как небо и море, слившиеся на горизонте. У нее захватило дыхание от собственного наслаждения, и она вернулась на землю. Аврам повернул ее к себе. Она обняла его шею, словно огромную взлетающую птицу, открыла свои губы и грудь дыханию Аврама и утонула в его волнах.

* * *

Ее бедра и грудь еще болели от наслаждения, когда Сара прошептала:

— Аврам, я бесплодна. Вот уже много лет, как кровь не течет у меня между ног. Твое семя исчезает в моем чреве, как в пыли.

— Я знаю, — ответил Аврам с такой же нежностью. — Мы все давно знаем это.

— Я обманула тебя, — настойчиво сказала Сара. — Я была бесплодной уже тогда, когда ты пришел за мной в храм в Уре. Я не посмела признаться тебе. Счастье уйти с тобой было так велико, что больше ничего не имело значения.

— И это тоже я знал. У Священной Служительницы Иштар нет женских кровей. Кто не знает этого в Уре?

Сара приподнялась на локте и посмотрела в лицо своего мужа. Под бледным светом луны лицо Аврама казалось гладким и чистым, словно серебряная маска. В нем была такая спокойная и нежная красота, что у нее свело горло. Дрожащими пальцами она провела по его бровям, по скулам, там, где начиналась борода.

— Но почему? Почему ты взял меня в жены, если ты знал? Бесплодную женщину!

Губы Аврама легли на ее грудь, целуя горячую возвышенность и шелковистые соски.

— Потому что ты — Сара. Я не хочу другой жены, кроме Сары.

Она непонимающе покачала головой.

— Твой бог обещал тебе народ, страну. Как ты станешь народом и страной, если твоя жена не может родить тебе сына?

Абрам улыбнулся с шутливой насмешкой:

— Единый Бог не сказал мне: «Ты выбрал не ту жену.» Аврам — счастливый муж.

Сара молча смотрела не него. Этих слов, которые должны были успокоить ее, ей было недостаточно. Напротив, испытанное только что наслаждение покинуло ее тело, оставив лишь грусть.

Почему слова Аврама не обрадовали ее? Разве не выражали они всю ту любовь и доброту, которых она так давно ждала?

Нет, ей казалось, что Аврам не понимал всю беспредельность ее вины, то бремя, которое висело на ней и которое, возможно, отзовется не только на них двоих, но и на всех, кто шел с ними?

— Я полюбила тебя в тот момент, как увидела тебя на берегу реки, когда я бежала от мужа, выбранного для меня моим отцом, — начала она едва слышным голосом. — Я хотела твоего поцелуя.

И она рассказала ему, почему она купила траву бесплодия у кассаптю. Как она едва не умерла и как она ждала его поцелуя, хотя он и покинул город Ур со своим отцом.

— Я была еще совсем девочкой. Я совершила ошибку не только из-за своей молодости, но и потому что ты был нужен мне. Ты и сегодня нужен мне, но я, я становлюсь ненужной тебе. Тебе нужна мать твоих детей, тебе нужна жена, которая позволит тебе совершить то, чего ждет от тебя твой бог, — повторяла она.

Аврам покачал головой, схватил ее за руки, прижал их к своей груди.

— Ты ошибаешься, Сара. Ты нужна мне. Твое упорство стало моим счастьем. Тот, кто призвал меня и ведет меня, знает, кто ты. Так же, как и я. Ты в Его благословении, я знаю это.

Он горячо поцеловал ее ладони. Потом внезапно поднял голову. Губами он почувствовал свежие раны на ладонях, которые она нанесла себе, моля Нинтю. Сара увидела, как его шея напряглась от гнева.

— Что ты сделала?

Она встала, достала из-под бараньих шкур статуэтку Нинтю. Обнаженная, она стояла перед ним со статуэткой Нинтю в руках, полная страха и искренности:

— Бесплодная женщина готова глотать землю, грязь и даже монстров и демонов, если это поможет ей вернуть жизнь в свое чрево. Сегодня Лекка умерла, родив свою девочку. Несмотря на всю мою любовь к тебе, Аврам, я не желаю себе другой смерти.

Аврам встал перед ней во весь рост с еще возбужденным от наслаждения членом. В опаловом свете луны ей показалось, что черты его лица стерлись, что у него больше не было лица. Грудь его вздымалась и опускалась в быстром дыхании.

— Сегодня вечером я ласкала Нинтю своей кровью, — пробормотала Сара, протягивая ему статуэтку. — Твое семя в моем чреве. Говорят, что когда мужчина и женщина испытывают наслаждение, оно становится сильнее…

Она замолчала. Ей показалось, что Аврам сейчас закричит или даже ударит ее. Он протянул руку. В голосе его не было гнева:

— Дай мне эту куклу.

Дрожащей рукой Сара протянула ему статуэтку. Рука Аврама сомкнулась на лице Нинтю. Он сорвал со столба короткий бронзовый меч с кривым клинком, которым, Сара видела, он отрубал голову барана. Потом он вышел из шатра, положил статуэтку на землю и несколькими ударами, рыча, как зверь, разрубил идола на несколько частей и разбросал оставшиеся щепки.

Когда он вернулся в шатер, Сара уже надела тунику, выпрямившись от унижения и боли. Глаза ее были сухими, рот плотно сжат. Несмотря на жару, все тело ее сотрясалось от дрожи.

Аврам подошел к Саре, взял ее руки в свои и поднес их к губам. Прижавшись к рукам Сары, он поцеловал свежие раны, проведя по ним языком, словно нежная мать, целующая раны своего ребенка, чтобы унять боль. Прижав Сару к себе, он прошептал:

— Под предлогом что кровь не течет у тебя между ног, жители Ура хотели, чтобы ты стояла перед быком, пока он не разорвет тебе живот. Мой отец Фарра и его племя плохо думали о тебе, потому что мы только наслаждались любовью. Я знаю, какие вопросы задавала тебе Цилла. Я знаю, какие взгляды тебе пришлось выдержать. А я, я оставил тебя наедине с твоим стыдом и их вопросами. Я не нашел слов, чтобы унять твою боль. Как объяснить им, что ничего не может затмить счастье быть мужем Сары? Что любовь моей жены растет вокруг меня, как сыновья и дочери, которых она могла бы мне дать? Они все призывали своих богов, со злобой и горечью. В твоем пустом чреве они видели только проклятие. А я видел только их легковерие и их покорность и оставил на тебя одну бремя твоей боли.

Аврам замолчал. Сара затаила дыхание. Слова Аврама, те слова, которых она так давно ждала, он наконец произнес их. Они растекались внутри нее, горячие и нежные, словно мед.

— Не уноси с собой их страхи и суеверия. Доверься моему терпению, как я доверяюсь тебе. Ты думаешь, что бог Аврама еще не твой бог. Ты уверена, что ты не видела и не слышала Его. Но кто знает, может быть, трава бесплодия была его обращением к тебе, Сape, дочери могущественного вельможи города Ура, для того, чтобы отвратить тебя от пустого поклонения? Кто знает, может быть, он указал тебе путь для того, чтобы мы могли стать мужем и женой? В Харране Он сказал мне: «Покинь дом отца своего». Он не сказал мне: «Покинь свою жену Сару, потому что она не может превратить твое семя в ребенка». Он говорит то, чего Он не хочет. Он говорит то, что Он хочет. Он сказал: «Ты благословение. Я благословляю всех, кто благословляет тебя». Кто благословляет меня изо дня в день больше моей жены Сары? Он обещал мне народ, Он мне его даст. Он даст нам страну, которую он обещал. Сара, любовь моя, больше не наноси себе ран ножом стыда, потому что ты ни в чем не виновата, и твоя боль стала моей болью.

Аврам спустил тунику с плеч Сары, уложил ее на ложе, поцеловал в плечо и сказал:

— Иди ко мне, будем спать вместе эту ночь и все другие ночи, до тех пор пока единый Бог не укажет нам страну, в которой мы остановимся.

Салем

Это случилось одну луну спустя.

Уже несколько дней холмы, через которые они шли, казались более округлыми и более зелеными. Ни на листьях деревьев, ни на траве не было пыли. Им не нужно было искать колодцы или удовлетворяться стоялой водой, для того чтобы напоить скот. Перетекая из одной долины в другую, журчали ручейки, иной раз такие глубокие, что в них можно было нырять. Появилось множество насекомых, что бывает только в плодородных землях. Однажды утром пошел дождь. Аврам решил остановиться, чтобы дождь отмыл шерсть животных и шатры. Перед вечером дождь прекратился, из облаков выглянуло солнце, и все увидели, какой прекрасный мир их окружает.

Однако, хоть они и не встретили ни одного человека в течение нескольких дней, было очевидно, что земля не была заброшенной. Вокруг пастбищ стояли ограды, на дорогах были видны следы животных. Наступил спокойный вечер, все племя собралось у костров, и каждый стал мечтать в тишине о том, чтобы бог Аврама привел их в такую же страну.

На следующее утро Сара внезапно проснулась в чистой рассветной белизне. Место Аврама рядом с ней было пусто, но еще сохраняло его тепло. Занавеска на входе колыхалась.

Сара встала и, выйдя наружу, увидела быстро удаляющуюся фигуру своего мужа и, не раздумывая, пошла за ним.

Аврам бросился бежать и, не замедляя шага, перешел через ручеек, разбрызгивая воду. Затем скрылся в небольшой рощице, венчавшей верхушку невысокого холма. Сара продолжала идти за ним. Она уже не видела его, но слышала, как где-то впереди трещали сухие ветки под его торопливыми шагами.

На выходе из рощи она остановилась, запыхавшись, и укрылась за стволом зеленого дуба. Шагах в ста от нее, на вершине холма, неподвижно среди травы спиной к ней стоял Аврам. Лицо его было поднято вверх, руки вытянуты вперед, словно стараясь схватить что-то. Но перед ним был только утренний воздух, колыхаемый легким бризом.

Сара стояла так же неподвижно, следя за каждым его движением и стараясь поймать малейший звук. Но вокруг была тишина, не нарушаемая ни малейшим движением.

Лицо ее овевал ветер, трава сгибалась и разгибалась под дуновением ветра, маленькие желто-синие бабочки кружились над распускающимися бутонами. В листве деревьев щебетали птицы, перелетая с ветки на ветку. Кроме поднимавшегося на горизонте солнца, которое золотило пышные облака, ни на земле, ни на небе не было видно никакого другого свечения. Вокруг стояло обычное утро пробуждающегося мира.

Но она не сомневалась, что Аврам встретил своего бога, что он слышал голос своего невидимого бога.

Как мог бог не давать никакого признака своего присутствия? Ни лица, ни раската грома. Сара не могла понять этого.

И если Аврам говорил со своим богом, она не слышала его.

Она видела только мужчину, стоявшего в траве, с лицом, поднятым к небу, словно он потерял разум, вокруг которого летали безразличные к нему птицы и насекомые.

Ей показалось, что прошло много времени, но, может быть, это только ей так казалось. Потом неожиданно руки Аврама взметнулись вверх, и воздух затрепетал от его крика.

Птицы прекратили свое щебетание, но насекомые продолжали кружиться в воздухе, и трава продолжала сгибаться и разгибаться.

Аврам еще раз закричал.

Сара разобрала два звука, которые сложились в незнакомое ей слово.

Ей стало страшно, и она бросилась бежать, стараясь не издавать ни одного звука. Лицо ее горело, словно она увидела то, чего ей не полагалось видеть.

* * *

Позднее, сидя рядом с Силили, растиравшей пшеничные зерна, и Лотом, который слушал ее с открытым ртом, Сара сказала:

— Там действительно ничего не было видно. Ни одного движения. Если он и говорил, то голоса его не было слышно. И я не видела того, что видел он.

Силили молчала, недоверчиво покачивая головой.

— Но Аврам произнес имя своего бога, — восторженно сказал Лот, готовый еще раз выслушать ее рассказ.

— Я не поняла, что это было имя. Когда Аврам закричал, я услышала только два звука, похожие на те, которые Арпакашад извлекает из своего рога, собирая стадо. Это Аврам сказал мне: «Единый Бог говорил со мной. Он назвал себя. Его зовут Яхве».

— Яхве, — засмеялся Лот. — Яхве! Легко, такое слово не забыть! И правда, похоже на звук рога: Яхве!

— Бог, которого не видно, который не говорит и который называет себя только одному человеку! И только тогда, когда ему этого хочется, — брюзжала Силили. — Кому нужен такой бог, я вас спрашиваю?

— Мы сами должны найти богатую страну, где много воды! — безапелляционно ответил ей Лот. — Ты не слушаешь то, что говорит Сара. Бог Аврама не только назвал свое имя. Он сказал, что теперь эта земля наша. Это самая прекрасная земля, какую мы видели с тех пор, как покинули Харран. А ты, Силили, слишком стара, чтобы оценить такую обильную траву. Уже ведь никто не хочет поваляться в ней с тобой…

— Эй ты, мальчишка! — завопила Силили, шлепнув Лота по попе деревяшкой. — Помолчал бы! Я, может быть, и стара для того, о чем ты думаешь, но ты еще сморчок, чтобы думать об этом!

— Вот, вот, и я о том же, — развлекался Лот. — Слишком стара, чтобы понять, как прекрасна страна, и слишком стара, чтобы заметить красоту мальчишки, который стал настоящим мужчиной!

— Вы только послушайте его! — прыснула Силили, изумленная дерзостью Лота.

И Лот, в глазах которого заплясали веселые чертенята, встал перед обеими женщинами и, изображая мужчину, упер обе руки в свои упругие бедра. Силили и Сара, скрывая свое удивление, вынуждены были признать правоту его слов. Последнее время Сара и Силили не замечали изменений, происходивших с Лотом. Он по-прежнему был для них подрастающим, полным сил подростком, гордым и очень впечатлительным, и они не замечали, что он становился мужчиной. Лот уже на целую голову перерос обеих женщин. Плечи его раздались, упругие мышцы играли под туникой, над верхней губой появился легкий пушок, и глаза его светились огоньком, в котором уже не было детской невинности. Он улыбнулся Саре такой улыбкой, от которой у нее зарделись щеки, и пробормотал охрипшим голосом:

— Видя каждый день красоту моей тетки, любой поторопится стать мужчиной.

Силили издала непонятный звук и, изображая возмущение, отогнала Лота, который, бурча, уселся чуть поодаль от них, повернувшись к ним спиной, Силили и Сара обменялись веселым взглядом.

— Не только у него возникают такие мысли, — признала Силили. — Твоя красота начинает действовать на всех этих молодых бездельников. Пора Авраму подумать о том, что нам следует наконец обосноваться где-нибудь. Пусть построит город, чтобы эти молодые жеребцы нашли, куда приложить свои силы.

Сара сидела молча, подбрасывая в жернов зерна, которые взрывались под ударами Силили.

— Может быть, мы действительно пришли? Аврам уверяет, что его бог отдает нам эту землю. Она будет нашей сегодня и завтра, она будет принадлежать и тем, кто еще не родился.

Силили скептически покачала головой, но Сара молчала. Им не нужны были слова, они думали об одном и том же.

— Кто знает? ~ задумчиво сказала Силили. — Может быть, он прав.

— Аврам весь дрожал от радости, когда он вернулся в шатер. Он бросился на меня с поцелуями. Он целовал мой живот и повторял слова своего бога, который сказал ему: «Я отдаю эту землю твоему семени!» Когда я ему сказала, что страна моих холмов и моих долин не стала плодороднее, несмотря на его труды, он почти рассердился. «Ты ничего не понимаешь! Если Яхве так говорит, значит, он думает о тебе, моей жене, в которую я бросаю мое семя! Будь терпеливой, единый Бог скоро проявит свое могущество!»

Силили пошевелила пальцами в белой муке и снова сказала:

— Кто знает?

— Но сам Аврам нетерпелив, — улыбнулась Сара. — Уверяю тебя, что не проходит ни ночи, ни дня, чтобы он делом не убеждал своего бога умножить его семя!

В глазах обеих появились искорки смеха, и они рассмеялись громким, радостным и беззаботным смехом.

Лот повернулся к ним:

— Почему вы смеетесь? Почему вы смеетесь?

* * *

На следующий день они подошли к широкой долине, которая извивалась вдоль длинной горной цепи. Зеленеющие пастбища перемежались с желтыми полями, засаженными злаками. В лугах пасся скот, повсюду виднелись работающие люди.

Восторг сменился разочарованием. Почему бог Аврама привел их в эту страну?

Сара, повернувшись к Авраму, выразила мысли, одолевавшие всех и каждого:

— Эта земля прекрасна, но на ней уже живут другие люди. Сможем ли мы поставить здесь свои шатры и построить город?

Аврам долго смотрел на открывшуюся перед ним землю. Несомненно, Яхве хотел, чтобы он увидел всю красоту этой земли, прежде чем войти в нее. Да, они смогут жить на этой земле. На землях, расстилавшихся к западу и к югу, не было видно ни белых, ни черных пятен — ни пасущихся овец, ни крупного скота.

— Здесь есть все, что нам нужно, — сказал Аврам.

— Вполне возможно, — благоразумно заметил Арпакашад. — Но Сара права. Как только наши стада начнут лакать воду из рек, а наши ведра поднимут воду из колодцев, начнутся распри.

Аврам безмятежно улыбнулся в ответ. Уже давно он не ощущал такой радости и такого покоя, которые ничто не могло нарушить.

— Эта земля заселена только наполовину. Смотрите, там, на вершине холма, я вижу город. Пошли.

Он велел выставить вперед три самые лучшие повозки, запряженные самыми сильными мулами, покрыл их изнутри чистым полотном и объявил:

— Наполните повозки хлебами, которые испекли вчера и сегодня утром. Положите в них самую хорошую еду, какая только у нас есть, положите свежеприготовленных ягнят, фрукты и мы принесем все это в дар жителям этого города.

Раздался визгливый женский голос:

— Ты лишаешь нас всего, что у нас есть? Что мы будем есть в следующие дни?

— Не знаю, — ответил Аврам. — Посмотрим. Может быть, жители города дадут нам еды…

Аврам казался таким твердым, что, даже если его слова и звучали самоуверенно, все знали, что у них нет иного выхода, как подчиниться его настойчивости.

* * *

В послеполуденной жаре они длинной когортой вышли на дорогу, ведущую к городу. Их было уже более тысячи мужчин, женщин и детей, за которыми следовали большие стада мелкого и крупного скота, ехали повозки, груженные шатрами и ларями. Замыкали шествие мулы и ослы. Еще издалека видна была пыль, поднятая сандалиями людей и копытами животных. Со всех сторон раздавалось блеяние, скрип осей и стук отскакивавших под их шагами камней.

Едва только они приблизились к городу, как раздались звуки труб и тревожно забили барабаны. Держа в одной руке длинный посох, и удерживая мула другой рукой, Аврам велел, из предосторожности, передвигаться как можно медленнее. Он хотел, чтобы люди, стоявшие на городских стенах, могли рассмотреть их и убедиться в том, что это — мирная процессия, у которой нет никакого оружия.

Однако, когда они подошли к ослепительно белым стенам на расстояние выстрела из лука, огромная синяя дверь, единственная дверь, через которую можно было войти в город, оставалась наглухо закрытой.

Между зубцами крепостной стены мелькали головы и копья. То тут, то там, в вертикальных разрезах узких башен, появлялись фигуры людей.

Аврам поднял свой посох. Колонна остановилась. Поднеся руки рупором к губам, Аврам крикнул:

— Меня зовут Аврам. Я пришел к вам с миром и вместе с моим народом приветствую тех, кто украсил эту землю и построил этот город!

Отбросив свой посох в сторону, он взял руку Сары правой рукой, левой рукой взял руку Лота и велел всем сделать то же самое. Все семьи, словно большие гроздья, держа друг друга за руки, встали вокруг Аврама и Сары, образуя полумесяц. Теперь жители города могли воочию убедиться в том, что у них не было никакого оружия.

Так они стояли под послеполуденным солнцем, пока не заскрипели и широко не открылись городские ворота, из которых вышли две колонны солдат, одетых в яркие туники, с копьями и щитами в руках. Двумя ровными рядами они решительно направились в сторону Аврама и его племени. Некоторые опасливо попятились, но, увидев, что Аврам не сдвинулся ни шаг, вернулись на свои места.

Не дойдя двадцати шагов, воины остановились, и все с облегчением заметили, что солдаты, опираясь на древки копьев, направили их острием вверх. Лица солдат были похожи на лица пришельцев. У них были черные брови, бороды и волосы. На головах вместо париков и шлемов, как у воинов Шумера и Аккада, были надеты странные цветные шапки. Блестели подведенные сурьмой глаза, и зрачки их казались такими же темными, как их кожа.

В воротах города раздались мягкие низкие звуки трубы, и из них появилась группа из десяти человек, за которыми шла разноцветная волнующаяся толпа. Шедшие впереди люди были одеты в длинные плащи ярко-красного цвета с синей отделкой. Головы их были увенчаны желтыми тюрбанами. Рядом с ними шли мальчики, опахалами заслоняя их головы от солнца. Все десять человек были мужчинами пожилого возраста, с круглыми животами и длинными бородами, на груди у каждого покачивались ожерелья из серебра и яшмы. Люди улыбались такой же улыбкой, которая с самого утра не покидала лица Аврама.

Старейшины города остановились. Аврам, выпустив руки Сары и Лота, выхватил из ближайшей повозки два больших хлеба и склонился перед самым старшим из мужчин с благородной осанкой и в самой богатой одежде, вручил ему хлеба и выразил почтение своим приветствием.

— Меня зовут Аврам. Я пришел к вам с миром вместе со своим народом. Вот хлеба, испеченные вчера и сегодня утром. Я счастлив вручить их жителям этого города, хоть он и богат и его жители, несомненно, могут выпечь в сто раз больше хлеба.

Старейшина взял хлеба в руки, чьи пальцы были усеяны богатыми перстнями, и передал их своим спутникам. Солдаты уже с трудом удерживали толпу возбужденных жителей, которые, окружив пришельцев, разглядывали их с неприкрытым любопытством. Местные дети кричали и жестикулировали, стараясь привлечь внимание детей племени.

Старейшина, к которому обратился Аврам, поднял руку, заставив умолкнуть толпу. Вокруг воцарилась тишина.

— Меня зовут Мелхиседек. Я царь этого города, который называется Салем, этого народа и этих земель. Начиная с восточного берега реки до самого берега моря на западе, живут народы, которые называют нашу страну Ханааном.

Он говорил спокойно и с достоинством на языке аморреев, с незнакомым для Сары произношением.

— Я, Мелхиседек, а также Салем, или Ханаан, приветствуем тебя, Аврам, и всех, пришедших с тобой. Во имя Всевышнего Бога, Создателя Неба и Земли, я благословляю твой приход.

Никто не говорил ни слова.

Аврам повернул к Саре ликующее лицо. Громким голосом, чтобы все могли услышать его, Аврам воскликнул:

— Вы слышали? Царь Салема Мелхиседек благословляет нас во имя единого Бога. Нас принимают здесь как братьев.

Красота Сары

Счастью их суждено было продлиться десять лет…

А пока продолжался праздник, где угощения пришельцев смешались с яствами жителей Салема, люди опьянялись пивом и рассказами, узнавали и оценивали друга друга. Было решено, что Аврам заплатит по одному диму за голову каждого животного из своего стада, которое будет пастись на землях Ханаана. Также было решено не строить нового города, чтобы не вступать в соперничество с прекрасным городом Салемом, но поставить свои шатры вблизи пастбищ, как это делали их отцы.

Царь Медхиседек и его старейшины расспрашивали Аврама о той стране, откуда они пришли, и о тех местах, которые они пересекли во время своего долгого перехода до Салема. Они удивились тому, как через тысячи гор и долин, рек и пустынь он нашел дорогу в Салем. Они ничего не знали ни о Шумерском, ни об Аккадском царствах и попросили Сару показать на свежей глиняной табличке тамошние письмена. Они были изумлены тем, что знаками можно обозначить вещи, животных, людей, краски и даже чувства.

Наконец, они спросили Аврама, что он знает о едином Боге, которого они сами чтили, который был Богом их отцов и всегда приносил мир и благосостояние на их земли. Но невидимый Бог еще никогда не обращался к ним и никому из них не открывал своего имени. «Яхве».

И тогда царь Мелхиседек объявил, что Аврам, хоть и похож на пастуха, ведущего за собой самых разных людей, которые даже не его крови, несомненно, был таким же благородным царем, как и он сам. И сказал неожиданно молодым голосом, что он склоняется перед ним, несмотря на разницу в возрасте, с уважением, как равный перед равным.

Вслед за ним перед Аврамом склонились старейшины и все жители Салема. Мелхиседек повернулся к Саре, не произнесшей ни слова, и сказал:

— Аврам, позволь мне также склониться перед твоей женой Сарой. Может быть, тебе и твоим соплеменникам ее красота кажется обычной, и у вас не пылают глаза от восхищения, но она самая прекрасная из всех женщин, которую единый Бог дал мне увидеть. И я не сомневаюсь, что Он поставил ее рядом с тобой в знак всех красот, которыми он одарит твоей народ.

С этими словами Мелхиседек склонился перед Сарой и, прижав к груди свою длинную белую бороду, взял подол туники Сары и поднес его к своим губам, которые задрожали, когда он, выпрямившись, прошептал только для нее одной:

— Я уже стар, но с сегодняшнего дня почитаю это за счастье, потому что, зная тебя и зная, что ты принадлежишь не мне, я бы не смог прожить свою молодость.

* * *

Сара надеялась на то, что, добравшись до страны, обещанной ему его богом, Аврам велит строить город. Настоящий город с кирпичными домами, с улицами, дворами, воротами и крышами. Ей недоставало красоты ее города Ура, непоколебимого великолепия зиккурата, полумрака ее комнаты в доме Ишби Сум-Узура, запахов сада, журчания воды в наполняющихся флягах, ночной шепот водоемов.

Не только она одна устала ставить и складывать шатры и передвигаться вслед за голодным стадом, но постепенно каждый из них стал постигать, как прекрасна была страна Ханаанская.

Земли ее были столь плодоносна, что на одном и том же месте можно было жить, не передвигаясь, в течение двух или трех сезонов. Молоко и мед, казалось, струились по ее холмам и долинам. Дождь перемежался с засухой, прохлада сменяла жару, и ни один сезон не длился дольше другого. От изобилия размножался скот и росли дети. И постепенно даже Сара забыла свои мечты о городе.

Шатры становились все больше, в некоторых из них было несколько комнат, разделенных занавесями. Аврам велел женщинам соткать ткань в черную и белую полоску для большого шатра, в котором могли собираться на совет главы разных семей. Женщины Салема научили их ткать шерсть и лен веселых ярких цветов и показали, как выводить на них всевозможные узоры. Серые и белые туники и плащи были убраны в лари, и одежда их раскрасилась золотистыми, желтыми, синими и красными цветами.

Прошло два года и слава, о мире и процветании Ханаана, о мудрости Аврама и Мелхиседека разнеслась по всем окружающим землям благодаря пастухам и караванам.

С севера и с востока к ним стали присоединяться сначала разрозненные, а затем все более многочисленные семьи с отощавшим от голода скотом. Отцы и сыновья склонялись перед Аврамом, произнося одни и те же слова надежды:

— Мы слышали о тебе, Аврам, и о твоем невидимом боге, который ведет и защищает тебя. Там, откуда мы пришли, царят нищета, пыль и войны. Мы будем подчиняться тебе во всем и будем следовать за тобой повсюду, если ты примешь нас. Мы будем служить твоему богу, мы будем приносить ему жертвы, как ты нас научишь. Ты будешь нашим отцом, мы будем твоими сыновьями.

Пересекая три пустыни, окружавшие благодатную страну Ханаан, приходили племена с юга, которые казались более богатыми и более цивилизованными, но и они хотели стать народом Аврама.

— Там, откуда мы пришли, течет огромная река, но никто не знает, откуда она берет начало. Она орошает богатые земли, — рассказывали они. — Там правит царь, живой бог, могущество которого не знает границ. Его зовут Фараон. Он сидит рядом с другими богами, с человечьими телами и головами птиц или зверей. Их города и дворцы великолепны, а могилы их отцов прекраснее их дворцов. Но его могущество опьяняет всех, кто служит ему. У Фараона людей убивают, как мух. Там люди страшатся не голода, а рабства и унижения.

Аврам никому не отказывал в Ханаанских пастбищах. Он благословлял новоприбывших с такой же радостью, с какой когда-то встретил его Мелхиседек у стен Салема. Проявляя удивительную терпимость, он никого не принуждал поклоняться своему богу, хотя его собственная вера в единого Бога была абсолютной. Повсюду в Ханаане Аврам ставил Ему жертвенники, и не проходило дня, чтобы он не совершал приношений, взывая к Нему: «Яхве! Яхве!» Его печалило только одно: в ответ он слышал лишь молчание. Но он не переставал надеяться, что Всевышний, как он стал называть Его, вновь обратится к нему с новым повелением.

Но Яхве молчал. Что мог Он сказать? Как Он и обещал, народ Аврама становился великим народом. Хотя Сара по-прежнему не могла родить ему сына или дочь!

С тех пор как они поселились в земле Ханаанской, никто не удивлялся бесплодности Сары.

Все те, кто пришел с ними из Харрана, и все новые племена, которые присоединялись к ним, были околдованы красотой Сары. Красотой, которая казалась таким совершенным символом изобилия, что она заставляла молчать даже зависть и похоть. И все понимали, почему Аврам, наслаждаясь этой красотой, словно новобрачный, не проявлял никакого беспокойства по поводу того, что у него не было потомства. Все было хорошо. От счастья и мира сердца и дух народа словно впали в спячку. Благополучие стало для всех повседневностью. Ничего не могло вывести их из состояния спячки. Красота Сары, ее по-прежнему плоский живот, ее гладкое лицо, ее шея, грудь и бедра молодой девушки стали символом блаженства, которым одарил их Яхве, бог Аврама.

Они долго не могли осознать того чуда, которое совершалось у них на глазах: время утратило свою власть над красотой Сары. Проходили луны, сезоны сменялись сезонами, текли года, но молодость Сары оставалась нетронутой.

И бремя этого безмолвного чуда, вначале восхитившего Сару, стало вызывать у нее ужас.

* * *

Однажды летним днем Сара, как обычно, купалась в заводи реки, которую, словно стеной, окружали густые кроны деревьев. Речной поток выдолбил в скале глубокую чашу, образовав довольно обширный естественный водоем, в котором вода переливалась зелеными и синими отблесками. Сара часто купалась там обнаженной. Потом, дрожа от прохладной воды, хотя от солнца и жары потрескивали листья, ложилась на еще гладкие, словно кожа, прибрежные камни, отполированные зимними паводками, и в полудреме закрывала глаза.

Но в этот день легкий звук вывел ее из дремоты. Она присела, думая, что это был какой-нибудь зверек или мертвая ветка упала с дерева. Но она ничего не видела, и звук больше не повторялся.

Она снова легла, прижавшись к камню грудью и щекой. И сразу где-то наверху раздался громкий смех. Внезапно из-за деревьев кто-то выскочил, схватил ее тунику и, выпрямившись во весь рост, с шумом исчез в воде. Но Сара узнала его.

— Лот!

Из воды высунулась голова Лота. Громко смеясь, он размахивал туникой Сары, с которой стекали капли воды. Сара присела на корточки, стараясь прикрыть свою наготу.

— Лот! Не будь глупцом. Верни мне тунику и уходи отсюда.

Двумя сильными движениями Лот встал на ноги. Но прежде чем она успела сделать движение, он отбросил тунику далеко в сторону, обвил руками ее ноги и стал горячо целовать ее колени, бедра, пытаясь добраться до талии. С гневным криком Сара схватила его за волосы, одним движением бедер высвободила ноги и, уже не заботясь о своей наготе, уперлась одной ногой в плечо Лота, другой — в грудь и толкнула его. Но Лот вырос, он превратился в молодого, исполненного сил мужчину. Он слегка ослабил объятия, но не выпустил ее. Смеясь, опьянев от возбуждения, Лот поймал ее за шею, положил руку ей на грудь. Но мускулы Сары напряглись от гнева, она ударила Лота в мошонку ногой и отвесила звонкую пощечину.

От боли и изумления Лот скатился с камня в реку. Сара встала, нашла свою промокшую тунику и быстро натянула ее на себя. Поскуливая, как ребенок, Лот вылез из воды, потирая все еще выпирающий под одеждой член, морщась от боли и замешательства. Сара в гневе смотрела на него:

— Тебе должно быть стыдно, племянник Аврама!

Лот выпрямился, подбородок у него дрожал, лицо побледнело.

— Прости меня, — бормотал он. — Ты такая красивая.

— Это не повод. Я жена Аврама. Ты забыл это? Я не могу тебя простить!

— Да, это и есть большая и настоящая причина! — почти закричал Лот.

Он опустил глаза, сел на камень спиной к Саре.

— Ты ничего не замечаешь. Я вижу тебя каждый день. Ты снишься мне каждую ночь. Я думаю о тебе, как только открываю глаза.

— Ты не должен делать этого.

— Я не выбираю. Женщину, которую любят, не выбирают.

— Ты не смеешь произносить подобные слова. Если бог Аврама услышит тебя…

— Пусть бог Аврама услышит меня, если ему хочется! — дерзко перебил ее Лот. — Зато ты меня не слышишь! Ты даже не замечаешь, что я бываю с тобой чаще, чем Аврам. Ты не видишь, что я больше забочусь о тебе, чем Аврам. Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя. Но ты даже не видишь меня. Когда ты называешь меня по имени, мне кажется, что я еще ребенок, которого ты когда-то бранила. Но я уже не ребенок, Сара. Мое тело и мои мысли повзрослели, и член мой тоже.

Сара вдруг смешалась и почувствовала себя неловко. Голос Лота вибрировал от боли. Почему она не замечала его страданий? Он был прав. Она не видела его. Она видела мужчину, очень красивого, более стройного и более высокого, чем Аврам, гибкого, почти как женщина. Но он по-прежнему оставался для нее ребенком, веселым и игривым, тогда как повсюду в Ханаане молодые девушки, засыпая, думали о нем в надежде стать его женой.

Гнев Сары смягчился. Она пыталась сказать что-нибудь благоразумное и нежное, чтобы успокоить Лота. Но Лот повернулся к ней лицом, глаза его блестели, словно подведенные сурьмой.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Я знаю все слова, которые вертятся у тебя на языке, и которыми ты хочешь наказать или успокоить меня. Ты думаешь об Авраме, который заменил мне отца. Ты скажешь, что ты заменила мне мать.

— Разве это неправда? Что есть хуже, чем желать свою мать? Жену своего отца?

От смеха Лота ей стало страшно.

— Аврам — мне не отец! Он и не хочет им быть, ведь он так и не усыновил меня. Ты говоришь, что ты мне заменила мать. Но разве матери похожи на тебя?

— Лот!

— Я много лет любил тебя как мать. Но кто назовет тебя матерью сегодня? Даже я не смог бы этого сделать.

— Что ты имеешь в виду?

Лот опустил руку в воду, чтобы освежить себе лицо и грудь, словно он горел, несмотря на окружающую их тень.

— Они все словно ослепли. Но ты не можешь быть слепой.

Лот схватил пальцы Сары и не отпускал их, хоть она и старалась высвободиться. Он поцеловал ее руки, поднес к своему лбу жестом полным почтения и неясности.

— Я всегда любил тебя, Сара. Всем сердцем, всем своим существом. Я любил тебя так сильно, что был счастлив, когда ты стала моей матерью. И к моему счастью или несчастью, я один, кроме Аврама, знаю нежность твоей кожи, твердость и тепло твоего тела. Ты прижимала меня к себе. Давно, но я и сейчас ясно помню, что мы даже спали несколько ночей вместе в одной постели. Я помню, как я просыпался и вдыхал аромат твоих грудей.

— Лот!

— Каждый день с самого детства я смотрю на твое лицо. И каждый день я вижу то же самое совершенство.

Сара сухо высвободила свои руки из рук Лота, избегая его взгляда.

— Как они не видят этого? — продолжал Лот. — Я был ребенком, потом мальчиком. Я стал мужчиной. Время идет для меня. Оно изменило мое тело. Но на тебе, Сара, оно не оставило ни одной морщины. У женщин, которых я помню молодыми, отяжелели бедра, отвис живот от родов. Морщины сузили их глаза и рты, легли на их лица и шеи. Я смотрю на тебя и не вижу ничего подобного. Твоя кожа прекраснее кожи молодых девушек, которые ждут, чтобы я ласкал их под кустами. Время остановилось для тебя.

— Молчи! — простонала Сара.

Лот опустил голову.

— Ты можешь просить у меня что угодно, только не проси меня не любить тебя, как мужчина любит женщину.

* * *

Ночью, когда Сара и Аврам, истомленные ласками, лежали в темноте, Сара рассказала ему о том, как Лот застал ее врасплох возле реки. Аврам рассмеялся и сказал:

— Страсть Лота удивляет только тебя одну. Когда Мелхиседек спросил его, почему он не делает приношений на жертвенниках Всевышнего, он ответил, что поверит в существование Яхве, когда Яхве явится ему в твоем образе!

Они вместе рассмеялись, и Сара добавила:

— Когда Лот еще был мальчиком, и мы шли из Харрана, он был воодушевлен твоим богом. Он без конца просил пересказать ему все, что ты говорил. Сейчас он мужчина, и он уверяет, что не может любить меня, как свою мать, потому что время остановилось для меня. Ты тоже так думаешь? Что время остановилось для меня?

Аврам некоторое время лежал, не шевелясь и не говоря ни слова. Потом своим теплым голосом, наполненным радостью, сказал, что, да он тоже так думает.

— Разве это не проклятие? Наказание, ниспосланное мне богом? — спросила Сара на одном дыхании.

Аврам вытянулся, скинул покрывало и стал покрывать шею Сары долгими поцелуями, опускаясь до самых бедер.

— Моя плоть, мои пальцы, мое сердце и мои губы не перестают упиваться твоей красотой. И правда, время идет, а красота Сары не увядает. Каждый день подталкивает нас к смерти, как осел подталкивает колесо, которое поднимает ведро из колодца. Но моя жена Сара также свежа этой ночью, как в ту ночь, когда я впервые раздел ее.

— И это не пугает тебя?

— Почему это должно пугать меня?

— Ты не боишься, что другие могут быть смущены этим, как Лот, но проявят меньше нежности и здравого смысла? Ты не боишься, что твоя жена станет источником зависти, злобы и ненависти?

Аврам тихо засмеялся:

— В Ханаане нет ни одного мужчины, который не желал бы тебя. Разве я мог не заметить этого? Нет ни одного мужчины и ни одной женщины, которые бы не завидовали Авраму и Саре. Но ни один не посмеет сделать то, что сделал Лот. Потому что они знают. Они знают то, что увидел в тебе Мелхиседек, когда мы пришли в Ханаан. Яхве нужна твоя красота, но Он хранит ее не только для меня. Он показывает ее всему Ханаану. Он отдает ее народу Аврама. Красоту Сары, моей жены, которая не рождает детей, Он превратил в зерно нашего вечного счастья. Всевышний удерживает время над тобой, потому что ты вестница, несущая в себе всю красоту того, что Он может свершить. Кто из племени Аврама посмеет осквернить эту вестницу?

Саре хотелось возразить. Сказать, что она не испытывала ничего, кроме бремени остановившегося времени и не покидавшего ее желания родить ребенка. Ей хотелось сказать, что все слова и мысли Аврама были лишь плодом воображения человека. Что бог Аврама не говорил и не обещал ничего подобного, что он обещал только дать народ и плодородное семя. Но Аврам с обычной пылкостью заставил ее молчать, покрывая поцелуями и ласками, черпая в ней свое неизбывное наслаждение.

Позднее, лежа в темноте, чувствуя на плече дыхание уснувшего Аврама, Сара почувствовала, как ее охватила грусть. Она прикусила губу и плотно закрыла глаза, чтобы не дать пролиться слезам.

Как страстно желала она, чтобы живот ее округлился, а лицо покрылось морщинами! Для чего ей эта красота, сухая, как потрескавшаяся почва пастбищ? Как можно отдавать предпочтение бесплодной красоте перед криком жизни и детским смехом?

Терзаемая все более мучительными вопросами, разгневанная и испуганная Сара не могла уснуть. Впервые, после исхода из Харрана ее охватили сомнения.

А если Аврам ошибается? Если он поддался искушению любить своего бога и совершать великие деяния? Может быть, уверовавшись в том, что он слышит голос своего невидимого неощутимого бога, он стал жертвой собственного воображения и происков демонов? Иначе, в чем сила бога, неспособного сделать так, чтобы женские крови потекли из ее чрева?

Сын голода

Наутро после этой ночи счастье Ханаана стало убывать. Число новых племен, присоединявшихся к племени Аврама, резко увеличилось. Из северных городов приходили ремесленники, у них не было скота, но все говорили одно и то же:

— У нас плохие урожаи. Давно не идут дожди. Поля высохли и реки опустились так низко, что в них стали видны камни.

Аврам, не колеблясь, принимал всех пришельцев. Вскоре в Ханаане не осталось ни одного клочка земли, на котором не паслись бы стада крупного скота. Осенью шатры остались на местах. Трава на пастбищах стала короткой и жесткой. Впервые старейшины, пришедшие вместе с Аврамом, собрались под большим черно-белым шатром и спросили Аврама, не боится ли он?

— Чего мне бояться?

— Не стало ли нас слишком много на земле Ханаана?

— Всевышний дал мне эту землю и никакую другую и не поставил пределов моему народу.

Старейшины подумали о том, что плохой сезон может установить пределы там, где Аврам не хотел этого делать сам. Но они смолчали. Смолчала и Сара. Аврам стал настолько уверен в себе, что отталкивал любые сомнения и вопросы, как бронзовый щит отталкивает стрелы Он стал реже делить ложе Сары, и Сара горько призналась Силили:

— Даже самая большая красота может наскучить. Ему уже не нужно получать наслаждение, которое испытывал со мной, ему достаточно думать о нем.

— Я еще не видела мужчину, которому бы это наскучило, — шутила Силили. — Даже уже шатаясь и заикаясь, они считают себя рубаками, если еще могут приподнять свой топор!

Сара, не улыбнувшись, покачала головой.

— Аврам знает, что и завтра мое лицо и мое тело останутся такими же, как сегодня. И что он не получит ничего больше того, что он уже получил. Зачем же торопиться?

Она умолчала то, о чем думала она и о чем думала Силили.

Лот тоже замечал ее тоску. После своего признания он не позволял себе ни одного жеста, который мог бы вызвать гнев Сары, но всегда оставался рядом с ней, молчаливый и ласковый. Они часто проводили вечера вместе, слушая песни и музыку или легенды, которые рассказывали бродячие торговцы или старейшины вновь прибывших кланов.

Сара часто сидела, погрузившись в собственные мысли, глядя на красивое лицо Лота, и вздрагивала при раскатах смеха, раздававшихся в ответ на шутки рассказчика. Она испытывала странное ощущение радости, нежности и угрызения совести, видя его рядом с собой, такого внимательного и верного.

— Почему ты не встречаешься с девушками, которые ждут тебя? Твое место возле них, — говорила она, не смея добавить, что ему следовало бы взять себе жену

Лот смотрел на нее спокойно и отвечал, качая головой:

— Мое место рядом с тобой. Я не хочу никакой другой женщины.

И тогда Сара открывала ему свои объятия, крепко прижимая его к себе, целуя в шею и позволяя ему целовать себя так же, как когда Лот был еще ребенком. Замечая их ласки, Силили упрекала Сару:

— Ты доведешь его до безумия.

— Мы не мать с сыном, но мы можем быть братом и сестрой! — отвечала Сара, и щеки ее рдели.

— Брат и сестра! А у баранов вырастут крылья! — сердито ворчала Силили. — Я люблю Лота не меньше тебя, но то, что вы делаете с ним, ты, красавица, и равнодушный Аврам, жестоко. Вы должны бы заставить его жениться, взять свое стада и отправиться в пустыню Негева плодить детей!

Силили была права, и от этого у Сары холодело в груди, страх охватывал ее: она и Аврам совершали все больше и больше ошибок.

Однажды ночью ей приснился страшный сон, который она не посмела рассказать никому, и особенно Силили. Ей снилось, что она выходила из реки, где ее застал Лот. Но Лота не было видно. Ее окружили дети, мальчики и девочки. Это были странные дети с круглыми животами, словно они готовились к рождению детей, и пустыми лицами. У них не было ни ртов, ни носов, ни глаз, ни бровей. Но Сара не испугалась. Она шла по полям в окружении этих детей. Все в Ханаане казалось таким же прекрасным, как всегда. Свежевспаханные поля цвели необыкновенными цветами на длинных стеблях с желтыми коронками лепестков. Сара и дети с радостью побежали по полю, чтобы собрать цветы. Но, приблизившись, они заметили, что стебли цветов были покрыты твердыми шипами. Цветы оказались огненными шарами, похожими на раскаленное солнце. Они ослепляли глаза, сжигали поля, высушивали деревья. Сара закричала от ужаса. Она хотела предупредить Аврама, Мелхиседека и всех старейшин племени: «Осторожно, цветы все уничтожат, они превратят Ханаан в пустыню!» Но дети успокоили ее, все такие же веселые и ласковые. Они показывали свои круглые животы и говорили: «Это не страшно! Это не страшно! Смотри, какие у нас большие животы. Мы родим все ваши ошибки, и вы сможете их есть, когда ноля опустеют».

* * *

Через несколько дней, когда Сара решила убедить Лота жениться и отдалиться от нее, Лот сам пришел к ней и, ухмыляясь от досады, объявил:

— Аврам решил поиграть в отца.

— О чем ты говоришь?

— Среди вновь прибывших из Дамаска есть мальчик, который ходит за Аврамом по пятам. Или Аврам ходит за ним, это как тебе больше понравится.

— Сколько ему лет?

— Одиннадцать или двенадцать. Столько же, сколько было мне, когда ты стала моей матерью.

Лицо Лота сморщилось в улыбке, словно персик, упавший в песок. Он пожал плечами и добавил:

— Красивый мальчик с кудрявыми волосами, большим ртом и длинным носом. Он понравится женщинам. Кроме того, он себе на уме и хитер в играх. Я видел, как он это делает. Он знает, как вести себя с Аврамом. Я никогда не был таким ласковым.

— Почему Аврам возится с ним? — спросила Силили. — У него что, нет ни отца, ни матери?

— У него есть все, что нужно. И главное — внимание Аврама.

— Покажи мне его, — потребовала Сара.

Мальчика звали Элиезер, и он был точно таким, каким описал его Лот. Красивым, быстрым, ласковым. И тем не менее он не понравился Саре с первого же взгляда, хотя она и не понимала, почему. Из-за его манеры улыбаться, склоняя голову к плечу? Или из-за его тяжелых век, наполовину закрывавших глаза?

— Может быть, ты ревнуешь? — вздохнула Силили и добавила со своей обычной прямотой. — У тебя есть причины для ревности. Но появление этого мальчика — хорошая новость. Аврам наконец почувствовал, что ему недостает отцовских радостей, которые он испытывает с этим Элиезером. Кто упрекнет его в этом? Желание твоего мужа стать царем большого народа, не почувствовав того, что значит быть отцом, уже начало беспокоить меня.

— А я не вижу ничего особенного в этом мальчике! — сухо ответила Сара и при первой же возможности спросила Аврама:

— Кто такой этот мальчик, который ходит за тобой по пятам?

— Элиезер? Сын погонщика мулов из Дамаска, — улыбнулся Аврам лучезарной улыбкой.

— Он так тебе нравится?

— Это самый прелестный ребенок во всем Ханаане. На него не только приятно смотреть. Он умный и отважный. Он быстро и хорошо учится и умеет подчиняться.

— Но у него есть отец, Аврам. Разве ему нужно два отца?

Улыбка исчезла с лица Аврама. В этот миг, впервые за всю их совместную жизнь Сара увидела, что он забыл о своей любви к ней.

Они молча стояли друг против друга, страшась слов, которые камнями могли сорваться с их губ. Сара поняла, что уже давно была права в своих домыслах. Ее красоты уже недостаточно. Но на ком лежала вина — на ней или на Авраме? И она сказала со всей кротостью, на какую была способна:

— Я давно ожидала этого. Никто не смог бы быть добрее тебя с бесплодной женой.

Аврам молчал. Глаза его помрачнели. Он ждал, догадываясь, что она еще не все сказала.

— Ты, как и я, всегда считали Лота своим сыном. Он был им в нашем сердце и в наших поступках. Почему же ты предпочитаешь неизвестного мальчика, у которого есть и отец, и мать? Ведь ты бы мог усыновить Лота и сделать его своим потомком, которого я не могу тебе дать?

— Лот — сын моего брата. У него уже есть место рядом со мной, — холодно ответил Аврам, прежде чем выйти из шатра.

Наступила ночь, которую он опять провел вдали от объятий Сары.

* * *

Всю следующую зиму дул жестокий ветер, не принося с собой ни одной капли дождя. Земля так затвердела, что в ней невозможно было прорыть каналы. Пришла весна, но дождей все не выпадало, и семена засохли в земле, даже не дав ростков. И когда воздух над пастбищами задрожал от первых жарких лучей солнца, люди подумали о надвигающемся голоде.

Сара, как и все, проводила дни в тяжких мыслях о завтрашнем дне. Она вспомнила свой страшный сон, и иногда ей казалось, что земля Ханаана становилась, как ее живот: сухой и прекрасной.

Ей хотелось довериться Авраму, снова спросить его, не ошибается ли он, когда говорит о смысле ее неувядающей красоты. Приговорив ее к этой красоте, не хочет ли его бог сказать, что вина жены Аврама больше, чем тот полагает? Может быть, ей следует удалиться, чтобы бесплодие ее чрева не передавалось пастбищам Ханаана?

Но когда она говорила о своих мучениях Силили, та издавала громкие крики и требовала от Сары молчания.

— В своей гордыне, моя девочка, ты воображаешь, что это из-за тебя дождь идет или не идет! Даже в Уре, где вы, могущественные вельможи, воображали себя пупом земли, нужно было совершить больше грехов для того, чтобы боги перестали посылать дожди! И знаешь, что я тебе скажу? Такими нелепостями и вздором ты не вернешь своего мужа в свою постель.

Все это время Аврам казался безмятежнее всех. Не проходило и дня, чтобы он не отправлялся с Элиезером то на одно, то на другое пастбище, засыпая под открытым небом, забрасывая сети, обучая мальчика плести тростниковые корзины и циновки, вытачивать рога и дрессировать мулов.

При виде их, горло Сары сжималось. Слюна становилась горькой, словно она наглоталась зеленых лимонов. Она пыталась рассуждать здраво, прислушиваясь к советам Силили, что так и надо, что, если она будет любить этого мальчика так же, как его любит Аврам, она снова будет счастлива. Чего еще ей ждать?

Но она не могла полюбить Элиезера.

И вот настал день, когда в черно-белый шатер пришел Мелхиседек.

— Аврам, семена не произрастают, пастбища высохли, вода уменьшилась в реках и колодцах. Наши запасы истощаются. Еще никто не помнит такой засухи в этой земле меда и молока. Но земля Ханаанская стала такой многолюдной, что уже не может прокормить нас всех.

— Всевышний дал нам эту землю. Зачем же Ему поражать ее голодом?

— Кто может знать это лучше тебя? Ведь Он говорит только с тобой?

Аврам нахмурился, заколебался. Мелхиседек положил руку ему на плечо и мягко, но твердо сказал:

— Аврам, мне нужна твоя помощь. У нас нет твоей уверенности. Нам необходима поддержка, мы хотим знать волю Яхве. Вспомни, как я принял тебя у стен Салема. Я сказал: «Аврам — мой самый дорогой друг».

Аврам сжал его в своих объятиях и сказал:

— Если это испытание нам ниспослано Яхве, Он мне это скажет.

Он приказал принести в жертву молодых бычков, баранов и ягнят и удалился вместе с Элиезером, взывая к имени Яхве по всему Ханаану, где стояли жертвенники. Однако по прошествии одной луны Аврам признал, что Всевышний больше не говорит с ним.

— Нам следует подождать. Ничего не происходит просто так. Все имеет свой смысл.

— Кому нужен бог, который не помогает после того, как ему сделали жертвоприношения? — осмелился спросить кто-то.

Губы Аврама задрожали от гнева, но он сдержался и ответил:

— Десять лет вы жили в счастье. В таком совершенном счастье и довольстве, что это вызвало зависть у всех народов вокруг Ханаана, и при первой же засухе вы забыли об этом. Вы можете думать, что хотите. Но я говорю вам: мы знали счастье, теперь мы узнаем горести. Яхве хочет знать, что мы верим в Него даже в горестные времена.

* * *

Засуха длилась еще целый год. Колодцы истощились, пастбища пожелтели и покрылись пылью. Поля, где созревали злаки, покрылись глубокими трещинами, в которых змеи подстерегали свою редкую добычу. Сначала погибли кузнечики, за ними стали вымирать птицы. Стада обезумели. Животные бросались в необузданную скачку, ранили себя и иногда умирали то под жгучим солнцем, то от ночного холода.

Царь Мелхиседек открыл лари с зерном, лежавшие в закромах Салема, но и этого было мало. Лица людей посерели от голода, щеки запали. Сара больше не осмеливалась показываться перед народом. Она похудела, как и все, но это не отразилось на ее вечной красоте.

Однажды ночью, когда они не могли заснуть, она призналась Силили, что ей стыдно своего вида.

— Как могу я выставлять эту ужасную красоту, которая пристала к моим костям, когда у женщин даже нет молока, чтобы кормить грудных детей?

В ответ она услышала хриплое дыхание.

— Силили?

Силили в ознобе, скрючившись, чтобы не упасть, пыталась набрать воздуха в легкие. Глаза ее горели лихорадочным жаром.

— Что с тобой? — простонала Сара.

Силили, собрав все свои силы, прошептала:

— Это началось сегодня после полудня… Многие болеют… Это вода… Гнилая вода…

Сара позвала Лота и повитуху. Они завернули Силили в одеяла и бараньи шкуры. Силили стала потеть, скрипя зубами. Временами губы ее поднимались над побелевшими деснами.

— Жар уносит ее, — сказала повитуха.

— Но она знает травы, она знает, что ей может помочь! ~ вскричал Лот.

— Она уже не может нам сказать, как ее спасти, — сдавленным голосом произнесла Сара.

К середине ночи Силили уже не приходила в сознание. Повитуху позвали в другие шатры, где тоже были больные, страдавшие от того же ужасного недуга. Лот упорно старался влить в горло Силили несколько капель пива. Она захлебнулась, закашлялась, ее вырвало и она некоторое время утихла.

На рассвете она открыла глаза, пришла в сознание, схватила за руки Сару и Лота. Они спрашивали ее, где травы, которыми ее можно вылечить. Веки Силили дрогнули и она почти неслышно прошептала:

— Пришел мой час, я ухожу в иной мир. Тем лучше, одним ртом меньше.

— Силили!

— Оставь, девочка моя. Люди рождаются и умирают. Так должно быть. Ты была счастьем моей жизни, моя богиня. Не меняйся, оставайся такой, какая ты есть. Даже бог Аврама преклонит колено перед тобой, я знаю это.

— Не забывай, что у него нет тела, — попробовала пошутить Сара с залитым слезами лицом.

Силили попыталась улыбнуться.

— Посмотрим…

Сара склонилась и, как в детстве, положила голову на ледяную грудь Силили. Рука Силили легла на шею Сары.

— Лот! Лот, — в последнем усилии прошептала Силили. — Забудь Сару, найди себе жену.

Она умерла еще до восхода солнца.

* * *

Утром Сара с сухими глазами долго стояла перед ее шатром, охваченная гневом. Со всех сторон раздавался плач. Отныне боль потерь и страдание живущих наполняли единственные ручьи, оставшиеся в стране Ханаанской — ручьи слез!

Вдруг Сара пошла, направляясь к большому шатру Аврама. Вокруг него сидели мужчины и разговаривали, рядом с ним — Элиезер.

Лицо Аврама было замкнутым, усталым, словно обожженная солнцем скала. Взглянув на Сару, он понял. Попросил всех выйти из шатра и оставить их одних. Элиезер остался сидеть на своей подушке.

— Это касается и тебя, мальчик, — сказала Сара.

Элиезер смерил ее взглядом, в зрачках его горел огонь. Потом повернулся к Авраму за поддержкой, но тот жестом велел ему подчиниться.

— Не будь такой суровой с Элиезером, — попросил Аврам, когда они остались одни. — Он не виноват в том, что наступил голод. Вчера умерли его отец и мать.

Сара глубоко вздохнула, чтобы успокоить свой гнев.

— Еще десятки умрут сегодня. Утром умерла Силили.

Не говоря ни слова, с затуманившимися глазами, Аврам опустил голову.

В тишине голос Сары прозвучал, как удар кнута.

— Где же твой бог, Аврам, который не может ни накормить твой народ, ни оплодотворить чрево твоей жены?

— Сара!

— Это твой бог, Аврам, не мой.

Руки Аврама дрожали, грудь поднималась от дыхания, кровь пульсировала на висках. Сара испугалась. Она вспомнила жар Силили. Не болен ли он?

Она бросилась к нему, схватила руки своего мужа, поднесла их к губам:

— Ты не болен? — тревожно спросила Сара.

Аврам покачал головой, задыхаясь, не в состоянии сказать ни одного слова. Внезапно, обняв Сару за плечи, он прижал ее к себе, спрятав лицо в ее волосах.

— Он больше не говорит со мной, Сара. Яхве молчит!

Сара осторожно оттолкнула его.

— Разве из-за этого ты должен стать бессильным, ты, Аврам?

Аврам с глухим стоном отвернулся.

— Твой бог молчит, но это молчание должно оставаться между ним и тобой. Аврам, мой муж, Аврам, равный Мелхиседеку, ты привел нас из Харрана, ты открыл землю Ханаана для новых племен, ты не можешь молчать! Мы здесь, перед твоим шатром, мы ждем твоих слов. Они здесь, они пришли к тебе, дрожащие от голода и жара. Они ждут, когда Аврам велит складывать шатры.

— Сложить шатры и куда идти? Неужели ты полагаешь, что я не думал об этом вот уже много лун? Вокруг Ханаана царит голод и пустыни: на север, на восток и на юг. На востоке[1] море!

— На юге, за пустыней, находится страна Фараона.

Аврам в изумлении смотрел на нее.

— Ты слышала, как и я, рассказы о Фараоне, о том, что он всех обращает в рабство, заставляя их истекать потом и кровью.

— Да, но я слышала и о том, как богата его земля, которую орошает огромная река, и как богаты его города.

— Фараон считает себя богом!

— Почему это волнует тебя, тебя, имя которого произнес Всевышний?

Аврам подозрительно взглянул на Сару. Не насмехается ли она над ним?

— Аврам, — ласково продолжала говорить Сара, — неужели ты не понимаешь, что ты должен решить сам, не дожидаясь помощи? Сейчас нет ничего хуже, чем оставаться на земле Ханаана. Здесь мы все умрем. И с нами умрут жители Салема, которые приняли нас. Чем мы рискуем, если попросим помощи у Фараона? Какая смерть может прибавиться к той, которая ждет нас?

Аврам не отвечал.

— Твой бог молчит, и ты обижаешься, как ребенок, на которого отец не обращает внимания. Я, Сара, я без сожалений отказалась от защиты Инанны и Эа, чтобы отдать себя под твою защиту, я жду твоих слов.

* * *

В тот же вечер Аврам объявил Мелхиседеку, что назавтра он уходит в страну Фараона. Взволнованный Мелхиседек обнял Аврама и сказал, что земля Ханаанская всегда останется его землей. Аврам сможет вернуться после того, как закончится засуха, и его всегда встретят с радостью.

Аврам обратился к Мелхиседеку еще с одной просьбой.

— Говори, я заранее обещаю выполнить ее.

— Родители Элиезера из Дамаска умерли. Я объявляю перед тобой, что считаю его своим приемным сыном. Я прошу тебя оставить Элиезера при себе, пока я буду в стране Фараона. Никто не знает, что нас там ждет. Если меня убьют, Элиезер сможет остаться на земле Ханаанской, неся мое имя.

Мелхиседек посчитал это решение мудрым. Но от, узнав об этом, холодно усмехнулся и сказал Саре:

— Аврам нашел себе сына голода.

V. Фараон

Сара, моя сестра

Они шли медленно только в прохладные утренние и вечерние часы. Так решил Аврам, чтобы не изнурять ослабевших людей и животных, мускулы которых были съедены голодом Ханаана.

Море было необыкновенно ярким. Оно ослепляло глаза, пьянило своей безграничностью. Большинство из них не знало моря, шум которого будоражил их ночи, лишая сна. Но море кормило их. Аврам научил их плести сети и забрасывать их в море со скал или стоя по колено в воде, среди огромных пляжей с золотистым песком. Он научил их собирать съедобные ракушки, ловить корзинами раков.

Сара с нежностью наблюдала за ним. Она вспоминала первые слова, услышанные от него на берегу Евфрата: «Я ловил раков и лягушек. Сейчас как раз время, если, конечно, никто не бросается на вас с криком».

Они дошли до деревень, где все дома представляли собой простые хижины. Морской ветер шумел в камышах. Разноцветные, медленно движущиеся колонны, окруженные стадами с запыленными шкурами, были видны издалека. Жители деревень встречали их с опаской и любопытством. Но Аврам, несмотря на скудость оставшегося стада, без колебаний обменивал баранов на сухую рыбу, на финики, на свежие благоухающие травы, на фиги и на сведения.

Он говорил:

— Мы идем в страну Фараона, так как на севере, откуда мы идем, повсюду царит голод.

И местные жители отвечали ему:

— Будь осторожен. Фараон часто ведет войны. Он не любит чужеземцев. Он берет женщин и скот и убивает мужчин и детей. Его солдаты стоят повсюду, они хорошо одеты и вооружены. Он называет себя богом, и все ему верят, настолько он могущественен. Говорят, он умеет превращать одни вещи в другие. Что он может вызвать дождь или засуху. Говорят, что вокруг него все золотое. Его дворцы покрыты золотом, и даже тела его жен золотые.

Аврам насмешливо хмурился:

— Золотые жены?

Старые рыбаки смеялись и указывали на Сару:

— Они, конечно, не такие красивые, как твоя жена. Но так рассказывают люди. Золотые жены. Фараон хочет окружить себя красотой. В этом его сила.

Аврам недоверчиво и озабоченно качал головой. Время от времени он велел ставить черно-белый шатер, где внимательно выслушивал жалобы одних, предложения других.

Ему часто задавали одни и те же вопросы:

— Что мы скажем Фараону, когда он пришлет к нам своих солдат?

— Что нам нужно только немного травы, чтобы накормить и увеличить свои стада.

— А если он захочет украсть наших жен, как утверждают рыбаки?

Аврам бросал взгляд на Сару и ворчал, мешая гнев с иронией:

— Эти рыбаки так боятся Фараона, что готовы придумать что угодно, говоря о его могуществе. Можно подумать, что мы вернулись в Шумерское и Аккадское царства.

* * *

И все-таки в каждой деревне они слышали одни и те же предостережения. У Фараона непобедимая армия. Фараон — бог. Он умеет превращаться то в сокола, то в быка, то в овна. Фараон ненасытен к красоте городов и женщин.

Сара чувствовала, как ее одолевал страх. Слово «Фараон», словно тень, омрачая лица, слетало со всех губ.

Аврам уединился и провел в одиночестве несколько дней. Сара догадалась, что он удалился, чтобы воззвать к Яхве, надеясь получить от Него совет. Но, когда он вернулся, лицо его оцепенело. Он ничего не сказал, лишь бросил на Сару взгляд, в котором она прочла укор за то, что та уговорила его вести народ к Фараону. «Ты видишь, — говорил его взгляд, — какой опасности мы подвергаемся из-за такого решения».

Лот тоже заметил и понял его взгляд. В тот же вечер, принеся Авраму пива, оставшегося от ханаанских запасов, и наполнив стаканы, Лот сказал:

— Посмотри, — сколько нас, Аврам. Мы целый народ. Нас тысячи, не считая скот, хоть и исхудавший. Мы идем, словно нашествие саранчи. Кто не испугается, увидев нас на своих землях?

— Что ты хочешь сказать?

— Мы приближаемся к земле Фараона. Нам следует соблюдать осторожность.

Аврам горько засмеялся:

— Я не знаю никого здесь, кто думал бы иначе.

— Мне пришла одна мысль. Позволь мне пойти вперед с несколькими друзьями, чтобы узнать, где находятся солдаты Фараона.

— Зачем?

— Чтобы знать, сколько их, чтобы знать их силу, чтобы знать, на каких дорогах они стоят. Ждут ли они нас или будут удивлены, увидев нас.

— Ты хочешь сражаться с ними? Ты не успеешь поднять руку, как они отрубят ее! — воскликнул Аврам. — Кроме того, мы идем к Фараону за помощью. Никто не воюет с тем, кто протягивает руку,

— Кто говорит о сражении? — возразил Лот. — Совсем наоборот. Я просто хочу встретить солдат. Нас будет немного. Мы будем твоими послами. Они поймут, что мы не собираемся, как саранча, набрасываться на их пастбища. Мы сможем попросить у них права вступить в земли Египта. Они либо согласятся, либо откажут. Мы будем знать, чего нам ожидать от них.

— Ничего не сможет помешать им убить вас.

На этот раз Лот улыбнулся насмешливо:

— Что ж, я докажу, что, даже не будучи сыном Аврама, я достоин его имени.

Аврам пропустил его иронию мимо ушей, но посоветовался со старейшинами. Все нашли предложение разумным. Двадцать молодых людей вызвались сопровождать Лота.

Они ушли на следующее утро, взяв с собой лишь одного мула, немного еды, воды и свои посохи. На прощание Сара прижала к себе Лота, целуя его глаза, шею, нежно напоминая о предосторожности. Она долго стояла на холме, пока маленькая группа не исчезла из виду, и сердце ее сжималось от страха.

* * *

В следующие дни Аврам велел продвигаться еще медленнее, чем обычно. Все дожидались возвращения Лота и его спутников и вглядывались в горизонт, страшась увидеть, как из-за холма, дюны или пальмовой рощи внезапно появятся солдаты Фараона.

Наконец Лот и его спутники вернулись в час, когда солнце, казалось, золотом плавилось в море, и все искали тени, чтобы укрыться от послеполуденной жары.

После смеха и объятий, Лот рассказал, что, перейдя дюны и прибрежные скалы, они увидели перед собой Египет.

— Вся страна покрыта зеленью. Даже Ханаан до засухи не был таким зеленым, как Египет. Это огромная страна. Куда ни посмотришь, всюду видно ее богатство.

— А солдаты Фараона? — нетерпеливо спросил Аврам.

— Мы не видели ни одного! — воскликнул Лот. — Ни одного солдата! Мы видели много большого и малого скота, дороги, кирпичные дома, склады, и ни одного солдата.

— Что говорили люди, которых вы встречали? — спросил кто-то.

— Ничего, — смеясь, ответил Лот. — Или ничего из того, что мы поняли. Они не говорят на нашем языке. И у них на лицах нет ни одного волоска. У мужчин подбородки такие же гладкие, как у женщин. И они кажутся такими же мирными и доброжелательными, как гладки их щеки. Несколько раз нас угощали ячменным пивом. Я еще никогда не пил более мягкого на вкус пива. Я запомнил его вкус и название: буза!

Вокруг раздался смех.

— Значит, рассказы рыбаков просто выдумки?

— Из того, что мы видели, — ответили спутники Лота, — земля Фараона нам кажется самой мирной и самой радушной из всех. Мы не встретили ни одного человека, который бы выглядел как раб или же с кнутом в руке, как то рассказывали рыбаки.

Однако радость и надежда не могли полностью развеять их страхи. Смогут ли они остановиться в землях Фараона, никого не спрашивая и ничего не боясь?

Разговоры стихли только с наступлением сумерек, когда надо было заняться скотом. Все это время Аврам задумчиво сидел в стороне. В конце дня он уединился, чтобы совершить жертвоприношения Яхве. После наступления ночи, он присоединился к Саре, приготовившей еду для Лота, который успел помыться и переодеться.

Аврам сел рядом с ними в полумраке, освещаемом тусклым светом лампы. Сара протянула ему хлеб. Он взял его, но неожиданно удержал ее руку и поцеловал пальцы. Сара и Лот внимательно смотрели на него, понимая, что он принял решение. Прежде чем начать говорить, Аврам разломил хлеб на три части.

— Я думаю, что рыбаки говорят правду. Солдаты Фараона придут к нам. Я в этом не сомневаюсь.

Лот открыл было рот, чтобы возразить, но Аврам поднял руку, требуя молчания.

— Ты их не видел, Лот, но те, кто видел тебя на земле Фараона, предупредят солдат. Так это обычно бывает.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сара.

— Салемские торговцы, которые возвращались из земли Фараона, рассказывали то же самое. Их караван беспрепятственно продвигался по Египту. Они шли день, два, никто не спрашивал их, почему они пришли туда, откуда шли и что было в их мешках и корзинах. А потом солдаты Фараона оказались перед ними.

— Почему ты разрешил мне пойти, если ты знал все это? — возмутился Лот.

— Потому что ты хотел. Все этого хотели. И были правы. Теперь все мы знаем, что земля Фараона богата, как об этом рассказывают. Это придаст нам мужества при встрече с солдатами. А я теперь знаю, что салемские торговцы говорили правду.

Аврам улыбнулся. За ним улыбнулась Сара. Хитрость Аврама пришлась ей по душе.

— Они придут и выполнят приказ Фараона, — продолжил Аврам, пристально глядя на Сару. — Они проверят наши стада, удостоверятся, богаты мы или бедны. И увидят красоту моей жены. Если они еще не знают о ней. Они повернуться ко мне и спросят: «Это твоя жена?» Я отвечу: «Да, это Сара, моя жена». И тогда они убьют нас, чтобы увести Сару во дворец Фараона. Вот как все произойдет.

Все трое сидели, как окаменевшие. Первым опомнился Лот.

— Почему ты так уверен? — спросил он пронзительным голосом.

Аврам не ответил. Он продолжал в упор смотреть на Сару. Она утвердительно кивнула головой:

— Аврам прав. Если то, что мы знаем, правда, то все может произойти именно так.

— Тогда мы должны спрятать тебя! — воскликнул Лот. — Тебя можно переодеть в мужчину. Или измазать сажей твое лицо. Обвязать тебе ногу, словно у тебя язва. Или еще…

— Солдат можно будет обмануть в первый день, может быть, во второй, — спокойно перебил его Аврам. — Но придет день, или кто-нибудь скажет им, что жена Аврама самая красивая женщина, которую нам было дано увидеть. Ярость солдат будет тем сильнее, когда они поймут, что их одурачили, и они испугаются гнева Фараона.

Они снова замолчали, пока Сара не спросила:

— Что же делать?

— Ничего подобного не произойдет, если я скажу им, что ты моя сестра.

Сара и Лот затаили дыхание.

— Если я скажу им, что ты моя сестра, — продолжал Аврам, — Фараон, вероятно, пригласит тебя в свой дворец. Да, несомненно, он пригласит тебя в свой дворец. Он захочет увидеть тебя. И тогда он не убьет ни меня, и никого из нас.

— Ты хочешь отдать Сару Фараону? — Лот вскочил на ноги с перекошенным от гнева ртом. — Чтобы самому не умереть? Это и есть мужество великого Аврама?

— Нет, — отрезал Аврам. — Я не хочу отдавать Сару. Речь идет не о моем страхе.

— Я понимаю, — прошептала побледневшая Сара, — удерживая Лота за руку.

— Речь идет о жизни народа Аврама, а не о моей, — настойчиво повторил Аврам. — Вот о чем мы должны думать.

— Нет! — закричал Лот. — Я даже не хочу думать об этом. Ты не имеешь права так думать!

Сара погладила Лота по щеке.

— Аврам прав.

Глаза ее блеснули, в них были грусть и смирение. Аврам встал, оттолкнул Лота, схватил ее за руку:

— Ты спасешь нас всех, — взмолился он.

— Если твой бог хочет этого.

* * *

Аврам был прав.

Они беспрепятственно дошли до границ города Мидгола с низкими белыми домами. Все видели, что Лот не обманул их. Жители улыбались при встрече с ними. Мужчины с гладкими бритыми щеками встречали их непонятными фразами на скользящем петлистом языке, звучащем, словно шум воды.

Город стоял вблизи одной из Излучин Нила. Дома, пастбища, пальмовые и апельсиновые рощи были окружены тщательно ухоженными оросительными каналами. Им разрешили напоить скот. Аврам поблагодарил их, подарив им пару горлиц. Все смеялись, разговаривая знаками, похлопывая друг друга.

После того как скот был напоен, Аврам объявил:

— Сейчас пойдем к реке. Может быть, мы найдем там пастбища, где скот сможет попастись.

Широкая, обсаженная высокими пальмами дорога, вела вглубь страны Фараона. Бдительный Аврам шел впереди, за ним следовал Лот со своими друзьями, а за ними уже тянулась вся колонна. По указанию Аврама женщины и дети стояли в повозках, вокруг которых шли стада.

Мужчины и женщины, работавшие в полях, собирались у обочины дороги, чтобы посмотреть на пришельцев. Дети, удивленные видом бородатых мужчин, терли щеки и смеялись.

Внезапно дорога уперлась в реку, через которую был перекинут большой деревянный мост. Перед мостом, на мосту и на другом берегу реки стояли солдаты Фараона. Их было две или три сотни, может быть, и больше. Солдаты стояли такими плотными рядами, щит к щиту, что даже мышь не смогла бы пробежать между ними.

Все они были молодыми с гладкими лицами, в передниках, поддерживаемых на талии поясами, в плащах, накинутых на плечи. Солдаты были без шлемов, у всех были густые, черные, блестящие волосы. Одни держали в руках копья и круглые щиты, другие держали луки со стрелами. У каждого из них за поясом висели медные кинжалы или каменные булавы.

Аврам остановился, подняв свой посох. Лот с друзьями встали вокруг него. Позади них закричали мужчины, останавливая мулов. Затих скрип колес.

Солдаты перестроились в две колонны, выставили копья и окружили Аврама и головную часть колонны. Солдаты, стоявшие на другом берегу, поднялись на мост.

Три человека с позолоченными палками в руках подошли к Авраму. На их кожаных плащах были вышиты бронзовые листья, длинные медные браслеты покрывали из руки до предплечий. У них тоже были гладкие выбритые лица. Из них троих только у одного на голове был надет высокий кожаный шлем, на котором, над самым лбом, красовалась маленькая бронзовая голова овна. Не колеблясь, он остановил своз взгляд на Авраме.

— Меня зовут Тсу-Пенат. Я служу живому богу Мерикаре, Фараону Двойного Царства.

Все были удивлены, тем, как они хорошо понимали его речь. Человек говорил на языке аморреев почти без акцента. Взгляд его скользнул в сторону Лота, потом прошелся по лицам окружавших Аврама людей. Его светлые карие, без выражения, глаза вновь вернулись к Авраму.

— Ты знаешь, что ты вошел в земли Фараона?

— Знаю. Я пришел просить его о помощи. Меня зовут Аврам. Засуха вынудила нас покинуть Ханаан, где я жил со своим народом. Там царит голод. Земля открыта солнцу, и все живое умирает. Я хочу просить у Фараона проявить милосердие и дать нам кусок земли, где мы сможем восстановить наши стада, чтобы мой народ не оплакивал смерть своих детей.

Офицер Фараона молча смотрел на него, сморщив глаза и сложив губы в гримасу сомнения. Может быть, он хотел испугать их? Или просто старался понять слова Аврама? В наступившей тишине раздавалось лишь блеяние скота и стук копыт.

Затем, не двигаясь, офицер отдал короткие приказы на своем языке. Солдаты окружили колонну до самых повозок. Они толкали животных, которые начали волноваться. Лот сделал движение, словно желая помочь им, но Аврам остановил его:

— Нет! Не двигайся!

Один из офицеров, до сих пор не произнесший ни слова, что-то прокричал. Другие солдаты оттолкнули Лота и его спутников. Подталкивая Аврама кончиком копьев в спину, они вынудили его выйти на обочину дороги. В задних рядах колонны солдаты заставляли женщин слезать с повозок. На это ушло много времени. Офицер, назвавший себя Тсу-Пенатом, отдал еще один приказ и к солдатам присоединился третий офицер.

Все ждали, пока Тсу-Пенат отдаст новый приказ.

Лот, не выдержав, спросил:

— Что вы делаете?

Тсу-Пенат даже не удостоил его взгляда. Вместо него ответил Аврам:

— Они выполняют приказ Фараона. Не беспокойтесь. Нам нечего бояться.

Тсу-Пенат повернулся к Авраму, внимательно посмотрел на него, покачал головой и улыбнулся.

Солдаты вернулись, толкая перед собой самых молодых и самых красивых женщин.

Когда все остановились, Тсу-Пенат жестом велел солдатам отойти. Он подошел к женщинам, внимательно рассматривая каждую из них. Иногда он своей золоченой палкой отодвигал головной платок. Оказавшись перед Сарой, Тсу-Пенат остановился. Сара опустила глаза. Тсу-Пенат так долго рассматривал ее, что Сара подняла глаза и скрестила с ним свой суровый взгляд.

Тсу-Пенат покачал головой:

— Как тебя зовут?

— Сара.

Он удовлетворенно кивнул, словно одобряя ее имя, и сказал несколько слов на своем языке. Остальные офицеры подошли к нему, окружили Сару, отделив ее от остальных женщин.

— Фараон желает увидеть вас, — сказал Тсу-Пенат, повернувшись к Авраму. — Тебя и твою жену, которую зовут Сара.

— Он мне не жена, — твердо ответил Аврам, — Сара — моя сестра.

Офицер Фараона замер от удивления.

— Твоя сестра? Но нам сказали, что ты пришел со своей женой, самой прекрасной женщиной когда-либо жившей за пределами пустыни близ города Салема. Я смотрю на эту женщину, которую зовут Сара, и не понимаю, может ли твоя жена быть еще прекраснее, чем она.

— Откуда ты знаешь, что мы пришли из Салема? — не сдерживая гнева, воскликнул Лот.

Тсу-Пенат надменно рассмеялся в ответ:

— Фараон знает все.

Он приблизился к Саре.

— Это правда? Ты сестра человека, который называет себя Аврамом?

— Да, — не колеблясь, ответила Сара.

Тсу-Пенат смотрел на нее еще несколько мгновений таким пронизывающим, таким настойчивым взглядом, что Саре показалось, что туника упала с ее плеч. Наконец он повернулся к Авраму и объявил:

— Мы возьмем одну из ваших повозок. Так повелел Фараон. Твоей сестре не придется идти пешком. Что касается остальных, то назначь им начальника, пока ты будешь отсутствовать. Мы проводим их туда, где они смогут пасти свой скот в ожидании решения Фараона о вашей судьбе.

Земля и семя

К Саре подошла завернутая в зеленую тогу женщина с ожерельем из красных камней, висящим между грудями. У нее была темная кожа и молочно-белые зубы. Красота ее, казалось, отражала красоту самой Сары. Низко склонившись перед Сарой, она сказала:

— Меня зовут Агарь. Пока ты будешь в этих стенах, считай меня своей служанкой.

Она выпрямилась, ударила в ладони, и в комнате появилось десять совсем молодых девушек. Одни несли белье, другие кубки с благовониями, коробки с мазями, гребешки, ларцы.

— Твой путь был долгим и изнурительным, — объяснила Агарь. — Мы приготовим тебе ванну. Прошу тебя следовать за мной…

Она повернулась спиной к Саре и вышла с террасы. Сара, сопровождаемая девушками, покорно пошла за ней.

Дорога действительно была долгой и изнурительной. Им пришлось пересечь четыре рукава Нила и пройти через богатые земли Египта, прежде чем они добрались до дворца Фараона в Нени-Непсу. Разлученная с Аврамом во время всего перехода, Сара дала волю воображению, представляя себе жестокость Фараона и унижения, которые ей придется претерпеть, ей, которая отныне была сестрой Аврама!

Во время всего пути злоба к Авраму не переставала расти в ней. Под непрестанным присмотром офицера Фараона Тсу-Пената его решение, которое она согласилось принять, казалось, несло в себе угрозу и одиночество. Сара чувствовала себя покинутой.

Однако при виде стен Нени-Непсу гнев и страх исчезли. Все вокруг дышало роскошью, изобилием и покоем. Сам дворец выглядел изящным, несмотря на свои огромные размеры. Его сверкающие белые стены, поддерживая каскады пурпурных цветов, образовали ряд пышных террас с каменными и деревянными колоннадами, раскрашенными и позолоченными, которые соединялись между собой бесчисленными лестницами.

В успокаивающем полумраке залов, выложенных плитками из полированного камня, стены были покрыты изумительными рисунками. Альковы были украшены скульптурами, тканями и мебелью, инкрустированной золотом и серебром. Со всех террас виднелись сады, каналы и большие водоемы, в которых свободно плавали лодки. Высокие изгороди удерживали диковинных зверей: слонов, львов, обезьян, тигров, газелей, жирафов и уродливых животных, которых египтяне называли верблюдами.

Сара никогда не видела ничего подобного. Даже самые роскошные дворцы Ура, воспоминание о которых она берегла в своей памяти, не могли сравниться с окружающим великолепием, и прием, оказанный ей в самом сердце дворца, казался сном.

Служанка Агарь подошла к двери с бронзовыми оковками, перед которой стояли два стража в передниках и плащах, расшитых серебряными листьями, и взмахнула рукой. Стражи открыли дверь, и Сара проследовала за служанкой в высокую залитую светом комнату.

Странный аромат, приторный и горьковатый, проник ей в ноздри, прежде чем она увидела длинный, окруженный колоннадой бассейн, наполненный молоком ослицы.

Агарь улыбнулась, заметив удивление Сары.

— Для нашей кожи нет ничего лучше ослиного молока, в которое добавляется мед. Оно снимает усталость и дурные воспоминания. Оно сохраняет красоту лучше любой мази. Хотя, как я слышала, тебе этого не нужно, но сам Фараон велел приготовить для тебя эту ванну.

Саре хотелось задать вопросы, но она не успела этого сделать. Молодые девушки уже сняли с нее тунику, оставив ее совершенно обнаженной. Служанка Агарь тоже разделась. Ее бедра и грудь были тяжелее, чем у Сары, и ее тело было бы совершенным, если бы не длинный, отливавший розовым перламутром шрам, который пересекал ее спину от плеча до плеча.

Мягко взяв Сару за руку, она подвела ее к лестнице, спускавшейся в бассейн. Сара медленно по пояс погрузилась в теплое ласкающее ослиное молоко.

Агарь указала ей каменное ложе в середине бассейна и показала Саре, как улечься на него. Деревянный стул, покрытый подушкой, наполненной листьями шалфея, поддерживал голову.

— Дыши глубоко, — сказала Агарь. — Аромат шалфея очистит тебе ноздри от дорожной пыли.

Потом она умелыми руками стала растирать тело Сары маслами и мазями, которые ей подавали молодые девушки, стоявшие на коленях вдоль бортиков бассейна, разгоняя по поверхности молока благоухающие волны.

Сара закрыла глаза, вся отдавшись неожиданному наслаждению. Она мельком вспомнила Аврама, спросив себя, уготовил ли Фараон ему такой же сладостный прием. Почему они так боялись египетского царя? Мог ли могущественный царь, который так встречал чужеземцев, пришедших просить его о помощи, оказаться таким жестоким, каким его описывали? Не поддались ли они на эти россказни? Если это так, то они, она и Аврам, напрасно солгали о себе. А что, если эта ложь, вместо того чтобы защитить их, приведет их к гибели? Принимала ли бы она сейчас молочную ванну, если бы Фараон знал правду, знал, что она жена Аврама?

— Тебе сказали, кто я? — спросила она у Агари.

— Сара, сестра Аврама, того, который верит в невидимого бога. Еще говорят, что твоя красота неподвластна времени. Это правда?

— Откуда ты знаешь это?

— Моя госпожа, младшая жена Фараона, сказала мне об этом. Со вчерашнего дня, все жены и все служанки только о тебе и говорят.

— А Фараон, откуда он знает, кто я?

Агарь засмеялась.

— Фараон знает все.

Сара закрыла глаза, сердце ее забилось. Фараон знает все?

Растирания Агари становились то сильнее, то мягче. Несмотря на охватившее ее беспокойство, Сара почувствовала, как усталость уходит из ее тела, и оно словно растворяется в молоке. Не останавливая быстрых движений своих пальцев, Агарь продолжала болтать:

— Моя госпожа сказала: «Завтра ты будешь прислуживать той, о которой говорят, что она самая красивая женщина из всех живущих на востоке, по ту сторону пустыни». И еще она сказала мне: «Я выбираю тебя, Агарь, потому что ты самая красивая из моих служанок, и мы посмотрим, будет ли эта аморритянка так же сиять в твоем присутствии».

— Это правда, согласилась Сара, — ты очень красивая. Твои бедра красивее моих.

— Потому что ты еще не жена и у тебя еще не было детей.

— У тебя есть дети?

Агарь ответила не сразу. Нажав на плечо Сары, она перевернула ее на спину и стала массировать ее бедра.

— Я родилась на юге, это далеко отсюда, на берегу Суфского моря. Мой отец был богатым человеком, ему принадлежал целый город, и он много торговал с той страной, откуда ты пришла. Поэтому я и говорю на твоем языке. Он отдал меня замуж, когда мне было пятнадцать лет, и у меня родилась девочка. Когда моей дочери исполнилось два года, Фараон начал войну с моим отцом. Солдаты Фараона убили и моего отца, и моего мужа. Я пыталась бежать, но это было глупо. Стрела разорвала мне спину, и из-за этого шрама Фараон не может дать мне мужа. Я стала служанкой. Иногда я сожалею об этом, иногда нет.

Сара была тронута и удивлена искренностью ее рассказа и не нашла, что ответить. Она вынула руку из молока и погладила Агарь по плечу, слегка коснувшись кончика ее шрама. Они дружески посмотрели друг на друга.

— Сейчас мне уже не бывает грустно, — добавила Агарь. — Такова жизнь женщин. Мужчины отдают нас, мужчины берут нас. Одни убивают друг друга, другие решают нашу судьбу.

Сара вздрогнула и закрыла глаза. Ей захотелось рассказать Агари, как она убежала из Шумера с Аврамом. Какую цену она заплатила за это. Как она солгала. И как обнаружила, что Аврам может поступать, как любой другой мужчина!

Агарь вздохнула:

— Может быть, когда-нибудь я покину этот дворец? Может быть, тогда мне не захочется уходить отсюда? Жизнь во дворце течет, как в раю. Ты сама заметишь это со временем.

— Со временем?

— Моя госпожа очень — ревнивая жена, она заранее боится тебя, но еще не знает — насколько она права. Когда Фараон увидит тебя, он будет восхищен.

Сара приподнялась.

— Что ты хочешь сказать? Что может произойти?

Служанка застыла от удивления. Потом, улыбнувшись плутовской улыбкой соучастника, положила свои мягкие руки на грудь Сары, погладила соски:

— А как ты думаешь? Что происходит с мужчиной, когда он восхищается женщиной? Даже если это Фараон? Мы оденем тебя, окропим благоуханиями, накрасим, наденем на тебя украшения, и ты предстанешь перед Мерикаре, богом Египта, Двойной Страны.

Сара схватила Агарь за руки, смущенная ее ласками, в смятении от ее слов.

— А потом?

— Ты не служанка и не рабыня. Если он решит, что ты действительно самая прекрасная из женщин, в чем я не сомневаюсь, он возьмет тебя в жены, после того, как убедится, что ты можешь дать ему то наслаждение в постели, о каком он мечтает.

* * *

Сара вышла на террасу. В мягком вечернем свете там собралась целая толпа женщин и мужчин с лицами, обильно покрытыми косметикой, в роскошных золотых украшениях, блестевших на руках и на шеях.

Терраса вела в огромный зал в глубине дворца. Между колоннами, отделявшими террасу от зала, молодые люди играли на музыкальных инструментах, извлекавших капризные низкие звуки из струн, натянутых между согнутыми, как бычьи рога, деревянными рамами.

Все лица повернулись к Саре. Раздался звук гонга. Музыканты прекратили играть. И дальше все пошло не так, как ожидала Сара.

При каждом ее шаге тога танцевала вокруг бедер и ног. Бронзовая диадема, удерживала ее волосы, которые тяжелым венцом лежали на затылке. Длинное ожерелье из ляпис-лазури покачивалось на шее и, собравшись в ложбинке между грудями, разделило ткань ее платья, подчеркивая их форму. Косметика оттеняла невероятную прелесть ее лица. Она уже заметила изумление и восторг на лице Агари, когда та обводила ее глаза сурьмой. Сара знала свою красоту. И знала могущество своей красоты. Возможно даже, что ее красота была такой всемогущей, что могла предстать и перед Фараоном. И вот тогда, набравшись мужества, прежде чем случится непоправимое, Сара признается ему во лжи, вызванной страхом Аврама.

Рассматривая ее с головы до ног алчными глазами, произнося учтивые комплименты, придворные расступались перед Сарой. Фараон сидел на высоком троне, покрытом львиной шкурой, подлокотники которого были выточены в форме бараньих голов. Мерикаре, одиннадцатый Фараон Египта, Двойного Царства.

Первое, что с удивлением увидела Сара, был его голый худой торс. На нем была лишь прозрачная ткань, накинутая на плечи. Несмотря на тонкую кожу, лицо его было похоже на маску. Под подбородком у него висела странная золотая трубочка. У него было тонкие правильные черты лица и абсолютно гладкие щеки. Красная помада подчеркивала форму его рта, глаза и веки были подведены сурьмой, темно-синяя тушь удлиняла его ресницы. Головной убор из ткани с золотой полоской из газа и кожи покрывал его волосы и довершал впечатление нереальности его облика. Два чернокожих гиганта в шлемах в форме солнца стояли за его троном.

Аврам был в зале. Он стоял в толпе придворных, одетый в незнакомую Саре красную тунику. Сара пыталась поймать его взгляд, но Аврам избегал смотреть на нее.

Следуя совету Агари, Сара остановилась перед Фараоном. Они молча, не двигаясь, рассматривали друг друга.

И тут она опять удивилась, не обнаружив под маской Мерикаре ни эмоции, ни удовольствия, хотя он и рассматривал ее без всякого стеснения. Рассматривал каждую частицу ее лица, ее тела, не выказывая ни изумления, ни вожделения, которые обычно испытывал каждый мужчина при взгляде на нее.

Растерявшись, Сара опустила глаза, не смея произнести слов, готовых сорваться с ее губ. Ей, полной страхов, показалось, что ее красота увяла и потускнела, что все в зале заметили это увядание. Но тут Фараон произнес мягким и легким голосом, в котором слышался сильный акцент.

— Твоя сестра так же красива, как в рассказах, которые я слышал о ней, Аврам из Салема. Очень красива.

Сара с облегчением подняла глаза, собираясь произнести слова благодарности, но слова замерли у нее на губах. Фараон уже отвернулся от нее. Он внимательно смотрел на Аврама, который отвечал ему:

— Я благодарен и удивлен тому, как много ты знаешь о нас, Фараон. Я так мало знаю о тебе и о твоей стране.

— Я могу сказать тебе, как я узнаю о том, что происходит вне моей страны. Торговцы ходят из страны в страну, они слушают и видят. И если они не рассказывают всего того, что они видели, моим офицерам, они теряют свои товары. Видишь, как все просто! Так я узнал, что ты веришь в единого и невидимого бога.

— Это правда.

Сара слушала их беседу, и гнев охватывал ее. Неужели это все восхищение, что она вызвала у Фараона?

Она услышала, как он опять обратился к Авраму:

— Если твой бог невидим и не имеет лица, то как ты знаешь, что он существует? Как ты знаешь, нравишься ты ему или нет?

— Он говорит со мной. Он направляет мои шаги, обращаясь ко мне. Его слово есть Его присутствие.

Весь двор, за исключением, может быть, нескольких женщин, смотрел и слушал, как Мерикаре и Аврам обменивались своими учеными вопросами и ответами. Сара попыталась подавить свое раздражение. Неужели ей так и не удастся поразить Фараона своей красотой? Может быть, Аврам был прав, выдав ее за свою сестру? Очевидно, вопреки уверениям служанки Агарь Фараон не желал ее и еще меньше желал сделать ее своей женой.

Такие мысли должны были бы успокоить ее. Но нет.

Щеки Сары горели от неукротимой досады, губы сжались от гнева. От гнева против Аврама, гнева против Фараона! Гнева против их оскорбительного безразличия, против их нетерпения сразиться между собой, поразить друг друга, украсить себя сверканием мысли.

Фараон, нахмурил свои красивые брови и, выказав удивление, которое словно сорвало с него суровую маску, спросил недоверчивым подозрительным тоном:

— У него нет ни тела, ни рта?

— Они не нужны ему. Его слова достаточно для его присутствия, — ответил Аврам со спокойной любезностью и мягкостью в тоне.

Аврам уверен в себе и ничего не боится. Не боится даже того, что Фараон пренебрегает красотой его жены, ставшей его сестрой! Фараон встал со своего трона и, задев Сару, словно она была забытой тенью, подошел к Авраму, который был выше него на целую голову.

— Так это твой бог создал мир?

— Да.

— Все миры? Мир тени и мир света, мир добра и зла, где живут мертвые и еще не родившиеся?

— Да.

— А… И как же?

— Своей волей.

Униженная Сара не смела взглянуть на толпу придворных. Ей хотелось отступить, исчезнуть, скрыться где-нибудь в отдаленном уголке дворца, но тут Фараон повернулся к ней и смерил ее взглядом. В его зрачках переливались зеленые и золотые огоньки, полные губы насмешливо округлились. Мускулы тенью пробегали по его обнаженному торсу с темными сосками. Вопреки своему гневу Сара нашла его красивым, притягательным, хоть и странно лишенным человечности.

— Как можно создать мир одной волей? Надо ведь его зачать и родить. Как может единый и одинокий бог создать то, что может создать только соитие? Я думаю, что ты ошибаешься, Аврам. Наши мудрецы много и давно думали об этом. Они считают, что Атум возник сам по себе. Он был великолепным, ослепительным. Но он был несовершенным, у него не было жены, чтобы родить детей. Тогда он мастурбировал и бросил свое семя в пустоту. Родился Шу, воздух, которым мы дышим. Тогда Атум еще раз взял в руки свой член и создал Тфенис, влагу мира. И только потом от Шу и Тфенис, родились Геб, земля, которая носит нас, и Нут, небо, к которому мы обращаем свои взоры. И я, Мерикаре, сегодня я исполняю свою волю. Но только для того, чтобы выбирать, куда бросить свое семя, чтобы зачать жизнь.

Он улыбнулся. Придворные засмеялись и захлопали. Продолжая улыбаться, Фараон поднял правую руку, требуя тишины. Потом, словно клинок, перекинул руку в сторону Аврама.

— Но ты мне нравишься, Аврам. Человек, бог которого утверждается лишь своим словом, не может быть варваром. Мой отец, Ахтоэс Третий, тоже знал силу слов. Он составил для меня свиток с поучениями, «Поучения моему сыну», где он говорит: «Умей владеть словом, чтобы добиться победы, ибо язык есть меч царя. Слово есть самое могучее из оружий и разговор превыше любой битвы».

Одобрительный шум пронесся по залу. Фараон вернулся к своему трону, и его рука сомкнулась на руке Сары. Сара вздрогнула. Тонкие сильные пальцы разжались только после того, как она оказалась у трона Фараона и услышала, как зазвенел его повелительный голос:

— Музыку, зрелищ и яств!

* * *

Еды было столько, что ею можно было досыта накормить целый народ. Певицы с гибкими сладострастными бедрами пели тягучими голосами. Юлой кружились тела танцоров. Маги бросали на пол палки, которые превращались в змей, заставляли взлетать ужасающих пауков, вытаскивали голубей из грудей куртизанок, зажигали огни в бассейнах с чистой водой, взглядами заставляли складываться клинки кинжалов.

Фараон ел мало, рассеянно смотрел на представления и продолжал беседовать с Аврамом о его боге, о городах Аккадии и Шумера, о войнах и о стране Ханаанской. Ни за едой, ни за беседой с Аврамом он ни разу не посмотрел на Сару и обратился к ней только, когда Аврам сказал, что она знает шумерскую письменность.

Повинуясь его приказу, слуги принесли свежей глины и перья, какими писцы пользовались для письма на листьях папируса. Сара аккуратно вывела несколько слов, скрещивая тонкие конические линии. Фараон указал на знак в форме звезды:

— Что это означает?

— Царь-бог.

— А это?

— Шу, рука.

— Что означает твоя фраза?

— «Царь-бог с сильными и нежными руками».

Фараон едва заметно улыбнулся. Кончиками пальцев он провел по рельефу слов, выведенных на табличке, и приложил свою печать. Пальцы его скользнули по руке Сары, и она почувствовала на своей коже влажную свежесть глины.

— Ты танцуешь так же хорошо, как пишешь?

Сара заколебалась. Взглянула на Аврама. Тот сидел, отвернувшись, и беседовал с одним из придворных. Не сказав ни слова, она встала. Зазвенел гонг, музыка смолкла. Танцоры остановились и вернулись на свои места, чтобы освободить ей место. Придворные прекратили свою болтовню. Аврам наконец посмотрел на нее.

Сара встала перед Фараоном, подняла руки. Ее бедра качнулись, руки согнулись, одной рукой она коснулась своего лица, другую положила на нее. Ноги ее заскользили, застучал каблук. Она сделала движение, еще раз стукнула каблуком. Музыканты поняли и ударили по струнам арфы в ритм ее шагам. Раздались звуки флейты и гобоя, словно повторявшие движения ее извивающихся бедер.

Сара закрыла глаза. Не думая ни о чем, подчиняясь одному лишь желанию поразить Фараона, приковать его внимание, она опьянялась собственной грацией. Ее тело не забыло, как когда-то танцевало перед разъяренным быком. Оно сгибалось и отдавалось танцу с таким же пленительным очарованием, которое когда-то воспламеняло дыхание зверя. Сегодня оно воспламенило сердце Фараона.

Она знала это, когда, хлопнув последний раз руками, остановилась, запыхавшись, перед неподвижным залом. Фараон встал, приблизился к ней. Его расширившиеся зрачки трепетали. Она ожидала, что он дотронется до нее, но Фараон повернулся к Авраму. Голос его уже не звучал так легко:

— Я даю тебе земли для скота и зерна для твоего народа, Аврам. И это до тех пор, пока не зазеленеет земля Ханаана. Завтра Тсу-Пенат отведет тебя к твоим людям. Твоя сестра останется со мной. Может быть, она сумеет стать моей землей и моим зерном.

Правда

Сара проснулась от предрассветной свежести. Прохлада, словно рукой, коснулась ее обнаженной груди. Она вздрогнула, откинув воображаемую руку.

За прозрачными занавесями на террасе мерцали огни масляных ламп, которые разливали по комнате слабый оранжевый свет.

Сара совсем очнулась.

Фараон пошевелился рядом с ней.

Он уже не был Фараоном, а просто обнаженным мужчиной, с гладкими щеками и нежным телом, спящий в кровати в форме огромной затененной лодки. У него оказались короткие курчавые, как у ребенка, волосы и могучие плечи, на которых Сара заметила следы своих зубов, оставленных ночью в порыве охватившей их страсти.

Ей захотелось погладить их, поцеловать, но она удержала свое желание.

Сара опустила глаза на собственный живот, бедра, груди. На ее теле не было никаких следов. Следы остались внутри ее еще разгоряченного тела, в котором Фараон вызвал такое всепоглощающее наслаждение, что оно поглотило ее всю целиком, ужаснуло и восхитило ее.

Как это было возможно?

Воспоминание о его ласках дрожью пробежало по ее телу. Она оттолкнула это воспоминание и подумала об Авраме. Она ненавидела его. Она больше никогда не хочет его видеть, не хочет знать его.

Если Фараон хочет ее, если он испытывает с ней такое же наслаждение, которое испытала она, то почему бы ей не остаться навсегда сестрой Аврама?

Она ненавидела даже бога Аврама.

От стыда у нее сжалось горло. Она спрятала лицо в руках, сжалась в комочек, прижав ноги к груди.

Но рыдание не поднялось до горла. Рука Фараона легла на углубление ее бедра, лаская, поднялась к шее. Сара застонала, повернулась к нему. Ее руки сомкнулись на его гладких щеках, она жаждала его губ, жаждала прикосновения его гибкого длинного тела к своим бедрам.

Жаждала желания Фараона, что отозвалось в золотом пламени его зрачков, и они оба потонули в беспамятстве наслаждения.

* * *

Наступил рассвет. Сара стояла за прозрачными занавесями и смотрела, как в саду исчезали тени.

Ей больше не хотелось оставаться в постели. Не хотелось оставаться с Фараоном. Не хотелось его желания.

Она не хотела ни о чем думать. Не хотела ничего чувствовать.

Пусть ее тело, еще горячее от ласк, превратится в ледяной камень!

Она подумала о служанке Агарь, о шраме на ее спине.

Если она побежит, выпустят ли ей стрелы в спину?

Но куда ей бежать?

Есть ли в Египте место, где ей удастся скрыться от глаз Фараона?

Она засмеялась коротким, полным желчи, смехом.

— Фараон знает все! — прошептала она.

* * *

Фараон вздрогнул, проснулся, застонал, выпрямился в постели с открытым ртом.

— Сара!

Он поднял руки в большой лодке своего ложа и повелительно позвал ее:

— Сара!

— Я здесь.

Он увидел ее, стоявшую перед занавесями, обнаженную и холодную, и закричал:

— Я видел плохой сон! Голод твоего народа стал моим голодом. Мои водоемы кишели змеями и крокодилами. Мои жены гнили в моих руках, и чей-то голос кричал, что ты не сестра Аврама, что ты его жена.

Сара подошла к ложу Фараона, погладила его по щеке, завернулась в большую простыню.

— Это правда. Я Сара, жена Аврама.

— Что ты сделала со мной? — закричал Фараон.

Сара отодвинулась, спокойно, с облегчением. Следила за руками Фараона, чтобы защититься от его ударов. Но он лишь продолжал кричать:

— Почему? Почему вы обманули меня?

— Потому что Аврам испугался, что ты убьешь его для того, чтобы сделать меня своей женой. И я тоже боялась, что ты убьешь его.

Фараон засмеялся нехорошим смехом, словно сплюнул.

— Испугался!

— Да, испугался Фараона.

Фараон усмехнулся. Заметил укус, оставленный Сарой на его плече. Дотронулся до него, потом встал. Он хотел подойти к ней, передумал и покачал головой.

— Значит, Всемогущий Бог Аврама недостаточно могущественен, чтобы защитить вас от страха?

Сара, не отвечая, опустила голову.

— Ты и твой муж ошибаетесь. Фараон не отдаст вас на съедение крокодилам. Мой отец написал для меня: «Не будь злым. Корми голодного, богатый народ не восстает против своего правителя. Стань великим и вечным любовью, которую ты оставишь после себя». Передай мои слова Авраму.

Он замолчал, лицо его вновь стало непроницаемой, безучастной маской Фараона.

Он пересек разделявшее их расстояние, взял лицо Сары в свои руки и, почти прижавшись к ее рту, выдохнул:

— Я не буду стегать тебя кнутом, я не велю забить тебя камнями. Я хочу, чтобы моя память сохранила твое совершенное тело. И ты тоже будешь жить с болью нашего воспоминания.

VI. Хеврон

Покрывало Сары

С золотыми украшениями на лбу и на груди, покачиваясь в странной плетенной из ивовых прутьев корзине, прикрепленной к спине слона, Сара направлялась в лагерь. Впереди нее шла колонна солдат, позади дорогу загромождало огромное стадо мелкого скота более чем в тысячу голов, ослы и мулы.

Из дворца Фараона возвращалась царица, богиня Нила. Аврам встретил ее, не сказав ни слова, почти не глядя не нее. Только Лот бросился к ней навстречу. Он попытался поддержать ее ногу, когда она спускалась со спины слона, но, пьяный, свалился на землю. Во время отсутствия Сары он, не переставая, опустошал кувшины с египетским пивом.

Пошатываясь, с покрасневшими глазами Лот расхохотался, пытаясь встать на ноги. От него так несло зловонием, что Сара отказалась обнять его. Не произнеся ни слова, даже не улыбнувшись обрадованным ее возвращением людям, она исчезла в своем шатре. Ее служанки объявили, что она хочет остаться одна, чтобы отдохнуть после долгого путешествия. Лот запротестовал, настаивая, что хочет видеть ее, но его оттолкнули без всякого стеснения.

Аврам не пытался войти в шатер своей жены. К тому же его племя громкими криками приветствовало его. Мужчины подняли его на свои плечи и триумфально пронесли между шатрами, славя его и Яхве. Ведь Фараон преклонил колено перед Всевышним! Он никого не убил, не захватил в плен, наоборот, он дал Авраму все для того, чтобы его народ мог вновь процветать!

До самой ночи в лагере раздавались звуки флейт, люди танцевали вокруг костров, от которых в темноте разлетались искры, кружась в воздухе, словно фосфоресцирующие насекомые. Рекой лилось вино и пиво. Радость и облегчение выражались так неистово, что люди почти забыли Сару. Никто не удивлялся ее отсутствию рядом с Аврамом, пока крики Лота не отвлекли их от праздника.

Стоя на четвереньках перед шатром Сары, он надрывался пьяным от пива и слез голосом:

— Выйди ко мне! Выйди ко мне! Я так давно не видел тебя. Выйди ко мне, Сара!

Туника его было разорвана и залита пивом, лицо было похоже на поле битвы. С обезумевшими глазами, побелевшими от слюны губами Лот бросился на столбы шатра, чтобы обрушить их, стараясь, однако, даже в моменты наивысшей ярости не разорвать занавес на входе в шатер, который Сара держала закрытым. Поранив грудь об острые углы столбов, Лот рухнул на землю.

Его подняли, но Лот еще нашел в себе силы и, продолжая вырываться, выкрикивал:

— Танцуйте! Танцуйте, идиоты… Не спрашивайте, почему Сара вернулась, как царица! Подлые трусы! Делайте, как Аврам, он не спрашивает! Его всевышний Бог тоже не спрашивает! Только племянник Лот спрашивает! Ему нет дела до ослов и мулов Фараона! Но Лот хочет знать! Он хочет спросить, почему Сара вернулась, как царица?

Он рассмеялся злым смехом, указывая пальцем на окружавшие его лица, ища лицо Аврама. Не найдя его, он плюнул с отвращением и вцепился в стоящего рядом мужчину:

— Ты знаешь, почему? Ты не знаешь! Тогда я скажу вам. То, чего сестра Аврама никогда не хотела сделать с Лотом, она сделала это с Фараоном. И вот мы разбогатели, у нас есть золото, которое Сара произвела с помощью Фараоновой елды!

Кто-то ударил его по голове, заставив замолчать. И сердца их отяжелели и закрылись, как занавес на шатре Сары.

* * *

На следующий день Тсу-Пенат привел в лагерь еще один караван. Но там не было ни семян, ни скота. Главный офицер Фараона привез три ларя, полных золота и серебра, погруженных на слона, с которого сошла женщина, лицо ее было скрыто покрывалом.

Не обращая внимания на солдат, пики которых ограждали лагерь, сбежался весь народ Аврама. Каждый хотел дотронуться до ларей, которые Тсу-Пенат открыл перед черно-белым шатром. В отличие от предыдущего дня люди не обнимались и не кричали от радости, хотя никто из них еще никогда не видел такого богатства.

Тсу-Пенат остановился перед Аврамом, с выражением пренебрежения и сказал:

— Фараон дает тебе одну луну для того, чтобы подготовить стада, снять шатры и покинуть его земли. Тот из вас, кто вернется сюда, умрет — даже ты. Фараон желает тебе и твоей жене счастливого возвращения. Он надеется, что вы будете долго помнить о нем.

Аврам хмуро улыбнулся:

— Передай Фараону, что народ Аврама не забудет его. У нас хорошая память. Да благословит его Всевышний за его доброту.

Закрыв ногой крышки ларей, он спросил:

— Кто эта женщина в покрывале, которую ты привел с собой?

Тсу-Пенат сделал непринужденный жест:

— Последнее благодеяние Фараона твоей жене.

В этот момент в шатре Сары служанка Агарь сняла покрывало с лица и почтительно поклонилась ей:

— Фараон послал меня служить тебе, потому что он хочет, чтобы во дворце не осталось ничего, что могло напоминать ему о тебе.

Она подняла к Саре лицо, озаренное счастливой улыбкой, которая не исчезла даже при виде горько сложенных губ Сары. Она сложила ей руки, приложив их по очереди ко лбу и к груди на египетский манер.

— Я догадываюсь, как тяжелы для тебя эти слова. Фараон приказал мне произнести их, как только я увижу тебя. Я их произнесла, теперь я могу забыть их. Мое сердце говорит тебе: будь моей госпожой, и я стану счастливейшей из женщин. Ты будешь бальзамом на моем шраме, и я буду верна тебе так, что смогу умереть за тебя.

Сара нежно притянула ее к себе.

— Не бойся! Я не потребую от тебя такой жертвы! Это счастье для меня, что ты будешь моей служанкой, но ты не будешь жить в такой роскоши, в какой ты жила у Фараона. У меня нет ни дворцов, ни бассейнов, только шатер и долгие дни пути.

Агарь засмеялась мелодичным смехом:

— Я научусь готовить ослиное молоко в калебасах! И если я больше не буду жить во дворце, это означает, что ты открыла клетку, в которой я была пленницей.

Сара только собиралась приказать принести еды и питья, как услышала крики, которые привлекли ее внимание. Приподняв створку шатра, обе женщины увидели группу жестикулирующих юношей, над которыми возвышалась голова Лота. Аврам, окруженный старейшинами, вышел из черно-белого шатра.

Из толпы юношей раздался крик:

— Лот пьян, но он задает верные вопросы. Почему Фараон гонит нас, одарив такими богатствами?

Перекрывая крики, голос Аврама прозвучал подобно грому:

— Потому что Яхве посетил его во сне. Это был жестокий сон. Он показал все то зло, которое Он может причинить Фараону и его народу, если Фараон не будет добр к нам. Фараон испугался Всевышнего и покорился. Этими богатствами, которые Яхве дает нам рукой Фараона, Он подает нам знак о том, что наше испытание подошло к концу. Это правда, и нет другой правды! Завтра мы поднимем шатры и пойдем обратно в Ханаан, на землю, которую Он мне дал.

Рука Агари нежно обвилась вокруг талии Сары.

— Твой муж умеет говорить, — прошептала она. — Я понимаю, почему Фараон предпочел удалить его подальше от себя.

* * *

Стараясь сберечь свои огромные стада, они обошли пустыню Шур, и через год пришли в Ханаан.

Весь этот год Сара обращалась к Авраму только по необходимости. Она не принимала его в своем шатре. Она так и не простила Лоту слова, которые он сказал после ее возвращения из дворца Фараона. Племянник Аврама ходил за ней по пятам, унижался публичным раскаянием, обвинял ее в своей тоске и пьянстве. Но Сара лишь поворачивалась к нему спиной.

Тогда Лот прекратил свои жалобы и больше не покидал задних рядов каравана, шагая в пыли, поднятой скотом, и продолжая беспробудно пить с наступлением каждой ночи. Обычно пьянство его длилось до рассвета, иногда и до самого утра и тогда его приходилось связывать и, как тюк, взваливать на спину мула.

Аврам ни разу не упрекнул его.

В течение многих лун все племя шло с опущенными головами.

С высоты спины слона, на которой она сидела в плетенной ивовой корзине, взгляд Сары, словно камень, тяжелым гнетом ложился на их спины. Она не снимала украшений, подаренных Фараоном. На солнце они так неистово сверкали золотом на ее лбу, шее и груди, что могли ослепить любого, кто осмелился бы поднять на нее глаза.

И только вечером, когда она спускалась со своего чудовищного зверя, лишь несколько женщин тайком разглядывали ее. Им хотелось заметить в ней признаки боли или прощения, но видели они только безразличие и красоту. Эту, по-прежнему изумительную красоту, на которой так и не появилось ни одной морщины, ни одного следа увядания, которое вызывают ожоги солнца и морской ветер.

Однажды, весенним утром, когда они наконец приблизились к Ханаану, по каравану пробежал шепот. Сидя в своей корзине на спине слона, Сара покрыла голову красным покрывалом, ниспадавшим до самого пояса. Покрывало было из тонкой ткани, сквозь ажур которой Сара могла видеть всех, но ее лица не мог видеть никто.

На следующий день Сара опять появилась в покрывале и с тех пор, она больше не выходила из своего шатра без красного покрывала, закрывавшего ее лицо. Некоторые думали, что за одну ночь ее лицо изменилось, подурнело. Может быть, думали другие, она заразилась у Фараона проказой, и не хотела, чтобы это заметили. Но Аврам вел себя так, словно не происходило ничего необычного. Он не задавал ей никаких вопросов, не спрашивал, почему она закрыла лицо.

Постепенно утихли самые безумные предположения, пока наконец хотя никто ничего не сказал, каждый из них понял, что Сара больше не хотела, чтобы ее гнев и ее красота стали бременем всего народа. Она больше не хотела напоминать им своим видом источник их нового благоденствия. Но оставался один человек, против которого не стихал ее гнев. Единственный человек, который мог бы поднять ее покрывало и молить о прощении, но не делавший этого, — Аврам, ее муж.

Народ испытал облегчение. Мало-помалу все привыкли к красному покрывалу Сары и даже утешались тем, что больше не видели этой совершенной и неизменной красоты, время от времени замечая лишь меняющуюся красоту ее служанки Агарь. В шатрах снова стал раздаваться смех. Люди больше не скрывали рвущуюся из них радость скорого возвращения на землю Ханаана.

* * *

Они подошли к Салему дождливым днем. Поля и холмы зеленели под порывами ветра. Дороги превратились в такую жирную грязь, что даже копыта их огромных стад не поднимали ни облака пыли.

Мелхиседек поспешил к ним навстречу. Затрубили трубы, забили барабаны, раздались веселые приветствия жителей Салема, восторгавшихся богатством народа, ушедшего голодным и вернувшегося сытым и веселым. Все окружили слона, поражаясь его хоботу и невероятным ушам.

Однако когда Сара поздоровалась с Мелхиседеком, не сняв покрывала, лицо старого царя сморщилось от грусти и удивления. Вопрос повис в воздухе, когда его взгляд скрестился со взглядом Аврама. Он смолчал, похлопал веками и широко открыл объятия под звуки песен радости, славивших Всевышнего за его благодеяния. Не дожидаясь, пока они разнимут свои объятия, какой-то мальчик, толкнул их, вызвав у Аврама крик:

— Элиезер!

Элиезер из Дамаска вырос, почти сравнявшись ростом с Аврамом. Густые кудри его волос падали на плечи. На подбородке пробивался первый пушок. Он обнял своего приемного отца с горячностью, позволительной сыну. Глаза Аврама затуманились.

В этот вечер, впервые с тех пор, как они покинули землю Ханаана и отправились в Египет, раздался смех Аврама.

Его смех звучал громче музыки и разносился так далеко, что Агарь, готовившая постель Сары, уже удалившейся в свой шатер, спросила, кто этот мальчик, который делал Аврама таким счастливым.

Сара подождала, пока Агарь сняла с нее тунику и смазала спину нежной мазью, и только потом ответила с усталым безразличием:

— Его зовут Элиезер. Аврам выбрал его вместо сына, которого я не могу ему дать. Он приятный и умеет очаровывать. Не доверяй его глазам. Они как те фрукты, которые блестят, когда губы сохнут от солнца и жары. Но ты берешь их в рот, и они оказываются отравой.

— Почему ты так говоришь?

— Вероятно, из ревности. Так думала моя дорогая Силили. Или, может быть, я научилась различать добро и зло, невзирая на маску, под которой они скрываются.

Семь дней длился праздник в честь возвращения. Каждое утро Аврам и Мелхиседек собирались со старейшинами в черно-белом шатре. Аврам рассказывал о стране Нила и пересказывал вопросы, которые задавал ему Фараон о Всевышнем Боге. В свою очередь Мелхиседек рассказал, что дождь пролился над Ханааном так же внезапно, как прекратился. Это был невиданный доселе дождь. Произошло это в разгаре лета. Дождь пролился без грозы, обильный и спокойный, поливая жаждущую землю, и не бороздя ее оврагами. Дождь наполнял колодцы и реки всю зиму, и весна была зеленой, как раньше.

— Осенью, — обратился Мелхиседек к Авраму с вдумчивой улыбкой, — когда я увидел этот дождь, я понял, что Всевышний позаботился о тебе. Я сказал: «У Аврама и его народа все хорошо. Они скоро вернутся. Яхве готовит для них Ханаан, как готовят невесту для брачной ночи».

И все смеялись, довольные и успокоенные. Во время одной из таких бесед появился Лот и дерзко заявил, что хочет говорить с Аврамом.

Все испугались, вспомнив о его пьяном буйстве. Но Лот не был пьян, несмотря на красные глаза и неряшливую одежду. Аврам пригласил его сесть рядом с собой.

— Говори, я слушаю тебя.

— То, что я хочу тебе сказать, очень просто. Ты уже однажды довел нас до голода. Я больше не хочу испытывать на себе твое безрассудство. Я хочу жить на земле, которая будет принадлежать мне, повести туда свое стадо и тех, кто захочет пойти за мной. Только не говори, что твой бог может помешать мне. Мне нет дела до твоего бога.

Мелхиседек нахмурился. Вокруг раздался шепот неодобрения, но Аврам ответил с удивившей всех мягкостью:

— Я понимаю и одобряю тебя. Слушай меня, Лот. Ты для меня больше, чем племянник. Ты мой брат, каким мне был твой отец. В моем сердце ты занимаешь свое место и место твоего отца, Арана. Между нами не может быть споров.

— Так ты дашь мне землю, которая будет только моей?

— Да. Я одобряю твое решение. Оно полно здравого смысла. Я не только дам тебе землю, я предлагаю тебе самому выбрать пастбища для твоего стада и тех, кто станет твоей семьей. Если ты пойдешь налево, я пойду направо. Если ты пойдешь направо, я пойду налево.

Лот выпрямился, лицо его разгорелось еще сильнее. Он взглянул на каждое из смотревших на него лиц и, словно бросая вызов, объявил:

— Я беру землю, которая лежит в извилине Иордана, на восток от Салема.

— Но это самая богатая земля во всем Ханаане! — возмутился Мелхиседек. — Она орошается со всех сторон и прекрасна, как сад!

— Значит, это хороший выбор, — вмешался Аврам, улыбнувшись.

Мелхиседек еще пытался протестовать, но Аврам остановил его, встал, принял Лота в свои объятия.

— Я рад, что мой брат будет жить на такой богатой земле.

— Но подумай, Аврам! Он забирает твои лучшие земли, и его стадо составляет одну пятую часть твоего.

Аврам, продолжая держать Лота за плечи, повторил:

— Я предложил Лоту сделать свой выбор. Он сделал свой выбор, и это хорошо.

Вечером в домах Салема и в бесчисленных шатрах, разбитых вокруг города, все только и говорили о доброте Аврама. Где это видано, чтобы человек так легко уступил такое богатство. Но, поскольку ничто не позволяло считать Аврама слабым человеком, его великодушие казалось еще более очевидным. И народ еще больше восхищался им.

Это событие быстро дошло до ушей Агари, которая тут же все пересказала своей госпоже. Сара не удержалась от улыбки. Доброта Аврама тронула и ее, но ее еще больше тронуло то, что Аврам повел себя неожиданно, как когда-то, когда он забрал ее из храма в Уре, и это несколько смягчило ее гнев.

На следующее утро, когда Мелхиседек и с ним целая толпа стояли у обочины дороги, по которой Лот покидал Салем во главе своего стада и тех, кто решил последовать за ним, появилась Сара. Лот не отрывал глаз от ее красного покрывала, которое, по обыкновению, покрывало ее голову. Он словно пытался взглядом прожечь эту ткань. Может быть, Сара наконец успокоит его страдания и покажет свое лицо племяннику, который так любит ее. Сара подошла к Лоту:

— Я пришла попрощаться с тобой.

Лот молчал. Он колебался. Было больно смотреть на его искаженный болью рот, на его обезображенное пьянством лицо. Все собравшиеся следили за колебанием Лота. Сара ждала, чтобы он произнес слово, которое позволит ей обнять его.

Но она услышала лишь его хриплую пьяную насмешку;

— Кто говорит со мной из-под этого покрывала? Служанка Фараона?

Сара отступила на шаг, в груди ее вспыхнул огонь, щеки под покрывалом зарделись от оскорбления. Жестокие слова были готовы сорваться с ее губ, но тут она увидела широкую улыбку Элиезера, стоявшего рядом с Аврамом. Как он радовался в предвкушении их ссоры!

Она смолчала, повернулась спиной к Лоту и ко всем остальным и исчезла в своем шатре.

Ни от кого не укрылось, что рука Аврама не поднялась, чтобы удержать ее и рот его не открылся, чтобы окликнуть ее.

* * *

В последующие дни, когда его стада паслись на зеленых лугах, Аврам, как он делал это прежде, до голода, отправился вместе с Элиезером к горизонтам Ханаана, обходя гребни гор, спускаясь в долины, чтобы принести жертвы Яхве и призвать его имя.

Пока его не было, Сара попросила Мелхиседека дать ей повозку и несколько человек, чтобы они помогли ей поставить шатер на юге от Салема в длинной долине, заросшей теребинтовыми деревьями, цветущими лавровыми кустами, окруженную скалами с вершинами цвета охры, по которым каскадами неслись ручьи.

На вопрос Мелхиседека, не хочет ли она дождаться возвращения Аврама, чтобы не оставаться одной в таком большом пространстве, Сара ответила:

— Я уже давно одна, мир для меня не больше скорлупки моего тела. Аврам занимается своим богом, и это хорошо. Если он захочет говорить со мной, можешь сказать ему, что я в долине Хеврона. Он сможет меня найти.

Он нашел ее одну луну спустя. Он пришел днем, без Элиезера. Агарь и Сара услышали его раньше, чем он появился перед ними, потому что Аврам громко звал ее по имени:

— Сара! Сара, где ты? Сара!

Она в это время пекла лепешки с сыром и душистыми травами. Агарь спустилась по тропе, чтобы дальше видеть:

— Может быть, случилось что-то страшное, — забеспокоилась она.

Сара вглядывалась в дороги, в ближайшие рощи на берегах ручьев, которые огибали пастбища, но не видела его.

— Сара! — продолжать кричать Аврам.

— Может быть, он ранен, — предположила Агарь.

— Иди к нему навстречу, — велела Сара. — Следуй в направлении его голоса.

Пока Агарь пошла на поиски Аврама, Сара надела на голову свое красное покрывало. Она увидела Аврама, когда он вышел из оливковой рощи по дороге, ведущей к Иордану. Агарь подошла к нему. Аврам смешно жестикулировал, словно возбужденный ребенок. Когда они подошли ближе, Сара поняла, что Аврам не ранен и что не случилось ничего страшного. Он едва дышал, но в его бороде сияла широкая улыбка.

— Сара! Он говорил со мной! Яхве говорил со мной!

Он радостно рассмеялся, буйный, радостный, как молодой человек. Он хлопнул в ладони и закружился на месте.

— Он говорил со мной! Он позвал меня: «Аврам!» Я ответил: «Вот я, Всевышний. Вот я!» Я так давно этого ждал! Так давно, я обошел весь Ханаан, взывая к Нему!

И он опять стал бегать, крича, смеясь со слезами на глазах, такой же безумный, как Лот от своего пьянства. Он поймал Агарь за талию, увлек ее в танце, вызвав у служанки громкий сладострастный смех. Сара улыбнулась под своим покрывалом. Пьяный от счастья Аврам осмелел, выпустил руку служанки, схватил Сару за руку, за талию и закружился с ней, напевая мотив танца так, словно флейты сопровождали его безумное кружение. Агарь смеялась во все горло. Покрывало Сары приподнялась, края ее туники развевались, пока, наконец, Аврам, увлекая за собой Сару, споткнувшись о камень, не упал на землю.

Агарь помогла им подняться.

— Хватит, — сказала Сара, — ты ведешь себя, как ребенок. Ты устал.

— Я не ел со вчерашнего дня, — весело сказал Аврам, дыша, как бык.

— Садись. Я дам тебе воды.

— Я должен рассказать тебе, что Он мне сказал!

— Сначала поешь и выпей. Агарь, принеси, пожалуйста, подушки, еду и вино.

Сара принесла лепешки, которые она только что испекла, виноград и гранаты, собранные на холмах Хеврона. Она приказала Агари натянуть над головой Аврама навес, чтобы он сидел в тени. Потом она села, смотрела, как он аппетитно ест, и улыбалась под своим покрывалом.

Аврам насытился. Агарь принесла ему кувшин с лимонной водой и чистое полотенце, которым он вытер руки и лицо.

Наконец Сара сказала, что она готова выслушать Аврама.

— Я был недалеко отсюда. Я даже собирался прийти к тебе. И голос был повсюду. Как в Харране. Совсем как в Харране. Ты помнишь?

— Что я могу помнить, Аврам? Я не видела твоего бога. Я видела только, как ты бегал, такой же возбужденный, как сегодня.

Брови Аврама сошлись от минутного разочарования. Взгляд его не отрывался от покрывала, скрывавшего от него выражение лица Сары. Он покачал головой, словно стряхивая досаду, и стал рассказывать:

— Это длилось недолго. Яхве сказал мне: «Подними глаза, Аврам! Взгляни на север, на юг и на восток, в сторону моря. Всю эту страну, которую ты видишь, я отдам тебе и твоему потомству. Твое потомство будет, как песок земной. Кто сочтет песок земной, сочтет твое потомство. Встань, Аврам! Наполни эту страну, ибо тебе я отдаю ее!»

Аврам смолк. Глаза его сияли. Он громко рассмеялся. Вместе с ним рассмеялась Агарь. Но Сара не смеялась. Она не двигалась.

Аврам и Агарь смолкли, увидев, как поднималась и опускалась ее грудь, как наконец покрывало вздрогнула перед ее губами:

— Как песок земной!

— Твое потомство будет, как песок земной! — повторила Сара еще громче.

Аврам поднялся, чувствуя ее нарастающий гнев, и сказал, словно защищаясь:

— Так сказал Яхве. Твое потомство будет, как песок земной.

— Ложь! — завопила Сара, вскакивая на ноги. — Ложь!

Она схватила кувшин с водой и швырнула его в Аврама, который отклонил его рукой, и кувшин разбился у ног отскочившей Агари.

— Ложь! — повторился крик Сары.

— Так сказал Яхве! — прокричал в ответ Аврам.

— Кто это знает, кроме тебя? Кто это слышит, кроме тебя?

— Не богохульствуй!

— Не лги! И не смей издеваться надо мной! Что ты сделаешь, чтобы твое потомство стало этим песком? Ты даже не можешь иметь сына. Ты опустился до того, что взял эту змею Элиезера себе в наследники…

Ударом ноги Аврам перевернул поднос с остатками еды:

— Молчи, ты не знаешь, о чем говоришь. Ты полна горечи и обиды. Ты знаешь, что видно за этим нелепым покрывалом, за которым ты скрываешься?

— О да! Я это знаю, Аврам! Я хорошо знаю, что за ним видно: ничего! Ничего! Как не видно твоего бога. И я стала такой же, невидимой! Женщиной, которая стала ничем, бесплодная, сухая, как пустыня и голод. Женщина, которую могут взять, отдать, взять обратно, и в которой никогда не зарождается жизнь, никогда. На ней даже не появляется ни одной морщины, ничего. НИЧЕГО!

Она кричала так громко, что эхо ее слов разносилось по всей долине Хеврона. Она прижала покрывало к своему лицу:

— Благослови эту покрывало, Аврам. Потому что если твоя жена, которая есть ничто, снимет это покрывало, то она станет твоим упреком.

— Яхве обещал, что у меня будет потомство! — закричал Аврам, воздев руки к небу, с расширившимися от гнева глазами. — Всевышний обещал мне. И так будет. Он исполняет все, что обещает!

Смех Сары был ужасен. Одним прыжком она оказалась перед Аврамом, схватила его за руку, приложила ее к своему животу:

— Да? Сколько лет ты повторяешь один и тот же вздор? Твой Всевышний совершит чудо! Почему он не совершает его? Почему он не наполнит мое чрево, если он может это сделать? Твое семя должно заселить эту землю народом? Из какой вульвы он выйдет, этот народ? Не собираешься ли ты брюхатить всех жен Ханаана, которые смотрят на тебя, как на полубога? Почему бы и нет? Ты сможешь снова сделать вид, что я твоя сестра. Лот был прав, тогда все будут удовлетворены…

Аврам застонал, стараясь вырвать свою руку из руки Сары. Она резко отпустила его руку, толкая и ударяя его в грудь. Набрав воздуха, она закричала:

— Почему твой бог не думает обо мне? Ты можешь ответить мне? Нет… Яхве говорил с тобой. Он тебе обещал, и ты пляшешь и радуешься. А я, я плачу! Я скрываюсь! Я пуста. О! Какое обещание! Хватит слушать свое собственное безумство, Аврам! Хватит видеть то, чего никто не видит. Посмотри правде в лицо: мое чрево пусто. Ты не можешь его наполнить. И твой бог не может наполнить его. Даже Фараон не смог сделать этого!

Аврам закричал с такой яростью, что Агарь бросилась к ним, думая, что он сейчас убьет Сару. Но он лишь толкнул Сару, откинув ее на стенку шатра. Сара рухнула наземь, и Аврам бежал от нее.

Одиночество

Сара потеряла Силили, потеряла Лота. Теперь ей казалось, что она потеряла и Аврама.

Рядом с ней была только Агарь. Но добрая, внимательная, услужливая Агарь не могла заменить Силили в сердце Сары. Агарь ничего не знала о ее прошлой жизни. У нее не было воспоминаний о городе Уре и Шумере. Она не могла вспоминать с ней счастливые времена, когда Аврам каждую ночь проводил на ложе Сары. Те времена, когда Сара еще надеялась, что бог Аврама может совершить чудо. Она не умела шутить, как Силили, читать ей мораль и говорить жестокую и спасительную правду.

Хуже того, Агарь была молода, у нее был изящный изгиб бедер, она вся трепетала от желания, призывавшего мужское семя, как цветок, раскрывающий свой бутон шершню. Ей было бы достаточно одной ночи любви, чтобы зачать жизнь, чтобы перенести сладкую боль рождения ребенка. Когда Сара думала об этом, ей хотелось быть совсем одной, без служанки.

И так в течение многих лун ее единственным блаженством и радостью стали одиночество и безразличие.

Иногда ночами ее охватывали воспоминания. Она вспоминала о блаженстве, испытанном в объятиях Фараона. Наутро она просыпалась с ощущением горечи во рту, с мучительной болью в теле и угасшим желанием. Она прижимала руки ко рту, чтобы заглушить боль и ярость. Почему не могла она плакать так, чтобы ее тело растворилось, словно соляная статуя, и исчезло в алчной земле? Даже этого ей не было дано. Как сказал Фараон: «Ты тоже, ты будешь нести боль наших воспоминаний!»

Однажды утром Агарь сообщила ей, что Аврам ставит шатры неподалеку от них.

— Он решил обосноваться в Хевроне.

И действительно, вскоре вся долина покрылась шатрами. Вокруг паслись стада, в воздухе звенели удары топоров. Рождался шатровый город. Еще до того, как солнце дошло до зенита, был поставлен черно-белый шатер.

— Он поставил свой шатер возле тебя, — рассказала ей Агарь. — Он хочет показать тебе свою нежность. Пойти поприветствовать его от твоего имени?

Сара не ответила. Казалось, что она даже не слышала слов Агари.

Аврам может заполнить всю долину Хеврона теми, кто составлял его «народ», так же, как Элиезер из Дамаска был его сыном. Разве ее это касается? Разве это будет исполнением обещания, данного его богом? Это не может заглушить ни ее желание одиночества, ни ее безразличие.

Аврам прислал ей трех служанок, чтобы они обслуживали ее.

— Можете вернуться обратно, — сказала им Сара. — Мне достаточно Агари.

Аврам послал ей корзины с фруктами, ягнят, молодые побеги льна и ковры от зимнего холода. Сара отказалась от даров, как от служанок. Но на этот раз Аврам не принял ее отказа и велел сложить дары у ее шатра.

Развернув ковер у ложа Сары, Агарь завистливо вздохнула:

— Я научилась у тебя, как заставить мужчину тосковать по себе!

Замечание не понравилось Саре. Она стала меньше разговаривать с Агарью и по вечерам, с наступлением сумерек, стала подниматься на белые скалы, окружавшие долину, и сидеть на вершине холма Кириат-Арба.

Здесь ее одиночество становилось полным и безбрежным. Весной ручьи каскадом стекали со скал, солнце поднимало в воздух аромат кустов шалфея и розмарина. Сара при желании могла наблюдать за жизнью лагеря внизу в долине. Иногда среди прочих силуэтов она различала быстро и далеко шагающую фигуру. Она не сомневалась, что это был Аврам.

И она отводила глаза и смотрела, как медленно росли тени.

* * *

Пришел день, когда Агарь сообщила ей о том, что война угрожала тем, кто обосновался в городах Иордана, в Содоме и Гоморре.

— Там, где живет твой племянник Лот. Говорят, что жители Содома стали такими богатыми, что вызвали зависть царей окружающих стран, которые хотят отнять у них эти богатства.

— Откуда ты знаешь?

— Я встретила Элиезера, когда ходила за новыми флягами для молока. Он стал настоящим мужчиной. Правда, он еще молод, но он сидит рядом с Аврамом в черно-белом шатре. Он учится быть вождем.

— Он сам тебе сказал это?

— Да. Но женщины внизу подтвердили, что это правда. Говорят, он учится быстро и это ему нравится.

— Не сомневаюсь.

— Он красивый. Девушки смеются за его спиной и ссорятся между собой, чтобы он обратил на них внимание. А он похож на молодого барана, который гордится своими новыми рогами, — переливчато рассмеялась Агарь.

Она делала вид, что смеялась над ним, но в голосе ее сквозило волнение.

— Я знаю, что ты не любишь его, — признала Агарь.

— Я не отвечаю на его взгляды, но я чувствую, что нравлюсь ему. И чем меньше я смотрю на него, тем больше я ему нравлюсь.

— Конечно, ты ему нравишься! Какому мужчине ты можешь не понравиться?

Они обе рассмеялись. Потом Сара добавила серьезно:

— Элиезер — обманщик. Не позволяй ему надругаться над собой. И не верь тому, что когда-нибудь он поведет за собой народ Аврама. Этого не будет.

— Почему?

— Потому что он никогда не заслужит этого.

Агарь искоса взглянула на Сару и некоторое время молча работала. Лицо у нее было обиженное. Сара подошла к ней, погладила по шее, положила ее голову себе на плечо.

— Не думай, что во мне говорит озлобленная женщина. Я не озлоблена. Даже если я и держусь вдали от всех, у меня одно желание — оказаться в объятиях того, кто был моим мужем. Это правда, что я завидую тебе. Но я хочу видеть, как вырастет твой живот, как ты будешь вынашивать ребенка. Когда этот день наступит, я буду держать тебя за руку. Но не поддавайся Элиезеру. Как только он получит тебя, он тут же забудет тебя.

После этого разговора Сара спросила себя: «Разве я не озлоблена? Если бы мое лицо старело, как все лица, разве не появилась бы на моем лице грусть и горько сжатый рот жен, которые не ждут от своих мужей ни наслаждения, ни удивления?»

Она предпочла оставить без ответа собственные вопросы, но заметила, что Агарь стала все чаще спускаться в долину. То под одним, то под другим предлогом она почти каждый день-оказывалась среди шатров Аврама. Возвращаясь, она вопреки обычаю молчала и ничего не рассказывала ни о том, кого встречала, ни о чем они говорили. Сара не сомневалась, что, несмотря на ее совет, она часто виделась с Элиезером.

Сара пожала плечами, сказав себе, что Агарь взрослая женщина и может сама выбирать своего мужчину и свою судьбу.

* * *

Однажды после полудня из лагеря Аврама донеслись громкие крики, и Сара увидела в нем большое движение. Это длилось так долго, что Сара забеспокоилась, не случилось ли чего-нибудь плохого. Она уже покрыла голову красным покрывалом, чтобы спуститься вниз, как прибежала запыхавшаяся Агарь.

— Война! Аврам идет на войну! Твоего племянника Лота захватили в плен в Содоме, он идет освободить его!

— Но у него нет армии, у него даже оружия нет, только палки! Он не умеет сражаться!

В это время в лагере раздались звуки труб, в долине послышались призывные голоса. На границе лагеря Аврам строил колонну. Сара услышала плач детей и жен.

— Они уже уходят? недоверчиво воскликнула Сара. — Аврам потерял голову.

— Нужно же освободить твоего племянника, пока его не убили, — с упреком ответила Агарь.

Сара едва слушала ее. Она следила за колонной, удалявшейся по дороге в Иордан. Такая маленькая колонна! Она искала Аврама во главе колонны, пытаясь представить себе, как он одет и как вооружен для войны. Наверное, он взял свой короткий бронзовый меч? Его соратники, вероятно, вооружены еще хуже, чем он. Она представила себе, как они шли с палками на плечах, с пиками, которыми они пользовались, когда пасли мулов и волов.

Какое безумие!

Она хотела бежать за Аврамом, сказать ему, что он не может так идти на войну. Что он идет навстречу своей гибели. Победители Содома и Гоморры сильны, они убьют тебя и всех, кто идет с тобой.

Но Аврам не послушается ее. Какое у нее было право говорить ему то, что она считает правильным, после такого долгого молчания?

Потом она подумала о Лоте. Агарь права. Лот в опасности. Аврам должен прийти к нему на помощь. Лот так долго ждал любви Аврама, я не должна мешать им. А потом мне скажут, что они оба убиты.

Дурное предчувствие стеснило ей грудь. От давно не испытанного страха защемило сердце.

Она так давно была далеко от него, что ей захотелось увидеть лицо Аврама, поцеловать его губы, прежде чем он уйдет сражаться. Провести рукой по его одежде, по глазам, по лицу. Улыбнуться ему, чтобы он не шел в битву, унося в сердце холод своей жены.

Но он уже был далеко. Колонна исчезла на востоке Хеврона.

— Что я натворила? — вскричала Сара, удивив Агарь.

Она торопливо отошла от своего шатра. Несмотря на крутизну тропы, Сара почти бежала до самой вершины холма Кириат-Арба, откуда она могла увидеть всю долину Хеврона, горы и реки страны Ханаанской.

Добравшись наверх, она с изумлением увидела, как с юга и с востока в колонну Аврама вливались другие колонны. Они шли отовсюду. Из долин, с гор, из деревень, расположенных среди горных пастбищ, с берегов Соленого моря! Словно ручейки вливались в реку, которая становилась все шире и шире, направляясь на север.

К ней подбежала запыхавшаяся Агарь. Сара, смеясь от облегчения, указала ей на пыль, облаком стоявшую над армией Аврама:

— Смотри! Может быть, они плохо вооружены, но их много. Их тысячи!

Вечером Сара велела снять шатер, покинула холм, на котором она так долго оставалась в одиночестве, и спустилась в долину.

Там она узнала, что с первого дня их прихода в Хеврон Аврам никому не разрешал ставить шатры рядом со своим шатром. Сара без колебаний заняла оставленное место и впервые за долгое время сняла свое красное покрывало.

Время по-прежнему не оставляло следов ни на теле, ни на лице Сары, и все вели себя так, словно это чудо было совершенное естественным.

Удивился только Элиезер из Дамаска. Он не привык к лицу Сары, он почти никогда не видел ее без покрывала и не устоял перед любопытством. Оказавшись перед ней, он был так взволнован красотой своей мачехи, что проявил гостеприимство и сказал тоном обольстителя:

— Ты еще прекраснее, чем в моих детских воспоминаниях… Аврам часто говорил мне о твоей красоте. Я не знал, как он был прав. Я рад видеть тебя среди нас. Я уверен, что мой отец будет без ума от счастья. Что бы тебе ни понадобилось, ты можешь обращаться ко мне. Располагай мной как любящим сыном. Для меня это будем самым большим счастьем.

Сара, не отвечая, в упор смотрела на него. Элиезер ничуть не смутился или не показал смущения.

— Я хотел пойти на войну вместе с моим отцом Аврамом, — сказал он с расстроенным видом. — Мое место рядом с ним, и не проходит дня, чтобы я не сожалел об этом.

— Что же тогда ты делаешь здесь? — спросила Сара, приподняв одну бровь.

— Мой отец Аврам велел мне остаться! — воскликнул Элиезер со всей искренностью, на какую только был способен. — Он хотел, чтобы я остался здесь и заменил его при необходимости.

— Заменил его?

— Он научил меня всему, что мне нужно знать.

Смех Сары поколебал самоуверенность Элиезера.

— Чему бы Аврам ни научил тебя, мальчик, я сомневаюсь в том, что ты сможешь заменить его. Не мечтай! Делай, как я, послушно жди возвращения моего мужа.

* * *

Прошло лето. У них не было никаких новостей, кроме того, что армия Аврама заняла Содом. Но Лота там не было, как не было ни их имущества, ни его жителей. Аврам продолжил погоню дальше к северу, может быть, он был уже за Дамаском.

Больше они ничего не знали. Время тянулось медленно, и постепенно росла неуверенность. Осенью прошел слух, что Аврам был побежден. Может быть, даже убит. Эти новости ей приносила Агарь, но Сара велела ей не слушать подобный вздор:

— Я не верю ни одному слову!

— Так говорят люди, — извинилась Агарь.

— Какие люди?

Агарь отвернулась.

— Элиезер. И другие.

Сару окатила волна гнева.

— Откуда эти новости? Кто видел гонца? Я никого не видела.

— Это говорят в Салеме. И в других местах.

— Глупости! Глупости и злоба! Я знаю, что Аврам жив! Я это чувствую!

Сара не сказала, что он снился ей каждую ночь. Ее Аврам, ее любовь, ее муж. Молодой Аврам из города Ура, такой, каким он был в Харране. Аврам, который принес ей покрывало в холодную ночь на берегу Евфрата, тот, который нашел Ханаан одной лишь силой наития, поверив в своего бога. Тот, который стонал от наслаждения в ее объятиях и говорил, что он не хочет другой жены, кроме Сары. Тот, который смеялся над ее сухим чревом, покрывал ее поцелуями, тот, который так услаждал ее своими руками и своим членом. Каждую ночь она просыпалась в страхе, зная отныне, что она так же любит Аврама, как в первый день их встречи. Что ее любовь никогда не угасала. Она была полна всепрощением и любовью к Авраму. Она всегда будет женой Аврама, несмотря на свое пустое чрево, несмотря на Фараона и даже несмотря на его Всевышнего Бога, который так далеко уводил от нее дух и сердце Аврама. Каждое утро она вставала на рассвете с мокрым от слез лицом, в надежде сегодня же увидеть его, замирая от страха, что больше никогда не сможет коснуться губами его рук.

Агарь в замешательстве подошла к Саре. Та взяла ее за подбородок, подняла ее лицо и сказала:

— Я знаю, откуда идут эти слухи. Но Элиезер принимает свои желания за действительность. Он должен привыкнуть к мысли, что он — ничто. Для того чтобы он стал сыном и наследником Аврама, надо принести и положить передо мной тело Аврама, а это будет еще не скоро. Ты можешь передать ему мои слова, если хочешь.

* * *

Гонец появился, когда холмы вокруг Хеврона замерзли и покрылись снегом. Аврам был жив и возвращался победителем.

— Он препроводил в Содом семью Лота и всех женщин, которых похитили цари Шинера, Эллазара, Элама и Гоима. Все говорят, что невидимый бог Аврама поддержал его, как никакой другой бог. Он везет из Дамаска еду и золото. Его, прославляют по всему пути. Из-за этого он и задерживается, но он будет здесь меньше, чем через одну луну.

Когда танцы и костры развеяли ночной холод, когда радость и ликование опьянили жен, дочерей и сестер, Сара заметила, с каким удрученным лицом Элиезер продолжал допрашивать гонца, требовать доказательств, как сомневался в точности принесенных новостей. И как, когда у него больше не осталось сомнений, его лицо исказилось, и в нем читалась скорее ярость, чем ожидаемое облегчение.

Агарь была потрясена этим не меньше всех остальных.

— Ты не ошиблась в Элиезере. Прости меня за то, что я сомневалась в верности твоего суждения. Я думаю, что так бывает с женщинами, которые долго остаются без мужчины. Мы обманываемся даже простой улыбкой.

Она грустно засмеялась, потерянная и разочарованная, и, уткнувшись лицом в шею Сары, прошептала:

— Как я завидую тебе, потому что у тебя такой муж, как Аврам, победитель, который уже скоро окажется в твоих объятиях! Через несколько ночей все шатры Хеврона будут дрожать от наслаждения. Бедная я! Мне останется лишь заткнуть уши и выпить настой шалфея!

Сара ответила на ее ласку, отстранила ее, глядя на нее с неожиданной, почти испуганной нежностью.

— Что? — удивилась Агарь, рассмеявшись.

— Ничего, — ответила Сара.

* * *

Сара не пошла встречать Аврама при входе в лагерь, как остальные женщины. Она осталась в шатре. Когда он откинул занавес и увидел ее без покрывала, обнаженную, он затрепетал и, как в молодости, бросился к ней, застенчивый, восторженный, задыхающийся. Он упал перед ней на колени, осторожно обнял и прижался лицом к ее животу.

Пальцы Сары погрузились в его густые волосы. Как они поседели! Она коснулась глубоких морщин на его лбу, его обветренных плеч. Со временем его кожа огрубела, но светлая полоска на шее, там, где начиналась туника, защищавшая его от солнца, была все такой же белой, как молоко.

Она подняла его, раздела, поцеловала светлую полоску на шее, лизнула его маленькие рубцы, его мускулистый живот. От него пахло пылью и травой.

Сара затрепетала, когда он поднял ее, отнес на постель и открыл ее бедра, как открывают чашу с подношением.

Они не произнесли ни слова, пока не обрели дыхание страсти, став снова Аврамом и Сарой.

* * *

— Я пошел на войну, я сражался с помощью Всевышнего. Но не проходило дня, чтобы я не думал о тебе. Твоя любовь, я ее ощущал в силе моей руки и в моей воле к победе.

Сара улыбнулась, не перебивая его.

— Я думал о твоем гневе. Чем дальше уходил я от Ханаана и чем больше я побеждал, тем больше являлась мне справедливость твоих слов. На обратном пути Яхве обратился ко мне, и первые слова, которые я сказал Ему, были такими: «Всевышний, я иду перед тобой обнаженным! Наследник моего дома Элиезер из Дамаска. Ты не дал мне сына. Другой, не мой сын, возьмет все, что есть у меня!» Он ответил: «Нет! Этот не возьмет ничего. Все возьмет тот, кто выйдет из твоих чресл».

Аврам замолчал, дыша тяжело, обеспокоено. Сара теснее прижалась к нему. Он повторил:

«Все возьмет тот, кто выйдет из твоих чресл», так сказал Яхве. Мне больше нечего сказать. И я не понимаю, как это может быть.

— Я понимаю, — тихо сказала Сара, помолчав. — Твой бог не изменит моего чрева. Больше не стоит ждать. Но Элиезер был хуже, чем ты думаешь. Твоя смерть обрадовала бы его, все это видели.

— Мне рассказали. Но это не важно. Прогнав Элиезера, я не получу сына.

— Агарь даст его тебе.

— Агарь? Твоя служанка?

— Она красивая, и у нее уже был ребенок.

Аврам сидел молча, не смея взглянуть на Сару.

— Это я прошу тебя об этом, — настаивала Сара. — Аврам не может оставаться без наследника, зачатого его семенем. Твой бог сказал тебе это.

— Захочет ли Агарь? Я уже не молод.

— Она изнывает от желания иметь мужчину между своих ног, старого или молодого. К тому же она поклоняется тебе, как ты поклоняешься своему богу.

Аврам помолчал, ища в полумраке глаза Сары. Кончиками пальцев он нежно погладил ее губы.

— Ты будешь страдать, — шепнул он. — Это будет не твой сын.

— Я буду сильной.

— Я дам ей, Агари, наслаждение. Но ты будешь страдать.

Сара улыбнулась, скрывая свои затуманившиеся глаза.

— Я узнаю то, что ты испытал у Фараона.

Ревность

Но Сара оказалась не такой сильной, как думала.

Ей стало больно в первую же ночь, которую Агарь провела в шатре Аврама. Ложась спать, она вспомнила перламутровый рубец на спине Агари. Она подумала о губах Аврама, прикасающихся к этому рубцу, как они пробегают по нему легкими поцелуями.

Боль разлилась по ее животу, по бедрам, по шее. Она не могла заснуть до самого рассвета. Но у нее достало мужества оставаться в своей постели.

На следующее утро она избегала встречи с Аврамом и с Агарью, но в сумерках бронзовые иглы опять закололи у нее в груди. С наступлением ночи она стояла за занавесью своего шатра и слушала. Она слышала сладострастный смех Агари, ее стоны и даже дыхание Аврама.

Она вышла из шатра, чтобы немного остыть. Но еще яснее услышала игры своего мужа и своей служанки. Вдали от любопытных взглядов она скорчилась, как старуха, закрыв уши руками, плотно прикрыв веки. От этого стало только хуже. В своем ослеплении она увидела член Аврама, широкие бедра Агари, ее ненасытное желание. Она видела все, чего не могла видеть глазами.

И ее стало рвать, словно она была пьяна.

На следующий день она взяла флягу с молоком, оливки, баранью шкуру и ушла из лагеря на холм Кириат-Арба. Там она провела два дня, думая о детских лицах, и наконец уснула под звездами. В лагерь она вернулась с улыбкой на лице.

Агарь тоже улыбалась. Но ни одна, ни другая не решались посмотреть в глаза друг другу, пока Сара не рассмеялась, обняла Агарь и прошептала ей на ухо:

— Я рада. Но я ревную, это сильнее меня.

— Тебе больше нечего ревновать, — вздохнула Агарь. — Сегодня рано утром Аврам ушел в Ханаан взывать к Яхве и приносить жертвы повсюду, где он поставил жертвенники.

Сара больше не ревновала.

Она с нетерпением ждала новой луны и первой с радостью узнала от Агари о том, что кровь не текла у нее между ног.

С этого дня Сара почти перестала считать Агарь своей служанкой. Она окружила ее таким вниманием и нежностью, какой мать окружает свою дочь. Агари это понравилось и, хотя ее живот округлился совсем незаметно, она перестала молоть зерна для муки, предоставила служанкам убирать шатер и не поднимала никаких тяжестей. Женщины проводили с ней долгие послеполуденные часы, приносили ей медовые лепешки, благовонные масла и осыпали ее комплиментами, как если бы она была настоящей женой Аврама.

Она расцвела. Сара заметила, как губы ее округлились и стали шелковистыми. Скулы расширились, и даже глаза ее казались нежнее и ярче. Жесты ее замедлились, словно в танце. Она смеялась низким грудным голосом, откидывая назад плечи и выпячивая грудь. Она стала засыпать в любое время дня, словно была одна на свете, а просыпаясь, требовала еды.

При виде похорошевшей от счастья Агари, у Сары снова стало сжиматься горло от ревности. Она предусмотрительно уходила как можно чаще, стараясь найти себе занятия вдали от шатра, спала в объятиях Аврама, словно ища защиты, а может быть, желая вызвать неудовольствие Агари.

Однажды летним вечером, входя в шатер, занавесь которого была приподнята, чтобы в ней было больше воздуха, Сара увидела Аврама, стоявшего на коленях перед служанкой. Агарь приподняла свою тунику до самого подбородка, рука Аврама нежно касалась ее голого живота.

С остановившимся дыханием Сара выскользнула из шатра, но не смогла удержаться, чтобы не смотреть на Аврама, который, склонившись, приложил ухо к натянутому жизнью животу. Его белые волосы лежали на оголенных грудях Агари с потемневшими ореолами увеличенных сосков.

Она услышала ласковый шепот Аврама. Шепот, который ударом отозвался в ее сердце.

Она услышала хихиканье Агари. Услышала, как Аврам поцеловал огромный круглый живот. Услышала воркование Агари, подставлявшей все свое тело ласке Аврама.

С горящей головой, снедаемая ревностью, Сара выбежала из шатра, зная, что эта ревность уже никогда не покинет ее. Что она оказалась не такой сильной, как думала.

* * *

На седьмой луне своей беременности, Агарь однажды с отвращением оттолкнула еду, которую ей принесла Сара.

— Плохо приготовлено! — заявила она. — И приправа плохо выбрана. Такая еда не подходит женщине в моем положении.

Озадаченная Сара с минуту молча смотрела на нее, но тут же ее захлестнул гнев.

— Как ты смеешь так говорить со мной?

— Я только сказала, что мясо плохо сварено, — вызывающе настаивала Агарь. — Это не моя вина, так бывает.

— Ты думаешь, что, если я ухаживаю за тобой, то я стала твоей служанкой?

Агарь улыбнулась.

— Не сердись! Это нормально, что ты заботишься обо мне. Я ведь ношу ребенка Аврама.

Сара дала ей пощечину.

— За кого ты себя принимаешь?

Испуганно вращая глазами, держась одной рукой за щеку, другой поддерживая свой живот, Агарь закричала и позвала на помощь. Не обращая ни на кого внимания, отдавшись своему гневу, Сара продолжала кричать:

— Ты не жена Аврама. Ты только живот, который вынашивает плод его семени. И ничего больше! Ты просто чужой живот. Ты моя служанка, и мою служанку обрюхатили. На какие права ты рассчитываешь здесь? Быть может, на мои? Мои Сары, жены Аврама?

Вокруг них собрались женщины, пытаясь удержать Сару за руку, боясь, что она еще раз ударит Агарь. Сара с силой высвободилась.

— Не будьте идиотками. Я не собираюсь убивать ее!

Через мгновение она стояла перед Аврамом.

— Я уложила Агарь в твою постель, а сейчас, когда она беременна, она принимает себя за твою жену. Это невыносимо.

Лицо Аврама погрустнело.

— Я говорил, что ты будешь страдать.

— Я не страдаю, — солгала Сара. — Агарь не перестает проявлять ко мне неуважение. Она не может больше быть там, где я.

Аврам глубоко вздохнул, и спросил:

— Чего ты хочешь от меня?

— Ты должен выбрать между Сарой и Агарью.

Аврам безрадостно улыбнулся.

— Я давно сделал свой выбор. Ты моя жена, она твоя служанка. Делай, что хочешь, со своей служанкой.

— Я ее выгоню.

* * *

В тот же вечер Агарь в слезах покинула долину Хеврона, унося с собой свой большой живот и котомку на плечах.

Три дня Сара страдала от стыда за свою ревность. Ей было стыдно своей жестокости, своей непримиримости, своего пустого живота. Ей казалось, что она умирает.

Однако ничто не могло заставить ее бежать за Агарью, чтобы вернуть ее. Даже горестное лицо Аврама. Даже мысль о том, что изгнанный Элиезер из Дамаска, живший где-то в долине, будет радоваться тому, что снова станет наследником Аврама.

Утром четвертого дня Сара услышала радостные крики женщин, среди которых узнала голос Агари.

Сара выбежала из шатра, колеблясь между гневом и прощением. Но Аврам уже бежал впереди ее служанок.

Окруженная и обласканная женщинами Агарь плакала, смеялась и стонала, держа Аврама за шею. Она услышала, как Аврам нежно говорил ей:

— Ложись, ложись! Ты нам все расскажешь, но вначале ляг и поешь немного.

Ни мужчины, ни женщины не смели встретить взгляд Сары. Она подошла ближе. Лицо ее было сурово, но она проглотила свой стыд, свой гнев и свою ревность, чтобы послушать, какую еще басню расскажет Агарь, изображавшая раскаяние на лице, но с радостно блестевшими глазами.

— Это случилось вчера вечером. Мне хотелось пить, и я подошла к источнику на дороге в Шур, со страхом думая о том, что мне придется идти через пустыню. Вдруг я почувствовала что-то рядом с собой. Я говорю «что-то», потому что это был мужчина и не мужчина. У него не было лица, но у него была спина и был голос, который спросил меня: «Что ты здесь делаешь?» Я ответила: «Бегу от гнева Сары, моей госпожи, которая выгнала меня! Я умру в пустыне вместе с ребенком в моем животе!» Он еще ближе приблизился к моему уху и сказал: «Нет, возвращайся туда, откуда ты идешь. Ты родишь сына, назови его Исмаил. Яхве услышал твою жалобу, он знает об унижении, которому подвергла тебя твоя госпожа. Твой сын будет между людьми неукротимым, как дикая лошадь, и будет он против всех, и все будут против него, и будет он живым вызовом своим братьям». Вот что он сказал мне.

Сияющая Агарь замолчала. Никто не осмеливался произнести ни слова, задать вопрос. Белая голова Аврама качалась, словно от рыдания.

Агарь увидела суровое лицо Сары. Она перестала улыбаться, притянула руку Аврама к своему животу.

— Это правда. Вы должны мне верить. Тот, кто говорил от имени твоего бога, велел мне вернуться к тебе. Он сказал: «Если твоя госпожа еще раз унизит тебя, ты должна терпеть». Я и вернулась, чтобы ты мог принять твоего сына, взять его на руки, как только он выйдет из моего чрева.

Сара подумала: «Ложь! Это она меня унижает, меня, Сару, свою госпожу, она обращается со мной, как со служанкой. Кто поверит ей? Бог Аврама говорил с ней! Опять ложь! Басни, которым Аврам поверит».

Но Сара ничего не сказала. Она не прогонит Агарь во второй раз, чтобы оказаться в глазах остальных еще более жестокой, еще более ненавистной. Да и не стоит этого делать. Аврам с повлажневшими глазами гладил живот Агари.

— Я верю! Я верю тебе, Агарь! Я знаю, как Всевышний дает знать о Своей воле. Отдохни, побереги себя и роди моего сына.

Он повернулся, ища глазами Сару.

— Не забывай, что Сара — твоя госпожа. Если бы не она, я бы никогда не пришел к тебе, чтобы иметь сына. Не пользуйся своим счастьем, чтобы вызывать ее ревность и слабость.

Сара удалилась, прежде чем Аврам закончил свою фразу.

Она больше никогда не показывала своей ревности, которая, однако, жгла ее, как сухую ветку.

Когда Агарь почувствовала первые боли, Сара позвала повитух, сама приготовила чистое белье, успокаивающие мази, нагрела воду с травами и убедилась, что все шло хорошо. Потом она ушла в свой шатер, села в самый дальний угол и закрыла уши, чтобы не слышать ни криков роженицы, ни криков новорожденного.

На следующий день она пришла поцеловать лоб сына своего мужа, которого назвали Исмаилом. Она улыбалась радости Аврама, который, подняв новорожденного к небу, взывал к имени Яхве. Потом она вышла из лагеря и шла много часов подряд, приподнимая свою тунику, чтобы ветер долины остудил пламя сжигавшей ее ревности.

Аврам же понес свое счастье по всему Ханаану, благодаря Бога за сына, которого ему дала Агарь. Но он вернулся очень скоро и, забросив свои разглагольствования в черно-белом шатре, проводил время рядом с Агарью, целыми днями кормившую Исмаила грудью. И оттуда раздавался смех Аврама, которого Сара никогда у него не слышала.

Как только мальчик подрос, Аврам начал играть с ним. Целыми часами под растроганным взглядом Агари, они играли, кричали, лепетали и, обнявшись, катались по ковру или по сухой траве. Они придумывали птиц в небе, играли с насекомыми, смеялись от счастья без всякой причины.

Испытывая тошноту от их криков, сломленная их счастьем, Сара потеряла сон. У нее появилась привычка выходить из своего шатра в середине ночи и бродить, словно призрак. Свежему воздуху и темноте иной раз удавалось загасить огонь сжигавшей ее ревности.

Но гордыня по-прежнему не позволяла ей показывать свои страдания. Она заставляла себя брать Исмаила на руки, укачивать его, вдыхать его теплый ребячий запах. Полная нежности, с полузакрытыми глазами, она клала его маленькую голову себе на шею и держала, пока он не засыпал. Потом она снова скрывалась, дрожа от жара, и даже слезы не могли освежить ее пылающие щеки.

Так она держалась некоторое время, которое показалось ей бесконечным. Она исхудала. Красота ее стала странной, почти прозрачной. Ее кожа не покрылась морщинами, но стала шероховатой, более плотной, словно сгоревшей изнутри. Сара не выносила ничьих прикосновений, даже прикосновений рук Аврама.

* * *

На вторую зиму после своего рождения Исмаил начал ходить, смеясь, ломать горшки, лепетать свои первые слова. Однажды он споткнулся о ноги Сары. Она наклонилась, как обычно, чтобы взять его на руки. Исмаил нахмурился и оттолкнул ее руки. Он смотрела на нее, как на незнакомку. С мрачным взглядом, он издал крик, словно маленький испуганный хищник, и с воплем бросился к Агари.

Сара отвернулась, словно ребенок ударил ее.

Невыносимая ревность спалила ее до самых костей.

В сумерки Сара поднялась на вершину холма Кириат-Арба. Было холодно, почти морозно, но ее тело горело, словно к нему приложили горячие угли. Она вспоминала взгляд Исмаила, вспоминала все, что ей пришлось вынести сезон за сезоном, и поняла, что это больше, чем она может вынести.

Рядом с дорогой она услышала шум реки. Не думая ни о чем, Сара бросилась в ледяную воду. Река оказалась неглубокой, но бурный поток бился о ее тело. Сара опустила лицо в воду, подумав, что если долго стоять в ледяной воде, то ее тело сдастся, вода смоет ее красоту и ее возраст наконец проступит на ней. Как на забытом яблоке, как на сухой ветке, сломанной порывом ветра.

Вот что она должна сделать. Она будет стоять в воде, пока ее плоть наконец не сдастся! Река крушит даже самые твердые камни, может быть, она сможет сокрушить эту бесполезную красоту?

Дрожа от холода, она подняла глаза к небу, на котором появились первые звезды. Тысячи звезд, которые, как говорили старики в ее детстве, великие боги Ура установили одну за другой. Она вспомнила строки, которые выучила, когда была Священной Служительницей, ничего не знающей и жадной к жизни: Когда боги создали женщину;

Они тяжело работали и долго трудились,

Большим был их труд,

Бесконечной была их работа…

И тогда из ее горла вырвался крик, от которого задрожало все вокруг:

— Яхве, помоги мне! Всевышний Бог Аврама, помоги мне! Я больше не могу выносить своего пустого чрева, не могу выносить этой сжигающей меня ревности. Слишком долго длится испытание. Яхве, ты обратился к Агари! Ты сжалился над ней, и Ты помог ей! Ты услышал жалобу моей служанки, но меня, жену Своего избранника, Ты не хочешь знать! Как тяжело Твое молчание! О Яхве! Ты не можешь быть богом только Аврама! Как сможет он родить народ, если он не может зачать жизнь в моем теле? Откуда пойдет начало, если Сара пуста, как голод? Как можешь Ты обещать народ моему мужу, если моя жизнь не может зачать другую жизнь? Если Ты такой могущественный, как говорит Аврам, Ты все знаешь. Ты знаешь, почему я совершила грех с травами кассаптю. О, Яхве, я сделала это из любви к Авраму. Если Ты не можешь простить мне ошибку, совершенную в неведении молодости ради моей любви, то почему Ты вселяешь надежду в сердце Аврама? О, Яхве, помоги мне!

Эпилог

Так я тогда кричала.

Я очень хорошо помню, как я кричала, глядя в небо, подняв руки, и тело мое разрывала боль. Я выла, как львица воет на луну: «Яхве, помоги мне! Помоги мне!»

Я обращалась к Всевышнему Богу Аврама. Я не верила, что он слышит меня, я просто выла.

Тогда я еще была Сарой.

Мне было трудно и тяжело.

Сегодня, ожидая пока Яхве остановит мое дыхание, я улыбаюсь при этом воспоминании. Потому что тогда Яхве услышал меня.

Ручей, в котором я стояла, находится неподалеку отсюда, где я сижу, рядом с гротом, который будет моей могилой, я вижу растущие вдоль его берега кусты. В ту ночь я еще долго стояла в темноте, среди холодных камней, ожидая смерти. Но Яхве не захотел моей смерти!

Рано утром я пришла к Авраму.

— Мне слишком тяжело, мой супруг. Моя ревность неизбывна. Но я не хочу позорить тебя, не хочу отравлять счастье, которое дает тебе сын. Позволь мне поставить шатер наверху, под теребинтовыми деревьями, вдали от лагеря.

Я хотела рассказать ему, как я взывала к Яхве, как я стояла в ледяном ручье. Но зачем? Все и так уже считали меня безумной. Я не хотела умножать его печаль.

Аврам молча выслушал меня. Сейчас, когда Исмаил прыгал у него на коленях, ему было все равно, буду я далеко или близко. Он поцеловал меня и отпустил.

В своем шатре, вдали от всех, в полном одиночестве, я наконец уснула. Я спала два или три дня, просыпаясь лишь для того, чтобы выпить немного молока.

Сон мой был сладок, как ласка. Я успокоилась. Я даже смогла посмеяться над собой. Зачем все время бороться, зачем постоянно возвращаться к тому, что было сделано так давно? Зачем столько криков, столько страданий, когда у Аврама родился ребенок, и у него уже есть настоящее потомство? Разве не этого я желала? Пусть матерью ребенка была Агарь, но разве это имеет значение? Исмаил вырастет, и все будут называть его сыном Аврама. Никто не будет интересоваться, из какого чрева он вышел.

Я думала обо всем этом с улыбкой, стараясь успокоить себя, но это мне не удавалось. Так уж я устроена. Я так и не смогла привыкнуть к тому бремени, которое так давно несла в себе.

Однажды утром, когда я стирала белье в реке, я заметила на руках небольшие темные пятна, похожие на корки. Вечером я проверила еще раз, мне показалось, что пятна потемнели. Наутро, едва проснувшись, я стала рассматривать свои руки в слабом предрассветном свете. Пятна не исчезли!

Через несколько дней я заметила, что мускулы на моих руках и бедрах стали дряхлеть. Мое тело изменялось! Ощупывая себя, я заметила на животе складки, которых раньше не было. Назавтра на нем появились новые складки. Мой живот дряхлел! Я проверила свои груди. Они показались мне не такими высокими, не такими круглыми. Они еще не стали дряблыми, как козье вымя, но уже были не такими твердыми, как раньше. Я побежала к реке, набрала кувшин воды и посмотрела на свое отражение. Морщины! Вокруг моих глаз, на скулах, вокруг носа, вокруг рта появились десятки маленьких морщин! Щеки и шея слегка обвисли.

Мое лицо становилось лицом женщины моего возраста. Я старела.

Я вскочила, закричала от радости. Я плясала и прыгала от счастья, как молоденькая девушка от первого поцелуя. Я старела! Пришел конец той юной красоте, которая так долго цеплялась за мои кости и заслоняла меня своим поддельным блеском!

Еще целую луну я, не переставая, ощупывала себя, смотрела на свое отражение в воде, считала свои морщины, измеряла, как опускались мои груди и появлялись новые складки на моем животе. И каждый раз, убеждаясь, что это происходило на самом деле, я пьянела от счастья.

Если кто-нибудь видел меня из шатров Аврама, то они, должно быть, думали, что Сара, такая одинокая на своей вершине со своей ревностью, наконец, по-настоящему лишилась рассудка!

Но мне было все равно, что обо мне думали. Время наконец вернулось в мое тело. Как новорожденного укладывают в колыбель, время укладывало меня в мой возраст. И вместе с моей старостью, с этим телом, должны прекратиться мои страдания из-за того, что я не могу родить ребенка. Первый раз с моей встречи с кассаптю в нижнем городе Ура, у меня по праву между ног не текли женские крови.

О! Облегчение!

Может быть, Яхве все же услышал меня? Услышал мои стенания. Он не мог изменить моего чрева, но он сломал это чудо моей красоты и дал мне покой старости.

Так я думала тогда! В своей дерзости я встала во весь рост, открыла ладони, как это делал Аврам, обращая к Яхве свою благодарность. Первый раз я молилась Ему, называя Его моим Всевышним Богом. Какая гордыня!

Вскоре на мой холм поднялся Аврам с серьезным и взволнованным лицом. Я подумала, не случилось ли чего с Агарью или с его сыном Исмаилом. Может быть, он хочет, чтобы я ушла еще дальше? Я была готова. Я была готова и к его удивлению при виде меня.

Но нет. Он остановился, нахмурился, взглянул на мою шею и на мой лоб с легким удивлением, не сказав, однако, ни слова. Не задав ни одного вопроса. Да и как удивить такого человека, как Аврам, у которого под глазами висели мешки, щеки были дряблыми, а спина, хоть и слегка, но сгорбилась?

Я усадила его, принесла ему еду и питье. Когда он наконец посмотрел мне в глаза, я сказала:

— Слушаю тебя, мой супруг.

— Сегодня утром Яхве говорил со мной. Он объявил мне: «Я поставлю Завет между Мной и тобой. Ты будешь поручителем этого Завета, и твои потомки, и их потомки. И вы будете соблюдать этот Завет, и вы будете обрезать на восьмой день крайнюю плоть всех младенцев мужского пола в знак Завета между Мною и вами. И это будет знамением Моего завета в вашей плоти».

Аврам остановился, приподнял бровь и ждал, что я скажу. Но я молчала. О потомстве Аврама я уже сказала даже больше, чем следовало.

Он улыбнулся. Это была первая улыбка с той минуты, как он пришел. Думая, что я чего-то не поняла, Аврам добавил:

— Всевышний отдает Себя нам.

Я подумала о своих морщинах и тоже улыбнулась, но Аврам не понял моей улыбки. Он положил свою большую руку на мое колено и дрогнувшим голосом сказал:

— О да! Больше, чем ты думаешь! Слушай дальше. Яхве сказал мне: «Твое имя отныне будет не Аврам, а Авраам, и ты будешь отцом множества народов. Жену твою не называй Сарой, но Саррой. Я благословлю и ее, Я дам тебе от нее сына, его имя будет Исаак».

Я думаю, что небо задрожало, когда Аврам произнес эти слова. Или это задрожало мое чрево. Мой губы тоже дрожали. Я вспомнила, как я кричала в ручье, вспомнила о чуде своего возраста, которое произошло со мной в последнюю луну, уничтожив чудо моей красоты. Да, наверное, я подумала обо всем этом, полагая, что Аврам говорит правду, и что его бог на этот раз действительно пришел мне на помощь и поддержал меня.

Я ничем не выдала своих мыслей. После всего пережитого мне трудно было принять эту надежду. И потом, мы оба постарели, чтобы представить себя в постели, и более того, представить, что у меня родится ребенок!

Нет, я не хотела ничего слышать о надежде в словах Яхве.

Я положила руку на руку Аврама.

— Я согласна на Сарру. Мне все равно. Авраам, что ж, это имя приятно произносить. Пусть так и будет.

Авраам вздохнул, словно был молодым. Глаза его насмешливо сверкнули под веками. Губы вытянулись, напомнив мне губы, которые я полюбила когда-то на берегу Евфрата.

— Ты не веришь?

— Чему?

— Не упрямься, как ослица! Ты знаешь! Ты слышала, что я сказал.

— Авраам, раз теперь это твое имя, ты заметил, что я постарела?

— Постарела? Нет. Мне просто кажется, что у тебя лицо твоего возраста, и я рад за тебя! Сарра, любовь моя, Яхве сказал: Он благословляет тебя, и имя твоего сына будет Исаак. Чего ты еще хочешь?

— Перестать грезить, Авраам, мой милый супруг. Из какого чрева выйдет этот сын? Этот Исаак?

— Из твоего! Из чрева Сарры. Из какого же еще?

— И из чьего семени?

— Что за вопрос? Конечно, из моего! А, я понимаю! Ты не веришь, что я еще способен, а?

Я не смогла удержаться от хохота.

— О да, я верю. Ты способен на все. Но для меня уже все кончено. Мне недостаточно стать Саррой, чтобы родить тебе сына. Я вся в морщинах, и я бесплодна. Женщина есть женщина, Авраам, даже я.

— Чушь! Ты не слушаешь того, что говорит Яхве. Я тоже сомневался. Я тоже рассмеялся. Яхве рассердился. «Ты думаешь, это слишком трудно для Яхве?» — сказал Он. Сарра, нам достаточно только… Да перестань же ты смеяться!

Но я не перестала. Я обняла моего старого мужа. Я взяла его голову в свои руки, я поцеловала его глаза, прижала его голову к своей щеке.

— Тебе не нужно тратить столько слов, чтобы забраться в мою постель, Авраам. Но бойся разочарований. Ты не знаешь ту, которую ты найдешь. Она не выдержит сравнения с Агарью.

Он нашел мои губы и проворчал:

— Ты Сарра, я Авраам. Больше ничего не имеет значения, и я докажу это тебе с помощью Всевышнего.

Что он и сделал.

Он наполнил меня наслаждением, которого я не знала, спокойным и нежным. Я вспомнила слова моей дорогой Силили: «Я еще не видела мужчину, которому бы это наскучило. Даже уже шатаясь и заикаясь, они считают себя рубаками, если еще могут приподнять свой топор!» Это относится и к женщинам даже тогда, когда их тело становится лишь воспоминанием об их молодости.

Потом мы заснули глубоким сном. Особенно я, потому что я не слышала, как Авраам встал, хотя уже был день. Меня разбудил его голос:

— Учитель! Учитель! Не проходите мимо своего слуги. Вот вода, чтобы обмыть ноги. Садитесь в тень теребинтового дерева, под его раскидистую крону. Я принесу хлеба, лепешек, пока вы отдыхаете.

Я услышала, как незнакомые странники благодарили его:

— Делай, как тебе удобно.

Авраам усадил их под теребинтом и вошел в шатер:

— Быстрей! Приготовь кислого молока и фрукты.

— Кто эти странники, Авраам?

Он посмотрел на меня, словно не понимая моего вопроса.

— Почему такая поспешность? — снова спросила я.

— Это Он их прислал. Это ангелы Яхве.

Он так же поспешно вышел из шатра. Я услышала голос одного из странников:

— Где Сарра, твоя жена?

Я не двигалась от волнения. Так они знали мое новое имя, хотя Авраам сказал мне его только накануне вечером.

— Она в шатре, — ответил Авраам.

— В будущем году в это время у твоей жены Сарры родится сын.

Это было сильнее меня. Я подумала о ночи, которую я провела в объятиях Авраама, и рассмеялась. Это был тихий веселый смех, каким я не смеялась никогда в жизни. Я смеялась, веря и не веря словам Яхве. Смех сотрясал меня с головы до ног, растекся по моей крови, проник в мое сердце, затопил мою грудь и свернулся в моем чреве, словно вздрогнувшая жизнь.

Этот смех опечалил Яхве, потому что странники спросили сухо:

— Почему ты смеешься?

И я, стоя за занавесом, попробовала солгать:

— Я не смеюсь.

— Ты смеешься.

От Бога невозможно скрыть свой смех, ему невозможно солгать.

Но сегодня я знаю, что Яхве уступил мне этот смех, я заслужила его. После стольких лет, когда я была только Сарой с пустым чревом, женой Аврама, я стала Саррой, дающей жизнь! Сарра родит потомство Аврама, Исаака, своего сына! Как же мне было не смеяться?

Нет, я не смеялась над Яхве. Кто посмел бы смеяться над Ним? Я смеялась над собой, над странностью своей жизни. Над своими страхами, над своим утешением и над своим упоением.

Потому что все приходит и проходит.

Пришел мой черед ходить с округлившимся животом и отяжелевшими бедрами. Я наконец увидела, как Авраам встал на колени и прижался ухом к моему животу, и, дрожа, восклицал:

— Он двигается, он двигается!

Настал мой черед бояться, лежать ночью с открытыми глазами и страшными мыслями. Я вспомнила Лекку и всех тех женщин, которые умирали, давая жизнь.

Пришел мой черед испытать безграничную гордость, показывая свой большой живот всей долине Хеврона, и говорить:

— Кто бы мог подумать? Сарра и Авраам ждут сына, который родится из их собственной плоти. Они оба состарились, но такова воля Яхве.

И все смеялись.

Как и предсказали странники, настал мой черед лечь на родильные кирпичи. Лицо мое покрылось потом, бедра разрывала боль и из моего рта несся крик. Но ум мой был ясен, и я предупредила повитух, чтобы они, не колеблясь, вскрыли мой живот и спасли ребенка, если дела пойдут плохо. Я свою жизнь прожила.

Но Яхве не покинул моего тела. К удивлению повитух, боли оказались короткими и не сильнее, чем у матери двенадцати детей. Исаак родился красивым и круглым, мягким, как медовый хлебец. Мой Исаак, самый дивный ребенок из всех, пришедших в этот мир!

С самого рождения у него были губы Авраама, его глаза проникали вам в самое сердце. В нем чувствовалось, каким он вырастет сильным и прозорливым, грациозным и красивым, как его мать Сарра.

Со всех концов долины люди приходили посмотреть на нас и громко удивлялись:

— Кто мог подумать? Сарра кормит сына на старость Аврааму.

И они уходили, удивляясь величию Яхве, преклоняясь перед Его могуществом и верностью Своим обещаниям.

Даже Элиезер из Дамаска бродил вокруг моего шатра. Он не изменился. У него были такие же слишком тяжелые веки, падавшие на глаза. Увидев его, я подумала о красивых, покрытых серой цветах, растущих на берегах Соленого моря. Ты хочешь их собрать, и разбиваешь себе ноги об острые углы расселин, которые они скрывают.

Убедившись в том, что Исаак такой красивый и такой сильный, как ему говорили, он сказал мне разочарованно:

— Твой племянник Лот плохо ведет себя в Содоме. Он не почитает Яхве. Он напивается, спит с кем попало, с молодыми, старыми, с женщинами и с мальчиками. Люди говорят, что он даже спит со своими дочерьми.

— «Говорят…», — сказала я. — Ты сам это видел? Ты держал свечу в его шатре?

Он желчно засмеялся:

— Люди говорят, и я верю им. Видел ли я сам? Это не имеет значения. Всевышний Бог, Он видит все, что делает Лот. И Он разгневается, можешь не сомневаться.

— Авраам любит Лота, даже если это тебе не нравится, Элиезер. Он не оставит его. Если придется, он отстоит жизнь Лота у Яхве.

Так и случилось. Яхве разрушил Содом, но Авраам умолил его сохранить жизнь Лота. Он сказал Яхве: «Не убивай праведника вместе с грешником!» И Всевышний услышал его. Элиезер был недоволен. И я больше никогда не видела его. Небольшая потеря. О нем можно забыть навсегда.

После того как Авраам еще раз отстоял его жизнь благодаря справедливости Яхве, Лот прислал мне теленка и благовония и велел передать через своего слугу, что он счастлив моему счастью и, что он ушел в пустыню Негев, чтобы жить со своей семьей.

Бедный Лот! Я любила его меньше, чем он того желал, и больше, чем следовало. Я плохо любила его, и он стал жертвой той удивительной красоты, которую мне так трудно было считать своею. Он тень на моей жизни, как и Агарь.

После рождения Исаака она пришла ко мне с Исмаилом. Пришла раз, другой, потом стала приходить все чаще. Нам не о чем было говорить. Она ловила смех своего сына, а я следила за ее беспокойным сыном, как всегда, боясь за Исаака. Однажды она воскликнула:

— Смотри, как мой сын ласкает твоего сына. Они будут счастливы вместе, два брата!

— Не думаю, — ответила я.

— Что ты хочешь сказать?

— Тебе лучше удалиться. Ты больше мне не служанка, и Исааку не нужен брат. Твой сын вырос. Теперь вы можете найти себе свое место.

— Но почему, Сарра? Я всегда любила тебя больше, чем любят свою госпожу. Я любила тебя, как сестра…

Я жестом прервала ее.

— Нет, Агарь. Моя ревность еще жива. И я хочу, чтобы Исаак был единственным наследником Авраама. Будь благоразумна. Мы не любим друг друга. Наши сыновья тоже не будут любить друг друга, они будут чувствовать неприязнь между своими матерями. Я могу сказать тебе: «Уходи!», потому что это в моей власти. И я говорю это.

Я не поддалась ее слезам и мольбам.

Еще сегодня некоторые гневаются на меня за это.

Я была неправа? Откуда мне было знать. Я гордилась своим счастьем и не хотела никакой тени в своем смехе.

Но Яхве сам решил обратить его в плач и преподать мне урок смирения.

Это случилось утром. Небо стояло низко, но дождя не было. Я искала Исаака, но не находила его. Я спустилась к шатру Авраама и увидела их обоих, они грузили дрова на спину осла. Лицо Авраама было мрачным. Мне даже показалось, что бледность на его лице проступила под загаром. Исаак был, как обычно, веселым и безмятежным. Только на нем была надета новая туника, и я не помнила, чтобы это я ему дала ее.

Удивленная, я, не приближаясь, наблюдала за ними. Авраам сел на спину осла и взял Исаака на руки. Он ударил осла ногой, который затрусил по дороге в Морийа.

Вначале я смотрела, как они удалялись. Вдруг у меня все сжалось от дурного предчувствия. Сердце и руки похолодели. Я ничего не думала, я просто знала, что не могу оставлять Исаака. И я побежала за ними. Я бежала так быстро, как мне позволяли мои старые ноги и короткое дыхание. В этот миг я пожалела о своем возрасте.

Не переставая бежать, я вспомнила, что Авраам обычно приносил Яхве в жертву овец, ягнят и баранов. Может быть, он взял своего сына с собой, чтобы научить его делать жертвоприношения, обращаясь к Всевышнему Богу?

Я вспомнила его мрачное лицо, новую тунику Исаака. Дрова для жертвоприношения лежали в мешках, свисавших с боков осла. Где баран, ягненок или овца?

Мне было больно дышать, я не могла угнаться за ними. Тревога душила меня, отнимая последнее дыхание. Я уговаривала себя, пытаясь успокоиться: «О чем ты думаешь? Это невозможно. Откуда у тебя такие мысли?»

Но у меня были такие мысли.

Добравшись наконец до вершины хребта рядом с плато Морийа, я увидела их в ста шагах от себя.

Исаак аккуратно клал дрова в жертвенник. Авраам стоял рядом с ним с потерянным видом. Я увидела, как он достал из-за пояса свой длинный нож, и поняла, что не ошиблась.

Я хотела закричать и броситься к ним.

«Исаак, Исаак, иди ко мне! Что ты делаешь, Авраам? Ты потерял разум?»

Но ни один звук не вырвался из моего горла. Мои вопли остались молчанием. Я не могла бежать, не могла сделать ни одного шага. Я держалась за скалу, за которой стояла. Я видела, как Авраам подозвал Исаака, погладил его по щеке, связал ему руки веревкой, которой была связана вязанка дров для жертвоприношения. Я упала на колени в пыль. Я была бессильна, у меня были только глаза, чтобы видеть.

О, Исаак, сын мой! Беги, беги, не протягивай ему руки!

Но Авраам уже поднял его, понес к костру.

Я ненавижу тебя, Авраам, как ты можешь, как ты смеешь?

Твой сын, твой единственный сын! Моя единственная жизнь.

Но Авраам сделал это. Он положил Исаака, который не плакал, только глаза у него были удивленные. Авраам погладил его по лицу. Поцеловал его. Приподнял руку, в которой он держал нож. Его рука стала медленно подниматься, в ней блестело лезвие.

И тогда я, Сарра, закричала:

«Яхве, бог Авраама, слушай мой голос. Голос матери. Ты не можешь. Нет, ты не можешь требовать жизни моего сына, жизни Исаака. Только не ты. Не ты, Бог справедливости.

Слушай мой крик. Если ты позволишь Аврааму обрушить его нож, пусть небо потемнеет навсегда, пусть воды зальют Землю, пусть Твое творение исчезнет, разобьется, как идолы Фарры, которые Авраам разбил в Харране.

Мне понадобилась вся моя жизнь, чтобы родить Исаака. Мне понадобилась Твоя воля, Твое дыхание для того, чтобы он родился. Какого другого доказательства Твоего могущества Ты требуешь? Дав моему старому телу родить Исаака, Ты стал для нас всех, мужчин и женщин, богом чуда жизни, О, Яхве! Сохрани эту жизнь! Кто поверит богу, который забирает жизнь невинного ребенка? Кто поверит богу, который сеет смерть и убивает слабого?

О, Яхве! Я была молодой, и я молилась богам Ура, которые любили кровь. Я отказалась от них, и я постарела рядом с Авраамом, и никогда не видела, чтобы Ты покинул Праведника. Ты спас Лота. Разве Исаак заслуживает этого меньше, чем Праведники Содома?

Твой голос прозвучал в тишине, и Авраам сказал Тебе: Вот я! И не проходило ни дня, чтобы он не показывал Тебе, что Ты — наше благословение. Если Ты погубишь Исаака, Ты станешь нашим проклятием.

Что это за бог, который убивает, Яхве? Какой порядок ты хочешь установить в мире? Я, я говорю Тебе, что мать сильнее такого бога. Ничего, никакой порядок, никакая справедливость не может отнять ребенка у своей матери.

О, Яхве! Останови руку Авраама. Брось его нож! Твоя слава найдет место в моем сердце и в сердцах всех матерей Ханаана. Не отталкивай мою мольбу, подумай о нас, женщинах, благодаря которым твой Завет принесет будущее, из поколения в поколение. Я взываю к тебе, Яхве: Да будет Твоя верность мне равна моей надежде на Тебя!»

По правде говоря, я не уверена, что я кричала. Но в тот момент, когда я произносила свою мольбу, облака пролились дождем, тучи разразились громом, и я увидела бегущую овцу.

Я закричала:

— Авраам! Авраам! Овца, смотри за тобой овца!

На этот раз в воздухе звучал мой крик. Авраам говорит, что он услышал голос Яхве, а не мой. Значит, мы кричали оба.

Какая разница. Все было кончено. Нож перерезал лишь веревки, стягивавшие руки Исаака. Мой сын увидел меня и бросился ко мне.

Тогда я не смеялась от своего счастья. Я плакала. Долго и с ужасом.

Сегодня я сижу одна перед гротом Макпела и смотрю, как заканчивается моя жизнь. Я одна, потому что я уже давно не видела лица своего сына. Он вырос и отдалился от меня. Он стал мужчиной, он занят своими любовными делами и своей ролью рядом с Авраамом. Такова жизнь, и это хорошо.

Ждать и вспоминать — это все, что мне осталось. У меня мало времени.

Ветра нет, но листья тополя над моей головой дрожат. Они наполняют воздух шумом дождя. Под кипарисами и акациями свет танцует, словно поток воздуха, и напоминает мне кожу Фараона. Воспоминание, которое стирается с запахом лилий и мяты, и ложится на мои губы. Ласточки играют над обрывом. Мне хорошо.

О, я вижу, что я ошиблась. Я не буду одна перед моим последним путешествием. Я вижу толпу, которая идет из долины. Весь народ поднимается по тропе на холм. Мне кажется, что я вижу Исаака, за ним идет Исмаил. Рядом с ними идет Авраам.

О, мой нежный муж, какие у тебя медленные шаги. Шаги старого человека. Человека, которого я так любила и который идет, чтобы взять меня за руку, прежде чем Яхве остановит мое дыхание.

Положи меня, мой возлюбленный, меня, Мать верующих, в грот Макпела. Моли Всевышнего, чтобы не забыли Сарру и Авраама.

Благодарность

Эта книга никогда бы не вышла без советов и исследований Жан-Пьера Аллали, Леонелло Брандолини, Клары Альтер, Николь Латте, Сюзанны Леа и Натали Тьера.

Им всем моя благодарность.

М.А.

Начиная с книг «Память Авраама» (1983, Премия Livre Inter) и «Хазарский ветер» (2001), Марек Альтер продолжает свой труд проводника памяти. Своей трилогией «Библейские героини», первым томом которой является «История Сарры, жены Авраама», он переосмысляет библейские события, отдавая в них женщинам заслуженное место.

«Однажды я подумал о том, что отсутствие женского взгляда на Библию было источником всех недомолвок, которые вызывают столько вопросов и споров. Тогда я решил прочесть Библию через фигуры ее женских героинь, и все сразу изменилось. Исторические события стали на свои места, неправдоподобия исчезли» (М. А.).

Марек Альтер

Библейские героини

История Сарры, жены Авраама

Какова же история долгой жизни этой, такой красивой женщины, которая сопровождала Авраама, отца монотеизма, по дорогам Месопотамии, Ханаана и Египта? Любящая жена человека, которому Бог обещал дать великий народ. Сарра прошла через все испытания бесплодия: чувство вины, общее презрение, предательство мужа, его выбор усыновления чужого ребенка и заимствования чужого лона для материнства… Страстная и трогательная Сарра — одна из самых современных героинь Библии.

История Сепфоры, жены Моисея

Три тысячи лет назад чернокожую девочку приютили на берегу Красного моря. Ее назвали Сепфорой, «Птицей». Цвет ее кожи решил ее будущее: никто не захочет взять ее в жены.

Но однажды у колодца Ирмны мужчина посмотрел на нее так, как еще никто не смотрел. Его звали Моисеем, он бежал из Египта.

Пламенная возлюбленная, великодушная жена, чернокожая Сепфора-чужестранка, не Иудейка, несла на своих руках бремя судьбы Моисея. Забыв свои страхи и сомнения, он благодаря ей услышал послание Бога и дал человечеству законы, которые и сегодня защищают слабых от сильных.

Но любовь Моисея приговорила Сепфору, и в когорте Исхода иудеев из Египта судьба чернокожей женщины настигла ее…

Забытая героиня Библии, Сепфора представляется воплощением ума и любви. Слабая среди слабых, она первой поняла призвание Моисея, и эта прозорливость делает ее, наряду с Саррой, поразительно близкой нам героиней.

История Лейлы, сестры Ездры

В 397 году до Рождества Христова в Сузах, пышной столице Персидской империи, где жил в изгнании еврейский народ, юная Лейла ожидает обещанного счастья: она должна выйти замуж за Антиноя, блистательного персидского воина, приближенного к трону.

Но Ездра, её возлюбленный брат, противится браку с иноверцем. Если Лейла не уступит, ей придётся навсегда забыть о брате. Она не может на это решиться, тем более что её предчувствие говорит ей: Ездра избран Богом, его предназначение — вести евреев в Иерусалим и пронести через века и пространства живые законы Моисея. Те законы, которые защищают прекрасную идею справедливости и придают смысл человеческим судьбам.

В сравнении с этим чего стоит ее любовь к Антиною? Отвернувшись от уготованного ей безоблачного будущего, Лейла убеждает брата ступить на дорогу в Иерусалим и претворяет в жизнь немыслимую надежду на возвращение в Землю обетованную.

Романом «Лейла» завершается трилогия «Библейские героини». Сарра, бесплодная жена Авраама, всей своей личной судьбой взывала к Господу. Сепфора, жена Моисея, боролась против расизма и остракизма. Восстав против религиозного экстремизма, первой жертвой которого становились женщины, Лейла защищала великий принцип человеческого достоинства.

Примечания

1

Так в книге (прим. верстальщика).

Content

Марек Альтер
История Сарры, жены Авраама
роман

Пролог

I. Ур

Женские крови

Аврам

Трава бесплодия

II. Храм Иштар

Священная Служительница

Покрывало жизни

III. Харран

Слезы Сары

Бог Аврама

IV. Ханаан

Слова Аврама

Салем

Красота Сары

Сын голода

V. Фараон

Сара, моя сестра

Земля и семя

Правда

VI. Хеврон

Покрывало Сары

Одиночество

Ревность

Эпилог

Благодарность

Марек Альтер Библейские героини

Примечания