Виктор Ляху

Люциферов бунт Ивана Карамазова. Судьба героя в зеркале библейских аллюзий

Моему другу, «Тульскому Златоусту», Олегу Михайловичу Сенину, университетским наставникам: Божьей милостью филологам Таисии Тимофеевне Савченко и Валерию Валентиновичу Сергееву

Об Иване Карамазове, библейском Люцифере и райских ослушниках

Господи, что это за книга и какие уроки!

Что за книга это Священное Писание,

какое чудо и какая сила, данные с нею человеку!

Точно изваяние мира и человека и

характеров человеческих, и названо

всё и указано на веки веков…

Разверни-ка… эту книгу и начни

читать без премудрых слов

и без чванства, без возношения

над ними, а умиленно и кротко,

сам радуясь тому, что читаешь…

Нужно лишь малое семя, крохотное:

брось… его в душу простолюдина, и не умрет оно,

будет жить в душе его во всю жизнь,

таиться в нем среди мрака, среди смрада грехов его,

как светлая точка,

как великое напоминание.

Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы»

О Достоевском, о романе «Братья Карамазовы» и о брате Иване написано не просто много, а избыточно много. Найти новый аспект в изучении романа не просто. В представленной книге предпринята попытка дать новую концепцию одного из признанных героев мировой литературы, Ивана Карамазова: в библейском контексте герой предстает как Люцифер или, в уточняющем развитии этой метафоры, как Люцифер Нового времени, люциферианец ХIХ века, потомок Люцифера. Собственно, в этом заключается актуальность и научная новизна исследования.

Скажу сразу: ключевой тезис «Иван – Люцифер» я сначала воспринял скептически. Кем только ни называли Ивана Карамазова: Фаустом (С. Н. Булгаков), Гамлетом (В. И. Этов), Иовом (Н. Ефимова и Г. С. Померанц), Доном Кихотом (К. А. Степанян) и др. В генотипе Ивана Карамазова много разных культурно-исторических типов, подчас взаимоисключающих друг друга. Образ героя противоречив и многозначен. Очевидно также, что все эти наименования имеют не прямые, а переносные, метафорические значения, как и ключевой тезис автора книги, прибавляющего к ним Люцифера.

В основе этой аналогии лежит богоборчество Ивана Карамазова. Свою точку зрения автор обстоятельно аргументирует. Среди его аргументов выделю несколько: прежде, чем стать Сатаной, Люцифер (в переводе с латинского языка «светоносный») был первым среди ангелов, но возомнил себя подобным Богу (в других трактовках: равным или выше Бога), восстал против Создателя и был низвержен на землю. И хотя ряд исследователей категорически утверждает мысль о демонизме Ивана Карамазова, В. С. Ляху не разделяет «добро» и «зло» в литературном герое, вслед за автором романа воспринимает его как «страдающего неверием атеиста», отказывается видеть в нем «исчадие ада». Свой тезис исследователь не только доказывает текстом романа, но утверждает его в полемике с предшественниками (в первую очередь, с М. М. Дунаевым, В. Е. Ветловской). Его точка зрения продумана и аргументирована, но, на мой взгляд, недостаточно полна.

У дьявола много имен, и Люцифер – одно из них. Он – первый небесный богоборец, но были и райские ослушники, и земные богоборцы. Первый из них – Иаков, который всю ночь боролся с Богом, никто не одолел друг друга, но богоборец охромел и обрел новое имя – Израиль.

Текст романа дает повод для подобных аллюзий. В конце главы «Великий инквизитор» братья расстаются, но в уме Алеши мелькнуло одно «странное замечаньице». Как часто у Достоевского, оно относится к предыдущему эпизоду (расставанию Алеши и Мити), но предваряет следующее событие:

«Иван вдруг повернулся и пошел своею дорогой, уже не оборачиваясь. Похоже было на то, как вчера ушел от Алеши брат Дмитрий, хотя вчера было совсем в другом роде. Странное это замечаньице промелькнуло, как стрелка, в печальном уме Алеши, печальном и скорбном в эту минуту. Он немного подождал, глядя вслед брату. Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раскачиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде» (14, 241)[1].

Очевидно, что это наблюдение (Иван слегка припадает на левую ногу) не случайно в завершении главы. Это намек читателю.

Не знаю, хром ли Сатана, хотя многим памятна хромота Асмодея, литературного персонажа французского писателя Алена-Рене Лесажа, автора романа «Хромой бес» (1709). Достоевский читал этот роман, но Иван – не бес и даже не «черт-Иван». Только в десятой главе «Это он говорил!» Иван приписывает черту свои мысли, в девятой же главе «Чорт. Кошмар Ивана Федоровича» (в «кошмаре», во сне!) черт – субъект со своим характером, со своими словами, со своей «точкой зрения». Так Достоевский объяснял свой персонаж редактору «Русского Вестника» Н. А. Любимову: «Но простите моего Чорта: это только чорт, мелкий чорт, а не Сатана с „опаленными крыльями“. – Не думаю, чтоб глава была и слишком скучна, хотя и длинновата. Не думаю тоже, чтобы хоть что-нибудь могло быть нецензурно, кроме разве двух словечек: „истерические взвизги херувимов“. Умоляю пропустите так: это ведь чорт говорит, он не может говорить иначе. Если же никак нельзя, то вместо истерические взвизги – поставьте: радостные крики. Но нельзя ли взвизги? А то будет очень уж прозаично и не в тон.

Не думаю, чтобы что-нибудь из того, что мелет мой чорт, было нецензурно. – Два же рассказа о исповедальных будочках хотя и легкомысленны, но уже вовсе, кажется, не сальны. То ли иногда врет Мефистофель в обеих частях Фауста?» (30/1, 205)

Вслед за Достоевским В. С. Ляху декларирует «страдательный» атеизм героя. Мне кажется, считать Ивана атеистом – некое упрощение. Это при папеньке Иван твердо говорит: «Нет Бога». В главе «Братья знакомятся» всё сложнее: Иван Бога принимает, но не принимает «мира Божьего». В отчаянии и в сомнении Иван допытывается даже у черта: есть Бог или нет, а тот в ответ: «Голубчик мой, ей-Богу не знаю, вот великое слово сказал».

У Достоевского однозначные слова зачастую неоднозначны: в одной ситуации герой – атеист, в другой – деист, в третьей – Фома.

Станет ли Иван Сатаной, для меня вопрос с заведомо отрицательным ответом – не станет даже Великим инквизитором. Страдание и сострадание помешает и удержит. Иван – сомневающийся герой, двойственный человек, как и все герои Достоевского, в душе которых Бог с дьяволом борются.

В. С. Ляху прав, вводя Люцифера в литературную генеалогию Ивана Карамазова, но это указание не исчерпывает, а дополняет существующие концепции героя. Автор понимает это, и в его тексте много уточняющих формулировок, снимающих категоричность начальной метафоры «Иван – Люцифер», углубляющих анализ проблем романа. Цитирую: «Иван Карамазов в этой логике не тождествен Люциферу и отражает собою лишь некую меру того, что несет в себе библейский герой». По прочтении книги я преодолел свой начальный скептицизм по поводу ключевого тезиса исследователя.

Использование Достоевским библейских аллюзий в создании образов героев, как отмечает В. С. Ляху, действительно составляет одну из главных особенностей поэтики романа, «тотальный» принцип повествования в «Братьях Карамазовых».

Впрочем, по-прежнему открыт вопрос, в каком объеме содержания и как воспринят Ветхий Завет? По книге «Сто четыре священные книги Ветхого и Нового Завета, выбранные из Священного Писания и изряднейшими нравоучениями снабженные, изданные Иоанном Гибнером, в переводе М. Соколова и с его примечаниями» Достоевский выучился читать, ему был каждодневно доступен литургический извод Ветхого Завета (который пока мало привлек внимание исследователей), был опыт изучения Ветхого Завета на церковно-славянском, французском и русском языках.

В отличие от Нового Завета роль Ветхого Завета в творчестве Достоевского до сих пор не совсем ясна, хотя и есть работы на эту тему.

В избранном автором книги «иваново-люциферовом» аспекте представляет интерес не только анализ семейки Карамазовых, но и других романов Достоевского, особенно в связи с темами бесов и бесовства, «мефистофеля» и прочих духов зла. Тут много героев приходят на ум, начиная с князя Валковского. Перспективы разработки этой темы есть, и это еще один позитивный результат исследования.

Я согласен с Виктором Степановичем, что библейская цитата у Достоевского не совсем и не просто цитата.

Писатель придавал разное значение ветхозаветным и новозаветным цитатам. Ветхозаветные аллюзии и цитаты означают присутствие Бога, бытие человека в Священной истории от Сотворения мира до Пришествия Христа.

Евангельское слово проницает текст Достоевского, проявляя в словах и делах героев Слово, зримо и незримо являя Христа. Я рассматриваю эти особенности поэтики как принцип христианского реализма в творчестве Достоевского и в русской словесности.

Исследователь прав: Библия мыслилась Достоевским как «великое напоминание». Проявление в его романах Ветхого и особенно Нового Завета явно шире и глубже, чем использование аллюзий или цитат. Для Достоевского Библия – Священное Писание, в котором Ветхий Завет раскрывает дохристианское состояние греховного мира, Новый Завет открывает путь к спасению, дает Благую Весть человеку и человечеству. Ветхий Завет являет Бога, Новый Завет – Христа.

Благая Весть составляет пафос творчества Достоевского.

В книге В. С. Ляху речь идет преимущественно об Иване Карамазове, о воплощении его характера и личности в диалектическом принципе pro et contra, в спорах героев, в сюжете романа.

Общие установки исследователя безупречны. Поэтика Достоевского контрапунктна. Он мыслил и творил противоречиями. В его произведениях, в авторском повествовании и речах героев, по характерному выражению, «все противоречия вместе живут». Испытание героев и идей в динамичной системе отношений pro et contra является ведущим поэтическим принципом Достоевского.

В этих противоречиях предстает диалектика внутреннего мира Ивана Карамазова в «объемном» адекватном виде.

Некоторые суждения Виктора Степановича я бы оспорил. Я иначе, чем он, понимаю поэму Ивана Карамазова «Великий инквизитор», не вижу «тяжбы» героя с Христом. Мудро по другому, но подобному поводу сказала мать Подростку, «как ребенку»: «Христос, Аркаша, всё простит: и хулу твою простит, и хуже твоего простит. Христос – отец, Христос не нуждается и сиять будет даже в самой глубокой тьме…» Так и поэма Ивана, на взгляд брата Алеши, «есть хвала Иисусу, а не хула… как ты хотел того».

Впрочем, в обстоятельном споре с исследователем нет особой необходимости. Спор о последнем романе и его героях длится меж исследователями уже второе столетие, и не нами закончится. Бесспорные книги, как правило, не интересны читателю. Главное: суждения Виктора Степановича аргументированы, и это безусловное достоинство исследования.

В целом книга В. С. Ляху – серьезное и глубокое исследование, в котором читатель найдет много интересных и оригинальных наблюдений.

В. Н. Захаров,

доктор филологических наук, зав. кафедрой русской литературы и журналистики ПетрГУ, вице-президент Международного общества Достоевского (IDS)

Введение

Имя Ф. М. Достоевского для всего читающего мира – одно из абсолютных имен. Великий русский писатель по праву стоит в ряду тех, кого Д. С. Мережковский назвал «вечными спутниками» культурного человечества. Стало привычным поэтому устойчивое внимание широкой исследовательской общественности к тайнам творчества и смыслу трагических пророчеств Достоевского. В нынешние времена новое погружение в «бездны» Достоевского (в разных проблемных, тематических направлениях и жанровых формах) явственно обнаружило свой особый, отвечающий духу времени общезнаменательный смысл и пафос: сегодня для всех исследователей стало уже аксиомой, непременной отправной точкой глубокое убеждение, что в лице Достоевского мы имеем художника и мыслителя религиозно-философского.

Указывая на данное обстоятельство, необходимо подчеркнуть, что в последнее время акцент в приведенной квалификационной формуле всё больше переносится на первую ее часть. И это отнюдь не какое-нибудь формальное или уж тем более конъюнктурное перемещение. Отмеченная методологическая переориентация отражает реальный ход событий: в согласии с автохарактеристиками самого Достоевского исследователи всё более решительно говорят о религиозной составляющей в его творчестве, притом не просто как об одной из многих прочих, но как о доминантной, специфицирующей и сами философствования художника.

С заведомой оглядкой на это принципиальное обстоятельство один из известных и весьма авторитетных исследователей творчества Достоевского А. З. Штейнберг в предисловии к своей фундаментальной работе «Система свободы Достоевского» определяет всё его творчество в целом как единое в конечном счете повествование «об Адаме, о рае, о Еве, о древе, о древней земле, о добре и зле»[2]. Такое прямое соотнесение художественного наследия Достоевского с основополагающими библейскими понятиями, выдвигаемое исследователем в качестве капитальной методологической посылки, на первый взгляд, может показаться несколько неожиданным, форсированным. Однако это своеобразное видение, хотя оно и представлено порою у автора несколько прямолинейно, а где-то даже априорно, на наш взгляд, не только всё же допустимо, но и непременно должно быть принято во внимание со всей серьезностью. Сегодня ведь стало совершенно очевидным, что художественный мир Достоевского, по крайней мере как система идейно-эстетических координат, укоренен в метафизических смыслах Священного Писания. Эксцентрическое (как может показаться) в своих тотальных притязаниях соотнесение, которое позволил себе А. З. Штейнберг, видится тем более законным, когда речь идет не столько уже о творчестве писателя в целом, сколько о некоторых вполне определенных, конкретных и притом безусловно знаковых его произведениях, таких как «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток» и в особенности «Братья Карамазовы».

В представленной логике мы решили посвятить свое исследование одному из ключевых произведений всемирно известного Пятикнижия Ф. М. Достоевского, «величайшему роману всех времен и народов»[3] – «Братьям Карамазовым», и в первую очередь, конечно же, некоторым центральным героям этой грандиозной фрески. Итоговый роман писателя в самых существенных своих чертах обнаруживает так много общего с сакральным текстом Библии (в постановке коренных религиозно-философ ских и нравственных проблем; в принципиальной ориентации на библейскую парадигму бытия как на структурный архетип; в особенностях, наконец, даже поэтики[4]), что это позволяет иным исследователям, в частности, например, писателю Ш. Андерсону, решительно утверждать: по своему масштабу и проблематике «„Карамазовы“ – это Библия»[5]. Соответственно, ни один герой романа не может быть оценен по достоинству иначе как в библейском масштабе и ключе.

Внимание к религиозно-философской природе романа Достоевского в общих измерениях, конечно же, не ново. Но такое внимание до недавнего времени имело место именно и только в самом общем виде. Более того, и в самом таком общем подходе «религиозное» присутствовало лишь номинально. Вследствие этого декларация о религиозном потенциале и природе романа реализовывалась, можно сказать, вяло, непоследовательно, поверхностно, приблизительно. Ныне, в новых уже обстоятельствах, возможно, а стало быть, и необходимо воздать должное библейским составляющим в «Братьях Карамазовых». На роман целесообразно посмотреть и как на своего рода закономерно «случившуюся»[6] реминисценцию библейских сюжетов.

Практическая реализация этого нашего намерения обязывает нас к поиску новых технологий исследования, в частности, кроме всего прочего, к уяснению аллюзийной природы романа.

Многочисленные авторы, сосредоточившиеся на постижении христианского потенциала творчества Достоевского, демонстрируют различные подходы к этой проблематике и открывают всё новые и новые аспекты в пользу более объективного, целостного освещения ее в науке. Однако мы не считаем необходимым пока входить во все мыслимые подробности работ последних лет. Для нас в порядке предварения важно обозначить и квалифицировать общее идеологическое русло, в котором развивается современная достоевистика, и, главным образом, выяснить основные принципы, категории и критерии, которыми руководствуются исследователи для решения тех или иных определенных задач.

Начиная с 90-х годов ХХ века в самых разных исследованиях были предприняты плодотворные попытки охарактеризовать «христианскую образность» Достоевского[7], общерелигиозный и культурологический контекст его творчества[8], символику религиозного календаря в произведениях автора «Карамазовых»[9], библейские и евангельские измерения творчества Ф. М. Достоевского[10] и многие другие подробности его художественной практики.

При всей очевидной значительности тех накоплений, на которые мы указали (пока по необходимости суммарно), поле деятельности для дальнейших изысканий остается достаточно широким. Это, на наш взгляд, особенно справедливо в применении к интересующему нас аспекту исследования (мы говорим о библейских аллюзиях в романе).

В этом конкретном случае нужно быть готовым к встрече с чрезвычайной пестротой мнений и оценок, ибо, по верному замечанию Ф. Тарасова, «осмысление „евангельского текста“ в художественных произведениях Ф. М. Достоевского протекает в столь разных системах отсчета, что порою их можно рассматривать как полярные, противостоящие друг другу»[11].

С другой стороны, наблюдается и некоторое удручающее единообразие. В целом ряде интерпретаций, предложенных самыми разными авторами в работах последних лет, мы усматриваем один общий, как нам кажется, недостаток: исследователи нередко совсем недифференцированно, чересчур обобщенно употребляют такие понятия, как «религиозный», «христианский», «православный», «церковный», «евангельский», и при использовании их не всегда внятно обосновывают свои терминологические предпочтения.

На наш взгляд, однозначно определять автора «Братьев Карамазовых» как проповедника и православного писателя, возможно, не вполне корректно, а в некоторых случаях даже и рискованно[12]. То, о чем мы сказали, стало досадной приметой времени, которая побудила И. Волгина откликнуться, и притом принципиально: «Если раньше христианский дух Достоевского стушевывался и выносился за скобки, то сейчас обнаруживается другая крайность.

Его спешат превратить в „смиренного инока Пафнутия“, в даровитого комментатора евангельских текстов. Разумеется, Достоевский – христианский писатель. Но он прежде всего – писатель. Он существует как художник вне церковных стен. Он связан с православием отнюдь не каноническим, а художественным образом. А то, что из него пытаются сотворить „наши новейшие христиане“, – это, по сути, сугубо марксистский подход»[13].

Нам представляется исключительно взвешенным и мудрым подход к затронутому вопросу священнослужителя С. И. Фуделя, который справедливо отмечал, что «христианство Достоевского в искусстве – это не речи проповедника. Это почти неопределимая локально, но всегда ясно ощущаемая общая точка зрения на мир, какой-то луч света, откуда-то сбоку освещающий темное царство его трагедий»[14].

В свете приведенных суждений очевидно, что современный достоевист должен изначально строго и взвешенно самоопределиться в отношении критериев, в соответствии с которыми он намерен описывать то или иное явление (событие, образ, действие, поступок, суждение всякого героя) в творчестве писателя. К сожалению, некоторые современные литературоведы, усвоив лишь самым внешним образом христиански ориентированную терминологию, «совершенно определенные общехристианские или церковно-православные понятия, – согласно

В. О. Пантину, – зачастую превращают просто в метафоры, обороты речи». Вот почему, делает вывод исследователь, «в трудах подобного рода сегодня категорически необходима терминологическая определенность и твердость внутреннего исповедания веры»[15].

Методологически выверенный подход к терминам, последовательно дифференцированное использование их тем более важны тогда, когда тексты Достоевского изучаются в контексте художественных потенций библейской литературы[16], которая выступает одним из важнейших источников многих идей и образов писателя. Однако в этой специфической области исследования наука о Достоевском находится пока лишь в стадии первых подступов к пространству еще мало изученной проблемы. По явившиеся на сегодняшний день интерпретации, порожденные намерением выявить переклички творчества русского писателя с Библией, пока немногочисленны[17]. Но они имеются, и мы считаем своим долгом особо выделить ряд трудов отечественных и зарубежных авторов, в которых рассмотрены важнейшие методологические и герменевтические вопросы функционирования библейского интертекста в художественном мире Достоевского.

К таким мы относим капитальные исследования Ф. Б. Тарасова, В. В. Дудкина, К. А. Степаняна, Т. А. Касаткиной, Н. Перлиной и С. Сальвестроне.

Наш по необходимости краткий репрезентативный обзор начнем со знаменательной для своего времени статьи Ф. Тарасова «К вопросу о евангельских основаниях „Братьев Карамазовых“». «Первое, что прочтет приступающий к „Братьям Карамазовым“, – справедливо отмечает ученый, – будет (после посвящения Анне Григорьевне Достоевской): „Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода“». «Все знают, – продолжает свою мысль Ф. Тарасов, – что эпиграф призван выразить основную идею произведения и тем самым способствовать восприятию её читателем»[18]. Такое понимание роли эпиграфа стало отправной мыслью в рассуждениях Ф. Тарасова. Но он не ограничился солидарностью с тем, что, как он выразился, «все знают…» Исследователь пошел дальше. Он обязал себя прочитать весь роман, по его собственному выражению, «сквозь Евангелие», руководствуясь тем, что сам «Достоевский уведомляет нас о прямой соотнесенности происходящего в романе с евангельским повествованием»[19].

Реализуя эту свою установку, автор впал в неудобную, с нашей точки зрения, и даже невыгодную форсированность изложения. Не обосновывая в необходимой и достаточной степени методологическую законность ряда своих не прямых, не удостоверенных текстом параллелей, а ограничиваясь опосредованными концептуальными соотнесениями, сопряжениями, Ф. Тара сов породил определенные недоразумения, создал впечатление «жесткой христианизации романного мира Достоевского», на что указал, правда, с несколько преувеличенным, как нам кажется, негодованием Е. Курганов в работе «Достоевский и Талмуд». Своеобразный «экстремизм» последнего (а он полагает, что «роман „Братья Карамазовы“… никак не является христианским и тем более православным»[20]) порожден легко прочитываемой в названной книге перенапряженной сосредоточенностью на «талмудической» именно поверке искусства Достоевского.

Неудобства и невыгоды, о которых было сказано выше, не помешали Ф. Тарасову предложить и во многом интересные наблюдения, весьма серьезные толкования отнюдь не простых, не очевидных, но, в конечном счете, убеждающих соответствий романного и новозаветных текстов, причем не в одном только каком-то случае, а в системе сложно сопрягающихся, хотя и относительно автономных тематических параллелей.

На первых же страницах названной статьи осуществляется параллельное осмысление отзвуков отрывков из Ин 12:24 и Лк 8:5–8 как в эпиграфе, так, соответственно, и в том, что Ф. Тарасов считает первой частью романа, называя ее «исходной ситуацией»[21].

Первая перекличка (Ин 12:24 и эпиграф) оговаривается исследователем как очевидная, заведомо понятная. Ей поэтому закономерно уделено меньше внимания, чем второй, хотя, в конечном счете, и первая постоянно будет углублять мысль исследователя, с ней он последовательно будет сообразовывать все свои разветвляющиеся наблюдения и размышления.

Доминантой отрывка из Ин 12:24 Ф. Тарасов справедливо считает тему креста, подвига во имя любви. В притче о сеятеле автору дорог прежде всего мотив ученичества. На первый взгляд, тут как будто бы разные мотивы. Но исследователь вполне резонно полагает, держа в уме целостную гиперлогику Нового Завета, что они принципиально пересекаются, порождая новые взаимоуглубляющиеся смыслы.

Эта последняя мысль, к сожалению, не доведена автором до своего логического завершения, и в статье не представлены зримые свидетельства заявленного взаимодействия. В ней лишь созданы предпосылки для практической реализации сформулированного выше методологического намерения. В результате, по справедливости дифференцированно охарактеризовав в свете притчи о сеятеле состояние умов и душ четырех братьев Карамазовых, состояние, которое представлено нам в «исходной ситуации», Ф. Тарасов не прочитал последовательно в самих судьбах братьев отзвуков темы креста, которую лишь априорно-волевым образом связал для читателей с тем, что заявлено только в эпиграфе. Исследователь оговаривается, правда, что мотив эпиграфа повторяется дважды уже в ходе повествования, но, к сожалению, не задерживается на этом обстоятельстве и не делает из него необходимых герменевтических выводов. Дело мало продвинулось в этом пункте и позднее. В защищенной через несколько лет диссертации Ф. Тарасов уточнил в некоторых частностях свои предыдущие наработки. Однако в вопросе о перекличке и взаимодействии разных евангельских фрагментов во внутрироманном пространстве ничего не прибавил к ранее опубликованному.

Впрочем, наши оговорки не отменяют достоинств работы Ф. Тарасова в целом. Это диссертационное исследование остается на сегодняшний день одним из лучших обозрений, освещений вопроса о функционировании «евангельского текста» в творчестве Достоевского.

В один ряд с работами Ф. Тарасова может быть поставлена статья новгородского исследователя В. В. Дудкина «Достоевский и Евангелие от Иоанна». Отправляясь от общепринятого представления о том, что названное Евангелие – наиболее русское, полагая при этом, что оно еще и самое православное, В. В. Дудкин утверждает, что Иоанновы свидетельства оказали наиболее сильное влияние на писателя не только и даже не столько как сакральный, сколько как художественный текст: «Трудно себе представить, чтобы Достоевский за долгих четыре года каторжной жизни, Достоевский-писатель, подчеркнем… не взглянул бы на Евангелие от Иоанна профессиональным взглядом и не оценил его художественной специфики»[22]. Эта мысль не вызывает у нас возражений, однако далее в статье исследователя встречаются обобщающие утверждения, которые смущают своей прямолинейностью. К таковым мы отнесем заявление, что «романы (Достоевского. – В. Л.) в их жанрово-структурном качестве воспроизводят Иоанново Евангелие»[23]. Столь же форсированным представляется не лишенное серьезных оснований, но всё же слишком жесткое суждение, что Евангелие по своему жанру является трагедией. Здесь автор впадает в своего рода метафорическую гиперболизацию, которая оказалась возможной для него в силу недооценки и очевидных несходств Евангелия (всякого) с традиционно мыслимой трагедией. Не случайно поэтому, выстраивая свой доказательный ряд, В. В. Дудкин «подпирает» эмпирику евангельского текста всевозможными толкованиями, обретаемыми им «на стороне»: в высказываниях, в частности, М. Пришвина и Ф. Ницше, которых мы, при всем к ним уважении, не решимся, однако, причислить к сугубым специалистам в новозаветной области. Мы не можем не оговорить, кроме того, что и сами означенные высказывания интерпретируются В. В. Дудкиным весьма, на наш взгляд, свободно, а на основе этих интерпретаций, в свой черед, делаются слишком далеко идущие выводы.

Вызывает, например, несогласие категорическое утверждение, что «античная трагедия является прамоделью трагического пути Христа»[24]. Законное подозрение о возможности типологических соотнесений перерастает у исследователя, быть может, и без умысла, в невольное внушение читателю мысли о том, что Христос в известном смысле только повторил, пусть в новых обстоятельствах, путь, когда-то уже пройденный античными героями. В логике же новейших исследований в области новозаветного богословия[25] и, разумеется, евангельских повествований Христос не только совершенно самостоятельно прошел свой особый путь, без оглядки на какие бы то ни было прецеденты, Он прожил судьбу настолько особую – не в количестве подробностей конкретики ее, но в принципиально новом качестве – что никакие, в своих рамках, может быть, и законные, известные аналогии с сюжетами античных трагедий не позволяют даже и пытаться соизмерять доктринально разновекторные мотивации усилий «героев» в сюжетах, рожденных и состоявшихся в принципиально противостоявших друг другу эпохах. Как дохристианские, более того, во многом противохристианские сюжеты античных трагедий никак не могли быть именно генеалогическим истоком Евангелий[26]. Другое дело, что опыт античной культуры не был, конечно, забыт и отброшен совершенно даже в апостольские времена, не говоря уже о раннехристианских. Но соприкосновение и взаимодействие здесь могли носить характер только частный, обнаруживать себя в каких-то технологических наследованиях на уровне конкретных навыков и умений в специальных областях ремесла и разнообразной прикладной практики. На первом же плане развертывалась – в логике первоначально максималистских поисков самоидентификации христианства – жесточайшая концептуальная конфронтация, в контексте которой какие бы то ни было компромиссы, а уж тем более, хотя бы и условные, солидаризации, преемство были практически невозможны.

Так же, как и в случае с работами Ф. Тарасова, мы не можем при всех случившихся оговорках не отдать должного резонным соображениям В. В. Дудкина о трагедийности Евангелия от Иоанна. Эта мысль для нас органично перекликается со взглядом Вяч. Иванова на романы Достоевского как романы-трагедии и с новой стороны укрепляет нас в уверенности, что не только возможно, но прямо-таки необходимо читать романы Достоевского и через Евангелие, в контексте его.

Практически в одно с В. В. Дудкиным время на тему «Достоевский и Евангелие» вышел со своей «стороны» К. А. Степанян. Принципиальной особенностью его подхода к названной проблематике является то, что он предельно конкретен в том специальном интересе, который явственно обозначил в самом названии своей статьи «Евангелие от Иоанна и роман „Идиот“».

Заявив свою вполне определенную тему, автор счел, однако, целесообразным предварить специальное исследование сжатой по необходимости, но достаточно емкой характеристикой «бытования тематики Евангелия от Иоанна в творчестве Достоевского» в целом. Обозрев, по преимуществу в «хронологическом порядке», случаи присутствия основных тем и мотивов Четвертого Евангелия в ряде ключевых произведений Достоевского, оговорив при этом их принципиальную значимость и существенную роль в разных построениях писателя, К. Степанян обращается затем непосредственно к роману «Идиот», в котором, согласно исследователю, «связь с Евангелием от Иоанна особенно важна и существенна». Опираясь на фактологию подготовительных материалов к «Идиоту», ученый последовательно и тщательно (от страницы к странице, от главы к главе) выявляет и дешифрует евангельский интертекст и его функцию на протяжении всего повествования, начиная с «первого упоминания Евангелия от Иоанна[27]» в нем. В ходе развернутых наблюдений исследователь пришел к следующему: он, во-первых, установил преимущественное влияние на текст романа «Идиот» именно Четвертого Евангелия, а не трех других, синоптических; во-вторых, охарактеризовал варианты вербальной представленности евангельского текста в романе; в-третьих, в достаточной, на наш взгляд, мере обосновал мысль, что вера Достоевского не была статична (она, как полагает К. Степанян, «постоянно развивалась и углублялась… от романа к роману»); наконец, в-четвертых, исследователь убедительно продемонстрировал, что «одной из главных тем (романа „Идиот“. – В. Л.) становится основополагающее значение веры в то, что „Слово плоть бысть“»[28].

Последний вывод является едва ли не ключевым и для Т. А. Касаткиной, которая справедливо считает, что всякая попытка исследователей «определить стиль Достоевского», постичь «внутреннюю онтологичность слова» в отрыве от фундаментального «события, изменившего лик мира», а именно, «что Слово в самом деле плоть бысть»[29], не увенчается успехом. Монография Т. А. Касаткиной «О творящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве

Ф. М. Достоевского как основа „реализма в высшем смысле“» занимает, на наш взгляд, особое место в русле современных исследований феномена слова в целом и интер-текста, в частности. В разделе «Цитата как слово и слово как цитата…» исследовательница обращает внимание на то, что «цитата в художественном мире Достоевского… раскрывает способ творящего бытия слова в пространстве художественного текста». Но этим тезисом как будто еще ничего не сказано. Поэтому тут же следует пояснение: «Отношение Ф. М. Достоевского к цитате, тесно связанное его отношением к слову вообще, не совсем обычно даже для писателей высочайшего уровня художественности. Как за словом всегда видится ему мир и его Творец… так за цитатой для него всегда встает художественный мир и его творец, цитата всегда оборачивается присутствием в тексте Достоевского всей полноты творческого универсума и даже – прозреванием (предчувствием и пониманием) творящей личности цитируемого автора»[30]. В этой логике очевидно, что за цитатой библейской встает ценностный мир сакрального текста, который «определяет существо его реализма, – в глубине житейской сцены» художник «прозревает ее евангельский первообраз». Как никто другой, подчеркивает Т. А. Касаткина, «Достоевский видел „глубину“ жизни, ее евангельскую „подкладку“, вечное содержание мимолетных форм, и именно глубина определяла истинное значение каждого эпизода, вне этой своей укорененности в глубине допускающего самые противоречивые трактовки»[31].

Представленный обзор главных трудов российских ученых по нашей теме должен быть дополнен, вне всякого сомнения, обращением к опыту зарубежных коллег.

Среди работ последних особый интерес у нас вызывает фундаментальный труд Нины Перлиной «Многообразие поэтики высказывания. Цитирование в „Братьях Карамазовых“», появившийся во второй половине 80-х годов ХХ века[32]. В своем общении с итоговым романом Достоевского американская исследовательница руководствуется широко известными теоретическими положениями М. Бахтина и Э. Ауэрбаха. В известном смысле работа Н. Перлиной вообще была бы немыслима без учета идей и концепций, выдвинутых М. Бахтиным. Не случайно в начале своего исследования автор заявляет о «суммировании идей Бахтина и объяснении использования его терминологии». Но, относясь с должным пиететом к российскому ученому, американская исследовательница считает вместе с тем вполне возможным и даже необходимым сколько-то и переосмыслить некоторые принципиальные взгляды ученого, полагая, что «труды М. Бахтина дают новые перспективы» для развития ее собственных идей: «Данное исследование развивает несколько аспектов теории, сформулированной Михаилом Бахтиным в его трудах по литературе и языку»[33].

Согласно Н. Перлиной, Достоевский живет в сложный, переломный период российской истории, когда под вопросом оказались дотоле бесспорные, абсолютные христианские ценности и были утрачены прежде ясные, без условные идеалы. «Страдая от отсутствия духовности в общественной жизни и литературе своего времени», Достоевский стремится создать произведение, которым хочет ответить на многие вызовы эпохи. Для этого, полагает Н. Перлина, расширяя традиционные рамки романа, художник включает в его повествовательную ткань «элементы житийной и библейской литературы»[34]. Достоевскому удается, в результате, ввести в роман слово неколебимого, безусловного авторитета и под эгидой такого именно слова выстроить архитектонику «Карамазовых» принципиально, фундаментально. «Цитаты из религиозной литературы, – поясняет свою мысль исследователь, – вводят авторитетное слово в роман. Внутри общей иерархической системы „Братьев Карамазовых“ они формируют свою собственную иерархию, иерархию функций. Это означает, что цитаты, извлеченные из разных жанров религиозной литературы, вводят в роман определенные идеологические, моральные и духовные ценности и эстетические ассоциации»[35]. Нам кажется, что следовало бы добавить: эти ассоциации вводятся в качестве конституирующих, системообразующих.

Характеризуя поэтику «Братьев Карамазовых» в самых разных измерениях, Н. Перлина преимущественное внимание уделяет анализу функций цитатного плана и приходит к весьма продуктивному выводу: «Цитаты из Евангелий расположены на высшей иерархической ступени в романе. В каком-то смысле они стоят над его поэтической системой, однако руководят ею и организуют ее. Слово из Евангелий – действительно самая авторитетная цитата в “Братьях Карамазовых”; подобно эпиграфу, оно предвосхищает и задает заранее всё богатство произведения. Такую же роль играют и цитаты из Ветхого Завета. Библейские цитаты часто сопровождаются комментарием, который интерпретирует универсальные смыслы Библии и относит весть к конкретным ситуациям, описанным в романе…»[36]

В развитие своей мысли Н. Перлина приводит ряд примеров того, как различные фрагменты библейского текста основательно «комментируются» в «Братьях Карамазовых». «Первый – это пересказ Зосимой притчи о богаче и Лазаре (Лк 16:19–31), которая выступает рефреном в Легенде об Аде, рассказанной извозчиком Андреем. Второй – история об Иосифе и его братьях, и снова в пересказе Зосимы. Третий – расширенный комментарий Зосимы на книгу Иова, весть, служащую прямой аналогией к истории капитана Снегирева, который является в романе земным Иовом»[37].

Пристально рассмотрев и тщательно проанализировав названные ситуации, Н. Перлина делает совершенно закономерный, на наш взгляд, вывод: «Библейские цитаты пронизывают и связывают воедино все элементы повествовательной системы в „Братьях Карамазовых“. Поток сознания героев, их философия, жажда поиска истины, их исповедания и идеологические утверждения, все проявления их самосознания либо восходят к смысловым высотам цитированного, либо уступают силе высшего авторитета цитат»[38].

Представление Н. Перлиной о статусе библейских цитат в итоговом романе Достоевского, закрепившееся уже в зарубежной достоевистике, разделяет и профессор Кембриджского университета Диана Томпсон в книге «„Братья Карамазовы“ и поэтика памяти». Справедливо указывая на то, что «понятие памяти отнюдь не ново в русской культурной традиции» и что «постоянный интерес к памяти в русском литературоведении прослеживается… начиная от Вяч. Иванова, одного из первых интерпретаторов Достоевского, до Бахтина и наших современников Лотмана и Успенского»[39], английская исследовательница предложила свою «интерпретацию „Братьев Карамазовых“, основанную на исследовании значения и поэтической функции памяти в романе»[40]. Д. Томпсон убеждена, что «для Достоевского поиск универсалий был частью глобальной идеи синтеза христианского идеала и эстетической формы», поэтому она поставила перед собой задачу «выявить, каким именно образом Достоевский воплощал эти свои искания, используя память как средство поэтики»[41].

Скрупулезно разглядывая тонкие смысловые связи и отношения микрофрагментов текста романа «Братья Карамазовы», Д. Томпсон далее указывает на одну принципиальную, с нашей точки зрения, особенность языковой «игры» в нем. «Достоевский постоянно переносит некие старые слова (идеи) в сферу новых, но, конечно, не абстрактно, а всегда с точки зрения живых людей… Крайне важными для романа, – подчеркивает исследовательница, – являются семантически насыщенные и исторически животворные древние слова: Бог, любовь, чудо, Христос, черт, ад, мораль, Мадонна, Иерусалим, рай – все они входят в комплекс идей и в культурную систему христианства. Чем ярче читатель помнит предыдущие пути этих слов, тем разнообразнее звучат в романе их отзвуки, акценты, „языки“… В новом контексте „Братьев Карамазовых“ прежние контексты тех старых слов превратились в субтексты романа. Сходным образом и новые слова претерпевают изменения и реакцентуацию благодаря активному взаимодействию со старыми. Однако, с точки зрения памяти, старые слова имеют преимущество в историческом плане благодаря большей семантической насыщенности, приобретенной с течением веков. Вот одна из причин, по которой память была так важна для Достоевского. И действительно, мы обнаружим, что он не пытался освободить свой труд „от власти“ памяти, заложенной в эти старые слова. Однако Достоевский наполнил их и собственными чаяниями и интерпретациями, чтобы по-новому утвердить их власть, оживляя в современном контексте рождаемые ими воспоминания»[42].

Развивая свою мысль, на следующих страницах Д. Томпсон расширяет предварительно заявленное ею понимание поэтики памяти и подчеркивает, что «культурную память несут в себе не только слова, но и более крупные художественные структуры», а именно: «жанры, которые, как и слова, перекликаются со старыми контекстами, позволяя нам говорить также о жанровых субтекстах»[43].

В конечном счете, исследовательница приходит к выводу, во многом сходному с мыслью Н. Перлиной о «многоуровневой иерархической системе»[44], присущей итоговому роману писателя, в котором Библии отводится определяющее место и принципиально детерминирующая роль: «Различные слова и жанры, введенные Достоевским, постепенно создают идеологическую иерархию, соответствующую культурному возрасту того или иного жанра. Житие святого, проповедь, воспоминания о чуде и нравоучительная пьеса – вот главные родовые источники»[45].

Через десять лет после выхода в свет книги Н. Перлиной и через семь после публикации Д. Томпсон в том же концептуальном русле возникла работа итальянского ученого-слависта Симонетты Сальвестроне «Достоевский и Библия»[46]. Однако по неизвестным для нас причинам профессор университета Кальяри не сочла нужным воспользоваться (по крайней мере, в предъявленном читателю тексте) теоретическими и методологическими наработками своих предшественниц и не воспользовалась их конкретными наблюдениями, отчего, на наш взгляд, названная книга, конечно же, во многом проиграла.

Вполне определенную для себя цель работы итальянская исследовательница видела в том, чтобы, во-первых, «выявить прямые и косвенные цитаты из Священного Писания, использованные Достоевским, и проанализировать их роль в художественной ткани романов»; а также учесть, во-вторых, «богословский контекст традиции Восточной Церкви и патристики», без которых, как совершенно справедливо подчеркивает С. Сальвестроне, «утрачивается имеющаяся в романах сложность, и также ключевая в них роль библейского текста»[47].

Библия для С. Сальвестроне является важнейшим источником, своего рода ключом к постижению «великого Пятикнижия» Достоевского. Исследовательница подчеркивает, что «анализ главных его произведений ясно дает понять, что Св. Писание, прочитанное через поучения старцев, Отцов Церкви и жизненный опыт писателя, является ключевым текстом, без которого концептуальная глубина романов Достоевского не была бы осознана до конца»[48].

Подводя теперь итог представленного обзора, мы решаемся с известной уверенностью говорить о том, что даже и все состоявшиеся на сегодняшний день накопления и обретения исследователей отнюдь не закрыли многие вопросы навсегда. Мы в этом смысле принимаем за аксиому слова К. Степаняна: «Достоевский неисчерпаем, и, несмотря на тысячи книг и исследований, огромная неизученная целина еще простирается перед нами»[49].

Представленная только что констатация исследователя имеет самое прямое и, можно сказать, сугубое отношение к нашей теме.

Понятно, что любое реальное продвижение, попытка уяснить сложную природу присутствия и функционирования евангельских текстов в художественных произведениях Достоевского обязывает к принципиальному расширению самих подходов к данной проблеме. Одним из них, притом, на наш взгляд, важнейшим, может и должно стать специальное рассмотрение библейской аллюзийности «Братьев Карамазовых», ее пафоса, технологических форм и приемов, системной логики ее поэтики.

Такое рассмотрение уже началось, но пока только началось. Внимание отечественной филологии к названной проблеме далеко еще не соответствует методологическому потенциалу аллюзийной поверки текста «Братьев Карамазовых». И дело здесь в том, что даже в лучших работах последнего времени появляются пока, хотя и любопытные порой, однако же только фрагментарные и, как правило, не вполне разработанные даже в своих собственных границах наблюдения и версии.

Разрозненность таких частных счастливых находок, по определению трудно отслеживаемая, сильно препятствует действительному погружению в глубины проблемы, выходу на простор целостного, системного обозрения библейских «загадок» романа Достоевского, которые прочитываются адекватно лишь с использованием единого, библейского в нашем случае, кода. Именно так хотим мы прочитать заново роман «Братья Карамазовы».

Всё сказанное о нынешнем состоянии достоевистики побуждает нас поставить перед собой в настоящем исследовании следующие цели и задачи: во-первых, отправляясь от своего понимания принципиальной библейской аллюзийности текста, мы попробуем снять накопившиеся за долгие десятилетия недоразумения в более или менее общепринятых трактовках образа Ивана Карамазова как дерзкого богоборца, кощунствующего релятивиста и аморалиста; во-вторых, мы намереваемся обозреть и классифицировать в содержательном и формальном планах интертекстуальные связи «Братьев Карамазовых» с текстом Библии, в-третьих, в логике системного видения библейских аллюзий в романе, мы должны уяснить для себя ветхозаветную прототипичность образа Ивана Карамазова. При этом мы держим в уме его родство со вполне определенным героем Писания – Люцифером. Именно с «первоангелом Денницей», не с сатаной. Данная оговорка имеет для нас принципиальный смысл. В этом пункте мы, как нам кажется, существенно расходимся с давно сложившейся традицией, с преобладанием обличительных по преимуществу характеристик в разговорах о беде среднего из братьев Карамазовых. Люциферическое «просвечивание» внутреннего мира Ивана поможет нам уяснить трагическую, а не вульгарно-кощунственную природу его бунтарства. Обстоятельное обоснование этой версии является главной задачей работы[50]; в-четвертых, в обретенном библейском ключе попытаемся уяснить истинную природу богоборчества «страдающего неверием атеиста», решимся снять с героя обвинения в заведомом и однозначном сатанизме, раскрыть люциферически-трагический характер его бунта.

Глава 1

Библейская аллюзия: ее природа и место в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»

Природа аллюзии: семантические границы понятия

Намереваясь перечитать роман Достоевского «Братья Карамазовы» как текст, в котором многое определяется фронтальным и притом действенным присутствием библейских аллюзий, считаем необходимым начать хотя бы с краткого обозрения тех накоплений относительно природы и возможностей аллюзии, которые сложились в современной науке. Накопления эти (многообразные характеристики механизмов и типов аллюзий) на сегодняшний день настолько значительны и обширны, что мы сознательно обрекли себя на предельную конспективность в освещении этого богатого материала. Такое именно – пунктирное – обозрение тем более законно для нас, поскольку аллюзия не является специальной целью наших усилий. Мы только нуждаемся в предварительном теоретико-методологическом самоопределении и хотим сориентироваться в том, что сделано до нас в этой особой области теоретиками литературы.

Понятие «аллюзия», базовое для нас, давно уже вошло в систему общепризнанных и постоянно работающих в литературоведении представлений и категорий. Соответствующий термин обрел в современной науке о литературе свой вполне определенный и значительный статус. Однако, как это часто бывает в самых разных областях науки, термин этот не приведен пока к необходимой и достаточной семантической определенности, устойчивой внятности и, что особенно важно, внутренней системности, которая придала бы ему органичную целостность. Словарные расшифровки понятия «аллюзия», как правило, весьма скупы, недостаточно четки или, напротив, отличаются сомнительной ясностью, обретаемой за счет упрощения, сужения понятия, одномерности характеристики его[51]. С другой стороны, определения аллюзии выглядят порой схоластичными и, в силу той или иной поверхностности, удручающе однообразными. Последнее, конечно, можно считать как раз свидетельством некоего «единства» и «устойчивости», обретенных наукой в интересующих нас определениях, но такое именно единство и такая устойчивость отнюдь не радуют нас, поскольку ими не упраздняется внутренняя аморфность. Заметим, что сама аморфность эта часто порождает своего рода шаблоны. Так, в «Литературном энциклопедическом словаре» (1989 г.) в противоречии с фронтальной установкой самих составителей его, с декларацией о «преимущественном внимании к современному значению и употреблению терминов», аллюзия как раз определяется отнюдь не «современно», а через простое повторение (и притом в усеченном виде) формулировки из другого достаточно авторитетного, но все-таки далеко уже не новейшего источника – «Краткой литературной энциклопедии». «Аллюзия (от лат. allusio – шутка, намек), – читаем мы в этой последней, – в худож. лит-ре, ораторской и разг. речи – одна из стилистич. фигур: намек на историч. cобытие или лит. произведение, которые предполагаются общеизвестными, напр. „Слава Герострата“, „Перейти рубикон“, „Пришел, увидел, победил“»[52]. Сравним с определением из «Литературного энциклопедического словаря»: «Аллюзия (от лат. аllusio – шутка, намек) в худож. лит-ре., ораторской и разг. речи – одна из стилистич. фигур: намек на реальный политич., историч. или лит. факт, который предполагается общеизвестным»[53].

Нельзя не признать: очевидное совпадение, перекличка может рассматриваться как отрадная солидарность во вполне дельном представлении о предмете. Только представление это, на наш взгляд, слишком общее. И в том и другом определениях мало даже теоретической конкретики, хотя бы подозрений о внутренней сложности понятия, его неодномерности и вследствие этого потенциальной полифункциональности, обнаруживающей себя в разных технологических изводах, экспликациях. В сущности, не в том беда, что два источника вторят друг другу, а в том, что они до такой степени буквально повторяют друг друга, что, можно сказать, ни на йоту не продвигают науку, не стимулируют поиски более сложных, богатых представлений о предмете, создают иллюзию окончательной выясненности там, где, по большому счету, мы, в общем-то, только начинаем.

Сказанное не означает, тем не менее, что сегодня нам вообще не на что опереться в работе над теми или иными конкретными художественными текстами, насыщенными аллюзиями. При всех различиях в конкретике оценок и суждений у исследователей нет «посягательств» на сущностные границы важного для нас понятия. Разночтения в «разбегающихся» определениях «аллюзии» касаются, как правило, только частностей, порою весьма даже серьезных по-своему, но все-таки частностей, расхождения в которых, не обеспечивая принципиального продвижения вперед, не лишают нас, однако, некоей общепризнанной стартовой базы.

Мы утешаем себя здесь и тем принципиальным соображением, что в искусствознании (в литературоведении, в частности) вообще не может быть «чудовищно совершенной» (Н. Г. Чернышевский) терминологии. Последняя всегда вызывает какие-то законные досады у вечно ищущих умов. Но достоинство и правомочность таких досад не стоит преувеличивать. В реальных обстоятельствах достаточно продуктивными могут быть и весьма предварительные терминологические достижения. С ними можно хотя бы начинать и даже некоторое время продолжать конкретную поисковую практику. Скажем более, в искусствознании иная недоговоренность, недоочерченность, так сказать, термина может оказаться полезнее в живом конкретном исследовании, нежели какая-нибудь скоропалительная, самоуверенная определенность. В этом смысле мы безусловно солидарны с Е. А. Цургановой, которая во «Введении» к энциклопедическому справочнику «Современное зарубежное литературоведение» специально оговаривает: «…точность литературоведения и его терминологии принципиально отлична от точности естественных наук и их языков. Литературоведение имеет дело не с анализом вариантов парадигмы высказываний, а с оригинальным, особенным текстом, что само по себе исключает возможность абсолютной унификации терминологии»[54].

Как бы то ни было, в режиме широкого поиска мы всё же и теперь уже обнаруживаем в разных источниках целый ряд весьма существенных и притом основательных характеристик интересующего нас предмета, природы аллюзии и ее возможностей. В них, в этих характеристиках, уже определен до известной степени некий достаточный в качестве «стартового капитала» уровень нормативности в представлениях об аллюзии и очерчены хотя бы самые общие семантические границы понятия; вырисовываются некоторые «работоспособные» критерии, которыми уже и сегодня можно руководствоваться в новых попытках, направленных на углубленное осмысление аллюзийных художественных текстов, в том числе и такого специфического, как роман «Братья Карамазовы».

Переходя теперь к суммарному изложению того, что долго и непросто накапливалось нами в общении со специальной литературой, работами, посвященными проблеме аллюзий, напомним, что в самом процессе накопления мы на всех этапах ограничивались тем, что можно назвать «собирательством». Не поддаваясь на часто возникавшие «провокации», порождавшиеся нестройными впечатлениями (разного рода несогласиями с теми или иными авторами в целом и отдельными их суждениями), мы не считали необходимым пытаться что-либо усовершенствовать в самой теории аллюзии как таковой. Она, как мы оговаривали выше, не сложилась еще окончательно: многое в ней подлежит поверке, критическому анализу и непременному развитию, уточнениям, углублениям разнородных составляющих ее. Но задачи эти будут решать другие люди – те, кто давно связал себя с этой особой проблематикой как с областью специальных своих интересов. У нас же интерес свой. Он лежит в плоскости историко-литературной по преимуществу. Поэтому мы изначально сказали себе, что для нашего первого опыта системного обозрения и осмысления библейских аллюзий в романе «Братья Карамазовы» довольно и того уже, что все-таки не вызывает у нас сомнений, представляется достаточно стимулирующим и в необходимой степени страхующим от совсем уж убыточных, катастрофических издержек, потерь в ходе реального исследования; довольно и тех обретенных нами в самых разных источниках описательных (констатирующих) и аналитических суждений об аллюзии, которые существенно помогли нам в теоретическом самоопределении в пользу конкретного историко-литературного исследования. Иначе говоря, мы вполне удовлетворились тем, что обрели некий теоретический плацдарм, с которого для нас стало возможным начать наше наступление на специфический романный материал, тотально аллюзированный в библейском коде текст «Братьев Карамазовых».

В сжатом виде накопления, о которых было сказано выше, выглядят для нас следующим образом. В новейшей российской «Литературной энциклопедии терминов и понятий» находим следующее определение: «Аллюзия (от лат. allusio – намек, шутка) – в литературе, ораторской и разговорной речи отсылка к известному высказыванию, факту литературной, исторической, а чаще политической жизни либо к художественному произведению…»[55]. В принципе такое же понимание термина, но уже с некоторыми весьма стимулирующими дополнениями и уточнениями в порядке теоретической опять-таки, но уже конкретизации исходного определения, такое же понимание отражено в «Словаре литературных терминов и понятий теории литературы», подготовленном одним из ведущих оксфордских издательств. «Аллюзия, – читаем мы здесь, – подразумеваемая отсылка к другому произведению литературы или искусства, личности или событию. Часто это своего рода обращение автора к читателю с целью поделиться своим опытом с ним. Аллюзия обогащает произведение искусства ассоциацией, придавая описываемому явлению новую глубину. Использование писателем аллюзии предполагает существование определенной литературной традиции, систему истин, равно доступных как автору, так и его читательской аудитории. Таким образом, писатель общается со своим читателем в контексте этой известной традиции, подразумевая, что его аудитория способна уловить скрытую аллюзию…»[56]

Среди немногих работ, посвященных проблеме аллюзий в целом, а также их функции в художественном тексте в частности, безусловный интерес вызывает статья американского библеиста-филолога Леланда Райкена «Литературное влияние Библии» и, в особенности, материал под заголовком «Библейские аллюзии в литературе». Исследователь начинает статью с тезиса, что аллюзии образуют естественный переход от Библии как источника к Библии как средству влияния на писателя. В этой связи, как полагает ученый, недостаточно формально признать Священное Писание источником аллюзий. Важно понимать, что любой художник, обращающийся к Книге книг, по-разному и часто весьма своеобразно использует ее потенциал в своем творчестве. С одной стороны, Библия может выступать как прямой источник, содержащий в себе богатый и многообразный материал для писателя, с другой стороны, эта связь с сакральным текстом не играет определяющей, концептуальной роли в художественном мире произведения. «Возможно, – уточняет и конкретизирует свою мысль Л. Райкен, – правильно будет смотреть на Библию как на источник для языка писателя (в широком понимании этого феномена)[57]. Затем исследователь выделяет по преимуществу простую (прямую) и сложную (косвенную) аллюзии. «В простой или, так сказать, прямой аллюзии, – как утверждает ученый, – писатель прямо ссылается на Библию как на претекст, и такое наше понимание и объяснение высказывания зависит от знания соответствующего библейского отрывка <…> В сложной аллюзии читатель должен пойти дальше этой простой связи, которая установлена между отрывком и его библейским претекстом, и попытаться истолковать, как та или иная деталь или подробность в повествовании соотносится с библейским прецедентом»[58].

Рядом с этим толкованием библейской аллюзии не менее достойно выглядит гораздо более лапидарное по форме, но весьма емкое по существу определение И. Р. Гальперина: «…аллюзия как стилистический прием является средством расширенного переноса свойств и качеств мифологических, библейских, литературных, исторических и др. персонажей и событий на те, о которых идет речь в данном высказывании…»[59] Здесь принципиально важным вкладом в накапливаемое наукой в целом определение аллюзии является для нас указание на особый характер переноса, обеспечиваемого аллюзией, на расширенный характер его. Дорожа этой подробностью в определении И. Р. Гальперина, заметим попутно, что вообще многие обогащения ставшего уже заведомым, базовым определения аллюзии подаются читателю нередко в режиме «скромной», так сказать, оговорки, как бы стушеванно. Они поэтому не всегда отслеживаются и адекватно осознаются в их действительном достоинстве. Нечто в том же роде мы наблюдаем у Х. Беристайна, согласно которому аллюзия как литературный прием осуществляет «связь между тем, что говорится (в тексте автора. – В. Л.), и тем, о чем в нем не говорится, но что определенно подразумевается»[60]. На первый взгляд, это всего лишь простое повторение многими уже пройденного, но нам кажется, что указание на то, о чем и «не говорится», стоит воспринимать отнюдь не в режиме скороговорки. Оно, это указание, отзывается в нашем сознании требованием тщательно вычитывать в художественном тексте и то, о чем в нем сказано в форме «неговорения», которое не есть простое отсутствие, но является особой формой присутствия, подлежащего уяснению в режиме особых технологий. Именно в такой логике следует понимать и другое уточнение И. Р. Гальперина, который подчеркивает, что «аллюзия не восстанавливает (мы бы сказали: не только восстанавливает. – В. Л.) хорошо известный образ, а извлекает из него дополнительную информацию…»[61]

Приведенные примеры, перечень добротных, отнюдь не поверхностных, не однозначных, а многосоставных и поэтому именно весьма продуктивных определений аллюзии[62] можно было бы продолжить, но в этом нет уже, пожалуй, нужды, потому что общее положение дел вырисовалось с необходимой и достаточной определенностью и в приведенных уже цитатах. К представленному в них пониманию аллюзии тяготеет сегодня большинство современных исследователей, как теоретиков, так и авторов историко-литературных работ.

Суммируя изложенное, мы приходим ко вполне определенному итогу, который становится для нас системой непременных и притом постоянных ориентиров в нашем конкретном историко-литературном поиске, осуществляемом в режиме особого внимания к аллюзийной природе «Братьев Карамазовых».

В основе этой системы ориентиров лежит для нас представление о том, что библейская аллюзия – это всегда сложный, многосоставный и многомерный намек-отсылка, несущий в себе целый комплекс глубоких интуиций и ассоциаций художника, который должен быть воспринят и узнан читателем, прочитан им и осмыслен как нечто углубляющее и расширяющее его переживание, напрямую задаваемое текстом. Так понятое аллюзирование – это, с одной стороны, один из распространенных способов осуществления интертекстуальной связи между двумя поэтическими системами, с другой стороны, отнюдь не формальная ассоциативная игра писателя, а функционально необходимый и в этом смысле «законный инструмент творчества»[63].

Формы интертекстуального взаимодействия «Братьев Карамазовых» с текстом Священного Писания

Определившись в достаточной для нас степени в общетеоретическом плане, мы можем приступить теперь к конкретному рассмотрению вопроса о том, как именно взаимодействует роман «Братья Карамазовы» с текстом Священного Писания. Однако мы отдаем себе отчет в том, что сколько-нибудь основательное раскрытие и трактовка библейских аллюзий, функционирующих в тексте итогового романа писателя, будут невозможны, если мы ограничимся уяснением одних только механизмов таких интертекстуальных связей (библейских аллюзий) и не обяжем себя к попыткам постичь природу того, что порождало склонность эксплуатировать такого именно рода связи. Иначе говоря, нам нужно понять, чем был принципиально обусловлен активный, деятельный интерес Ф. М. Достоевского к библейским прецедентным текстам, чего реально хотел достичь и что действительно обрел художник, обращаясь к древнему сакральному тексту.

Известно, что Достоевский всегда был открыт, обращен к широкому миру общечеловеческих ценностей, представленных в многоразличных пластах мировой культуры. Бесконечные прямые ссылки на самых разных авторов, постоянное цитирование тех или иных художественных формул (нередко со своеобразным переосмыслением «вечных образов»), а также всевозможные косвенные сопряжения своих интуиций и воплощений с созвучными им текстами «на стороне», идейно-художественными конструкциями других авторов «всех времен и народов» – всё это устойчивые приметы последовательных самоопределений писателя, искавшего и обретавшего себя в режиме постоянных солидаризаций и полемик с чужими опытами и решениями. Как справедливо отмечал в свое время

А. В. Чичерин, художник «был полон образами мировой литературы»[64]. Эту принципиальную констатацию исследователя нужно понимать предельно широко. Сегодня в понятие «мировая литература» включено, наконец, и такое долгое время подвергавшееся остракизму явление, как «литература библейская», в частности (какого масштаба частности!) центральное ее образование – Библия. В этой логике сегодня уже без каких-то особых уловок и ухищрений, без уродливых, кощунственных уклончивостей можно и, конечно же, должно всерьез и обстоятельно говорить о постоянном, притом детерминирующем, присутствии в сознании Достоевского, в его «поэтике памяти»[65] художественно-образного мира Священного Писания.

В такой именно логике американская исследовательница Диана Томпсон совершенно закономерно с полным на то основанием указывает, что «наиболее важным древним источником, на который ссылается писатель, является Библия, в особенности Евангелия. Доминирующие темы и сюжеты „Братьев Карамазовых“ происходят из Священного Писания… Нет главы, которая не вызывала бы в памяти прямо или косвенно библейские мотивы и поучения. Другие произведения, иные жанры появляются спорадически или единожды, но Библия сопровождает и поддерживает роман от начала (речь идет об эпиграфе) до конца (последняя речь Алеши)»[66].

Устойчивый, принципиальный, а главное преимущественный интерес Ф. М. Достоевского к библейской именно традиции был обусловлен, по нашему мнению, прежде всего, внутренней логикой всего русского искусства. Как русский писатель, притом зрелый художник и мыслитель, автор «Карамазовых» не мог существовать и творить в логике культурного изоляционизма, искусственно отторгая себя от тех духовных ценностей, которые с особой силой изначально заявила и несла в себе, формируя и ориентируя на протяжении веков человечество, именно Библия. Понятно, что само восприятие главной для Достоевского книги специфицировалась и реалиями того времени, в котором состоялась встреча писателя с Писанием. Свою не менее определяющую роль в становлении сознания художника в широком контексте многообразных историко-литературных связей и перекличек сыграли и те глобальные социальные, политические и в особенности религиозно-философские смятения, с которыми столкнулась во второй половине XIX века не только Россия, но и вся Европа. Тем не менее, всё же именно Библия была для Достоевского самым бесспорным, самым значимым «авторитетом» и, по свидетельству самого писателя, «величайшим Словом» всех времен, на которое он ориентировался, постигая судьбу человека и всей цивилизации в целом.

Подчеркивая отмеченное обстоятельство, мы вместе с тем считаем необходимым специально оговорить, что Священное Писание и его уроки («Господи, что это за книга и какие уроки!…» (14, 265) впечатляют Ф. М. Достоевского отнюдь не только своим идеологическим ресурсом, но и художественно-образной мощью, отчетливо проявившейся, прежде всего, в характерологии Библии: «Что за книга это Священное Писание!… Точно изваяние мира и человека, и характеров человеческих, и названо всё, и указано на веки веков» (14, 265).

При погружении в библейское повествование писателя захватывает реализм этой необыкновенной книги. Мятежные и парадоксальные библейские герои вызывают в нем «удивление и смятение, и радость». Встретившись на страницах Писания с будто живыми Каином и Авелем, Авраамом и Саррой, Иаковом и Лаваном, Иосифом и его братьями, Иеффаем и Самсоном, Достоевский приходит к важному для себя твердому убеждению, что названные герои – не канонические праведники, а живые люди, с равной силой пожираемые как эгоизмом, так и самоотречением, жаждущие целомудрия и греха, способные пойти на обман, но и готовые совершать во имя торжества справедливости, праведности принципиальные мужественные поступки, даже идти на верную гибель. Эта их безоглядность порождается обуревающими их страстями, притом – и это важно подчеркнуть! – вовсе не отвлеченными, а самыми что ни на есть земными, нередко даже, выражаясь языком Достоевского, инфернальными страстями.

«…Сколько тут великого, таинственного, невообразимого!» – восторгается писатель. Грандиозный мир Библии становится для него в творческом и методологическом плане тем, что герой Достоевского (Зосима) называет «великим напоминанием» (14, 266), – напоминанием, добавим от себя, которое в образной структуре итогового романа присутствует постоянно и реализуется многообразно.

Библейская парадигма бытия, система представленных в ней нравственных ценностей, многосоставная проблематика Писания всегда приковывали к себе повышенный творческий интерес у Достоевского. Особенно напряженно воспринимал он в Библии, глубоко осмысливал и творчески «эксплуатировал» главную в метафизических измерениях тему Книги книг – тему извечной борьбы добра и зла, борьбы, порожденной когда-то и заданной на долгие века первоначальной вселенской катастрофой (грехопадением). Поэтому-то именно она, эта тема трагической борьбы, мучительно и жестоко развернувшейся на просторах мировой истории, занимает в «Братьях Карамазовых» особое, главенствующее место, притом занимает она это место совершенно явно, а не держится только в уме писателя и читателя в качестве некоего смутного, трудно уловимого, возможно, даже «факультативного» подтекста. Названная тема определяет в сознании писателя метафизическую природу и смысл того совершенно реального бытия, которое представлено в романе в качестве непосредственного предмета внимания, интереса и художественного анализа. В силу этого именно метафизическая тема извечной борьбы добра и зла определяет архитектонику итогового романа Ф. Достоевского, принципиально выверенный баланс сакрального и онтологического в нем. Автор, однако, не позволяет себе соотносить проблематику своего произведения с бесспорными истинами Библии прямолинейно, форсированно в ущерб своим «художническим амбициям»; для него как для художника (все-таки художника в первую очередь, а не собственно богослова) совершенно немыслима формально-логическая, жестко рационалистическая эксплуатация религиозной и нравственной символики Книги книг.

Тяготея в своей живой практике к тому, что сам он назвал «реализмом в высшем смысле», Достоевский не считал возможным для себя ограничиваться лишь суммарно-критическими обозрениями социальной жизни. В поисках ее действительной, а не умозрительно формулируемой сути, он погружался в бесконечную подробностность повседневного бытия, разумеется, не теряя при этом капитальных библейских ориентиров, которыми постоянно поверял «неопределенную текучесть» социальной практики (по Гегелю: «дурная бесконечность ее подробностей»).

В долгом опыте такого именно постоянного сопряжения обыденного, повседневного («мелочей жизни» – Салтыков-Щедрин) с высоким, сакральным выкристаллизовывался уникальный художественный метод Достоевского, к которому он определенно не пришел бы, если бы не обязал себя практически изначально «оглядываться» на особый реализм Библии, для которой, конечно же, существуют и социальные параметры реальной, земной жизни человека, но всё же и они осмысляются и освещаются в ней не в горизонтальной только, не в собственно лишь социально-бытовой плоскости, но и в вертикальной, метафизической логике.

Об этой природе библейского реализма, с которым хотел солидаризироваться в поисках своего художественного метода («реализма в высшем смысле») Достоевский, по-своему впечатляюще пишет известный американский библеист Леланд Райкен. Он совершенно справедливо, на наш взгляд, считает, что «основной предпосылкой библейской литературы является, с одной стороны, существование двух миров», с другой – «она всецело ориентирована на сверхъестественное», то есть доминантной для неё в самой её «двоемирности» является всё же трансцендентное начала мироздания. Именно этот «трансцендентный аспект библейской литературы… делает ее литературой тайны и чуда… в том смысле, что она постоянно сталкивает читателя с тем, что события, к которым он склонен относиться как вполне естественным, не могут быть адекватно объяснены… сугубо земными понятиями»[67]. Библия, продолжим мы от себя, и сопутствующие ей тексты выводят «наивного» читателя из названных затруднений, предлагая ему в таких случаях дополнительную информацию, помогающую перевести чтение в другой регистр. Так же поступает и Достоевский, постоянно подсоединяя к «эмпирическому» повествованию перекодирующие его метафизические аллюзии.

Писатель, повторимся, художественно моделирует в своем романе вполне определенную реальность в привычных, вполне земных, конкретно-исторических (в том числе и социально-политических даже) ее формах и воплощениях, но на разных уровнях структуры текста и системы образов он всё же осмысляет эту реальность именно в библейском непременно ключе. Этим, на наш взгляд, и объясняется тот факт, что художественный мир «Братьев Карамазовых» оказался чрезвычайно многозначным и бесконечно сложным. Это было не просто закономерно, это было прямо-таки неизбежно для Достоевского. Размышляя о его «реализме в высшем смысле»,

К. Степанян совершенно справедливо квалифицирует повествование в «Братьях Карамазовых» как «такое изображение действительности, при котором метафизическая реальность, – именно реальность, – просвечивает сквозь происходящее (реальность эмпирическую, конкретно-историческую. – В. Л.); люди живут в мире, центром которого является Бог… События происходят здесь и сейчас, но на фоне совершающейся в вечности Евангельской истории. Эти два плана изображения – мир земной и мир небесный, время и вечность – постоянно сосуществуют во взаимопроникновении и почти все персонажи в той или иной степени осознают это и действуют в соответствии с этим»[68].

К такому, условно говоря, «дуалистическому» искусству Достоевский устремлялся давно. В самой ранней молодости своей он уже размышлял над сложными вопросами бытия, тяготея к двойственному именно видению последнего. Уже тогда Достоевский пытался постичь «тайну» человека и осознать его место в мире. И уже тогда, мучительно переживая многомерность и глубину того, кто создан был по образу и подобию Божию, но не удержался на первородной своей высоте, будущий писатель открыл для себя, что всякая реальная личность амбивалентна: с одной стороны, человек обременен и поглощен земными интересами и заботами, которые отклоняют его от «закона духовной природы», с другой – он же, не всегда, даже отдавая себе в том отчет, жаждет реальности запредельной, реальности «небесных духов». Для Достоевского трагическое существо, каким ему видится человек, «зависло» как бы между небом и землей: «Человеку досталось лишь одно единственное состояние: атмосфера его души возникает из слияния неба и земли; что же за незаконное дитя в таком случае человек… Мне кажется, что наш мир – чистилище небесных духов, затуманенных греховной мыслью» (30/1, 50).

Трудно не удивляться, как мог в столь ранние годы совсем еще молодой человек, стоявший еще на зыбкой почве романтических только предчувствий, как мог он так счастливо угадать единственно верный для него, многообещающий, надежный ориентир. Понятно, что столь раннее обретение не снимало разом всех проблем, над которыми предстояло биться горячему сердцу и глубокому уму Достоевского годы и годы, десятилетия даже. Однако же главное направление всех еще только предстоявших поисков было найдено и хотя бы предварительно, но уже весьма принципиально определено (в эмоциональных формулах о человеке) прямо-таки на «старте». А годы ушли на обретение творческой зрелости, на всё более глубокое погружение в «тайну человека», всё более сознательное уроднение себе библейских истин и соответственно всё более торжествующее восхождение к высотам «реализма в высшем смысле», того реализма, который, повторимся, нарождался и развивался в живой практике Достоевского в режиме «перманентного» общения его с реализмом библейским, каковой, будучи раз открытым, воспринятым в первоначальных встречах со Священным Писанием, стал скоро постоянным («вечным») спутником его собственной, ищущей художественной мысли.

Оговорив не в первый раз капитальное влияние самой художественной «Методологии Библии» (а не одних только каких-то конкретных идей, оценок в ней) на творческие искания русского писателя, мы не можем вместе с тем не указать и на особый характер этой «зависимости». Она, во-первых, не была подневольной, а возникла в режиме свободного выбора, в порядке утоления своей собственной высокой жажды. Такую жажду невозможно было утолить, не припав, соответственно, к источнику высочайшему, источнику неиссякаемому и всеисцеляющему. Однако же это благодетельное, в том числе и творчески продуктивное, склонение перед Библией, никогда не было у писателя раболепием.

Нужно сказать больше: герои Достоевского (в разной степени, разумеется, но все-таки практически все и всегда) в своем предстоянии перед Богом (как и герои Библии), являются перед нами не как безгласные существа, а как полноправные участники диалога со Всевышним, ощущающие себя не иначе, как на «аршине (пусть так: на аршине, но… – В. Л.) вселенной»; и потому сознающие себя такими именно «творениями» Бога, за которыми оставлено право говорить, что называется, «на равных» и с самим Творцом (то есть в режиме свободы, доктринально неприкасаемой и для Бога). В этом пункте за героями своими стоит для нас, безусловно, и сам автор.

«Мысля» себя[69] в представленной логике людьми принципиально метафизическими (правда, лишь интуируя, как правило, эту свою природу), герои, о которых мы говорим, присутствуют и действуют в романах Достоевского как в пространствах тайны и чуда. Причем для нас важно, что они и сами так именно чувствуют и «оценивают» свое пребывание в метафизическом мире, в котором им случилось оказаться.

Всё сказанное имеет самое прямое и даже особенное отношение к роману «Братья Карамазовы», в котором «реализм в высшем смысле» восторжествовал в предельной степени. Здесь не впервые, конечно, в целом, но теперь уже с особой силой явили себя особенности выстраданной Достоевским художественной методологии, библейской в своей типологической сути.

Как и в библейской литературе, герои Ф. М. Достоевского, мыслят себя гражданами двух непостижимых до конца миров, вне зависимости от того, веруют ли они в Бога или нет. Такая модель бытия принимается ими безоговорочно, если угодно аксиоматично. Люди сложные, противоречивые, одолеваемые всевозможными страстями, они часто забывают о своем Создателе и самоопределяются по преимуществу по законам мира сего. Но в этом своем автономном (без памяти о Боге), самодостаточном (в их представлении и переживании) существовании, они, рано или поздно, оказываются в ситуациях глубочайших и не предугаданных ими кризисов. В таких тяжких для них случаях, когда им приходится, по сути дела, впервые (если иметь в виду новое качество, уровень напряжения и ошеломляюще открывающиеся фантастические горизонты мысли) по-настоящему, действительно задуматься над смыслом своего существования, и начать размышлять о Боге в поисках действительных выходов из катастрофических тупиков. Примечательны в этом отношении трагические размышления Дмитрия, когда в остроге его посетил Алеша: «А меня Бог мучит. Одно только это мучит. А что, как Его нет? Что, если прав Ракитин, что эта идея искусственная в человечестве? Тогда, если Его нет, то человек шеф земли, мироздания. Великолепно! Только как он будет добродетелен без Бога-то? Вопрос!» (15, 32). Для нас сейчас не важно, сколько правды в этом смятенном проговаривании себя, своего. Важно то, что герой воистину задумался наконец, задумался всерьез, и это никак уже было невозможно без мысли о Боге.

Неожиданные, вдруг пришедшие страшные слова, мрачно усугубляемые сомнением, вспыхивают в душе Дмитрия, однако тут же и гаснут, кажется, потому что герой не справляется пока с тяжкими своими мыслями. Для него непредставимо, чтобы человек стал мерою вещей: «если Бога с земли изгонят, мы под землей Его сретим… Каторжному без Бога быть невозможно, невозможнее даже, чем некаторжному!..» (15, 31).

Для Алеши не то что масштабы мироздания, а и развертывающиеся в пространстве крохотного монастыря события немыслимы без Бога. Но и ему, иноку, который уже, кажется, «совершенно верил в чудеса» предстоит еще пройти через «чистилище» этого греховного мира, чтобы действительно утвердиться в своей вере, в подлинной вере реалиста уже. Вспомним, как в сложных перипетиях жизни, в конкретных ситуациях семейных неурядиц, его еще «неопытное и девственное сердце» неотступно ищет провиденциального смысла. Например, в самый драматичный момент, «роковой день», когда скончался Зосима, Алеша невероятно страдает и пытается понять великую тайну произошедшего. «Но не чудес опять-таки ему нужно было, – подчеркивает рассказчик, – а лишь „высшей справедливости“». Почему Бог попустил этому случится. «Где же провидение и перст Его? К чему сокрыло оно свой перст „в самую нужную минуту“ (думал Алеша) и как бы само захотело подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам естественным» (14, 307).

Трагический опыт, мучительно обретаемый в процессе прохождения через то, что Достоевский назвал «чистилищем», оказывается для Алеши горестной, но, конечно же, неизбежной, а главное небессмысленной платой за новые прозрения и восхождение к чаемым высотам духовного видения. Ведь только после страшных испытаний, от встречи с которыми герой не волен был уклониться, его вера стала по-настоящему возрастать и крепнуть, и это стало возможным как раз потому, что, как ни тяжко было Алеше расставаться с отрадной привычкой «совершенно веровать в чудеса» (когда чудо, увы! не состоялось), он, пусть вынужденно, обрел благодетельную для него (в перспективе) свободу от детских обольщений, что и стало залогом грядущего нравственного возмужания.

Мы не случайно сказали о грядущем именно, а не уже состоявшемся возмужании. Ведь никому из смертных не по силам легко и просто пережить, осмыслить и уж тем более разрешить трагедию, случившуюся в Скотопригоньевске. И Алеша на первых порах не справился с этой задачей. Он, как мы помним, рисковал впасть в отчаяние, он даже и впал в него «на минуту». «Но Бог не выдал…»: на пределе смятения Алеша предался спасительному для него смирению, целиком доверился Богу и воскрес для новых душевных и духовных усилий, которые и породят в нем в череде испытаний «реалиста» (а ведь он уже начал, по словам Достоевского, становиться, «больше, чем кто-нибудь реалистом»), знающего, что не «вера… от чуда рождается, а чудо от веры» (14, 24).

Теперь Алеша стал понимать, что без Бога, как справедливого Промыслителя всего сущего, мир земного бытия не только не постижим, но и вообще абсурден. И впредь он не будет так поспешен в своих намерениях, планах, оценках (например, поступков своих братьев), всецело доверяя Провидению. Это обнаружится в обострившейся до предела ситуации в семье. Беды следуют одна за другой: покончил собой Смердяков, Иван «ужасно болен», судьба Дмитрия неясна. Катастрофа, одним словом, неминуема. Конечно, «ранний человеколюбец» вполне отдает себе отчет в том, что ему едва ли по силам погасить уже полыхающий пожар. Однажды в напряженном ожидании и размышлении ему приходит на ум, на первый взгляд, дежурная, догматическая формула: «Бог победит!» (15, 89). Но она совершенно законна, ведь даже «язычник» Дмитрий, позабывший о Боге, отвернувшийся от Него, утверждал не без пафоса, но искренно, что человек – отнюдь не «шеф» мироздания.

Размышляя над тяжкой мукой Ивана, младший Карамазов приходит к пониманию того, что трагедия брата порождена не только и не столько драматическими отношениями в семье, сколько его многолетней тяжбой с Богом: именно «Бог, которому он не верил, и правда Его одолевали сердце, всё еще не хотевшее подчиниться» (15, 89). Алеша здесь совершенно точно и глубоко описывает страшную внутреннюю смуту Ивана. Действительно, «тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердце» (14, 100) сомневающегося Ивана. По иронии судьбы, если вспомнить Иванову реплику-ответ на вопрос отца, Федора Павловича, «кто же смеется над людьми, Иван?», следует ответить его же, сына словами: «черт, должно быть» (14, 124). (При этом, как подчеркивает рассказчик, Иван «усмехнулся».) Сердце Ивана, к сожалению, всё еще борется, не может пока уступить пальму первенства Богу. Однако ему уже не до смеха: черт, которого он отрицал (вспомним его скоропалительный ответ на вопрос отца: «А черт есть? – Нет, и черта нет» – 15, 124), явился теперь ему лично. И это почти сокрушает несчастного:

«– …Он хитер, животно хитер, он знал, чем взбесить меня. Он всё дразнил меня, что я в него верю, и тем заставил меня его слушать. Он надул меня, как мальчишку. Он мне, впрочем, сказал про меня много правды. Я бы никогда этого не сказал себе. Знаешь, Алеша, знаешь, – ужасно серьезно и как бы конфиденциально прибавил Иван, – я бы очень желал, чтоб он в самом деле был он, а не я! – Он тебя измучил, – сказал Алеша, с состраданием смотря на брата… Забудь о нем! Пусть он унесет с собою всё, что ты теперь проклинаешь, и никогда не приходит!..» (15, 87).

Не будем длить этот драматический диалог. Он потрясает силой и мощью. Иван Карамазов, распластанный между «небом и землей», признаёт, что он находится в плену реального метафизического существа. Конечно, он еще не готов повторить вслед за Ставрогиным: «я верую в беса, верую канонически», но «капельку», «на тысячную», «десятитысячную» он, кажется, уже верит. Встретившись с чертом лицом к лицу, реально ощутив его присутствие, услышав, так сказать, его «иезуитскую казуистику», Иван уже не сомневается в реальности «гостя» («нет, клянусь, это был не сон, это всё сейчас было…» (15, 85) и признаётся Алеше, что не хочет, чтобы у него было что-то общее с этим гнусным «джентльменом»; более того, не хочет быть с ним «одной… философии».

Заметим, однако, что и в этой сцене романа весьма ярко, художественно убедительно, так сказать, восторжествовал «реализм в высшем смысле». Метафизическая реальность явила себя весьма впечатляюще, зримо, в обыденном (разумеется, в эмпирике текста), и при этом художник, если воспользоваться его словами, сказанными по другому поводу, «даже и в такой отвлеченной теме не изменил реализму».

Мы могли бы привести примеры и того, что даже менее значительные герои романа, более того, и «ничтожнейшие» из них, каковы, скажем, Федор Павлович и уж тем более Смердяков, даже и такие герои, попадая в соответствующие масштабу их личностей психологические и духовные катастрофы, вынуждены «цепляться» (мы говорим в их собственной тональности) за Бога. Циничный, безбожный Смердяков и тот, например, в конфиденциальном разговоре с Иваном, подсказывает своему собеседнику, что они не одни, что рядом с ними Бог (15, 60).

Приведенные в репрезентативной логике романные эпизоды, как нельзя лучше подтверждают наш тезис о том, что художественный мир «Братьев Карамазовых» (парадигма бытия романа) выстроен Достоевским на принципах метафизического реализма Библии, в логике двоемирия: реальная жизнь героев неразрывно связана с реальностью трансцендентной. Иными словами, что бы ни происходило в этом мире, автором осмысливается заведомо в рамках целостного вселенского бытия и непременно в контексте провиденциальной формулы – «всё от Бога». В «Русском иноке» Достоевский конкретизирует эту формулу принципиальнее, даже безоговорочно: «Но всё от Господа и судьбы наши» (14, 259).

Оговаривая не в первый раз такую доминантную ориентированность своеобразного двоемирия, всегда присутствующего в сознании как Достоевского, так и его персонажей, мы вновь, однако, должны подчеркнуть, что этим не отменятся живейший интерес писателя к тому, что мы назвали выше «обыденностью». На принципиальный характер этой «привязанности» к эмпирике человеческого существования очень впечатляюще, притом в весьма своеобразном историко– и теоретико-литературном ракурсе, указывает М. М. Гиршман. Говоря о совмещении Достоевским в его художественном целом двух миров: реального и идеального, исследователь связывает двоемирие у автора «Карамазовых» с тем, что «идеал мыслится им в формах, принципиально противостоящих всем формам „текущего“ человеческого существования… но в отличие от романтического двоемирия он утверждает не только необходимость, но и позитивную значимость обоих миров». Более того, «романтическому отрицанию действительности писатель противопоставляет требование постигнуть ее глубинную суть: вместе с романтиками, не удовлетворяясь „насущным“, он в отличие от них считает, что „подспудное, невысказанное будущее Слово“ заключено „в нем“, в этом же „насущном“[70]. Собственно, именно такое понимание реальности (и только в таком сопряжении явлений целостного мира) позволило писателю «слить в единое слово текущую, сиюминутную хронику и вечность (Ивану является черт, Алеше – Христос, «отец вечности». – В. Л.), в слово о хаосе катастрофической действительности влить слово о мировой закономерности, в быте выявить бытие»[71].

Возвращаясь к теме генеральной, стратегической значимости устойчивого тяготения Достоевского к реализму Священного Писания, постулирующего приоритет «вечного» в «насущном», подчеркнем еще раз, что для писателя это «насущное» было дорого и важно в своей самой что ни на есть безусловной реальности, что он, Достоевский, «в присущей его художественному видению библейской и евангельской символике… не мифологизировал, однако, и не мистифицировал реальную действительность»[72]. Вместе с тем, истоки многих из современных ему уже вполне реальных событий писатель-метафизик пытался угадывать в «символике древних книг»»[73]. Вот почему трагедия, которая произошла в Скотопригоньевске (место действия романа «Братья Карамазовы»), – это событие, которое нужно постигать не только и, может быть, не столько даже в контексте бедствий современной Достоевскому России как таковой, сколько в более широком контексте метафизического реализма библейской литературы, содействовавшего появлению в итоговом романе писателя глубинных, символических пластов во вполне земном, а потому, как может показаться, едва ли не только земном повествовании.

Утвердившись, таким образом, в аксиоматическом для нас представлении о том, что Священное Писание определяет практически всё в романе «Братья Карамазовы» и что понимание этого является абсолютным условием адекватного восприятия неисчерпаемого смысла последнего шедевра Достоевского, мы хотим подчеркнуть, что механизм взаимодействия романа с текстом Библии только на первый взгляд может показаться простым и легко опознаваемым. Уяснить корректно разницу между фрагментом текста Библии в его внутрибиблейском самобытовании и тем же фрагментом, ставшим, скажем, цитатой внутри нового, принявшего его в себя и сколько-то подчинившего его себе текста (в нашем случае художественного текста), весьма непросто. Задача усложняется тем, что поэтическую структуру романа организуют (и управляют ею) не только очевидные библейские цитаты, но и иные формы бытования «чужого» слова, не менее значимые, чем прямые цитаты. На наш взгляд, в творческом арсенале Ф. М. Достоевского нет одного единственного какого-то способа в статусе «ведущего приема» интертекстуальной связи, в соответствии с которой писатель реализует библейскую образность. Для решения художественных и идейных задач Достоевский использует разнообразные аллюзийные средства и приемы, какими вводятся в массив текста «Братьев Карамазовых» образы и мотивы Священного Писания. Роман изобилует разного, именно разного рода аллюзийными отсылками (это могут быть не только цитаты, но и реминисценции, парафразы, аллюзии).

Готовность приступить к делу не освобождает нас от обязанности сделать последние оговорки, которыми нам придется руководствоваться в работе постоянно.

1. Аллюзийная отсылка никогда не предполагает безусловного отождествления фрагментов исследуемого текста (в котором реально представлен герой, те или иные его поступки, рефлексии, суждения и оценки и т. п.) с тем, к чему аллюзии, заложенные в нем, отсылают читателя в расчете на определенный идейно-художественный резонанс. В нашем конкретном случае такое понимание дела исключает прямое и безусловное отождествление героев Достоевского с соответствующими библейскими персонажами.

2. В работе с аллюзиями надо быть готовым к тому, что «вековой образ может присутствовать… в повествовании незримо, может быть назван только однажды или даже только подразумеваться, у него нет своего сюжетного времени»[74]. Так именно обстоит дело с прототипической фигурой Люцифера, который в романе «Братья Карамазовы» не упоминается сколько-нибудь прямо, но, конечно же, присутствует в нем совершенно определенно, как нечто не гадательно, а заведомо и надежно подразумеваемое и потому вполне реально углубляющее наше осмысление судьбы Ивана Карамазова, преемника, подневольно продолжающего через века мрачную традицию своего метафизического владыки.

3. Отнюдь не факультативным, а прямо-таки обязывающим представляется и принципиальное указание Д. Н. Медриша на то, что «аллюзия, то сталкивая, то сплавляя два компонента – „свою“ и „чужую“ речь, подчас выступает как своеобразный трансформатор, на входе которого одно семантическое „напряжение“, а на выходе – другое»[75]. Это означает для нас, что заданная в романе аллюзия вовсе не обещает нам на «выходе» столь же развернутый, как в ней самой, полносоставный параллельный текст. Иначе говоря, во втором элементе интертекстуальной связи, элементе, который еще только предстоит «угадать» читателю (что вовсе не гарантировано), последний может не встретиться с адекватной по объему информацией. Случай с Иваном Карамазовым и Люцифером именно таков.

4. Когда мы задаемся вопросом о роли и функции библейских аллюзий в последнем романе Достоевского, то нужно учесть, что речь должна идти не о прямом, простом повторе (дающем повод для подозрений в плагиате или, по крайней мере, вторичности), а о трансформации, творческом развитии архетипических сюжетов и образов. В этой логике мы должны быть готовы к тому, что в иных случаях библейские аллюзии предстанут в почти неузнаваемом виде, в весьма серьезных «перелицовках» исходного (интертекстового) материала. Достоевский в своем познавательном и творческом интересе к Библии, вне всяких сомнений, сталкивался с тем, что Б. Ф. Егоров назвал «идеями тупика» в претекстах, квалифицируя, однако, таковые как «неисчерпанные возможности», как «потенциальный заряд развития», которые затем оборачиваются «большим вкладом в литературу»[76]. Опыт великого русского писателя показал, что неисчерпанные ранее возможности, содержащиеся в отдельных «тупиковых» библейских сюжетах, недоговоренных тем или иным древним автором, могут органично актуализироваться в историко-культурных обстоятельствах России XIX века, проявляться в режиме, разумеется, развития.

5. Наконец, еще одна – последняя – оговорка относительно природы аллюзийного искусства Достоевского, его, так сказать, интертекстуальной игры. Поскольку, как было отмечено выше, аллюзия – это по преимуществу намек-отсылка, а не явно утверждаемое тождество с тем или иным прототипичным элементом прецедентного текста, живая ассоциативная связь, задаваемая и эксплуатируемая писателем, не исключает, а нередко даже и прямо предполагает (в согласии с замыслом самого автора) разновекторность прочтения. Иначе говоря, тот или иной герой может одновременно соотноситься ассоциативно с разными героями Священного Писания. Иван Карамазов в этой логике не тождествен Люциферу и отражает собою лишь некую меру того, что несет в себе библейский герой. С другой стороны, богоборец Достоевского непременно должен быть соотнесен аллюзийно и с другими персонажами Библии.

Определившись в предварительном порядке теоретико-методологически, мы можем приступить теперь непосредственно к заявленному богатству, к конкретным наблюдениям над тем, как именно связан и взаимодействует текст «Братьев Карамазовых» с текстом Священного Писания. Конкретно придется говорить о библейских аллюзиях трех типов: о параллелях вербальных, тематических и структурных.

Вербальные параллели

Когда мы говорим о том, что влияние некоей художественной системы на какую-то другую обнаруживает себя в более или менее явных, прямых вербальных параллелях, мы подразумеваем, что автор сознательно и вполне очевидно отсылает читателя к прецедентному тексту. Достоевский, глубоко укоренивший себя в культурном и духовном пространстве Библии, воспринимает Вечную Книгу[77] как безусловный богодухновенный авторитет и некую меру вещей, санкционирующую собой те или иные «приговоры» писателя. В логике своей принципиальной телеологии Достоевский последовательно включает в свой текст вербализованные библейские компоненты для того, чтобы читатель и в дальнейшем уверенно распознавал в русле уже заданной ассоциативной связи представленный писателем библейский код (его идейно-семантическую значимость) и руководствовался им во всех последующих попытках осмыслить тот или иной аллюзийный фрагмент текста, всякий раз адекватно воспринимая конкретные отсылки к определенно угадываемому тексту-«перво источнику». Достоевский «обрекал» читателя на реконструирование библейских проекций, на фоне которых только и можно было открыть не просто какие-то дополнительные, более или менее частные, подробности, но прямо-таки стратегически важные развороты мысли писателя, которые постоянно соизмеряли себя в идейно-нравственном плане с духовным и психологическим ресурсом Священного Писания.

Перейдем, однако, к прямому изложению наших наблюдений.

Всё повествование в «Братьях Карамазовых» прямо-таки изобилует библейскими аллюзиями. Вот некоторые характерные примеры.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Пока он (Федор Павлович Карамазов. – В. Л.) докучал всеми своими слезами и жалобами, а дом свой обратил в развратный вертеп[78], трехлетнего мальчика Митю взял на свое попечение верный слуга этого дома Григорий…» (14, 10).

Прецедентный текст (Библия):

«Не соделался ли вертепом разбойников в глазах ваших дом сей, над которым наречено имя Мое? Вот, Я видел это, говорит Господь» (Иер 7:11). Ср. с другими текстами из Нового Завета: Мф 21:13; Мк 11:17; Лк 19:46.

Нас не должно смущать то обстоятельство, что в приведенных отрывках совпадают только два слова. С нас довольно и этого, ибо, согласно известному филологу-библеисту Джону Паулину, «мы можем говорить, что имеем дело с вербальной параллелью лишь в том случае, если по крайней мере два значимых слова» прецедентного текста параллельны авторскому тексту. Эти два значимых слова могут составлять фразу или даже могут быть разделены – главное, чтобы между ними была явная взаимосвязь в обоих текстах предполагаемой параллели»[79].

Внимательный читатель не упустит, однако, из виду, что американский исследователь признает достаточным основанием для аллюзийной трактовки фрагментов текстов совпадение в них «по крайней мере» (у автора именно так!) двух слов. У нас же, строго говоря, совпадает в данном примере только одно – «вертеп». Но это только видимость. Мы решаемся утверждать, что слова «разврат» и «разбой» или, соответственно, «развратник» и «разбойник» принципиально, в общезнаменательной логике тождественны, поскольку они указывают, в представлении писателя, на одно и то же: на отпадение от неких абсолютных моральных норм; иначе говоря на сплошной разбой (хищение материальных и духовных ценностей).

Именно это мы наблюдаем в семействе Карамазовых, где рушатся все устои. Главным виновником («разбойником»!) здесь оказывается отец, который должен был, как то предписывает традиция, чтить и блюсти чистоту семейного алтаря. А он тут все расшатал, «разграбил». В нормальной логике именно его мудрым руководством и авторитетом должно было бы определяться воспитание сыновей. Однако он не только разрушил свою семью (погубил жену, бросил на произвол судьбы детей, то есть вел себя прямо-таки разбойнически, если помнить, что природа всякого разбоя – это переступление через любой порядок, сокрушение его), но и превратил дом свой в вертеп разврата, где царило одно только сладострастие, а не высокие духовные устремления.

Говоря так, мы не считаем возможным упустить из виду, что Федор Павлович знает Священное Писание. Это как будто бы должно было склонить его к духовному окормлению детей, а не возведению дома на песке. Но знание его было ущербное, формальное, и в этом своем качестве оно не созидало. На его доме было начертано, увы, не «имя Божье», а имя самого Федора Павловича Карамазова, почти утратившего образ Божий. Безблагодатное жилище, кое покинул Дух Божий, становится инфернальным пространством зловещего торжества «карамазовщины», которая передается детям не только генетически, но и актуально-эмпирически, то есть через более чем явную демонстрацию воспитанникам безобразных оргий, устраиваемых отцом. С раннего детства Дмитрий, Иван и Алеша обречены были видеть не столько «идеал Мадонны», сколько «идеал Содомский» (14, 100), который надолго подчинил одного из братьев, «слишком широкого человека» Дмитрия, губительными страстям. Последний борется как может с наследственным своим пороком, но до поры до времени оказывается не в силах одолеть в себе до конца бесповоротно страшное, по его словам, «сладострастное насекомое».

Текст «Братьев Карамазовых»:

«И поразила-то его (Алешу Карамазова. – В. Л.) эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное, по его мнению, существо – нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца» (14, 17, 18).

Выделенный нами оборот не просто привычно инерционный штамп у Достоевского, а формула для него прямо-таки сакральная, заведомо соотносившаяся в его сознании с прецедентной формулой из Книги Откровения, в которой находим следующую угрозу:

«Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою» (Откр 2:4).

Понятно, что в евангельской параллели словосочетание, на котором мы остановились, никак уже не может читаться просто житейски. Сама скупость подачи его, «необремененность» какими бы то ни было разъяснениями предполагает, притом императивно, восприятие устойчивой формулы в режиме особого напряжения, погружение в бесконечно глубокий метафизический смысл, который она таит в себе для адекватного (опытного) читателя. В соотнесении с такой именно принципиально сакрализованной формулой прецедентного текста параллельный оборот в романе Достоевского («первая любовь») выступает уже безусловным маркером интертекстуальности. «Ранний человеколюбец» (14, 17), как называет Алешу Карамазова писатель, привязался к Зосиме именно «первою любовью» и именно в том значении «первой», которое закономерно отзывается в сознании читателя мыслью, что привязался молодой послушник столь сильно, чисто, высоко не столько даже к Зосиме как таковому, но к тому в нем, что в старце выше него самого, – к Богу «привязался», к Тому, кого открыл Алеше впервые Зосима.

Но продолжим наше обозрение. Оговорим, впрочем, что мы не будем далее комментировать аллюзийные фрагменты текста, что представляется нам совершенно очевидными, бесспорными в силу как раз их вербализованности.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Что-то было в нем (Алеше. – В. Л.), что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит» (14, 18).

Прецедентный текст (Библия):

«Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете» (Лк 6:37).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Характерная тоже, и даже очень, черта его (Алеши. – В. Л.) была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет» (14, 20).

Прецедентный текст (Библия):

«Не заботьтесь ни о чем, но всегда в молитве и прошении с благодарением открывайте свои желания пред Богом» (Флп 4:6).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Алеше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. Сказано: „Раздай всё и иди за Мной, если хочешь быть совершен“» (14, 25).

Прецедентный текст (Библия):

«Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест» (Мк 10:21).

Все приведенные интертекстуальные отсылки (дешифрованные библейские аллюзии) характеризуют Алешу как героя, жизнь и внутренний мир которого обнаруживают в отдельных ситуациях и контекстах несомненные и притом принципиальные переклички с жизнью и духовным опытом евангельского Христа.

Текст «Братьев Карамазовых» (тирада Федора Павловича):

«А лгал я, лгал, решительно всю жизнь мою, на всяк день и час. Воистину ложь есмь и отец лжи! Впрочем, кажется не отец лжи, это я всё в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того будет довольно» (14, 41).

Прецедентный текст (Библия):

«Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин 8:44).

Текст «Братьев Карамазовых» (Федор Павлович):

«Те-те-те! Ханжество и старые фразы! Старые фразы и старые жесты! Старая ложь и казенщина земных поклонов! Знаем мы эти поклоны! „Поцелуй в губы и кинжал в сердце“, как в „Разбойниках“ Шиллера. Не люблю, отцы, фальши, а хочу истины! Но не в пискариках истина, и я это провозгласил! Отцы монахи, зачем поститесь? Зачем вы ждете за это себе награды на небеси? Так ведь из-за этакой награды и я пойду поститься! Нет, монах святой, ты будь-ка добродетелен в жизни, принеси пользу обществу, не заключаясь в монастыре на готовые хлеба и не ожидая награды там на верху, – так это-то потруднее будет. Я тоже ведь, отец игумен, умею складно сказать» (14, 83).

Прецедентный текст (Библия):

«Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»» (Мф 19:21).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Монашек замялся… А что, великий и блаженный отче, – осмеливался все больше и больше монашек, – правда ли, про вас великая слава идет, даже до отдаленных земель, будто со святым духом беспрерывное общение имеете?

– Слетает. Бывает.

– Как же слетает? В каком же виде?

– Птицею.

– Святый Дух в виде голубине?

– То Святый Дух, а то Святодух. Святодух иное, тот может и другою птицею снизойти: ино ласточкой, ино щеглом, а ино и синицею» (14, 154).

Прецедентный текст (Библия):

«И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды, – и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Иоанн Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него» (Мф 3:16).

Текст «Братьев Карамазовых» (слова Зосимы):

«Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться! И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости Божией, в предвидении Его и в любви Его» (14, 61).

Прецедентный текст (Библия):

«О временах же и сроках нет нужды писать к вам, братия, ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью» (1 Фес 5:1, 2).

Текст «Братьев Карамазовых» (слова Зосимы):

«Отцы и учители… спасет Бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе, но всё же знает, что проклят Богом его смрадный грех, и что поступает он худо, греша. Так что неустанно еще верует народ наш в правду, Бога признает, умилительно плачет. Не то у высших. Те во след науке хотят устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, нет уже греха. Да оно и правильно по-ихнему: ибо если нет у тебя Бога, то какое же тогда преступление? В Европе восстает народ на богатых уже силой, и народные вожаки повсеместно ведут его к крови и учат, что прав гнев его. Но „проклят гнев их, ибо жесток“. А Россию спасет Господь, как спасал уже много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его. Отцы и учители, берегите веру народа, и не мечта сие: поражало меня всю жизнь в великом народе нашем его достоинство благолепное и истинное, сам видел, сам свидетельствовать могу, видел и удивлялся, видел, несмотря даже на смрад грехов и нищий вид народа нашего. Не раболепен он, и это после рабства двух веков. Свободен видом и обращением, но безо всякой обиды. И не мстителен, и не завистлив. „Ты знатен, ты богат, ты умен и талантлив, – и пусть, благослови тебя Бог. Чту тебя, но знаю, что и я человек. Тем, что без зависти чту тебя, тем-то и достоинство мое являю пред тобой человеческое“. <…> Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее: ибо будет так, что даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего пред бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостью, лаской ответит на благолепный стыд его… Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру… Буди, буди!» (14, 284–286).

Прецедентный текст (Библия):

«Родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Мф 1:21).

Текст «Братьев Карамазовых»

«Великий пророк Твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столько, то были и они как бы не люди, а боги. Они вытерпели крест Твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, – и уж конечно Ты можешь с гордостью указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя Твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил Ты лишь к избранным и для избранных?» (14, 234)

Прецедентный текст (Библия)

«И после сего… видел я иного Ангела… И я слышал число запечатленных: запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. Из колена Иудина запечатлено двенадцать тысяч; из колена Рувимова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Гадова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Асирова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Неффалимова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Манассиина запечатлено двенадцать тысяч; из колена Симеонова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Левиина запечатлено двенадцать тысяч; из колена Иссахарова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Завулонова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Иосифова запечатлено двенадцать тысяч; из колена Вениаминова запечатлено двенадцать тысяч» (Откр 7:1–8).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Она, может быть, в юности пала, заеденная средой, но она „возлюбила много“, а возлюбившую много и Христос простил…» (14, 69).

Прецедентный текст (Библия):

«И, обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты эту женщину?. Сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит. Ей же сказал: прощаются тебе грехи» (Лк 7:44–48).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Алеша встал, но Федор Павлович успел одуматься.

– Нет, нет, я только теперь перекрещу тебя, вот так, садись. Ну, теперь тебе удовольствие будет, и именно на твою тему. Насмеешься. У нас Валаамова ослица заговорила, да как говорит-то, как говорит!» (14, 114).

Прецедентный текст (Библия):

«Валаам встал поутру, оседлал ослицу свою и пошел с князьями Моавитскими. <…> И отверз Господь уста ослицы, и она сказала Валааму: что я тебе сделала, что ты бьешь меня вот уже третий раз?» (Числ 22:21, 28).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«– Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? – тревожно промолвил Алеша.

– А ты всё свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? – раздражительно отрезал было Иван, но вдруг как-то горько улыбнулся. – Каинов ответ Богу об убитом брате, а? Может быть, ты это думаешь в эту минуту?» (14, 211).

Прецедентный текст (Библия):

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?» (Быт 4:9).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«И что по расчету человеческому может быть еще и весьма отдаленно, то по предопределению Божьему, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее буди, буди» (14, 61).

Прецедентный текст (Библия):

«От смоковницы возьмите подобие: когда ветви ее становятся уже мягки и пускают листья, то знаете, что близко лето. Так и когда вы увидите то сбывающимся, знайте, что близко, при дверях. Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет» (Мк 13:28–29).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Правда, пожалуй, и то, что это испытанное и уже тысячелетнее орудие для нравственного перерождения человека от рабства к свободе и к нравственному совершенствованию может обратиться в обоюдоострое орудие, так что иного, пожалуй, приведет вместо смирения и окончательного самообладания, напротив, к самой сатанинской гордости, то есть к цепям, а не к свободе» (14, 27).

Прецедентный текст (Библия):

«Ибо слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные» (Евр 4:12).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Не смущало его нисколько, что этот старец все-таки стоит пред ним единицей: „Все равно, он свят, в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая установит наконец правду на земле“…» (14, 29).

Прецедентный текст (Библия):

«…Я – Господь, творящий милость, суд и правду на земле; ибо только это благоугодно Мне, говорит Господь» (Иер 9:24).

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Итак, принимаю Бога и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость Его, и цель Его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в слово, к которому стремится вселенная и которое само „бе к Богу“ и которое есть само Бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бесконечность» (14, 214).

Прецедентный текст (Библия):

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин 1:1–2).

Здесь следует подчеркнуть, что в данном случае мы имеем дело со специфическим библейским параллелизмом. В романном фрагменте перед нами заведомо кощунственное извращение «первоисточника», но все-таки с ним именно соотносится и это извращение, цена которого как раз параллелью с Библией и определяется.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«– Я думаю, что если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию» (14, 217).

Прецедентный текст (Библия):

«И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, [и над зверями,] и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт 1:26).

И опять, как и в предыдущем примере, мы видим здесь прямо-таки кощунственные обращения с «первоисточником» (текстом Библии). Кощунственность эта, однако, опять-таки не отменяет общего хода вещей: фрагменты из романа по-разному в каждом особом случае, но всегда так или иначе экранируются на параллельный текст Библии.

Несомненно, здесь еще многое можно было бы сказать о смысловом богатстве библейской формулы «первая любовь», но, как мы оговаривались в свое время, мы не видим необходимости силиться исчерпать всё мыслимое содержание любой из тех аллюзий, которые включаем в свое обозрение. Мы лучше завершим его, это обозрение, еще одним, последним, но весьма показательным примером:

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Где станет Бог – там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место…» (15, 84).

Прецедентный текст (Библия):

«А говорил в сердце своем: „взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов… взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему“» (Ис 14: 13,14).

Здесь нет очевидной и безусловной «отсылки», не так много или, вернее, почти нет вербальных аллюзий, но их отсутствие не исключает имплицитной интертекстуальной переклички, аллюзийного резонанса с прототекстом. В черновых набросках к роману первоначальная фраза Ивана звучит иначе: «Где бы я ни сел, там всегда будет первое место» (15: 336). В итоговом тексте она несколько изменена, но в существе своем аллюзийный мотив сохранился. Иван говорит здесь по-своему о том же, на что когда-то впервые замахнулся его предшественник, Люцифер, – о своих претензиях стать равным Богу, что и сделает всякое место, которое он займет, первым. И совсем не важно, будет ли он «стоять» или «сидеть» на троне (так грезилось когда-то Люциферу), главное, что любое место будет именно первым, коль скоро он, Иван из Скотопригоньевска, утвердится на нем.

Разумеется, ряд подобных иллюстраций можно было бы продолжать и продолжать. Но, думается, и уже предъявленное читателю не выглядит малодостаточным и вполне убеждает в том, что аллюзий, притом библейских именно, в романе не просто много; они встречаются в нем везде и всюду, становясь тем самым системной характеристикой поэтики итогового романа Достоевского. Можно, пожалуй, сказать без всякого преувеличения, что текст «Братьев Карамазовых» аллюзиен тотально.

Тематические параллели

Обращаясь теперь к аллюзиям другого рода, а именно к параллелям тематическим, заметим, что у Достоевского, как и у всякого большого художника, складывается своя «стратегия интертекстуальности»[80]. Для достижения разных своих целей Достоевский использует среди прочих и тематические библейские аллюзии, специфика которых видится нам в их обращенности не столько к вербалике прецедентного текста, сколько к его тематике и проблематике, при всем том, что и вербализованные компоненты могут вполне органично присутствовать в тексте-реципиенте. Важно подчеркнуть при этом, что тематические библейские аллюзии не просто активизируют в сознании читателя некие важные для Достоевского отзвуки и параллели, которые сами по себе могли бы восприниматься кем-то как достаточно или даже слишком привычные, а потому малопродуктивные отсылки к той или иной библейской книге, а потому всего-навсего как привычная дань какой-то формально-риторической традиции. На самом же деле названные параллели не просто подключают художественный мир «Братьев Карамазовых» к идейно-эстетическому контексту Священного Писания, они вводят существенные с точки зрения писателя ветхозаветные или новозаветные темы в текст самого романа как принципиальные смыслообразующие элементы и факторы повествования в нем. Руководствуясь великими «уроками» Библии, вполне определенно вошедшими в его собственное повествование, Достоевский существенно углубляет и расширяет семантику внутритекстовых образных связей «Карамазовых» и совершенно законно ожидает от читателя, что тот сумеет через библейские аллюзии приобщиться и к затекстовым пластам Писания, на фоне или в контексте которых и может состояться искомое углубление в подспудные смыслы романа.

Обратимся, как и в предыдущем разделе, к соответствующим примерам.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Если бы он (Алеша. – В. Л.) порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (14, 25).

Прецедентный текст (Библия):

«Построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие… И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город [и башню]. Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле» (Быт 11:1, 3–6, 8, 9).

Здесь очевидна отсылка к Книге Бытие. Достоевский обнаруживает в ветхозаветном сюжете о строительстве «города и башни» одну из важнейших, фундаментальных проблем, которая становится безусловной тематической константой в романе «Братья Карамазовы». Любопытно, что Достоевский проводит параллель не между Петербургом и Вавилоном (вспомним «городскую» параллель-оппозицию Лондон-Вавилон, которую проводит писатель, посетив английскую столицу), но между Алешей, его выбором и выбором жителей «земли Сеннаар». Достоевский своеобразно обыгрывает на примере любимого героя одну и ту же текстовую ситуация: Алеша избирает «противоположную всем дорогу», которая должна привести его к бессмертию и, собственно, к тому же стремятся потомки Ноя, которые в противовес Алеше так же бескомпромиссно, но, полагаясь исключительно на свои собственные силы, пытаются достичь бессмертия без Бога, точнее, пытаются обессмертить свое имя («сделаем себе имя»!) строительством башни «высотою до небес» (Быт 11:4).

Тематическая аллюзия наглядно показывает, насколько важна для Достоевского эта межтекстовая параллель и как она углубляет не только смысл конкретного образа, но и смысл и структуру романа в целом. Вавилон как символ человеческого своеволия и гордыни, «символ всего, что противодействует Богу» – лейтмотив романа, который масштабно реализуется затем в ключевой книге «Pro и contra», в поэме о Великом инквизиторе. Всевластный кардинал, герой поэмы Ивана Карамазова, строит свой Вавилон «именно без Бога», и делает это «не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» (14, 25).

Пророческим взором Достоевский видит, что может наступить страшная эпоха, когда отвергнут будет Христос и восторжествует инквизитор. Поразительно, но художник вкладывает эти парадоксальные слова-предчувствия в уста Инквизитору. Антигерой Достоевского льстиво и лукаво обращается ко Христу, своему пленнику, и пытается как бы навязать и Ему свою логику и сотериологическую доктрину: «Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой». Но затем делает поправку «ибо кому же владеть людьми как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках их хлебы». А это уже не Христов путь, для которого «совесть» и «свобода» – понятия священные. «Мы и взяли меч кесаря, – беззастенчиво признается инквизитор, – а взяв его, конечно, отвергли Тебя и пошли за ним. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией» (14, 235).

Понятно, что библейская «подсветка» усугубляет уверенность Достоевского и вместе с ним читателя в том, какова цена и перспективы любых амбициозных человеческих затей, рожденных без Бога.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом» (14, 290).

Прецедентный текст (Библия):

«Все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас». (Ис 53:6).

Текст «Братьев Карамазовых» (из монолога Великого инквизитора, обращающегося ко Христу):

«Говорят и пророчествуют, что Ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех. Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат ее „гадкое“ тело. Но я тогда встану и укажу тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем перед тобой и скажем: „Суди нас, если можешь и смеешь“» (14, 236, 237).

Прецедентный текст (Библия):

«И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих; С нею блудодействовали цари земные, и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле. И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным…» (Откр 17:1–9).

Тематический параллелизм этих текстов далеко не прост. Параллельные слагаемые его не только не одновекторны, они имеют едва ли не прямо противоположную направленность. Этим, однако, не отменяется сам факт принципиальной, притом весьма продуктивной, интертекстуальной связи. Во избежание возможного недоразумения её можно и стоит назвать параллелизмом полемическим. Полемистом в ситуации, в которой задана и «работает» приведенная параллель, является, конечно, не сам Достоевский, а один из несчастных героев его. Но писатель, не солидаризируясь, разумеется, с Великим инквизитором в пафосе его (в отличие от заблудившегося в дебрях своих спекуляций Ивана), использует тем не менее как раз такую параллель, чтобы помочь читателю высочайшим контекстом, подлинными словами Библии подвергнуть поверке спекуляции помраченного ума. Как и в случае с зеркальным отражением вербального прецедента в тексте романа (с формулой «первая любовь»), мы имеем дело здесь с оппозиционной перекличкой двух принципиально параллельных текстов, речений. Они, конечно, совершенно различны по своей направленности, но эти разноречия звучат в одном тематическом пространстве. Полемика, «состоявшаяся» в нем, не выводит наш пример из ряда тематических именно параллелей. Иван Карамазов вместе со своим alter ego, Великим инквизитором, пытается релятивистски ревизовать сюжет с «великой блудницей», относительно которой в Библии (в параллельном тексте) утверждается совершенно определенная мысль о неотвратимости возмездия. Мысль эта не угодна Ивану, и он поэтому в лице героя своей поэмы, апеллируя как будто бы к Библии, на самом деле трансформирует и перетолковывает подлинный её текст, который, будь он представлен полностью, в своем собственном виде (а ведь таким именно он существует и «работает» в сознании Достоевского и его читателя), подлинный текст сделал бы невозможной спекуляцию Ивана, изобличил бы её явно.

Весьма впечатляющей представляется, например, и такая параллель.

Текст «Братьев Карамазовых» (Иван Карамазов):

«Я хотел заговорить о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся на страданиях одних детей. Это уменьшит размеры моей аргументации раз в десять, но лучше уж про одних детей… О больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того, что они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели яблоко и познали добро и зло и стали „яко бози“. Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем не виновны… Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко…» (14, 216).

Прецедентный текст (Библия):

«И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерева мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт 3:1–5).

Нельзя не заметить, что за границами собственно перекликающихся фрагментов текста легко угадываются, а в романном отрывке даже и прямо присутствует более широкий контекст. Перекликаются параллельные тексты в теме для писателя весьма принципиальной, – в теме соблазна, намерения стать «яко бози». Получается, по Достоевскому, что тревожно, если не сказать больше, не только какое бы то ни было делание без «оглядки» на Бога, но и гордое желание сравняться с самим Создателем.

Не трудно догадаться, что из всего этого последует и уже последовало не однажды в истории человечества.

Структурные параллели

В аллюзиях этого типа, в отличие от двух предыдущих, актуализируется в пользу итогового романа Достоевского не столько явная вербальная «парольность» (порою она в них минимизирована до такой степени, что ее и вовсе как будто бы нет) и даже не более сложная, но все-таки достаточно зримая, вполне определенная тематическая конкретика, сколько общезнаменательная символика их структуры.

Для нас совершенно очевидно, что если не все, то многие неповторимые структурные особенности повествования в «Братьях Карамазовых» могут быть возведены к тем или иным композиционным архетипам, давно уже сложившимся в Библии. Таким образом, автор «Братьев Карамазовых» и в самой конструктивной природе своих мучительных раздумий и вдохновенных прозрений демонстрирует свое глубокое родство с Библией.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Что-то было в нем (Алеше. – В. Л.), что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит» (14, 18).

Прецедентный текст (Библия):

«Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете» (Лк 6:37).

Здесь сразу бросается в глаза явная лексическая перекличка. Именно потому мы и представляли данную «пару» фрагментов и в разделе о параллелях вербальных. Теперь обратим внимание на другое – на более существенное, как кажется, более капитальное родство приведенных отрывков. Мы видим в них не одно только лексическое сходство, не тематическое даже созвучие их. Интертекстуальное «восхождение» отрывка из «Братьев Карамазовых» к соответствующему фрагменту Библии – в структурно-поэтиче ском, точнее, в ритмико-интонационном единообразии рассматриваемых текстов. Оно обнаруживает себя как принципиальное в том, что в обоих случаях мы имеем дело с бесконечным повторением слова «суд» в самых разных его вариациях.

Эта повторяемость отдельных формул стала у Достоевского характерной особенностью повествования вовсе не случайно: сознательное нагнетение однокоренных слов в как будто бы хаотично сталкивающихся разнородных синтаксических конструкциях зримо являет лихорадочную сосредоточенность Алеши на занимающей его мысли. Лихорадке героя Достоевского соответствует в Евангелии инвективная напряженность наставления, с которым обращается к людям Христос.

Наконец, самым впечатляющим примером последовательного развития и воплощения своих раздумий о судьбах мира и человека в заведомых библейских параллелях (аллюзиях) разного типа, в том числе и, быть может, в особо весомых структурных параллелях, оказывается для нас сакраментальный эпизод с чтением «поэмы» о Великом инквизиторе. Имея в виду указать на очевидную соотнесенность сюжета «поэмы» с новозаветными ситуациями, мы хотим с самого начала оговорить, что вербальные и тематические переклички не менее существенны и органично взаимодействуют с глубинными структурными соответствиями. Последние отнюдь не явны, поэтому их выявление и тем более уяснение, трактовка предполагают обстоятельное разглядывание подробностей с учетом их непростого, неодномерного существования и функционирования в сложном симфоническом контексте целого. Таким впечатляющим примером принципиальной структурной ориентированности фрагментов романа Достоевского на библейский прецедент представляется нам следующая, можно сказать, магистральная перекличка. В Евангелии от Матфея мы находим следующий известный всем ревностным христианам ключевой эпизод.

Текст «Братьев Карамазовых»:

«Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия, – продолжает старик (Великий инквизитор. – В. Л.), – великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы „искушал“ тебя. Так ли это? И можно ли было сказать хоть что-нибудь истиннее того, что он возвестил тебе в трех вопросах, и что ты отверг, и что в книгах названо „искушениями“? Реши же сам, кто был прав: ты или тот, который тогда вопрошал тебя? Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: „Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, – ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что ты отымешь руку свою и прекратятся им хлебы твои“. Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил ты, если послушание куплено хлебами? (14, 229–230).

Библия:(Евангелие от Матфея):

«Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал. И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами. Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих. Потом берет Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею. Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего. Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи. Тогда оставляет Его диавол, и се, Ангелы приступили и служили Ему» (Мф 1:1–11).

Ф. М. Достоевский принадлежал, как известно, к числу именно ревностных христиан, и, конечно же, был не просто знаком с представленным эпизодом, но дорожил им принципиально. Поэтому отнюдь не на периферии, а в самом что ни на есть эпицентре главного конфликта, в эпизоде напряженного противостояния самоотверженного устремления к Божественной истине и гибельного упоения интеллектуальным и моральным релятивизмом, цинизмом, в самой, на наш взгляд, взрывоопасной ситуации, адекватное переживание и осмысление которой по плечу не каждому читателю, автор «Карамазовых» сознательно, притом не как-нибудь уклончиво, а с откровенной прямотой эксплуатирует приведенный выше евангельский текст, когда предлагает вниманию Алеши и читателей романа «поэму» Ивана Карамазова о Великом инквизиторе.

Мы совсем не случайно назвали это именно «эксплуатацией». Забегая вперед, скажем, что совсем не трудно было бы указать здесь на те или иные вербальные и даже известные тематические переклички соответствующих романного и евангельского повествований (мы сейчас отвлекаемся от вопроса о принадлежности параллельных фрагментов тем или иным внутритекстовым субъектам повествования). Но дело по большому счету в общем-то не в них. На этом уровне можно было бы говорить не о сходстве только, но и о весьма существенных различиях, обусловленных, как мы понимаем, временными несовпадениями ситуаций (дьявол в Евангелии не говорит со Христом, по крайней мере явно, о свободе, не предъявляет Ему претензий за еще не выявившиеся результаты Его первого пребывания на земле, хотя держит в уме свой «прогноз» на этот счет, по-своему предвидит то, что полагает заведомо предопределенными результатами, кои со временем, по логике сатаны, изобличат несостоятельность Христа). Гораздо существеннее для нас в настоящем примере более принципиальные, глубинные структурные соответствия.

Мы усматриваем это родство в следующем: как в реально-сюжетном новозаветном повествовании, так и в виртуальном пространстве идейно-художественных спекуляций (тенденциозного, гипотетического моделирования), которым предается Иван Карамазов, Христос оказывается один на один со своим противником. Их только двое, и диалог их развертывается в пустыне (в метафизическом, так сказать, смысле): около них нет никого и ничего (подробности не существенны). Сама формула ситуации принципиально одинакова в обоих текстах.

Следующее измерение, в котором мы воспринимаем и осознаем капитальное сходство параллельных ситуаций, связано с характером позиций, в которых пребывают оппоненты, и линиями их поведения. Оба «Антихриста» лихорадочны, судорожны в своих наступлениях на Христа. За внешней яростностью, энергией как будто бы сильных логических ходов, уловок, каверз, коими должен быть как будто бы подавлен Богочеловек, Сын Божий, скрывается совершенно очевидная для нас внутренняя слабость врагов Спасителя, непрочность, смятенность их мысли. Такая именно позиция и порождает соответствующую линию поведения, участия в диалоге, а именно, то избыточное многоговорение, которое выдаёт собственную неудовлетворенность, тайное подозрение, что уже сказанное недостаточно и нуждается во все новых дополнениях, которые так-таки и не оказываются окончательными, вполне разрешающими идейный конфликт. Этому, как мы сказали, «избыточному многоговорению» противостоит принципиальный минимализм речений Христа (в романе Достоевского дело оборачивается практически полным молчанием), аксиоматически, что называется, удостоверяющий силу его настолько заведомую, что она не нуждается ни в каких доказательствах и обоснованиях.

Если Христос в Евангелии, пусть предельно лаконично, но всё же высказывается, то это не должно вводить нас в заблуждение. Этой подробностью не рушится, не отменяется принципиальное типологическое родство ситуаций в повествованиях евангелиста и русского писателя. Христос ведь по Матфею не о Себе говорит, не за Себя заступается – иначе говоря не утруждает Себя перед сатаной какими бы то ни было усилиями в логике самозащиты. Он только изобличает «диавола» в непристойной, можно сказать, вульгаризации им серьезных проблем, в методологической беспомощности, обрекающей его опускаться до более чем незатейливых софизмов, которые и не могут быть удостоены сколько-нибудь обстоятельных прений. Если входить в подробности того, что мы назвали «софизмами» сатаны, то главное здесь в том, что мы назвали бы «избирательным цитированием», иначе говоря, лукавой эксплуатацией текстов, к которым спекулятивно апеллируют дьявол и Великий инквизитор (наследник сатаны), он же Иван Карамазов. Христос в Евангелии прямо указывает на спекулятивную неполноту цитирования, напоминая, что «всяким словом, исходящим из уст Божиих, будет жить человек» (Мф. 4:4)

В романе Достоевского «Братья Карамазовы» в таком напоминании нет нужды. Здесь довольно того, что сам читатель, на специфическую осведомленность которого вполне определенно рассчитывает писатель, уже введен в пространство интертекстуального параллелизма и следовательно «обречен» вспомнить все составляющие параллелей, то есть и отследить спекулятивную неполноту откровенно своекорыстных пересказов евангельских историй Великим инквизитором.

Но вернемся к тексту романа и оппоненту Христа. Великий инквизитор, как мы могли убедиться, расшифровывает логику скепсиса сатаны, эксплицирует его затаенные соображения о том, что людям дорога не свобода, а хлеб. Несчастный герой «поэмы» Ивана в общем-то не приписывает дьяволу свои «продвинутые» (рекой времен) мысли. Не случайно Христос и в Евангелии на вопрос о хлебе отвечает косвенными словами, что человеку дороже другое – то, чем дышит «всякое слово, исходящее из уст Божиих», то есть именно свобода.

Что речь у дьявола всегда шла, в конечном счете, именно о свободе, говорит и вторая его попытка искусить Христа. Ведь предлагая Спасителю броситься вниз, враг рода человеческого по сути дела говорит о несвободе Его от силы стихий. Указание на застрахованность Сына Божия силою ангелов, конечно же, носит в устах дьявола издевательски-скептический характер. Не удостаивая сколько-нибудь серьезного внимания этого пафоса казуистических речений своего противника, Христос «бьет» прямо в цель: Он говорит о несвободе дьявола от его собственной узости, спекулятивного азарта, сказавшегося в манипулировании текстом Писания. Сам Христос, однако, свободен и от такой узости, и от таких азартов, пусть даже в Его случае праведных. Поэтому Он не удостоил дьявола прямого, только прямого возражения, а перевел разговор в более общий, в принципиально более высокий план. Продолжая мотив несводимости интересов человека только к хлебу, Спаситель изобличает дьявола в небрежении «всяким словом» Божиим и на конкретную «цитату» своего оппонента (об ангелах-хранителях) отвечает лишь по видимости конкретной же. В Евангелии читаем: «написано также». Ответив так, Христос не просто противопоставил одной цитате другую, но высказал более общую мысль: слово «также» несет в себе, как нам представляется, не указание на еще что-то одно, предпочтительное для Спасителя, но побуждает к восприятию каждого отдельного слова в широком контексте многих других слов Священного Писания.

Важно обратить внимание еще на один существенный момент: Великий инквизитор превосходит даже самого дьявола в словесном «блуде». Дьявол переврал Писание, а Великий инквизитор перетолковал саму ситуацию, воссозданную в Евангелии: «Когда страшный и премудрый дух поставил тебя на вершине храма и сказал тебе: „Если хочешь узнать, сын ли ты Божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что ангелы подхватят и понесут его, и не упадет и не расшибется и узнаешь тогда, сын ли ты Божий, и докажешь тогда, какова вера твоя в отца твоего“, но ты, выслушав, отверг предложение и не поддался и не бросился вниз. О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя это – они-то боги ли? О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз, ты тотчас бы и искусил Господа, и веру в него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух, искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное искушение?» (14, 232, 233).

Мы видим, что Великий инквизитор усмотрел в поведении Христа проявление и гордыни, и своего рода слабости, если даже не трусости. Христос же в Евангелии, конечно же, был свободен от всего этого, как вообще был свободен от любых искушений. Поэтому Он и не унизился, не опустился только до конкретных возражений дьяволу, но указал тому на возможность и необходимость принципиально более сложного, широкого, свободного от всякой узости видения вещей, в контексте которого открывается ничтожество, бессмысленность любых искушений, не заслуживающих узко-предметных возражений.

Мы оставляем без продолжения начатый нами разговор о существе и смысле противостояния Христа и Антихриста. Удовлетворимся сознанием, что в необходимой в данный момент степени наш пример состоялся. Мы вновь убедились, что при всех очевидных для нас вербальных и тематических даже несоответствиях (дьявол в Евангелии не говорит с Христом о свободе, не предъявляет Ему претензий за результаты Его первого пребывания на земле), параллель и принципиально стимулирующая аллюзия все-таки состоялась в капитальных структурных измерениях.

Текст «Братьев Карамазовых» (воспоминания Зосимы):

«В юности моей, давно уже, чуть ли не сорок лет тому, ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет восемнадцати на вид… И вижу я, смотрит он перед собой умильно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, всё тихо, благолепно, всё Богу молится. И не спим мы только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно свершают ее сами… Посмотри, – говорю ему, – на коня, животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и красота в его лике…» (14, 267).

Прецедентный текст (Библия):

«Господь отвечал Иову из бури и сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее, или кто положил краеугольный камень ее, при общем ликовании утренних звезд, когда все сыны Божии восклицали от радости?. Знаешь ли ты время, когда рождаются дикие козы на скалах, и замечал ли роды ланей?.. Кто пустил дикого осла на свободу и кто разрешил узы онагру, которому степь Я назначил домом и солончаки – жилищем?.. Захочет ли единорог служить тебе и переночует ли у яслей твоих? Можешь ли веревкою привязать единорога к борозде, и станет ли он боронить за тобою поле? Понадеешься ли на него, потому что у него сила велика, и предоставишь ли ему работу твою?.. Ты ли дал красивые крылья павлину и перья и пух страусу?.. Ты ли дал коню силу и облек шею его гривою? Можешь ли ты испугать его, как саранчу? Храпение ноздрей его – ужас… Твоею ли мудростью летает ястреб и направляет крылья свои на полдень? По твоему ли слову возносится орел и устрояет на высоте гнездо свое?.. Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя; он ест траву, как вол; вот, его сила в чреслах его и крепость его в мускулах чрева его; поворачивает хвостом своим, как кедром; жилы же на бедрах его переплетены; ноги у него, как медные трубы; кости у него, как железные прутья; это – верх путей Божиих…» (Иов 38:1, 3–7; 39:1, 5, 9–11, 13, 19, 20, 26, 27; 40:10–14).

В самом общем виде принципиальный параллелизм и здесь не угадывается даже, а заведомо воспринимается как очевидный. Не случайно поэтому реминисцентность приведенного отрывка из романа Достоевского не однажды уже отмечалась в ряде специальных исследований.

Так, в частности, американская исследовательница Н. Ефимова в статье «Ветхий Завет в контексте Божьего мира героев романа Достоевского „Братья Карамазовы“» пишет, что в этом фрагменте текста «у Достоевского чувствуются отголоски поэмы Богу как повелителю Природы из Книги Иова (38, 39), где Бог на конкретных примерах раскрывает Иову тайну живого мира, чтобы он лучше понял Его»[81]. На этом, однако, комментарий Н. Ефимовой по какой-то неясной для нас логике обрывается. Дело ограничивается у нее только приведенной, достаточно общей, хотя и верной в принципе, констатацией. Подчеркивая, что «описание природы в романе Достоевского… очень важно»[82], Н. Ефимова не определяет более конкретно, в каких бы то ни было подробностях, специфику романного отрывка, не характеризует (по-видимому, это не входит в ее задачу) природу установленных ею соответствий и не задается вопросом о функции выявленной интертекстуальной параллели.

Нам же представляется, что без уяснения вполне определенной целесообразности рассматриваемой структурной параллели она может и вовсе не восприниматься таковой. Ведь на поверхности текстов скорее больше несходства, чем сходства. Прямые вербальные соответствия весьма незначительны: бросаются в глаза формулы «конь», «вол», «путь»… – это, пожалуй, всё. Более ощутима, конечно же, тематическая, параллель. Но и этим дело для нас не исчерпывается. Главное в обоих текстах – это принципиальное, на наш взгляд, созвучие их пафосов: и здесь и там явлен восторг, который естественно охватывает всякого, кто способен созерцать великолепие созданного Богом мира (в Библии Иову только предстоит перейти в такое состояние, Всевышний побуждает его к этому). Но коль скоро речь идет не просто о предметах созерцания, а о самих принципах такого видения, алгоритме его, так сказать, мы не можем не отметить, что и поэтика воплощения такого специфического мировосприятия (восторженного созерцания) оказывается принципиально единообразной в двух далеких друг от друга по времени (но только по времени) текстах. В них не совпадают формы наклонения: изъяснительная в первом отрывке и риторически-вопросительная во втором. Но это частное, вовсе не принципиальное, на наш взгляд, различие. Гораздо существеннее здесь то, что общий ход изложения определяется в обоих случаях интонацией неостановимой (как бы беспредельной!) длительности перечисления любовно разглядываемых подробностей общего великолепия. И здесь и там мы видим параллельные индуктивные ряды, задающие и несущие в себе принципиально одинаковую интонацию, рожденную, по сути дела, одним объектом восторга (нисколько не изменившимся с течением времени в главных своих, метафизических достоинствах).

Структурное сходство склоняющих к созерцанию отрывков не исчерпывается тем, что мы назвали бы «индуктивным параллелизмом». Родство их мы усматриваем и в том, что в обоих случаях мы имеем дело с ситуацией диалога. Правда, с одним страдальцем (библейским) говорит сам Бог, а с другим, хотя по сути от имени того же Бога, – человек, старец Зосима. В библейской сюжетной ситуации сам Творец побуждает Иова довериться Ему, перейти в состояние благоговейной созерцательности, в романе же – «Божий человек» помогает юноше углубиться в подобное состояние.

Завершая этот третий ряд свидетельств присутствия и функционирования библейских аллюзий в тексте «Братьев Карамазовых», мы можем уже теперь решительно утверждать: библейские аллюзии в итоговом романе Достоевского не одна из многих подробностей, примет поэтики его, а нечто гораздо более принципиальное. Постоянное присутствие и «работа» библейских параллелей в тексте «Карамазовых» – это системообразующая константа всей поэтики итогового романа Достоевского. Писатель делает в нем на библейские аллюзии главную ставку, видя в названных параллелях безальтернативный для себя механизм высокой поверки и санкционирования всех своих глубоких раздумий, поисков и прозрений.

К сказанному остается добавить, что совсем не случайно свои иллюстрации мы нашли на самых разных страницах романа. Именно это и позволяет нам еще раз заявить, что библейское аллюзирование в «Братьях Карамазовых» тотально.

Глава 2

Иван Карамазов и библейский Люцифер: метафизическое родство в типологических параллелях

Вначале был мятеж,

Мятеж был против Бога.

М. Волошин[83]

Во всяком человеке есть одновременно два тяготения: к Богу и к сатане

Ш. Бодлер

Иван Карамазов как аллюзия на Люцифера: приметы родства в статуарных констатациях

Состоявшееся в предыдущей главе обозрение укрепило нас и в уверенности, что библейские аллюзии участвуют в характеристиках самых разных ситуаций и самых разных персонажей. Не стал в этом смысле исключением и главный герой нашего исследования Иван Карамазов.

Рассмотрение уже этих «персональных» библейских аллюзий, «сопровождающих» нашего провинциального философа, более того, прямо «участвующих» в порождении и развитии сложных характеристик его личности и судьбы, мы, как это не однажды бывало, обречены предварить некоторыми необходимыми оговорками.

В общем виде возможность все большего погружения в тайны мученической души мятежного героя Достоевского давно уже, конечно, угадывалось некоторыми нашими предшественниками. Закономерность и даже предопределенность такого подхода не сразу, однако, обернулись прямой реализацией подозреваемых в нем продуктивных потенций. По условиям времени исследователи вынуждены были, что называется, «скрывать» свои библейские ощущения в косвенных указаниях на метафизическую, так сказать, природу романа.

В литературоведении давно уже сложилась устойчивая традиция соотносить образ Ивана Карамазова с целым рядом масштабных, знаковых персонажей мировой литературы, их признанным достоинством поверять его особое бунтарство.

Впервые такой подход заявил себя в начале XX века в работах представителей русской философской критики. Первоначально основной тон здесь был задан, как известно, С. Н. Булгаковым, который писал в своей принципиально важной для нашей темы статье «Иван Карамазов в романе Достоевского „Братья Карамазовы“ как философский тип»: «Фауст и Карамазов находятся в несомненной генетической связи… Я обдуманно делаю это сопоставление и считаю его вполне законным»[84]. Позднее мысль об Иване Карамазове как фаустианском типе была подхвачена и развита другими исследователями, в частности Н. Старосельской и Г. К. Щенниковым.

Со временем горизонты сопоставительной аналитики стали расширяться. В. И. Этов находит уже сходство Ивана с Гамлетом, Н. Ефимова и Г. Померанц – с библейским Иовом[85]. Г. Б. Понамарева полагает, что главным следует считать сходство героя Достоевского с житийным персонажем и постулирует «житийную основу образа» Ивана[86].

В. Набоков находит истоки «литературной родословной»[87] героя в древнерусском фольклоре и сравнивает его с Иванушкой-дурачком.

Все перечисленные сравнительно-исторические версии представляются нам вполне законными и продуктивными. Но ими, на наш взгляд, проблематика образа Ивана, его огромный художественный потенциал, конечно же, не исчерпывается[88].

В современной литературе о Достоевском практически отсутствует сколько-нибудь существенное внимание к аналогии между Иваном Карамазовым и библейским Люцифером. Известным исключением из этого общего правила была и остается обстоятельная работа В. Е. Ветловской «Поэтика романа „Братья Карамазовы“». Однако в согласии с названием ее автор фронтально обращается к самым разным особенностям поэтики романа в целом, а не сосредоточивается на библейских именно аллюзиях в одной только линии, которая интересует нас по преимуществу. Это разумеется, не упрек: у В. Е. Ветловской свои права, своя логика. Но в соответствии со своим подходом к делу автор не могла (и не обязана была) войти во все мыслимые подробности нашей специальной проблематики. Это в свою очередь обернулось тем, что нас не всегда и не везде устраивает масштаб и ракурсы наблюдений В. Е. Ветловской, относящихся к проблеме интертекстуального толкования бунтарства Ивана Карамазова.

Если говорить конкретно, принципиальную настороженность вызывает у нас прежде всего малозначительное, на первый взгляд, всего только «терминологическое» как будто бы несоответствие: мы, как было сказано, намереваемся соотносить образ Ивана Карамазова с фигурой Люцифера. В. Е. Ветловская же исходит из уверенности в заведомом сатанинстве Ивана, то есть числит его по ведомству «князя мира сего». Велика ли разница? – На наш взгляд, весьма значительная. Понятно, что Люцифер и сатана в общих измерениях, по существу, один и тот же персонаж Библии. Однако один и тот же он только в общих именно контурах, в общей, стратегической логике сюжета. Но единство этого сюжета, внутреннее преемство различных составляющих его фаз «биографии» героя не освобождает нас от обязанности считаться и с этапными различиями. Мы дорожим тем обстоятельством, что Люцифер не сразу стал сатаной, а В. Е. Ветловская не придает этому никакого значения.

Определенная уязвимость подхода В. Е. Ветловской к мрачно-загадочному материалу связана, как нам кажется, с тем, что автор «Поэтики…» не поверяет свою уверенность в генетическом родстве героя Достоевского с библейским антигероем сколько-нибудь зримо предъявленным текстом Священного Писания. Поэтому ее типологическая квалификация характера Ивана Карамазова, пафоса его позиции и линии жизни выглядит слишком общей и весьма декларативной. Такой подход к делу представляется нам не только недостаточным, уязвимым, но даже и небезопасным в том смысле, что вследствие этого слишком упрощается структура чрезвычайно сложного образа.

Отдельные ссылки на Библию можно, правда, найти и у В. Е. Ветловской, но, к сожалению, только отдельные и, как правило, не относящиеся ни к Люциферу, ни к сатане. Мы же обязываем себя помнить, что всякое отдельное слово, «извлекаемое» из Писания для собственных нужд (вполне, может быть, и резонных), не может читаться как буквально «отдельное». Иначе говоря, содержание всякого отдельного слова должно мыслиться как порождаемое многообразными, чтобы не сказать бесконечными, внутрибиблейскими связями его и взаимоотражениями. Слово «сатана» в Библии всегда должно в сознании читателя соотноситься со словом «Люцифер» как необходимо связанное с ним, но и не тождественное ему. Люцифер – это будущий, а не уже сложившийся, до конца оформившийся в своем итоговом существе сатана. Это не сатана как таковой в привычном, инерционном восприятии его, весьма резонном, но и, увы, достаточно поверхностном в своей заведомой суммарности. Сатана не сразу стал сатаной. Когда-то он был Люцифером, ангелом света[89]. В «биографии» сатаны был и этот начальный период, когда он, как подчеркивает библейский автор, «совершен был в путях… со дня сотворения» (Иез 28:15) и еще не стал тем самым, каким впервые является уже читателю в Книге Бытие (в «саду Едемском»). О том начальном периоде мы мало что знаем. Библия чрезвычайно скупа на этот счет, и это создает определенные трудности. Нам придется еще (несколько позднее) задержаться на этом обстоятельстве подробнее, но уже теперь скажем, что начало все-таки было началом, не равным продолжению.

В логике сказанного мы постараемся в нашем исследовании исходить из библейского текста во всей его мыслимой (разумеется, на уровне наших возможностей) целостности, что даст нам шанс хоть сколько-то продвинуться вперед в осмыслении действительного характера демонизма Ивана Карамазова. Но никакое такое продвижение непредставимо для нас без твердой и притом активно работающей памяти о том, что несчастный богоборец не может быть возводим, хотя бы и типологически только, напрямую лишь к сатане в его очевидно состоявшейся порочности, злокозненности, к сатане, забывшему, что когда-то он был ангелом света. Для нас Иван Карамазов – это один из «потомков», продолжатель дела сатаны, но не избывший в себе и люциферова начала в истоках его, то есть ангельского первородства.

В замысле Достоевского, мы уверены, изначально присутствовало и «работало» и то (раннее «люциферство» будущего сатаны), и другое (собственно сатанинское в уже состоявшемся сатане). Ведь не случайно писатель не только определенно дистанцируется от своего несчастного героя, его конкретных умонастроений, но и состраждет ему в его нелукавых муках, которые он (Иван) воистину хотел бы одолеть. Об этом явственно говорит та характеристика героя, которой сам писатель предварил свое публичное чтение Легенды о Великом инквизиторе перед студентами Санкт-Петербургского университета. Федор Михайлович Достоевский сказал тогда: «Один страдающий неверием атеист в одну из мучительных минут своих сочиняет дикую, фантастическую поэму…» (15, 198).

Понятно, что, в согласии с изложенным выше, с указаниями на раздвоенный, если можно так выразиться, демонизм Ивана Карамазова, люциферо-сатанинский характер его, в согласии с этим мы дорожим в формуле Достоевского эпитетом «страдающий». Иначе говоря, мы намерены в первую очередь сосредоточиться на свидетельствах родства мрачного героя «Братьев Карамазовых» именно с Люцифером. Разумеется, мы не позволим себе при этом забыть и то, что Люцифер – это не только будущий, но и тот Ангел, в котором уже проявляются сатанинские черты. От этого последнего (от сатанинского в Люцифере) мы и будем отправляться в начале нашего обозрения типологических параллелей, в которых уясняется нами люциферианство Ивана Карамазова. Но мы на этом конечно же, не остановимся. Однако это впереди.

Теперь же, переходя к представлению наших конкретных наблюдений, начнем, как всегда, с оговорок, точнее сказать, со справок. Здесь прежде всего необходимо обратиться к Священному Писанию.

Как известно, одной из ключевых тем Библии, которая присутствует у Достоевского постоянно и, что называется, на авансцене, является тема борьбы добра и зла, Бога и дьявола. Начало этой борьбе, в которую впоследствии вовлечена была вся вселенная, положил Люцифер, когда-то ангел cветоносный, глава воинства небесного. В согласии с замыслом Бога, Люцифер был призван осуществлять Его, Создателя, предначертания[90].

Многочисленные указания на достоинства Люцифера и богоугодный статус его находим мы в трудах Отцов Церкви, подвижников, прославившихся как раз глубоким и тонким знанием Священного Писания. Одним из первых мысль о «богоподобии» Люцифера (ангела света, а не ангела тьмы и зла) пытался изложить в свое время еще св. Иоанн Златоуст (IV в. от Р. Х.). В «Беседах о диаволе» он внушал своим неискушенным прихожанам: «Может быть, вы еще не поняли сказанного: так нужно сказать об этом пояснее… Диавол называется злым, а злость не от природы, но от произволения; потому что и она то бывает, то перестает быть. Не говори мне, что злость всегда есть в диаволе: и в нем она не была вначале (выделено нами. – В. Л.), но явилась после, почему и называется он отступником…»[91]

Св. Григорий Богослов (IV в. от Р. Х.) в своих размышлениях о Люцифере перенес центр тяжести и сосредоточился именно на природе отступничества былого «светоносца». На первое место среди причин этой катастрофической измены своему первородству известный богослов выдвигает «превозношение» (читай: гордость): «самый первый светоносец, превознесшись высоко… отличенный преимущественной славой, возмечтал о царственной чести великаго Бога, – погубил свою светозарность, с бесчестием ниспал сюда, и, захотев быть богом, весь стал тмою»[92]. Той же точки зрения придерживался другой известный богослов – св. Амвросий Медиоланский (IV–V в. от Р. Х.), который утверждал, что «гордость прияла начало свое от диавола, который, обольстившись своим могуществом и достоинством, данным ему от Создателя, и возмнивши быть равным славою своему Виновнику, низвержен с высоты небесной…»[93]

В приведенных суждениях слова, говорящие так или иначе о дерзком тщеславии возроптавшего ангела (в этом принципиально солидарны все цитированные авторы[94]), слова эти не должны заслонять для нас и другие – упоминания великих богословов о «преимущественной славе», о «светозарности» самого первого «светоносца», который, конечно же, «обольстился», «возмнил», но ведь свою «отличенность преимущественною славой», «могуществом и достоинством» не придумал же сам. Все это было дано ему, по слову св. Амвросия, не кем иным, как Создателем. Притом понятно, что не порочного же, надо полагать, свойства могуществом и достоинством наградил Творец своего высокого избранника.

Полагая теперь представление о Люцифере как об ангеле изначально светоносном вполне доказанным, для нас уже аксиоматическим, мы вместе с тем не забываем, конечно же, что в некий момент, говоря словами Зосимы, «в бесконечном бытии, не измеримом ни временем, ни пространством» (14, 292), еще до создания тварного, земного бытия, светозарный ангел воспротивился благой воле Создателя. Евангелист Иоанн пишет: «И произошла на небе война…» (Откр 12:7). Снедаемый гордыней и себялюбием, вынашивая честолюбивые планы, он бросил вызов самому Богу, возжелав быть равным Творцу вселенной, «начал бунт»[95], как это квалифицирует прот. В. Зеньковский. Обмолвка маститого ученого относительно характера метафизического конфликта поддерживает нас в уверенности, что слово «бунт» – знаковое для Достоевского, принципиально кодовое (недаром одну из ключевых глав «Карамазовых» он назвал именно так: «Бунт»).

Возвращаясь к рассказу о том, что светозарный ангел воспротивился благой воле Создателя задолго до создания тварного, земного бытия, мы отдаем себе отчет в том, что это утверждение наталкивается на определенные трудности: мы не располагаем прямой информацией о начале бунта Люцифера в доэдемские еще времена (сама Библия не дает нам ее[96]). Однако дефицит такой информации компенсируется косвенными «свидетельствами» о природе восстания светоносного ангела. Как свидетельствуют богословы-экзегеты, при описании трансцендентных событий, обернувшихся «грандиозной вселенской катастрофой» (Иларион (Алфеев)[97], библейские авторы Исаия и Иезекииль используют ряд образов и символов, уподобляя падение Люцифера падению царя-тирана[98], который тоже не сразу превратился в исчадие ада. Отсюда следует, что возможен, вполне законен и обратный ход – уяснение и характеристика природы бунта Люцифера через внимательное прочтение библейских историй названных царей[99].

Обратимся к этим историям. В Писании есть по крайней мере две развернутые характеристики типологических «потомков» Люцифера, то есть героев, не только «унаследовавших» дух его, но и в своей особой, земной практике реализовавших в разное время его (Люцифера), так сказать, сатанинскую «программу». Повторив по-своему судьбу своего первородного «вдохновителя», они, эти герои, засвидетельствовали тем самым в своих кон кретно-исторических «опытах» реальное существо люциферовых амбиций. Именно поэтому библейские свидетельства о земных «люциферианцах» могут служить для нас пусть косвенными, но тем не менее вполне определенными указаниями на конкретику судьбы и самого Люцифера (тут уместно будет вспомнить: «по плодам их узнаете их» – Мф 7:16).

Вот первая из названных историй. Мы находим ее в Книге пророка Иезекииля: «…Сын человеческий! – плачь о царе Тирском и скажи ему: так говорит Господь Бог: ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты. Ты находился в Едеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд и золото, все, искусно усаженное у тебя в гнездышках и нанизанное на тебе, приготовлено было в день сотворения твоего. Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония. От обширности торговли твоей внутреннее твое исполнилось неправды, и ты согрешил; и Я низвергнул тебя, как нечистого, с горы Божией, изгнал тебя, херувим осеняющий, из среды огнистых камней. От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; за то Я повергну тебя на землю, перед царями отдам тебя на позор. Множеством беззаконий твоих в неправедной торговле твоей ты осквернил святилища твои; и Я извлеку из среды тебя огонь, который и пожрет тебя: и Я превращу тебя в пепел на земле перед глазами всех, видящих тебя. Все, знавшие тебя среди народов, изумятся о тебе; ты сделаешься ужасом, и не будет тебя вовеки» (Иез 28:12–19).

Один из крупнейших богословов эпохи патристики, св. Иероним (IV в. от Р. Х.), комментирует приведенный отрывок именно как символический парафраз на тему трагической судьбы Люцифера, который поступился подлинным величием и славой, встав на путь бунта и, в конце концов, неизбежного падения: Люцифер «есть тот, к кому обращены слова Иезекииля: „Ты был отмечен печатью совершенства“. Заметьте, – обращает внимание своих читателей св. Иероним, – что именно пророк провозглашает: „печатью совершенства“. Он не говорит дьяволу: ты знак совершенства, но именно печать совершенства. Бог в тебе отразил Свой образ и создал тебя подобным Себе, но ты впоследствии разрушил это сходство…»[100]

Комментарий св. Иеронима представляется принципиально важным по меньшей мере в двух отношениях. Во-первых, он поддерживает нашу уверенность в законности поисков косвенных свидетельств о Люцифере. Во-вторых, он совершенно сознательно (подчеркнув это словом «заметьте») настаивает на необходимости не забывать о первородной доброте лишь «впоследствии» падшего ангела. В приведенном отрывке из Иезекииля кроме скорбно-впечатляющих суровых приговоров звучат, притом вовсе не одиночные, оговорки об изначальной красоте, достоинствах, силе, даже величии героя.

С. С. Аверинцев в статье о Люцифере обращает внимание на то, что «такое „светлое“ обозначение сатаны не могло не быть парадоксальным… тем более, что этот символ употреблялся в совершенно противоположном смысле. В новозаветных текстах Христос именует Себя Самого: „Я есмь… звезда светлая и утренняя“ (Откр. 22, 16)»[101]. Но большого ученого не смущала эта кажущаяся нелепость, не смущала, на наш взгляд, вполне законно. В том-то и дело, что в первоначальном замысле Люцифер был не просто безгрешным, светлым херувимом – он одарен был прямо-таки беспредельно, то есть почти богоравно. Св. Иоанн Златоуст в уже упоминавшихся «Беседах о дьяволе» не раз подчеркивал, что таким именно пониманием природы первого богопротивника и определялся для библейских авторов масштаб чувства свершившейся катастрофы: с какой же высоты пал несчастный, оставшийся и в противлении своем не менее сильным!

Мы задержались на высоких, так сказать, характеристиках Люцифера вовсе не потому, что, нечаянно хотя бы, склонились к немыслимому для нас культу его. У нас другой замысел и потребность. Мы полагаем необходимым не забывать, что ведь когда-то в не сразу падшем ангеле отмеченные нами достоинства всё же были, как были они и потом в царе-тиране, пространный рассказ о котором приводился нами ранее.

Рассказ этот (речь о фрагменте из книги пророка Иезекииля) интересен и значим, однако, не только своей внутрибиблейской функциональной значимостью (с его помощью в логике косвенной фигуральности восполняется, как мы уже говорили, дефицит прямых характеристик Люцифера), но и в более общем смысле. Конкретизируя образ Люцифера и представления о его судьбе, мы обретаем в свою очередь возможность достаточно корректного уже «наложения» более обстоятельной, многосоставной матрицы сюжета о Люцифере на заведомо аллюзированный на него образ Ивана Карамазова. И это будет уже не декларативная и не форсированно-моралистическая параллель, а достаточно адекватная, органичная историко-культурная рефлексия. Этой продуктивной логикой не гарантируются еще безусловно положительные результаты конкретных исследовательских усилий. Результат этот зависит и от многих других обстоятельств, но он явно недостижим без внимания к непрямым внутрибиблейским характеристикам Люцифера. Напротив, осознание принципиальной значимости таких характеристик обуславливает возможность прочтения образа и судьбы Ивана Карамазова на «фоне» библейских аналогий.

Рассказ о «царе Тирском», который был безупречен и мудр в своем управлении, весьма обстоятелен. Что же касается Люцифера, то в самой Библии таких же развернутых прямых свидетельств о его первоначальной судьбе нет. Но для пророка в широком контексте его знаний (мы имеем в виду многовековую традицию бытования в устном предании сведений о Люцифере, а также апокрифические тексты[102]) рассказ о царе-тиране был заведомой параллелью к судьбе Люцифера. Развертывать ее, эту параллель, в полном объеме он, однако, не счел целесообразным, не счел, по видимому, в логике «воздержания» от излишнего внимания к врагу рода человеческого[103].

В явном согласии с интуициями Иезекииля пророк Исаия «обозначает» главные мотивы бунта Люцифера, который также представлен (разумеется, символически) в образе надменного царя Ассирийского: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней. Видящие тебя всматриваются в тебя, размышляют о тебе: „тот ли это человек, который колебал землю, потрясал царства, вселенную сделал пустынею и разрушал города ее, пленников своих не отпускал домой?“» (Ис 14:12–17).

Невозможно не заметить, что и здесь, как в свое время у Иезекииля (VI в. до Р. Х.), не одни только хулительные оценки и квалификации. Весьма показательно, что и низверженного вавилонского владыку, о котором говорил его предшественник, проницательный метафизик и поэт Исаия (VIII в. до Р. Х.) сравнивает с павшей с неба яркой «утренней звездой». Символическая характеристика (трактовка) исторической личности и событий отнюдь не надуманна. В культуре языческих народов одним из устойчивых образов царского могущества была именно небесная звезда. Поэтому-то Исаия вполне закономерно использует в своем описании событий этот традиционный, символически-обобщенный образ.

Понятно, что образные характеристики, к которым прибегают Иезекииль и Исаия, далеко не просто воспринимаются современным читателем, поскольку для последнего отнюдь не очевиден смысл многих образов, когда-то использованных пророками. Этим, кроме всего прочего, и «оправдываются» разноречивые толкования приведенных текстов даже и в библеистике[104].

Между тем сегодня можно определенно утверждать, что в своих представлениях о принципиальной соотнесенности в Библии тех или иных исторических событий с метаисторическими событиями современная богословская наука продолжает традицию Отцов Церкви, которые тоже считали, что вавилонский царь (столь своеобразно представленный пророком Исаией) в своей самонадеянности, гордыне и своеволии стал своеобразной персонификацией дьявола. «Традиционная экзегеза», как отмечает С. С. Аверинцев, уже на раннем этапе «относила эти слова (речь идет об отрывке, который приведен выше, а именно: Ис. 14:12–15. – В. Л.) к мятежу и падению сатаны»[105]. Не случайно не только известные раннехристианские богословы (Ориген и Тертуллиан), но и позднейшие (Григорий Назианзин и Григорий Нисский) утверждали, что в этом отрывке говорится не столько о земном царе, сколько о богопротивнике, дьяволе, который восстал против Создателя и был низвержен на землю[106]. С этой мыслью солидарно большинство современных библеистов[107], в частности крупнейший немецкий исследователь в области ветхозаветной экзегезы и богословия Ф. Делич. Комментируя текст Ис 14:2–15, он отмечает, что хотя прямое отнесение этого отрывка к отступничеству «светоносного» ангела (Люцифера) не вполне уместно, «царь вавилонский» всё же является одним из воплощений дьявола, «прообразом антихриста»[108].

Согласно Откровению Иоанна Богослова, «помазанный херувим», «принадлежавший к одному из высших чинов ангельской иерархии»[109], однажды впав в демоническую ярость самоутверждения и отъединения, ввел в соблазн и увлек за собой треть ангелов, но не устоял: «…И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику… и поражена была третья часть звезд, так что затмилась третья часть их» (Откр 8:10, 12). Таким образом, «Люцифер… в христианской традиции, – обобщает С. С. Аверинцев, – одно из обозначений сатаны как горделивого и бессильного подражателя тому свету, который составляет мистическую „Славу“ Божества»[110]. Возжаждавший «богоравного бытия» (Вяч. Иванов), он стал, с одной стороны, прообразом всех воплощений гордыни и богопротивления, с другой – общим знаменателем всех обольщений и растлений.

Мы вовсе не случайно дважды повторили слово «всех», при этом выделив его. Дело в том, что, как для богословов, так и для Достоевского, Люцифер не был исключительно страшной фигурой, оставшейся уже в прошлом, как некий кошмарный сон. Оглядываясь и анализируя разного рода события и трагедии текущей жизни, которые совершались в России каждодневно и ежечасно, Достоевский прозревает во всем этом «персты» некой невидимой силы зла, проявления которого многообразны и разнолики. В набросках рукописной редакции «Братьев Карамазовых» художник конкретизирует эту силу, персонифицирует ее. Для него это уже не просто некая метафизическая сила, а именно сатана, который «в традиционной русской культуре ХIХ века, – как отмечает Н. Н. Старыгина, – символизирует принцип отрицания и разрушения… Добро – от Бога, зло – от дьявола»[111]. Не удивительно в этой связи, что в черновых заметках сатана (разумеется, и Бог) упоминается десятки раз; более того, он введен в диалоги и монологи, многие из которых реализовались не только в романе, но и конкретно в IХ главе «Книги одиннадцатой». Эти романные фрагменты текста по преимуществу аллюзийны. Для внимательного читателя очевидны отсылки, в частности, к древней библейской Книге Иова, которая всегда была для художника принципиальной. Как известно, в прологе ветхозаветной книги недвусмысленно сказано, что у истоков разыгравшейся трагедии в семействе Иова стоят сатана и Бог. Достоевский, который хорошо знал текст древней поэтической трагедии, не мог не учитывать ее религиозно-философский пафос.

Любопытен в этой связи еще один момент: по замыслу черновых заметок Алеша Карамазов должен был объяснить Скотопригоньевским «детям», «товарищам Илюшиных» не только вопрос об «искушении в пустыне» или «о грядущем социализме», но также «разъяснить дьявола (Иов, Пролог – 15, 202)». Приведенная микроцитата снимает всякие сомнения: речь, конечно же, идет о Книге Иова. Достоевский дает точный адрес, – «пролог», где читатель может получить информацию о дьяволе. Однако по неизвестным для нас причинам эти мотивы не были реализованы в романе. После похорон Илюшечки Алеша так и не разъяснил двенадцати мальчикам вопрос о дьяволе, сведя разговор о «великом зле» к простому задушевному увещеванию. В «Речи у камня» едва ли было уместно морализировать, погружаться в метафизические проблемы и напрямую увязывать случившуюся в семействе Снегиревых трагедию с кознями дьявола, «поразившем Иова» и его семью.

Таким образом, мы полагаем, что Достоевский, разрабатывая план будущего романа, «подверстывает» его концептуальную структуру под Книгу Иова. Библейская книга, если воспользоваться бахтинской терминологией, безусловно выступает важным, определяющим «контекстом понимания». Она включена не только в подтекст итогового романа, но в сцены и образы.

Между тем некоторые исследователи, представители либеральной теологии, полагают, что сатана – это не столько реальная личность, сколько персонификация мирового зла. Они возводят этот свой взгляд к тому учению, которое получило определенное развитие уже в новозаветное время, главным образом, под влиянием иранского дуализма[112]. Однако в самом Священном Писании мы находим отнюдь не изложение каких-то отвлеченных представлений о зле, которые лишь в ходе сюжетного развития персонифицируются во вполне определенную фигуру. Уже на первых станицах Книги Бытия мы встречаемся с весьма конкретными, весьма детализированными (хотя, понятно, заведомо метафоризированными) описаниями дьявола как вполне определенного действующего субъекта. Таковым он остается и во всех последующих упоминаниях о нем, у авторов дальнейших книг Библии: все они говорят о сатане как о реальной личности (Первая книга Парали-поменон, Книга Иова, Книга пророка Захарии и др.). По вполне понятной логике еще определеннее как о реальной именно личности говорят о сатане авторы Нового Завета. Чаще всего таким «автором» оказывается сам Иисус Христос, когда Он предостерегает и наставляет людей.

Священное Писание так характеризует сатану: он «… лжец и отец лжи» (Ин 8:44), «…рыкающий лев» (1 Пет 5:8), «искуситель» (Мф 4:3); «лукавый» (1 Ин 5:18), «клеветник» (Откр 12:10), «князь, господствующий в воздухе, дух, действующий в сынах противления» (Еф 2:2), «…дракон, змий древний» (Откр 20:2) и др.

Явления сатаны, как они представлены в Писании, многочисленны и разнообразны: он искушает преданных Богу людей (1 Фес 3:5; 2 Кор 2:11), ослепляет сознание человека (2 Кор 4:3), «похищает слово, посеянное в сердце» (Мк 4:15), клевещет против верующих (Откр 12:10), чинит всевозможные препятствия (1 Фес 2:18), не верит в бескорыстную любовь (Иов 1:9), овладевает человеком и его сознанием настолько, что он не различает, под влиянием какого духа говорит (примечателен евангельский эпизод, когда Христос говорит Петру, ближайшему своему ученику: «Отойди от меня сатана…» (Мф 16:23) и т. д. и т. п.

Заданный ряд характеристик и толкований образа сатаны (дьявола) может быть, естественно, продолжен, но в данный момент, как нам кажется, в этом нет необходимости. Свободно ориентируясь в широком пространстве многообразных трактовок злокозненного библейского персонажа, Ф. М. Достоевский безоговорочно разделял традиционное христианское толкование ветхозаветных фрагментов как именно относящихся к дьяволу и мог бы повторить вслед за Пушкиным: «Я верю Библии во всем, что касается Сатаны; в стихах (библейских авторов Иезекииля и Исаии. – В. Л.) о Падшем Духе, прекрасном и коварном, заключается великая философская истина»[113]. Художник постигает в этом таинственном существе проявление одной и той же силы вселенского метафизического зла, многообразной и разноликой.

Оговорив наши исходные позиции, перейдем теперь к непосредственным наблюдениям, к уяснению степени и смысла принципиальных сходств между Иваном и Люцифером. Начнем с того, что обозначим общие контуры характера Ивана Карамазова, психо-эмоциональный состав его личности. Едва ли не самое сильное впечатление производит на читателя гордость Ивана.

Гордость

Рассказчик: «Сам Иван… даже и попытки не захотел тогда сделать списаться с отцом, – может быть, из гордости, из презрения к нему…» (14, 15).

Рассказчик: Иван «столь гордый и осторожный на вид» (14, 16).

Миусов: «Он (Иван. – В. Л.) горд… всегда добудет себе копейку…» (14, 16).

Смердяков: «…Деньги любите, это я знаю-с, почет тоже любите, потому что очень горды, прелесть женскую чрезмерно любите, а пуще всего в покойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться – это пуще всего-с…» (15, 68).

Смердяков: «От гордости вашей думали, что я глуп» (15, 68).

Чёрт: «Ты оскорблен, во-первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости: как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?» (15, 81).

Смердяков: «Бога-то нет-с, слова, а все-то гордость» (15, 325).

Алеша: «Муки гордого решения… Или восстанет в свете правды, или… погибнет в ненависти» (15, 89).

Здесь важно отметить, что, характеризуя своего героя как человека гордого, Достоевский вложил в это определение именно тот смысл, который слово «гордость» имело в его время. И. Волгин справедливо указывает, что в словаре Даля, вышедшем вторым изданием в 1880 году, «не приводится ни одного значения слова „гордость“ хоть с каким-нибудь мало-мальски положительным оттенком. Гордость в народном понимании равносильна гордыне; качество это сугубо отрицательное, заслуживающее нравственного осуждения»[114].

В Священном Писании понятие «гордость» предстает в системе разных ситуаций очень сложным и многозначным. Это и «тщеславие», и «надменность», и «высокомерие». Указывая на это обстоятельство, необходимо помнить, что в Библии слова «гордость» и «гордыня» – синонимы, и никогда не используются в положительном смысле, поскольку обозначают в любых лексических формах качество, которое абсолютно неприемлемо для христианина. В разных книгах Библии находим следующее:

«Погибели предшествует гордость, и падению – надменность» (Притч 16:18);

«Вот, Я – на тебя, гордыня, говорит Господь Бог Саваоф; ибо пришел день твой, время посещения твоего» (Иер 50:31);

«Страх Господень – ненавидеть зло; гордость и высокомерие и злой путь и коварные уста я ненавижу» (Притч 8:13);

«Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными – мудрость» (Притч 11:2);

«Гордость человека унижает его, а смиренный духом приобретает честь» (Притч 29:23);

«И хотя он распрострет посреди его руки свои, как плавающий распростирает их для плавания; но Бог унизит гордость его вместе с лукавством рук его» (Ис 25:11);

«Я накажу мир за зло, и нечестивых – за беззакония их, и положу конец высокоумию гордых, и уничижу надменность притеснителей» (Ис 13:11).

Итак, мы убедились, что во всех представленных библейских стихах гордость осуждается безоговорочно. Таково же отношение к ней и у автора «Братьев Карамазовых», а также у большинства героев романа, приходивших к таким же оценкам гордости Ивана.

Старец Зосима в своих размышлениях на смертном одре дважды возвращается к важной, с его точки зрения (и для нас тоже), теме. Как и авторы Священного Писания, он не делает различия между понятиями «гордость» и «гордыня». Для него это в любом случае заведомый грех: «Паки говорю – не гордитесь. Не гордитесь перед малыми, не гордитесь и перед великими» (14, 149).

Переходим к другим «измерениям» личности Ивана.

Ум и ученость (читай: «полнота мудрости, венец красоты» – Иез 28:12)

Рассказчик: «Впрочем, о старшем, Иване, сообщу лишь то, что… стал он обнаруживать блестящие способности к учению… и уж в этом од ном молодой человек оказал всё свое практическое и умственное превосходство…» (14, 15).

Рассказчик: «Иван Федорович… столь ученый… и осторожный на вид» (14, 16).

Рассказчик: «Ученый атеист» (14, 30).

Рассказчик: «Свысока ученый Иван» (14, 31).

Смердяков: «Умны вы очень-с» (15, 68).

Черт: «Друг мой (Иван. – В. Л.), не в одном уме дело!. Ты вечно сердишься, тебе бы все только ума…» (15, 76,77).

Черт: «И все ты о том, что я глуп. Но Бог мой, я и претензий не имею равняться с тобою умом» (15, 82).

Дмитрий: «Что же касается Ивана, то ведь я же понимаю, с каким проклятием он должен смотреть на природу… да еще при его-то уме!» (14, 108).

Иван Карамазов действительно превосходит своих братьев не только образованностью, эрудицией, но и красотой, впечатляющей силой своего ума, которым он, безусловно, дорожит. Альбер Камю тонко заметил: Иван «отказывается отречься от царственной власти ума»[115]. Как и на Люцифере, на загадочном «сфинксе» Скотопригоньевска лежит для окружающих «печать совершенства… мудрости, венец красоты» (Иез 28:12). Дмитрий в разговоре с Алешей с полным основанием подчеркивает в среднем брате нечто особенное: «Иван над нами высший, но ты у меня херувим» (15, 34). К сожалению, после трагедии в Скотопригоньевске, как только обнаружилось, «нашлось» в нем «беззаконие», Иван, если воспользоваться определением Иезекииля, уже не «помазанный херувим» (Иез 28:14,15). Высший над многими «ученый атеист» утратил небесное «херувимство». Гордыня и тщеславие «погубили мудрость его» (Иез 28:16). Он теперь мрачный, несчастный богоборец люциферической одержимости, но отнюдь не утративший обаяния. Пушкин, который серьезно размышлял над судьбой и искусительной силой «падшего Люцифера», справедливо заметил, что «обаяние зла… было бы необъяснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью… Безобразие никого не искусило, и нас оно не очаровывает. В легендах Злой Дух всегда пользуется личиной красоты, когда искушает святых и монахов, мужчин и женщин»[116].

Совершенно очевидно, что и ряд других оценок (который легко может быть продолжен) определенно, притом устойчиво, отрицательные.

Продолжим наши извлечения.

Высокомерие и презрительность

Федор Павлович: «Иван высокомерен» (14, 123).

Рассказчик: «…какая-то даже высокомерная нотка прозвучала в тоне вопроса» Ивана (15, 39).

Миусов: «Я подозреваю, вы просто потешаетесь, Иван Федорович» (14, 59).

Миусов: «Иван Федорович на нас всех усмехается» (14, 64).

Федор Павлович: «Презрительные твои глаза… ты себе на уме приехал» (14, 125).

Федор Павлович: «Молчит да усмехается» (14, 158).

Обращает на себя внимание то, что все эти указания на особенности характера Ивана резко негативны.

Склонность и способность к обольщению ближних

Ракитин: «И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы пред ним благоговеете» (14, 75).

Ипполит Кириллович: Алексей Федорович – «это… юноша благочестивый и смиренный, в противоположность мрачному растлевающему мировоззрению его брата» Ивана (15, 127).

Рассказчик: Григорий «о покойном Смердякове выразился… что его безбожеству Федор Павлович и старший сын учили» (15, 97).

Федор Павлович, склоняясь под иго мысли сына, вопрошает: «…Говори: есть Бог или нет?.. Нет, нету Бога… Гм. Вероятнее, что прав Иван» (14, 123, 124).

Иван для своего отца оказывается истиной в последней инстанции не только в вопросах мировоззренческих, метафизических, но и во вполне земных, прагматически амбициозных. В разговоре с Иваном и Алешей о Скотопригоньевском монастыре Федор Павлович заявляет:

«А все-таки я бы с твоим монастырьком покончил…

– Да зачем упразднять? – сказал Иван.

– А чтоб истина скорей воссияла, вот зачем.

– Да ведь коль эта истина воссияет, так вас же первого сначала ограбят, а потом… упразднят.

– Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, – вскинулся вдруг Федор Павлович…» (14, 123).

Коварная сила обольщения некогда «светоносного» Ивана-Люцифера оказывается по инерции все еще властной при встрече не только с и без того уже шаткой душой отца, но и в общении с «херувимом» Алешей. Это обнаруживается косвенно в разговоре последнего с Ракитиным:

«Да что с тобой… Осердился на кого, что ли? Обидели?.. Да неужель ты только оттого, что твой старик провонял? Да неужели же ты верил серьезно, что он чудеса отмачивать начнет? – воскликнул Ракитин, опять переходя в самое искреннее изумление… – Так ты вот и рассердился теперь на Богато своего, взбунтовался: чином, дескать, обошли, к празднику ордена не дали! Эх вы!…

– Я против Бога моего не бунтуюсь, я только мира Его не принимаю», – криво усмехнулся вдруг Алеша» (14, 308).

Для читателя совершенно очевидно, что здесь устами младенца говорит не сама истина, а ужасное предубеждение Ивана. Это Иван своим заявлением: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира им созданного, мира-то Божьего не принимаю» (14, 215) – заронил, увы, зерно сомнения и в душу Алеши. Знаменательно, что случилось это в «один из самых тягостных и роковых дней» (14, 305), в день, когда умер его любимый учитель и душа юноши была потрясена столь сильно и во всем своем составе столь ослаблена, что оказалась временно беззащитной перед казуистическими, но ведь столь пламенными, заразительными словами Ивана, в которых была же, конечно, и какая-то правда. Не вся правда, как мы понимаем вместе с автором, но какая-то всё же была.

Последняя оговорка провоцирует нас на продолжение разговора о том, что есть истина для разных героев романа. Но мы пока не можем себе это излишество позволить и возвращаемся к оставленному было мотиву родства Ивана Карамазова с Люцифером и в силе обольщения, совращения ближних своих.

В одном из набросков к роману и сам Достоевский с какой-то подчеркнутой, жесткой даже прямотой проговаривает себе тему: «Когда провонял труп (Зосимы. – В. Л.)… Алеша и потому еще усомнился, что вчера Иван зерно бросил: Старец свят, но Бога-то нет» (15, 255).

Поведение Ивана-искусителя, который сеет зерна сомнения в душах героев, явно, по мысли Достоевского, должно отозваться в сознании читателя (в режиме аллюзии) воспоминанием о совращающих усилиях и Люцифера, увлекшего за собой сонм ангелов (им уподобился временно и Алеша), и того обольстителя-сатаны, который, конечно же, стоял за всеми неверными шагами учеников, злокозненно испытывая их веру. Примечателен в этом смысле эпизод, воссозданный евангелистом Матфеем: когда Петр услышал от своего учителя, что Он полагает необходимым «идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников и быть убиту…», когда

Петр услышал это, он «начал прекословить» Христу. Иисус же ответил ему на это: «…Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (Мф 16:23). Рядом с этим вспоминаются братья Иаков и Иоанн Зеведеевы, названные евангелистом Матфеем за суровость характера «сынами грома» (Мк 3:17), естественно, Фома «неверующий» (нетвердый) и, конечно же, Иуда. Но мы скажем больше: в двух из четырех Евангелий представлен эпизод, в котором сатана выходит из тени прямо на авансцену событий: он силится, как мы помним, совратить самого Христа. В этом последнем случае, однако, богопротивник уперся в абсолютный предел своего могущества. Так же, в конечном счете, и Иван Карамазов не одолел Алешу. Шатнувшись было в сторону брата-искусителя (согласившись, что генерала-то надо расстрелять; смутившись, что «старик провонял»; возопив даже, что и он «мира… Божьего не принимает» (14, 214), Алеша очень скоро возвращается к самому себе и более никогда уже не «обольщает» Ивана на свой счет, не оставляет тому ни малейшей надежды когда-нибудь одолеть себя.

Затянувшиеся оговорки о небеспредельной силе внушения у Ивана не отменяют, конечно же, в целом состоявшегося выше заявления, что и в этом пункте (склонности и способности к обольщению) страдающий атеист «родня» Люциферу.

Продолжая наши параллели, задержимся на едва ли не самом вопиющем свидетельстве «генетического» преемства, состоявшегося в душе Ивана Карамазова.

Таковым для нас является противостояние Богу.

Противостояние Богу, бунт

Иван: «Нет, нету Бога… Нет и бессмертия… Никакого…совершеннеший нуль» (14, 123).

Иван: «…я мира, Им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» (14, 214).

Дмитрий: «Иван не Ракитин, он таит идею. <…> Понимает про гимн и Иван, ух понимает, только на это не отвечает, молчит. Гимну не верит» (15, 32, 35).

Черт: «Разрушить в человечестве идею о Боге» (15, 83) – так определяет настроение и намерения Ивана таинственный «гость».

В логике своего рода кольцевой композиции мы завершим ряды параллелей тем же, с чего начали, а именно: разговором о гордыне. В начале наших рассуждений мы утверждали, что она была началом всех начал ужасной судьбы «возмнившего» о себе героя (как Люцифера, так и Ивана). Теперь, однако, надлежит оговорить, что само это первоначало – гордыня – не имманентно. Отсюда возникает вопрос о природе его. Мы связываем ее с тем, что современные психологи называют эгоцентризмом. Именно он составляет нерв всех рефлексий Ивана Карамазова. Забегая вперед, скажем, что такое именно понимание природы его порабощенности гордыней не просто создает возможность, но прямо-таки обязывает предугадывать не одну только злонамеренность в мотивациях и пафосе поведения героя, но и воистину трагическую обреченность его до поры до времени на несвободу от гордыни. Таким же заложником был некогда и Люцифер.

Эгоцентризм

Иван: «Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, – мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя» (14, 222);

«Но вот тут-то и запятая, этого-то я и не могу принять…» (14, 223);

«И пока я на земле, я спешу взять свои меры» (14, 223);

«Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь» (14, 223);

«Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей…» (14, 223);

«Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем… Не смеет она прощать ему!» (14, 223).

Г. К. Щенников справедливо считает общим знаменателем всех подобных деклараций и инвектив отстаивание Иваном «своей безграничной свободы, своего личного права решать вопрос о пределах добра и зла»[117]. Исследователь, безусловно, прав, но в его изложении дело выглядит так, будто Иван обуян воинствующим эгоизмом и только. Между тем всякий внимательный читатель не может забыть и о способности героя к состраданию. Богоборец Достоевского, как мы увидим дальше, даже отрекается от возможного счастья для себя во имя торжества подлинной справедливости для всех (в разговоре о слезинке героя). Мы не множим подобные примеры, поскольку заявленный нами альтруизм не требует специальных доказательств. Но подробный разговор о диалектических каверзах безвиновной виновности Ивана Карамазова у нас впереди. Сейчас же, подводя предварительные итоги, оговоримся принципиально, что мы сознательно впали в некоторую целесообразную условность, представили пока лишь самые резкие и очевидные приметы родства Ивана Карамазова с Люцифером в негативном плане.

Прототипичность Ивана Люциферу в деструктивных и созидательных интенциях

Теперь мы выйдем за пределы первоначальной условной одномерности и зададимся вопросом: не случилось ли нам в состоявшейся демонстрации пороков и слабостей героя впасть в некое упрощение? – Разумеется, такое упрощение мы себе позволили, но, как оговорились, позволили себе впасть в односторонность условную. Иначе говоря, мы обрекли себя на лабораторно узкую сосредоточенность.

Теперь можно попробовать восстановить справедливость и реализовать конкретно нашу уверенность в том, что Достоевский был далек от того, чтобы сводить смысл образа несчастного атеиста к какой бы то ни было готовой формуле. Об этом говорит ряд суждений самого писателя. Здесь мы должны вернуться к уже цитированной ранее речи перед студентами Санкт-Петербургского университета. В ней автор дает следующую характеристику Ивану: «Один страдающий неверием атеист в одну из мучительных минут своих сочиняет дикую, фантастическую поэму…» (15, 198). Писатель прямо называет своего героя атеистом и этим как будто бы определенно (в системе своих ценностей и ориентаций) умаляет масштаб его личности. Но впасть в такую однозначность он вовсе не был намерен. Поэтому термин «атеист» Достоевский принципиально обременил эпитетами весьма драматическими, чтобы не сказать трагическими: Иван для автора атеист именно страдающий. Писатель, кроме того, специально обращает внимание на то, что замысел поэмы рождается в период глубочайшей внутренней смуты в жизни героя. «Страдания сочинителя поэмы, – подчеркивает Достоевский, – происходят именно от того, что он в изображении своего первосвященника с мировоззрением католическим, столь удалившимся от древнего апостольского православия, видит воистину настоящего служителя Христова», который, однако, «в сущности, сам атеист» (15, 198).

Заметим, что приведенное выше суждение автора о своем герое, как правило, невольно уплощается в «азартных» эксплуатациях его. Слово «атеист» заслоняет для многих другие, притом предваряющие его, характеристики, которыми автор дорожил не менее, чем главным, как будто бы, определением: «атеист». В результате многие интерпретаторы романа лишь по видимости цитируют Достоевского, читая на самом деле по преимуществу себя, свое видение его свидетельств: они не придают значения указанию на страдание атеиста. В этом смысле они оказываются заложниками того, что В. Кантор назвал «литературными репутациями» (писателей, книг, героев), которые нередко «настолько прочно устоялись, что кажутся едва ли не от века данными и уж во всяком случае незыблемыми. Между тем эта незыблемость объясняется порой только инертностью нашего восприятия»[118]. И, добавим от себя, избирательностью внимания – внимания лишь к тем или иным предпочтённым, «фаворитным», так сказать, подробностям с заведомо предопределенным невниманием к другим деталям, не столь существенным, на их взгляд, и только «застящим свет» того, с чем они сроднились.

Именно с этим, с такими предустановками внимания, имеем мы нередко дело, когда встречаемся с по-своему убедительными, во всяком случае, заразительными интерпретациями образа и судьбы Ивана Карамазова, героя, который давно уже обрел в критике и литературоведении некогда сложившуюся и со временем устоявшуюся, к сожалению, более чем определенную репутацию, в сущности, репутацию-предрассудок.

Иван Карамазов – «демониакальный философ»[119], произнес когда-то (еще в начале ХХ века) Аким Волынский, один из авторитетнейших, как известно, исследователей Достоевского. Авторитетный не только по меркам своего времени, он задал как бы некий бесспорный тезис-вектор, которым «поработились», можно сказать (и не без серьезных оснований), многие позднейшие исследователи. В результате «трактовка» А. Волынского с самых его времен, говоря словами В. Кантора, «кочует из работы в работу, приобретая со временем вид аксиомы, не требующей доказательств»[120]. Названная квалификация и теперь не просто упоминается, а с заведомой уверенностью эксплуатируется как неоспоримая в исследованиях самых разных, в том числе весьма даже известных и авторитетных достоевистов[121]. Наиболее впечатляющими выглядят, например, слова французского академика Анри Труайя, который так характеризует богоборца из Скотопригоньевска: «Иван Карамазов – одно из воплощений дьявола». Но даже такая оценка парадоксального героя «Карамазовых» показалась блестящему ученому, по всей видимости, недостаточной, и он решительно усугубляет свою характеристику: «он сам – дьявол»[122]. Между тем Аким Волынский, позволивший себе тоже резко негативную оценку Ивана и видевший в нем по преимуществу «богофоба», действующего «с истинно демонскою силою»[123] (эта одномерность породила и еще более беспощадные характеристики Ивана Карамазова в цитированной работе), вдруг «опамятовался» и стал вносить существенные поправки. Отрекшись поначалу от обязательства описывать и постигать Ивана целостно («мы не должны утомляться в подбирании самых тонких мелочей, едва заметных штрихов, которые делают образ Ивана более близким и понятным нам»[124]), в конце статьи исследователь всё же осознал опасность такого подхода и неожиданно для самого себя преодолел, «сломал» неуклонное до того движение своей мысли. Как объективный ученый, А. Волынский не смог все-таки не отозваться на то, что он назвал было «мелочами» и «штрихами», и это заставило его, пусть запоздало, а потому не вполне последовательно, но всё же усложнить свое видение образа Ивана Карамазова, изначально заявленное исследователем весьма однопланово, одномерно и потому в конечном счете даже заведомо превратно.

Временно «обрывая» сюжет с суровыми характеристиками «демониакального философа», мы не можем не оговорить, однако, что уже почти в одно с А. Волынским время и С. Н. Булгаков писал, что «тот Иван, которого мы видим в романе, не таков, каков он есть на самом деле»[125]. Для русского философа-богослова Иван отнюдь не демониак и не сатанист только. У С. Н. Булгакова, мыслившего героя Достоевского не в одних только внутритекстовых измерениях, названная квалификация выглядит до некоторой степени декларативной, ибо он не входит в специальное обоснование ее, поскольку она для него очевидна. Но по существу он прав, потому что и на страницах романа отчаянный «парадоксалист» действительно предстает перед нами существом чрезвычайно сложным, глубоким, противоречивым, неоднозначным, то есть является не тем только, к чему сводит его образ скоропалительный, поверхностный взгляд.

Обратимся к одной из первых глав «Братьев Карамазовых» – «Неуместному собранию» (речь о «сходке» в Скотопригоньевском монастыре). Каким здесь предстает перед нами герой? Непомерно гордым, «свысока ученым», всезнающим, возносящимся над всеми остальными? Да, и таким, конечно. Но вовсе не только таким. Здесь мы его видим и спокойным, в необходимой степени тактичным и уж, конечно же, думающим, более того, убеждающим, утруждающим себя попытками убедить собеседников, проговорить им свою правду, а не отделаться небрежными, уничижительными репликами-приговорами. Иван, как обнаруживается в ходе беседы, вполне сын своего поколения, а не просто некий казус. Как и многие другие его современники (и светские люди, и духовные), запальчивый парадоксалист всерьез озабочен судьбой России и нелицемерно думает о проблемах церкви и общества. Он силится, по-своему, конечно, одолеть «проклятые вопросы», с которыми столкнулся не он один, а и все современное ему общество; он толкует в логике своего видения вещей специфику «европейского либерализма» и природу «русского либерального дилетантизма». Ивану открывается невежество и обскурантизм, овладевшие многими, как на родине, так и в Европе, когда, смешиваются, как утверждает он, «конечные результаты социализма с христианством» (19, 64). Одним словом, герой, как ни оценивай его конкретные реплики и суждения, вовсе не безучастен к тому, что происходит в России, и озабочен поисками выхода из кризиса и тупика.

Между тем истинное достоинство его парадоксов, которых не удается избежать ему и в монастырской беседе, смысл этих парадоксов не всегда и не всеми может быть понят сразу. Поэтому речи Ивана нередко вызывают недоумение у незнакомых с «повадками» его мысли слушателей. Так именно выглядит дело, когда Петр Александрович Миусов, случившийся одним из участников «сходки», пересказывает «анекдот», услышанный им недавно на одном балу, анекдот, который не столько метит в мировоззрение Ивана, сколько должен помочь почтенной публике понять, что она столкнулась с весьма неординарным мышлением молодого «естественника».

Основная идея Ивана Карамазова, его, можно сказать, идея фикс, сводится, по крайней мере, в пересказе Петра Александровича, к тому, что, если уничтожить в человечестве веру в бессмертие, «в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия» (14, 64, 65). На вопрос Зосимы, действительно ли он «такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их», Иван отвечает прямо и нелицемерно, не пытаясь что-нибудь смягчить: «Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия» (14, 65).

Верить герою на слово трудно. Говорить что бы то ни было и действительно веровать в то же самое – это нередко очень разные вещи. Тем не менее, главное заключается в том, что Иван не только по его признанию, но и по нашему собственному впечатлению определенно не шутит, хотя, по видимости, и шутит. Мудрый Зосима очень понимает это его состояние: «Не совсем шутили, это истинно. Идея эта еще не решена в вашем сердце и мучает его. Пока с отчаяния и вы забавляетесь – и журнальными статьями, и светскими спорами, сами не веруя своей диалектике и с болью сердца усмехаясь ей про себя… В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения. Но и мученик любит иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния. Пока с отчаяния и вы забавляетесь» (14, 65).

Конечно, напрягающийся найти ответы на большие, тяжкие по сути своей вопросы, Иван может в его собственном представлении, а скорее только в логике эпатажа публики и забавляться написанием статей в ведущих журналах, но и это, как выясняется, у него не забавы все-таки ради, а от смятения, отчаяния. Вот почему проницательный старец не видит греха и в неопределенности, сбивчивости мыслей Ивана, ибо она, эта сбивчивость, не равна порочному, гибельному лаодикийскому состоянию. Лаодикиец, согласно Писанию, «ни холоден, ни горяч», собой доволен и «ни в чем не имеет нужды». Фактически же он «несчастен и жалок, и нищ и слеп и наг» (Откр 3:16, 17), то есть духовно мертв. А Иван Карамазов в особом свойстве сердца своего отнюдь не мертв, он еще жив, поиск его неостановим.

Суровый, прямо-таки беспощадный законник и юродивый отец Ферапонт, напротив, осудил бы эту роковую неопределенность Ивана. Зосима же смотрит на дело иначе: он даже подсказывает несчастному герою, что тот должен «благодарить Творца, за то, что Тот дал ему «сердце высшее, способное такой мукой мучиться» (14, 66). Старец решается и на большее, казалось бы, на немыслимое: он не только благословляет собеседника («Дай вам Бог… и да благословит Бог пути ваши»), но даже «поднял руку и хотел было с места перекрестить Ивана Федоровича» (14, 66).

И тут произошло нечто, на первый взгляд, неожиданное: у Ивана в Скотопригоньевске сложилась ведь репутация «гордого», «осторожного», тщеславного и определенно сомнительного, чтобы не сказать дурного, в своих побуждениях и планах молодого человека. И этот-то вот дурной человек «вдруг встал со стула, подошел к нему, принял его благословение и, поцеловав его руку, вернулся молча на свое место. Вид его был тверд и серьезен» (14,66). Последняя фраза появилась совсем не случайно. Она призвана исключить всякие сомнения в подлинности порыва юноши (конечно, пока порыва только, но порыва ни в малейшей степени не лукавого).

Поступок Ивана крайне удивил и взволновал всех присутствующих. Никто не ожидал, по признанию рассказчика, что сын старика Карамазова способен на такое. В этом «акте» гордому Ивану счастливо случилось преодолеть самого себя. Не навсегда, разумеется, не необратимо еще, но все-таки весьма знаменательно: пускай на миг только, но ему случилось возвыситься над собой, выйти из самого себя, мелко тщеславного, а потому и дерзкого, случилось без всякого насилия над своей личностью впасть в своего рода смирение. Совершенно естественное для всякого подлинного христианина, смирение это давно уже было неведомо Ивану Карамазову, но, как обнаружилось, не было «забыто» им навсегда. В экстраординарной обстановке оно «в отжившем сердце ожило». Оказывается, гордец Иван может без насилия над собой «кланяться», если воспользоваться словом Смердякова. Последний был твердо убежден, что Иван Федорович не только «умен» и «горд», но «пуще всего» любит «в покойном довольстве жить и чтоб никому не кланяться – это пуще всего-с» (15, 68). Вероятно, некий резон в оценке-характеристике Смердякова все-таки есть, но делает он это крайне прямолинейно, субъективно и близоруко.

Мы совершенно сознательно в рассуждении о странном поступке Ивана дважды воспользовались словом «случилось». Мы настаиваем на таком именно определении, ибо Иван не волен и в своем отрадном порыве; это, если угодно, не его достижение, и вообще даже не достижение – это удача его, случившаяся в высокой атмосфере встречи с истинным благородством, с красотою подлинного христианства.

Участников «сходки» поступок Ивана удивил. Но удивил их не только сам этот поступок, а и весь «разговор со старцем», который «как-то всех поразил своею загадочностью и даже какою-то торжественностью, так что все на минуту было примолкли…» (14, 66). Зосима же, напротив, спокоен. Он не обольщается неординарным поступком Ивана, который всего лишь в порыве благородного сердца своего, именно и только в порыве склонил голову перед пастырем Божиим. Мудрому старцу ведомо, что в целом-то несчастный молодой человек все еще колеблется и мировоззренчески отнюдь не определился. Зосима догадывается, что и статья «о церкви и церковном вопросе», возбудившая общественное мнение, тоже небезупречна при всем том, что автор в ней «много нового выводит». Старца и то даже не смущает, что, по справедливому интуированию отца Паисия, «идея-то о двух концах»; главное для Зосимы – вопрос этот в Иване еще «не решен». Всеми признанный духовный наставник допускает, что, увлекшись некоей своей диалектикой (и сам же ей, быть может, «не веруя» – подозрение на сей счет старец специально оговорил совершенно прямо), Иван может вознамериться искать разрешения своих сомнений и с «другого конца», что, как выясняется, и в самом деле имело место. Мы узнаем об этом буквально на следующий же день, когда Иван в трактире «Столичный город» расскажет Алеше о своем вызове Богу и изложит ему поэму о Великом инквизиторе.

Мы многое узнаём в тот день в лихорадочной беседе братьев в трактире. Алеша давно хотел познакомиться с братом и рассеять свои тревожные сомнения, порожденные нежеланием последнего сойтись с ним. Разные мысли приходили в голову Алеши, который уже два месяца видится с Иваном в доме отца, но не общается с ним (тот избегает встречи), среди прочих даже и такие: «…не было ли тут какого-нибудь презрения к нему, к глупенькому послушнику, от ученого атеиста. Он совершенно знал, что брат его атеист. Презрением этим, если оно и было, он обидеться не мог, но все-таки с каким-то непонятным себе самому и тревожным смущением ждал, когда брат захочет подойти к нему ближе» (14, 30).

Встреча состоялась, наконец. И тут Алеша делает первое открытие: он не видит в брате презрения, равнодушия или, уж тем более, воплощения зла. Вопреки В. Е. Ветловской, «Алеша (и читатель), слушая Ивана» вовсе, на наш взгляд, не «слушает самого дьявола»[126]. Послушник Скотопригоньевского монастыря видит в Иване, напротив, не просто нормального молодого, двадцатитрехлетнего человека, а прямо-таки «свежего, славного мальчика, желторотого, наконец, мальчика» (14, 209). Это впечатление так захватывает Алешу, что он не может не признаться в этом искренне. Такая оценка, конечно же, избыточно эмоциональна, исполнена поэтического воодушевления и, соответственно, достаточно рискованна. Алеша смутно понимает это, он даже боится спровоцировать отповедь «ученого атеиста» и потому оговаривается: «Что, не очень тебя обидел?» Вопрос Алеши как будто бы законен, ведь Иван – загадочный «сфинкс» – может огорчиться, услышав такую заниженную оценку. Однако Иван вместо того, чтобы проявить высокомерие или хоть какое-то огорчение, по словам рассказчика, «с жаром вскричал»: «Напротив, поразил совпадением!… Веришь ли, что я… только об этом про себя и думал, об этой двадцатитрехлетней моей желторотости, а ты вдруг теперь точно угадал…» (14, 209).

В приведенном отрывке нет ни одного упоминания о гордыне. Но есть совершенно определенное свидетельство, что нет в этой сцене места самой гордыне, а не одним только словам о ней. Зато есть вполне достаточные косвенные указания на то, что Иван сейчас свободен от гордыни и сердце его захвачено прежде всего любовью, жаждущей предаться чувству солидарности. Иван потому становится предельно открытым, чутко и даже, можно сказать, деликатно отзывчивым.

Впечатленный взаимопониманием, Иван всем сердцем располагается к Алеше, рассказывает ему о том, о чем он думал, сидя в трактире, не ожидая увидеться с ним: «Я сейчас здесь сидел и знаешь что говорил себе: не веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы разочарования – а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не выпью…» (14, 209).

Не веря в общий «порядок вещей», Иван, «вопреки логике», все-таки хочет жить и живет. Он восхищается миром, его красотой; и не только «голубым небом» и «клейкими листочками», но и «иным человеком», которого «не знаешь за что и любишь»; он в состоянии даже оценить «иной подвиг человеческий, в который давно уже, может быть, перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем» (14, 210). Много раз спрашивая себя: «есть ли в мире такое отчаяние, чтобы победило во мне эту исступленную и неприличную, может быть, жажду жизни», Иван сам же и отвечает себе: «…кажется, нет такого… до тридцати моих лет, знаю это твердо, все победит моя молодость – всякое разочарование, всякое отвращение к жизни» (14, 209).

Иван – гражданин мира. Ему дорога не только Россия, но и Европа: «Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и поеду; и ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище, вот что! Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ним гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что я, знаю заранее, паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними…» (14, 210).

«Эти проникновенные слова, – писал В. Розанов, – вскрывают перед нами великое сердце и великий ум, и всю ту грусть, которую не может не носить в себе такая душа…»[127]

В разговоре с Алешей, состоявшемся в трактире, выясняется, что Иван не оспаривает бытие Божие; он не намерен погружаться в бездну схоластических аксиом «современных… русских мальчиков», все они, на его взгляд, «сплошь выведены из европейских гипотез» (14, 214). Герой сразу объявляет: «принимаю Бога прямо и просто». Но тут же усложняет свою мысль: «если Бог есть и Он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал Он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем находились и находятся даже теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее, – все бытие было создано по эвклидовой геометрии… Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не могу понять, то где же мне про Бога понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать, что не от мира сего…» (14, 214).

Обратим внимание на неслучайную оговорку: «смиренно сознаюсь». Именно «смиренно». Причем здесь мы хотим особо подчеркнуть, что смирение Ивана отнюдь не то, которое паче гордости. Он и в самом деле спокойно, честно сознает свою малость перед грандиозным и загадочным мирозданием. Сознает спокойно, потому что дело тут не в его личной недостаточности, а в общей природе вещей: «всё это вопросы совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях. Итак, принимаю Бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю и премудрость Его, и цель нам совершенно уже не известные, верую в порядок, в смысл жизни, в вечную гармонию… Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого Божьего – не принимаю и хоть и знаю, что Он существует, да не допускаю его и вовсе…» (14, 214).

При вхождении во все подробности драматической беседы двух братьев, которые остро и эмоционально ставят «проклятые вопросы» бытия, трудно согласиться с категорическим заявлением Д. Томпсон, что Иван «в трактире… принял сторону дьявола»[128]. Мы полагаем, исследовательница поспешила с выводом. Иван Карамазов не «демониак», как мы уже говорили, и не «богофоб», а в известном смысле нормальный человек, просто с пошатнувшейся верой; более того, страдающий от своего неверия, а не цинично солидаризируюшийся с абсолютным злом, не воинствующий сатанист. Именно эту мысль, на наш взгляд, хотел донести до своего читателя Достоевский.

Мы выявили, таким образом, первую антитетичную ипостась души Ивана, оппозицию в ней, в душе героя, его собственной гордыне. Он, мы помним, гордец, конечно; но он жаждет, самому себе в том не признаваясь, и смирения. Весьма примечательно в этом смысле то, что сравнение с «желторотым птенцом» и самому Ивану приходило на ум. Если иногда он мог думать о себе гордо, как об орле, парящем над миром (15, 88), то теперь он видит себя и «желторотым птенцом», может быть, даже «чахоточным сопляком-моралистом» (весьма ценно то, что жестко-насмешливые слова принадлежат самому Ивану), который, в силу молодости, скор на решение при всем том, что многое, многое еще ему непонятно в этом сложном парадоксальном мире.

Итак, Иван Карамазов, по крайней мере, в одной позиции, отнюдь не сводим к негативной только характеристике: гордец. В предыдущем разделе мы говорили о том, что Иван безмерно возгордился своим умом и ученостью. Тому было найдено много свидетельств. И, тем не менее, это не окончательный наш «приговор». В тексте романа мы находим и в этом измерении обратные указания. Ближайшим образом сошлемся (не воспроизводя их развернуто) на очевидные «шатания» в мыслях у Ивана. В его разговорах с Алешей обращает на себя внимание как характерная особенность личности «атеиста» сбивчивость суждений Ивана, за которой легко угадывается, что он вовсе не всегда и не непременно настаивает на том или ином своем соображении, как на окончательно для него решенном. Более того, он сплошь и рядом «уступает» брату, обнаруживая готовность принять во внимание чужое мнение, а вовсе не абсолютизируя плоды своего собственного умствования и ученых накоплений.

Здесь мы снова должны оглянуться и на Люцифера в этом специальном измерении. Иван и тут родствен библейскому прототипу. И поскольку изгнанник рая охарактеризован в библейском повествовании, на первый взгляд, скупо, воспользуемся косвенными характеристиками будущего сатаны, правильно прочитаем в контексте целого (то есть всех и всяких слов Писания) сами эти скупые указания. Мы связываем перспективу необходимой доказательности с «расшифровкой» (через посредство историй о царях-тиранах) таких эпитетов, как «денница», «свет зари», «помазанный херувим» и т. п. Общий знаменатель их – светоносность, богоданная, конечно, но в том-то и дело, что богоданная именно. У Бога ведь свет – это не простая электрическая лампочка, это нечто метафизическое, очень сложное, богатое, о чем догадались даже и физики. Они давно обнаружили через использование призмы, что свет – это многоцветье. Для нас последнее отнюдь не просто метафора, а прямое указание на внутреннюю многосоставность суммарных определений в регистре «света». Имена «денница», «свет зари» и другие в том же роде, присвоенные Люциферу, содержат в себе, в имплицитной, так сказать, форме (легко, впрочем, прочитываемой в общебиблейском контексте) указание на служение не себе, но Богу, Который, именно Он, и повелел впервые быть свету. В названных генеалогических поименованиях Люцифера косвенное, но вполне определенное признание (Люцифер ведь не отрекался от этих своих имен) главенства Создателя как Первотворца и Промыслителя, признание, за которым и доверие к Тому, в осуществление предначертаний Которого Люциферу было суждено, предназначено служить лишь благим делам, почему и был он предводителем светлых, безгрешных ангелов. Не отрекаясь от своих светоносных имен, Люцифер, стало быть, признавал Бога как Высший Разум, над которым любой другой, даже и сколь угодно высокий, не может все-таки силиться превознестись (в Писании и нет никаких указаний на то, что Люцифер заявлял намерение стать выше Бога; «равным» – да, впрочем, нужно сказать даже, что и не «равным», как об этом говорят некоторые библеисты[129], а только «подобным», что не то же самое, что «равный»). Иначе говоря, в библейском Люцифере не отмечено как уже состоявшееся безумное упоение своим умом и знанием, при всем том, что содеянное «последователями» Люцифера – царями-тиранами, судьбы которых стали для нас косвенными свидетельствами о самом Люцифере, их «праотце», – все это не могло быть, конечно же, сотворено иначе как в состоянии уже окончательного умопомрачения. Но такое окончательное умопомрачение состоялось и реализовалось не в начальной судьбе самого Люцифера, а в деяниях его «преемников», которых он, Люцифер, и породил, но конкретные поступки которых не предначертал. Точно также не предначертал он и всех поступков Ивана Карамазова, люциферианца ХIХ все-таки столетия, а не первых библейских времен. В качестве такового Иван наследовал не только люциферианство, но и (пусть бессознательно и даже в осознанном противостоянии ему) трагический, победительный опыт исторического христианства, опыт сострадания, самоотвержения и т. д. и т. п. И уж, конечно же, невозможность преувеличивать силу своего, разумеется, не единственного (на фоне и в контексте его образованности), пусть и действительно немалого ума.

С отсутствием окончательного и необратимого умопомрачения в Люцифере связана и невозможность для него безоглядных богоотрицающих дерзновений. Люцифер «оппонирует»[130] Богу, дерзает предъявлять Ему некий счет, но он не отрицает сам факт существования Бога. Точно так же и Иван, заговариваясь порою и до прямого богоотрицания, не устаивает всё же на этой сомнительной «высоте» и вынужден уточнять: «Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять» (14, 214). Это обстоятельство для нас принципиально. В этих словах Ивана мы слышим отголоски не только восстания Люцифера, но «бунта» другого богоборца, Иова, который, как мы помним, не просто признает Бога, но и верит в Него, однако же предъявляет ему свой счет. В этом нет противоречия и непоследовательности: аллюзийная разновекторность только на первый взгляд кажется неуместной. Замысливая свой роман, Достоевский в зависимости от конкретной ситуации или провозглашения той или иной идеи соотносит (аллюзирует) своего героя с разными прототипами. Совершенно прав в этом смысле Е. Курганов, который пишет, что «сравнение Ивана с Иовом» не просто «само собой напрашивается», но «к этому прямо подталкивает текст романа»[131].

Образ Ивана таит в себе очевидные переклички с фигурой Иова. Уверенность в этом обязывает нас перейти от той строгой последовательности, но неизбежно и прямолинейности, с какой мы указывали до настоящего момента на «высокомерие», «презрение», «склонность и способность к обольщению, «совращению» и др. столь же низкие черты в образе провинциального богоборца, перейти к более сложному алгоритму характеристик его.

Дело в том, что абсолютная параллельность далее невозможна для нас, прежде всего, потому, что Иван все-таки лишь аллюзийно «подобен» Люциферу, но, конечно же, не равен безоговорочно, во всех мыслимых измерениях, а главное в масштабах своего бытия и деятельности. Ему как человеку не по силам, даже если бы он и хотел этого, вознестись над людьми так высоко, чтобы впасть в абсолютное, безграничное презрение к ним. Что же касается склонности к обольщению, то и тут его способности, способности человеческие, только человеческие, не соизмеримы с тем, чем располагает Люцифер. Ивану что-то и удается здесь, пожалуй, даже многое, но все-таки только многое, а не все; притом лишь на время, а не навсегда.

Констатируя таким образом лишь относительное сходство Ивана с Люцифером, мы по сути дела признаем, что невозможно абсолютно выдержать алгоритмическую параллель в обозрении характеристик Ивана и Люцифера. Очевидно, что и для Достоевского Иван только аллюзия на Люцифера, но не сам сатана, в полный, так сказать, рост – именно потому писатель и не ставил на своем герое креста.

Возвращаясь теперь к самим параллелям, завершим состоявшееся обозрение «светлых» сторон личности Ивана указанием на то, что станет известным противовесом нашему «упреку» в адрес героя, свидетельством его эгоцентризма. В самом деле, не опрокидывая случившиеся ранее квалификации Ивана как крайнего эгоцентрика, мы не должны упустить из виду и то, что тоже есть в тексте романа, только в других ситуациях, а иногда даже и в тех же самых: прямо противоположной характеристики героя в тех же самых измерениях. Вернемся ближайшим образом к сцене «сходки» в монастыре. Иван, мы помним, выказал там отнюдь не одну только строптивость и заносчивость, но и нелицемерное конструктивное самообладание, выражаясь современным языком, известную толерантность. Он всерьез обязал себя внимать старцу Зосиме (не одному ему, впрочем, а и о. Паисию и даже совсем для него досадному Миусову), запретив себе, хотя бы на время, помнить о своих мрачных, даже злых предубеждениях.

Диалектическое единство формулы «pro et contra»

Теперь, после всех наших оговорок, боковых сюжетов и экскурсов мы выходим на самый главный для себя вопрос: к чему относятся «pro» и «contra» в нашем названии данной главы? Относится ли «pro» только к первому ее разделу, а «contra», соответственно, ко второму? Разумеется, нет. Иван параллелен для нас Люциферу не только в отрицательных, но и в положительных характеристиках. Говоря «pro», мы держим в уме фронтальный именно, хотя и внутренне противоречивый, параллелизм двух фигур, представленный всей суммой изложений в первом и во втором разделах, вместе взятых. «Contra» же наше выводит нас на вопрос (ответом на который будет третья глава настоящего исследования), является ли заявленный нами (как в негативе, так и позитиве) параллелизм абсолютным. Своим «pro» мы, как нам кажется, заявили и показали, что весьма существенный параллелизм имеет место. Своим «contra» мы декларируем (пока только декларируем), что параллелизм этот не безоговорочен (и опять-таки во всех пунктах соотнесений: негативных и позитивных).

Мы безбоязненно сворачиваем в эту сторону, потому что таким именно и видим замысел Достоевского, который намеревался показать, что даже и катастрофа люциферианца XIX столетия не является необратимой. И это потому, что Иван, слава Богу, уступал Люциферу в мрачных свойствах своей натуры, но превосходил «прародителя» в светлых началах её.

Только руководствуясь заявленным выше представлением о степени родства Ивана с Люцифером, мы сможем более глубоко и адекватно осмыслить и охарактеризовать природу трагического бунта страдавшего неверием атеиста, страдавшего, но не погибшего окончательно, бесповоротно.

Глава 3

Диалектика характера Ивана Карамазова и трагедийная природа его бунта: от статики к динамике

Дополнительные свидетельства о библейской прототипичности люциферианца ХIХ столетия

Во второй главе нами были представлены лишь самые резкие и очевидные приметы родства Ивана Карамазова с Люцифером. Но, зафиксированные в статуарных лишь констатациях, они оказываются недостаточными. Мы полагаем, что уяснение степени действительного (не номинального) сходства между героем Достоевского и библейским героем невозможно на уровне только самых общих указаний на психо-эмоциональные константы. Последние необходимо поддержать дополнительными и более существенными свидетельствами интертекстуальной связи. Совершенно очевидно, что на данном этапе еще не вполне ясно (так как не приведены еще достаточные текстуальные свидетельства), почему именно Иван Карамазов, а не Кириллов или Ставрогин являются аллюзией на Люцифера. Разве последних нельзя тоже квалифицировать как героев люциферических (в широком типологическом смысле)? Конечно же, можно, но это все-таки будет законно лишь в самой общезнаменательной логике. В «Братьях Карамазовых» же нам не просто интересно, а насущно необходимо посмотреть на трагический материал повествования в люциферианских именно измерениях. Однако нами не представлены пока еще необходимые свидетельства того, что люциферическое именно аллюзирование фигуры и судьбы Ивана Карамазова – одного из «гордых людей», которых не уставал изучать Достоевский в чаянии найти для каждого из них какой-то особый способ ненасильственно склонить их к смирению, – что такое именно просвечивание истории «страдающего неверием атеиста» ни в коей мере не есть наше личное преувеличение, а является абсолютным условием постижения действительного масштаба и природы апокалиптической мысли художника, каковая не могла обрести себя и заявить в иных координатах, нежели те, в которых развертывалась смертельная битва между дьяволом и Богом. Слишком обыденному сознанию может показаться, что моральные издержки и потери молодого парадоксалиста можно прочитать вполне достойно и без какого бы то ни было упоминания имени Люцифера. Мы, однако, полагаем, что без библейского просвечивания текста «Карамазовых» адекватное прочтение его невозможно.

В развитие заявленной мысли исключительно важно представить ряд новых интертекстуальных свидетельств, которые подтверждали бы безусловную библейскую прототипичность образа Ивана Карамазова, люциферианца ХIХ века. Самые впечатляющие свидетельства такого рода мы находим в IХ главе одиннадцатой книги романа («Чёрт. Кошмар Ивана Карамазова»). Приступая к разговору о них, приходится сразу оговорить, что конкретность их и определенность далеко не всегда очевидны, ибо представлены по преимуществу имплицитно. Это не должно, однако, вводить в заблуждение: имплицитность – только форма подачи информации в тексте, а не свидетельство отсутствия таковой. Поэтому вполне законно говорить об информационной конкретике там, где мы имеем дело с имплицитностью. Имплицитность эта у Достоевского особого рода. Согласно Ольге Меерсон, автор «Карамазовых» именно «маскирует… „стушевывает“ отсылку к библейскому источнику. Но при этом, – резонно продолжает американская исследовательница, – чем „запрятаннее“ отсылка к библейскому источнику, тем она серьезнее, вплоть до богословского ключа прочтения всего произведения»[132]. Иными словами, маскировка у Достоевского в известном смысле только кажущаяся, и это подтверждается тем, что «имплицитная энергия текста»[133] в названной главе спорадически прорывается на поверхность в ряде прямо вербализованных библейских аллюзий, которые не требуют уже и специальной дешифровки. По существу, это тот случай, когда Достоевский, по наблюдениям Д. Томпсон, «в „Братьях Карамазовых“ постоянно переносит некие старые слова (идеи) в сферу новых…»[134]. К старым словам, о которых речь, исследовательница относит следующие: «Бог, любовь, чудо, Христос, черт, ад, мораль, Мадонна, Иерусалим, рай»[135]. Мы, со своей стороны, можем дополнить начатый Д. Томпсон ряд и такими лексемами, словосочетаниями, как «бесконечность», «вселенная», «надзвездная жизнь», «небо», «ангел», «осанна», «восторг серафимов», «тамошняя правда», «секрет», «высшая гармония», «херувим», «падший ангел», «сатана» и другими им подобными, которые отправляют нас к определенному сюжету, а именно: к ветхозаветному тексту о херувиме Люцифере. Справедливости ради заметим, что у нашего трагического «героя» нет монополии на слова, о которых мы говорим. Мы отдаем себе в этом отчет. Мы помним принципиальное замечание Д. Томпсон о том, что все ключевые знаковые слова, выделенные ею и дополненные нами, «входят в один комплекс идей и в культурную систему христианства. Чем ярче читатель помнит предыдущие пути этих слов, тем разнообразнее звучат в романе их отзвуки, акценты и „языки“»[136]. Однако же они по-разному «работают» в названной системе в различных конкретных контекстах: в новозаветном, когда речь идет, скажем, о Христе, и в ветхозаветном – в обмолвках о Люцифере.

«Черт», «сатана», «Люцифер» – библейский контекст

Двухвекторная эксплуатация одних и тех же лексем совсем не случайна у Достоевского: в черновой рукописи «Братьев Карамазовых» писатель среди разного рода заметок и мыслей сам последовательно – более 50 раз! – упоминает рядом сатану и Бога. Более того, разрабатывая план будущего романа, художник прикидывает даже и нечто вроде названия будущей главы, обозначая ее римской цифрой: «VI. Сатана и Бог» (15, 336). Мы полагаем, что это не просто случайная фраза, а некая концептуальная формула. Буквально несколько строк ниже Достоевский еще раз «проговаривает», по сути, уточняет для себя самого: «Главное (III), cатана и Бог…» (15, 336). Вне сомнений, это говорит о том, что автор итогового романа, постигающий драму «нестройного семейства» Карамазовых, держит в уме и Книгу Иова, в пространстве которой Бог и сатана стоят у истоков разыгравшейся трагедии в семействе страдальца из земли Уц. Эта формула не случайна еще и потому, что в сценарии будущей IХ главы, посвященной кошмару Ивана Карамазова, расписанной подробно вчерне, монологи произносит именно сатана, а не черт. Но в тексте романа писатель все-таки предпочел «…черта, а не Сатану с опаленными крыльями» (30/1, 205), как сам это оговорил в письме к Любимову. Похоже, что для замысла романа Достоевскому, как это и было подмечено комментаторами «Братьев Карамазовых», показался уместнее «„личный“… черт Ивана», а «не мильтоновский Сатана или байроновский Люцифер» (15, 466). Но, как ни парадоксально, черты библейского сатаны остались даже в убогом и «мелком черте», ставшим двойником Ивана. Заметим, однако, что оба эти существа – сатана в Библии (в первой ее части) и черт в тексте «Карамазовых» – не являются воплощением абсолютного зла. И в этом нет произвола со стороны Достоевского-художника. Древнееврейское слово «сатан» переводится как «противник», «враг», «наветник»[137]; оно обозначает, главным образом, отступника, соперника, оппонента и не является самостоятельной злой силой. Как пишет современный американский библеист Уолтер Даннетт, «в Ветхом Завете вообще сатана не является злым началом, противостоящим Богу. А в Книге Иова он – противник не Бога, а Иова. Сатана ведет себя как один из приближенных Бога, выполняющих его распоряжения»[138].

Собственно, таковым мы видим и черта Достоевского. «Неожиданный гость» Ивана признается, что «искренно добр» и «довременным назначением… определен отрицать», но «к отрицанию совсем не способен». Более того, он несчастен и видит себя «каким-то призраком жизни, который потерял все концы и начала, и даже сам позабыл наконец, как и назвать себя» (15, 77).

Означенное сходство дает возможность высказать гипотезу, что образы сатаны и черта, используемые Достоевским, образуют некое ассоциативное поле, сопряженное с библейским контекстом и, главным образом, с Люцифером. Однако насколько законна такая мысль? Что может связывать черта, сатану и Люцифера? Выше мы упоминали, что сатана – всего лишь противник Создателя. На первых страницах Книги Иова, где подробно описывается диалог, случившийся между Богом и сатаной, мы находим дополнительные намеки на этот счет. В 6-м стихе первой главы «представлена картина небесного совета, на котором, – по слову одного из современных ветхозаветных исследователей, – присутствует и некто, пользующийся довольно дурной репутацией»[139]. Речь явно о сатане: «И был день, – читаем мы в древней философской поэме, – когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришел и сатана» (Иов 1:6). В «небесном совете» участвуют, как выясняется, не только «сыны Божии», то есть ангелы, но и сам «Первоангел-Люцифер», который лишь со временем станет яростным противником Создателя, сатаной. Уолтер Даннетт считает, что сатана «как небесное существо, каким он был, пока находился в запредельном мире (до того как был низринут), был другим; он даже был назначен владычествовать над земным царством. В эту пору сатана не выглядит еще врагом всех людей, скорее он вредит избирательно, только некоторым из них…».

Итак, сатана здесь не является абсолютным злом, не отягощен роковым грехом гордыни и бунта против Бога. С ним, мы полагаем, и связан генетически черт Достоевского. На наш взгляд, оба они – и сатана и черт – восходят к Люциферу как к прототипу. По существу, если не терять из виду, что черт – это персонификация Ивана Карамазова, то аллюзийный герой Достоевского из Скотопригоньевска, с неохотой признающий себя, как он сам выражается, «падшим ангелом», а точнее голосом своего аlter еgo, подзабывшим, что он «мог быть когда-то ангелом» (15, 73), без сомнений, органично связан с библейским Люцифером.

Таким образом, у нас есть основания полагать, что текст IХ главы «Карамазовых», обрастая в сознании читателя косвенными библейским значениями, несет в себе некое ассоциативное пространство, прототипом которого является «довременный» библейский сюжет о Люцифере. Речь, конечно, не о том, что в главе «Черт…» мы видим прямое и безусловное воспроизведение библейских событий; мы говорим лишь о намеках, своего рода знаках этих событий, о фиксации отдельных примет. Мы бы не рискнули утверждать, что вся эта глава романа во всей ее текстовой полноте отмечена концептуально и системно библейскими резонансами, но, вне всякого сомнения, отдельные фрагменты содержат в себе мотивы и адресные, частные аллюзии, за которыми не только угадывается библейский прототекст, но совершенно очевидно мыслится родство между Иваном и Люцифером, хотя бы и представленного только чертом.

О «довременном» провиденциальном «секрете» черта как архетипическом мотиве

Возвращаясь теперь к значимым подробностям текста «Карамазовых», заметим, что Достоевский не просто «вообще» отсылает нас к миру библейских образов; он вводит в мыслимое им интертекстуальное пространство рассматриваемой главы вполне определенный мотив «бунтующего своеволия», обязывая тем самым читателя осмысливать инвективы Ивана Карамазова в контексте именно бунта Люцифера против Творца, а не простого несогласия, которое в каком-то другом случае могло бы оказаться и достаточно пассивным.

Принципиально важным в развитии мотива «бунта» в данной главе является для нас то, что обескураженный черт (а по сути, как мы понимаем, сам Иван[140]) сетует здесь на то, что ему не открыли некий важный, провиденциальный «секрет». Мысль о таком «секрете» терзала когда-то и самого Люцифера, который восстал против Бога как раз потому, что Всевышний нечто утаил от него, не посвятил своего «помазанного херувима» в замыслы Троицы относительно судеб великой Вселенной и земного бытия, не раскрыл ему некий судьбоносный, провиденциальный «секрет». Как тварное существо «осеняющий херувим» не был равен Богу Отцу, не был с Ним «одно» (это Сын Его, Христос, сказал: «Я и Отец – одно» – Ин 10:30), и потому он не мог быть посвящен во все замыслы Творца, не мог по самой своей природе «вместить», постичь тайны «троичного Божества».

Мысль о трагическом происхождении неизбежного бунта[141] явлена в Книге Исаии не катафатически (это прерогатива догматического богословия), но прикровенно, имплицитно. Это и порождало в веках всевозможные разноречия. Интерпретаторы Писания уже на раннем этапе истории библейской экзегезы пытались разгадать природу бунта Первоангела, несмотря на то, что эта проблема была для них «глубочайшей тайной богословия»[142], принципиально как бы недоступной уму человеческому. Стремясь все-таки понять, осмыслить мотивы, побудившие «Денницу-Люцифера» восстать против Создателя, многие толкователи указывали не только на «гордость» или «тщеславие» строптивца, но и на «зависть» его. Люцифер завидовал, по их мысли, не только и не столько первому человеку Адаму, которому Бог передоверил «обладание» (управление) землей (Быт 1:28), прежде якобы «вотчиной» «князя мира» сего; будущий сатана еще больше завидовал Христу, который был равен Богу Отцу, что заведомо не было возможном для Денницы. Эта мысль о зависти, сложившаяся еще в Патристике, была подхвачена и развита позднее не только художественной мыслью Просвещения (Вонделом, например, в его трагедии «Люцифер»), но и новейшим богословием. Так, в частности, американский исследователь Артур Лики, задавшись целью постичь мотивы люциферова мятежа, писал: «Время от времени Ангел света, вероятно, наблюдал, как Бог Отец и Бог Сын пребывали в глубоком доверительном совете между собой и обсуждали свои намерения относительно великой Вселенной, включая и замыслы о создании иных миров. По мере возрастания самооценки Люцифера (всеми была признана его необыкновенная красота и великая мудрость) в нем зарождается зависть и обида за то, что его не пригласили на совет Божий»[143].

Нельзя не заметить, что ученый здесь осторожен в своих суждениях: он говорит лишь о вероятности того, что могло произойти в трансцендентном мире. А вот комментаторы «Женевской Библии»[144] говорят о том же вполне решительно и определенно. Обратившись к оригиналу (древнееврейскому тексту), они толкуют гордый вызов Люцифера, зафиксированный Исаией в лапидарном монологе Денницы, предельно внятно, четко: его слова «сяду на горе собрания»[145] названные комментаторы читают как „возглавлю совет Божий“»[146].

В той же люциферовой логике, хотя и в другие времена, впал в свое особое негодование, решился на собственный бунт против Бога и Карамазов Иван. Страдающий от своего неверия, молодой человек предъявил по-своему основательную претензию самому Создателю: герой Достоевского нашел неоправданным и несправедливым общий замысел Творца, существо которого («секрет») не раскрывается в исторически случившейся реализации этого замысла, в силу чего последний и воспринимается смятенным сознанием как нелепый, кощунственно немилосердный по отношению к человеку, как замысел, который видится запутавшемуся в своей схоластике герою прямо-таки «бесовским хаосом», а отнюдь не божественной гармонией.

Этот ключевой архетипический мотив о некоем провиденциальном «секрете», подразумеваемый в сюжете о бунте Люцифера, вполне уже явно и осязательно звучит в горьких словах-признаниях черта, alter ego[147], как мы помним, Ивана: «Я ведь знаю, тут есть секрет, но секрет мне ни за что не хотят открыть…» (15, 82). Это красноречивое признание черта-Ивана убеждает нас в том, что Иван болен люциферическим именно комплексом: он, как и библейский его «праотец», не посвящен в замыслы Троицы, а ему очень хочется, ему прямо-таки необходимо непременно знать, «какие там (в запредельном, божественном мире. – В. Л.)… – по словам черта-Ивана, – обо всех этих предметах понятия ходят» (15, 79).

Указывая на это обстоятельство (сокрытие Богом секрета) как на коренное, как на самую суть, первопричину и, главное, оправдание бунта, мы считаем необходимым оговорить, что и в тексте «Братьев Карамазовых» о «секрете», мучившем Ивана, говорится Достоевским тоже имплицитно и прикровенно. Но в качестве промежуточного итога хотим подчеркнуть, что в этой части своей, в этих измерениях бунт Ивана не выглядит вздорным. Как и Люцифер, Иван по-своему справедливо хочет понять замысел Божий о мире и человеке, уяснить себе провиденциальный смысл всего того, что происходит в реальной действительности. Ему нужно это для того, чтобы сделать свою жизнь принципиальной, существенно выстроенной. Законная вообще жажда познания «последних» (высочайших) «секретов» Бога оказалась незаконной в конкретных усилиях Ивана, каковые заявили себя в режиме «нетерпения».

Наше обоснование требования читать текст итогового романа Достоевского (требования, мы полагаем, императивного) с непременной оглядкой на прототипический образ Люцифера, с учетом соответствующих аллюзийно-ассоциативных резонансов само нуждается в свою очередь еще в одной оговорке. Необходимость сделать ее диктуется жанровой спецификой «Братьев Карамазовых».

При всей очевидной философичности романа для большинства читателей и исследователей его – это не собственно философское (и уж тем более не богословское) сочинение, а художественное произведение. Поэтому при всем том, что мы дорожим громадным философским потенциалом итогового произведения Достоевского, вниманием к нему нельзя, как нам кажется, предопределять жанровую характеристику «Братьев Карамазовых» и, соответственно, задавать себе определенный угол зрения. В порядке усугубления своей мысли решимся утверждать, что наш роман не более философский, чем, скажем, «Евгений Онегин» (прямо-таки перенасыщенный «максимами и размышлениями», «ума холодными наблюдениями»), «Герой нашего времени» да и почти вся русская классика. Последнее создание Достоевского, повторимся, – роман не философский, а только (и этого вполне довольно для искусства) философический.

Хотим быть правильно понятыми. В романе читатель имеет дело не с собственно философствованиями писателя, «упакованными» для вящей убедительности в притчи и аллегории, скроенные из жизненного материала. В «Братьях Карамазовых» читатель находит, конечно же, и глубокие раздумья Достоевского о смысле живой жизни, притом раздумья на уровне высокой религиозно-философской культуры, с использованием, соответственно, и «высоких технологий» художественного исследования (в частности, библейски-аллюзийного «просвечивания» реалий и событий обыденной жизни). Достоевскому удалось, как мы уже могли отчасти убедиться, исключительно тонко и «неприметно» имплицировать (адаптированно) в текст «Братьев Карамазовых» грандиозный библейский миф о Люцифере. Художник сумел так растворить его в пространстве и подтексте не одной только какой-то главы, но и всего романа в целом, что отсылки к Библии оказались «замаскированными», «стушевыванными». Ветхозаветное предание о светоносном ангеле, став «матрицей» (архетипической схемой), которая практически в полном своем объеме была востребована Достоевским (но и трансформирована), ни в малейшей степени не заслонило, не подавило собою обыкновенного, так сказать, традиционно-реалистического повествования о жизни самых что ни на есть натуральных людей.

Итак, раздумья, притом чрезвычайно философически напряженные, в романе Достоевского, конечно же, были, но раздумья эти были, во-первых, только (и именно) поисками, а не изложением уже готовой философской доктрины. Во-вторых, это были поиски смысла жизни, а не отвлеченные, вполне удовлетворяющиеся самими собою философские упражнения. В-третьих, и эти поиски смысла ведутся Достоевским в режиме разглядывания жизни как таковой (разглядывания с непредсказуемыми, во всяком случае не заданными наперед, последствиями), а не педантически перенапряженного «вчитывания» в материал жизни (или якобы «вычитывания» в нем) неких философских формул и доктрин.

В логике наших представлений о жанровой природе «Братьев Карамазовых» мы и видим в Иване Карамазове отнюдь не учебную анатомическую статую с нумерованными составляющими, каковые выявлены нами и квалифицированы во второй главе, а живой организм (личность), на протяжении всей своей судьбы становящийся, перестраивающийся, эволюционирующий. Поэтому мы полагаем, что только в таком, процессуальном именно, рассмотрении и может быть уяснено истинное (живое, реальное, а не абстрактное) достоинство помянутых составляющих.

Повторимся, что при всей очевидной сакральной напряженности повествования Достоевского в нем вовсе не приносились в жертву глобальным концептуальным азартам реалии земного бытия героев. Автор «Братьев Карамазовых» восходил на высоты своих обобщений не в обход живого общения и с бесконечной пестротой того, общий смысл чего он имел в виду уяснить сам и представить читателю лишь в конечном счете, и не прежде полнокровных накоплений живых свидетельств о реальной жизни и трагедиях.

В согласии с так понимаемой логикой творческих устремлений писателя мы и не будем преждевременно, форсированно демонизировать фигуру Ивана Карамазова, а начнем с традиционных наблюдений над вещами достаточно простыми и как будто бы совершенно самоочевидными. Ведь что ни говори о фундаментальности романа, а в нем рассказывается все-таки вполне житейская история. С нее-то мы и начнем.

Явление Ивана Карамазова в мирском граде Скотопригоньевска

Ивану случилось приехать в Скотопригоньевск не по собственно философской какой-то, а по вполне житейской в общем-то надобности[148]. Ну, а здесь, не сумев уйти от себя, герой вынужден был (его спровоцировали, и ему пришло на ум и захотелось) «попроверять» уже до того возникшие представления по давно мучившим вопросам, чаяниям и т. п., то есть выказать себя невольно человеком идеологическим.

Иван и не для того именно приехал, чтобы совратить кого-то, сломать и т. д. Но это неизбежно случилось (так «испортил» жизнь Татьяны Онегин; жизнь Мери – Печорин, заодно убивший Грушницкого; так чуть не испортил жизнь Фенечки Базаров). Но это случилось не вдруг, а постепенно, и делалось, по крайней мере, поначалу нечаянно, без априорного намерения. И выяснилось, что именно натворил Иван, лишь позднее, по мере приближения к катастрофе (и для него самого, и для других выяснилось).

А сначала Иван просто приехал по обыкновенной житейской надобности, безо всякой задней мысли, концептуально-экспериментаторской затеи. Ученый сын собирался помочь брату Дмитрию в его тяжбе с отцом. Поэтому и начинается рассказ об этом деле в тонах совершенно обыденных.

Но тут же, едва ли не сразу, повествование начинает напрягаться для читателя какой-то странной жутью. Повествователь «забегает вперед» (во времени читателя) и не может удержать в себе чувства ужаса, которым для него, задним умом крепкого, обвеяно с самого начала рассказывания все случившееся, страшный смысл которого уже открылся для него к началу диалога с читателем, в котором он, повествователь, силится, но не может выдержать тон объективного, бесстрастного летописца.

И повествователь прав по-своему: пусть и задним умом, но он действительно крепок: он не придумал, а всего лишь запоздало догадался о том, что в истории, которую он теперь излагает, в самом деле всё, вплоть до мельчайших подробностей, было не просто не случайно, а прямо-таки сакраментально предопределено. Скажем более, повествователь прав не только по-своему. Сам Достоевский смотрел на дело именно так: всё роковым именно образом идет в современном мире к катастрофе – не больше и не меньше. И ужас в том как раз, что никто до поры до времени не подозревает, к чему действительно все движется. И все люди своим взаимным незнанием, непониманием подталкивают события, приближают катастрофу. Слепые ведут (толкают) слепых. Люциферическим аллюзированием, подсказываемым и повествователю, и читателю, Достоевский повышает градус «эсхатологического напряжения» судьбы героя, бредущего к своей неминуемой Голгофе, и таким образом помогает отнюдь не поверхностно, не эмпирически только, а именно метафизически (в логике «реализма в высшем смысле») воспринимать и оценивать все происходящее.

Но мы со своей стороны (уподобляясь повествователю) забежали вперед. Вернемся к началу. Итак, Иван просто приехал и просто участвует в каких-то житейских неурядицах. Ничего особенного. Все настолько обыкновенно, что и не обязывает к подробному рассказу (он был бы избыточен), ибо, как по крайней мере кажется до поры до времени, не стоит того. Все как будто бы бестревожно, едва ли не безмятежно до удивления. Рассказчика, например, удивляет, что Иван с отцом неожиданно сошлись, только что не спелись: «Всем ясно, что он (Иван. – В. Л.) приехал к отцу не за деньгами, потому что во всяком случае отец их не даст. Пить вино и развратничать он не любит, а между тем старик и обойтись без него не может, до того ужились!» (14, 17).

Между тем это впечатление безмятежности, бестревожности может возникать и сохраняться лишь в режиме наивного сугубо эмпирического восприятия вещей, в известном смысле слепого отношения к невопиющим микроэлементам текста, учет которых более глубоким сознанием обязывает не обольщаться кажущейся видимостью, а хотя бы подозревать обманчивость соблазнительной простоты и спокойствия. Повествователь в начальном наблюдении над ходом событий и был достаточно простодушным, о чем он задним числом и свидетельствует, говоря, что ему именно «казалось» только все достаточно обычным и нестрашным. Но так не может казаться читателю, который с первых же страниц романа получает двумерную информацию от двуипостасного повествователя: бывший когда-то наивным человеком, он в простодушии своем обманывался относительно действительного характера отношений героев (отца и сына), теперь он сам говорит об этом. Однако теперешний повествователь, помнящий себя прошлого, а ныне ставший другим, с незлобной иронией вспоминает свои прежние обольщения, но в то же время в нынешней своей ипостаси навеивает читателю с первых же страниц романа (в тех самых микроэлементах, о которых было сказано выше) ощущение какой-то смутной, но определенно жуткой тревоги, природа которой будет раскрываться и уясняться на протяжении всего романа. Так не казалось когда-то, в действительном начале событий (а не воспоминаниях о них), повествователю, простодушному поначалу, как мы сказали. Но так кажется (то есть видится) жутковатым все читателю, перед которым рассказ о давно начавшемся и случившемся предстает в уже непоправимо интонированном позднейшим горестным знанием повествователя виде. Художественная воля Достоевского обрекает читателя (хотя и через понижающего градус повествования наивного посредника) на восприятие всей эмпирики текста повествования в том стилевом режиме, который позднее был назван символистами «мистикой повседневного».

Для большинства действующих лиц скотопригоньевской трагедии Иван Федорович – личность хотя и загадочная, но отчасти всё же объяснимая. Многим героям романа, похоже, удается верно схватить и определить некоторые сущностные черты его характера. Так, рассказчик отмечает его «ученость свысока», «гордость и осторожность на вид» (14, 16). Федор Павлович тяжело переживает высокомерие, презрительность, «злую душу» сына. О гордыне Ивана Федоровича говорят и Миусов, который «пикировался» с ним «иногда познаниями» (14, 16), и Смердяков: «умны вы очень-с… почет тоже любите, потому что очень горды…» (15, 68). Циник Ракитин, не лишенный, однако же, проницательности, видит в Иване роковое существо и по-своему негодует, когда говорит Алеше, что Ивану удалось ввести в соблазн не только своего брата, но и вообще семейство Карамазовых: «…этот Иван прельстил вас всех, что вы все пред ним благоговеете?» (14, 75).

На первый взгляд может показаться, что Ракитин преувеличивает степень всеобщего благоговения перед Иваном Карамазовым, однако текст романа подтверждает слова «семинариста»: темная, сокрытая от всех сторона личности Ивана заинтриговывает самых разных героев романа, вызывает у них тревожный, неодолимый интерес и безусловное почтение к его загадочной персоне. Появление Ивана в Скотопригоньевске – это не очередной, обыденный приезд, но именно «роковой приезд», который вызывает недоумение и беспокойство. Первым задается вопросом, «зачем приехал тогда к нам Иван Федорович» (14, 16), рассказчик. В свою очередь и Миусов вопрошает: «чего ж ему здесь надо» (14, 17). И хотя, как подчеркивает рассказчик, «впоследствии объяснилось», что Иван «приезжал отчасти по просьбе и по делам своего старшего брата, Дмитрия Федоровича» (то есть по причине, в общем-то, житейской, а не инфернальной какой-то), это объяснение не вполне удовлетворяет его, не успокаивает. Согласно рассказчику, этот аргумент – не более чем формальная причина: «…даже тогда, когда я уже знал и про это особенное обстоятельство, мне Иван Федорович все казался загадочным, а приезд его к нам все-таки необъяснимым» (14, 17).

Безусловно, Иван, которого Дмитрий справедливо называет «сфинксом» и «могилой», умел скрывать свои тайные мечты и планы. Еще в бытность свою студентом университета он начал уже расчетливо строить свою судьбу: бесспорное «умственное превосходство» дает ему возможность наладить прочные связи с редакциями, способствует публикации «весьма талантливых разборов книг на разные специальные темы» (14, 15), делает известным его имя в литературных кружках. По окончании университета он совершает еще один, притом для него принципиально новый шаг навстречу взлелеянному в мечтах, вожделенному великому будущему своему: он печатает в большой, авторитетной газете «странную статью», которая вызывает обостренный всеобщий интерес. Иван, мы знаем, обучался естественным наукам, а вовсе не богословию. Тем не менее он решительно обратился к предмету для него почти незнакомому и написал о церковном суде – на тему, которая в то время была исключительно актуальна в обществе и повсеместно обсуждалась. Ивану, как эвфемистически выражается рассказчик, удалось случайно «обратить на себя вдруг внимание» (14, 16). Здесь закономерен вопрос: в какой логике и до какой степени могла захватить «ученого атеиста» сугубо внутрицерковная проблема? Нам кажется, что и в этом случае можно подозревать, что он увлекся «чужой» для него темой вполне прагматически – с совершенно определенным, трезво рассчитанным намерением и в этом направлении расширить сферу своей популярности и влияния.

И расчетливый автор статьи не ошибся: им заинтересовались, о нем заговорили и «атеисты», и «церковники». Последние, безусловно, приковали к себе особое внимание Ивана. Тут дело было не только в том, что, к удивлению тщеславного автора, «статья эта своевременно проникла и в подгородный знаменитый… монастырь, где возникшим вопросом о церковном суде вообще интересовались», но и в том, что статья Ивана не просто «проникла» в монастырь, а и «произвела совершенное недоумение» (14, 16), в котором Ивану очень важно разобраться, дабы еще основательнее утвердиться в своих взглядах.

Очевидно, что в самом начале журналистской карьеры молодого публициста нет ничего мистического. Мы представили реально зафиксированные в романе подробности вполне прагматического хода вещей в судьбе Ивана Карамазова. Но, как было сказано выше, такова именно «повадка» Достоевского – моделировать художественную реальность не в обход эмпирики, а в процессе обстоятельного разгляда ее прозревать в ней проницательным взором отнюдь не обыденную, а принципиально метафизическую природу процессов, невольным участни ком которых оказывается человек как будто бы только обыденного существования.

В связи с только что сказанным о сдвоенности планов повествования (эмпирического и метафизического) полагаем уместным еще раз принципиально подчеркнуть то обстоятельство, что только с учетом такой именно природы повествования Достоевского можно надеяться постичь специфику природы философического видения писателем действительности и человека в ней. В этой связи есть смысл вновь напомнить, что двойственная природа повествования как в содержательном, так и в формальном плане может быть освоена более менее адекватно лишь при последовательном внимании к фронтальной сопряженности текста «Братьев Карамазовых» с библейским интертекстом.

Самое главное тут состоит для нас в том, чтобы, погружаясь в ощутимо-фактурную эмпирику итогового романа, не выпадать из «далекого контекста» (М. Бахтин) мира Библии. Следуя шаг за шагом за Иваном Карамазовым по земным его дорогам, мы не вправе терять из виду прототипическую аллюзийную соотнесенность текста Достоевского с архетипическим библейским сюжетом о Люцифере. Напомним в этой связи, что в рассказе пророка Иезекииля о царе-тиране промелькнуло важное, с нашей точки зрения, указание: «От обширности торговли твоей внутреннее твое исполнилось неправды, и ты согрешил…» (Иез 28: 16). Здесь следует подчеркнуть, что мотив «торговли» ни в коем случае нельзя мыслить и трактовать буквально. Современные библеисты, комментируя приведенный выше отрывок, отмечают, что в тексте ветхозаветных авторов говорится не только и не столько о торговле товарами, сколько о «торговле» идеями. Нет сомнений, Люцифер обольстил и увлек за собою «треть ангелов» внешне очень сильными, впечатляющими аргументами своей антитеодицеи, о которых библейские авторы не сочли нужным поведать. Между тем художники всех времен и народов (Мильтон, Вондел, Лермонтов, Врубель и др.) не только задавались этими вопросами, но и искали ответы на них. Например, нидерландский драматург Вондел в трагедии «Люцифер» попытался реконструировать скупой ветхозаветный сюжет, тем самым, домысливая мотивы библейского бунтовщика, который в гордыне своей «исполнился неправды» и впал в грех (из диалога Рафаила и наместника Люцифера):

Рафаил

Наместник, ты, кому доверен небосвод,

К чему изменою ты наше сердце ранишь?

Ужель Создателю противиться ты станешь?

Ужель неверностью ты осквернишь себя?..

Сними свой гордый шлем, секиру отшвырни,

Вовеки более не одевай брони:

Безмерна пагуба воинственных усилий <…>

Люцифер

Любезный Рафаил, прошу, прими на веру:

Клялись мои войска не только Люциферу,

Но также Господу – Он это знает Сам,

Мы в бой хотим идти во благо Небесам,

В защиту ангельства, в защиту Божьих хартий:

Присягу Небесам зри на моем штандарте…

Будь даже я смирен, – восстать мне надлежало б,

Речь доведи мою до сведения Отца,

Слугой которому я буду до конца.

Рафаил

Словами действия прикрашивать не стоит,

Их истинную суть Творец ли не откроет?

От взоров Господа укрыться ли алчбе

И властолюбию, гнездящимся в тебе…

Денница блудная, смири в себе порок!

Ты Господу грозишь – сие тебе не в прок.

Люцифер

Как – властолюбие? Я ль не слуга владыке?

Рафаил

К себе прислушайся – твои слова двулики.

Что в сердце ты речешь? Превыше всех взойду,

Превыше Божьих звезд свою взнесу звезду <…>

Люцифер

Пусть распря начата – мы не виновны в ней…

Коль скоро мы пришли к подобному итогу —

Ну, что ж, приходится не подчиниться Богу.

Уж если Он, идя в обход своих же вех,

Унизил тех, кого поставил выше всех;

Тот, кто доселе был на царствие помазан,

В угоду низшему безжалостно наказан,

Лишен владычества; Небесному Царю

Угодно развенчать зарю,

Денницу низложить и свергнуть в бездны мрака…»[149]

«Мы в бой хотим идти во благо Небесам». Этим лукавым, подкупающим лозунгом «наместника», пожалуй, сказано все. Мы видим, что «товаром» Люцифера была демагогическая, сказали бы мы сегодня, софистически захватывающая аргументация.

Мысля, стало быть, под «торговлей» всякого рода практическую деятельность, каковой, безусловно, является распространение добра, мы можем позволить себе думать, что вполне законное постепенное расширение сфер влияния («обширность», как сказано у Иезекииля), может со временем породить у практика и необоснованную уже уверенность в неограниченности его возможностей. (Я все могу!) Люцифер, по Вонделу, среди прочего, захвачен высоким замыслом: он хочет исправить ошибку Бога, которая принесет пользу прежде всего самому Творцу, восстановит Его авторитет в ангельском мире. В этом чувстве теряющий нечаянно трезвость «деятель» рано или поздно упрется в предел возможностей хорошо начинавшегося расширения сферы своего могущества, тогда, вновь говоря языком Иезекииля, «внутреннее» его «исполнится неправды», и он «согрешит». Речь, по сути, идет о таком моменте, когда привычных, традиционно легитимных, справедливых средств «завоевания» все новых пространств оказывается недостаточно. В безвыходной, можно сказать, ситуации привыкший побеждать срывается в насилие (Люцифер Вондела так и поступает: «Ну что ж, тогда – в атаку!»[150]), полагая, что его дело правое и оправдывает необходимую борьбу за торжество чаемого блага и справедливости любыми средствами (без моральных ограничений). Насилие и есть, по сути, порча «внутреннего» «неправдой».

В системе представленных выше соображений мы обретаем возможность ответа на извечный, мучительный для всякого нравственного человека (естественно, и для Достоевского) вопрос: почему и как добро оборачивается злом, вырождается в него? Люцифер, изначально бывший верным слугой Божиим, хотел, надо думать, распространения добра и во многом поначалу преуспевал в этом. Но где-то, в какой-то им самим не отмеченный момент он потерял способность трезвой самооценки, понимания действительной природы своих успехов, каковые никогда не являются успехами только самого человека (даже и ангела тоже), а порождаются неочевидными или забываемыми в упоении собой поддержками со стороны и свыше. Люцифер потерял чувство реальной природы своих свершений и уперся в силу этого в предел, за которым его прежнего ангельского могущества, до поры до времени корректного (легитимного), уже не хватило. В азарте продолжавшегося, как ему казалось, добротоделания, когда-то «осеняющий херувим» (Исаия), счел теперь возможным прибегнуть к средствам, которые, как полагал, вполне оправдывались целью. Теоретически и у него была для всех доступная альтернатива: он мог, как всякое тварное существо, воззвать к Создателю своему. Однако в инерции успеха Люцифер не смог остановить своё собственное наступательное движение и перейти в режим конструктивного диалога с превосходящей его самого силой. Напротив, ударившись, если угодно, в амбицию, он впал в яростное негодование, направленное против Того, Кого он считает в конечном счете ответственным за все, за неправедное в том числе, как кажется ему, развитие событий во всем мироздании.

Люцифер восстает против Бога. Мы не входим пока в рассмотрение сложнейшего вопроса, как в самом деле можно мыслить и понимать «ответственность» Создателя за судьбы Его собственного творения (это будет сделано в другом разделе данной главы), всего мироздания. Однако уже теперь мы можем хотя бы начать отвечать на вопрос, как все-таки добро превращается в зло.

Для начала обратим внимание, что в нашем рассказе о судьбе Люцифера, его, так сказать, прискорбной эволюции, мы совсем не случайно сделали ключевыми слова: азарт, нетерпение, инерция. В них для нас прямое указание на порабощенность Люцифера гордыней и эгоцентризмом, на то, что бунтующее сознание его оказалось в солипсистском плену.

Нечто принципиально родственное обнаруживает себя и в Иване Карамазове, во всех его практических усилиях и интеллектуальных рефлексиях. Надо заметить, однако, что названное родство обнаруживает себя не сразу. Напомним, что на первых страницах все выглядит в общем-то просто и понятно. Рассказчик говорит нам здесь о достаточно скромных и в общем-то вполне обыкновенных житейских удачах и частных успехах Ивана: безвестный студент университета начинает с банальных «уроков в двугривенный», с простых, по сути, хотя и «пикантно составленных» статей «в десять строчек об уличных происшествиях за подписью „Очевидец“» (14, 15), с такой же банальной и суетной «беготни по редакциям». Однако эта «беготня», лишь поначалу унизительно суетная, оказалась, как выяснилось впоследствии, отнюдь не совершенно напрасной, а даже весьма перспективной: статьи Ивана вдруг стремительно «пошли в ход», им стали отдавать безоговорочное предпочтение.

Предпочтение, о котором мы вместе с рассказчиком говорим, должно быть правильно понято. Оно при всей суетности жанров, в которых начинали заявлять себя дарования Ивана, было отнюдь не безосновательно: дело в том, что выказывали-то себя все-таки именно дарования, пусть даже в невыгодных играх. Талант как таковой, пусть в несообразном употреблении, вещь для знающих людей сама по себе многого стоящая.

И вот, стало быть, дело пошло: неприметная и, казалось бы, мало чего сулящая журналистская деятельность обернулась вскоре для Ивана очевидным для многих «практическим и умственным превосходством» «над тою многочисленною, вечно нуждающеюся и несчастною частью… молодежи обоего пола, которая в столицах, по обыкновению, с утра до ночи обивает пороги разных газет и журналов». «Превосходство» нашего героя обернулось тем, что, «познакомившись с редакциями, Иван Федорович все время потом не разрывал связей с ними и в последние свои годы в университете стал печатать весьма талантливые разборы книг на разные специальные темы, так что даже стал в литературных кружках известен» (14, 15–16).

Известность, которую обрел Иван Карамазов на выходе из университета, можно считать первым важным итогом долгих усилий на этапе первоначального становления молодого атеиста, этапе своеобразного «собирания себя». В этот период Иван еще не мечтал о том, чтобы пробиться в высокие круги интеллектуальной элиты. Он готов был до поры до времени удовлетвориться лишь тем, чтобы впечатлить своим бесспорным литературным даром редакции газет и журналов, получить возможность просто заявить о себе в «любопытных статейках», но потом всё же рассчитывал замахнуться на право в качестве сильного, признанного публициста провозглашать высокие идеи спасения России и всего человечества.

Нам представляется принципиально показательной та двойственность первоначального позиционирования себя Иваном, на которую мы только что указали. В том-то и дело, что, совершенно искренне урезонивая себя, нелицемерно обязывая до поры до времени к сдержанности, к скромности первых усилий и выступлений, Иван, однако же, не мог уже не предаваться глубоко затаенным и даже для него самого до поры до времени не вполне ясным мечтаниям о большой славе, ждущей его в какой-то перспективе. Не случайно в дальнейшем повествовании обнаруживается (читатель узнает об этом от черта, явившегося Ивану), сколько мучительно-захватывающих фантазий роится в голове этого безвестного студента, какие дерзновенные проекты рождаются в его сознании, какие грандиозные, но и устрашающие замыслы вынашивает молодой философ-парадоксалист, жаждущий справедливого разрешения проблем века, притом непременно скорого, прямо-таки безотлагательного.

Указания на горячность, жажду скорых триумфов, торжества над пошлой и подлой действительностью и мелкими людьми – такие указания нельзя, как нам представляется, трактовать прямолинейно. Говоря о затаенном пламени люциферической гордыни, мы принципиально дорожим тем обстоятельством, что оно именно затаено. Иван – человек сильной воли, самообладания. Он очень расчетлив и считает необходимым не только скрывать сомнительные свои мечты и фантазии от людей, но полагает целесообразным и самому себе запретить прямое, так сказать, актуальное общение со своими тайнами-вожделениями. Он понимает инстинктом своего ума, что преждевременный срыв в форсированные попытки достичь всего сразу, как можно быстрее, такой своего рода фальстарт подорвет его собственный ресурс и может лишить его возможности реванша за первую неудачу даже и в отдаленной перспективе.

Отдавая себе отчет в обозначенной нами опасности, Иван вырабатывает для себя единственно верную, продуктивную стратегию: он не спешит, не торопится вынести на рынок идей все свои новации, оригинальные философемы и мифологемы. Он «торгует» расчетливо, люциферически, и потому его «торговля» идет успешно. Иван преуспевает в этой своей «торговле», как его библейский предшественник, но, как и у того, «обширность торговли» Ивана обречена со временем погубить его.

Случившееся здесь соотнесение с Люцифером представляется нам совершенно законным. В таком нашем взгляде нас поддерживает совсем не случайная подробность текста: однажды в состоянии крайнего отчаяния, в беспредельной муке сердечной, сам Иван обмолвился весьма показательно (пусть и опосредованно, через черта), назвав себя «падшим ангелом» (15, 73). Эта формула прямо-таки неумолимо и совершенно органично обязывает нас поверять существование Ивана и его искания прототипическим библейским героем и сюжетом.

Продуманная стратегия молодого философа, о которой говорилось выше, оправдала себя. Обширность торговли идеями, так сказать, завоевание «рынка информационных услуг» оказалось успешным. Далеко идущие замыслы начинают осуществляться с завидной даже легкостью. Иван «вдруг напечатал в одной из больших газет» статью по вопросу о церковном суде, – статью, как отмечает рассказчик, «странную», за которую ему аплодируют и атеисты, и церковники. Об этом успехе Ивана Л. Сараскина совершенно справедливо говорит как о поворотном событии в его жизни, о победе принципиальной, ибо она открывает новые перспективы. «Игра выиграна, – полагает исследователь. – После такой „высокой“ аттестации со стороны авторитетного церковного лица, на фоне столь сильного эффекта, произведенного в среде людей светских, можно быть спокойным за литературную карьеру: она состоялась, и Иван Карамазов подтвердил свое литературное имя»[151].

Отдавая должное общему пафосу существенной характеристики, которая была только что представлена, мы не можем вместе с тем не оговорить следующее: нас смущает в констатации Л. Сараскиной невольное, быть может, но явное умаление победы, о которой идет речь. Справедливо ли сводить ее, эту победу «скандального публициста», к одному лишь карьерному успеху, к триумфу сугубо литературному? Мог ли Иван по природе своей мечтать только о такого рода достижениях? Он, как мы уже говорили, брал выше: очень по-своему, притом весьма опасно, но он хотел думать и действительно думал о спасении России и даже всего человечества. Впрочем, это у него пока еще впереди. Теперь же успехи Ивана вроде бы и в самом деле могут рассматриваться как собственно литературно-карьерные и только. В поддержку этого тезиса вернемся к одной подробности, которая прошла в нашем изложении незамеченной, неподчеркнутой. Теперь есть смысл рассмотреть ее и оценить по достоинству. В начальной своей практике Иван, по слову рассказчика, пробавлялся «пикантно составленными» статейками «об уличных происшествиях». Для нас совершенно очевидно, что здесь явное указание на сотрудничество Ивана с тем, что сегодня называется «желтой прессой», иначе говоря, с сугубо рыночной прессой. Иван, стало быть, с самого начала поторговывал своими способностями, нимало не смущаясь тем, на какую потребу отдавал он их. «Торговля», как мы уже говорили, пошла.

Заметим, однако, что игра Ивана-стратега ведь только начинается, и случившемуся началу герой вовсе не придает значения окончательного итога. Очередная «пикантная» статья, теперь уже о церковном суде, предмете отнюдь не уличном, при всем том, что она произвела значительный эффект, статья эта для Ивана все-таки только начало другой, гораздо более масштабной игры. Иван захвачен честолюбивыми планами отнюдь не литературного только свойства; им движет жажда обрести безусловный и безграничный интеллектуальный авторитет, власть над умами людей, притом едва ли не в первую очередь людей церковных. Все именно так и получается в романе: уже на раннем, начальном этапе своей деятельности он добивается ощутимого успеха как раз не узко профессионального: «многие из церковников решительно сочли автора за своего» (14, 16). Этим, собственно, и объясняется прежде всего и главным образом его неожиданный приезд в Скотопригоньевск.

Поселившись в доме отца своего, Иван Федорович живет одиноко, ни с кем не общается. Алеша, на которого его приезд «произвел сильнейшее впечатление», смущен полным равнодушием брата к нему. Он изо дня в день гадает, почему Иван, который поначалу с любопытством его разглядывал, вскоре стал совершенно безучастен к нему и, кажется, «перестал даже думать о нем» (14, 30). Среди прочих догадок младшему из членов этого «нестройного семейства» является и такое, очень законное, предположение: «Ему (Алеше. – В. Л.) все казалось почему-то, что Иван чем-то занят, чем-то внутренним и важным, что он стремится к какой-то цели, может быть, очень трудной, так что ему не до него и что вот это и есть та единственная причина, почему он смотрит на Алешу рассеянно» (14, 30).

Алексей Федорович, конечно же, прав, полагая, что Ивану поначалу было не до него, хотя, скорее всего, здесь имела место не одна нечаянная отрешенность. На наш взгляд, равнодушие к Алеше – заведомо внешнее. Недаром ведь младший брат «подметил вначале на себе» «длинные и любопытные взгляды» Ивана (14, 30). Ивана, несомненно, одолевали и глубокие думы общего, так сказать, свойства (ему действительно многое нужно было переосмыслить и взвесить, чтобы яснее определиться в движении к намеченной цели), но мысль его, пожалуй, вращалась все-таки вокруг Алеши и монастыря. Естественно, Алеша этого не знал, не понимал и не мог об этом даже догадываться. Между тем настанет момент, когда неизменно загадочный и сдержанный Иван в полемическом задоре потеряет над собой контроль, и с его уст сорвется признание, поразительное в своей непроизвольности, непосредственности и не свойственной этому волевому честолюбцу откровенности: «…Я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме» (14, 222). Вот это-та проговорка и дает основания полагать, что не один только Алеша Карамазов и даже не только его родные, а и весь монастырь с его привычным богомыслием постоянно в последние два месяца присутствовал в тревожном сознания Ивана. Более того, нет никакого сомнения, что некий механизм завуалированного богоборчества и нравственного нигилизма давно был запущен высокомерным «эвклидовым» умом молодого философа и теперь с особым тщанием прилаживался им к конкретным каждодневным событиям Скотопригоньевской жизни. Не случайно позднее в разговоре с чертом, уже разоблаченный, Иван Федорович признается странному гостю своему: многое из того, что назойливо и бесцеремонно нашептывает ему черт, «давно уже пережито (им. – В. Л.)… перемолото в уме» его (15,82). И это «многое» изначально было, что называется, от Люцифера, потому и повторено было именно «родственником» его – чертом.

«Схватка» в граде Божием, Скотопригоньевском монастыре: искусительное богомыслие Ивана

В ключевых эпизодах «Братьев Карамазовых» обнаруживает себя воистину люциферическая одержимость Ивана, его неодолимое стремление вводить в соблазн людей. Он силится и в общем-то вполне преуспевает в том, чтобы затаить это в себе, но всё же неуклонно следует именно этому затаенному. Свою работу прельщения он начинает ни больше ни меньше как с «града Божия», то есть с монастыря, который давно был ненавистен ему точно так же, как и отцу его, Федору Павловичу. Точнее, он эту работу продолжает, поскольку уже задолго до появления в келье старца Зосимы весьма основательно заинтриговал монахов своей статьей о церковном суде. Оказавшись же в самом монастыре, принципиальный атеист поначалу ведет себя здесь в режиме необходимого, но практически неуловимого коварства: «скромно и сдержанно, с видимою предупредительностью» (14, 56). В таком тоне, с чрезвычайной осторожностью, начинает излагать он свой взгляд на взаимоотношения церкви и государства, на статус того и другого в российском обществе. Как ни странно, но логика Ивана находит отклик у монастырской братии. «Ученый иеромонах» Паисий, захваченный размышлениями гостя, не может сдержать свой восторг. «Совершенно справедливо!» – восклицает этот далеко не юный священнослужитель. Он даже подхватывает одну из мыслей Ивана Федоровича, азартно подкрепляя ее апелляцией к авторитету Евангелия и фактически солидаризируется с аргументацией не вполне еще раскрывшегося атеиста. Не успев уяснить себе мировоззрение Ивана, отец Паисий скоропалительно находит в нем союзника и прямо-таки категорически отвергает взгляд некоего безымянного «духовного лица», своего собрата, который написал по данному вопросу целую книгу. Концепцию помянутого священника он называет «недостойнейшей игрой слов» (14, 57), не улавливая того, что это как раз Иван Карамазов богословствует в общем-то только риторически, причем отнюдь не без лукавства.

Ошибку более чем серьезного человека, иеромонаха Паисия, можно понять: ведь Иван Федорович, на первый взгляд, исключительно церковен и даже библеистичен. У присутствующих создается даже впечатление, что его экклезиологическая концепция безупречна и истинна. И действительно «в этих мыслях, – как справедливо пишет А. Л. Волынский, – есть великое напряжение истинно великого ума», ума, который, как и Люцифер, «строит страшно высоко, до неба строит, но не замечает при этом (здесь исследователь делает принципиально важную оговорку. – В. Л.), что… какая бы большая, сложная правда ни воплотилась в истории, каким бы подавляющим авторитетом ни отличалось новообразовавшееся церковь-государство, как бы могущественно оно ни захватывало в свои владения и в свое ведение личную жизнь человека, с ее интимными прибежищами, в истории никогда не будет такого момента, когда человек целиком принадлежал бы внешнему строю. В глубине своей он будет всегда только самим собою, с неразделяемою никем личною совестью, личными страстными самообвинениями и столь же страстными, справедливыми самооправданиями. Этой его внутренней церкви, никогда не сливающейся ни с каким государством, этих его личных внутренних экстазов, в которых есть нечто иррациональное, сверхкультурное, не разрушат и ничем не заменят никакие ходы исторического процесса и никакие построения самой смелой логики. Ошибается Иван Карамазов, полагая, что нужны какие-то особенные условия для того, чтобы человек посмел сказать себе: „Все – ложная церковь, я один, убийца и вор, – справедливая христианская церковь“»[152].

Оказавшись во власти обаяния молодого философа, собеседники Ивана, как кажется, вполне поверили его церковной ортодоксии. Единственный, кого статья Ивана озадачила сразу же (впрочем, в ходе обсуждения проблематики статьи в спор включились и другие заинтересованные участники), был иеромонах Иосиф, обнаруживший, что точка зрения Ивана не вполне ясна, а возможно, и каверзна: «Нового много выводят, – подчеркнул иеромонах с некоторым недоумением, – да, кажется, идея-то вот о двух концах» (14, 56).

Приведенная реплика – важная подробность, выявляющая и характеризующая известную невыстроенность, а потому и шаткую двусмысленность мировоззрения Ивана. Намерение одолеть хотя бы до некоторой степени смущение «отца библиотекаря» и других участников дискуссии побудило Ивана попробовать внести ясность в суть вопроса. Однако, на наш взгляд, он не вполне достиг своей цели, во всяком случае с той аргументацией, которую он в этот момент себе позволил. Об этом явственно говорит текст романа. Позиция Ивана озадачивает не только отца Иоси-фа, но и Зосиму, а также и Миусова. Судорожные реплики и сбивчивые вопросы Петра Алексеевича, его не вполне последовательные возражения могут показаться надуманными и бьющими мимо цели, но, как нам кажется, они все-таки не лишены известных оснований. Как это ни парадоксально, но именно Миусов, человек мирской, оказался одним из первых, кто усомнился в искренности речений Ивана и справедливо уловил определенную фальшь в его словах. В силу этого Миусов не может не сопротивляться ни аргументам собеседника, лишь внешне убедительным, ни обаянию его. «Вы серьезно? – с изумлением спрашивает он Ивана Федоровича. – …Я подозреваю, вы просто потешаетесь над нами» (14, 59).

Иван между тем не перестает говорить, продолжает рассуждать совершенно спокойно, никак не реагируя на претензии и подозрения Миусова. Но когда Петр Алексеевич решил рассказать «интереснейший и характернейший» «анекдот», как он это называет, а вообще-то самый что ни на есть реальный случай, происшедший со вполне реальным Иваном Федоровичем Карамазовым несколько дней тому назад, тот всё же остановился, наконец, отвлекшись от своей теологической аргументации. Чем был смущен Иван? Здесь придется войти в подробности.

Миусов рассказывает о своей первой встрече с Иваном в нынешний его приезд: «Не далее как дней пять тому назад, – начал он (Миусов. – В. Л.) свой рассказ, – в одном здешнем, по преимуществу дамском, обществе он (Иван. – В. Л.) торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы, чтобы человек любил человечество, не существует вовсе и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало, он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например, как бы мы теперь, не верующего ни в Бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении. По такому парадоксу можете заключить, господа, и о всем остальном, что изволит провозглашать и что намерен еще, может быть, провозгласить наш милый эксцентрик и парадоксалист Иван Федорович» (14, 64–65).

Оказавшиеся при разговоре монахи теперь уже смущены и озадачены. Рассказ Миусова вступил в резкое противоречие с тем представлением об Иване как заведомом ревнителе православия, которое стало складываться в их сознании. Они теперь не могли взять в толк, с кем же все-таки имеют дело – с верующим или с безбожником. Что если прав Миусов, который уже не однажды декларировал, что Иван просто «усмехается»? Со своей стороны и старец Зосима не удержался и спросил: «Неужели вы действительно такого убеждения о последствиях иссякновения у людей веры в бессмертие души их?» – «Да, – сухо и строго откликается Иван, – я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия» (14, 65). Ему нет нужды далее скрывать свое подлинное «Я». Ведь он уже саморазоблачился. Это стало очевидно и для Зосимы, который хотя и мягко, осторожно, как то положено истинному пастырю, однако же вполне определенно заключает: «По всей вероятности, не веруете сами ни в бессмертие вашей души, ни даже в то, что написали о церкви и церковном вопросе» (14, 65).

Такого поворота Иван Карамазов не ожидал: «Может быть, вы правы!..» Вслед за этим звучит странное, как подчеркивает рассказчик, признание: «Но всё же я и не совсем шутил…» (14, 65). Фраза неожиданно обрывается: она, может быть, не додумана еще, а то и просто не должна быть проговорена пока полностью, ибо страшна для самого Ивана и еще больше может, как он подозревает, смутить собеседников. Раскрасневшийся Иван пытается объясниться, оправдаться, но чувствует сейчас, что это ему не по силам. Он хотел было представить чудовищную формулу «всё позволено» всего лишь шуткой, а не аксиомой. Но в это трудно поверить, поскольку всего пять дней назад в одном дамском обществе «он торжественно (то есть более чем серьезно. – В. Л.) заявил в споре» именно это. Столь же безуспешными оказались дальнейшие попытки Ивана завуалировать безоглядно-жестокое угрюмство своей мысли, потому что для него и в самом деле на сегодня «идея бессмертия так же, как и идея Бога, являются благородными фикциями, на которых держится цивилизация»[153].

Один из весьма авторитетных современных православных исследователей русской литературы М. М. Дунаев без всяких эвфемизмов утверждает, что Иван в этой ключевой романной ситуации «действует обманом». Нас смущает до некоторой степени такая прямолинейная квалификация, хотя в лабораторном смысле она представляется и целесообразной, обязывая нас не упускать из виду, что в любых своих изгибах, зигзагообразном движении со всевозможными оговорками, мысль Ивана рождается под знаком пусть даже и невольного, но однако и не случайного самообольщения, а потому и обольщения других. То есть, по сути, все-таки обмана. Продолжая свою мысль, М. Дунаев справедливо указывает, что «сама зыбкая двойственность Ивана с первой же встречи зарождает подозрение к нему; двойственность всегда есть свойство греховной поврежденности, бесовского воздействия на мир…» и она «всегда заставляет подозревать обман». Глядя на дело именно так, как о том говорит православный исследователь, Достоевский ставит перед собой задачу «раскрыть механизм действия той лжи, к какой прибегает этот персонаж: формулируя двусмысленные суждения, человек рассчитывает на активное профанное восприятие, неспособное глубоко постичь явление, тогда как духовно глубокий человек, извлекая то, что отвечает его внутренним потенциям, его пониманию сути вещей, профанного уровня может и не заметить (мы бы сказали: пренебречь им. – В. Л.)… ибо смотрит сразу вглубь… и оттого (может. – В. Л.) не заподозрить таящегося обмана. Тут своего рода фокус, построенный на оптическом обмане»[154].

Подхватывая терминологию М. Дунаева, оговорим, что «фокусы» пока не всегда удаются Ивану, то есть он еще не вполне силен в искусстве обольщения. В только что рассмотренном эпизоде (в разговоре в келье Зосимы) «атеист и скептик»[155] Иван не то что бы потерпел сокрушительное поражение (его и не силились поразить, растоптать), но, однако же, явно и не одолел своих оппонентов, не рассеял возникших у них смутных подозрений на свой счет, поскольку еще не достиг, как мы уже оговаривали, предельных высот мастерства в практике завораживающего и, если так можно выразиться, необратимого обольщения. В этом смысле он еще не стал «достойным» наследником Люцифера. Тому-то задуманное как раз удавалось, он во многом преуспел, сумел даже прельстить «треть ангелов», как сказано в Писании. Но для нас в известном смысле не существенна явная разница в результатах. Гораздо важнее видеть, что и в Библии, и в романе Достоевского «работает» и торжествует (пусть в разной степени) ложь, обман, притом с одной и той же целью – совратить, исковеркать, если не вообще уничтожить добро. В этом общезнаменательном смысле Достоевский заведомо «следует» за библейским повествованием.

При этом писатель рискнул художественно развернуть то, что определенно было у авторов Библии в замысле, но что сами они представили более чем свернуто. Многие такие «эмбриональные» подробности текста Священного Писания на протяжении веков позволяли себе раскрывать, в известном смысле продвигать художники разных времен и народов. Мы помним, что ни один из древних авторов – ни Исаия, ни Иезекииль – не представил в своих повествованиях какую-то определенную, софистически изощренную диалектику «падшего ангела», не описал конкретные механизмы действия той лжи, при помощи которой ему удалось ввести в соблазн и увести за собой ангельские существа. Достоевский же сосредоточился как раз на конкретике, на подробностях обретения люциферианцем XIX века изощренного искусства надругательства над стихийным добротолюбием одних и духовной нестойкостью других. Конечно, было бы крайне интересно и полезно, поучительно узнать, как именно далась Люциферу его победа. Но об этом нам, к сожалению, ничего не известно.

Переакцентировав свое внимание, посвятив себя художественному осмыслению самого процесса превращения и извращения души люциферичеcкого героя, Достоевский не мог, конечно же, и в этом избранном им режиме ведения сюжета (рассказа о вознесении и падении гордого существа) не сообразовываться в своем особом интересе, разгляде и уяснении внутреннего мира Ивана Карамазова (во всей по возможности многосоставности его) с библейским интертекстом, не мог отказаться от принципиального и последовательного аллюзирования, соотнесения своих построений с историей Люцифера.

Принципиальная верность Достоевского логике эксплуатируемого библейского сюжета, метафизической и мен но логике отнюдь не обрекала его на прямолинейные мо ралистические повторы. В романе русского писателя «вечный сюжет» о Люцифере явился читателю в новом обличии, в чрезвычайно усложненной версии: Иван Карамазов представлен нам не на метафизических просторах, не в надмирной отвлеченной логике, а в самой что ни на есть живой погруженности в бесконечно «подробную» действительность. В ней он, люциферианец XIX уже века христианской эры, а не далеких доисторических времен (подробности которых давно стушевались и ознаменовываются теперь для нас только общими формулами, в этой, как мы ее назвали, «подробной» действительности он Люцифер Нового времени), обречен «вязнуть» в бесконечных перипетиях и даже дрязгах скудной, но по-своему всесильной и порабощающей обыденной жизни. Для Ивана Карамазова такой жизнью оказалась удручающая эмпирика существования «мирского града» Скотопригоньевска вкупе с примыкающем к нему монастырем.

Обращая особое внимание на принципиально важное, с нашей точки зрения, и весьма продуктивное пристрастие автора «Карамазовых» к конкретике, мы полагаем недопустимым сводить эту мысль только к общим представлениям о тяготении всякого реализма к конкретике. Достоевский, как давно известно, не простой реалист, он реалист в особом, «в высшем смысле», реалист «фантастический». Суть этих определений особого реализма писателя вполне выяснилась и с достаточной определенностью была квалифицирована современной достоевистикой. Подключаясь к сложившейся традиции, которая связывает особый характер реализма Достоевского с его религиозно-философскими, метафизическими устремлениями и интересами, мы находим необходимым договорить до конца подобные указания: реализм Достоевского был особым именно в силу его капитальной детерминированности библейскостью мысли писателя, библейскостью настолько органичной, что она заявляет себя (притом, что особенно дорого, без специальной заботы художника об этом) в любых ситуациях. Показателен в этом смысле и тот исход встречи и спора в келье старца, о котором мы не договорили, покинув на время место напряженного диспута.

Означенный исход оказался для Ивана полной неожиданностью. Его страшно озадачила проницательность Зосимы. Менее всего ожидал Иван, что живейший интерес к его статье сменится еще более глубоким интересом к самой его личности. Непредсказуемые вопросы старца и последовавший за ними беспощадный вывод о том, что Иван, скорее всего, сам склонен к безверию, поставили под вопрос и ту идею, которую он «охотно и простодушно» излагал заинтересованным слушателям. Все его писания о Церкви и церковном вопросе в глазах действительно серьезных людей выглядят теперь недорого стоящей забавой, всего лишь претенциозными «светскими спорами». Для Достоевского же, знавшего высокую библейскую правду и логику Зосимы отнюдь не формально, этот удручающий результат был как раз совершенно закономерен. Для автора, давно уже усвоившего, уроднившего себе библейскую меру вещей, кунштюки Ивана Карамазова наперед выглядели обреченными на конфуз и фиаско.

Иван в этой неожиданной для него ситуации сбит с толку и смущен. Вот почему «с какою-то необъяснимою улыбкой» смотрит он на Зосиму и механически «продолжает странно спрашивать» (14, 65), пытаясь, по видимому, психологически реабилитировать себя. Для участников же беседы стало совершенно очевидным, что он, по верному замечанию старца, ведет двойную игру, «забавляется – и журнальными статьями и светскими спорами, сам не веруя своей диалектике…» (14, 65). Нужно сказать больше: Ракитин, который был свидетелем этой дискуссии и «внимательно вслушивался» и вникал в разговор (по слову рассказчика он был взволнован не меньше, чем Алеша), пришел к выводу, что Иван не просто забавляется, упражняясь в диалектике, – за всем за этим стоит у него заведомый расчет. После беседы в келье старца Ракитин подошел к Алеше и в крайнем раздражении заявил: «Брат твой Иван теперь богословские статейки пока в шутку по какому-то глупейшему неизвестному расчету печатает, будучи сам атеистом, и в подлости этой сам сознается – брат твой этот, Иван» (14, 75).

Вне всякого сомнения, у Ивана Федоровича и в самом деле есть определенный расчет. Написав и опубликовав богословскую статью, он вовсе не шутил только; напротив, Иван вполне серьезно пытался изложить свою концепцию взаимоотношений Церкви и государства и свои представления о способах достижения того идеала, когда «церковь… заключит сама в себе все государство» (14, 56). В своем неверии он более чем серьезен, но, к сожалению, свою мысль о дальнейшем развитии христианского общества герой утверждает на позитивистских основаниях. Именно эту опасную логику сразу же уловил отец Иосиф. В согласии с ней построение справедливого общества мыслится отнюдь не в рамках подлинно христианского понимания сути проблемы. По верному замечанию известного литературоведа А. М. Буланова, Иван строит свою теологическую аргументацию в режиме «негативной диалектики»[156], и у нас, как это ни парадоксально, есть основания полагать, что не столько автор «Основ церковно-общественного суда», с которым полемизировал в одной из своих статей Иван, сколько он сам (герой Достоевского) «уже прямо идет против Церкви и святого, вековечного и незыблемого предназначения ее» (14, 58).

Будучи «эксцентриком и парадоксалистом» по существу, он оказывается в состоянии излагать свою точку зрения настолько осторожно и взвешенно, что очень нелегко вычленить в его формально безупречных размышлениях «идею о двух концах». Между тем она, о двух именно «концах» идея, заведомо присутствует в риторических хитросплетениях Ивана. Известной неуловимостью идея эта обязана самому своему происхождению: она порождена той как раз идеологической неопределенностью, из которой мучительно ищет выхода ее автор. По существу, как пишет Р. Л. Джексон, Иван пал «жертвой фатальной логики своей позиции: абсолютно веря в конкретную, как бы ежедневно-ритуальную взаимозависимость веры и добродетели, но не обладая личной верой в бессмертие, он приходит к интеллектуальному положению, согласно которому „все дозволено“»[157].

Как бы то ни было, продираясь сквозь все словесные завалы, нагромождаемые Иваном, можно подвести некий предварительный итог. Именно неверие героя, выросшее из роковой раздвоенности его личности, побуждает его к амбициозному постулированию новых, альтернативных идей, которые, как кажется Ивану, будут наиболее органично и адекватно отражать подлинный идеал «церкви Христовой», – идеал, который «замутился» (в особенности в том, что касается «почти языческого» взгляда церкви на преступление) и теперь не вполне ясен. Не в первый раз указывая на драматический характер опытов пошатнувшегося сознания, мы, тем не менее, не можем не согласиться с пусть и несколько прямолинейно сформулированной оценкой М. М. Дунаева. Радение Ивана о благе Церкви, государства, суда, на взгляд исследователя, не что иное, как сознательный «обман», следствием которого «становится спор о Церкви, когда одну и ту же проблему православный монах видит в ее православной полноте, а мирской человек способен распознать только в поверхностном и соблазнительном облике»[158].

Этот «поверхностный и соблазнительный облик» застит, что называется, свет Ивану, свет истинной церковности. Последняя не ведома ему, поэтому он обречен иметь дело единственно с поверхностным и соблазнительным обликом, каковой и есть не что иное, как только плод его собственных не до конца продуманных, хотя и бурно переживаемых и с искренним азартом отстаиваемых, но, увы, узких рационалистических идей. В соответствии с этими последними только, лишь рационалистически, и силится герой выстроить новую, антропоцентрическую церковно-государственную парадигму. Уяснению своеобразия этой парадигмы должно, как нам кажется, помочь справедливое замечание Р. Л. Джексона: «Предлагаемое им (Иваном, – В. Л.) средство, как оно описано им в статье о церковной юрисдикции, несколько напоминает идеи Гоббса, английского философа XVIII столетия. Гоббс признавал существование нравственного закона, обнаруживаемого в Боге. И, однако, закон этот представлялся ему столь противоположным человеческим страстям, «естественному состоянию» человека, когда «человек человеку волк», что он не видел никакой возможности нравственности без абсолютной власти государства, способной насадить ее принудительно. Представление Ивана о принуждении лежит, однако, в направлении теократического государства. Он предполагает, что теократическое государство совместит гражданскую и церковную юрисдикции. В имеющихся обстоятельствах, согласно Ивану, русский человек, совершивший преступление, может оправдаться тем, что он нарушил всего лишь гражданский закон. Однако в теологическом государстве-церкви, по мысли Ивана, преступник, совершив преступление, был бы немедленно отлучен от Христа. Иван ничего не обнаруживает в человеке, никакого действия вечного закона в человеческом сознании, который мог бы противостоять его преступным тенденциям или направить его к спасению. Отсюда его опора на авторитарную церковь-государство»[159].

Солидаризируясь в принципе с Р. Л. Джексоном в его описании логики склонения Ивана к авторитаризму, мы полагаем необходимым подчеркнуть то обстоятельство, что соблазн авторитаризма оказывается почти неодолимым отнюдь не в силу порабощенности героя каким-то заведомо вульгарным злоумышлением. Выше нам случалось как раз оговориться в том смысле, что Иван по-своему альтруистически озабочен судьбами России и всего человечества. Просто, вопреки своей самооценке, Иван наступает на мучащие его проблемы с неадекватными ресурсами. И, не умея справиться с ними действительно, срывается в логику «цель оправдывает средство».

Цель, стало быть, у Ивана была, и была эта цель не дурная. Ему хотелось «облагодетельствовать» человечество. Но к этому намерению примешалось непомерное тщеславие, каковое извратило и убило все. Страшное тщеславие превратило мечту в расчет.

Расчет этот далеко не сразу стал ясен даже для самого Ивана, и уж тем более он почти неуловим для участников спора в келье. Но расчет, именно расчет, несомненно, был, и в последующих книгах романа (в особенности, в «Pro и contra») это обнаружится со всей очевидностью. Впрочем, уже здесь, на «сходке» у Зосимы, в своего рода экспозиции (для читателя), мы видим и слышим Ивана, излагающего весьма сложную и противоречивую философско-историческую концепцию.

Она, как мы помним, была неоднозначно воспринята слушателями, но в ходе беседы так или иначе выяснилось, что Иван формулирует некие высокие, как ему представляется, идеи о реформировании сложившейся системы взаимодействия церкви и государства. Формулирует Иван свои идеи достаточно сбивчиво, поскольку сам и верит и не верит в то, что говорит. Тем не менее он упорно устремляет свою мысль к чаемому результату. Но беда героя, катастрофическая его слабость, несостоятельность в том, что он мыслит осуществление этих созидательных, с его точки зрения, идей как спасение несовершенного общества, а потому обрекающего его базироваться не на библейском фундаменте и не на его предпосылках, а на критериях одного только здравого рассудка. Это точно уловил исследователь И. И. Лапшин, заметивший, что мечтой Ивана была не мысль о поглощении государства церковью, а «скорее как раз обратная – поглощение церкви государством»[160].

Скитские монахи не сразу уловили в размышлениях Ивана прямые и очевидные искажения церковного учения, хотя, как нам кажется, их должен был бы насторожить уже тот факт, что в свое время статья вызвала «аплодисменты» не только у людей верующих, но и у атеистов. Этот их промах можно объяснить, с одной стороны, поведением Ивана, который повел себя в келье старца достаточно тактично и мудро, не провоцируя собеседников явной двусмысленностью «неожиданного заключения», как это он позволил себе в опубликованной «странной статье», с другой – эффектно продемонстрированной богословской эрудицией и, по крайней мере, по видимости, безупречной догматической позицией. Наконец, надо принять по справедливости во внимание и то, что далеко не все участники «сходки» были людьми глубокими, даже и в собственно профессиональном отношении. Они переоценили поэтому широту знаний Ивана в области истории и теологии, преувеличили тонкость и умение его использовать экклезиологические понятия. В азарте дискуссии участники спора не заметили, что за внешне правильной, как будто бы выверенной (идеологически) речью и терминологией сквозило немногими лишь уловленное неверие и отчаяние. Об этом очень точно писал

А. Л. Волынский, указавший, что Иван при всей своей внешней укорененности в богословии «говорит условным языком с терминами чуждой ему догматики, и можно сказать, что этим он сознательно вводит в обман своих читателей и слушателей»: ведь на самом-то деле он мыслит «возрождение человека чисто человеческим путем»[161].

Идейное столкновение Ивана Карамазова с отчим домом: прельщение «царства Карамазовых»

Словоупотребление А. Волынского «царство Карамазовых», которое мы находим принципиально верным, не должно ввести в заблуждение: чисто человеческим путем вовсе не значит в сугубо житейских измерениях. Мы сами настаивали на том, что Достоевский имеет дело с обыденностью, ею чрезвычайно дорожит, но она интересна для него не как таковая: в ней он провидит всегда некие общезнаменательные процессы, реализацию высоких метафизических сюжетов. В этой логике мы не случайно обмолвились однажды, что сходка в келье стала своего рода экспозицией романного повествования, стремительно переходящей в конфликт с особыми метафизическими коннотациями. Уже в ней мы почувствовали предгрозовое напряжение, и гроза не заставила ждать себя долго. События развиваются быстро и стремительно перерастают свой собственно житейский смысл.

Повествование принципиально транспонируется (буквально на наших глазах), подключаясь к сети с высоким метафизическим напряжением. Мы бы сравнили этот эффект с тем, что наблюдается в реторте с инертным газом, когда через него пропускают электрический ток. Все в «Братьях Карамазовых» начинает «светиться» и «накаляться». В разной степени отчетливо или смутно, но даже и сами участники событий начинают чувствовать, подозревать, что с ними происходит нечто большее, гораздо более страшное, чем виделось и видится им эмпирически, на поверхности обыденности. Со временем, задним числом, практически всем героям романа открылось, как неумолимо дело шло к ужасному результату (апокалиптическому по своему масштабу и сути). Но все это открылось лишь потом. Точно так же и читателю только по прочтении всего романа становится понятно, что и чего в самом деле стоило во всей массе подробностей «накапливавшегося» обвала, о котором мы вместе с героями не подозревали до поры до времени, что обвал-то именно и «накапливается».

В «бесхитростном» (житейски наивном, эмпирическом) восприятии событий, которые несли их в непредугаданную перспективу, герои во внутрисюжетной логике не знали, каким ужасом кончится дело. А знай они это, от многих страшных мелочей обыденного жизненного потока уклонились бы! Но они не знали, и потому каждый (!) рубил свой сук под собой, сжигал мосты, «наддавал жару», подымал давление (вносил свой вклад) в закипавшем котле страстей, не подозревая, что вот-вот «рванет». Все это, конечно, делалось без намерения, но делалось. Очень по-русски делалось, по-карамазовски. Достоевский, разумеется, все знал наперед, и он-то, конечно, видел и нам показывал, что герои играют в опасные игры (у каждого своя, но все смертельные), не ведая, что творят.

В этом неведении, можно сказать, «детском» простодушии и нетерпении герои торопят события, ведущие их к катастрофе. Такой именно характер процесса удостоверяется эпизодом, который следует сразу за «сходкой» в келье. Там у старца Иван Федорович вынужден был как бы оправдываться – не показать себя безбожником; но в тот же день, в доме отца своего, на свободе, так сказать, без церемоний он уже совершенно откровенно утверждает прямо противоположное. Его не смущает тот факт, что Федор Павлович, задающий назойливые, не суетные вопросы о

Боге, всего несколько часов тому назад был не только свидетелем сыновних речей, но и активным участником дискуссии. Однако, как выясняется, для Ивана мнение отца о нем ровным счетом ничего не значит. Он не тушуется, когда Федор Павлович грозится «поймать» его.

«– …И тебя, философа, можно тоже на своей черте поймать в этом же роде. Хочешь, поймаю, – напирает захмелевший папаша. – Побьемся об заклад, что завтра же поймаю. А все-таки: есть Бог или нет? Только серьезно! Мне нужно теперь серьезно.

– Нет, нету Бога.

– Алешка, есть Бог?

– Есть Бог.

– Иван, а бессмертие есть, ну там какое-нибудь, ну хоть маленькое, малюсенькое?

– Нет и бессмертия.

– Никакого?

– Никакого.

– То есть совершеннейший нуль или нечто? Может быть, нечто какое-нибудь есть? Всё же ведь не ничто!

– Совершенный нуль.

– Алешка, есть бессмертие?

– Есть.

– А Бог и бессмертие?

– И Бог, и бессмертие. В Боге и бессмертие.

– Гм. Вероятнее, что прав Иван. Господи, подумать только о том, сколько отдал человек веры, сколько всяких сил даром на эту мечту, и это столько уж тысяч лет! Кто же это так смеется над человеком? Иван? В последний раз и решительно: есть Бог или нет? Я в последний раз!

– И в последний раз нет.

– Кто же смеется над людьми, Иван?

– Черт, должно быть, – усмехнулся Иван Федорович.

– А черт есть?

– Нет, и черта нет» (14, 123–124).

Ответы Ивана обнаруживают очевидную непоследовательность, они явно не согласуются с идеями, прозвучавшими на «сходке» у старца Зосимы. Но Федор Павлович, к сожалению, был уже не в состоянии оценить это и, кажется, вообще забыл о своем обещании поймать сына на непоследовательности в размышлениях. Между тем читатель едва ли может пройти мимо этого примечательного романного эпизода. Несомненный интерес вызывает здесь поведение Ивана: он предельно спокоен, холоден, конкретен. Прямые вопросы отца не вызывают тревоги, волнения, внутренней смуты. Напротив, они кажутся ему банальными, нелепыми и вызывают лишь усмешку. В этой ситуации невольно вспоминается Ракитин, который в разговоре с Алешей высказывает мнение, не лишенное, на наш взгляд, здравого смысла. В противовес Алеше, утверждавшему, что брата терзают сомнения, глубинные духовные переживания и что для него главное «мысль разрешить», Ракитин резко и злобно реагирует: «…Эк ведь Иван вам загадку задал! – с явной злобой крикнул Ракитин. Он даже в лице изменился, и губы его перекосились. – Да и загадка-то глупая, отгадывать нечего. Пошевели мозгами – поймешь. Статья их смешна и нелепа… Хвастунишка, а суть-то вся: „С одной стороны, нельзя не признаться, а с другой – нельзя не сознаться!“ Вся его теория – подлость!…» (14, 76); «И чем этот Иван прельстил вас всех, что вы все перед ним благоговеете? А он над вами же смеется…» (14, 75).

О вере и неверии люциферианца-парадоксалиста

В чем же загадка «сфинкса» Ивана? В том, что он темен не только в своей статье, но и в жизни, во взаимоотношениях с людьми? Ракитин обвиняет его в подлости. Смелый ход, однако. Пусть статья его невнятная, «глупая», но значит ли, что Иван заведомо подл, циничен и обладает коварной способностью прельщать ближних? Отгадывать, вне всякого сомнения, есть что, и не поспешим за Ракитиным, который усомнился в нравственной порядочности Ивана. Очевидно, что вопрос не только в том, каков Иван, но и в том, какова позиция Достоевского, то есть что хотел художник сказать своим героем. «Хотел ли писатель показать, что в столь последовательном нравственном нигилизме виновен разум? – задается вопросом А. М. Буланов. – И что единственная нравственная правда в Боге, в вере, что без веры никакого обоснования нравственности быть не может и человечество обречено не антропофагию? Провоцирующая простота не мудрствующего атеизма, подсказывающего «ясный» ответ, всегда заводила исследователей если не в тупик, то крайне обедняла истолкование романа»[162].

Исследователь ставит правильный, чрезвычайно важный вопрос. За последние десятилетия в достоевистике укоренился некий предрассудок: уверенность в том, что бунт Ивана обусловлен рассудочными импликациями его «эвклидовского ума». А. М. Буланов, пожалуй, впервые пытается оспорить эту традицию и предлагает свое понимание и толкование этой сложной проблемы. Согласно исследователю, «Иван Карамазов мучается неизбывной болью, и если что и позволяет ему оставаться „по сю сторону“ человечности, то это как раз не „эвклидов ум“, а сердце „высшее, способное такой мукой мучиться“»[163].

А. М. Буланов вполне резонно считает, что формула «идея в сердце» – ключевая для Ф. М. Достоевского и Зосимы – исключительно важна, для понимания и «выяснения природы возникновения идеи». Западные мыслители традиционно полагали, что идея рождается не столько эмоциональной стороной личности, сколько усилиями взыскующего разума. Для Ф. М. Достоевского не приемлема такая точка зрения, «ибо идея, – подчеркивает исследователь, – вовсе не похожа на то, как ее мыслили просветители и как она выразилась в рационалистическом виде в немецкой классической философии» и, в частности, у И. Канта, для которого «идеи – это понятия чистого разума»[164]. Русский писатель мыслил этот глубинный процесс иначе: возникновение идеи находится не только и не столько во власти разума, сколько во власти сердца. Поэтому у А. М. Буланова были все основания констатировать и в то же время задать закономерный вопрос: «Несмотря на столь обстоятельную проработку проблемы, никто не обратил внимания на возможность принципиальной постановки вопроса, почему же не может решиться сомнение-вопрос Ивана? Не может по простой причине – по причине определенного состояния его сердца»[165].

А. М. Буланов во многом прав, что проблема Ивана связана антиномиями «эвклидовского ума», которые схожи с антиномиями чистого разума Канта. Между тем, – как справедливо подчеркивает исследователь, – они не разрешены в познавательном опыте молодого русского философа отнюдь не по причине ограниченных возможностей разума, а, скорее, в силу особого свойства его «высшего» сердца.

Однако исследователь не ограничивается своей, казалось бы, уже завершенной мыслью и вполне ясным выводом. Он пытается пойти дальше, глубже проникнуть в бездну душевной маеты Ивана. Еще раз подчеркнув, что «все дело в сердце», А. М. Буланов продолжает свою мысль, на первый взгляд, весьма неожиданно обостряет ее утверждением, что ум все-таки может найти дополнительные аргументы pro et contra. Каким образом? Для подтверждения своей мысли ученый ссылается на опыт Раскольникова, который именно в «голом рационализме» нашел для себя последнее, убедительное слово. Однако что происходит с Иваном? Он отказывается от «диалектической бритвы» своего предшественника, ибо отдает себе отчет в том, что даже если разум и найдет дополнительные аргументы, которые смогут погасить мучительные вопросы и сомнения, ему, тем не менее, не удастся опровергнуть убедительное слово сердца, ибо разуму всё же не доступна глубинная «первооснова бытия». Что нового и значительного может придумать разум Ивана в пользу существования Бога, когда против этого неотразимо вопиет несовершенный, греховный Божий мир? Следовательно, выход у Ивана один – отрицание Создателя. Нет, говорит А. М. Буланов, идея существования Бога не может решиться героем Ф. М. Достоевского однозначно. Парадоксальность позиции Ивана состоит в том, что несмотря на очевидные свидетельства он как бы и не отрицает бытие Божие. И тут «в дело вступает, – подчеркивает исследователь, – другая трагическая антиномия – антиномия не гносеологическая, а экзистенциального свойства – ума и сердца»[166].

В чем ее суть? Согласно ученому, она в том, что в самом тезисе «Бога нет» уже заложены «муки сердца» Ивана, которые реализуются в ужасном принципе «всё позволено», принципе, полностью исключающем сердце. Отсюда, делает вывод А. М. Буланов, «„идея“ „не может решиться“ не по той причине, по которой возникает и не решается антиномия чистого разума, а по „свойству сердца“»[167].

Интересно отметить, что конструктивная идея А. М. Буланова, прозвучавшая впервые в начале 90-х годов XX века, была еще раз выдвинута и обоснована, как нам кажется, независимо, без оглядки на исследование своего предшественника, Игорем Виноградовым в блестящей работе «Два этюда о Достоевском»: «Меня всегда поражало, – пишет известный ученый, – как могло случится, что едва ли не всеобщим расхожим стереотипом (ни разу, насколько мне известно, серьезно не опровергнутым) стала в литературе о Достоевском трактовка бунта Ивана как восстания его земного, эвклидовского разума против сотворенной Богом бесчеловечной (с точки зрения Ивана) неэвклидовой «геометрии» мироздания… Случай Ивана, однако, совсем не так прост, чтобы быть уложенным в столь простую схему… С негодованием отвергая традиционную теодицейную логику, оправдывающую страдания детей тем, что они „наказаны за отцов своих, съевших яблоко“, он ссылается вовсе не на ум, а на сердце человеческое. И это не случайно. Ибо счет, который Иван предъявляет и всем тем, кто способен так рассуждать, и самому Богу, допускающему страдания неповинных детей, – это счет этический. Счет, который Создателю мира выставляет, как сказал бы Кант, практический разум Ивана, – счет, диктуемый его непосредственным нравственным чувством, следующим законом той нравственности, которая запрещает «честному человеку» покупать свое блаженство в будущей мировой гармонии согласием на безвинное страдание детей»[168].

Переосмысление А. М. Булановым и И. Виноградовым бунта Ивана Карамазова – это, безусловно, важный шаг в постижении смысла образа героя, по существу, это прорыв из той десятилетиями доминирующей односторонней концепции, которая препятствовала объективной интерпретации природы бунта героя и его трагедийного пафоса. Иван действительно оказался в плену трагических антиномий, и одной из наиболее мучительных и проблемных является экзистенциальная антиномия. «И это и есть ключ к главному «секрету» Иванова бунта, – подчеркивает

И. Виноградов, – к главному парадоксу этого бунта, который в том именно и состоит, что «эвклидовский ум» Ивана, поднимая свое восстание против Бога, апеллирует при этом, однако, не к каким-либо собственным своим ориентирам и принципам, а к сердцу, горящему огнем совсем иного, неэвклидова мира»[169].

Трактовка исследователей бунта Ивана выглядит достаточно убедительно. Им действительно удалось по-новому взглянуть на традиционную проблему и поставить нужные акценты, в корне меняющие представление о драме героя Ф. М. Достоевского. Но, на наш взгляд, в их интерпретации есть моменты, которые требуют уточнения и дополнения.

Как уже было отмечено выше, тот и другой исследователь, говоря о бунте Ивана, подчеркивают, что вызов героя обусловлен не притязаниями «эвклидовского ума», а взыскующем справедливости сердцем. При этом в качестве одного из важнейших, неотразимых аргументов приводятся слова Зосимы о «сердце высшем». Иными словами, именно чуткое сердце, которым Творец наделил Ивана, спасает его от сползания в рационализм и удерживает в справедливом, экзистенциальном переживании-протесте. Безусловно, герой Ф. М. Достоевского наделен исключительными дарами: и мощным разумом, и сердцем «способным… горних искати», но, на наш взгляд, чуткое сердце не может быть гарантией безошибочного самоопределения[170]. Не стал ли Иван заложником своего собственного сердца, которое вследствие трагедии грехопадения стало уязвимым, слабым, подверженным искушениям как и разум? На наш взгляд, Иван оказался во власти «произвола сердца» (Втор. 28:28), которое всецело захватило его сознание.

Интересно заметить, что А. М. Буланов, анализируя природу бунта Ивана, подчеркивает одной строкой чрезвычайно важную мысль: «за обладание сердцем в героях итогового романа Ф. М. Достоевского борются дьявол с Богом»[171]. Но при этом не конкретизирует ее, не соотносит его с опытом и религиозной драмой Ивана и не обеспечивает свой тезис фактологическим романным материалом. В другой части своей работы исследователь справедливо утверждает, что «в „Братьях Карамазовых“ Достоевский вплотную подходит к святая святых всех религиозно-мистических учений о человеке – к анатомии „сердца“, прозревая, сколь страшны по своим последствиям могут быть ошибки сердца»[172], но опять-таки не последовал за писателем и не открыл дверь в тайная тайных сердца Ивана-сфинкса. Более того, А. М. Буланов цитирует Евангелие и приводит слова Христа, о том, что «извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, злоба, коварства…» (Мк 7, 21, 22), однако исследователь не попытался подробностями текста открыть эту инфернальную бездну в Иване. Между тем, согласно Священному Писанию, с которым Ф. М. Достоевский поверял свою жизнь и творчество, даже самый совершенный праведник призван быть исключительно чуток к своему сердцу, которому постоянно грозят всяческие соблазны. Ветхозаветный пророк Иеремия, на личном опыте постигший страшную силу «злых помыслов» сердца констатирует: «Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорченно; кто узнает его?..» (Иер 17:9)[173]. Вероятно, именно этим можно объяснить призыв другого библейского мыслителя, Соломона: «Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни» (Притч 4:23). Особенно примечательна в контексте наших размышлений об Иване сентенция мудрого Когелета (Проповедника), содержащаяся в книге Екклезиаст: «…Сердце твое да не спешит произносить слово пред Богом, потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немногими» (Еккл 5:1).

Текст романа «Братьев Карамазовых», перипетии сложной судьбы Ивана, убеждают нас в том, что мужественный и честный богоборец, как плоть от плоти своего семейства, несет в себе и в своем сердце помимо светлых идеалов и ценностей деструктивный дух «карамазовщины», клубок сложнейших и вопиющих противоречий[174]. Поэтому, как нам представляется, тот анализ греховных «сердечных намерений» (1 Кор 4:25), который предпринял в своем исследовании А. М. Буланов, не вполне адекватен сложной структуре личности героя и, соответственно, выявленная и обозначенная им экзистенциальная антиномия рокового «ума» и греховного «высшего сердца» требует, по всей видимости, более тщательного анализа и обоснования. Примечательно, что в своем разговоре с Иваном старец Зосима отмечает, прежде всего, что его собеседник несчастен, что его сердце больно, сознание расколото, дух смущен – а это опасный прецедент. Сомнения, вызванные ужасами реального бытия, одолели его ум и привели к неверию, а «неверующий деятель… даже будь искренен сердцем и умом гениален» (ХIV; 285), как подчеркивает Зосима, обречен не только мучиться проблемой Бога в надежде обрести утраченный смысл, но и слепо бунтовать, «иногда забавляться своим отчаянием, как бы тоже от отчаяния» (14, 65). «Пока с отчаяния и вы забавляетесь» (не как бы! – В. Л.), – прямо, без обиняков говорит Ивану старец, при всем том, что «в вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе…»(14, 65).

Постигая судьбу Ивана, важно помнить о том, – а это одна из фундаментальных, значимых для Ф. М. Достоевского аксиом – что «высшее сердце» героя оказалось в эпицентре борьбы «противоположных морально-психологических начал – добра и зла, «Бога» и «дьявола»[175]. И сам того не сознавая, вольно или невольно он оказался на стороне последнего. Раздавленный тяжестью «проклятых вопросов», одолеваемый смущеньями ума и сердца, Иван приходит к убеждению, которое не только объективно и разумно, но и нравственно: я не могу верить в библейского Бога – сомнительного и безнравственного. Герой в силу своей молодости не может еще понять, что «недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения? Проверка же их одна – Христос, но тут уже не философия, а вера, а вера – это красный свет» (27, 56).

К сожалению, высокое нравственное чувство Ивана, которое не есть некая самодостаточная, неуязвимая инстанция, не могло не уступить «приговорам… ума» и его убеждениям[176]. Христос, как выясняется, не может быть для него бесспорным мерилом. Проверка его собственного ума, жаждавшего справедливости, не может уступить «уму Христову» как говорит апостол Павел, Его авторитету. Это красный свет для Ивана. Не вполне сознавая, а по существу, не веря в реальность иррациональной силы зла и подвигу Христова искупления, Иван оказался роковым образом уязвим. Вместо того – как пишет Эразм Роттердамский, – чтобы «держать под подозрением все, что диктует… душевный порыв (а в случае с Иваном уязвленное, больное «высшее сердце»), даже если это честно»[177], справедливо и этично, сознание героя оказалось во власти неизменно сторожившего его искусителя (кстати, ключевое понятие в романном мире писателя). Отсюда, как следствие, не только мука героя, но и бунт, этико-рациональный счет Богу.

Безусловно, нельзя не согласиться с И. Виноградовым, что Иван отказывается от умозрительной, догматической истины христианства. Но при этом герой Ф. М. Достоевского как бы незаметно для себя самого не только позволяет себе посягать на метафизику Откровения, но и обвинить Бога в произволе. В этом порыве справедливого вызова он позволил себе стать над Создателем и оценить Его с высоты своих ограниченных, разумеется, неких для него убедительных, но, безусловно, смутных знаний. Невольно Иван оказывается во власти того же умозрительного знания, противником которого признается, называя себя унизительно «клопом». Его бунт являет пример блестящей «человеческой диалектики». Кто если не он хладнокровно собирает коллекцию, изощренно систематизирует добытые материалы, и делает это не столько сердцем, сколько трезвым рассудком. Выстроенная вереница печальных и драматических сюжетов настолько удачно скомпонована, что последняя «картина» о произволе генерала взрывается в нужный, заранее продуманный момент и достигает цели. Потрясенное сердце любого человека, раздавленное кошмаром и абсурдностью описанных насилий, как правило, скорбно молчит или криком кричит в полном бессилии что-либо изменить в мире. Иван, напротив, не только признается, что он «любитель и собиратель некоторых фактиков» (14, 218), но исключительно тонко, «артистически», «художественно» моделирует свою ахинею, с тем, чтобы вовлечь Алешу в этот хаос человеческого безумия и насилия, уловить его в слабости, дать ему знать, что Бог, в которого тот свято верует, недостоин почтения, и что в нем самом, послушнике, также живет «зверь гневливости… зверь без удержу спущенного с цепи…» (24, 220).

Для чего нужна коллекция тому, кто с сердечной болью переживает жестокую тайну абсурдности бытия? Будет ли собирать коллекцию человек, который на своем личном опыте переживает драму существования, каждодневно сталкивается с неисчислимыми бедами и злосчастиями текущей жизни? Может ли вообще прийти на ум отчаявшемуся человеку сама идея собирать коллекцию? По всей видимости, может; для того, кто в состоянии бунта утверждает греховным сердцем и холодным рассудком, что Бога нет, это вполне закономерно. По существу, как писал Лев Шестов, это один из способов «защититься от Бога»[178] и противостоять Ему. Кто, если не «эвклидовский» разум, признававшийся в том, что не способен рассуждать о «мирах иных», собирает коллекцию с тем, чтобы приговор, обращенный к небу, анафемы Создателю были наиболее впечатляющими и убедительными. Где было сердце Ивана, присоединилось ли оно, так сказать, к анафематствующему разуму?

На наш взгляд, бунт героя («нарратив ахинеи»), выстроенный на материале «густых красок» вопиющих фактов действительности, являет нам яркий образец того, как происходит взаимопроникновение и взаимодействие сугубо не дискурсивных (сердце) и дискурсивных (разум) элементов. Собственно, Ф. М. Достоевский именно это пытался объяснить Н. А. Любимову в одном из своих писем, поясняя, что Иван, «разбирая страдания детей» и допустивший в своем рассказе некоторые «излишние» подробности», связанные с конкретным случаем пострадавшего пятилетнего ребенка, «думал и мучился» всем своим существом о случившемся – т. е. не только сердцем и не только разумом. «…Уж если 23-летний молодой человек, – подчеркивает писатель, – принял к сердцу. Значит дебатировал в уме своем, значит был адвокатом детей…» (30/2, 46).

Таким образом, как ни парадоксально, «неэвклидовский» бунт «эвклидовского» разума Ивана Карамазова – это бунт «адвоката», человека, который должен защитить свое понимание сути вещей. Вынашивая в сердце, и в то же время «дебатируя в уме…» этический счет к Богу, отчаявшийся философ оказался не иначе как в плену «той принудительной, принуждающей истины, к которой зовет его разум»[179]. Вполне можно согласится с американским богословом Ричардом Нибуром, который в своих размышлениях о вопросах веры и неверия, писал, что «иногда мы говорим о внутреннем расколе (обусловленном смущеньями сердца. – В. Л.) так, словно он создается неполным доминированием разума»[180]. Это весьма характерно для бунта Ивана, где эти начала сосуществуют в диалектическом единстве, и трудно одно («сердце») отделить от другого («ум»). Смиренно признаваясь, что у него «эвклидовский разум» и что он не в состоянии разрешить метафизические вопросы (что-либо вразумительное знать о Всевышнем), герой, между тем, знает главное «про Бога» – Создатель, если Он существует, несправедлив и жесток. В такой ситуации вполне закономерен вопрос: чем эта странная позиция непонимания Ивана («Я не хочу теперь ничего понимать» (14, 222) менее уязвима или наиболее объективна, чем позиция человека, исповедующего умозрительную формулу «дважды два четыре», несокрушимую истину «каменных стен», которая сводит с ума подпольного человека? Ведь Иван недвусмысленно заявляет, что если он пожелает «что-нибудь понимать», то тотчас изменит факту, а «я хочу оставаться при факте» (14, 222). Между тем, как ни парадоксально, оставаться при факте – это и есть, если воспользоваться Ивановыми словами, невербальный способ «пуще всего насчет Бога» (14, 214) говорить, и, как ни печально, провозглашать «эвклидовскую дичь». Оставаться при факте есть, по сути, не что иное, как «только конкретное выражение того, что заключалось в словах искусителя: «будете знающими»[181].

Вызов Ивана – это не «бунт» Иова, который сокрушен бедой и вызывает Создателя не только и не столько на суд, сколько на диалог. «„Бунт“ Иова, – как подчеркивает Т. А. Ка саткина, – порыв и прорыв к Богу»[182], а Иван уверен, что прорываться не к кому, беседовать, диалогизировать не с кем (по крайней мере, он пытается убедить себя в этом), ему нечего сказать Богу. Он сознательно и добровольно отворачивается от Него. По разумению героя это наиболее правильный шаг, обеспечивающий его бунт неотразимыми аргументами: Бог – несправедлив, жесток, зол. «Последняя причина» тварного бытия, от которой он решительно отвернулся, служит последней каплей, наполнившей чашу рокового сопротивления, ведущего к теологии абсурда и антроподицеи. Отсюда вполне понятен и объясним его шаг «учинить свой суд и над Богом» – «суд», который лапидарно, но внятно проговаривается «за коньячком».

Но вернемся в отчий дом, где мы оставили семейство Карамазовых, точнее вспомним и поразмыслим над другими словами Ракитина об Иване, который якобы «прельстил» многих, в частности, Федора Павловича и его сыновей. Беседа «за коньячком», как ни парадоксально, подтверждает догадку Ракитина об Иване-обольстителе. Не только в этом, но и в других эпизодах романа мы убеждаемся, что, по слову Вяч. Иванова, «княжит в нем и через него Люцифер»[183]. Конечно, Ракитка, бывший семинарист, упрощает ситуацию, однозначно характеризуя статью Ивана Карамазова как «дерзкий фарс и насмешку». Однако нельзя не отдать ему должное: уже в этой статье Ракитин, пожалуй, верно уловил капитальные мотивы той деструктивной теории, которая обнаружит себя вполне в поэме о Великом инквизиторе; уловил он и очевидный расчет богословской статьи. Скомпрометированному в келье старца Ивану теперь нечего бояться; для него возможны уже любые рискованные шаги. И вот он хладнокровно признается в безбожии, подтверждая тем самым справедливость подозрений и догадок иных участников монастырской «сходки».

Категорическое утверждение: нет Бога, как нет и бессмертия – характеризует страшную цельность и трагическую «агрессивность» миросозерцания несчастного атеиста. Нет никаких сомнений, что «его убеждения явно атеистические», притом они омрачены «тем особенным демонизмом, который при его натуре, при его страстях к логике превращается в какую-то демониакальность, т. е. демоническую манию, постоянно раздуваемою упорною и одностороннею работаю логики»[184].

Зловещий характер этого упорства ближайшим образом обнаруживает себя, когда Иван возвращается из кельи в дом своего родителя. Здесь сфинкс Иван решительно меняет тактику ведения искусительной духовной брани. Теперь он еще ближе к «методике» и «технологиям» прародителя Люцифера, который заботился, как нам уже случалось отметить, о расширении своих «владений». Оружием его, как выяснилось, является витиеватое, схоластическое слово, а не острый меч, изощренная полемика, а не «плоский» клинок. Напомним, бунт Люцифера против Бога нашел свое выражение не в физических столкновениях и войне, а в идейном конфликте со Всевышним и небесными существами. Как мы уже отмечали выше в своей работе, евангелист Иоанн в своем лапидарном описании возникшей вселенской драмы использует греческое слово polemos, которое переведено на русский язык словом «война», но это только одно и в данном контексте далеко не самое точное из его значений[185]. «И произошла на небе война, – читаем мы в Синодальном переводе, – Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них» (Откр 12:7). Речь, конечно же, не просто о войне. Новозаветный автор, понимая этот конфликт прежде всего как метафизическую проблему, сознательно избегает «описания поля боя, самого хода сражения»[186], наконец, оружия, с которым противники воюют друг против друга. Он понимал, что антропоморфизмы только снизят, упростят градус и масштаб вселенской трагедии. Это Мильтон не побоялся (рискнул) прибегнуть к «изображению ратей неба», так сказать, предался фантазии; соответственно, английский поэт был вынужден придумать, «создать своеобразную эклектическую военную терминологию»[187], которая не только поэтизирует, на наш взгляд, но и мифологизирует подлинную библейскую реальность. Не говоря уже о том, что «сами фигуры ангелов с доспехами и оружием, – как подчеркивает Е. В. Кобылина, – имеют нулевую степень интертекстуальности»[188].

Сергий Булгаков, комментируя этот загадочный стих Откровения, задается вопросом: «Что же есть эта война? Как она может быть понимаема в применении к миру духовному?» И отвечает себе самому: «На это не может быть дано ответа на человеческом языке». Тем не менее известный богослов все-таки обронил фразу, которая сколько-то проясняет сложный, загадочный евангельский текст: «Вся борьба была духовная»[189]. Действительно, в оригинале говорится о духовном, идейном конфликте, который сопровождался масштабной полемикой между «первоангелом Денницей» и Богом.

Отчий дом «пал»: «треть» карамазовского царства – в соблазне

Нечто подобное произошло и в Скотопригоньевске. Иван-идеолог, Иван-полемист теперь смело вступает уже в карамазовское пространство. Начав свою разрушительную «работу» с монастыря, он постепенно порабощается прямо-таки глобальным замыслом и принимает решение открыто идти к самой большой своей и конечной цели – к духовному княжению над всем миром и всякой в нем личностью. В итоге люциферическое самоопределение его оборачивается тем, что в соблазн впадает не «треть» даже, если воспользоваться библейской формулой, а уже все царство Карамазовых: и сам Федор Павлович, и Смердяков, и Дмитрий, и Алеша. В результате все названные герои стали сколько-то (хотя бы на какое-то время) Иванами-Люциферами.

Семена неверия, нравственного релятивизма, открытого богоборчества, посеянные изощренным коварством мысли Ивана, в разное время, в каждом отдельном случае по-своему, но непременно прорастают в душах героев. Люциферическая сила его столь значительна, что нередко ему хватает взгляда, слова, эффектного аргумента, чтобы ввести в соблазн очередную жертву. Мы вполне солидарны с К. Г. Исуповым, что «Иван Карамазов по отношению к Смердякову выполняет роль сатанизованного провокатора»[190]. Например, роковая формула «все позволено» так потрясла нетвердый ум «валаамовой ослицы» Смердякова, что стала для него аксиоматическим откровением, всецело поработившем его волю. Шаткая душа лакея, надо сказать, давно уже надорвавшаяся в скептических спекуляциях (см. VII гл. романа «Контроверза»), обреченно отзывается на каверзы гибельной философии. И тогда оказывается достаточно одной фразы, чтобы «смердящий иезуит» незамедлительно реализовал смутные предчувствия-вожделения злой воли Ивана Федоровича. Пал в бездну провокации несчастный, замученный своими комплексами плебей. Но толкнул его в эту пропасть Иван. Вот почему Смердяков с полным основанием бросает ему: «…Вы-то и убили, коль так, – яростно прошептал он ему… – вы главный убивец и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой верным, и по слову вашему дело это и совершил» (15, 59).

Но главные слова Иван услышит некоторое время спустя, совсем вскоре, когда Смердяков достанет деньги из-под Исаака Сирина и откажется от них, точнее отречется. Именно отречется, ибо так или иначе осознает (возможно, под влиянием «глаголов» Сирина), что он обрел их незаконно, хотя и «легитимным» кровавым путем, в том смысле, что по наущению своего учителя, авторитет которого был для него безупречен и безусловен. «Это вы вправду меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили: „ибо коли Бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе“» (15, 67). В признаниях Смердякова выясняется, что дело не только в авторитете «ученого атеиста», с которым общается провинциальный невежда, а и в многократности актов просвещения, в педагогическом настоянии-императиве: нет никакой нужды в добродетели в отсутствии Бога. Наконец, «бульонщик» озвучивает самый впечатляющий аккорд-аксиому Ивана: вы «говорили, что всё позволено» (15, 67).

Как было устоять Смердякову, как не впасть ему в соблазн, когда дается ему санкция в столь убедительных, прямо-таки сокрушительных сентенциях! «Это вы вправду (кто, если не вы (!), – настаивает Смердяков. – В. Л.). Так я и рассудил» (15, 67) Но Иван, прижатый к стене, хочет снять с себя ответственность, пытается «улизнуть»: «Своим умом дошел?» – криво усмехнулся он. – «Вашим руководством-с» (15, 67), – напряженно-спокойно, уже без яростного гнева, ставит точку в разговоре Смердяков, в надломленной душе которого уже созрела идея покончить жизнь самоубийством. Иван-учитель все ему позволил! Однако, как только Смердяков-ученик реализовал «спасительное» для него «всё позволено», несчастный герой сам понял, что уже шагнул на путь гибели, ступил ногой в пропасть. В его последнем крике-обращении к уходящему Ивану: «Иван Федорович! – крикнул он вдруг ему вслед опять… – Прощайте-с!» (15, 68) – сокрыта и удушена страшная, невыразимая мука отчаяния, ведь Иван (читатель помнит это со слов Смердякова) считал лакея «всю… жизнь как за мошку… а не за человека» (15, 67), – мука отчаяния человека, который попался в философические сети, так ловко и будто бы небрежно расставленные Иваном-обольстителем. Теперь уже не нужны Смердякову ни деньги, чтобы «жизнь начать», ни чаемое благополучие в Москве или за границей; выход он видит один – уход из жизни как единственный трагически спасительный исход. И с этой смертью своей (совсем не обязательной в случившейся драме) верный «Личарда» Скотопригоньевского Люцифера остался верен и себе самому (своему сердцу, как кажется, тронутому-таки неким катарсисом), и своей тайне, которую унес в состоянии гибельного отчаяния в могилу[191].

Особый интерес в захватывающем все пространство романа, во фронтальном, можно сказать, сюжете совращения Иваном-Люцифером многих героев вызывает фигура Федора Павловича Карамазова, который, при всей своей греховности, является перед нами существом отнюдь не элементарным, однозначным, а по-своему противоречивым, как минимум двойственным, способным, как кажется, и осознать свою никчемность, более того, проявить волю к преображению. Однажды, заметим, он сам заявил об этом (на обеде у отца игумена) совершенно прямо и, как кажется, впервые искренно и притом без вызывающего, показного шутовства: «Позвольте, отец игумен, я хоть и шут и представляюсь шутом, я рыцарь чести и я высказать хочу. Да-с, я рыцарь чести, а в Петре Александровиче – прищемленное самолюбие и ничего больше… Я и приехал-то, может быть, сюда давеча, чтобы посмотреть да высказать… Я встать желаю» (14, 82).

Иной искушенный читатель может и этот жест героя поставить под вопрос, полагая, что он (жест) отнюдь не безусловно удостоверяет желание действительно встать. Но как бы то ни было, для нас принципиально важно в рассматриваемом эпизоде то, что Иван, которого Федор Павлович не любил, однако же уважал за ум и образованность, Иван вместо того, чтобы поддержать в отце эти редкие и нетвердые побуждения, напротив, последовательно, неуклонно и, можно сказать, беспощадно разрушал их. Конечно, о Федоре Павловиче «по всему уезду» шла дурная слава, у него была репутация сумасброда, сладострастника и циника. Однако эта бесспорная, всеми признанная сторона его характера едва ли исчерпывает существо его личности. С одной стороны, он действительно человек потерянный, беспутный, ничтожный «мозгляк», давно привыкший жить «в скверне», с другой – это не конченый циник и безбожник. Он готов признать свою вину, способен осознать неуместность и недостойность своего поведения в тех или иных конкретных ситуациях, способен даже пережить чувство стыда, как это было, например, в келье у старца. Мы не упускаем из виду, что этот стыд за себя в монастыре принимает характер самого наглого шутовства, что он, стыд этот, нечто очень глубинное, может быть, «одному Зосиме-то и доступное». Но всё же, как это ни парадоксально, цинизм и кощунство Федора Павловича есть, на наш взгляд, не что иное, как проявление бессознательного страха перед Божеством, то есть всё же известной набожности. Вся логика самого отрицания отцом семейства Бога свидетельствует о так-таки неистребленном чувстве, что Всевышний определенно существует. Самый бунт против Создателя есть в сущности борьба с самим собой, борьба против неистребимого в его собственной душе ощущения, что Бог есть. Вот почему уже в день посещения игумена, сразу же после скандала в келье старца, вопрос о Боге вновь встал для Федора Павловича (теперь уже дома в присутствии детей) со всей остротой. И поднял его не кто иной, как он сам, Федор Павлович Карамазов. «Меня, брат, зло берет, – обращается отец к Ивану и Алеше. – Ведь коли Бог есть, существует, ну, конечно, я тогда виноват и отвечу, а коли нет Его вовсе-то, так ли их еще надо, твоих отцов-то?.. Веришь ты, Иван, что это меня в моих чувствах терзает. Нет, ты не веришь, потому что я вижу по твоим глазам» (14, 122, 123).

Федор Павлович прав: Иван не верит ни одному слову. Вопросы отца вызывают у него раздражение и смех. «…Иван, говори: есть Бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори! Чего опять смеешься?» (14, 123).

Федору Павловичу не до смеха. Вопрос о Боге мучит, терзает его; вопрос этот еще не решен окончательно в его душе. Отчаяние и бессилие толкают его к судорожным вопросам и эксцентрическим выводам: «Кто же это так смеется над человеком? Иван?.. Черт возьми, что б я после того сделал с тем, кто первый выдумал Бога!» (14, 124).

Своим надорванным сознанием, расшатавшимся в процессе распада его личности, он силится выстроить мысль, что все беды, которые переживает Россия, порождены монастырями. Лютая ненависть, которую он испытывает к этим, с его точки зрения, рассадникам духовного и нравственного псевдопросвещения, а по сути, омрачения умов, требует расправы: «Взять бы всю эту мистику да разом по русской земле и упразднить…» (14, 123). Проблема для Федора Павловича отнюдь, однако, не в том только, что монастыри «развитие задерживают», а в том, что они напоминают и будут неотвратимо напоминать о Боге. В праведной, посвященной жизни монахов, как в зеркале, видит Федор Павлович свое ничтожество. Тайное знание это причиняет ему боль. Поэтому, стремясь заговорить свое страдание, уйти от мысли о неизбежности наказания, Федор Павлович цепляется за надежду, что когда будет покончено с монастырями, неизбежно воссияет и восторжествует действительная истина – истина о несуществующем Боге. Вот почему для него так важно еще раз основательно – и непременно серьезно, «в последний раз и решительно» – обсудить этот вопрос с Иваном, с человеком «высоко ученым», к которому прислушивается не только общественность, но и ненавистная братия скотопригоньевского «монастырька».

Итак, важнейшая беседа состоялась. «Проклятый вопрос» как будто бы решен. Иван, князь карамазовского мира, достиг чаемой цели: полуживая душа отца пала жертвой его соблазнов. Суеверный Федор Павлович, мысль которого судорожно извивалась в поисках опоры, обрел, наконец, успокоение: Бога нет-таки. «Духовный страх и нравственное сотрясение», которые он «вдруг ощущал в себе пьяными минутами», окончательно улеглись. Окончательно, как ему кажется, поверженный Бог больше не будет терзать его сознание ложным стыдом и надуманными страхами. Ведь санкция получена от такого авторитетного человека, как Иван: «Вчера Иван здесь хорошо говорил» (14, 158). Федор Павлович получил право вернуться на круги своя. «Старый бесстыдник» готов прожить оставшуюся жизнь в безоглядном разврате: «Я в скверне моей до конца хочу прожить, было бы вам это известно. В скверне-то слаще… вот моя философия» (14, 157).

Что касается Алексея Федоровича, то о нем с полным основанием можно говорить, что и для него беседа за коньячком не прошла бесследно: он, как и все, извлек из нее уроки (свои, конечно же). Встреча со старшим братом, о которой он так долго мечтал, наконец-то состоялась, но вместо радости она породила еще большую, чем прежде, тревогу. Алексей Федорович менее всего ожидал, что ему придется быть оппонентом Ивана, столкнуться с неожиданным для него агрессивным безбожием брата (с неожиданным именно, поскольку брат всего несколько часов назад весьма убедительно и по-своему впечатляюще отстаивал христианский идеал и правду незыблемой веры в промысел Божий). Однако «ранний человеколюбец» оказался здесь на высоте, он встретился с обрушившейся на него тревогой во всеоружии христианского воина. Алеша не поддался искушению и не поступился ни на йоту евангельскими истинами, в правду которых свято и неколебимо верил. Наделенный обостренной интуицией и по-своему глубоким умом, Иван сразу понял это. Его прямолинейная атака – всего лишь дерзкий, грубый фарс, к которому прибегнул герой забавы ради. Естественно, его не удивила твердость убеждений Алеши. Нескольких месяцев наблюдений над младшим братом вполне хватило Ивану, чтобы понять, с кем ему предстоит иметь дело. Уступить послушника монастырю после первой же неудачи было бы слишком досадно. Такой оплошности Иван Федорович допустить не мог. Наперед продуманная (тщательно продуманная) тактика заведомо предполагала иной план действий. Об этом, в частности, свидетельствует неожиданное, на первый взгляд (опять-таки неожиданное, поскольку случилось это ввиду только что выявившегося идеологического противостояния), и совсем нехарактерное для Ивана предложение, с которым он обратился к брату: «Алеша, я с большим удовольствием встретился бы с тобой завтра поутру, – привстав, приветливо проговорил Иван». Заметим, что рассказчик счел нужным здесь специально оговорить, что приветливость Ивана оказалась «совсем для Алеши неожиданной» (14, 131). Наивный послушник, безоглядно верующий в человеческую порядочность, сразу угадал, что за этим радушием, по всей видимости, таится некий умысел: «Алеша почувствовал, что брат сам первый шагнул к нему шаг и что сделал он это для чего-то, непременно с каким-то намерением» (14, 132).

Эта догадка не обманула Алексея Федоровича. Уже на следующий день ее подтвердила встреча с Иваном в трактире «Столичный город». Иван был ужасно доволен, что «залучил Алешу», однако ведет он себя во время самой встречи весьма странно, говорит путано и не вполне вразумительно. У читателя не может не вызвать удивления если не само вполне в общем-то естественное желание познакомиться с братом, то уж, по крайней мере, та горячность, с которой страстно ждет встречи Иван. Еще большее удивление должно вызывать то полное умолчание об уже состоявшемся знакомстве, вчерашней напряженной беседе, словно они говорили тогда о чем-то второстепенном и малозначащем. Удивление это усугубляется парадоксальным признанием брата-философа: «…Здесь я уже четвертый месяц живу, и до сих пор мы с тобой не сказали слова» (14, 208). И совсем рядом такая же неожиданная, эксцентрическая оговорка: «Заметь, я хоть и смеюсь теперь, но говорю серьезно» (14, 209).

Алеша напряженно и «испытующе вглядывается в брата». Он никак не может понять, чего хочет Иван, что заботит его так и тревожит. Логика дробящихся размышлений «богоборца» сбивает с толку. Старший брат поразительно гибок, разноречив, неуловим. Он все время уходит от конкретных, прямых и внятных ответов, прихотливо переключается с одной темы на другую. Но эта непоследовательность и невнятность для него отнюдь не случайны. Быть может, даже втайне от себя, но он непоследователен по-своему закономерно, он нарочито «петляет». С одной стороны, Иван просто хочет познакомиться с Алешей и «проститься», с другой – «предвечные вопросы разрешить». Истинная причина, побудившая его искать встречи, между тем так-таки и не называется, притом совсем не случайно; более того, она тщательно скрывается. За всем этим – мука теряющегося, сбивчивого сознания. Вот почему предвестием отчаяния звучит его прямой вопрос к Алеше: «Ну, говори же, с чего начинать, приказывай сам, – с Бога? Существует ли Бог, что ли?» Тот, увы, пока обескуражен: «С чего хочешь, с того и начинай…» (14, 213).

Алеша догадывается, что Иван именно скрывает истинную причину и очень не хочет признаться, что же побудило его назначить встречу. Явно напускное радушие и демонстративная откровенность, словоохотливость Ивана не сбивают его брата с толку. Алеша не может поверить, что брата и в самом деле, действительно «серьезно» волнует вопрос о Боге, ведь только вчера в «беседе за коньячком» он, Иван, цинично отрицал существование Создателя. Алеше трудно понять и то, почему вдруг брат стал так нуждаться в нем как в друге, ведь совсем недавно он был «противен» ему. Странно звучат для Алеши признания Ивана, постоянно сопровождаемые неизменными усмешками, вроде такой, например: «Но в конце я тебя научился уважать: твердо, дескать, стоит человечек. Заметь, я хоть и смеюсь теперь, но говорю серьезно. Ведь ты твердо стоишь, да? Я таких твердых люблю, на чем бы они ни стояли…» (14, 209). Для нас совершенно очевидно (притом мы вполне уверены, что по-своему это определенно чувствует и Алеша), что и последняя декларация Ивана насыщена ядом.

В этой логике представляется совершенно закономерным, что Иван постоянно спешит как бы оправдаться.

Впрочем, мы считаем необходимым оговорить и другое. (При этом нас нисколько не смущает, что мы как будто бы вступаем в противоречие с предыдущим.) Иван в самом деле и «серьезен» в своем гримасничестве, юродстве. Ведь столь же явно в его немотивированном многословии начинают неожиданно для него самого звучать нотки, выдающие и другие (пусть до поры не совсем ясные) тайные его замыслы: «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел исцелить тобою, – улыбнулся вдруг Иван, совсем как маленький кроткий мальчик» (14, 215).

Это важное для нас обстоятельство замечательно точно уловил в свое время писатель Олег Волков, принявший участие в обсуждении экранизации «Братьев Карамазовых». В 1969 году в статье «Экран и Достоевский» он не без оснований отметил, что Ивану Пырьеву не вполне удалась «киносцена в трактире», не удалась в том смысле, что амбивалентность мысли бунтовщика не была представлена режиссером во всей ее пугающей сложности. Касаясь признания Ивана в том, что он отнюдь не намерен был посеять сомнения в душе Алеши и разрушить веру брата,

О. Волков отмечает: «Словно упущено, что в трактире Иван не только испытывает или дразнит брата, а хочет сам исцелиться, убедить себя в том, что есть лазейка, которая позволит не возвращать Господу Богу билет в рай»[192].

Иначе говоря, у Ивана остается (в чем, может быть, сам он себе не признается из гордости) надежда на какое-то примирение с Богом, на приятие Его замысла. «Лазейка», о которой сказал О. Волков, была для Ивана столь узкой, что «эвклидовскому разуму» протиснуться через нее оказалось не под силу. Но героем в иные моменты руководил все-таки не один только холодный этот рассудок. В минуты крайнего волнения, предельного напряжения в душе философа-«геометра» пробуждался и другой разум, вещий слух, способный внимать чему-то более тонкому, чем дискурсивные выкладки. В таком именно состоянии он и пришел на встречу с Алешей (в трактире), дабы попытаться растворить свое неверие в горниле стойкой веры брата. Здесь не случайно прозвучала оговорка о желании исцелиться, оговорка, сопровождаемая невольной улыбкой, но, тем не менее, вполне убедительная. Конечно, сама по себе одна эта оговорка еще не освобождает читателя окончательно от подозрений насчет действительной природы намерений Ивана (в их трагической многосоставности). Ведь как забыть вдруг и сразу совсем недавнее признание Ивана, что едва ли не главная цель его – оторвать Алешу от Зосимы и монастыря (в этом смысле можно понять исследователей, которые не верят в идеальные порывы Ивана[193]: у них есть свои основания)! И все-таки, на наш взгляд, в другом, более раннем, заявлении героя: «Я, может, себя хотел исцелить» – было бы неосмотрительно видеть одно только лукавство или коварство. То обстоятельство, что Иван – очень сложная и противоречивая натура, должно учитываться исследователями не в одном лишь направлении, оно не может играть только на понижение, дискредитацию героя. Несмотря на то, что у него с Алешей абсолютно как будто бы разные убеждения, Иван все-таки «братишка» его, родной и в некоторых, притом весьма существенных измерениях, по-настоящему близкий ему человек. Здесь вспоминаются слова С. С. Аверинцева о Владимире Соловьеве: «Немало спорили о том, прототипом кого именно из братьев Карамазовых – светлого Алеши или темного Ивана – послужил молодой Соловьев; но сама возможность такого спора содержательнее и плодотворнее для характеристики Соловьева, чем любой из двух предлагаемых ответов». Перефразируя С. С. Аверинцева, можно утверждать, что и для характеристики Ивана содержательнее и плодотворнее сама возможность спора, кого в нем больше – «светлого Алеши» или самого «темного Ивана». К Ивану приложимы и другие слова С. С. Аверинцева (следующие за уже приведенными): «Это Иван, которому непостижимым образом дана благодатность Алеши; или это всё же Алеша – но с интеллектуальными искушениями Ивана с его двоящимися мыслями…»[194].

Поначалу, в первые дни пребывания Ивана в Скотопригоньевске, Алеша был принципиально чужд старшему брату, отталкивал его как человек религиозный, всецело посвятивший себя аскетической, монашеской жизни. Но, присматриваясь к нему изо дня в день, Иван увидел в Алеше достоинства и качества, которые не могли его не поразить. Младший брат открылся ему как личность по-своему чрезвычайно интересная и, вероятно, очень глубокая. Тем не менее, уже и потянувшись к Алеше, Иван всё же не спешил пересмотреть свои тягостные для него самого убеждения. По инерции он преследует во встречах с младшим братом одну и ту же давнюю цель: по точному замечанию Д. Барсотти, Иван хочет стойкого в убеждениях и вере Алексея «поразить силой своего ума»[195]. Ему, «ученому атеисту», есть, как он полагает, что сказать «глупенькому послушнику» (14, 30). В этом понимании своих возможностей Иван отнюдь не заносчив только. Атеизм Ивана ведь вовсе не примитивен и не поверхностен, богоборчество его не надуманно и не мелко. Ноша «проклятых вопросов» его более чем весома. Ему вовсе не помстилось, что его идеи, давно им вынашиваемые и сколько-то поддержанные, упроченные уже фактами, на его взгляд, неотразимыми, эти идеи должны поразить и заставить задуматься Алешу над тем выбором, который он сделал, обратившись к христианству. Иван в самом деле и поразил, и заставил задуматься младшего брата. Однако озадачил не только его. Он особенно остро почувствовал в прямом общении с «глупеньким послушником», что и для него самого (Ивана) ноша «проклятых вопросов», которую он взвалил на себя, неподъемна и что это ему скорее придется искать помощи у Алеши, а не торжествовать победу над ним. Но, сделав шаг навстречу Алеше, Иван вдруг стушевывается, разговор не дается ему: то, что в планах складывалось в неотразимую, вроде бы, логику, оказалось сразу под угрозой почти полного провала. Он по-настоящему хочет и силится убедить в своей искренности, правдивости, но ему нелегко дается это. Иван путается в своих попытках найти верный тон разговора. Это еще более напрягает его, он впадает в неодолимое многословие, витиеватость, чем еще более подрывает доверие Алеши к себе. Почувствовав это, Иван Федорович вынужден признать, что разговор с братом он начал «как глупее нельзя начать», и теперь настал момент предельно честно и серьезно объяснить ему свою «суть». Алеша силится помочь Ивану в этом и неожиданно (прежде он не входил в выяснение как будто бы излишних подробностей) задает брату неудобный, но неизбежный вопрос: «А для чего ты начал так, как нельзя глупее начать» (14, 215).

Захваченный врасплох, Иван впервые прямо обнаруживает свою беспомощность. Он судорожно пытается выбраться из неловкой ситуации, наспех подбирает случайные мысли и понятия, которые внешне плохо вяжутся между собой: «Да, во-первых, хоть для русизма: русские разговоры на эти темы все ведутся как глупее нельзя вести. А во-вторых, опять-таки чем глупее, тем ближе к делу. Чем глупее, тем и яснее. Глупость коротка и не хитра, а ум виляет и прячется. Ум подлец, а глупость пряма и честна. Я довел дело до моего отчаяния, и чем глупее я его выставил, тем для меня же выгоднее» (14, 215).

Внешняя сбивчивость приведенной лихорадочной тирады не должна вводить в заблуждение. При неформальном, тщательном рассмотрении ее нетрудно, как нам кажется, почувствовать и уяснить принципиальную органичность, целостность этого набора фраз. На наш взгляд,

Иван здесь счастливо справедлив. Он почувствовал, что имеет смысл (и собственно, в этом единственный шанс) прорываться к истине из чертополоха рационалистического суемудрия в логике наивного, сердечного интуирования. Эта страница романа исключительно важна для понимания Ивана. В последовательной непоследовательности героя нам открывается с полной очевидностью не только весь драматизм его внутренней жизни и трагизм его судьбы, но и не кажущаяся непризрачная надежда на то, что он может когда-нибудь пробиться к подлинной сути и смыслу бытия.

Пожалуй, здесь впервые мы видим Ивана в его подкупающей человечности и воистину сердечном отчаянии. Он вовсе не «демониак» только, в которые произвел его

А. Волынский, окончательно и бесповоротно порабощенный своей навязчивой идеей, а и просто несчастный человек, «маленький кроткий мальчик» с подкупающей улыбкой. Ввиду последнего не так уж и парадоксален тот факт, что на какое-то время он ощутил в себе сильное желание не спорить с Алешей, не вводить его в соблазн и, может быть, даже вполне довериться ему, христианину, исцелиться им и его верой. Всего минуту назад он видел себя во всеоружии своего искусительного замысла («Кажется, уж я на хорошей дороге – а?» – 14, 214), теперь же конструкции его ума видятся ему не столь безупречными и перспективными. Иван почувствовал, что при всех своих достоинствах логика его и аргументация не могут сокрушить веру Алексея. Младший брат продолжает и до конца пребудет тверд в своем уповании, которое как раз потому и неодолимо, что оно не есть плод рассудка, но произросло и окрепло в пространстве глубоко личного живого опыта. В логике подозрения о принципиальном превосходстве именно такого постижения мира и сбивается Иван на признание: «Чем глупее я его (дело свое. – В. Л.) выставил», тем для меня и выгоднее. В этот момент старший брат смиренно и мудро, к действительной выгоде своей, солидаризируется с «ранним человеколюбцем».

Признавшись Алеше, что он пришел на встречу не столько идеологической «битвы» ради, сколько из искреннего желания поговорить с младшим братом и найти у него поддержку, Иван, по сути дела, саморазоружился. И это закономерно. Ведь взгляды Ивана еще не устоялись, позиция его и не была к тому времени определена с достаточной ясностью. Даже основные тезисы не были еще сформулированы сколько-нибудь отчетливо (это состоится впервые лишь в главе «Бунт») – пока они только намечены. И вот уже первая встреча с другой серьезной мыслью обнаружила бесперспективность амбиций Ивана. Почти изнемогая в отчаянных попытках разрешить неподъемные «проклятые вопросы», он втайне подозревает, что у него для этого так-таки и недостанет сил, и потому жаждет изложить Алеше то, что тяжким бременем легло на его душу. Иван оказался в трудном положении, он еще не может возвыситься над проблемами, которые мучат его, выйти на простор действительно объективного, уравновешенного взгляда на свои рационалистические версии, но и, конечно, не может беспринципно отречься от дорогих для него конструкций в угоду своему душевному равновесию, не считает возможным любой ценой избавляться от душевной муки. Иван не готов похоронить свои терзания в легковесных, с его точки зрения, наивно-благост ных разговорах с Алешей о милосердии и справедливости Бога, Его промысле и любви. Теряющаяся мысль Ивана дробится, ум спотыкается, «виляет и прячется», мятется измученное сердце его. Он и боится своего отчаяния, и вместе с тем, по его собственному признанию, почти «довел дело до (этого самого. – В. Л.)… отчаяния» (14, 215).

Иван, таким образом, беспощадно, по-своему, можно сказать, героически насильственно оставляет себя в мучительной для него позиции. Он, разумеется, не хотел такого неудобного, невыгодного для себя исхода. Но не может подавить в себе в угоду жажде исцеления справедливый вызов, который решил бросить традиционному христианству и умиротворяющей вере брата. Вот почему он обязывает себя вновь и вновь настаивать на своем кредо. У него нет пока другого пути. Но так обстоит дело только пока. Встреча с другой (христианской) мыслью не проходит для него даром. В результате он оказывается во власти тягостной для него раздвоенности, тягостной, но и, как нам представляется, многообещающей.

В силу инерции Иван продолжает идти по опасному пути богопротивления, ведущему в никуда, в тупик, но и надеется втайне, что все-таки должен быть для него где-то подлинный выход к действительному успокоению души, просветлению ее. Эта последняя перспектива, конечно же, не может реализоваться вдруг, что называется, в одночасье. Впереди у Ивана еще долгие дни терзаний, срывов и падений. Мучительно проживая эту полосу своей жизни, Иван склонен порой, как уже отмечалось выше, связывать мечту о своем спасении с апелляцией к «глупости», которая сродни некоему юродству, не лишенному, однако, благородства. Но странные «длинные тирады», как и прочие его уже упоминавшиеся многословные, витиеватые речи, от которых он долго не может уйти, – это отнюдь не вожделенная «прямая и честная» глупость (готовность поговорить по душам и признать относительность уже прозвучавших атеистических сентенций и импликаций), а все то же вынужденное, завуалированное лукавство, которое давно стало несносно для Ивана, но все еще властно над ним.

Движение к спасению затрудняется и тем, что наш герой не без известных оснований полагает, что и в другом обмане, не менее абсурдном, жить недопустимо. Он не может безоговорочно доверять априорным схемам, наработанным догматическим богословием и христианской апологетикой.

В пространстве представленного разноречия измученный ум Ивана оказывается в отчаянно-трагическом состоянии: Иван утратил какие бы то ни было ясные, безусловные ориентиры, а потому обречен влачить сосуществование со своими темными вожделениями, в которых в конце концов «вынужден сознаться». Он сам говорит о «подлой выгоде» своей: «Мне надо было лишь поставить тебя на мою точку» (14, 216).

Отныне Иван Федорович больше не оправдывается и мрачно заявляет: «Довольно об этом». Подобно тому как вчера, в доме отца, он «нарочно дразнил» Алексея вопросом о Боге, так и сегодня, в трактире, он захвачен уже одной неотступной мыслью («я нарочно начал этот наш с тобой разговор») – поставить наконец схимника на свою точку, то есть «развратить и сдвинуть… с устоя» (14, 215) младшего брата, преданного Христу Спасителю и Зосиме. Здесь весь секрет и самая «суть» Ивана, который «к тому и вел», впадая в исполненную искусительного яда исповедь-бунт. И он в общем-то вполне успешно «вел» свою интригу. Обнаружилось это не сразу. Коварная продуктивность усилий старшего брата стала очевидной лишь впоследствии, но уж там-то (именно ввиду всего, что предшествовало тому) «своей цели, – как справедливо утверждает Людмила Сараскина, – Иван достигает, собственно, сразу. Сюжеты о страдании детей как сильнейший аргумент бунта превосходят по эффективности все ожидания: Алеша легко поддается искушению и без сопротивления „летит вверх тормашки“»[196].

Мы не можем не обременить эту в целом верную квалификации одной оговоркой: Алеша действительно полетел «вверх тормашки» сразу, но вовсе не легко, а лишь после того, как изнемогла его душа под тяжестью рассказов («фактиков») Ивана. Тут нечто вроде лишь по видимости неожиданного обвала скалы, которая прежде, чем легко обрушиться, долго «страдала» от ветра, зноя и влаги, долго, постепенно, а потому и незаметно, точивших ее.

Поначалу, пока он еще сомневается в искренности Ивана, Алеша пытается возражать: «Брат, к чему это все?» (14, 217). Но, постепенно захватываемый рассказами о невинном страдании детей, вдруг (!) забывает на мгновение о недобрых намерениях брата и всецело порабощается его логикой. Последняя из «картинок», а именно рассказ о чудовищном поступке жестокого помещика, окончательно сразила инока, повергла в отчаяние его чуткое сердце.

Приведем рассказ Ивана без купюр: «Это было в самое мрачное время крепостного права, еще в начале столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но из таких (правда и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал в своем поместьи в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то играя камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. „Почему собака моя любимая охромела?“ Докладывают ему, что вот дескать этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. „А, это ты, – оглядел его генерал, – взять его!“ Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел в кутузке, на утро чем свет выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом его приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть… „Гони его!“ командует генерал, „беги, беги!“ кричат ему псари, мальчик бежит… „Ату его!“ вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки!» (14, 221).

«…Ну… что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!» (14, 221). И вот тут, «наведенный» на такой именно ответ Иваном (заметим: Иваном!), младший брат отвечает (и снова заметим: не сам собственно отвечает, а как обреченный в тисках своего отчаяния быть неким эхо): «Расстрелять!» Далее все обваливается как лавина. «Расстрелять! – тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой, подняв взор на брата. – Браво! – завопил Иван в каком-то восторге, – уж коли ты сказал, значит… Ай, да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов! – Я сказал нелепость, но… – То-то и есть, что но… – кричал Иван…» (14, 221). Иван Федорович неистовствует, злорадствует, ему удалось сорвать «разом весь капитал». Оба участника диалога – и схимник, и искуситель – испытали сильнейший психологический шок, род умопомешательства: оба точно в безумии каком-то, в бреду[197].

Для Ивана наступает время обнажить прием, пойти ва-банк, прямо заявить свой замысел. Со своей стороны не выдерживает и Алеша: «Для чего ты меня испытуешь? – с надрывом горестно воскликнул Алеша, – скажешь ли мне наконец? – Конечно, скажу, к тому и вел, чтобы сказать. Ты мне дорог, я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме» (14, 222).

Вот так (на первый взгляд, и для себя самого необъяснимо), Иван «сбивает с… устоев», люциферически прельщает боголюбивого послушника. Возможно, Иван и в самом деле искренен, когда признается, что он не столько хочет Алешу «развратить», сколько, напротив, сам жаждет припасть к исцеляющей вере брата. Однако в лихорадочной беседе это первоначальное, воистину доброе намерение постепенно затмевается, гаснет и в конце концов превращается в полную свою противоположность. Встреча в трактире не принесла в итоге чаемого исцеления Ивану. Более того, она неожиданно привела к обострению идеологического противостояния, которое переросло в прямую духовную брань между Иваном-Люцифером и Алешей-ангелом. По-своему мощный Люциферов интеллект Ивана Карамазова достигает мрачной цели: твердый, стойкий в вере Алеша начинает говорить нелепости. «Ангел на земле», «херувим», как называют Алешу герои романа, терпит явное и полное на данный момент поражение.

Младший Карамазов не мог ответить иначе, но, ответив так, он по сути на время перестал быть стойким христианином. Всего лишь на время, а все-таки перестал. И вот в это самое мгновение в Иване торжествует истинный Люцифер, которому мало упиваться сознанием своей силы, но нужно еще и надругаться над добром, одолеть его, сокрушить. Он «торгует» софизмами, как мы уже сказали выше, люциферически расчетливо и, как кажется, даже успешно. Действительно, «мы видим в Скотопригоньевске и в родительском доме, – как точно обмолвился однажды С. А. Небольсин, – Люцифера едва ли не въяве. Здесь Иван и есть Люцифер, другого Люцифера там нет»[198].

Но торжество Ивана, скажем мы, забегая вперед, и в этой ситуации преждевременно. Строго говоря, Иван нигде, ни в одном из трех ключевых эпизодов, рассмотренных нами (какой бы «обширной» ни была его торговля-прельщение, – келья, отчий дом, трактир), не достиг результата необратимого. Герой дошел до всех мыслимых пределов люциферизации себя (в конце концов, до отцеубийства даже), но, и как сам Люцифер, не одолел-таки Бога, не упразднил бесповоротно сотворенного Создателем, не истребил в мире все его добро.

Трагическая тяжба «светоносного» Ивана-Люцифера с Богом

Капитальное, стратегическое, можно сказать, поражение Ивана, о котором сказали мы в конце предыдущего раздела, нельзя, однако, считать безусловным. Как это ни странно, само это поражение есть победа героя, победа того в нем, кого он в себе, как некогда Раскольников мальчика Родю, не одолел, а потому и спасся… Во всяком случае остался с шансом на возрождение и другое торжество. Чтобы разобраться во всех этих диалектических хитросплетениях, мы должны вновь обратиться к стереофоническому чтению текста «Братьев Карамазовых», безусловно, с подключением библейского контекста.

Суть Иванова бунта (в законно традиционных характеристиках) в общем-то проста: движимый оскорбленным чувством справедливости, Иван Карамазов не может простить Богу накопившегося в созданном Им мире зла и дерзает мечтать о разных вариантах спасения человечества без помощи Бога, Который только все испортил и на Которого никакой надежды больше нет. Вот об этом обо всем, об этом «своем» и задумался Иван задолго еще до наезда в Скотопригоньевск. (Тогда-то и родилась у него та «поэмка», история Великого Инквизитора, которую он в свой срок прочтет Алеше.) Давно уже душа его, ум и сердце пошатнулись под тяжестью страшных смятений, раздумий о главном для него: как жить в этом, в таком мире, в мире, где накопилось столько зла?! Еще не потеряв хоть какого-то самообладания, некогда обретенного в пространстве обольщавших его журналистских успехов (отнюдь, как мы уверены, не бесспорных), Иван, выйдя теперь из книжного мира (Петербурга) в мир сугубо реальный (оказавшись в «уездной звериной глуши» Скотопригоньевска), впал в некую духовную апатию, прямо-таки оцепенение. Не случайно он красноречиво молчалив (и буквально, и,

что называется, знаменательно), ибо пребывает в состоянии подавленности. Более того, он начинает окончательно терять и без того давно уже не слишком устойчивое равновесие. И было от чего. Здесь, в родном городе, на душу, сознание надвинулись с новой силой вопросы такой страшной тяжести, что устоять было прямо-таки невозможно простому смертному. Этим отчасти и объясняется, вероятно, желание Ивана исцелиться верою Алеши.

К исцелению этому, однако, герой никогда не позволит себе двигаться по легкой дороге, в обход даже и тягостных для него, совершенно уже измучивших проклятых вопросов о Боге. Более того, действительное облегчение души своей, избывание давней боли Иван связывает с тягостным, но честным проговариванием своей муки.

Еще недавно юный парадоксалист смеялся над наивностью русских мальчиков, которые считают возможным в трактирах, на бегу, можно сказать, решать любые «вековечные вопросы». Теперь в свой черед Иван «поймал минутку в трактире», чтобы не просто и не только ответить на «трехмесячные взгляды» Алексея, но и изложить свое неотступное, неотвязное, то, что давно терзает его.

И вот тут не только читатель, но в известном смысле даже сам Иван впервые открывают для себя, что же именно привело бунтующего философа к богоотрицанию и какого оно, это Иваново богоотрицание. Здесь прежде всего выясняется, что Иван Федорович не то, чтобы вообще не верует в Бога, он просто не связывает с Ним никаких надежд. Совсем уж безоговорочным отрицанием Бога «вчера за обедом» у отца он только «нарочно дразнил» Алексея, теперь же герой хочет переговорить о сем предмете вполне «серьезно». Позиция его, конечно же, достаточно зыбкая. Не случайно в подробностях он постоянно путается. Например, заявив: «представь же себе, может быть, и я принимаю Бога…» (14, 213), герой тут же девальвирует свое признание смехом; потом уже без «шуток» и смеха, не заботясь о последовательности, перескакивает на совершенно другую мысль: в частности, он соглашается со «старым грешником восемнадцатого столетия», что «человек выдумал Бога», но тут же уходит от обозначенного вопроса: «что же до меня, то я уже давно положил не думать о том: человек ли создал Бога или Бог человека?» (14, 214). Впрочем, и этого вопроса мысль Ивана коснулась лишь мимолетно.

Продемонстрированная нами шаткость, пестрота и неустойчивость мыслей Ивана о Боге может, как ни странно, быть поставлена ему в плюс: герою делает честь то, что он, пусть даже юродствуя, не позволяет себе, не имея на то достаточных оснований, впасть в априорно-абсолютное отрицание Бога. В этом мы усматриваем одно из принципиальных проявлений самоограничения Ивана в одном из самых страшных измерений его натуры. Нам не однажды случалось говорить об эгоцентризме Ивана как об одной из системообразующих доминант в структуре личности люциферианца. Но, как и все другое в нем, даже доминанты в его характере не обретают силы абсолютного диктата. Даже таким началам противостоят в его натуре (в той или иной степени) противоположные побуждения. В этой связи сомнения Ивана не абсолютны и ни в малейшей степени не циничны. За катастрофическим убыванием веры в нем живет не перестающая терзать его мука поисков справедливости, давняя тяжба с Всевышним, которой не было бы вовсе, не признавай он существования Бога вообще. В этой логике везде и всюду мы имеем право говорить лишь о сознательном неприятии Бога, о вызове Ему (а не о безоговорочном богоотрицании). На кого же, если не на всесильного и всеведущего Бога, возложить ответственность за несовершенства и беды мира?

Два равновеликих богоборца – библейский Иов и скотопригоньевский Иван – торжество отчаяния и надежды

В борениях Ивана с Богом и Алешей не было, стало быть, никакого коварства, как полагают некоторые исследователи. Была тут своя слабость, которая и исключила возможность окончательной победы Люцифера в Иване. Но это была другая слабость. Она, как ни парадоксально, оказалась спасительной для героя. Уяснить ее природу позволит нам совсем не случайное для нас и вполне согласующееся с волей писателя соотнесение судьбы Ивана с историей «страстей» далекого его предшественника, библейского Иова, который задолго до скотопригоньевского строптивца маялся той же мукой.

Мы вспомнили о библейском бунтаре отнюдь не всуе. Аллюзийное искусство Достоевского, как мы оговаривали в свое время, многомерно и разновекторно. Сосредоточившись в логике своего замысла на образе и судьбе Люцифера, писатель не мог не держать в уме и трагическую фигуру Иова, который в своем вызове Богу дошел тоже до крайних почти пределов богоборчества. Однако же едва ли не окончательно отчаявшийся страдалец не перешел все-таки некую роковую черту.

Отнюдь не факультативная возможность, а прямо-таки категорическая обязательность вовлечения в сферу нашего исследования Книги Иова диктуется и тем обстоятельством, что для самого Достоевского названное древнее свидетельство было настолько дорого, что постоянно присутствовало в его сознании, сопутствовало всем его размышлениям над самыми страшными вопросами Священного Писания, в том числе, конечно же, и вопросом о смысле, уроках судьбы Люцифера. Образ Иов помогал русскому писателю не только глубоко осмыслить архетипический сюжет, но и поверить библейской мерой, так сказать, «на весах Иова» (Л. Шестов), практику люциферианцев конца XIX века. Поэтому сопоставление линии поведения Ивана и судьбы не утратившего, несмотря ни на что, своей веры Иова не только законно, но и весьма, на наш взгляд, целесообразно. Оно сулит нам углубленное понимание природы, особого характера правды и неправды Ивана.

Оба героя – и библейский страдалец, и российский правдоискатель – каждый по-своему (в разных мирах и разных эпохах) несут свой крест неблагополучной, даже бедственной судьбы. При всем несходстве конкретных подробностей их мытарств, оба они в некий определенный момент своей жизни оказываются в принципиально одинаковом положении, когда переполняется чаша их терпения и впадают они в крайнее отчаяние. Но не только в отчаяние: оба начинают роптать, и как роптать! Они позволяют себе бросить вызов самому Богу. Вне всякого сомнения, два богоборца, живущих на разных континентах и в разных эпохах, равновелики в своем метафизическом бунте. По сути, их вызов, брошенный Творцу Вселенной – это две монументальные фрески в истории мировой культуры, которые впечатляют человечество на протяжении веков дерзновением духа, отчаянной, неразрешимой тяжбой с Всевышним, – с Богом, который своим безусловным расположением к тому и другому в то же самое время сокрушает «мятежников» своим молчанием и, как им кажется, торжествующим «произволом» Создателя в судьбах земного бытия и текущей действительности.

Между тем заметим, что богопротивление, тяжба со Всевышним не была изначальной целью ни того, ни другого героя. До этого их, как говорится, жизнь довела, каждого по-своему, разумеется. В подробности, которые у каждого свои, необходимо вникать и вникать. В любом случае как раз в конкретных наблюдениях и размышлениях над сюжетами двух падений в отчаяние видим мы залог возможного уяснения определенного характера обоих вариантов и выявления степени сходства и несходства их. Последнее позволит в конечном счете основательнее и решительнее судить о трагической природе бунта Ивана Карамазова.

Но начать нужно, конечно же, с Иова. Впрочем, о судьбе его не придется говорить долго, она общеизвестна. Не вчуже, а сам, на личном своем опыте, претерпел Иов множество страданий: лишился сначала всего нажитого добра, пережил потом ужасную гибель всех детей своих, поражен был наконец «проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его» (Иов 2:7). Как было устоять в этом потоке страшных напастей, как было не пошатнуться вере в справедливость Создателя, в милосердие Его и всепобеждающую, животворящую любовь! «Бунт» оказался неизбежным.

Огненные, богоборческие речи Иова, на наш взгляд, не только не меркнут перед коллекцией и речами Ивана Карамазова, а скорее превосходят последние своей гораздо большей весомостью; они, конечно же, являются даже гораздо более яркими (впечатляющими), выпуклыми, гротескными: Иов беспощаден, неумолим и жестоко конкретен в своих обвинениях. Более того, мятежный Иван в своем бунте весьма далек от библейского праведника, который в отчаянии и помрачения духа не устаивает, срывается и произносит-таки чрезвычайно опасные, можно сказать, «богохульные» речи. И это отмечали не только исследователи-атеисты, каковым, например, является М. И. Рижский, но и самые авторитетные богословы. Так, итальянский библеист Доминик Бартелеми в книге «Бог и его образ» посвящает целый параграф в соответствующей, казалось бы, парадоксальной огласовке: «Богохульство Иова». Исследователь называет конкретные главы,

где с его точки зрения зафиксированы богохульные речи Страдальца. Это, в частности, 9 глава Книги Иова, стихи 2–12 и 19–31. Мы полагаем, что итальянский богослов выделил не самые характерные речи Иова. Апофеозом богоборческих речей является, на наш взгляд, 13 глава, а отдельные «богохульные» выражения и образы ветхозаветного героя рассыпаны на многих других страницах философской эпопеи.

Библейский «богоборец», Иов, казалось бы, убитый непомерными страданиями, но не забывший формулу традиционной ортодоксии, «Господь дал, Господь и взял» (Иов 1:21), тем не менее, не может пока удовлетвориться ею до конца и мечется в поиске смысла. В его миропонимании дьяволу как источнику вселенского зла нет места. Для него есть только Единый и Бессмертный Яхве, от которого исходит и доброе, и злое (Иов 2:9). Но именно эта неоспоримая истина, определявшая веками патриархальную теологию семитских народов, не одоленная пока Иовом в своем действительном существе, раскалывает сознание героя, который не смог еще постичь метафизическую глубину и тайну ее, а именно: за что великий и справедливый Бог так беспощадно терзает и мучит его, Иова, невинного и праведного. И в недрах страждущего сознания ветхозаветного Страдальца рождается экзистенциальная теология амбивалентного Яхве. Пожалуй, Иов – это первый из именитых ветхозаветных героев, кто рискнул объективировать в Яхве не только свет (добро), но и тьму (зло). Нет, он не похулил Сущего, по коварному наущению жены (Иов 2:9), но было бы неверно полагать, что «он не бунтует вовсе»[199]; неистовые речи библейского героя, разбросанные по тексту безымянного автора Книги Иова, дают возможность читателю выстроить из обжигающих дерзких строк некую мозаику вполне оправданного, мотивированного, с точки зрения Страдальца, «богохульства». Несчастный герой корчится от боли, стонет, кричит, проклинает день своего рождения (Иов 3:3), но не рискует проклясть Бога, не хулит Создателя. Конечно, отчаянный «богоборец», порой не подбирает слова, но, вероятно, на то он и есть образ и подобие Божие, чтобы говорить со своим Творцом на равных. Иов не стесняется, не страшится резких, жестоких сравнений. Впрочем, предоставим самому многострадальцу из земли Уц высказать себя и свое отношение к Богу, в Котором он видит:

гневливого «самодержца»: «Воспылал на меня (Бог. – В. Л.) гневом Своим и считает меня между врагами Своими» (Иов 19:11; 16:9);

«бесчестного», произвольного судью: «Вот, я завел судебное дело: знаю, что буду прав <…> Жив Бог, лишивший меня суда, и Вседержитель, огорчивший душу мою» (Иов 13:18; 27:2);

«надзирателя»: «И ставишь (Боже. – В. Л.) в колоду ноги мои, и подстерегаешь ВС все стези мои…» (Иов 13:27);

«охотника»: «…Бог ниспроверг меня, обложил меня сетью <…> гонится по следам ног моих» (Иов 19:6; 13; 27);

«жестокого» ратоборца: «Ты сделался жестоким ко мне <… > бежишь на меня, как ратоборец» (Иов 30:21; 16:14);

«угнетателя»: «…хорошо ли для Тебя, что ты угнетаешь, что презираешь дело рук Твоих…» (Иов 10:2–3);

«губителя»: «…Ты губишь меня <…> Кругом разорил меня…»(Иов 10:8; 19:10);

«карателя»: «Ибо стрелы Вседержителя во мне, яд их пьет дух мой» (Иов 6:4);

«насильника»: «Но ныне… ты разрушил всю мою семью» (Иов 16:7);

«убийцу»: «Вот Он убивает меня, но я буду надеяться» (Иов 13:15);

«мясника»: «Бог рассекает внутренности мои» (Иов 16:13);

«мучителя»: «Доколе Ты не оставишь, не отойдешь от меня, доколе не дашь проглотить мою слюну» (Иов 7:9);

«садиста»: «…пытке невинных насмехается» (Иов 9:23);

Богохульствует ли Иов? Ответ как будто бы очевиден: если Бог – «каратель», «насильник» или «убийца», безусловно, да! Однако Писание не предполагает однозначности в оценках.

В контексте «бунта» Иова нельзя не вспомнить оценку атеистических вызовов «страдающего неверием атеиста», охарактеризованные Достоевским как яростный бунт, который еще не был ведом просвещенной Европе. Вместе с тем, как ни парадоксально, можно ли найти на страницах Писания «такой силы атеистические выражения» как в речах отчаявшегося Иова. Пожалуй, ничего подобного «нет и не было» во всем Ветхом и уж тем более в Новом Завете. Между тем не все так просто. Доминик Бартелеми, процитировавший в своей работе 13 главу Книги Иова как образчик форменного богохульства, следующим образом комментирует её: «Этот текст называют богохульством Иова, и он оправдывает свое название. Но Бог принимает такое богохульство, потому что редко когда богохульство так мотивируется»[200].

Но вернемся к Ивану Карамазову, «двойнику Иова» (Г. Померанц). Судьбу библейского героя повторил в каком-то смысле (в российской глубинке конца XIX века) бунтующий герой Достоевского. Для нас неважно, соотносил ли когда-нибудь сам Иван выпавшие на его долю испытания с перипетиями страдальца из земли Уц. Очень может быть, что он впервые вспомнил о случившемся когда-то чтении и Книги Иова (как части Библии) только уже в разговоре с чертом, который, собственно, и напомнил ему основательно забытое, то есть тогда только, когда уже прошел весь свой путь, приведший его к поэме о Великом инквизиторе. Но для Достоевскогото и для читателя, на которого (не любого) рассчитывал писатель, поверка истории Ивана Карамазова судьбой Иова отнюдь, как мы уже говорили, не факультативна, а если угодно, императивна. Лишь при таком подходе к делу выявим мы и прочувствуем действительную меру издержек Ивана, в которые обошлись ему его крайние выводы.

Если не обманываться психопатической лихорадкой Ивана (тут уж просто натура, определенная конституция), если отвлечься на время от взвинченных формул, к которым прибегает юный максималист, и посмотреть на дело как можно более хладнокровно, не торопясь с выводами: с обидами, с горячечными оценками и запальчивыми инвективами, то при тщательном рассмотрении подробностей обнаружится, что не так уж и велики были те издержки, о которых мы сказали выше.

Присмотримся же в самом деле к этим подробностям. Забегая вперед, сразу скажем, что не столь ужасна была судьба Ивана Карамазова, чтобы можно было оправдать ею все те преувеличения, в которые впал он в своей (от него самого, от его натуры идущей) ажитации. Да, не самый удачный «достался» ему отец, недобрал он и материнской любви, слишком рано «сбыли» его в чужие руки, и потому в нервном отроческом возрасте слишком болезненно переживал Иван (в отличие от младенца Алеши) свою роль и положение нахлебника, приживалы (хотя бы и в благородном филантропическом контексте). Однако же все перечисленное не такой уж редкостью было в те времена, и не самыми ужасными были страдания раннего сироты.

Да и не одни только страдания были даже в эту самую неблагополучную пору героя: «Этот мальчик очень скоро… стал обнаруживать какие-то необыкновенные и блестящие способности к учению». И «как-то так случилось, что… чуть ли не тринадцати лет» перешел он «в одну из московских гимназий… на пансион к какому-то опытному и знаменитому тогда педагогу». Не входя во все сопутствовавшие перечисленному детали (они в логике нашего обозрения не существенны), обратим внимание, что перечислили-то мы удачи, которые наверняка сколько-то скрашивали тягостные детские впечатления. Вышла, правда, потом и некоторая заминка: по окончании гимназии молодой человек поступил в университет, но «в первые два года» (из-за задержки с оформлением прав на завещанные деньги) ему там «пришлось очень солоно, так как он принужден был все это время кормить и содержать себя сам», однако же и тут скоро все уладилось: «молодой человек не потерялся нисколько и добился-таки работы…» (14, 15).

Мы не видим необходимости длить обстоятельный пересказ и удач Ивана (уроки, статейки, которые, мы помним, «быстро пошли в ход»), позволивших ему не только выжить, но и начать преуспевать. Даже и то только, что мы уже успели сказать, позволяет нам решительно утверждать: нелегкая, непростая судьба Ивана была всё же не самой страшной, чтобы не сказать больше: была она в общем-то достаточно благополучной (в сравнении с какими-нибудь, скажем, Мармеладовым или Катериной Ивановной).

Такой наш вывод и оценка могут смутить кого-то как слишком уж девальвирующие бунт Ивана, который в нашем описании выглядит недостаточно обоснованным, не до такой уж степени вынужденным. Ту меру испытаний, которую мы успели представить, можно было бы с оглядкой на страдания Иова и стерпеть (не озлиться до такой степени, какую мы видим в романе у героя). И даже следовало бы стерпеть. Скажем больше: Иван и стерпел бы, если бы дело ограничивалось только его личными страданиями, которые, мы думаем, он и сам не преувеличивал. Дело, однако, осложнялось тем, что к собственным безотрадным свидетельствам о неправедности мироустройства давно уже у него прибавлялись и другие свидетельства. Мы помним, что Иван по-своему мужественный и бескорыстный человек: не одним собой и даже, может быть, не столько собой занят. Пусть и эгоцентрически неловко, однако силится он решать не свои только проблемы, а и общечеловеческие. И вот в этой-то логике он помнит не о своих только обидах, но собирает целую коллекцию «фактиков», удостоверяющих, что во всем мире с невыносимой жестокостью извечно торжествует тотальное вселенское зло.

Бесконечные изустные и газетные сообщения о многочисленных зверствах турок и черкесов в Болгарии, об издевательствах родителей над детьми в Европе и России и прочих надругательствах человека над человеком, все эти свидетельства, плотному изложению которых Иваном посвящено в романе целых четыре страницы текста, надрывают сердце героя Достоевского и становятся для него бесспорным доказательством полной несостоятельности Того, Кого принято считать всесильным. Даже более стойкому христианину Алеше невмоготу слушать все это: «фактики» Ивана рвут на части его душу, которую окончательно сокрушает (на время, а все-таки) рассказ о несчастном ребенке, затравленном собаками сумасбродного генерала, рассказ, вынуждающий Алешу сорваться в жуткое: «Расстрелять!» Стоит ли удивляться, что еще более страшным итогом обернулось общение с чудовищными реалиями современности для его пошатнувшегося в вере брата!

Итог, к которому пришел Иван Карамазов, испугал Алешу едва ли не больше, чем те «фактики», перед которыми и он сам не устоял. Не умея пока справиться с аргументацией старшего брата (во многом, как мы увидим далее, софистически каверзной), младший никак, однако, не может смириться с богоотрицанием, до которого, как ему кажется, доходит Иван. Этого сердце Алеши вместить не в состоянии. Разница в этом пункте объясняется, возможно, тем, что братья по-разному читали Священное Писание. Алеше в большей мере запали в душу уроки милосердия, сострадания и долготерпения (тут надо иметь в виду и влияние Зосимы). Ивана же поразили и, можно сказать, поработили другие «картины» в Библии, примеры, на его взгляд, избыточного жестокосердия в эпизодах отмщения, возмездия, которые обрушивает Всевышний на несовершенные свои создания.

В ужас повергли когда-то Ивана сцены расправ Яхве не только над язычниками, но даже и над избранным народом Его. Могла ли, скажем, не озадачить Ивана, не восстановить против себя такая максима из Второзакония: «Ибо Господь, Бог Твой, есть огнь поядающий, Бог ревнитель» (4:24;). Впрочем, кажется, и могла, если бы это был только поэтический троп (хотя бы и рискованный). Но с каждой страницей Второзакония Господь Саваоф выглядит все более ожесточающимся, впадающим уже в безудержную и даже неоправданную как будто ярость. Когда Бог гневается на нерадивых израильтян, Он отбрасывает все и всяческие ограничения: «…Огонь возгорелся во гневе Моем, жжет до ада преисподнего <…> Не удерживай Меня, – говорит Он рабу Своему Моисею, – и я истреблю их, и изглажу имя их из поднебесной…» (Втор 32:22; 9:14). Более того, Создатель готов обрушить на избранный народ все мыслимые и немыслимые беды. В Писании об этом говорится так:

«Пошлет Господь на тебя моровую язву, доколе не истребит Он тебя с земли… Поразит тебя Господь чахлостью, горячкою, лихорадкою, воспалением, засухою, палящим ветром и ржавчиною, и они будут преследовать тебя, доколе не погибнешь… Предаст тебя Господь на поражение врагам твоим… И будут трупы твои пищею всем птицам небесным и зверям, и не будет отгоняющего их. Поразит тебя Господь проказою Египетскою, почечуем, коростою и чесоткою, от которых ты не возможешь исцелиться; поразит тебя Господь сумасшествием, слепотою и оцепенением сердца» (Втор 28:21–28).

Приведенный фрагмент текста несет в себе ярость непомерную. Тут явная переизбыточность мер воздействия, «вразумления» провинившегося творения.

Встреча на страницах Писания с таким Богом, с Богом, исполненным одной как будто бы только ярости, гнева и ревности, не могла, мы полагаем, не смутить Ивана и не восстановить его против Яхве. Кто-то, однако, может возразить, что герой, конечно, должен был бы понимать условность приведенных гипербол. Но справедливое в отвлеченном рассуждении требование это не могло быть удовлетворено ни абстрактным субъектом, а вполне реальным молодым человеком, который еще не избавился по жизни от юной горячности, импульсивности и неизбежного в определенную пору максимализма.

Нельзя не учесть и то, что условность перестает быть условностью (не для одного только неопытного сознания), когда она становится слишком «бьющей наотмашь». Метафорические потенции текста неизбежно в этом случае буквализируются, перестают быть символическими. Текст отягощается прямыми значениями жестокосердных формул. Картины становятся слишком зримыми и выпуклыми.

Наконец, мы не можем игнорировать и то обстоятельство, что не углубляясь в историю происхождения таких именно формул, которые шокируют, едва ли не сводят с ума Ивана Карамазова, приходится признавать, что на страницах Ветхого Завета Бог и вправду выглядит порой устрашающе. И это Его не смущает, напротив, Он именно таким и хочет выглядеть, чтобы вразумить народ: «И сойдешь с ума от того, что будут видеть глаза твои» (Втор 28: 34), – произносит Яхве.

Неизбежное признание наличия и мрачных, можно сказать, красок и подробностей в образе библейского Яхве даже и для нас самих тягостно, но мы не считаем возможным становиться заложниками страха при виде опасности, которая подстерегает всякого внимательного читателя Библии, опасности обречь себя (в неумолимо последовательном рассуждении) на какую бы то ни было некорректность. Избежать этой нежелательной, незаконной, с нашей точки зрения, прямолинейности можно в общем-то очень просто и вместе с тем вполне принципиально. Дело в том, что мы не случайно сделали выше оговорку: мы сказали, что Яхве порой выглядит устрашающе. В том-то и дело, что именно

и только порой. Иван же в специфическом режиме ожесточающегося видения чего бы то ни было в мире и в Писании коллекционирует не всякие картинки, а только или хотя бы по преимуществу те, которые подтверждают его уже сложившуюся уверенность в общей недоброте Бога. В этой связи глубоко знаменательной представляется следующая подробность в диалоге Ивана с Алешей (в трактире). «Хорош же твой Бог», – бросает старший брат младшему в полной уверенности, что ирония его абсолютно неуязвима. А она отнюдь таковой, на наш взгляд, не является. Мы не согласимся с Иваном, что именно человек «создал (Бога. – В. Л.) по образу своему и подобию». Но справедливо другое: каждый конкретный человек вмещает в свое сознание, в душу свою, того Бога, Который ему по силам. Все люди имеют дело с одним Богом не ими созданным, но в разной степени постигают Его. А потому у каждого свой Бог. В этой логике Иван невольно сказал правду: Бог Алеши в самом деле хорош, а вот Бог, каким Его увидел Иван, то есть иваново видение похуже. Хотя читали они одно и то же Писания, да и в жизни Алеша видел свои достаточно мрачные «фактики».

Сказанным мы не хотим совсем зачеркнуть, прозвучавшее выше указание, на то, что Иван отнюдь не придумал (в режиме полного произвола) страшные приметы в образе Яхве. Но очень уж он, как мы говорили, сосредоточился на том лишь, что «ложилось в строку», отвечало одной только давней его озлобленности (хотя бы и от отчаяния). Впрочем, снова оговоримся: его и несло (не сам несся) в эту крайность. Мы не видим смысла погружаться и анализировать все библейские свидетельства, с которыми мог столкнуться (мучительно их пережить) Иван Карамазов как читатель Священного Писания. Однако хотя бы два из них, по справедливости, обойти молчанием никак не можем, тем более, что они прямо (не в силу нашего пристрастия) сопрягается с другим потрясением, пережитым героем Достоевского на просторах российской уже действительности. Мы вновь возвращаемся к «слезинке ребенка», о которой поведал Иван своему брату Алеше, капитально обосновывая свой бунт, – слезинке, о которой ни один исследователь не считает себя вправе не помнить. Но в том-то и дело, что и в Писании Иван мог прочитать нечто подобное, наткнуться, как он сам любил выражаться, на «фактики» или даже на целую «хорошую коллекцию». Вне сомнений, и на страницах Библии открывалось ему, что Бог попускал пролитие детских слез, притом многих!

Первый пример-«картинку» мы находим в 12 главе Книги Исход, в которой описана тяжба Яхве с царем Египетским. Так, Всевышний (когда фараон всячески препятствовал сынам Израилевым в осуществлении их намерения изойти на три дня в пустыню дабы поклониться своему Богу) в ревностной любви к своему первенцу (каковым был для Него израильский народ) впал не только в праведное негодование, а и в ярость прямо-таки непомерную. На египетского владыку обрушилось не одно только очередное (после предыдущих девяти кар) наказание, вполне, кстати, им заслуженное, но и ужасы поголовного истребления всех первенцев царства, которые оказались без вины виноватыми в случившемся развитии событий. Древний летописец предельно честно и лапидарно описывает случившуюся трагедию: и «сделался великий вопль в земле египетской, ибо не было дома, где не было мертвеца» (Исх 12:30).

На взгляд человека, Создатель перешел здесь все границы уму человеческому доступной сбалансированности «преступления и наказания». Да, именно на человеческий взгляд, но можем ли мы требовать чего-то большего от Ивана Карамазова, ведь он и есть всего лишь человек, не более того, как бы высоко ни заносился он в умственных своих «фантазиях». Рядом с Иваном читатель видит, правда, и другого человека, человека как раз не забывающего, что он человек только и потому не может судить решительно о «правомерности» деяний Всевышнего, не может судить и уж тем более роптать («Гнев человека не творит правды Божией» – Иак 1:20). Этот другой человек – Алеша. Но существование такого другого человека указывает только на беду (а не вину) Ивана, коему не случилось по обстоятельствам его жизни (в которой не было, скажем, общения с Зосимой) обрести такое самочувствие и способность оставаться верным Богу и в самых невыгодных, непереносимых даже ситуациях, когда невозможно, кажется, не возроптать, не восстать и против самого Создателя.

Вторая не менее «прелестная» и не менее страшная «картинка», если воспользоваться ернической терминологией Ивана, описана в Первой Книге Царств. Безусловно, это жуткая библейская картина, художественная сила которой просто сокрушает читателя. Мы не будем описывать подробности сюжета, дадим лишь некоторые штрихи: однажды пророк Илия, оскорбленный циничными словами группы подростков, «малых детей», кричащих ему в след: «иди, плешивый! иди, плешивый!» (1 Цар 2:23), находит единственный способ заставить их замолчать – «проклясть… именем Господним». Но этого показалось ему, вероятно, недостаточным и неэффективным, и он идет на совершенно немыслимый и, как кажется, немотивированный шаг: «натравливает» на детей диких зверей.

Этот трагический сюжет напоминает нам одну из «родных штучек» коллекции Ивана Карамазова. Русский помещик точно также идет на немыслимый, пусть и мотивированный шаг (любимая собака генерала охромела): он натравливает на провинившегося мальчика «всю стаю борзых собак» (ХIV; 221). Мог ли Иван забыть библейскую картину, мог ли не домыслить и недоговорить слова проклятия, звучавшие в его ушах едва ли не все той же формулой «ату его!», брошенную вдогон русского мальчика, «растерзанного… в клочки» (ХIV; 221); мог ли он, наконец, задушить в себе отчаянные крики сорока двух детей (не учесть «слезки» этих многих деток), которые доносились в его сознании со страниц Писания?! Неужели Всевышний, «долготерпеливый и многомилостивый» (Исх 34:6), споткнулся о насмешки неразумных подростков, был ли это единственный способ прекратить глумление над святым Божиим пророком?

Задавался ли такими вопросами Иван Карамазов? Приходили ли ему на ум такие мысли? Бесспорных текстуальных (вербализованных) свидетельств у нас нет. Однако вполне можно предположить, что герой Достоевского, для которого слезинка ребенка абсолютна и бесценна, мог прийти в полное смятение, встретившись лицом к лицу на страницах Ветхого Завета с образом карающего Яхве. И, надо полагать, сокрушали его не только египетские язвы и гибель «всех первенцев», но и другие проявления непостижимой для «эвклидова ума» справедливости Божией, когда, например, за непослушание отцов, согласно автору Пятикнижия, Всевышний требовал уничтожения всего семейства, вплоть до скота и невинного «грудного младенца» (Втор 32:25). Невинные скотинка и слезинка ребенка на одних весах карающего меча библейского Бога – мыслимо ли такое для чуткого сердцем Ивана?! Совершенно очевидно, что его реплика «хорош твой Бог», брошенная в лицо Алеше, так или иначе, несет на себе печать неприятия именно такого Бога, и, вероятно, говорит не иначе как о вынесенном впечатлении о Яхве Ветхого Завета.

Справедливость Божия и слезинка ребенка

Не считая возможным длить избыточно размышления о том смысле, который мог извлечь из представленных библейских «уроков» именно Иван (под привычным для него именно углом зрения), обратимся теперь к той параллели из русской действительности, которую мы уже затронули. Речь, разумеется, о тягостно «знаменитой» «слезинке ребенка», пролитие которой ничем оправданно быть не может. Кто только не «клялся» ею, не упоминал ее в самых разных ситуациях и по самым разным поводам. Она, эта «слезинка», превратилась в некий абсолют, в своего рода аксиому. Не без оснований, конечно же, превратилась, и все-таки… Дело тут вовсе не такое простое, каким кажется по привычке, по очень давней привычке. Привычка эта приобрела в десятилетиях (если не за целое столетие) силу заведомого и бесспорного предписания. А зря, как мы сегодня полагаем. Мы, впрочем, и сами когда-то, притом достаточно долго, отдавали положенную дань помянутому обыкновению, всеобщей склонности мерить прогресс названной «слезинкой». Теперь, однако, мы не считаем безусловно справедливой эту максиму.

Вечный вопрос и мука Ивана – слезинка ребенка. Невинно убиенного жалко! Но разве Алеша или Зосима настолько очерствели и ослепли, что готовы служить произволу Неба, предпочитая безразлично-покорно, безгласно-равнодушно уступить некой непостижимой мятежной Воле, пожирающей своих собственных детей? Нет, конечно. Они едины с Иваном в его сердечной муке, но не с ним в его непоследовательном бунте. Радея о счастье и благе ребенка, послушники Зосимы не ставят вопрос так, как ставит его нарочито и надрывно Иван. Да, этого младенца можно и нужно пожалеть и спасти, но решит ли этот поступок (единственный ли это способ), безусловно, значимый, мужественный, проблему зла. Алеша понимает (знаком с азами библейской апологетики), что в этом греховном мире, в котором своеволием человека разрушены некие универсальные, фундаментальные основы бытия, не может быть однозначного решения, прямым путем ведущего к благу и счастливому общежитию все человечество.

В Иване Карамазове, как, впрочем, и в Алеше, живом человеке и христианине, неистребима мука реального человеческого существа, мука в высшей степени этического сознания (не морализирующего односторонне и плоско). Вместе с тем герой Достоевского не придает значения тому факту, что он имеет дело с чрезвычайно сложными, по сути, неразрешимыми проблемами, ввиду того что человек оказывается в позиции, где он в свободном развитии порождает ситуации, с которыми справиться не может. Более того, Бог не волен вмешаться. И отнюдь не потому, что Создатель равнодушен и беспечен к тому, что происходит на земле. Его высочайшее достоинство как Бога безусловной любви состоит в том, чтобы обречь Себя на абсолютную справедливость, безоценочную, в том смысле, чтобы не спасать одного «ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь» (14, 224), за счет случайной жертвы другого. (Здесь мы сталкиваемся с классической антиномией.) Однако трагизм этой неразрешимой ситуации обнаруживает себя еще и в том, что в любом случае Бог везде и всегда проигрывает (на уровне эмпирического видения и человеческой оценки), поскольку либо тот ребенок «замучен», либо другой. Но при этом Он не ожесточается и не отворачивается от зла, господствующего в этом мире. Создатель скорбит и, без сомнений, берет ответственность на себя: «Мне отмщение, Я воздам» (Рим 12:19), и никто, кроме Меня, не может быть в ответе за «неотомщенные слезки» мирового зла. Это не Бог философии деизма, принципы которого, как кажется, стали частью мировоззрения отчаявшегося Ивана. Это, безусловно, не Бог «одной монастырской поэмки» – «Хождение Богородицы по мукам», которую рассказывает с воодушевлением Иван Алеше, предваряя свою поэму о Великом инквизиторе – поэму, где Всевышний не только спокойно смотрит на «грешников и мучения их», но и жестоко требователен к «одному презанимательному разряду грешников» (14, 225). Вероятно, беззакония этих людей настолько тяжки и непростительны, что Он не только не помогает им «выплыть» из «горящего озера», но, как сказано в тексте, «о тех уже забывает Бог» (14, 225).

Этот портрет Бога из рассказанной поэмы с «картинами и смелостью не ниже дантовских» (14, 225) – принципиальная подробность находящегося в поиске смысла Ивана. Эта подробность, как кажется, уже даже и не шокирует его, ибо еще раз подтверждает то, что вызрело и незыблемо окрепло в нем самом, а именно: не нужно оказаться в аду, чтобы понять простую истину, что Бог отнюдь не милосерден, напротив, Он жесток и мстителен. Апофеоз его бунта, как ни парадоксально, вполне оправдан, реален, очевиден и не выдуман в монастырских стенах. «Вся земля от коры до центра» (14, 222) пропитана слезами, кровью неповинно страдающих. Поэтому его собственное «сочинение», поэма о Великом инквизиторе, не только «была бы в том же роде, если б явилась в то время» (14, 225), но она и есть такова, свидетельствующая не только и не столько о несправедливости и слабости Творца, сколько о Его произволе.

Теология русской «поэмки» о «Хождении Богородицы по мукам» для Ивана[201] не менее чудовищна, чем дантовская теология чистилища, ведь истинный Бог, согласно Писанию, никого не забывает. Это уже не Бог Откровения, если Он делит грешников на классы и «разряды», достойных и недостойных Его любви. Разве у Него нужно «вымаливать» эту любовь и прощение, как это делает Богородица, святые, «ангелы и архангелы»? Эта странная, парадоксальная теология с условно хорошим концом (Богородице удается все-таки «вымолить у Бога остановку мук»), к сожалению, еще больше ожесточает Ивана и укрепляет в своем неприятии Творца и мятеже против Него. Если здесь, в этом духовном произведении, сочиненном анонимным праведником, Бог причастен к страданиям и мукам пусть и грешных людей, то тем более он причастен к «тысячам миллионов» страдальцев на грешной проклятой земле. Такова печальная теологика Ивана Карамазова.

В рассказанной поэме Иван обращает внимание Алеши на одну важную подробность: «Разговор ее с Богом колоссально интересен», – подчеркивает он. Чем интересен и почему Иван решил остановиться на этом разговоре о Богородице? «Она умоляет, она не отходит, и когда Бог указывает ей на пригвожденные руки и ноги ее Сына и спрашивает: как я прощу Его мучителей, – то она велит всем святым… молить о помиловании всех без разбору» (14, 225).

Иван не зря упоминает и останавливается на этом существенном аспекте об отношении Бога к мучителям и роли Христа в Его промысле о мире. Алеша связывает свои надежды с Иисусом из Назарета, который «может все простить, всех и вся и за все…» (14, 224). Иван сомневается в этом. Мало ли слов наработало богословие за века, говорит он с грустью Алеше. Чему вообще доверять, какому Слову или аргументу? Что могут стоить эти слова, когда Бог провозглашает: «Как я прощу Его мучителей?» (14, 225) Является ли Он Богом любви? Едва ли: Всевышний, по Ивану, мстителен, авторитарен, почти непреклонен; Его нужно усилиями всех святых уговорить простить грешников. «Кончается тем, – подчеркивает Иван, и для него это чрезвычайно важный момент, – что она вымаливает у Бога остановку мук…» (14, 225). Вымаливает… у Бога, который есть любовь. Вымаливает не раз и навсегда (впрочем, так должно быть, если Он есть всемилостивый и всепрощающий Бог), а всего лишь «на всякий год от великой пятницы до троицына дня» (14, 225).

Вот с каким Богом остается Иван в своей душе. На этой поэме, представляющей Всевышнего в ложном свете, он строит свою собственную теодицею. К сожалению, не Священное Писание в своей целокупности, а предание, некая «монастырская поэмка» сформировала его представления о Создателе. Литовский философ А. Мацейна справедливо считает, что, «пересказывая Алеше содержание этой старинной драмы, Иван намеренно хочет перенести бессмысленность страдания в потусторонний мир. Он не без причины разрешает Марии просить о помиловании. Просьба

Марии как раз должна и раскрыть необоснованность мук ада. Если Бог подвергает мучениям обреченных за то, что они убили его Сына, то ведь этот Сын есть и Сын Марии. Почему палачам сына может простить мать, а отец не может? Почему молят о прощении мученики, которые сами были убиты? Почему, наконец, молчит сам убиенный Сын Божий? Что означает эта временная приостановка страданий? Если можно временно приостановить страдания, почему тогда невозможно полностью простить и освободить обреченных? Эти внушаемые повествованием Ивана мысли делают Бога неким палачом, закоснелым в своей правоте, который свои действия основывает на причинно-следственной связи вины и наказания, но забывает об очистительной силе любви. Введение в легенду, развиваясь, превращается в организованный Иваном суд над Богом, суд более жестокий, чем история о детях. Страдания в этом мире, пусть даже совсем бессмысленные, всё же кончаются со смертью всякого страдающего. Между тем страдания в иной жизни становятся вечными. Тем самым увековечивается их бессмысленность, как значительное и неопровержимое проявление всего Божьего порядка»[202].

Иван Карамазов в безнадежном тупике. Все смешалось в его сознании, усугубилось под тяжким бременем неразрешимых противоречий. Он закабален и раздавлен не только проклятыми вопросами бытия, но и своими собственными заблуждениями, от которых не может избавиться и исцелиться. Он не то что не хочет верить, ему как бы и не во что веровать. «Несчастный не злодей, – вспоминается пушкинская строка из «Безверия», – собою страждет он»[203]. Самая тягостная мысль, которая его преследует и тиранит, – это убеждение, что Бог авторитарен и безрассуден. Иван не в состоянии понять, что Создатель не только на его стороне, но что Он неизменно скорбит вместе с ним, печалуется и ждет, что человек, склонный к совершению насилия и преступлений, так или иначе содрогнется и станет на путь такого движения, когда общими усилиями каждого в отдельности человека можно будет поставить некоторый предел злу.

Но самое глубокое заблуждение героя не столько в том, что Бог авторитарен и жесток, сколько в том, что Он во всем виноват. Отчаявшийся Иван находит возможным вводить в свои размышления о Боге категорию вины. Это, безусловно, рационалистическая категория (страстное желание найти ответчика!), которую он отслеживает «в сыром материале (фактиков. – В. Л.)… внешней индукции мало доказательной»[204] и приписывает ненавистному Божеству. Герою Достоевского трудно смириться с тем, что нет в мире виноватых. Формально Иван признается: «О, по моему, по жалкому, земному эвклидовскому уму моему, я знаю лишь то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно из другого выходит прямо и просто, что все течет и уравновешивается, – но ведь это лишь эвклидовская дичь, ведь жить по ней я не могу согласиться! Что мне в том, что виноватых нет и что я это знаю…» (14, 222). Действительно, в азарте своего негодования Иван не может понять, что нет того, на котором лежит ответственность за господство зла в мире: в том смысле, что если мы смотрим не на отрезок, а на бесконечную, не имеющую ни начала, ни конца цепочку причинно-следственных связей, то оказывается, что никто отдельно взятый окончательно не виноват, потому что за ним стоит «нечто» или «некто», обрекшие совершить в свой черед ту или иную ошибку или грех. Это некий неуловимый процесс, бесконечно переходящая сумма явлений, не поддающихся контролю, фиксации на одной конкретной личности. Иван же, напротив, ищет того, кто должен быть в ответе за все, и его претензии так или иначе адресованы Богу, Которого он понимает в ложном свете – как существо, манипулирующее миром по принципу заведомого произвола. Иван не понимает, что Создатель определил существование мира как свободно развивающегося мира. Это абсолютная ценность! Его любовь к миру и человеку не романтичная и не сентиментальная. Любовь эта – мученическая. Это такая любовь, когда человеку больно, но он мужественно терпит, потому что понимает, что в замысле Божьем о нем «все содействует ко благу» (Рим 8:28); следовательно, и тяжкие переживания даны ему не иначе как во благо. Г. В. Лейбниц, много размышлявший над этими сложными вопросами, пытается представить именно этот драматичный, мученический аспект Божественной любви: с одной стороны, «Бог, создавая то, чего совместно требовали Его мудрость и благость, не ответственен в допущенном Им зле», ибо необходимо учитывать «первородный грех, делающий людей склонными ко злу»; с другой стороны, «Бог же имеет более основательную и более вескую причину для допущения зла. Он не только извлекает из него наибольшие блага – зло оказывается связанным с величайшими из всех возможных благ, так, что было бы несовершенством, если бы Бог не допустил зло». Более того, завершает свою мысль немецкий философ, «если бы Бог избрал не то, что было бы во всех отношениях и в абсолютном смысле наилучшим, то это было бы величайшим злом по сравнению со всеми частными проявлениями зла, которые можно было бы предотвратить этим средством. Этот дурной выбор извратил бы Его мудрость и Его благость»[205].

Однако здесь неизбежен и другой поворот мысли или вопрос, который Иван должен был задать самому себе: допустил бы он, чтобы всеобщая гармония – чаяние миллионов людей – стала заложницей слезинки ребенка? Разумеется, это риторический вопрос, но он задан по существу. Полагая необходимым такое «выворачивание наизнанку» захватывающей риторики Ивана (для него, впрочем, и не риторики вовсе), мы имеем в виду, что на этот новый вопрос, как и на привычный старый, нет и не может быть определенного ответа. В чем же тогда софистичность смятенной мысли мученика, ревнителя справедливости? Она в том, что Иван не утруждает себя (чтобы не сказать больше) разведением, внятным различением двух вариантов: планирования «заклания» слезинки ребенка и переживания трагически случившегося жертвоприношения. Мы уверены, что не могут быть даже предметом обсуждения плановые муки ребенка, плановые на уровне человеческой самодеятельности. Но столь же кощунственно было бы, на наш взгляд, плановое отречение от вселенской гармонии из гипотетической боязни возможного несчастья с ребенком. Всякий подлинный христианин обязан в режиме предупредительности пытаться, насколько хватит его сил и ума, застраховываться от предугадываемых им «издержек». Но если в силу заведомой ограниченности ресурсов негодующего праведника случится ему не только преуспеть в благородном усердии, но и понести при этом ужасающие, как ему задним числом открывается, «убытки», он должен понять, что не возвращать билет в Царство Божие следует, а нести должно крест непреложного знания: воистину неисповедимы пути Господни и Бог всё равно есть любовь, которая обязывает не забыть, не избыть свершившуюся трагедию, а оставаться верным памяти о ней, сколь угодно тягостной, быть может, непереносимой, но все-таки непреложной – памяти, побуждающей к новым напряжениям ума и сердца в защиту будущей слезинки, от возможного пролития которой человек не будет застрахован никогда. Не будет застрахован в той логике, в какой великий Гете провозгласил: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой».

Невозможность и даже прямая гибельность хотя бы даже и попыток такого страхования удостоверена методом доказательства от противного самой историей. Революционеры всех времен и народов на защиту именно «одного только ребенка», по слову Ивана, поднимали громадные массы ревнителей справедливости, поднимали и всякий раз проливали (увы!) моря слез других, но тоже ведь чьих-то детей. О таком безальтернативном результате любых прискорбно понятных восстаний пророчило и пророчит Священное Писание. И это твердо знал Федор Михайлович Достоевский, а потому в ужасе отшатывался от «праведного» гнева всех иванов карамазовых.

Нам, однако, не уклониться и от следующего – последнего для нас – вопроса: не хотим ли мы внушить, что и само Священное Писание, которому Достоевский безусловно доверял, полагает слезинку ребенка нестоящей вселенской гармонии? Нет, конечно: Писание не предписывает заведомо жертвовать слезинкой того или иного ребенка. Иван об этом должен был знать, должен был помнить еще и о том, как поступил Бог с сыном Авраама, жертва которого была Им отклонена. Поэтому чудовищная сцена о «маленьком мальчике», затравленном псами на глазах кричащей матери, которую Иван описывает Алеше, это не столько вызов-укор Богу, сколько вызов всевластному генералу, торжествующему произволу человека. Бог не мог вмешаться в эту трагическую ситуацию, подавить волю обезумевшего самодура, который ничего и никого не боялся. В своем пересказе Иван подчеркивает, сам того не сознавая, важную подробность: трагедия произошла «в самое мрачное время крепостного права», и делает это не мелкий чиновник, а «богатейший помещик», «генерал со связями большими», который чувствовал себя богом на земле. Никто не мог воспрепятствовать ему, его мятежной воле – ни Бог, ни человек. Роковое «ату его!» – прозвучало, и случилась страшная трагедия. Но слезинка растерзанного ребенка была дорога Богу так же, как и матери, только в этой ситуации все, что Он мог сделать – уступить произволу. Однако в этом кажущемся бессилии есть и сила, в том смысле, что смерть ребенка, как бы ужасна она ни была, это не окончательная его судьба. У Бога мертвых нет. Больше того, в замысле Божьем о судьбе мира была все-таки заложена наперед «слезинка ребенка» – кровь Его собственного Сына. И сделано это было из любви к миру и невинно убиенным: «Ибо так возлюбил Бог мир, – пишет Иоанн, – что отдал сына своего единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную (Ин 3:15). В ветхозаветном сюжете об упомянутой жертве Авраамовой (несостоявшейся) постулируется одна важная на все времена истина – пре-тер-петь! Именно (и только) так: претерпеть всякую беду, буде выпадет она на долю человека. Эта готовность пожертвовать собой (собой! ибо своей ведь кровинкой-слезинкой) – залог истинного подвижничества, всегда трагически высокого и спасительного.

Таким образом, «страдания человечества», неискупленные слезы «одних детей», о которых Иван говорит с такой болью и страстью, – это, вне всякого сомнения, подробности какого-то величественного провиденциального движения судьбы человеческой к смыслу и положительному итогу[206]. Между тем этот процесс не следует понимать как своего рода некий рациональный план, зло козненный, заранее придуманный Богом для управления непокорными тварными существами. Мир и человек сотворены Всевышним, но не подчинены безрассудно и всевластно Ему. Все сущее изначально самоопределяется в богоданной свободе. Создатель вынужден и обязан считаться с выбором человека и последствиями этого выбора. Будучи всесильным и любящим, Он, к сожалению, не может проявлять эти качества, не считаясь с волей человека: «Личность человеческая образуется в свободном согласии с промыслом Божьим, действующим в ней»[207]. Отсюда и драматизм отношений, нередко мучительная тяжба человека с Богом. Но даже в этом вынужденном, обусловленном «бессилии» Создатель не бездействует, а ищет пути преодоления тех бед и злосчастий, которые порождены своеволием человека. Ивану, который считает себя безупречным в слове и деле, трудно понять и принять такую теологию. Нет никаких сомнений, что, например, не любя Дмитрия, он еще больше возненавидел бы его, узнав о том, что жестокий, безрассудный поступок старшего брата (избиение штабс-капитана Снегирева) послужил причиной глубокого нравственного потрясения и гибели Илюши Снегирева. Однако невинная смерть сына штабс-капитана, который «в лихорадочном жару» выстрадывал свою боль и вопиющую несправедливость, вызванные бесчеловечным поступком одного из братьев Карамазовых, подвигнул, как ни парадоксально, Дмитрия к осознанию его вины, а враждовавших школьников – к миру и сплочению. Мы не знаем, был ли известен этот случай Ивану Карамазову, но ясно одно: если бы Иван действительно знал об этом трагическом происшествии, он непременно воспользовался бы еще одним «фактиком» и задал бы Алеше тот же самый роковой вопрос: «Почему Бог это допустил, если Он есть Бог любви?», при этом забывая, что вина лежит прежде всего на его старшем брате. Такая мысль (о насилии над другим человеком. – В. Л.), если воспользоваться словами самого Ивана, высказанными по другому поводу, «могла залезть в голову такому дикому злому животному» (14, 214), как Дмитрий, а не Богу, который скорбел вместе с униженным стариком Снегиревым. Злая воля Дмитрия противостояла доброй воле Всевышнего, и Он был вынужден считаться с этой несокрушимой, независимой силой, ибо Дмитрий – личность, обладающая сознанием, волей и свободой. Все, что мог сделать Бог в этой ситуации, – это если не предотвратить трагические события, то, по крайней мере, направить их в некоторое созидательное русло[208]. Конечно, «указующий перст» Создателя проявил себя не сразу и не столь очевидно, как хотелось бы, но тот факт, что некоторое время спустя у могилы собираются вместе некогда разобщенные и враждующие между собой мальчики, свидетельствует о том, что Всевышнему всё же удалось положить конец деструктивной, неуправляемой стихии человеческих воль и сердец. Р. Г. Назиров в некотором смысле прав, когда пишет, что «чудесные мальчики послужили миру одним из слепых орудий, чтобы убить Илюшу Снегирева. Таким же орудием был и Митя Карамазов, оскорбивший Снегирева-отца и тем надорвавший душу сына»[209]. Исследователь не уточняет, кто стоит за случившейся трагедией. Но было бы неверно полагать, что этим слепым орудием управлял Бог, замысливший абсурдную расправу над невинным ребенком ради торжества некоего априорного блага. Скорее, этому послужило деструктивное, волевое начало, которое неуправляемо захватило и Дмитрия, и мальчишек. Однако Бог, вынужденно подчинившийся произволу человека, не позволил ему восторжествовать до конца и в итоге обернул это зло во благо. Безусловно, благо, которое дорогого стоит, но эта цена была оплачена отнюдь не по произволу Создателя, а по греховной воле человека. Удивительно, что даже штабс-капитан Снегирев, униженный, подавленный горем, «почти обезумевший от страха, что умрет его мальчик» (14, 485), живя в кошмарном мире социальной несправедливости, не оценивает свою жизнь в категориях абсурда и не обвиняет в этом Бога. Считая не только членов своей семьи, но и себя никому не нужными, брошенными обществом на произвол судьбы, он видит в этом отнюдь не злой рок, а некий промысел: «Великое это дело устроил Господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтобы и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…» (14, 183).

Потрясенный той или иной бедой, человек не всегда способен понять, что его ответственность не менее значима, чем ответственность Бога. Р. Г. Назиров завершает свое размышление замечанием: «В человеке все противится сознанию общей вины, все протестует: „Но я не убивал!“ Но… все по жестокому равнодушию – косвенные соучастники зла, и Достоевский ничего не преувеличивал, провозглашая… идею всеобщей совиновности людей»[210].

Придет время, когда это откроется Дмитрию, и он примет «муку обвинения», считая себя виновным[211] во многих злодеяниях, в том числе, вероятно, и в смерти Илюши. Иван же пока далек от понимания этой истины. В азарте богоненавистничества он видит виновным главным образом Бога. Однако, если бы он мог оглянуться на самого себя, сумел бы обязать, настроить свой ум и сердце выстоять в беде, а не жаждать возмездия, как того он неистово требует, не искать виноватого («Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, – мне надо возмездие… здесь, уже на земле, и чтоб я его сам увидал» – 14, 222), бесконечная цепочка греха, вины, причастности к мировому злу могла бы быть прервана и непременно в логике непротивления этому злу. Но, как ни парадоксально, при всей своей горячей любви к человечеству, Иван не замечает оборотную сторону этого надрывного, декларируемого филантропизма – невольный, неосознанный эгоцентризм. Он не может забыть не только о «слезках» детей, но и о себе в этой неубывающей цепи людских страданий. Его эмоциональная речь пестрит личными местоимениями, за которыми читается уязвленное самолюбие, эгоцентризм, гордыня: «я ничего не понимаю», «я и не хочу теперь понимать», «я давно решил», «я знаю», «я не могу принять», «мне надо» (14, 214–222).

Может показаться, что Иван прямо-таки загнан в свой бунт против самого Бога, попустившего все названные жестокости. Но так может показаться только при не очень тщательном чтении. При скрупулезном же общении с текстом нельзя не увидеть в нем многих подробностей, которые наводят на мысль (не нами «изобретенную», а явно самим Достоевским заложенную), что истероидную, не побоимся этого слова, сострадательность Ивана, его отзывчивость на чужое горе не следует преувеличивать в том смысле, что она, эта сострадательность и отзывчивость тоже, увы, эгоцентрична и в каком-то смысле не глубока. Последнее заявление нуждается в разъяснении, которое должно привести в конце концов к пониманию того, что: Иван, во-первых, не так уж, собственно, много и страдал; во-вторых, если он всё же страдал, то по преимуществу, можно сказать, «кабинетно», виртуально, выражаясь современным языком (коллекционируя «фактики», почерпаемые из газет); Наконец, и это главное, он никогда не страдал вместе, рядом, заодно с другими страдальцами, чье большее, чем у него, мужество лишило бы его права на истерики. Примечательно в этом смысле, что баба, плачущая о своем потерянном сыночке (в романе гл. III: «Верующие бабы»), страдает в «толпе», на людях, а потому как раз, насколько это в ее силах, и сдержанно. В каком же состоянии, пусть сколько-то меняющемся, но всё же достаточно определенном пребывает он? Конкретно эту определенность можно описать только в живом обозрении историй тех, кого мы назвали бы романными «иовами».

Обратимся к этим историям. Первая из них – судьба обезумевший от горя странницы, матери, потерявшей единственного своего «сыночка», в участи которого, благословенной (он теперь рядом с Богом) она не сомневается, но нет его теперь здесь, рядом с нею, и горе ее неизбывно:

«– По мещанству, надоть быть? – продолжал спрашивать, любопытно в нее вглядываясь, старец Зосима.

– Городские мы, отец, городские, по крестьянству мы, а городские, в городу проживаем. Тебя повидать, отец, прибыла. Слышали о тебе, батюшка, слышали. Сыночка младенчика схоронила, пошла молить Бога. В трех монастырях побывала, да указали мне: „Зайди, Настасьюшка, и сюда, к вам то есть, голубчик, к вам“. Пришла, вчера у стояния была, а сегодня и к вам.

– О чем плачешь-то?

– Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы годика ему. По сыночку мучусь, отец, по сыночку. Последний сыночек оставался, четверо было у нас с Никитушкой, да не стоят у нас детушки, не стоят, желанный, не стоят. Трех первых схоронила я, не жалела я их очень-то, а этого последнего схоронила и забыть его не могу. Вот точно он тут предо мной стоит, не отходит. Душу мне иссушил. Посмотрю на его бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. Разложу что после него осталось, всякую вещь его, смотрю и вою… Вот уж третий месяц из дому. Забыла я, обо всем забыла и помнить не хочу; а и что я с ним теперь буду? Кончила я с ним, кончила, со всеми покончила. И не глядела бы я теперь на свой дом и на свое добро, и не видала б я ничего вовсе!

Она вынула из-за пазухи маленький позументный поясочек своего мальчика и только лишь взглянула на него, так и затряслась от рыданий, закрыв пальцами глаза свои, сквозь которые потекли вдруг брызнувшие ручьем слезы» (14, 45).

При виде неостановимых слёз матери старец Зосима вспоминает древнюю Рахиль. Такое «вознесение» не то, что бы ординарного, но все-таки и не необычного, вполне земного сюжета в метафизические пространства Священного

Писания вполне закономерно не только для старца, но и для самой несчастной. И эта вполне показательно для Достоевского, это принципиально свидетельствует о том, в каком регистре озвучивается им мысль о страданиях людских, страданиях, едва ли не оправдывающих возможные вызовы и Богу самому, но только «едва ли не», а вовсе не вполне оправдывающих.

Второй страдалец (не менее значимый и столь же впечатляющий, принципиально показательный для идейно-художественной «картины» «Карамазовых»), в котором Н. Перлина видит героя, аллюзийно отсылающего читателя к образу Иова, является отставной штабс-капитан Снегирёв. Рассказывая о нем, Достоевский описал не только невыносимые нравственные страдания отца несчастного семейства, но и все то безотрадное существование на пепелище Богом забытого «ветхого домишки» («домишка перекосившийся, всего в три окна на улицу, с грязным двором»), где обитал русский Иов и его семья. Здесь и сама Арина Петровна, супруга Николая Ильича Снегирева, «дама без ног», «лицом желтая», со щеками «чрезвычайно впалыми» и почти «высохшая» от «болезненного состояния» (ХIХ; 180, 182), и две дочери Снегиревых: полоумная Варвара Николаевна, «горбатая и безногая», «жалкое создание», и Нина Николаевна, и, наконец, Илюшечка. Вот «мой помёт-с» (ХIХ; 183), – констатирует штабс-капитан, не без ёрничества, конечно же, но с предельной, тем не менее, правдивостью и даже трагизмом.

Жизнь, порабощенная экзистенциальным злом, может породить, по мысли Снегирева, не более чем некий «помёт», а не живых, счастливых людей. Брошенные всеми, забытые былыми друзьями, одинокие, измученные болезнями, раздавленные нищетой, они не живут, а влачат жалкое, выморочное существование и только элементарно выживают в нечеловеческих условиях. Они затравлены чудовищным жестоким миром, где нет для них и не может быть счастья.

Первое, что потрясло Алешу, решившегося посетить дом мещанки Калмыковой, где обитали Снегиревы, это не только сама по себе бедность их, а и отчаянные взгляды некоторых членов семьи, «чрезвычайно вопросительные и в то же время ужасно надменные» (ХIХ; 183). Надменность эта, как выясняется, отнюдь не тщеславная и сумасбродная. Это не гордыня, не свидетельство какого-то самоупоения, а мучительное усилие сохранить хоть какое-то достоинство, достоинство униженных, достоинство попранное, но всё же не убитое до конца и не «продаваемое». Поверженные бедами и злосчастиями, навалившимися на них, эти люди всё же не позволяют себе роптать, и уж тем более им не приходит в голову бунтовать против Бога.

Принципиальность такой позиции с поразительной силой обозначил сам штабс-капитан Снегирев, который совсем недавно мучительно остро пережил нанесенное ему оскорбление, когда был прилюдно унижен Дмитрием Карамазовым. Он представляет Алеше поочередно всех членов своей семьи, невольно обнаруживая, удостоверяя при этом бесповоротную гибельность их несчастий. Но он не вознегодовал, тем не менее, на весь мир и Бога, несчастный понимает, что для того и родился, для того именно и пришел в этот мир, чтобы спасать «обреченных на погибель», не растрачивая себя на переживание своих собственных болей и обид, и уж тем более на сведение счетов с Создателем. Он озабочен другим: «Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них, возлюбит» (14, 183).

Снегиревы живут в своего рода гетто, но и в этом гетто их спасает неиссякаемая, безмерная любовь друг к другу, которая и позволяет им выстоять, самосохраниться в собственной человечности, перенести достойно любое горе. Штабс-капитан Снегирев давно открыл для себя, что и такая, казалось бы, совершенно безотрадная, жизнь его несчастного семейства имеет какой-то большой смысл, что и в самом мрачном хаосе, каким оказывается жизнь его близких, всё же может и должен быть усмотрен несомненный промысел Божий: «Великое это дело устроил Господь для каждого в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с» (14, 183), то есть надобно, чтобы у людей был опыт любви и к таким людям.

Третий пример страдающего героя – Дмитрий. Средний из братьев Карамазовых – человек, который живет не столько «по духу», сколько по плоти. Мы видим в герое, с одной стороны, предельно искреннего и честного человека, но с другой стороны, человека слабого, одержимого разного рода пороками. Беспутная жизнь, неизменная склонность ко греху застилает ему глаза. Тщеславие, самолюбие, ревность всецело овладевают молодым человеком. В порывах безумной ярости он совершает ряд жестоких поступков (избивает своего отца, проливает кровь старика Григория, издевательски унизительно оскорбляет штаб-с капитана Снегирева и др.), которые в итоге оборачиваются против него самого. По существу, Дмитрий, если воспользоваться формулой автора Пятикнижия Моисеева, не замечает в своей собственной жизни того, что произошло с библейским героем Самсоном, а именно: «…Господь отступил от него» (Суд 16:20). Эта формула, относящаяся к беспутному ветхозаветному герою, как нельзя лучше характеризует героя Достоевского, который не уследил за тем роковым моментом, когда его покинул Бог. Да, однажды он признается Алеше, что его «Бог мучит», но устоять в Боге, покориться Его воле он не может. Эгоцентрическое Я всецело овладевает, ослепляет героя, и ведет его к тупику и развязке. Отсюда и те страшные «мытарства» (именно так их квалифицирует Достоевский в романе), которые предстоит пройти герою прежде чем обретет он в себе «нового человека» и смысл жизни. чрезвычайно изнурительны и болезненны для его самосознания и самоощущения. Обвиненный в отцеубийстве, Дмитрию приходится пройти через мучительные мытарства, невыносимые оскорбления и обиды, которые, однако, не ломают героя, не ожесточают, а ведут к очищению и покаянию. Несчастный герой понимает, что в бедствии, навалившемся на него, он сам виноват, и «в нем, – как точно подчеркнул В. Этов, – рождается мысль о личной ответственности за страдания людей и о необходимости действовать»[212].

Подлинной страдалицей можно назвать и Грушеньку. Прав А. Волынский, что это – «инфернальная женщина», что именно вокруг неё «собираются бури и грозы», которые «разрешаются катастрофой». К сожалению, герои говорят о ней поспешно много вздорного и нелепого. Большинство видят в ней женщину падшую и недостойную. Для Федора Павловича она «обольстительница», «бесстыдница», Ракитин называет ее «публичной девкой», Иван видит в ней «зверя», Дмитрий – «шельму» и «кошку». Вместе с тем, очевидно, что этим словами не исчерпывается характеристика личности героини. Тот же Карамазов-отец вносит существенную поправку в свои оценки: «Эта тварь, эта скверного поведения женщина, – вопит он в келье Зосимы, – может быть, святее вас самих, господа спасающиеся иеромонахи… Она, может быть, в юности пала, заеденная средой, но она возлюбила много…» (14, 69). Вводное «может быть» не ставят под сомнение слова Федора Павловича, в особенности скандальную в его устах для монастырской братии евангельскую аллюзию «возлюбила много». Старый шут как бы невзначай предвосхитил время, и, надо сказать, не без оснований. Как выяснится позже, Грушенька действительно «возлюбит много», то есть многое переосмыслит в своей жизни, перестрадает, резко и окончательно свернет с пути разврата (на котором она оказалось не по своей воле, а по молодости и по искреннему доверию людям), а это и будет означать начало нового пути.

Вот этот опыт романных «иовов», как мы выразились, Карамазову Ивану не ведом. Он слишком экстатически переживает свою собственную муку и главным образом переживает в ней некий ущерб для себя, заслоняя временами этим от самого себя даже и располагающую к нему свою включенность во всеобщее страдание в мире, где каждый должен по мере сил взять что-то и на себя. Он забывается порой до такой степени, что совсем почти пропадает в гибельном эгоцентризме и едва ли не отрекается от природной своей сострадательности. Тогда мы слышим (читаем) такое: «Что мне в том, что виноватых нет», «зачем мне их отмщение», «зачем мне ад», «мне надо возмездие, чтобы я его сам увидел». «Если все без меня… будет слишком обидно». «Не для того же я страдал, чтобы…» (14, 222, 223).

Демиург новой Вселенной: «титаническая гордость человекобога»

В предыдущей главе нашего исследования мы уже указывали на то (приводили свидетельства различных героев), что Иван Карамазов в некоторых ситуациях впадает, по слову Зосимы, в ошибки, порождаемые и усугубляемые гордыней. Но там речь шла прежде всего об ошибках как таковых. Здесь же мы видим уже, как сама гордыня[213] в чистом, что называется, виде, напрямую являет себя в безумных почти словах бунтаря. Тут уже не просто еще одна очередная ошибка невольно возгордившегося молодого человека, а зловещее свидетельство гибельной порабощенности его неодолимым люциферическим эгоцентризмом, предвестие близкой катастрофы.

Мы не забываем, конечно же, что у Ивана никогда и нигде не было никакого злого умысла, что он вовсе не мечтал стать (сам себя до конца не понимает) заложником своей гордыни. В этом смысле Зосима совсем не случайно говорит именно так, как он говорит: «Трудно нам на земле… постичь… сатанинскую гордость», однако же легко в нее «впасть, да еще полагая, что нечто великое и прекрасное делаем» (14, 290).

Впрочем, и такое понимание дела не лишает нас права-долга квалифицировать случившееся с безоглядной принципиальностью. Ставшая воистину люциферической, гордыня Ивана Карамазова определяет теперь всё его самосознание, она захватила всё существо героя и поработила его мятежный дух, который стал отныне пленником одной мучительной страсти – безудержного самоутверждения. В ней, в этой гордыне, главный нерв рефлексии страдающего атеиста. Одержимый богоборческими идеями, восставший Иван всё дальше уходит от людей и в этой своей новой для него катастрофической позиции и умонастроении крайне ожесточается. По сути, с Иваном произошло именно то, о чем писал Н. О. Лосский (он говорил как раз о героях Достоевского): «Гордость в своей крайней степени есть вознесение своей личности выше всех и выше всего, что существует и что возможно… Такое абсолютно гордое существо приписывает себе Божественные свойства и хочет само стать на место Бога. Отсюда возникает соперничество гордеца с Богом, активное богоборчество этой борьбы и потому жгучая ненависть к Богу…»[214]

Определение гордости, предложенное Н. О. Лосским, во многом, на наш взгляд, приложимо и к Ивану, точно характеризует состояние его личности, хотя наш герой, как нам кажется, все-таки не стремится еще приписать своей персоне те или иные Божественные качества. Но сам дух неверия и ненависти к Всевышнему неумолимо (притом вполне закономерно) оборачивается имен но этим: как в творческой (прежде всего при создании поэмы о «Великом инквизиторе»), так и в практической жизни Иван видит в Боге только соперника, некое роковое препятствие на пути к торжеству его грандиозных замыслов. Но эта, с его точки зрения, угроза отнюдь не сокрушает его, напротив, в ней он черпает как раз какие-то новые силы, парадоксально пробуждающие и питающие его «злой гений»: «Пока я на земле, – самоуверенно утверждает он, – я спешу взять свои меры» (14, 223).

Держа в уме принципиальную для нас библейскую интертекстуальную связь, следует напомнить, что и Люцифер, поначалу только уязвленный в своем самолюбии, не смог уже в некий определенный момент не задуматься о каких-то своих собственных мерах. За этим намерением Люцифера стоит, как и у Ивана, обвинение Творца в произволе. Утаивание Богом, пусть только до поры до времени (в логике трагической обреченности Создателя на сострадательное, а отнюдь не своекорыстное умолчание), а все-таки утаивание «тамошней, ихней», говоря словами Ивана, правды вызывает и в Люцифере сначала простой протест, а потом и высокомерие, «возмнение». «Ангел, который стоял во главе земного чина и которому со стороны Бога была вверена охрана земли»[215], не может удовлетвориться сознанием того, что в каком-то будущем, «в конце концов… (он все-таки. – В. Л.) узнает секрет» (15, 82). Светоносец, слишком много возмнивший о себе (тоже, как мы видели, не без оснований: ведь он был «главой порфироносных сил»[216]), Люцифер хочет теперь же, сразу и вполне знать все вековечные замыслы Творца. Но он не получил чаемых ответов на свои вопросы немедленно и потому «воспротивился Ему», впал в намерение не только противостоять Создателю, но и притязать на Его высокий статус «троичного Божества»: «взойти на небо, выше звезд Божиих вознести престол» свой, «сесть в сонме богов» (Иез 28:13) – вот что стало теперь заветной мечтой Люцифера. Однако и в слепом азарте властолюбия (по сути, тяготении к греховному своеволию) «падший ангел» так и остался «simia Dei (обезьяной Бога)» (Августин). В результате он оказался «за пределами троического строя и в оппозиции ему»[217] и именно поэтому как раз не мог, по слову св. Григория Богослова, не «возмечтать о царственной чести великого Бога»[218].

В Иване Федоровиче Карамазове мы наблюдаем те же самые метаморфозы и притязания, прототипические в своем существе. В праведном, как ему представляется, бунте Иван не то что готов, он, по его собственным словам, именно «спешит взять свои меры» (14, 223). Усомнившись в Боге как в управителе вселенной, разуверившись в Его мудрости, угнетенный тем, что не знает всей правды о замыслах Творца, герой Достоевского, по точному определению Г. Щенникова, приходит к мысли, что «всесильный человеческий разум может быть демиургом новой Вселенной. Только для этого нужно свергнуть прежнего Демиурга – Бога»[219]. Эта захватывающая мысль, по словам черта, «мечта пылкая», приходит Ивану на ум задолго до приезда в Скотопригоньевск. Окрепнув в голове героя, она стала для него со временем аксиомой, и теперь молодой человек формулирует ее кратко и без обиняков: «По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело!» (15, 83).

Подобно Люциферу, страстно жаждавшему «взойти на высоты облачные» и стать «подобным Всевышнему» (Ис 14:14), будущий «архитектор новой вселенной» Иван Карамазов уже в двадцать загорелся мечтой создать для себя некую программу, которая виделась ему вполне реальной и осуществимой: «Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человекобог…» (15, 83).

Но если совсем еще молодой человек лишь мечтательно, в поэтических только опусах, мог заноситься подобно Люциферу в приступах гордыни – и если тогда этот дикий пафос был сколько-то понятен и даже простителен, быть может, поскольку слишком молод был наш герой, то нынче, после того как прошли годы, годы напряженных раздумий и «проб» (журналистских до поры до времени), нынче многое изменилось, «продвинулось» и окрепло в представлениях и мировидении героя: теперь он уже решительно и уверенно, вполне отдавая себе отчет в том, что именно он говорит, провозглашает (сначала в монастыре, а на следующий день в трактире) главный для себя принцип: «всё позволено». При этом во втором случае он не менее твердо говорит уже и о мерах, которые будут приняты им, отнюдь не «желторотым мальчиком».

В логике этого нового своего самочувствия, в «муках гордого решения» (15, 89), Иван сознательно отказывается от гипотетического даже права своего войти в Царство Божье. Не без надрыва своеобразного, однако же и с явным упоением (мстительностью) возвращает он Богу билет в Царствие Его, полагая, что «плата за вход», плата за спасение и «искупление всех злодейств людей» (15, 215) неоправданно высока. Иван пришел к твердому убеждению, что замысел Создателя о спасении мира при всех его достоинствах – перспектива отнюдь не бесспорная. И дело здесь для героя не столько в том, осуществима ли она на этой земле. Гораздо важнее и страшнее для Ивана, насколько справедлива, адекватна библейская сотериология, постулирующая «провиденциальные страдания» (Фома Шпидлик) как норму бытия и условие обретения грядущего эсхатологического царства. «Не стоит она, – предельно заостряет Иван мучительный для него вопрос о цене „вечной гармонии“, – слезинки хотя бы одного только… замученного ребенка…» (14, 223).

И вот, столкнувшись с этим неодолимым для него противоречием, разрешения которого не нашел он в христианском богословии, Иван и намеревается теперь не только оградить себя от такого, как он полагает, бесчеловечного и утопичного учения, но и «спешит взять свои меры».

Он торопится, потому что одержим страстным желанием помочь миру, жаждет отереть слезу всякого ребенка уже сегодня, а не где-то там, в какой-то неясной, далекой перспективе вечности. Лелеющий свою мечту как безусловно праведную, Иван впадает в страшное огорчение, когда Алеша без обиняков, с братской прямотой называет его «фантазию» бунтом. Всё в Иване восстает против такой квалификации его умствований: «можно ли жить бунтом, а я хочу жить» (14, 223), – защищается герой. Более того, он не только хочет, но и прямо-таки живет de facto, вопреки своей собственной логике, логике бунта.

Но Бог для этого уже не нужен ему: Иван поминает Всевышнего для того только, чтобы внятно изложить свое «кредо».

В итоге билет Богу возвращен, от царства «вечной гармонии» герой решительно отказался. Молодой человек смело встал на свой собственный путь: в разговоре с Алешей (в трактире) Иван пытается не только поставить брата на свою «точку», но и представить ему в виде поэмы о Великом инквизиторе дерзновенный проект избавления человечества от господствующего в мире зла – проект, который он долго вынашивал, всё более расходясь с традиционным христианством.

Расхождение это, расставание с Богом состоялось, однако только в душе Ивана. Никаких сокрушительных последствий в метафизическом мире оно не породило. Скотопригоньевский Люцифер не стал равным Всевышнему. Да, он «возвеличился духом Божеской, титанической гордости», но главным образом в своем сознании, а «в целом мире» ему так и не удалось стать «человеко-богом» (14, 83). «Первое место» (при непременном вытеснении Бога), как он того хотел, не занял. Создатель остался Богом на своем «месте Божием» (14, 84), а Иван остался на своем, на месте отнюдь не богоравном. Не в первый уже раз не первый Люцифер нового времени не одолел Создателя.

Тяжба Ивана Карамазова со Христом

Важно, однако, подчеркнуть, что самому Ивану так не показалось. Для себя-то он Бога всё же одолел, в своем сознании свел с Ним счеты и развязал таким образом себе руки. Но для чего? Для того, чтобы броситься в последнюю атаку, и наконец самого Христа «упразднить», дискредитировать по меньшей мере, лишить Его священного ореола. Подобно Люциферу, «позавидовавшему Его (Христа. – В. Л.) преимуществам»[220], Иван возмечтал разрушить представления о Нем как о Спасителе мира. Иначе говоря, он захотел не одну только общую идею Бога опрокинуть, но подорвать самые основы, убить живое сердце вполне определенной веры – христианской.

Вполне закономерно поэтому негодование Ивана по поводу несправедливости общего устройства мироздания, в котором проливаются слезы детей, это негодование против Бога Отца закономерно перерастает в бунт против Бога Сына.

«Ты сказал сейчас, – обращается Алеша к Ивану, – есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить… Ты забыл о Нем, а на Нем-то и созиждется здание, и это Ему воскликнут: „Прав ты, Господи, ибо открылись пути Твои“». На это Иван отвечает давно уже готовым у него: «А, это „единый безгрешный“ и Его кровь. Нет, не забыл о Нем и удивлялся, напротив, всё время, как ты его долго не выводишь, ибо обыкновенно в спорах все ваши выставляют прежде всего» (14, 224).

Злая ироническая реплика Ивана говорит о том, что для него и евангельский образ Христа (как и роль последнего в сотериологических замыслах Творца) не является сколько-нибудь убедительным аргументом в пользу Божественного Промысла и уж тем более действенным ответом на вызовы реально торжествующего в мире зла.

Надо сказать больше: в приведенных словах являет себя не одна только злая ирония, а и нечто совсем уже для Достоевского страшное: Иван вполне сознательно – возможно, правда, по невежеству, а не по прямому умыслу – отрицает не только онтологический статус Христова искупления-прощения, но и то, что Спаситель взял верх над дьяволом, который теперь решительно и бесповоротно «низвержен», так что власть его отныне принципиально ограничена во всей вселенной. Евангелист Иоанн, об интуициях которого Иван мог и не знать, конечно (в силу поверхностного, на наш взгляд, притом только суммарного знакомства с Библией), писал в нашу, что называется, тему: «Ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа, потому что низвержен клеветник братий наших», которые «победили его кровию Агнца» (Откр 12:11). В словах новозаветного автора зафиксирована основополагающая истина христианства: теперь победа над злом достигается не столько силою власти, сколько именно «кровью Агнца». Но этой-то как раз идее Иван не придает никакого значения, и «кровь» Безгрешного Иисуса он поминает лишь всуе, более того, совершенно кощунственно.

Для нас не менее важен здесь и другой момент: Иван признается, что очень ждал, именно ждал уже, когда же Алеша, так сказать, «выставит» Христа, Искупителя мира. Ответ на это у него давно был заготовлен, так как он знал, конечно, что христиане в любых острых «спорах» всегда и непременно апеллируют в конце концов именно к этому неодолимому в их логике аргументу. И вот такой именно момент настал и в разговоре Ивана с Алешей: младший брат «выставляет» свой главный «козырь», но «защита» не срабатывает, ибо Иван давно, как мы уже говорили, был готов встретиться с ней, с такой именно защитой. Эту готовность нужно правильно понять и квалифицировать: Иван давно стал заложником своего предубеждения насчет Христа. И потому в упор, что называется, не видит и не слышит ничего, говорящего в пользу Спасителя. Он давно уже сочинил себе некую «поэму», в которой решительно расправился с идеей миссии Христа, устами Великого инквизитора расправился.

Заготовленная давно, поэма эта лежала в сознании Ивана до случая, как своего рода неразменный, с его точк и зрения, рубль. Последнее требует оговорки. Она лежала «там» уже достаточно давно, и сама давность ее возникновения становилась в сознании героя залогом ее заведомой истинности. Но так, разумеется, было лишь в сознании героя. Даже порядочное вино с годами, как известно, может «выродиться». А червоточина своя в поэтической «фантазии» Ивана определенно все-таки была. И автор «поэмы» сам подозревал об этом. Поэтому-то и называет он свою дорого давшуюся ему и лелеемую в душе поэму «вещью нелепой». В такой аттестации многое сошлось: и своего рода комплекс неполноценности, и своеобразное кокетство, к которому многие авторы прибегают как к средству упреждающей самообороны, и парадоксальная демонстрация собственной скромности, которая не позволяет автору прямо говорить о высоких все-таки для него достоинствах принципиально важного «построения», которое, как он полагает, в существе своем выше всякой частной критики.

В своей Легенде о Великом инквизиторе Иван смоделировал некое общественное устройство, которое должно, по его мысли, «на тысячу лет вперед сократить страдания людей»[221]. Бог забыл о них, живущих на этой земле, и они долго пребывали в пространстве всяческих страданий, которые, убежден Иван, до сих пор только на словах, декларативно, а не действительно были «сняты» актом Христовой жертвы-искупления. Поэтому возгордившийся «атеист» искренне убежден, что его собственный, им самим выработанный идеал развития общества, «переделки всего человечества по новому штату» (14, 213), окажется более адекватным, станет достойной заменой исторически сложившейся парадигмы христианского понимания справедливого общества. Вселенский закон искупления, безгрешный Христос и Его кровь если и не сомнительны, то уж во всяком случае исчерпали свою силу и дискредитировали себя в реальной исторической практике.

Итак, как мы уже заявляли в начале данного раздела, не ограничившись восстанием против Бога Отца, не удовлетворившись только этим, Иван Карамазов перешел в наступление на главную крепость христианства – поставил под вопрос «авторитет» Бога Сына. С Творцом вселенной и Владыкой этого мира Ивану, как ему кажется, удалось справиться: своей сокрушительной коллекцией он выставил напоказ жестокость Создателя, Его равнодушие и несправедливость к человеку и тем самым доказал, что Божий мир на нелепостях стоит. Вот почему, с его точки зрения, объяснять трагедию мирового зла фактом грехопадения, проявлением своеволия Первого человека и последовавшим во след Адаму «отцов… съевших яблоко» (14, 216) значит подменять истину ложью, значит оценивать и определять «произвол» Божий в качестве спасительного Промысла, ведущего человечество к счастью. Такая теология неприемлема для Ивана. Острым своим рациональным умом он подвергает сомнению и критике фундаментальную библейскую истину о возникновении зла в мире, называя ее саркастично «ахинеей»: «…Для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла» (14, 220).

Христология от Ивана

Иван, усвоивший азы школьного богословия, не может не знать, что запредельный Бог нашел адекватный способ разрешить проблему мирового зла. «Ибо так возлюбил Бог мир, – пишет любимый новозаветный автор Достоевского, – что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы, судить мир, но чтобы мир спасен был через Него» (Ин 3:16, 17). Но именно это событие вселенского масштаба служит для Ивана камнем преткновения. Уже в черновых набросках Достоевского к роману угадывается это в потрясающей, амбивалентной по сути, максиме Великого инквизитора, через которого Иван выражает и себя, и свою муку: «О, распятье – это страшный аргумент» (15, 230).

В ком, если не во Христе и в Его миссии (Иван этого не может отрицать) торжествует Божественная справедливость, которую он с фактами в руках пытался оспорить? Христос своей жизнью и служением показал, что Бог как tremenda Majestas не жесток, что Он есть сама любовь. (Собственно, если Творец жесток, то прежде всего Он жесток по отношению к своему Сыну, которого нелепо, пусть и промыслительно, распяли.) Созданный им мир не абсурден, у него есть смысл и цель, которые реализуются в спасительной роли Иисуса. Но Иван сознательно обходит эту важнейшую сотериологическую тему Священного Писания. Уязвленное самолюбие и гордыня застилают духовное зрение: «Жизнь подла. Ум выдумал возмездие Бога, но и бессмертие, если меня не будет – то подло» (15, 230), – читаем мы в черновых набросках к роману. В этом хаосе двоящихся мыслей Иван не отступает, напротив, спотыкаясь, надрывно продолжает свою борьбу, но уже с Богом Сыном в надежде доказать, что Его подвиг «напрасен»: «Христос. Не стоит весь мир этой мысли – выдумка Бога. Так она свята, так она трогательна – так разумна! И всё вздор – глупая проба» (15, 230).

Именно с этой целью, ради того, чтобы доказать, что «Христова любовь» – вздор, несостоявшаяся, лишенная смысла «проба», он рассказывает Алеше поэму о Великом инквизиторе, которая, по словам А. Мацейны, напрямую и «органично связана с его мировоззрением» атеиста. Здесь уже нет дробящихся мыслей, мы не слышим стихийных вулканических надрывов его смятенного духа, рискованных христологических осанн. Преодолевая в себе прежние сомнения, он, как справедливо отмечает прп. Иустин (Попович), «ставит проблему Христа широко, рискованно, более широко и рискованно, чем кто-либо. Христа и его план спасения мира он подвергает такой критике, которой люди ранее не знали. Вся так называемая Высокая критика всех этих Древсов и Штраусов, Ренанов и Бауэров – сущая наивность в сравнении с ужасающей критикой, которой подвергает Иван Карамазов Христа»[222]. Вне всякого сомнения, главная цель поэмы христоборца Ивана – «попытаться доказать, что и самим Христом созданный порядок абсурден»[223].

Конечно, Иван понимает: апелляция Алеши ко Христу Спасителю – это реальный вызов его бунту. «Страшному аргументу распятия» трудно найти равный по силе и убедительности контраргумент, бьющий в цель так, как били в цель логизированные, вопиющие факты текущей действительности. Однако он, тем не менее, находит способ противостоять Иисусу – сочиняет своеобразный «религиозный миф»[224], выстроенный на мощном евангельско-богословском подтексте, который действует на послушника Алексея так же впечатляюще и неотразимо, как и логика чудовищных «фактов» неповинного страдания детей.

При внимательном прочтении поэмы мы видим, что герой Достоевского, окончательно разочаровавшийся в историческом христианстве, мыслит Великого инквизитора, склонен оценивать его практику не только со знаком «минус». Издержки его решительного переустройства общества «по новому штату» окупаются реальным достижением счастья, которое было провозглашено Иисусом, но не реализовано. С другой стороны, важно помнить, что «экспериментальная реальность» родилась в потрясенном сознании Ивана отнюдь не под влиянием каких-то субъективных ощущений, а из самой живой жизни, под влиянием эмпирической реальности, которая управляется Богом Вседержителем, – реальности, каждодневно являющей чудовищную картину бесправия и насилия. Именно в этом мнимо провиденциальном мире он ощущает в себе неистребимый ужас и страх. Не иначе как здесь, на этой грешной планете, как отмечено и в поэме, человек брошен своим Создателем и унижен безотрадным существованием. Собственно, эти вопросы, остро заявленные в «Бунте», с новой силой звучат в поэме о Великом инквизиторе; по существу, они в равной степени обращены, как мы уже отмечали выше, к Богу Творцу и ко Христу.

Согласно евангелисту Иоанну, Христос-Логос стоит у истоков создания мира. Будучи единосущен Отцу и обладая полнотой власти, Сын Божий участвует в акте сотворения всего сущего[225], и, по замыслу Отца, когда «пришла полнота времени» (Гал 4:4), Иисус из Назарета явился в этот мир ради торжества справедливости Божией и спасения впавшего в грех человечества. Но что изменил Иисус своим учением, праведной жизнью и подвигом? Согласно Ивану Карамазову, ничего. Напротив, его благая весть усугубила человеческую жизнь роковым образом, навязав ложные, несбыточные идеалы. А. Долинин, анализируя бунт Ивана и погружаясь в пространство его трагического сознания, размышляет вместе с богоборцем и проговаривает некоторые мысли, не высказанные героем Достоевского: «Христос ведь Бог, одна из трех ипостасей единого Бога, тот же строитель мироздания, „главный архитектор судьбы человеческой“, которая в корне опровергает его хвалебное человеколюбие, ибо вся человеческая история – это сплошные муки, океаны крови, слез, мартиролог бесчисленных жертв, ни в чем не повинных». Затем исследователь цитирует разрозненные мысли из черновых записей писателя к книге «Pro и contra», в которых, как он утверждает, основная тенденция «„бунта“ обнажена (Достоевским. – В. Л.) до конца»: «Чем куплена радость? Какими потоками крови, мучений, подлости, зверства, которых нельзя перенести. Про это не говорят…» (15, 230). Почему об этом не говорят? Кто виноват в том, что происходит в мире? «Распятие, религия креста, – обостряет христологический вызов Ивана А. Долинин, – виноваты в том, что про это не говорят – про потоки крови, подлости, зверства, ибо чего только не оправдывает этот „аргумент“ и что только не освящается им. В ходе истории обнаружилась внутренняя порочность христианства – безразлично какой церкви: католической ли, протестантской, православной – все они основаны на этом „страшном аргументе“»[226] Иисусова распятия. Иван не может об этом не говорить, он обнажает всю эту правду, дискредитирующее христианство, и предпочитает говорить не о Христе, а об Инквизиторе и его обществе, обществе, у которого, как он считает, больше преимуществ и перспектив.

Мучимый «аргументом распятия», Иван, тем не менее, страстно хотел доказать Алеше, что не стоит весь мир этой мысли. Да, она трогательна, свята и разумна, но, по существу, глупая проба, не принесшая человечеству ничего, кроме безотрадного существования и вздорной мечты. Пятнадцать столетий существования христианства на земле служат тому убедительным свидетельством. Учение Христа, испытанное исторической церковью в опыте самоопределения, обнаружило в себе очевидный изъян, превратилось в абсолютную противоположность: оно не стало спасительным и ведущим к свету, а гибельным, бесперспективным, обрекая человека на осуществление утопичных идеалов. Поэтому «всем своим рассказом, – проницательно угадывает замысел автора поэмы А. Мацейна, – Иван хочет убедить Алешу в том, что порядок, провозглашенный Христом, точно так же абсурден, как и порядок, сотворенный Богом»[227].

Между тем важно обратить внимание на одну особенность карамазовской христологии: постепенно Иван как будто уходит от прямых инвектив против Христа. Он понимает, что тяжба с Иисусом, прямая полемика с Ним (опосредованно явленная в речах Инквизитора) так или иначе пристрастна, уязвима и недостаточна. Иван находит другие аргументы, на наш взгляд, гораздо более весомые, чем броские инвективы, а именно: Римскую Церковь.

Как полагает Иван, «католическое движение» (14, 237), подражая Христу, принципиально отступило от Спасителя и Его учения, и этот неотразимый факт как нельзя лучше свидетельствует не в пользу Божественного Учителя и его истины. Впрочем, отступила ли Римская Церковь? Иван, как тонкий диалектик, не намерен изобличать и само католичество. Оно служит для него «не объектом критики, но примером, подтверждением его взглядов. Он прямо-таки в восторге от того, что нашел такой удачный пример, и потому не соглашается с Алешей, который пытается отрицать близость Католичества к инквизиторской идее, воспринимая эту близость поверхностно… В Римской Церкви, по мнению Ивана, Христа нет, ибо она уже в восьмом столетии пошла за ним (дьяволом. – В. Л.). Однако сама Церковь в этом не виновата. В этом виноват сам Христос, провозгласивший такие принципы, которые при осуществлении их в реальной жизни неминуемо обернулись против него самого и Его самого отвергали. Католичество является лишь последовательным распространением принципов Христа в истории… Она не сбилась с пути Христа, не сошла с начатого пути. Напротив, она – истинное развитие порядка Христа и, таким образом, отрицание Его самого»[228].

Делая акцент на папском Риме, Иван, как кажется, неуязвим. Аргументы его впечатляющи и отнюдь не всегда преувеличены. Исторические факты самоопределяющегося христианства в лице католичества сами за себя говорят. Более того, счет, предъявляемый Иваном учению Спасителя, его попытка оспорить догмат искупления – по-своему неотразимы, как неотразим и общий бунт героя против Бога-Творца. Но в равной степени, как мы полагаем, его аргументы и слабы, и уязвимы.

Ивану Карамазову недостает подлинно ответственного отношения к ценностям, накопленным в столетиях христианской богословской мыслью, точнее, глубинного постижения важнейших аксиом Священного Писания. Вникая в дискурс его «Бунта», читатель не может не заметить, что в системе его аргументов присутствуют едва ли не все базовые библейские понятия. В лихорадочных речах Ивана спорадически мелькают сплошь и рядом многочисленные формулы библейской сотериологии и эсхатологии. И это, конечно же, впечатляет, но и вводит в заблуждение: обилием «маскируется» для читателя вполне определенное качество – плохое, увы, или по крайней мере недостаточное качество. Иван нередко весьма дурно использует свое сомнительное многознание, толкуя вкривь и вкось те или иные подробности Писания, переживая и осмысляя их крайне субъективно, как правило, одномерно и потому, по сути дела, ошибочно[229]. А ведь в самой Библии как раз дается ключ к постижению истинного смысла вселенской трагедии, к которой и в самом деле причастен, конечно же, и Бог-Творец (есть основания и для таких рискованных суждений). Вопрос, однако, в том, как именно причастен Он ко всему этому? До этого «как», то есть даже до постановки такого вопроса, Иван не добирается, увязая на полпути в трясине своих эгоцентрических истерик.

По существу, Иван не понимает, что бесхитростная вера «простого» христианина только на первый взгляд простая. За безмятежной уверенностью такового – плод глубоких сомнений и раздумий. Любой человек, уверовавший в Бога, должен постичь на своем собственном опыте парадоксальную сущность веры. Об этом феномене проницательно писал выдающийся богослов ХХ века Карл Барт, высоко ценивший художественную мысль Достоевского: «Необходимо, чтобы парадокс стал абсолютным, – чтобы пропасть между Богом и человеком полностью разверзлась, чтобы дана была полнота соблазна, чтобы христианство полностью представлялось таким, каково оно есть: как „принципиально неизъяснимая проблема, ставящая под вопрос всю историю“ (Овербек). Однако до тех пор, пока самообман предпочтительного существования и обладания одного перед другим не уничтожен полностью, может остаться и нечто от человеческой возможности обойти парадокс, нечто нереальное, иллюзорное, нечто из области переживаний, нечто моральное, интеллектуальное…»[230].

Библейскому парадоксу Иван предпочитает «выдуманный» мир своей поэмы, нечто нереальное, иллюзорное, некую «фантазию», как он сам признается. «Вымышленный им Инквизитор» (Д. Томпсон) ему ближе, чем евангельский Христос, в которого ему трудно поверить, а ведь «вера в Иисуса – это неслыханная возможность ощутить и постигнуть абсолютно „холодную“ любовь Божью… всегда кажущуюся преткновением и соблазном, называть Бога Богом во всей невидимости и скрытости. Вера в Иисуса – это величайший риск из всех возможных… „Убери возможность соблазна (как это было сделано в христианстве), и всё христианство становится прямым сообщением, тогда всё христианство ликвидируется. Оно стало чем-то легким, поверхностным, что ни ранит достаточно глубоко, ни исцеляет, ложной выдумкой чисто человеческого сострадания, забывающего о бесконечной качественной разнице между Богом и человеком“ (Кьеркегор)»[231].

Иван в своем безверии дошел до крайних именно пределов неизъяснимости и потому предельного отчаяния. Мучительное общение с трагическими вопросами оказалось для него безнадежным, ибо он подошел к ним, как выясняется, почти «безоружным», то есть без достаточного богословского знания. Он упустил почему-то из виду то обстоятельство (мы, впрочем, говорили уже почему: Иван плохо знал Библию, по крайней мере недостаточно, читал ее несистемно), что это отнюдь не Создатель, а именно Первый человек, Адам, виновен в том, что предпочел «чертово добро и зло» (14, 220) вместо Божественного добра. Это на них, на Адаме и Еве, лежит изначальная ответственность за всё дальнейшее, увы, печальное течение истории.

Между тем этот многосоставный пласт библейской сотериологии совершенно выпадает из дискурса Ивана, точнее, даже и не выпадает, а просто изначально не попадает в поле зрения анархиста-атеиста. Иван слишком торопится, ему недосуг обозреть системно всю многоярусную структуру Писания и держать ее постоянно в своем уме, во всей именно целостности держать при разгляде каких угодно подробностей, всегда лишь относительно автономных и теряющих свой действительный смысл при абсолютизации этой автономии, то есть при изъятии этих подробностей из общего контекста.

Вполне удовлетворяясь лишь наспех выхваченными деталями библейской фактографии, Иван не видит смысла задаваться совсем, с нашей точки зрения, непроходными вопросами: есть ли вообще какой-то выход из тупика, в который зашло человечество, нашел ли его когда-то для себя своевольный Адам, «съевший яблоко… и ставший „яко бози“» (14, 216), предусмотрел ли такой выход изначально или открыл его в ходе событий сам Бог, чтобы снять проблему «мировой скорби». Иван заведомо уверен, что ничего подобного не было, нет и быть не может. В этой логике ему остается одно – разработать для человечества свой собственный проект спасения его, предложить ему свое решение проблемы, которое, увы, – это выясняется очень скоро (во время изложения поэмы о Великом инквизиторе) – катастрофически уязвимо, ибо уже в замысле, наперед, предполагает те людские страдания и слезы, против которых как раз и восставал Иван, начиная свой бунт. В спасительную силу проекта оставалось только верить. Кому верить? – Ему, Ивану, человеку, отвлеченному теоретику, который настоящей жизни-то в сущности и не знал никогда. В логике человеческой, слишком человеческой, мании величия он и решился традиционной христодицее противопоставить собственного изобретения антроподицею.

Антроподицея versus христодицея

Для нас совершенно очевидно, что Иван, который до последнего держит в своем гордом «эвклидовом уме» некую сумму слагаемых «плана спасения» мира («я убежден… что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет… и в мировом финале… явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца» – 14, 214–215), так-таки и не понимает замысла Творца. Да, ему известно, что для многих людей Христос является разрешением вселенской драмы. Он помнит, что, по учению Церкви, Сын Божий стал жертвой, через которую, как писал Ириней Лионский, Создатель выкупил «нас у отступника Люцифера, то есть дьявола»[232]. Однако же для Ивана безответными остались вопросы: умерила ли эта жертва, утишила ли она гнев Вседержителя? Воистину ли спасается грешник «кровью Его (Христа. – В. Л.)»? Скотопригоньевский парадок-салист склонен считать, что ничто за все века после распятия Христа в сущности не изменилось. Гнев Божий по-прежнему неукротим. Идея возмездия так-таки не умерла. В свой срок она перекочевала и в допетровскую Русь, материализовалась в монастырской поэме «Хождение Богородицы по мукам», главный урок которой, по Ивану, в том, что Бог, как и прежде, неумолим, беспощаден. Притом, беспощаден не только к тем, кто еще живет на земле, но и к грешникам, оказавшимся в «заслуженном» ими аду. В пересказе Ивана, у Бога нет сил их простить; грехи их столь тяжки, что Бог запрещает себе даже думать о них: «…тех уже забывает Бог» (14, 225), – скорбно ерничает Иван.

Конечно, образ карающего Бога не вовсе придуман Иваном, но он в нем в угоду себе, конечно же, преувеличил, гипертрофировал то, что считал жестокостью, мстительностью Творца. Он отказал Создателю в какой бы то ни было способности любить и миловать и впал в этом смысле в неправду. Впал не намеренно, а потому, что «забыл»: Бог монастырской поэмы – это не Бог Писания. И нет, на наш взгляд, никакой «чрезвычайной глубины и силы» в том, что Создатель забывает «презанимательный разряд грешников», которые «выплыть более не могут» из «горящего озера» (14, 225). Странно, но именно это впечатляет Ивана-рассказчика. Впрочем, ничего странного в этом и нет: мотив этот ему выгоден как лыко в строку доморощенной теологии ложного Бога, которую создал, выстроил для своих целей герой. В Библии, которую нельзя читать и цитировать усеченно, сказано (обстоятельно подкреплено новозаветными авторами), что Бог все-таки нашел (несмотря безусловный риск в рамках земной истории) адекватное решение проблемы зла, приготовил выкуп дорогой ценой, слезинкой Своего единственного Сына. Как ни парадоксально, но, согласно Павлу, жертва Христа – умилостивление, усмирение гнева Божия[233], – гнева Того, Кто всегда был и будет беспощаден ко греху. Время не властно над Богом, оно не меняет Его, как время не изменяет и любви в Нем к человеку. Иван этого не понимает, точнее, не хочет понять. Искупительная цена Христа и «Его кровь» вызывают, как мы уже говорили, даже ироническую реплику, а ведь Иисус, как сказано у Иоанна, «берет на Себя грех мира» (Ин 1:29). Более того, «Бог во Христе примирил с Собою мир» (2 Кор 5:18). Однако Иван примирение Христово не приемлет, не может и не хочет принять. Его смущает кроме того и Божественный статус Христа, Он завидует Его положению в Троице, как в свое время завидовал статусу сына Божия Денница[234], ведь «окончательный, дерзкий план Люцифера состоял в том, чтобы узурпировать власть, которую Христос имел над всеми другими сотворенными престолами»[235]. Поэтому на каждое «Я есмь» Спасителя: «Я есмь хлеб жизни…» (Ин 6:35), «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин 14:6), «Я свет миру» (Ин 8:12), «Я есмь истинная виноградная лоза» (Ин 15:1) – потомок Люцифера, богоборец из Скотопригоньевска произносит свое «Я есмь»: «я знаю», «я решил», «я спешу взять свои меры».

Надо сказать, что герой на словах не останавливается. В своей поэме-проекте Иван-инквизитор встречается лицом к лицу со Христом и пытается лишить Его легитимной власти, так сказать, узурпировать Его власть[236]. В космосе своей поэмы он всецело властен над Ним. За небо и просторы вселенной, конечно, он не ручается, но что касается земли, то тут он видит себя хозяином мира. Нам неизвестно, знает ли Иван слова евангелиста Матфея о том, что по воскресении Христу «дана… всякая власть на небе и на земле» (Мф 28:18), но в своем опусе он безапелляционно подвергает остракизму евангельского Иисуса. Теперь если не ему, Ивану, то Инквизитору точно и безусловно дана «всякая власть… на земле» – в этом пафос поэмы Ивана Карамазова. Его порядок и управление делают Инквизитора (соответственно, и Ивана) мерою вещей – я есть истина, путь и жизнь, а никакой-то там Бог или Сын Его Христос.

Когда-то, за полтора еще года до приезда в Скотопригоньевск, Иван Карамазов уже провозгласил в припадке гордыни слова, напоминающие слова Люцифера. Более того, в максиме, которую он провозглашает, встречается вербальная аллюзия, отсылающая к библейскому прототипу и его речам: «Где станет Бог – там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место (мое, нового бога место. – В. Л.)…» (15, 84). Заметим, что это не мы оборвали цитату. Не договаривает здесь Иван. За многоточием тут его умолчание. О чем же? О том, что первое место тогда уже будет его, то есть и всякого, разумеется, безбожника, которому в отсутствие Бога «все дозволено» (15, 84).

И вот тогда уже, когда впервые проговорил Иван эти страшные слова, он видел себя не просто безвестным отпрыском рода Карамазовых, но неким «орлом в поднебесье»[237], коему доступны божественные выси. Именно последние грезились и предшественнику его, Люциферу, который первым возмечтал когда-то воспарить «выше звезд Божиих» и там «на горе в сонме богов… вознести престол» свой; на том священном месте Божием «сесть и быть подобно Всевышнему» (Ис 14:13,14).

Иван, кажется, хотел меньшего – не места искал в сонме богов, но только узнать хотел «секрет» троичного Божества, постичь провиденциальную тайну о судьбах мира, которую единосущные лица триединого Бога от него утаили. Не обретя вожделенного эзотерического знания, не постигнув, как он сам выражается, «тамошней правды», герой Достоевского воспылал праведным, на его взгляд, гневом против Творца и решил довести до логического конца свой дерзкий замысел, «проект» свержения Создателя вселенной, возмечтал, чтобы «место Божие» принадлежало теперь ему.

В своем вызове он действительно является существом как бы равным Богу, поскольку его бунт, как справедливо отмечает И. Виноградов, подобен «бунту против Него таких же, как и Он, высших, могущих быть укорененными только в «неэвклидовском» же мире этических принципов»[238]. Однако в этом-то и вся драма героя, точнее «трагедия», ибо он не равен Создателю и не может быть ему равным: «Постоянно полагая для себя самого свою абсолютность… он слишком однозначно и слишком радикально проводит указанную «границу» между относительным и абсолютным в человеке и в его жизни. В результате такого разделения реальная жизнь… обретает исключительно негативное определение… Ясно представив в себе идеальное состояние человека, его абсолютное состояние, Иван уже не может найти ни малейшего оправдания миру… Он осуждает мир окончательно и бесповоротно и тем самым доказывает наличие некоего абсолютного измерения в себе самом… В этой ситуации Бог-творец, Бог-судия, Бог-истина превращается в метафору, становится просто санкцией на ту меру абсолютности, которую человек находит в себе»[239].

В неуклонном наращивании «всемогущего» своеволия Иван Карамазов замысливает грандиозные планы по перестройке всего мира: в духовном помрачении он хочет разрушить библейскую картину мира и создать «новое небо и новую землю» (Откр 21:1). С ним случилось то же, что и с блистающем в славе своей Люцифером, о котором Всевышний предрек через библейского пророка: «От красоты твоей возгордилось сердце твое, от тщеславия твоего ты погубил мудрость твою; зато повергну тебя на землю… отдам тебя на позор» (Иез 28:17). На пути гордеца из Скотопригоньевска встал невидимый Бог (даже Смердяков учуял присутствие «третьего» и намекнул Ивану об этом накануне своего самоубийства) и сама жизнь, которая столкнулась с ним на скользкой стезе преступления. Достоевский-визионер знал и предвидел (как и провозвестил о судьбе Люцифера библейский пророк Иезекииль), что гордыня приведет Ивана Карамазова к падению. Более того, подобно Учителю и пророку из Назарета, «увидевшему сатану, спадшего с неба, как молния» (Лк 10:18), русский художник и пророк не только узрел, но и явил средствами своего фантастического реализма метафизику падения нового Люцифера, торжествующего поначалу всего лишь в небольшом «царстве Карамазовых», но болезненно возмечтавшего и задумавшего план торжества над всем миром.

Однако же, вопреки мечтам, наступил день, когда один из самых ярких и блестящих умов Скотопригоньевска пал, «как молния», сверзился с высоты люциферовой гордыни. Бесславное падение «ученого атеиста» увидели почти все жители города; эта трагедия открылась им на суде, вызвавшем «повсеместно» всеобщий интерес, даже «всероссийскую огласку» (15, 89), как подчеркивает рассказчик. Владимир Днепров очень точно описал переломный момент в «падшем ангеле» (Иване Карамазове), заметив, что Достоевский «одним рывком смещает роман с оси мыслительно-философской на ось практически-нравственную»[240], и мечты и фантазии Ивана рухнули. Однако за падением героя, на наш взгляд, стоит не только и не столько Достоевский[241], сколько сама жизнь с ее провиденциальными законами. Более того, мы считаем, что падение Ивана не оказалось окончательным, бесповоротно-гибельным. Случившаяся трагедия, вне всякого сомнения, отрезвила его, привела несчастного к осознанию своего проступка, по сути, к осознанию соучастия в преступлении.

Via dolorosa Ивана Карамазова: «завтра крест…»

В последних главах итогового романа описана не просто «внезапная катастрофа», но именно via dolorosa[242] Ивана Карамазова. Достоевский, безусловно, пошел на риск, когда «поверг… на землю» и «отдал… на позор» (Иез 28:17) российского Люцифера. При этом, однако, он не лишил его шанса на спасение. Голгофа Ивана чрезвычайно мучительна и тяжка для него. Это открывает для себя читатель, когда шаг за шагом идет за духовно и душевно полуживым героем («было в лице» Ивана «что-то похожее на лицо помирающего человека» – 15, 115). Но постепенно гордыня, воля всесильного человека уступают место смирению самосознания. Наступит день, когда «муки гордого решения», как Алеша характеризует внутреннюю смуту брата, все-таки будут преодолены. «Глубокая совесть» оживает в нем. «Завтра крест, но не виселица» (15, 86), – произносит накануне суда сам Иван парадоксально-загадочные слова.

На наш взгляд, скотопригоньевский Люцифер в художественном мире Достоевского не обречен. Разумеется, Иван еще не воскрес, в отличие от Иова, но и не впал уже, как «праотец» его Люцифер, в «сатанинство» необратимое. Мы считаем, что ему все-таки дан шанс восстать из тьмы. Конечно, мы не слышим слов покаяния, но сложный, драматичный процесс метанойи[243] начался уже в нем, при всем том, что своим преступлением (вольно или невольно) он убил, как не раз отмечалось исследователями, не только земного отца, но и Отца небесного, распял Христа вновь. И вот теперь мучительный «аргумент распятия», терзавший его самого многие годы, преломился в его экзистенциальном опыте, опыте, который надрывает ему душу, но и ведет героя к Голгофе, так сказать, к неминуемому катарсису. Известный американский славист Роберт Бэлнеп один из первых заметил в Иване эту перемену, сулящую некую перспективу: «Возможно, признание Ивана на суде – начало его пути в чистилище…»[244].

Знаменательна в этом отношении последняя встреча со Смердяковым, когда, прощаясь с ним, Иван «проговорил торжественно и энергично»: «Слушай, несчастный… Бог видит (поднял Иван руку к верху) – может быть, и я был виновен, может быть, действительно я имел тайное желание, чтоб… умер отец, но клянусь тебе, я не столь был виновен, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал! Но все равно, я покажу на себя сам, завтра же, на суде, я решил! Я все скажу, все. Но мы явимся вместе с тобою! И что бы ты ни говорил на меня на суде, что бы ты ни свидетельствовал – принимаю и не боюсь тебя; сам все подтвержу! Но и ты должен пред судом сознаться! Должен, должен, вместе пойдем! Так и будет!» (15, 66, 67).

В «Разговорах с Вячеславом Ивановым», записанных М. С. Альтманом, мэтр символизма заметил однажды, что «распятие Мити искупило весь первородный грех дома Карамазовых»[245]. Оригинальная мысль, вполне резонная, но нам представляется, что искупление «Царства Карамазовых» начинается отнюдь не с «распятия Мити», а с того момента, когда Иван-Люцифер, главный виновник случившегося грехопадения в метафизическом пространстве романа, приведший к падению (пусть и не всегда сознательно) многих других героев (собственно, и самого Дмитрия), всенародно готов признать свое преступление. Люциферический вызов, брошенный «троичному Божеству», не сопоставим с грехами (пусть и тяжкими) и безобразиями Дмитрия. Конечно же, покаянная молитва Дмитрия весьма впечатляюща, но и готовность Ивана во всем признать свою вину дорогого стоит. Когда он говорит, что завтра (на суде) его ждет осанна, а не трагедия, – это значит, что он уже не бросит «кубок об пол», не покончит с собой на древе бесславия. Завтра – крест, и только! – по сути, распятие греховного «я», чего он никак не мог понять прежде, – Я, которое возомнило себя мерою вещей и не давало ему признать Христа своим Спасителем и Искупителем. Несмотря на очевидное временное помрачение рассудка, нам, читателям, как и Алеше, «становится понятною болезнь Ивана». Это не просто банальная психическая болезнь, а, главным образом, болезнь духа: «муки гордого решения, – подчеркивает младший Карамазов, – глубокая совесть», порабощенная инфернальным злом. Но… «Бог, которому он (Иван. – В. Л.) не верил, – продолжаем мы слова, точнее проницательный диагноз Алеши, – и правда Его одолевали сердце, все еще не хотевшее подчинится… Бог победит!» Мы присоединяемся не только к восторженному тезису о победе Бога, прозвучавшему во внутреннем монологе Алеши, но и к его более реалистичному умозаключению: Иван «или восстанет в свете правды, или… погибнет в ненависти, мстя себе и всем за то, что послужил тому, во что не верит» (15, 89).

Поразительно, но уже «на другой день» Бог, так сказать, одержал первую победу: Иван все-таки «восстал в свете правды», признал в суде свою вину, при всех сказал: «…Я его (Смердякова. – В. Л.) научил убить… Кто не желает смерти отца» (15, 117). Несчастный богоборец признается, по сути, не только в своем «атеистическом аморализме» (Ю. Карякин), но и в своем «подлом уме». Между тем самое неожиданное сорвалось с уст героя в тот самый момент, когда председатель усомнился в психическом здоровье Ивана-свидетеля: «Успокойтесь, не помешанный, я только убийца!. С убийцы нельзя же спрашивать красноречия…» (15, 117).

Апокатастасис или вечная гибель Скотопригоньевского Люцифера?

Нам представляется, что Иван не погиб в ненависти, чего очень боялся его младший брат Алеша. Это впечатление остается у читателя при прочтении завершающих страниц романа. Разные герои именно об этом говорят в тех или иных обстоятельствах. Самым характерным нам представляются слова Дмитрия, который «на второй день после решения суда… заболел нервною лихорадкой и был отправлен в городскую больницу, в арестантское отделение» (15, 183). В разговоре с Алешей, который посетил его, он среди прочего говорит ему: «Слушай, брат Иван всех превзойдет. Ему жить, а не нам. Он выздоровеет» (15, 184). Действительно, болезнь Ивана – это, как мы уже говорили, болезнь духа, замешанная на гордыне. И как бы нас ни смущал своей неоднозначностью феномен этого выздоровления, он, на наш взгляд, содержит в себе (имплицитно!) перспективу преодоления «греха духа» (архиепископ Иоанн Сан-Францисский). Парадоксальность этого феномена замечательно выразил В. А. Котельников: «Последняя стадия отрицания, порождаемая порывом карамазов-ской натуры к преодолению распада, – это отрицание распавшегося сознания, это безумие, но безумие очищающее (NB! – В. Л.), освобождающее Ивана от его черта, от «подлого» ума… заведшего в безвыходные противоречия теоретического созерцателя»[246].

Одним словом, Ивану Карамазову дан-таки шанс вновь стать Ангелом света. Библейскому Люциферу, согласно Писанию, этого не дано. «Денница, сын зари» (Ис. 14:12), обречен. Разумеется, не по произволу Всевышнего, а по внутренней сущности впавшего в грех и окончательное ожесточение «помазанного херувима». Ветхозаветный автор (Исаия) пророчествует о Люцифере: «Но низвержен ты в ад, в глубины преисподней» (Ис14:14). Такой трагический исход констатирует восемь веков спустя и новозаветный метафизик Иоанн: «Диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное… и будет мучиться день и ночь во веки веков» (Откр 20:10). Заметим, однако, что не все богословы разделяют такой безнадежно-трагический исход Первого богоборца. Великие учители Восточной Церкви, кападокийцы Василий и брат его Григорий Нисский, например, полагали, что библейский Люцифер все-таки будет оправдан Богом, и ему будет явлено спасение. Такое понимание нашло отражение в так называемой «теории апокатастасиса», выразителями которой были не только упомянутые кападокийцы, но и ряд других богословов[247].

Примыкает ли Достоевский к этой традиции, создавая своего скотопригоньевского богоборца, «современного отрицателя из самых ярых» (30/1, 68)? По всей видимости, да, поскольку «тема апокатастасиса», как отмечает А. Г. Гачева в своей недавней статье «Проблема всеобщности спасения в романе „Братья Карамазовы“», «начинает звучать у Достоевского» уже в «Преступлении и наказании», собственно, и задолго до написания «романа о разбойнике, прошедшем через падение, упорство во зле и покаяние и ставшим наконец „разбойником благоразумным“»[248]. В этой связи, мы однозначно не можем согласиться с мнением Ивана Роу, что великий русский писатель разрабатывает в своем итоговом романе «тему сатанизма и нераскаянного и сознательного зла»[249]. На наш взгляд, судьба Ивана Карамазова в художественном опыте Достоевского представлена как попытка реализовать идею оправдания (без насилия над выбором героя), «идею о возрождении вновь человека» (14, 59). Последние, финальные сцены романа убеждают нас в том, что Иван уже пережил ад богооставленности (напомним, что уже одно присутствие черта вызывает в герое ужас), он не окажется в реальном «озере огненном». Впрочем, герой сам говорит о себе, и мимо этой, казалось бы, неприметной фразы нельзя пройти: «Я ведь знаю, в конце концов я помирюсь, дойду я мой квадриллион и узнаю секрет» (15:82).

Мы полагаем, что именно с этой мыслью остается читатель, расставаясь с несчастным героем на последних страницах романа. Достоевский-художник, верящий в готовность Ивана «помириться», приоткрыл для него «двери рая». Все теперь зависит только от него одного: собственным усилием распахнуть ее, как бы «зло не поддели» его идеей пресловутого «секрета» и несмотря на то, что билет в Царство Божие уже возвращен. И, надо сказать, Иван открывает эту дверь, правда, пока только дверь земного суда. Конечно, признать себя перед правосудием преступником, жившим по принципу «всё позволено» – это скорее юридический, а не религиозный акт, ведущий к восстановлению личности. Вне всякого сомнения, от Ивана требуется нечто гораздо большее – покаяние. «Не просто перемена сознания, – подчеркивает Рудольф Бультман, размышляющий над феноменом отпадения от Бога, – она (перемена. – В. Л.) была бы лишь внутренним изменением человека, но не изменением его отношения с Богом. Покаяние же – это возвращение к Богу из отделенности упорства). В таком возвращении Бог признается судией, перед которым человек виновен и чье прощение одно только может восстановить человека… Но совершается оно не в заранее данной уверенности, что такая решимость удовлетворит гнев Бога, а в мольбе о прощении и в надежде на это прощение»[250].

И тем не менее «бунтовщик», кажется, встает в свете правды. Мы видим эти робкие, обнадеживающие, хотя и непредсказуемые шаги, однако не решаемся сказать последнее слово, дать окончательное заключение о судьбе героя. Мы бы сочли уместным присоединиться к коротким, но точным словам прокурора Ипполита Кирилловича, которые, смеем предположить, передоверил ему сам Достоевский: «О, я не хочу выводить дальнейших заключений и, как ворон, каркать молодой судьбе одну только гибель. Мы видели еще сегодня здесь, в этой зале, что непосредственная сила правды еще живет в его молодом сердце, что еще чувства семейной привязанности не заглушены в нем безверием и нравственным цинизмом, приобретенным больше по наследству, чем истинным страданием мысли» (15, 127).

Итак, завершая третью главу нашего исследования, еще раз подчеркнем, что Достоевскому удалось исключительно тонко и органично имплицировать в текст «Братьев Карамазовых» ветхозаветное предание о Люцифере. Анализ соответствующих архетипических мотивов позволил нам не только убедиться в тесной связи творчества Достоевского со Священным Писанием, но и по-новому увидеть и постичь масштаб трагедии бунтующего героя писателя. Иван Карамазов открылся нам в своем люциферизме не как существо, олицетворяющее дьявола, не как воинствующий атеист, а как человек с великой душой, страдающий от своего неверия и мучительного думающий о судьбах мира и человека. По существу, он относится к тому типу героев, о которых Достоевский писал: есть «умы, которые по вековечным законам природы обречены на вечное мировое беспокойство, на искание новых формул идеала и нового слова, необходимого для развития человеческого организма…» (25, 152).

Заключение

В мировой науке давно уже сложилась и стала общепризнанной традиция соотносить образ Ивана Карамазова с целым рядом масштабных, метафизически-знаковых персонажей мировой литературы, поверять их непреходящим достоинством истинное значение открытий Достоевского. Показательно в этом смысле замечание Нины Перлиной, что «Ф. М. Достоевский хотел, чтобы читатель распознавал вечные образы великих идей прошлого, которые нашли свое отражение в его концепциях и образах, иначе он не считал бы себя настоящим писателем»[251]. Принципиально солидаризируясь с таким общим пониманием творческих намерений автора «Братьев Карамазовых», в своей книге мы попытались продвинуться в осмыслении образа Ивана, в постижении трагической природы его бунта, который представляется нам типологически родственным бунту библейского Люцифера. Мы полагаем, – и на то имеются серьезные основания, – что Достоевский, так или иначе, обрекал читателя на опыты реконструкции аллюзийных библейских проекций, на фоне которых только он, читатель, и мог открыть не просто некие «дополнительные смыслы», но и стратегические, концептуальные уровни мысли писателя, которая постоянно соизмеряла себя в идейно-нравственном плане с духовным и психологическим ресурсом Библии.

Исходя из посылки, что Священное Писание определяет практически все в романе «Братья Карамазовы» и что библейские аллюзии стали для Достоевского неким мета-приемом, мы обратились к непосредственному, притом развернутому обозрению соответствующего материала, в котором рассчитывали найти необходимые свидетельства в пользу заявленной нами во Введении мысли о возможности глубже понять образ Ивана Карамазова в параллелях с фигурой Люцифера. В этой связи целями исследования было не только осмыслить феномен интертекстуальных связей «Братьев Карамазовых» с текстом Библии как целостной системы, но и обосновать ключевую идею прототипичности образа Ивана Карамазова библейскому Первоангелу-Деннице, наконец, найти новые грани смысла, вскрывающие трагедию Ивана, который числится до сих пор «мировой загадкой» в достоевистике.

Между тем наше намерение оглядываться в характеристиках молодого парадоксалиста на его библейского предшественника не могло быть осуществлено сколько-нибудь определенно, конкретно без решений другой задачи. Библия, как известно, весьма скупа в фактографии, касающейся Люцифера. С этим, как нам кажется, и связано то неблагополучие, о котором мы говорили в Первой главе нашего исследования, когда возражали против слишком прямого отождествления Ивана Карамазова с сатаной. Исследователи, по всей видимости, не находили в Библии материала о Люцифере, который мог бы стать реальным фоном в разговоре о «страдающем неверием атеисте». Нам, однако, удалось убедиться в возможности и продуктивности разработок косвенных свидетельств Библии о персонажах, которых Писание не удостоило (по разным причинам) прямых и развернутых характеристик. Прибегнув к помощи накопившихся в современном богословии знаний, мы пришли к реконструкции того, что в самом Священном Писании уведено в глубокий симфонический подтекст, но определенно обнаруживает себя в смежных повествованиях (речь о царях тирском и вавилонском в книгах ветхозаветных авторов Исаии и Иезекииля), перекликающихся с темой Люцифера.

Как известно, одной из ключевых тем Писания, которая неизменно присутствует в творчестве Достоевского и определяет метафизическую основу «Братьев Карамазовых», является тема борьбы добра и зла, Бога и дьявола. У истоков же этой борьбы, согласно Священному Писанию, был Люцифер. Достоевский понимал, что бунтом светоносного Первоангела, за которым последовала трагедия грехопадения, задан новый вектор развития человечества, возник трагически-напряженный, апокалиптический ритм мировой истории. Как точно заметил еще в начале ХХ столетия русский философ Н. М. Зернов, размышления писателя в итоговом романе над истоками, обстоятельствами и мотивами возникновения и распространения зла во вселенной «дает Достоевскому пищу для постановки им серьезнейшего богословского вопроса (реализованного, однако же, сугубо художественно. – В. Л.), а именно, вопроса о твари, противящейся своему Творцу»[252].

Библейский архетипический сюжет о Люцифере, восставшем против своего Творца, стал для русского художника парадигмой, которая была им востребована в логике собственной интертекстуальной стратегии. С оглядкой на смыслы библейского прототекста Достоевский впервые продумал до конца и художественно воплотил в своем итоговом романе фундаментальную идею своей эпохи, идею бунтующего своеволия. Кульминацией этой борьбы стало, в конце концов, как писал сам художник (и гениально реализовал в «Братьях Карамазовых») «столкновение двух самых противоположных идей, которые только и могли существовать на земле: человекобог встретил Богочеловека» (26, 169).

Погрузившись в эмпирику текста итогового романа писателя, мы поставили перед собой задачу проследить, как Достоевский реализовал, «раскрыл инфернальную природу определенной мировоззренческой системы, носи телем которой в романе стал Иван Карамазов»[253]. В результате проведенного исследования (выявив библейские аллюзии, отсылающие к прототексту), нам удалось выяснить и показать, что Достоевский, во-первых, отнюдь не копирует «исходный» для него образ прототекста. Ключевые мотивы библейского сюжета о Люцифере «повторились», отозвались в романе в расширенном и трансформированном виде; что, во-вторых, это позволило писателю сколько-то модифицировать в образе Ивана Карамазова структуру и функцию образа библейского протагониста. Повествование в итоговом романе Достоевского становится обстоятельным и многомерным, а герой его – Люцифер нового времени – существом, решимся сказать, еще более трагическим, нежели ветхозаветный предшественник, метафизически еще более сложным, многосоставным, отнюдь, конечно же, не сводимым в своем богоборчестве к простому повторению пройденного, к вульгарному сатанизму.

Верный своему художническому дару, Ф. М. Достоевский создает образ Ивана Карамазова в согласии с законами реалистического искусства. Иван – это совершенно реальный, живой человек, и даже отсутствие в романе сколько-нибудь прямого, развернутого портрета его не ослабляет этого впечатления. В как будто бы неполно очерченном облике героя нет ничего эфемерного и никаких прямых намеков на метафизического сатану. Ф. М. Достоевский, который относился с недоверием и подозрением к расхожим мифологическим представлениям о чертях, сознательно отказывается следовать этой сомнительной традиции и ищет способ (с оглядкой на пушкинское искусство) изобразить «фантастическое» или «демоническое» в Иване, принципиально демифологизируя героя. Иван настолько органично «соприкасается с реальным», что мы воспринимаем его как человека во плоти, но вместе с тем, мы видим в нем существо в высшей степени одержимое. Вот почему Аким Волынский не без оснований назвал его «Иваном-демониаком».

В этой связи для нас было принципиально осмыслить в своей работе архетипический мотив прельщения, который развернут в повествовательной ткани «Братьев Карамазовых» в ряде капитальных сюжетов. Мы проанализировали эти ключевые эпизоды и представили мировоззренческий поиск Ивана Карамазова как тяжкий духовный кризис, который, однако, невольно и неизбежно оборачивается для многих героев обольщением. Так, приехав в Скотопригоньевск (одержимый своими никому не ведомыми до конца замыслами), в орбиту искусительного влияния «падшего ангела», как называет своего героя Достоевский, попадает не только и не столько монастырь, сколько «Царство Карамазовых». Тень его люциферического крыла омрачает скепсисом не только собственное семейство, но и треть героев романа, как это сделал в свое время, согласно Евангелисту Иоанну, Люцифер, одолевший, увлекший за собой «треть ангелов». Как мы и продемонстрировали в основной части работы, не устоял в схватке с Иваном-Люцифером «херувим» Алеша, споткнулись о его нигилизм (с краеугольным камнем «всё позволено») не только Смердяков, но также Дмитрий, Федор Павлович, Лизи и др. герои. Между тем, как мы помним, встреча с Алешей в трактире накануне отъезда Ивана, где «ученый атеист» впервые пересказал младшему брату свою «ахинею» бунта (а также поэму о Великом инквизиторе), являет нам человека отнюдь не только смятенного и вопрошающего, но и силящегося перестраивать, хотя бы в мечтах своих, если не всё мироздание (как то было у Люцифера), то по крайней мере человеческое общежитие в рамках земной истории. Обобщая вышесказанное, можно определенно утверждать: Иван Карамазов вне всякого сомнения, олицетворяет собой и зло, и жертву; он искуситель и в то же время заложник погибельных интенций, страдалец, для которого писателем не закрыты бесповоротно «двери рая». Олицетворяет собой и зло, и жертву; он искуситель и в то же время заложник погибельных интенций.

В свою очередь осмысление глубочайшего духовного кризиса, который переживает Иван Карамазов, внушает нам надежду, поддерживаемую некоторыми свидетельствами героев романа, что катастрофа, которая обрушилась на молодого философа, может разрешиться и возрождением его. В последних главах романа описана не просто «внезапная катастрофа», но именно путь страдания Ивана Карамазова, страдания спасительного для него. Достоевский, конечно же, шел на риск, когда «поверг… на землю» и «отдал… на позор» (Иез 28:17) российского Люцифера. Но при этом он не лишил Ивана шанса на спасение. Это открывает для себя внимательный читатель, который сострадательно следует за несчастным героем. Наступит день, когда «муки гордого решения» (так характеризует внутреннюю смуту брата Алеша) все-таки будут одолены. В нем оживает постепенно «глубокая совесть»; гордыня претендовавшего на всесилие человека сменяется истинным самосознанием, смирением. «Завтра крест, но не виселица» (15, 86), – говорит себе Иван накануне суда. Нам представляются принципиально важными эти последние слова. Они не только парадоксально-загадочны, они – знаковы! Ими укрепляется наша уверенность в том, что Достоевский в своем итоговом романе вновь попытался – с невиданной даже для него дотоле силой – реализовать идею оправдания даже и героя, как будто бы окончательно падшего, «идею о возрождении вновь человека» (14, 59).

Абсолютным залогом этой веры писателя в возможность вернуть всякого человека к жизни, – к подлинной жизни! – была для него, конечно же, Книга книг, которую он представлял как «изваяние мира и человека», некий грандиозный свод, где «названо всё и указано на веки веков» (14, 265). Именно в этой логике мыслился художнику и Люцифер – символом (изваянием) всех человеческий дерзаний в поисках смысла. Более того, ветхозаветный сюжет о восстании против Бога ангела света явился для писателя парадигмой извечного вселенского конфликта, трагической тяжбой человека с Богом, которая неизменно повторяется не только в истории мира и судьбах человечества в целом, но и в текущей российской действительности. Соответственно, проблема зла при всей ее трагической неразрешенности, всё же оказывается для Достоевского, благодаря Писанию, «тайной разрешенной и откровенной» (14, 265). В этом смысле в аллюзийном своем герое Иване Карамазове, «добром» и «злом» богоборце, Достоевскому приоткрылась не только тайна человека, которую он поклялся еще в свои шестнадцать лет постигать, но и тайна вселенского зла, над истоками которого бился сам писатель «всю жизнь».

Своим «гражданским подвигом» назвал Достоевский попытку постичь и опровергнуть богохульство «одного из главнейших лиц романа, выражающего свои основные убеждения» (30/1, 63). И, мы полагаем, что русскому писателю-провидцу удалось достичь этой своей «религиозной цели» (Р. Бэлнеп). Он открывается нам на страницах итогового романа не только как блестящий художник, но, по Владимиру Захарову, и как глубокий, проницательный «исповедник, который как священник на исповеди» выстрадывал вместе со своими героями-мальчиками их тяжбы и судьбы: «их грехи становились его грехами, увеличивали тяжесть его креста»[254]. Безусловно, Скотопригоньевский Люцифер был одним из таких заблудших грешников.

Вообще последний великий роман Пятикнижия Достоевского был значим и, вне всякого сомнения, провиден циален еще и потому, что не только Европа, но и Россия, как считал художник, переживала тогда общий кризис духовности, крушения всех былых идеалов и верований, «шатание» умов, разрушаемых убийственным нигилизмом. Писателя страшно угнетала «бесовская», в привычном для него озвучании, одержимость «оторвавшейся от действительности молодежи» (30/1, 63), в которой «шатость мысли соединялась почти с младенческой неразумностью» (24, 198). В этой логике «отчаянный отрицатель и атеист» (30/1, 68) Карамазов Иван, по замыслу художника, представляет в своем трагическом опыте именно то, как «юные русские силы, увы, столь искренно заблудившиеся, подпали наконец под власть силы темной…» (30/2, 47).

Сколь ни драматичны, однако, были те обстоятельства и подробности духовной жизни России, о которых мы только что сказали, Достоевский всё же верил в возможность выхода из обозначенного кризиса всех российских карамазовых. Ведь если «иваново-люциферическое», как мы позволили себе выразиться, открывается нам как свойственное, пусть в разных градусах, не только людям типа Ивана, но и алешам и дмитриям, то как раз не сводимое в них к «люциферову» началу и обещает одоление закравшихся даже в них – в логике всеобщего поветрия – бацилл «бесовства». А с этим может быть связано и выздоровление – в пространстве любви к ним младших и старших братьев – и особенно иванов России, сильно пораженных общей болезнью века.

Библиография

Аверинцев С. С. Древнееврейская литература в История всемирной литературы: В 9 т. М.: Наука, 1983. Т. 1.

Аверинцев С. С. София-Логос: Словарь. 2-е изд., испр. Киев: Дух i Лiтера, 2001.

Амелин Г., Пильщиков И. Новый Завет в «Преступлении и наказании» в Логос, 1992. № 3.

Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология / Сост. коммент. А. С. Гришина, К. Г. Исупова. М.: Высш. шк., 1995.

Барсотти Д. Достоевский. Христос – страсть жизни. М.: Паолине, 1999.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества / Сост. С. Г. Бочаров; текст подгот. Г. С. Бернштейн и Л. В. Дерюгина. М.: Искусство, 1979.

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Советская Россия, 1979.

Беем А. Л. Исследования. Письма о литературе / Сост. С. Г. Бочаров; Предисл. и коммент. С. Г. Бочарова и И. З. Сурат. М.: Языки славянской культуры, 2001.

Белявский В. А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М.: Мысль, 1971.

Бердяев Н. А. О русских классиках. М.: Высшая школа, 1993.

Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства. В 2 т. М.: Искусство, 1994. Т. 1.

Бернштейн И. А. Вечное и актуальное в Вечные образы и сегодняшние проблемы в литературах Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1997.

Библия. Синодальный перевод.

Большой библейский словарь / Под ред. У. Элуэлла и Ф. Камфорта. СПб.: Библия для всех, 2005.

А. М. Буланов. Статья Ивана Карамазова о церковно-общественном суде в идейно-художественной структуре последнего романа Ф. М. Достоевского в Достоевский: Материалы и исследования. М.: Наука, 1991. № 9.

Булгаков С. Н. Апокалипсис Иоанна (Опыт догматического истолкования).М.: Православное Братство Трезвости «Отрада и Утешение», 1991.

Булгаков С. Н. Иван Карамазов в романе Достоевского «Братья Карамазовы» как философский тип в О великом Инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991.

Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. Т. I–II / Пер. с нем. М.: РОССПЭН, 2004.

Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь. М., 1991. Репринт изд. СПб., 1899.

Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л.: Наука, 1977.

Виноградов И. И. Два этюда о Достоевском в Континент. 1996, № 4 (90).

Волгин И. Л. Последний год Достоевского: Исторические записки. М.: Советский писатель, 1991.

Волынский А. Л. Царство Карамазовых. СПб., 1901.

Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981.

Гачева А. Г. Проблема всеобщности спасения в романе «Братья Карамазовы» (в контексте эсхатологических идей Н. Ф. Федорова и В. С. Соловьева) в Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: соврем. состояние изучения / Под ред. Т. А. Касаткина. М.: Наука, 2007.

Богослов Григорий. Песнопения таинственные в Восточные Отцы Церкви и Учители Церкви IV века. Антология: В 3 т. Б.м., 1998. Т. 1.

Гумерова А. Л. Композиционная роль текста в тексте в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 2007.

Джексон Р. Л. Проблема веры и добродетели в «Братьях Карамазовых» в Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1991. Т. 9.

Долинин А. С. Последние романы Достоевского. Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». М.—Л.: Сов. писатель, 1963.

Достоевский в конце ХХ века / Сост. и ред. К. А. Степанян. М.: Классика-плюс, 1996.

Достоевский Ф. М. Полн. cобр. соч.: В 30 т. Л.: Наука, 1972–1990.

Дудкин В. В. Достоевский и Евангелие от Иоанна в Евангельский текст в русской литературе ХVIII – ХХ веков: Сб. науч. тр. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1998. Вып. 2.

Дунаев М. М. Достоевский Ф. М. в Православие и русская литература: В 5 ч. М.: Христианская литература, 1997. Ч. III.

Евлампиев И. И. Личность как абсолют: Метафизика Ф. Достоевского в История русской метафизики в XIX–XX веках: В 2 ч. СПб.: Алетейя, 2000.

Егоров Б. Ф. Предисловие в Медриш Д. Н. Литература и фольклорная традиция: Вопросы поэтики. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1980.

Егорова Н. Е. Камень преткновения / Начало. СПб., 1999. № 7. Ефимова Н. Мотив библейского Иова в «Братьях Карамазовых» в Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1994. Т. 11.

Записки А. О. Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 гг.): Статьи Л. Крестовой и А. Пьянова. Сост. К. Ковальджи. М.: Московский рабочий, 1999.

Захаров В. Н. О христианском значении основной идеи творчества Достоевского в Достоевский и мировая культура: Альманах,1994. № 2.

Захаров В. Н. Символика христианского календаря в произведениях Достоевского в Новые аспекты в изучении Достоевского: Сб. науч. тр. Петрозаводск. Изд-во Петрозаводского ун-та, 1994.

Захаров В. Н. Достоевский и Евангелие в Евангелие Достоевского. [В 2 т. Т.2]: Исследования. Материалы к комментарию. М.: Русскiй Мiръ. Зеньковский В. Апологетика. Рига. Рижская епархия, 1992.

Зеньковский В. История русской философии: В 4 т. Л.: ЭГО, 1991. Т. II.Ч. 2.

Зернов Н. М. Три русских пророка: Хомяков, Достоевский, Соловьев. М.: Московский рабочий, 1995.

Иванов В. В. Сакральный Достоевский. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008.

Иванов Вяч. Достоевский. Трагедия. Миф. Мистика: эссе, статьи, переводы. Брюссель, 1995.

Иванова А. А. Философские открытия Ф. М. Достоевского. М., 1995.

Иларион (Алфеев). Таинство веры. Введение в православное догматическое богословие. Москва-Клин, 1996.

Ильин И. А. Достоевский как публицист / Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. М.: Русская книга, 1997. Т. 6.

Иоанн Дамаскин, св. Точное изложение православной веры. М.: Братство святителя Алексия. Ростов-на-Дону: Изд-во «Приазовский край», 1992.

Иоанн Златоуст, св. Полн. собр. соч.: В 12 т. Репр. воспр. изд. 1899 г. М.: Православная книга, 1993. Т. 2. Кн. 1.

Иустин (Попович), прп. Достоевский о Европе и славянстве. СПб.: Издательский дом «Адмиралтейство», 1998.

Кантор В. В поисках личности: опыт русской классики. М.: Московский философский фонд, 1994. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008.

Карсавин Л. П. Федор Павлович Карамазов как идеолог любви в О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов: Сб. статей: М.: Книга, 1990.

Касаткина Т. Теодицея от Ивана Карамазова в Достоевский и мировая культура. Альманах, 1996. № 7.

Касаткина Т. А. О творящей природе слова. Онтологичность слова в твор честве Ф. М. Достоевского как основа «реализма в высшем смысле». М.: ИМЛИ РАН, 2004.

Кирилова И. Отметки Достоевского на тексте Евангелия от Иоанна в Достоевский в конце ХХ века. М., 1996. С. 48–59.

Книга Еноха: Апокрифы. СПб.: Азбука, 2003.

Коган Г. Вечное и текущее: Евангелие Достоевского и его значение в жизни и творчестве писателя в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1994. № 3.

Козак В. Образ Христа в «Великом инквизиторе» Достоевского в Достоевский и мировая культура: Альманах,1995. № 5.

Котельников В. Христодицея Достоевского в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1998. № 11.

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. М.: Сов. энциклопедия, 1962. Т. 1.

Кудрявцев Ю. Г. Три круга Достоевского: Событийное. Социальное. Философское. М.: Изд-во МГУ, 1979.

Кузьмина Н. Е. Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка. 2-ое изд., стереотипное. М.: Едиториал УРСС, 2004.

Курганов Е. Достоевский и Талмуд, или Штрихи к портрету Ивана Карамазова. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2002.

Лапшин И. И. Как сложилась Легенда о великом инквизиторе в О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов: Сб. ст. М.: Книга, 1990.

Лейбниц Г. В. Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1989. Т. 4.

Лейтес Н. С. Соотношение «время – характер» в Вечные образы и сегодняшние проблемы в литературах Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наследие, 1997.

Либан Н. И. Кризис христианства в русской литературе и русской жизни в Русская литература XIX века и христианство / Под общ. ред. В. И. Кулешова. М.: Изд-во МГУ, 1997.

Литература: Справочные материалы / Под общ. ред. С. В. Тураева. М.: Просвещение, 1989.

Литературный энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1987.

Литературоведение как проблема. Труды Научного совета «Наука о литературе в контексте науки о культуре». Памяти Александра Викторовича Михайлова посвящается. М.: Наследие, 2001.

Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М.: Искусство, 1995.

Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М.: Изд-во политической литературы, 1991.

Лосский Н. О. Бог и мировое зло. М.: Республика, 1994.

Макарий, архиеп. Православно-догматическое богословие: В 2 т. Репр. воспр. изд. 1868 г. М.: Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь, 1993. Т. 1.

Мацейна А. Великий Инквизитор / Пер. с лит. Т. Ф. Корнеевой-Мацейны. СПб.: Алетейя, 1999.

Медведев А. В. Библия как эстетический феномен в Осмысление духовной целостности: Сб. ст. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1992. Вып. 3.

Медриш Д. Н. Литература и фольклорная традиция: Вопросы поэтики. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1980.

Меерсон О. Библейские интертексты у Достоевского. Кощунство или богословие любви? в Достоевский и мировая культура: Альманах. М., 1999. № 12.

Мережковский Д. Л. Толстой и Достоевский: Вечные спутники. М.: Республика, 1995.

Мильтон Д. Потерянный рай. Стихотворения. Самсон-борец. М.: Художественная литература, 1976. (БВЛ)

Мочульский К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский / Сост. и послесл. В. М. Толмачева. М.: Республика, 1995.

Назиров Р. Г. Проблема художественности Ф. М. Достоевского в Творчество Ф. М. Достоевского: Искусство синтеза. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1991.

Недзвецкий В. А. Право на личность и ее тайну (христианский аспект творчества молодого Достоевского) в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1997. № 8.

«Неизданный Достоевский: Записные книжки и тетради 1860–1881 гг.» в Лит. Наследство. Т. 83. М.: Наука, 1971.

Новая Женевская толковая Библия. Bielefeld: Haenssler-Verlag, 1998.

Новый Завет в современном русском переводе / Пер. с греч. и примеч. под ред. доктора богословия М. П. Кулакова. Заокский: Институт перевода Библии, 2000.

Ориген. О началах. Новосибирск, 1993.

Пантин В. М. Светская литература с позиции духовной критики (современные проблемы) в Христианство и русская литература. СПб., 1999. № 3.

Плетнев Р. В. Достоевский и Библия / Путь, 1938–1939. № 58.

Плетнев Р. В. Достоевский и Евангелие / Путь, 1930. № 23–24.

Померанц Г. С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. М.: Советский писатель, 1990.

Понамарева Г. Б. Бунт Ивана Карамазова: Источники и параллели в О великом Инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991.

Пушкин А. С. «Безверие» в Собр. соч.: В 6 т. М.: Художественная литература, 1949. Т. 1.

Рассел Д. Б. Дьявол. Восприятие зла с древнейших времен до раннего христианства / Пер. с англ. О. А. Чулкова. СПб.: Издательская группа «Евразия», 2001.

Розанов В. В. О легенде «Великий инквизитор» в О великом Инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991.

Сальвестроне С. Библейские и святоотеческие источники романов Достоевского / Пер. с итал. СПб.: Академический проект, 2001.

Сараскина Л. И. Поэма о Великом Инквизиторе как литературно-философская импровизация на заданную тему в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1996. № 6.

Селезнев Ю. В мире Достоевского. М.: Современник, 1990.

Словарь библейского богословия. Брюссель: Жизнь с Богом, 1974.

Современное зарубежное литературоведение: Энциклопедический словарь / Науч. ред. и сост. П. Ильин и Е. А. Цурганова. М.: Интрада, 1996.

Соловьев Э. Ю. Верование и вера Ивана Карамазова / Прошлое толкует нас. М.: Изд-во политической литературы, 1991.

Степанян Е. Иоанно-предтеченская тема в «Братьях Карамазовых» в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1994. № 3.

Тарасов Ф. Б. «Евангельский текст» в художественных произведениях Ф. М. Достоевского: Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М.: МГУ. 1998.

Тарасов Ф. Б. К вопросу о евангельских основаниях «Братьев Карамазовых» в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1994. № 3.

Тарасов Ф. Б. О некоторых евангельских пометах Достоевского в связи с романом «Братья Карамазовы» в Достоевский и мировая культура: Альманах, 1995. № 5.

Тихомиров Б. Н. Религиозные аспекты творчества Ф. М. Достоевского. Проблемы интерпретации, комментирования, текстологии. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук. Петрозаводск, 2006.

Тихомиров Б. Н. Достоевский цитирует Евангелие (Заметки текстолога) в Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1996. Вып. 13.

Томпсон Д. Э. «Братья Карамазовы» и поэтика памяти / Пер. с англ. Н. М. Жутовской и Е. М. Виде. СПб.: Академический проект, 1999.

Труайя Анри. Федор Достоевский. М.: Эксмо, 2003.

Фатеева Н. А. Интертекстуальность и ее функции в художественном дискурсе / Извест. Рос. АН. Сер. лит. и яз. 1997. Т. 56. № 5.

Фатеева Н. А. Контрапункт интертекстуальности, или интертекст в мире текстов. М.: АГАР, 2000.

Флорес Хосе Луис. «Не ты, не ты!..» в Начало. 1995. Вып. 3.

Фоменко И. В. Цитата в Введение в литературоведение. Литературное произведение: основные понятия и термины / Авторы: Л. В. Чернец, В. Е. Хализев, М. М. Гиршман и др. М.: Academia, 1999.

Фудель С. И. Явление Христа в современности / Ф. М. Достоевский и Православие. М.: Отчий дом, 1997.

Чичерин А. В. Ритм образа. Изд. 2-е. М., 1980.

Шестов Л. И. Киркегард и экзистенциальная философия. М.: Прогресс – Гнозис, 1992.

Шмеман А., прот. Исторический путь Православия. М.: Паломник, 1993.

Шмид В. «Братья Карамазовы» – надрыв автора, или роман о двух концах в Автор и текст: Сб. ст. Вып. 2 / Под ред. В. М. Марковича иВ. Шмида. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1996.

Штейнберг А. З. Система свободы Достоевского. Париж: Ymca-Press, 1980.

Щенников Г. К. Иван Карамазов – русский Фауст в Достоевский в конце ХХ века. М.: Классика Плюс. 1996.

Щенников Г. К. К проблеме художественной метафизики Ф. М. Достоевского в Эволюция форм художественного сознания в русской литературе (опыт феноменологического анализа): Сб. науч. тр. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2001.

Юнг К. Г. Попытка психологического истолкования догмата о Троице / Пер. с нем. А. Гараджи. М.: ОИ Реабилитация, 2001.

Юнг К. Г. Ответ Иову / Пер. с нем. В. Бакусева, А. Гараджи, Е. Рязановой. М.: ОИ Реабилитация, 2001.

Янси Ф. Нагорная проповедь: проповедь-укор. М.: Триада, 1999.

Abrams M. N. A Glossary of Literary Terms, 6 ed. Fort Worth: Harcourt Brase College Publishers, 1993.

Alter R. The Art of Biblical Narrative, New York: Basic Books, 1981.

Beristain H. Diccionario de retorica y poetica, Mexico: Porrua, 1998.

Broun Raymond E. “The Gospel According to John”, in Anchor Bible Commentaries, New York: Doubleday, 1966–1970.

Brodie Thomas L. “The Gospel According to John”, in A Literary and Theological Commentary, New York-Oxford: Oxford University Press, 1997.

Chafer L. S. Satan. Grand Rapids: Zondervan, 1964.

A Complete Literary Guide to The Bible / Ed. by Leland Ryken and Tremper Longman III. Grand Rapids: Zondervan, 1993.

Culpepper Alan R. The Gospel and Letters of John. Nashville: Abingdon Press, 1998.

Delitzsch F., Keil C. F. Сommentary on the Old Testament: In 10 vol. Vol. 5. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1986.

A Dictionary of Literary Terms and Literary Theory. Third edition / Ed. by J. A. Cuddon. Oxford: Blackwell, 1991.

Elsom H. “The New Testament and Greco-Roman Writing”, in The Literature Guide to The Bible / Ed. by Robert Alter and Frank Kermode. Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 1987.

Erikson Millard J. Christian Theology. Grand Rapids: Zondervan, 1995. Fowler John M. The Cosmic Conflict Between Christ And Satan. Silver Spring: Pacific Press, 2002.

Fewell D. N., Gunn D. M. “A Son Is Born To Naomi!: Literary Allusions and Interpretation in the Book of Ruth” in Journal for the Study of the Old Testament, 1988, № 3.

Gaster T. H. “Satan”, in The interpreter’s dictionary of the Bible, New York: Abington, 1976.

The Greek New Testament. Stuttgart: United Bible Societies, 1983. P. 864. Green M. I Believe in Satan’s Downfall. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1981.

Gregory of Nazianzus. “Oration on the Theophany”, in The Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church: In 14 vol. Vol. 7. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1983.

Gregory of Nyssa. “Cantica Canticorum Homiliae”, in The Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church: In 14 vol. Vol. 6. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1983.

Hugh Holman C. A Handbook to Literature. Third Edition. The Odissey Press: Indianapolis / New York, n.d. Ianosi Ion. Dostoievski. Bucuresti: Teora, 2000.

Jones M. V. Dostoyevsky after Bakhtin. Readings in Dostoyevsky’s Fantastic Realism. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Kermode F. “Introduction to the New Testament”, in The Literary Guide to the Bible. Cambridge, Cambridge University Press, 1987.

Kermode F. “John”, in The Literary Guide to Bible. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Leland Ryken. “Biblical Allusions in Literature (The Literary Influence of the Bible)”, in A Complete Literary Guide to the Bible. Edited by Leland Ryken and Tremper Longman III. Zondervan Publishing House. Grand Rapids, Michigan. 1993.

Lactantius. “The Divine Institutes”, in The Ante-Nicene Fathers: In 10 vol. Vol. 7. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1956.

Lickey Arthur E. God Speaks to Modern Man. Washington: Review and Herald Publishing Association, 1952.

Lindsell H. “Introduсtions, Annotations, Topical headings, Marginal references, and indexes”, in The Holy Bible. 1960.

The Literature Guide to The Bible / Ed. by Robert Alter and Frank Kermode. Cambridge, 1987.

Marsh Jon. “The Gospel of Saint John”, in Penguin Commentaries. Philadelphia: Westminster, 1968.

Merriam-Webster’s Encyclopedia of Literature. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1995.

Morris Leon. “The Gospel of Saint John”, in New International Commentaries. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1970.

Origen. “De Principiis”, in The Ante-Nicene Fathers: In 10 vol. Vol. 4. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1956.

Oswalt John N. “The book of Isaiah, chapters 1–39”, in The international commentary on the Old Testament. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1986. Page S. H. T. Powers of evil. Grand Rapids, 1995.

Paulien J. Interpreting Revelation’s Symbolism: Symposium on Revelation – Book I / Ed. Frank B. Holbruk. Biblical Research Institute: Silver Spring: GC of SDA, 1992.

Perlina N. Varieties of Poetic Utterance. Quotation in The Brothers Karamazov. University Press of America, 1985.

Ryken L. How to Read the Bible as Literature. Grand Rapids: Michigan, 1984.

Ryken L. The Literature of the Bible. Grand Rapids: Zondervan Publishing House, 1974.

Simpson J. A., Weiner E. S. C. “Lucifer”, in The Oxford English Dictionary. 2nd ed. Vol. IX. Oxford: Clarendon Press, 1989.

Stendal K. “The Bible as a Classic and The Bible as Holy Scripture”, in Journal of Biblical Literature, 1984, № 103.

Stephen C Neill. The Interpretation of the New Testament. 2nd ed. New York: Oxford University Press, 1988.

Sternberg M. The Poetics of Biblical Narrative: Ideological Literature and the Drama of Reading. Bloomington, 1985.

Terras V. A Karamasov companion: Commentary on the Genesis, Language, and Stile of Dostoevsky’s Novel. Wisconsin: The University of Wisconsin Press, 1981.

Tertullian. “Against Marcion”, in The Ante-Nicene Fathers: In 10 vol. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1957. Vol. 3.

Thompson D. O. The Brothers Karamazov and The Poetics of Memory. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

Trudinger L. P. Some Observations Concerning the Text of the Old Testament in the Book of the Revelation. JTS, n.s., 1966.

Unger Cf. M. F. Biblical Demonology. Wheaton: Scripture Press, 1952. Wendell V. Harris. Dictionary of Concepts in Literary Criticism and Theory.

Westport, Connecticut: Greenwood Press, 1992.

Примечания

1

Здесь и далее все цитаты из произведений Ф. М. Достоевского приведены по 30-томному академическому Полному собранию сочинений (Л.: Наука, 1972–1990), с указанием в скобках арабскими цифрами тома (а также, через косую черту, соответствующего полутома) и, через запятую, страницы. Заглавные буквы в написании имен Бога, Богородицы и др. святых имен и богословских понятий, пониженные в атеистическую эпоху по требованиям цензуры в ПСС, восстанавливаются.

2

Штейнберг А. З. Система свободы Достоевского. Париж: Ymca-Press, 1980. С. 7.

3

Янси Ф. Нагорная проповедь: проповедь-укор. М.: Триада, 1999. С. 30.

4

Подробнее о влиянии библейской поэтики на поэтику Достоевского см.: Ляху В. С. О влиянии поэтики Библии на поэтику Ф. М. Достоевского в Вопросы литературы. 1998. Июль-август. С. 138–143.

5

Андерсон Ш. Так приходит ваша минута (Письмо к Харту Крейну от 4 марта 1921 г.) в Вопросы литературы. 1965. № 2. С. 176.

6

Здесь мы хотим подчеркнуть, что речь не о рассудочном, изначально предписанном себе задании, а об органичном «восхождении» романа на высоты библейских резонансов.

7

См.: Пустовойт П. Г. Христианская образность в романах Ф. М. Достоевского в Русская литература XIX века и христианство / Под общ. ред. В. И. Кулешова. М.: Изд-во МГУ, 1997. С. 82–91; Захаров В. Н. О христианском значении основной идеи творчества Достоевского в Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб., 1994. № 2. С. 5–14; Трофимов Е. Христианская онтологичность эстетики Ф. М. Достоевского в Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб., 1997. № 8. С. 7–31;

8

См.: Власкин Ф. П. Народная религиозная культура в творчестве Ф. М. Достоевского в Христианство и русская литература. СПб.: Наука, 1996. Сб. 2. С. 220–290; Голова С. В. Историко-мировоззренческие системы: культура, цивилизация и язычество в художественном мире Ф. М. Достоевского в Русская литература ХIХ века и христианство. М., 1997. С. 68–74.

9

См.: Захаров В. Н. Символика христианского календаря в произведениях Достоевского в Новые аспекты в изучении Достоевского: Сб. науч. тр. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского унта, 1994. С. 37–50; Степанян Е. «Иоанно-предтеченская тема» в «Братьях Карамазовых» в Достоевский и мировая культура: Альманах. М., 1994. № 3. С. 72–76.

10

См.: Амелин Г., Пильщиков И. Новый Завет в «Преступлении и наказании» в Логос. 1992. № 3. С. 269–279; Тарасов Ф. К вопросу о евангельских основаниях «Братьев Карамазовых» в Достоевский и мировая культура: Альманах. 1994. № 3. С. 62–72; Кириллова И. Отметки Достоевского на тексте Евангелия от Иоанна в Достоевский в конце ХХ века. М., 1996. С. 48–60; Тихомиров Б. Н. Достоевский цитирует Евангелие (Заметки текстолога) в Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1996. Вып. 13. С. 189–194; Дудкин В. В. Достоевский и Евангелие от Иоанна в Евангельский текст в русской литературе ХVIII – ХХ веков. Сб. науч. тр. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1998. С. 337–348.

11

Тарасов Ф. «Евангельский текст» в художественных произведениях Ф. М. Достоевского: Дисс. на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1998. С. 33.

12

В частности, Н. Е. Егорова, будучи православной по своим убеждениям, заявляет, что «нельзя присвоить» Достоевскому не только «звание» христианского (здесь мы категорически не можем согласиться с автором. – В. Л.), но даже и православного писателя: «Абсурд в духе ХХ века называть Достоевского „православным писателем“ <…> Как раньше, в советские времена, на великого писателя ставили клеймо реакционера, так сейчас некоторые хотят видеть его чуть ли не учителем Церкви. Как одно мнение (это уже очевидно) к Достоевскому вообще отношения не имеет, так и другое – упрощает писателя в интересах нахлынувшего „всеобщего православия“» (Егорова Н. Е. Камень преткновения в Начало. СПб., 1999. № 7. С. 71).

13

http://www.kultura-portal.ru/tree_new/cultpaper/article.

14

Фудель С. И. Явление Христа в современности в Ф. М. Достоевский и Православие. М.: Отчий дом, 1997. С. 249.

15

Пантин В. О. Светская литература с позиции духовной критики (современные проблемы) в Христианство и русская литература. СПб., 1999. № 3. С. 58.

16

Понятие «библейская литература», которое в дальнейшем будет использоваться нами в работе, – общепринятый термин в западном литературоведении и библеистике. В начале 80-х гг. ХХ в. на Западе наблюдается всё возрастающий интерес к Священному Писанию как литературному произведению. Новый подход, однако, не предполагал подмены или отвержения традиционного богословского подхода, оценивающего Священное Писание как Откровение. Известный американский библеист Л. Райкен назвал этот процесс не иначе как «скрытой революцией». Согласно ученому, в эпицентре этого интереса находится «понимание того, что Библия – литературное произведение и что необходимой частью любого целостного изучения Священного Писания являются методы литературного исследования» (Ryken L. How to Read the Bible as Literature. Grand Rapids, Michigan. 1984. P. 11.) Этой точки зрения придерживаются и другие исследователи, как зарубежные, так и отечественные, в частности: Alter R. The Art of Biblical Narrative. New York: Basic Books, 1981; Stendal K. The Bible as a Classic and The Bible as Holy Scripture в Journal of Biblical Literature. 1984. № 103; Sternberg M. The Poetics of Biblical Narrative: Ideological Literature and the Drama of Reading. Bloomington, 1985; The Literature Guide to The Bible / Ed. by Robert Alter and Frank Kermode. Cambridge, 1987; A Complete Literary Guide to The Bible в Ed. by Leland Ryken and Tremper Longman III. Grand Rapids. Michigan, 1993; Аверинцев С. С. Древнееврейская литература в История всемирной литературы: В 9 т. М.: Наука, 1983. Т. 1. С. 271–302; Медведев А. В. Библия как эстетический феномен в Осмысление духовной целостности: Сб. ст. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та. 1992. Вып. 3. С. 196–215.

17

Ф. Б. Тарасов справедливо отмечает: «Круг евангельских мотивов в „Братьях Карамазовых“ очерчен весьма приблизительно литературной критикой и, думается, будет в дальнейшем расширяться. Простор для исследования необычайно велик» (Тарасов Ф. К вопросу о евангельских основаниях «Братьев Карамазовых» в Достоевский и мировая литература. М., 1994. № 3. С. 62).

18

Тарасов Ф. К вопросу о евангельских основаниях «Братьев Карамазовых» в Достоевский и мировая литература: Альманах. 1994. № 3. С. 62.

19

Тарасов Ф. Там же. С. 62.

20

Курганов Е. Достоевский и Талмуд. СПб.: Изд-во журнала «Звезда», 2002. С. 9.

21

В расширяющемся по необходимости контексте аргументации Ф. Тарасова в поле зрения оказываются и другие фрагменты Евангелий.

22

Дудкин В. В. Достоевский и Евангелие от Иоанна в Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков: Сб. науч. тр. Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та. Вып. 2. С. 342.

23

Там же.

24

Дудкин В. В. Указ. соч. С. 346.

25

Kermode F. Introduction to the New Testament в The Literature Guide to The Bible / Ed. by Robert Alter and Frank Kermode. Cambridge, 1987; Beasley-Murray George R. John. Word Biblical Commentaries. Waco: Word, 1987; Witherington III Ben. John’s Wisdom: A Commentary on the Fourth Gospel. Cambridge: Lutherworth Press, 1995; Brodie Thomas L. The Gospel According to John: A Literary and Theological Commentary. New York-Oxford: Oxford University Press, 1997; Culpepper Alan R. The Gospel and Letters of John. Nashville: Abingdon Press, 1998; The Composition of John’s Gospel: Selected Studies from Novum Testamentum / Compiled by David E. Orton. Vol. 2. Leiden-Boston-Koeln: Brill, 1999. Впрочем, этой точки зрения (что Евангелие от Иоанна сформировалось не под влиянием античной литературы или эллинистической культуры, а в контексте Ветхого Завета) придерживались и ряд других известных ученых, которые отстаивали свои позиции еще в 60-70-е годы ХХ века. Среди них назовем следующие имена: Raymond E. Brown (The Gospel According to John, 1970) Marsh (The Gospel of Saint John, 1968), Leon Morris (The Gospel of John, 1970).

26

На наш взгляд, вывод В. В. Дудкина не оказался бы столь категоричным, если бы исследователь принял во внимание современные достижения новозаветной экзегезы. Например, известный библеист Елена Элсем в статье «Новый Завет и греко-римская литература» решительно утверждает, что всякая попытка прочтения Евангелий в контексте греко-римской литературы, якобы определившей их жанровую природу, обернется тем, что «большая часть новозаветного текста окажется неуместной, включая повествование о страдании Иисуса, о Его смерти и воскресении…» (Elsom H. The New Testament and Greco-Roman Writing в The Literature Guide to The Bible / Ed. by Robert Alter and Frank Kermode. Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 1987. P. 562.

27

Степанян К. Евангелие от Иоанна и роман «Идиот» в Достоевский и мировая культура: Альманах. 1994. № 14. С. 98.

28

Степанян К. Указ. соч. С. 109.

29

Касаткина Т. А. О творящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве Ф. М. Достоевского как основа «реализма в высшем смысле». М.: ИМЛИ РАН, 2004. С. 477.

30

Там же. С. 152.

31

Касаткина Т. А. Указ. соч. С. 474.

32

Perlina N. Varieties of Poetic Utterance. Quotation in The Brothers Karamazov. New York. University Press of America. 1985. Высоко оценивая этот труд, известный американский литературовед М. В. Джоунс утверждает, что отныне «никакое изучение „Братьев Карамазовых“, базирующееся на Бахтинских принципах, не может обойтись без работы Нины Перлиной, посвященной цитатам в романе» (Jones M. V. Dostoyevsky after Bakhtin. Readings in Dostoyevsky’s Fantastic Realism. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. P. 164).

33

Там же. С. 3.

34

Perlina N. Op. cit. P. 70.

35

Там же. С. 71.

36

Там же.

37

Perlina N. Op. cit. P. 72.

38

Там же.

39

Томпсон Д. Э. «Братья Карамазовы» и поэтика памяти / Пер. с англ. Н. М. Жутовской и Е. М. Виде. СПб.: Академический проект, 1999. С. 9.

40

Там же. С. 7.

41

Там же. С. 9.

42

Томпсон Д. Э. Указ. соч. С. 21.

43

Там же. В этом повороте своих рассуждений Д. Томпсон прямо соотносится с упоминавшейся книгой В. Е. Ветловской, внимание к которой обнаруживает в своем изложении.

44

Perlina N. Op. cit. P. 20.

45

Томпсон Д. Э. Указ. соч. С. 24.

46

Три года спустя данная книга была переведена на русский язык и опубликована под названием «Библейские и святоотеческие источники романов Достоевского».

47

Сальвестроне С. Библейские и святоотеческие источники романов Достоевского / Пер. с итал. СПб.: Академический проект, 2001. С. 10.

48

Сальвестроне С. Указ. соч. С. 18.

49

Степанян К. Евангелие от Иоанна и роман «Идиот» в Достоевский и мировая культура: Альманах. 2001. № 14. С. 96.

50

Мы сознательно освобождаем себя от обязанности теперь же обозреть те приговоры, которые вынесли в свое время Ивану Карамазову наши предшественники. Разговор об этом представляется более уместным во второй главе книги, там, где станут возможными обстоятельные и конкретные учет и оценка всех «pro» и «contra».

51

В «Кратком словаре литературоведческих терминов» находим следующее определение: «Аллюзия – одна из форм иносказания, употребление какого-либо слова, фразы, цитаты в качестве намека на общеизвестный факт – литературный, бытовой или общественно-политический…» (Литература: Справочные материалы / Под общ. ред. С. В. Тураева. М.: Просвещение, 1989. С. 12). Автор законно не свел иносказание к аллюзии, которая для него только «одна из форм иносказания». Но он пожертвовал при этом широтой понятия «аллюзия», которое оказалось у него только «одной из форм иносказания», иносказания намекающего, но намекающего лишь в своей собственной форме, в форме именно иносказания. Иначе говоря, аллюзия для автора – иносказание и ничего более. Последнее мы и считаем упрощением понятия, сужением его. Имплицитное существо аллюзии, конечно же, эксплицирует себя более разнообразно и в этом смысле аллюзия не тождественна иносказанию, хотя у нее и есть, конечно, ряд определенных сходств с последним.

52

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. М.: Сов. энциклопедия, 1962. Т. 1. С. 162.

53

Литературный энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1987. С. 20.

54

Современное зарубежное литературоведение: Энциклопедический словарь / Науч. ред. и сост. П. Ильин и Е. А. Цурганова. М.: Интрада, 1996. С. 3.

55

Литературная энциклопедия терминов и понятий / Гл. ред. и сост. А. Н. Николюкин. М., НПК «Интелвак», 2001.

56

A Dictionary of Literary Terms and Literary Theory. Third edition / Edited by J. A. Cuddon. Oxford: Blackwell, 1991. P. 29. Ср. с суждением М. Х. Эбрамса, который единодушен в этом аспекте с авторами «Словаря литературных терминов и понятий теории литературы». Исследователь справедливо отмечает, что «аллюзии, как правило, включают в себя сумму знаний, которыми обладает как автор, так и читатель. Большая часть из них рассчитана на то, что они будут узнаны читателями, имеющими общекультурное образование» (Abrams M. H. A Glossary of Literature Terms. Fort Worth: Harcourt Brace College Publishers, 1993. P. 11).

57

Ryken. L. Biblical Allusions in Literature (The Literary Influence of the Bible). In: A Complete Literary Guide to the Bible. Edited by Leland Ryken and Tremper Longman III. Zondervan Publishing House. Grand Rapids, Michigan. 1993. P. 477.

58

Там же. С. 478.

59

Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981. С. 110.

60

Beristain H. Diccionario de retorica y poetica. Mexico: Porrua, 1998. P. 38, 39.

61

Гальперин И. Р. Указ. соч. С. 110.

62

Количество таких определений всё более множится и множится в последние годы в связи с заметным расширением прикладной, так сказать, практики, практики всё более корректной дешифровки и актуализации конкретных аллюзий в конкретных художественных произведениях.

63

Аверинцев С. Гете и Пушкин в Новый мир. 1996. № 6. С. 196.

64

Чичерин А. В. Ранние предшественники Достоевского в Чичерин А. В. Ритм образа. М., 1980. С. 121.

65

Thompson D. O. The Brothers Karamazov and The Poetics of Memory. Cambridge: Cambridge universiti press. P. 44.

66

Там же. С. 250.

67

Ryken L. The Literature of The Bible. Grand Rapids: Zondervan. 1974. P. 17.

68

Степанян К. Человек в свете «реализма в высшем смысле»: теодицея и антропология Достоевского в Достоевский и мировая культура, 2003, № 17. С. 45.

69

Быть может, как ни странно, даже и не догадываясь о том, что они себя вообще как-то мыслят. Герои Достоевского интуитивно, но тем не менее совершенно определенно, самоидентифицируют себя как «право имеющие» хотя бы на паритетный диалог, с кем бы то ни было, включая и Бога Самого.

70

Гиршман М. М. Литературное произведение. Теория и практика анализа. М.: Высшая школа, 1991. С. 135.

71

Селезнев Ю. И. В мире Достоевского в Избранное / Сост. М. Кузнецовой-Селезневой. М.: Современник. 1997. С. 195.

72

Селезнев Ю. И. Указ. соч. С. 225.

73

Там же. С. 224.

74

Лейтес Н. С. Соотношение «время – характер» в Вечные образы и сегодняшние проблемы в литературах Центральной и Юго-Восточной Европы. М.: Наследие, 1997. С. 59.

75

Медриш Д. Н. Литература и фольклорная традиция. Вопросы поэтики. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1980. С. 130.

76

Егоров Б. Ф. Предисловие в Медриш Д. Н. Литература и фольклорная традиция. Вопросы поэтики. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1980. С. 4.

77

Сам Достоевский именно так называл Священное Писание (см., в частности, роман «Преступление и наказание»).

78

Здесь и далее аллюзии на Священное Писание, а также отдельные фразы в прецедентном тексте Библии и в текстах Достоевского выделены нами. – В. Л.

79

Paulien J. Interpreting Rrevelation’s Symbolism: Symposium on Revelation – Book I / Editor Frank B. Holbruk. Biblical Research Institute. Silver Spring: GC of SDA, 1980. P. 80. Сходное понимание мы находим и у Н. Фатеевой, которая полагает, что использование автором вербальных аллюзий предполагает именно «выборочное» заимствование из текста-донора, то есть «заимствование определенных элементов претекста, по которым происходит их узнавание в тексте-реципиенте» (Фатеева Н. А. Контрапункт интертекстуальности, или интертекст в мире текстов. М.: АГАР, 2000. С. 129). Наконец, Мэррилл Тэнни утверждает, что «аллюзия, как правило, это одно или несколько слов, которые по своему характеру и общему содержанию указывают на хорошо известный отрывок текста» (Tenny Merrill C. The Book of Revelation. Grand Rapids: Baker Book House, 1963. P. 102).

80

Фатеева Н. А. Контрапункт интертекстуальности, или интер-текст в мире текстов. М.: АГАР, 2000. С. 19.

81

Ефимова Н. Ветхий Завет в контексте Божьего мира героев романа Достоевского «Братья Карамазовы» в Русская литература и христианство. М., 1997. С. 347.

82

Там же. С. 346.

83

Волошин М. А. Путями Каина в Стихотворения. М.: Книга, 1989.С. 277.

84

Булгаков С. Н. Иван Карамазов в романе Достоевского «Братья Карамазовы» как философский тип в О великом инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 212.

85

См.: Ефимова Н. Мотив библейского Иова в «Братьях Карамазовых» в Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1994. Т. 11. С. 122–132; Померанц Г. Борьба с двойником (Сергей Фудель – исследователь Достоевского) в Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб, 1998. № 11. С. 10–19.

86

Понамарева Г. Б. Бунт Ивана Карамазова: Источники и параллели в О великом инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 252.

87

Набоков В. В. Достоевский в Лекции по русской литературе. М.: Изд-во «Независимая Газета», 1999. С. 182.

88

Разумеется, мы не говорим о том, что перечисленные сопоставления не могут оказаться полезными и в наблюдениях над другими параллелями, в том числе и над актуальной для нас в настоящей работе.

89

«Люцифер – латинское слово, которое значит «несущий свет». Этот латинский термин обозначает планету Венеру… Еврейский термин, от которого произошло слово Lucifer, мы обнаруживаем в Ис. 14:12: «Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы» (Люцифер в Большой библейский словарь / Под ред. У. Элуэлла и Ф. Камфорта. СПб.: Библия для всех, 2005. С. 756.)

90

Вероятно, этим объясняется парадоксальная практика древних славян – молиться не только Богу, но и Деннице: «Встахом заутра и помолихсе Господу Богу и дьннице» (А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу. В 3-х тт. М.: Современный писатель,1995. Т. 1. С. 38.).

91

Св. Иоанн Златоуст. Полн. собр. соч.: В 12 т. Репр. воспр. изд. 1899 г. М.: Православная книга, 1993. Т. 2. Кн. 1. С. 290, 291.

92

Григорий Богослов. Песнопения таинственные в Восточные Отцы Церкви и Учители Церкви IV века. Антология: В 3 т. М.: 1998. Т. 1. С. 507.

93

Там же. С. 408.

94

Солидарность эта не была, конечно, продиктована только тем, что названные богословы были современниками. Известный историк Церкви, специалист в области догматического богословия, архиепископ Харьковский Макарий, в капитальном труде которого («Православно-догматиче ское богословие») мы нашли ряд соответствующих суждений, свидетельствует, что мнение не только Григория Богослова и Амвросия Медиоланского, но и многих других, «вторивших» им в разные века, «было почти общепринятое у древних учителей Церкви, и встречается у Оригена, Василия Великого, Златоуста, Кирилла Александрийского, Феодорита, Иеронима, Августина, Иоанна Дамаскина и других» (Макарий. Православно-догматическое богословие: В 2 т. Репр. воспр. изд. 1868 г. М.: Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь, 1993. Т. 1. С. 405–408).

95

Зеньковский В. В. Апологетика. Рига: Рижская епархия, 1992. С. 95.

96

Мы оставляем пока в стороне вопрос, почему в Священном Писании дело обстоит именно так. Вопрос этот не имеет непосредственного отношения к нынешнему этапу исследования.

97

Иларион (Алфеев). Таинство веры: Введение в православное догматическое богословие. Москва-Клин, 1996. С. 54.

98

Американский исследователь Джон Фаулер, опираясь на ряд библейских текстов, убедительно аргументирует, что за образами ближневосточных царей стоит нечто большее, чем просто реальные владыки. Да, «в первую очередь Исаия и Иезекииль писали о правителях Вавилона и Тира», но «некоторые детали в каждом пророчестве можно понять, только применив их к более могущественной личности, нежели эти два земных царя. Мы сможем понять детали этих пророчеств, когда поймем природу библейских Писаний. Подобно тому, как Бог стоял за Давидовым престолом Израиля (см. Ис 41:21; Соф 3:15), так сатана стоял за престолом этих языческих монархов. Подобно тому, как цари Израиля были призваны отражать качества своего истинного Царя, так и цари Тира и Вавилона отражали особенности своего правителя. Подобно тому, как псалмы Давида содержат некоторые детали, которые указывают на Мессию и не могут относиться к Давиду, так и в этих пророчествах есть детали, которые не могут относиться к историческим царям Вавилона и Тира, но относятся только к Люциферу (см. аргумент Петра в Деян 2:14, 22, 25–36, согласно которому в Пс 15:8–11 речь идет о Христе, несмотря на то, что Давид, казалось бы, говорит о себе)» (Fowler John M. The Cosmic Conflict Between Christ And Satan. Silver Spring: Pacific Press, 2002. P. 5).

99

Речь идет о могущественных царях Вавилона и Тира, и это согласуется не только с поэтическим мышлением ветхозаветного автора, но и с конкретными социально-политическими событиями той древней эпохи. Исторически достоверно, что вавилонский царь порабощал и беспощадно угнетал многие племена и народы: филистимлян, едомлян, киликийцев, иудеев и др. (См. об этом: Белявский В. А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М.: Мысль, 1971. С. 73–95).

100

Jerome. Homily on Psalm 82 в The Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church: In 14 vol. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1983. Vol. 8. P. 107.

101

Аверинцев С. Указ. соч. С. 122.

102

См., например, Первую книгу Еноха (главы 6–11), в которой рассказывается о падших ангелах. Книга Еноха: Апокрифы. СПб.: Азбука, 2003.

103

Ср.: «Библия отличается крайней сдержанностью, ограничиваясь сообщением о существовании этого лица и его кознях, равно как указанием на то, как противостоять им» (Сатана в Словарь библейского богословия. Брюссель: Жизнь с Богом, 1974. С. 990).

104

После открытия в начале ХХ века угаритской литературы некоторые исследователи и вовсе отказались от традиционного толкования приведенных сюжетов, перестали рассматривать их в контексте повествования о восстании и падении дьявола, утверждая, что источником этих сюжетов являются ханаанские мифы. Однако означенный подход обнаружил свою заведомую уязвимость и был оспорен специалистами-экзегетами. Так, американский профессор Джон Н. Освалт, автор одного из авторитетных комментариев на книгу Исаии, отмечает, что «несмотря на значительные свидетельства ближневосточной литературы, в ней нет ни одного мифа, о котором можно было бы вполне определенно говорить как о прототипе для отрывка из Ис 14:12–15. Но еще более неожиданно то, – замечает исследователь, – что среди многочисленных ханаанских мифологических рассказов о борьбе с верховным богом это противоборство, как правило, вызвано другим богом», в то время как «в сюжете, встречающемся в книге пророка Исаии, вызов Богу бросает именно человеческое существо. Пророк, по-видимому, хочет подчеркнуть, что борьба происходит не между различными божествами, но между Творцом и Его творением. И суть вопроса состоит в том, признаем ли мы за Ним (за Творцом. – В. Л.) Его право быть Создателем и поклоняемся ли мы Ему в почтительном служении или будем продолжать настаивать на том, что мы равновелики Ему… Пророк Исаия, делая аллюзию на великую литературу своего времени и опираясь на богатые коннотации, содержащиеся в этих рассказах, возвращает нас к главной идее: оценивать, мерить Бога мерками человека – это величайшее безумие человечества» (Oswalt John N. The book of Isaiah, chapters 1–39 в The international commentary on the Old Testament. Grand Rapids: Wm. B. Eerdmans Publishing Company. 1986. P. 321.).

105

Аверинцев С. Люцифер в София – Логос: Словарь. Киев: Духъ и Лiтера, 2000. С. 120. С мыслью Аверинцева, что в «сыне зари» из Ис 14:12–21 «ортодоксальный христианский экзегезис видел указание на дьявола как на падшего ангела», солидарен современный ученый библеист (специалист по Новому Завету) Иннокентий Павлов (Ветхий Завет: Избранные тексты. Интерпретации. Комментарии: Учеб. пособие / Сост. и общ. ред. И. Павлова. М.: Высшая школа, 2006. С. 327).

106

См.: Ориген (Origen. De Principiis в The Ante-Nicene Fathers: In 10 vol. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1956. Vol. 4. P. 259), Тертуллиан (Tertullian. Against Marcion в The Ante-Nicene Fathers: In 10 vol. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1957. Vol. 3. P. 305), Григорий Назианзин (Gregory of Nazianzus. Oration on the Theophany в The Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church: In 14 vol. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1983. Vol. 7. P. 347), Григорий Нисский (Gregory of Nyssa. Cantica Canticorum Homiliae. PGM 44. P. 881) и др.

107

См. об этом капитальную обзорную статью R. V. Rakestraw «New Dimension in the Study of Angels and Demons» в New Dimensions in evangelical thought / Ed. D. S. Dockery. Downers Grove: Inter Varsity Press, 1998. P. 270–286, а также: Chafer L. S. Satan. Grand Rapids: Zondervan, 1964. P. 22–23; Unger Cf. M. F. Biblical Demonology. Wheaton: Scripture Press, 1952. P. 72; Green M. I Believe in Satan’s Downfall. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1981. P. 39, 41.

108

Delitzsch F., Keil C. F. Isaiah в Сommentary on the Old Testament: In 10 vol. Grand Rapids, 1986. V. 5. P. 312. См. также: Simpson J. A., Weiner E. S. C. Lucifer в The Oxford English Dictionary, 2nd edition. Oxford: Clarendon Press, 1989. Vol. IX. P. 81.

109

Иларион (Алфеев). Указ. соч. С. 54.

110

Аверинцев С. Указ. соч. С. 122.

111

Старыгина Н. Н. Демонические знаки в антинигилистическом романе в Евангельский текст в русской литературе ХVIII – ХIХ веков: Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Сб. науч. труд. Вып. 2. Петрозаводск: Издательство Петрозаводского университета, 1998. С. 204.

112

См. об этом: Gaster T. H. Satan в The interpreter’ s dictionary of the Bible. New York: Abington, 1976. P. 224–226.

113

Записки А. О. Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 гг.) / Статьи Л. Крестовой и А. Пьянова. Сост. К. Ковальджи. М.: Московский рабочий. 1999. С. 257.

114

Волгин И. Последний год Достоевского: Исторические записки. М.: Советский писатель, 1991. С. 248, 249.

115

Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде в А. Камю. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство / Пер. с фр. М.: Политиздат, 1990. С. 84.

116

Записки А. О. Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 гг.) / Статьи Л. Крестовой и А. Пьянова. Сост. К. Ковальджи. М.: Московский рабочий, 1999. С. 257.

117

Щенников Г. К. Иван Карамазов – русский Фауст в Достоевский в конце XX века. М.: Классика Плюс, 1996. С. 311.

118

Кантор В. К. В поисках личности: опыт русской классики. М.: Московский философский фонд, 1994. С. 149.

119

Волынский А. Л. Царство Карамазовых. СПб., 1901. С. 97.

120

Кантор В. К. Указ. соч. С. 149.

121

Ветловская В., Дунаев М., Томпсон Д. и др. Профессор М. Дунаев, например, опираясь на принцип компрометации героя, предложенный В. Ветловской, абсолютизировал его до такой степени, что в Иване Карамазове нет уже ничего доброго и положительного: «Подобно своему соблазнителю, Иван лжец и предатель. Он предстаёт также как человеконенавистник. Как вдохновитель убийства собственного отца. Как идеолог безбожного аморализма. Как человек, погрязший в гордыне. Как иезуитски изощрённый казуист. Как празднослов, запутавшийся в собственных противоречиях. Как прямой, вместе со своим Инквизитором, противник Христа» (Дунаев М. М. Ф. М. Достоевский в Православие и русская литература: В 5 ч. Ч. III. М.: Христианская литература, 1997. С. 486). Здесь уместно привести слова (точнее резкую оценку личности героя Достоевского) историка и философа Сергея Кара-Мурзы: «…как будто Иван Карамазов – не психопат с расщепленным сознанием, а как минимум святой мудрец всех религий мира (С. Г. Кара-Мурза. Советская цивилизация: от начала до наших дней. М.: Алгоритм, 2008, Т. 1., http://www. karamurza. ru/books/sc_a/sc_a46. htm).

122

Труайя Анри. Федор Достоевский. М.: Изд-во Эксмо, 2003. С. 439.

123

Волынский А. Л. Указ. соч. С. 102.

124

Там же. С. 108.

125

Булгаков С. Н. Указ. соч. С. 198.

126

Ветловская В. Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л.: Наука, 1977. С. 100.

127

Розанов В. В. Легенда о великом инквизиторе. Опыт критического комментария в О великом инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 115.

128

Томпсон Д. Э. Указ. соч. С. 150.

129

В частности, известный еврейский философ и богослов Мартин Бубер, блестящий знаток библейской литературы и языка, утверждает, что «Люцифер, сын утренней зари (Ис 14:12) и великий херувим (Иез 28:13, 14)… считали себя равными Богу и были низвергнуты». (Бубер М. Образы добра и зла в Два образа веры: Пер. с нем. / Под ред. П. С. Гуревича, С. Я. Левит, С. В. Лезова. М.: Республика, 1995. С. 146.).

130

Заметим, что тот обстоятельный монолог Люцифера, который пророк Исаия держал в уме, ветхозаветный автор не зафиксировал на страницах своей книги прямо, но это не значит, что его там вовсе нет. Вызов «падшего ангела»: «взойду на небо, выше звезд вознесу престол мой» и «буду подобен Всевышнему» (Ис 14:13, 14) – этот вызов Богу, хотя и косвенное, но совершенно определенное свидетельство противостояния, оппонирования Создателю.

131

Курганов Е. Достоевский и Талмуд, или Штрихи к портрету Ивана Карамазова. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2002. С. 6.

132

Меерсон О. Библейские интертексты у Достоевского. Кощунство или богословие любви? в Достоевский и мировая культура: Альманах. М., 1999. № 12. С. 40.

133

Кузьмина Н. Е. Интертекст и его роль в процессах эволюции поэтического языка. М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 64.

134

Томпсон Д. Указ. соч. С. 21.

135

Там же.

136

Там же.

137

Еврейский и халдейский этимологический словарь к книгам Ветхого Завета / Сост. О. Н. Штейнберг. Вильна, 1878. С. 463.

138

Даннетт Уолтер М. Сатана в Евангельский словарь библейского богословия / Под. ред. Уолтера Элуэлла / Пер. Гаврилова В. Н. СПб.: Библия для всех, 2000. С. 903, 904.

139

Бальмер К. К. Книга Иова в Комментарии к книгам Ветхого Завета: В 16 т. Т. 10. Б. м.: ВСБ, 1992. С. 71.

140

В достоевистике стало общим местом указание на то, что явление Ивану черта – это не только эмпирический факт, пусть и весьма эксцентрический. Эксцентрика тут, конечно же, есть: она в том, что мы имеем дело с вполне реальным, хотя и определенно галлюцинирующим сознанием героя, который оказался на грани безумия, не сумев справиться адекватно с надорвавшей его душу оппозицией «Бог – сатана». Но эксцентрика эта не отменяет реальной правды феномена. Тем не менее одной эмпирикой здесь дело, разумеется, не ограничивается. Случившаяся встреча должна быть прочитана и метафизически. Принципиально важно помнить, что черт в рассматриваемом эпизоде не существует как самостоятельная величина, отдельный субъект: он всего-навсего второе «Я» «страдающего неверием атеиста», некая грань его души. Это обстоятельство давно уже отмечено в комментариях к «Братьям Карамазовым», где специально подчеркнуто, что «в отличие от всех предшествующих вариантов образа дьявола в литературе – черт Ивана психологически не противопоставлен герою, а сближен с ним». Более того, по мысли комментатора, «это не „вневременный“ черт, но вполне „русский джентльмен“, внутренний мир которого является проекцией души самого Ивана, еще одним, скрытым её измерением» (15, 466). Когда внутри Ивана звучит голос черта и, в частности, проговариваются слова я «падший ангел», – это «говорит» не кто иной, как сам Иван, в котором, однако, давно уже «княжит Люцифер» (Вяч. Иванов). В повадках черта, в софистических речах его и каверзах логики, в строе фраз и вообще во всей стилистике мы слышим именно самого Ивана, который задолго до того, годами уже, мучительно выстрадывал свои нынешние дискурсы.

141

Бог не может доверить Люциферу Свои тайны, ибо знает, что крест ведания не по силам Люциферу, а «осеняющий херувим» не может примириться с таким отношением к себе, интерпретируя «поведение» Создателя (в силу именно своей непосвященности) как произвольное, а не трагически-необходимое.

142

Thiessen H. Clarence. Lectures in Systematic Theology. Grand Rapids: William B. Eerdmans Publishing Company, 1979. P. 154.

143

Lickey Arthur E. God Speaks to Modern Man. Washington: Review and Herald Publishing Association, 1952. P. 71. Ср. с точкой зрения E. G. White: «…Единственный во всей Вселенной, Кто был посвящен во все замыслы Бога, – Христос. Через Него Отец сотворил все сущее. „Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли“, и Христу, как равному с Отцом, все небо поклонялось и воздавало честь (Кол 1:16)… Но нашелся некто, кто… позволил чувству зависти завладеть собой… Грех впервые зародился в том, кто был вторым после Христа, кто был почитаем Богом и кто, в своем могуществе и славе, стоял выше других ангелов… Однако признанным властителем небес был Сын Божий, обладавший властью наравне с Отцом. Христос участвовал во всех советах Бога, тогда как Люциферу не были открыты замыслы и намерения Божьи» (E. G. White. The Great Controversy Between Christ and Satan. Mountain View: Pacific Press Publishing Association, 1958. P. 493–495).

144

Авторитет ее был на протяжении столетий и остается и поныне непререкаемым у богословов и деятелей культуры.

145

В Синодальном переводе вкралась неточность: «… сяду на горе в сонме богов» (Ис 14:13).

146

Новая Женевская толковая Библия. Bielefeld: Haenssler-Ver-lag, 1998. С. 925. Ср. пафос слов Люцифера (фрагмент текста Ис 14:13) в другом переводе Библии на русский язык: «Я словно Бог Всевышний, взойду на небо, поставлю трон свой среди звезд, воссяду на горе священной на совет с богами» (Библия: современный перевод. М.: Всемирный Библейский Переводческий Центр, 1993. С. 646).

147

О том, что у нас есть все основания видеть в черте самого Ивана, прямо говорит следующая подробность текста «Карамазовых»: «А он (черт. – В. Л.) – решительно заявляет Иван, – это я, Алеша, я сам…» (15, 87).

148

Ср.: Базаров не планировал вести дискуссию с П. П. Кирсановым, не для этого поехал с Аркадием к нему домой.

149

Вондел Йост ван ден. Люцифер / Пер. Е. Витковского в Вондел. Трагедии. М.: Наука, 1988. С. 80–86.

150

Там же. С. 89.

151

Сараскина Л. Поэма о Великом Инквизиторе как литературно-философская импровизация на заданную тему в Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб., 1996. № 6. С. 130.

152

Волынский А. Л. Царство Карамазовых. СПб., 1901. С. 100.

153

Волынский А. Л. Указ. соч. С. 101.

154

Дунаев М. М. Указ. соч. С. 478.

155

Сохряков Ю. Творчество Ф. М. Достоевского и русская проза ХХ века (70–80-е годы). М.: ИМЛИ РАН. 2002. С. 53.

156

Буланов А. М. «Ум» и «сердце» в русской классике. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1992. С. 93.

157

Джексон Р. Л. Проблема веры и добродетели в «Братьях Карамазовых» в Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1991. Т. 9. С. 125.

158

Дунаев М. М. Указ. соч. С. 478.

159

Джексон Р. Л. Указ. соч. С. 126, 127.

160

Лапшин И. И. Как сложилась легенда о великом инквизиторе в О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов: Сб. ст. М.: Книга, 1990. С. 379.

161

Волынский А. Л. Царство Карамазовых. С. 99.

162

Буланов А. М. «Ум» и «сердце» в русской классике. Саратов: Издательство Саратовского университета, 1992. С. 86.

163

Буланов А. М. Указ. соч. С. 87.

164

Там же. С. 88.

165

Там же. С. 89.

166

Буланов А. М. Указ. соч. С. 89.

167

Там же.

168

Виноградов И. Два этюда о Достоевском в Континент. 1996. № 4 (90). С. 304.

169

Виноградов И. Указ. соч. С. 305.

170

Митрополит Антоний (Храповицкий) в статье «Пастырское изучение людей в жизни по сочинениям Ф. М. Достоевского» отмечает «всестороннюю ученость» Ивана и в то же самое время «разбитость сердца и темное мировоззрение» героя романа «Братья Карамазовы» (Митрополит Антоний (Храповицкий). Пастырское богословие. М.: Издание Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря, 1994. С. 275, 276).

171

Буланов А. М. Указ. соч. С. 95.

172

Буланов А. М. Указ. соч. С. 94.

173

Важно иметь в виду, что не только ветхозаветные, но и новозаветные авторы подчеркивают в своих произведениях порочные «тайны сердца», которые ведомы главным образом Богу, а не человеку. Ср. следующие тексты: Втор 10:16; 17:20; Пс 11:3; 85:11; 118:70; Иез 6: 9,10; 36:26,27; Ос 13:8; Иоил 2:13; Мф 9:4; 15:18,19; Мк 6:52; Мф 9:4. В «Братьях Карамазовых» о «сердце» героев говорится не только в положительном, но и в отрицательном смысле: оно может быть не только «высшим», «искренним», но и «подлым» и т. д.

174

Здесь уместно упомянуть суждение И. Ильина о «проблематичности сердца и веры» героя Достоевского, с которым мы солидарны: «В Иване Карамазове – бесплодном мечтателе и скептике, обладающем смелой мыслью, но проблематичностью сердца и веры, Достоевский только намечает первую ступеньку к Ставрогину…» (Ильин И. А. Достоевский как художник в Собр. соч.: В 10 т. М.: Русская книга. 1997. Т. 6. С. 321).

175

Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.-Л.: Наука, 1964. С. 370.

176

Ср. размышления Ф. М. Достоевского из записной тетради 1880–1881 гг. В частности, его негласную полемику с Кавелиным по поводу того, как соотносятся нравственная позиция и убеждения человека: «Вы говорите, что нравственно лишь поступать по убеждению. Но откудова же вы это вывели? Я вам прямо не поверю и скажу напротив, что безнравственно поступать по своим убеждениям. И вы, конечно, уже ничем меня не опровергнете. Проливать кровь вы не считаете нравственным, но проливать кровь по убеждению вы считаете нравственным. Но, позвольте, почему безнравственно кровь проливать? Если мы не имеем авторитета в вере и во Христе, то во всем заблудимся. Нравственные идеи есть. Они вырастают из религиозного чувства, но одной логикой оправдаться никогда не могут. Жить стало бы невозможно. Каламбур: иезуит лжет, убежденный, что лгать полезно для хорошей цели. Вы хвалите, что он верен своему убеждению, то есть он лжет, но это дурно: но так как он по убеждению лжет, то это хорошо. В одном случае, что н лжет – хорошо, а в другом случае, что он лжет – дурно. Чудо что такое. На той почве, на которой вы стоите, вы всегда будете разбиты. Вы тогда не будете разбиты, когда примете, что нравственные идеи есть (от чувства, от Христа), доказать же, что они нравственны, нельзя (соприкасание мирам иным – 27, 64).

177

Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина в Философские сочинения. М., 1986. С. 214, 215.

178

Шестов Л. Киркегард и экзистенциальная философия. М.: Прогресс – Гнозис, 1992. С. 24.

179

Шестов Л. Указ. соч. С. 22.

180

Нибур Р. Радикальный монотеизм и западная культура в Христос и культура. Избранные труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура. М.: Юрист, 1996. С. 344.

181

Шестов Л. Указ. соч. С. 23.

182

Касаткина Т. А. Сегмент и горизонт в Литературоведение как проблема. Труды Научного совета «Наука о литературе в контексте науки о культуре». Памяти Александра Викторовича Михайлова посвящается. М.: Наследие, 2001. С. 579.

183

Иванов Вяч. Достоевский: Трагедия. Миф. Мистика. Брюссель, 1985. С. 86. Выражение, которым мы воспользовались, теоретик символизма обронил не в специальной работе о «Братьях Карамазовых», но размышляя всё же обо всех люциферианцах конца XIX века, участвовавших в решении «исторических судеб земли». К числу таковых относился для Вяч. Иванова и Иван Карамазов.

184

Волынский А. Л. Царство Карамазовых. С. 102.

185

The Greek New Testament. Stuttgart: United Bible Societies, 1983. P. 864. Ср. polemos war, battle; strife, conflict (Newman Barclay M. A Concise Greek-English Dictionary of the New Testament. Stuttgart: United Bible Societies, 1971. P. 146).

186

Кобылина Е. В. Интертекст и гипертекст в произведении Дж. Мильтона «Потерянный Рай» в http://www. frgf. utmn. ru/ № 20/text12. htm.

187

Толочин И. В. Метафора и интертекст в англоязычной поэзии: Лингвистический аспект: СПб.: Изд. СПб. ун-та, 1996. С. 96.

188

Кобылина Е. В. Указ соч. С. 5.

189

Булгаков С. Н. Апокалипсис Иоанна (Опыт догматического истолкования). М.: Православное Братство Трезвости «Отрада и Утешение», 1991. С. 89, 90.

190

Исупов К. Г. Русский Антихрист: сбывающаяся антиутопия в Антихрист (Из истории отечественной духовности): Антология / Сост. коммент. А. С. Гришина, К. Г. Исупова. М.: Высш. шк., 1995. С. 10.

191

Исследователь В. В. Иванов, пожалуй, дает расшифровку этой «тайны», полагая, что «Смердякову, до некоторой степени, доступно понимание, или, вернее, ощущение живого Бога» (Иванов В. В. Сакральный Достоевский. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2008).

192

Волков О. Экран и Достоевский в Молодая Гвардия. 1969. № 8. С. 278.

193

Ср. с суждением Л. Сараскиной: «Чувствуя, далее, что брат подозревает его в лукавых намерениях, Иван на всякий случай подстраховывается… Однако немедленно вслед за этим „маленький кроткий мальчик“ прибегает к уже знакомому, испытанному приему…» (Сараскина Л. Поэма о Великом инквизиторе как литературно-философская импровизация на заданную тему в Достоевский в конце XX века: Сб. ст. / Сост. К. А. Степанян. М.: Классика плюс, 1996. С. 282).

194

Аверинцев С. Заметки о европейском контексте русских споров в Аверинцев С. София-Логос: Словарь. 2-е изд., испр. Киев: Дух i Лiтера, 2001. С. 415. С так прочитанным нами Аверинцевым перекликается румынский исследователь Ион Йаноши: «Достоевский включает в сознание Ивана частичку самого Алеши. Мотив „любви“ – это мост, связывающий его (Ивана. – В. Л.) с блаженным братом» (Ianosi Ion. Dostoievski. Bucuresti: Universitas, 2000. P. 251).

195

Барсотти Д. Достоевский. Христос – страсть жизни. М.: Паолине, 1999. С. 119. Ср. мысль Д. Барсотти с суждением В. Е. Ветловской: «…Поскольку Иваном владеет не мелкий бес, но бес „калибром поважнее“, то понятно, что обольстительность его слова не должна и не может ограничиваться одной только внешней формой… Не столько „остроумием“, сколько „умом“ искушает речь Ивана…» (Ветловская В. Е. Поэтика «Братьев Карамазовых». С. 101).

196

Сараскина Л. И. Указ. соч. С. 282.

197

Здесь будет не просто уместно, но прямо-таки категорически необходимо обратить внимание на вовсе не случайную, а глубоко знаменательную обмолвку Ивана, его характерное словоупотребление: он именно «бесенка» (о чем и мечтал) увидел в сердце Алеши, над которым надругался. Для нас неважно, сознавал ли сам Иван свой истинный статус и роль в этой ситуации, но мы абсолютно уверены, что во всей этой лихорадке он был охвачен духом Люцифера, мучителя, искусителя, совратителя. В таком же качестве он загнал Алешу в узкую колею безальтернативного ответа: «Расстрелять!». Точно так же когда-то совратил в Эдемском саду Еву сам дьявол, выступивший в обличье змея.

198

Эту мысль С. А. Небольсин обронил в личной беседе со мной при обсуждении замысла настоящей книги.

199

Касаткина Т. А. Сегмент и горизонт в Литературоведение как проблема. С. 579.

200

Бартелеми Доминик. Бог и его образ. Очерк библейского богословия. Милан: Христианская Россия, 1995. С. 31.

201

Именно для Ивана, хотя канонический статус поэмы «Хождении Богородицы по мукам», тем более в его карамазовской редакции, не может не вызывать вопросы. Очевидно, что здесь мы имеем дело с преданием, а не с Писанием и его бесспорным авторитетом. Протоиерей А. Шмеман в книге «Исторический путь Православия» писал: нередко «предание до неразличимости смешивается со всевозможными „преданиями“, которые сами требуют еще своей оценки в свете вечной правды Церкви. Частичное, одностороннее, даже извращенное выдается подчас за „суть“ Православия… Сила Церкви не в прошлом, настоящем и будущем, а во Христе, который пребудет с нею до скончания века, чтобы каждый из нас мог в Нем и с Ним найти смысл жизни» (Прот. Шмеман А. Исторический путь Православия. М.: Паломник, 1993. С. 388).

202

Мацейна А. Великий Инквизитор / Пер. с лит. Т. Ф. Корнеевой-Мацейна. СПб.: Алетейя, 1999. С. 74, 75.

203

Пушкин А. С. Безверие в Собр. соч.: В 6 т. М.: Художественная литература, 1947. Т. 1. С. 244.

204

Карсавин Л. П. Федор Павлович Карамазов как идеолог любви в О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов. Сб. статей: М.: Книга, 1990. С. 266.

205

Лейбниц Г. В. Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1989. Т. 4. С. 206, 214, 215.

206

Ср. у Бонавентуры: «На вопрос: почему сохраняется зло? отвечу: это происходит во исполнение законов вселенной, к вящей славе рода людского и полноты Божественного величия <…> существование зла не только имеет разумные основания, но, более того, оно необходимо во исполнение законов вселенной и порядков управления ею. Также очевидно, что зло продолжает существовать ради вящей славы рода людского. Человек ведь прославляется, упражняясь в добродетели, а Бог, согласно св. Августину, допускает злу совершиться только если знает, какие блага будут этим явлены; другими словами, св. Лаврентий славой своею обязан Дециевой злобе не менее, чем любви отца… Богу более любезен тот, кто осознает, что был причастен злу и освободился от него, чем тот, кто не осознает эту свою причастность» (Слово брата Бонавентуры о Царстве Божием / Пер. с лат. К Клюшникова в Страницы. 1996. № 4. С. 125, 126).

207

Чистяков Б. А. Проблема свободы в философии Н. А. Бердяева в Начало. 1999. № 8. С. 61.

208

Возможно, размышления Г. В. Лейбница покажутся схоластическими и циничными, но, по сути, не лишенными резона в контексте этого конкретного сюжета скотопригоньевской драмы: «Отсюда надо сделать вывод, что Бог предварительной волей желает добра самого по себе, что последующей волей Он желает наилучшего как цели, а безразличного и иногда физического зла чаще желает как средства; моральное же зло Бог только допускает при условии sine qua non как гипотетическую необходимость, соединенную с наилучшим. Поэтому последующая воля Бога, имеющая своим объектом грех, есть только позволительная» (Лейбниц Г. В. Указ. соч. С. 146, 147).

209

Назиров Р. Г. Проблема художественности Ф. М. Достоевского в Творчество Ф. М. Достоевского: Искусство синтеза. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 1991. С. 156.

210

Назиров Р. Г. Указ. соч. С. 156.

211

Здесь уместно процитировать характерные, исповедальные слова Дмитрия: «Господа, все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех – пусть уж так будет решено теперь – из всех я самый подлый гад! Пусть! Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый день творил все те же пакости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, еще раз удар судьбы, чтобы захватить его как в аркан и скрутить его внешнею силой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего, пострадать хочу и страданием очищусь! Ведь, может быть, и очищусь, господа, а?» (14, 458).

212

Этов. В. И. Указ соч. С. 349.

213

В черновых тетрадях к роману, в разделе «Исповедь старца», Достоевский, определенно держа в уме и драму неверия Ивана, записывает: «Будут и гордые, о, будут, те с сатаной, не захотят (они. – В. Л.) войти, хотя всем можно будет, и сатана восходил, но не захотят сами» (15, 250). Для нас совершенно очевидно, что эти мысли имеют самое прямое отношение к душевному состоянию Ивана, его трагическому самоопределению.

214

Лосский Н. О. Достоевский и его христианское миропонимание в Лосский Н. О. Бог и мировое зло. М.: Республика, 1994. С. 138.

215

Св. Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. М.: Братство святителя Алексия. Ростов-на-Дону: Изд-во «Приазовский край». 1992. С. 121.

216

Мильтон Джон. Потерянный рай / Пер. Арк. Штейнберга под ред. С. Шервинского в Мильтон Д. Потерянный рай. Стихотворения. Самсон-борец. М.: Художественная литература, 1976. (БВЛ). С. 31.

217

Юнг К. Г. Попытка психологического истолкования догмата о Троице / Пер. с нем. А. Гараджи; Ответ Иову / Пер. с нем В. Бакусева, А. Гараджи, Е. Рязановой. М.: ОИ Реабилитация, 2001. С. 158.

218

Григорий Богослов. Указ. соч. С. 507.

219

Щенников Г. К. Иван Карамазов – русский Фауст в Достоевский и мировая культура: Альманах. 1996. № 6. С. 11.

220

Макарий. Православно-догматическое богословие: В 2 т. Репр. воспр. изд. 1868 г. М.: Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь, 1993. Т. 1. С. 408. Об этом же писал и Мильтон: «Он (Люцифер. – В. Л.) завистью внезапной воспылал, / Затем, что Сына Бог-Отец почтил, / Столь возвеличив, и Царем нарек, / Помазанным Мессией…» (Мильтон Джон. Указ. соч. С. 160).

221

Де Любак Анри. Драма атеистического сознания. Милан – Москва: Христианская Россия, 1997. С. 241.

222

Прп. Иустин (Попович). Достоевский о Европе и славянстве. СПб., 1998. С. 52.

223

Мацейна А. Великий инквизитор. С. 75.

224

«Так возник мир поэмы, – отмечает Г. Пономарева, – экспериментальная реальность, мысленно созданная Иваном. Она возникает как необходимое для него переживание правды, оспаривающей Христа, созданный же воображением Ивана инквизитор – личностное воплощение того голоса в нем, что не приемлет Бога и Христа» (Пономарева Г. Б. Бунт Ивана Карамазова: источники и параллели в О великом Инквизиторе. Достоевский и последующие. М.: Молодая гвардия, 1991. С. 263.).

225

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин 1:1–3).

226

Долинин А. С. Последние романы Достоевского. Как создавались «Подросток» и «Братья Карамазовы». М.-Л.: Сов. писатель, 1963.С. 293.

227

Мацейна А. Великий Инквизитор. С. 93.

228

Там же. С. 94.

229

В достоевистике не раз уже отмечалось, что Иван Карамазов, обильно цитирующий Священное Писание, делает это, как правило, неточно. Об этом писали Диана Томпсон, Симонетта Сальвестроне, Анна Гумерова. Нам представляется интересным вывод последней: «Мы видим, что основную массу цитат в речи, как Ивана, так и инквизитора занимают явные неточные цитаты, и этот композиционный прием сам по себе может служить характеристикой персонажа. «ВАЖНЕЙШЕЕ. Помещик цитует из Евангелия и грубо ошибается. Миусов поправляет его и ошибается еще грубее. Даже Ученый ошибается. Никто Евангелия не знает» (15; 206) – пишет Достоевский в черновиках к роману. Очевидно, такие неточности в речи персонажа должны показывать несостоятельность его как критика христианства. Незнание Евангелия оказывается свидетельством не столько недостатка эрудиции («Даже Ученый ошибается»), сколько глубокой поврежденности самого персонажа, которая не позволяет ему приблизится к Евангелию» (А. Л. Гумерова. Композиционная роль текста в тексте в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 2007. С. 71).

230

Барт К. Послание к Римлянам / Пер. с нем. М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2005. С. 72.

231

Там же. С. 70, 71.

232

Цит. по: Вестель Ю. А. Катехизис в виде философской апологии в Свт. Григорий Нисский. Большое огласительное слово / Редакция перевода, план-конспект, примечания и послесловие Ю. А. Вестеля. Киев: Пролог, 2003. С. 349.

233

Апостол Павел действительно обронил в Послании к Римлянам парадоксальную фразу, которая может вызвать в памяти иного читателя, – не всякого! – все тот же ветхозаветный мотив мстительности Создателя. Собственно, таким читателем оказался Иван, который в своем возражении Алеше о роли Христа и «Его крови» в деле спасения мира делает аллюзию на эти слова Павла. Но вот этот текст «апостола язычников»: «Посему… ныне, будучи оправданы Кровью Его, спасаемся Им (Христом. – В. Л.) от гнева (Божия. – В. Л.). Ибо если, будучи врагами, мы примирились с Богом смертью Сына Его, то тем более, примирившись, спасаемся жизнью Его» (Рим 5:9, 10). Внимательно, притом без априорного азарта, вглядываясь в эти стихи, можно и нужно увидеть, что речь здесь о праведном, не подвергаемом сомнению гневе Творца, а не о жестокосердии Его. Ивану же, порабощенному атеистическим разоблачительством, нет дела до «справедливости» Бога. Он видит только готовность Всевышнего к «расправе».

234

Раннехристианский апологет Лактанций писал об этом: «Падший ангел не пожелал поклониться Сыну Божию, позавидовав его преимуществам» (Lactantius. The Divine Institutes в The Ante-Nicene Fathers: In 10 vol. Grand Rapids: W. B. Eerdmans Publishing Company, 1956. Vol. 7. P. 51.) См. об этом также: Вондел Йост ван ден. Указ. соч. С. 19.

235

Fowler John M. The Cosmic Conflict Between Christ And Satan. Silver Spring: Pacific Press, 2002. P. 89.

236

Собственно, этим был обуян и его «прародитель» Люцифер. Ср. с оценкой в «Потерянном рае»: «Дух проклятый, отверженный Творцом… / забудь о помысле: как свергнуть власть / Мессии» (Мильтон Джон. Указ. соч. С. 167).

237

Померанц Г. С. Открытость бездне: Встречи с Достоевским. М.: Советский писатель, 1990. С. 112.

238

Виноградов И. Два этюда о Достоевском. С. 306.

239

Евлампиев И. И. Личность как абсолют: Метафизика Ф. Достоевского в История русской метафизики в XIX–XX веках: В 2 ч. СПб.: Алетейя, 2000. Ч. 1. С. 172, 173.

240

Днепров В. Д. Идеи времени и формы времени. Л.: Советский писатель, 1980. С. 286.

241

Разумеется, это не значит, что писатель не причастен к «падению» Ивана Карамазова. Радея о благе своего творения, Достоевский-творец не мог не «вмешаться» в судьбу своего героя, и этого нельзя не заметить, читая текст романа. Мы солидарны с И. И. Сизовой, которая совершенно справедливо отмечает, что «авторский, „непременно указующий перст“, „суд и казнь“ „одного из главнейших характеров, Ивана Карамазова“, четко обозначаются и в композиционной (расположении глав, частей романа, функции внесюжетных элементов), и в образной системе, и в категориях художественного пространства и времени…» (И. И. Сизова. Проблема богоборчества и ее художественное решение в романе «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 2005. С. 16).

242

«Путь страданий», крестный путь (Словарь латинских крылатых слов. М.: Русский язык, 1982. С. 849).

243

Точный перевод слова metanoia с греческого – изменение ума, перемена мыслей, раскаяние (См.: Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь. М., 1991. Репринт изд. СПб., 1899).

244

Бэлнеп Р. Л. Структура «Братьев Карамазовых» / Пер. с англ. СПб.: Академический проект, 1997. С. 104.

245

Альтман С. М. Разговоры с Вячеславом Ивановым. Составление и подготовка текстов В. А. Дымшица и К. Ю. Лаппо-Данилевского. СПб.: ИНАПРЕС, 1995. С. 55.

246

Котельников В. А. Федор Михайлович Достоевский в История русской литературы ХIХ века: (Вторая половина): Учеб. для студентов пед. ин-тов по спец. «Рус. яз. и лит.» / Н. Н. Скатов, Ю. В. Лебедев, А. И. Журавлев и др.; Под ред. Н. Н. Скатова. – 2-е изд., дораб. М.: Просвещение, 1991. С. 380.

247

Ориген (III в.), Дидим Александрийский (IV в.), Диодор Тарсийский (V в.), Феодор Мопсуэстийский (V в.) и др. Григорий Богослов, например, неоднократно в разных главах «Огласительного слова» высказывает заветную мысль о том, что отступившие от Бога грешники в свой срок опомнятся, покаются и поблагодарят Бога за оказанные милость и любовь: «Но так же как больной, потерпев боль, затем поблагодарит врача, так и по истечении времени очищения вся тварь (и, может быть, даже, сам дьявол, получив исцеление) воздаст благодарение Богу» (Свт. Григорий Богослов. Большое огласительное слово. Указ. соч. С. 24).

248

Гачева А. Г. Проблема всеобщности спасения в романе «Братья Карамазовы» (в контексте эсхатологических идей Н. Ф. Федорова и В. С. Соловьева) в Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: соврем. состояние изучения / под ред. Т. А. Касаткина. М.: Наука, 2007. С. 230).

249

Roe I. The Breath of Corruption. London, 1946. P. 66.

250

Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. Т. I–II / Пер. с нем. М.: РОССПЭН, 2004. С. 524.

251

Perlina N. Op. cit. P. 70.

252

Зернов Н. М. Три русских пророка: Хомяков, Достоевский, Соловьев. М.: Московский рабочий, 1995. С. 98..

253

Дунаев М. М. Ф. М. Достоевский в Православие и русская литература: В 5 ч. М.: Христианская литература, 1997. Ч. III. С. 486.

254

Захаров. В. Н. Достоевский и Евангелие в Евангелие Достоевского. [В 2 т. Т. 2]: Исследования. Материалы к комментарию. – М.: Русскiй Мiръ. 2010. С. 14.

Content

Виктор Ляху
Люциферов бунт Ивана Карамазова. Судьба героя в зеркале библейских аллюзий

Об Иване Карамазове, библейском Люцифере и райских ослушниках

Введение

Глава 1 Библейская аллюзия: ее природа и место в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»

Природа аллюзии: семантические границы понятия

Формы интертекстуального взаимодействия «Братьев Карамазовых» с текстом Священного Писания

Вербальные параллели

Тематические параллели

Структурные параллели

Глава 2 Иван Карамазов и библейский Люцифер: метафизическое родство в типологических параллелях

Иван Карамазов как аллюзия на Люцифера: приметы родства в статуарных констатациях

Прототипичность Ивана Люциферу в деструктивных и созидательных интенциях

Диалектическое единство формулы «pro et contra»

Глава 3 Диалектика характера Ивана Карамазова и трагедийная природа его бунта: от статики к динамике

Дополнительные свидетельства о библейской прототипичности люциферианца ХIХ столетия

«Черт», «сатана», «Люцифер» – библейский контекст

О «довременном» провиденциальном «секрете» черта как архетипическом мотиве

Явление Ивана Карамазова в мирском граде Скотопригоньевска

«Схватка» в граде Божием, Скотопригоньевском монастыре: искусительное богомыслие Ивана

Идейное столкновение Ивана Карамазова с отчим домом: прельщение «царства Карамазовых»

О вере и неверии люциферианца-парадоксалиста

Отчий дом «пал»: «треть» карамазовского царства – в соблазне

Трагическая тяжба «светоносного» Ивана-Люцифера с Богом

Два равновеликих богоборца – библейский Иов и скотопригоньевский Иван – торжество отчаяния и надежды

Справедливость Божия и слезинка ребенка

Демиург новой Вселенной: «титаническая гордость человекобога»

Тяжба Ивана Карамазова со Христом

Христология от Ивана

Антроподицея versus христодицея

Via dolorosa Ивана Карамазова: «завтра крест…»

Апокатастасис или вечная гибель Скотопригоньевского Люцифера?

Заключение

Библиография

Примечания