Нелли Осипова

Любить, чтобы ненавидеть

Низкий, словно стелящийся по земле, мотоцикл, не сбрасывая скорости, втиснулся в ряды иномарок, чинно выстроившихся на автостоянке фирмы «АРКС», взревел мотором, прижался к тротуару и замер как вкопанный.

Стоявший праздно у помпезного подъезда охранник отошел от стены и неторопливо двинулся к мотоциклу, положив руку на «демократизатор», закрепленный в специальной петле на широком поясе.

Мотоциклист в черной коже и белом шлеме с затемненным забралом уперся в бортовой камень ногой и полуобернулся к пассажиру на заднем сиденье, одетому тоже в черную кожаную куртку и кожаные брюки, заправленные в сапоги, как бы говоря — «приехали». Пассажир спрыгнул с сиденья, снял белый шлем с таким же затемненным забралом, как у водителя, и оказался прелестной молодой женщиной. Она улыбнулась приближающемуся охраннику, встряхнула головой — темная волна волос упала ей на плечи.

Охранник подошел и, указывая на машину, с нескрываемым восхищением произнес:

— Зверь!

— «Харлей», — с гордостью пояснил мотоциклист.

Страж безопасности удовлетворенно ухмыльнулся, повернулся и зашагал обратно к подъезду. Женщина пошла за ним ко входу в здание фирмы.

Мотоцикл вновь взревел мотором, словно прощаясь, — она так это и поняла: оглянулась, послала воздушный поцелуй. А мотоциклист дал газ, могучая машина с ревом выехала задним ходом на открытое пространство и, развернувшись, стремительно влилась в поток машин.

Второй охранник, сидевший внутри здания за маленьким столиком, поставленным перед мраморной, устланной ковровой дорожкой лестницей, улыбнулся молодой женщине и, не спрашивая пропуска, махнул рукой, приглашая войти.

— Моя уже пришла? — спросила она.

Охранник сразу понял, что имелась в виду ее начальница, и с наигранным сочувствием ответил:

— Увы, Катюша, пришла.

Катя сморщила нос и взбежала по лестнице к лифту. В лифте она привычно погляделась в большое, во всю стенку кабины, зеркало. Что греха таить, она себе нравилась. Судьба одарила ее очаровательным, чуть-чуть задорным лицом, слегка волнистыми волосами, темными бровями — такие на Руси испокон века называли собольими — и удивительно синими глазами.

Полные, красивого рисунка губы сложились в чуть насмешливую улыбку, и Катя отвернулась от зеркала — лифт остановился на ее этаже.

Начальница, точнее, заведующая отделом переводов фирмы, женщина немногим старше Кати, но уже со скорбным лицом и вечно поджатыми губами, встретила ее упреком, даже не поздоровавшись:

— Как вы можете приходить на работу в таком наряде?

Все еще пребывая во власти хорошего настроения, Катя лучезарно улыбнулась начальнице, словно сообщала потрясающую новость:

— Так ведь весна на дворе, Жанна Ивановна! Слякотно… — но, наткнувшись на холодный взгляд начальницы, растерянно умолкла.

— Не вижу в этом повода для веселья, — мрачно заметила та, раздраженная сияющим видом подчиненной.

Радужное настроение Кати мгновенно улетучилось.

Жанна Ивановна, будучи всего-то на пять лет старше Кати, ухитрилась настолько войти в образ начальствующей дамы, что ни о каких дружеских или просто доверительных взаимоотношениях между ними не могло быть и речи, хотя Катя поначалу пыталась избежать холодной официальщины. Начальница ценила ее за то, что та в совершенстве владела тремя языками, на разговорном уровне знала еще два, и именно за это же тихо ненавидела, порой буквально захлебываясь от зависти.

— На улице пробки, я опаздывала, вот и пришлось ехать на мотоцикле. А вы пробовали хоть раз сесть на мотоцикл в юбке? — все еще пыталась оправдаться Катя.

— Я вообще не езжу на мотоцикле!

— А жаль, — не удержалась Катя.

— И вам не советую, — продолжала начальница, не обращая внимания на реплику молодой женщины. — Вы не молоденькая девушка, вам не двадцать лет…

— Совершенно верно, Жанна Ивановна, мне уже двадцать восемь, — перебила ее Катя.

— Наконец, вы — ведущий специалист отдела, — выложила свой последний аргумент начальствующая дама и удовлетворенно умолкла.

«Что за идиотское выражение «ведущий», — подумала Катя. — Разве я кого-нибудь куда-то веду? Проще же сказать «лучший специалист», да только Жанна удавится раньше, чем произнесет слова, в которых явственно звучит похвала». «Похвала, как пахлава, сладость до изнеможенья, предназначена от века для любви и наслажденья…», — мелькнула в памяти строчка из шуточных стихов Степа, и невольно подумалось, что одно дурацкое слово способно вызвать поток дурацких же рассуждений.

Катя улыбнулась своим мыслям. А Жанна Ивановна, оскорбленная ее невинной улыбкой, вновь завелась и, растянув и без того узкие губы в ниточку, злобно заметила:

— Я на вашем месте постеснялась бы вести себя столь беззаботно и легкомысленно!

Если бы она при этом еще и зашипела, никто не удивился бы. Две переводчицы, сидящие в другом конце комнаты за компьютерами, втянули головы в плечи.

Катю словно ударили. Она вплотную подошла к начальнице и тихо, отчетливо выговаривая каждое слово, каждый слог, сказала:

— Чтобы оказаться на моем месте, Жанна Ивановна, вам нужно сначала выйти замуж, а потом похоронить своего мужа.

Фраза прозвучала, как пощечина.

Начальница вздрогнула, но потом взяла себя в руки и злобно бросила совершенно бессмысленное:

— Тем более!

Катя швырнула сумку на пол, вышла, хлопнув дверью, в коридор, прошла на лестничную площадку, где с незапамятных времен стихийно возникло место для курения, достала сигареты, зажигалку, закурила.

Видит Бог, она не собиралась приезжать в фирму на мотоцикле, но так уж получилось, нелепо и нескладно. Все началось с того, что Степ — так звали ее знакомого мотоциклиста, поэта-песенника — уговорил ее съездить на уик-энд в Ясную Поляну. Субботу посвятить осмотру дома-музея и самой усадьбы Льва Толстого, а в воскресенье смотаться на Куликово поле, поглядеть на прославленный обелиск, пока он еще не развалился, затем переночевать в тульской гостинице и ранним утром в понедельник вернуться в Москву.

Катя никогда не была в Ясной Поляне. Она представила себе усадьбу, всю в первой, яркой, сочной весенней зелени, подумала, что неизвестно когда еще представится случай туда выбраться, и согласилась.

Все получилось прекрасно: погода, словно по заказу, не много посетителей, а на Куликовом поле вообще царствовали тишина и безлюдье. Неприятности начались за Тарусой, когда они уже ехали обратно: хлынул дождь, и вдобавок огромный, могучий, неутомимый мотоцикл вдруг фыркнул и заглох, как будто испугался неожиданного весеннего дождя.

Разложив на брезенте какие-то железки, Степ целый час перебирал и перетирал их. Потом, недовольно ворча, собрал, и мотор послушно заработал.

Но заехать домой, чтобы переодеться, времени не осталось, хотя Степ гнал машину на пределе…

Рассказывать Жанне все эти подробности не имело никакого смысла.

«Ну почему, почему эта сушеная вобла не оставит меня в покое? И вообще — какое она имеет право называть меня легкомысленной! Что я ей сделала плохого?» — думала она и не находила ответа.

Ларчик открывался просто: неприязнь Жанны Ивановны возникла к новой молоденькой переводчице с первого же дня ее работы в фирме, потому что начальница испугалась подсидки и восприняла Катю как потенциального кандидата на свое место. Когда эти опасения не оправдались, появилась зависть — огромная, страшная сила, нередко управляющая поведением людей, особенно женщин, — по молодости лет недооцененная Катей. Ей было невдомек, что завидовать можно не только любому успеху, но и линии бедра. А еще предметом зависти стала любовь Кати и ее мужа Кости Алексеева, программиста, работавшего здесь же, в «АРКСе». Их взаимное чувство было таким ярким, счастливым, безоблачным, что не видел этого разве что слепой.

Потом Костя погиб в автокатастрофе. А Катя, с переломами и сотрясением мозга, выжила. Когда она вернулась на работу, то никто не сказал бы, что эта молодая хрупкая женщина перенесла такое потрясение. И это тоже странным образом вызвало новый прилив неприязни у милейшей Жанны Ивановны, в то время как для Кати все было кончено: любовь, радость, мечты и ожидание ребенка.

О смерти мужа она узнала, лишь когда ее перевели после операции из реанимационного отделения в палату. Порой в глубине сознания вопреки здравому смыслу вспыхивала надежда, что происшедшее — чудовищная ошибка, и когда она вернется домой, на пороге ее встретит Костя…

«Почему я не погибла вместе с ним», — сказала она матери…

Началась другая жизнь.

Спасала только работа. Катя словно заперла свою боль и горе на замок, вновь, как и прежде, стала улыбаться, отметая любые проявления сочувствия даже со стороны близких людей.

Через год в ее жизни появился Степ…

Покурив и немного успокоившись, Катя вернулась в отдел, молча подхватила сумку, так и валяющуюся у двери, и пошла к своему столу.

Минут через двадцать зазвенел внутренний телефон. Жанна Ивановна сняла трубку:

— Отдел переводов. Да… Хорошо. — Она положила трубку и сказала громко, ни к кому не обращаясь: — Елагину к Аркадию Семеновичу.

Катя глянула мельком в круглое зеркальце, лежащее рядом с компьютером, и пошла к двери.

Шеф сидел за огромным столом, уткнувшись в бумаги.

Еще не старый, но уже обрюзгший, вечно раздраженный, он происходил из генерации комсомольских работников, ворвавшихся в бизнес при Горбачеве в годы перестройки. Путь его был обычным: сначала райком, потом МЖК, затем кооперативы, а уж при Ельцине через приватизацию он прибрал к рукам контрольный пакет созданной на паях фирмы. Даже название ей дал из первых букв своего имени и отчества — «АРКС». Обращался он по старой райкомовской привычке ко всем на «ты», но к нему мог так обращаться лишь первый зам. Работал по шестнадцать часов в сутки, глотал горстями таблетки от сердца и давления, но беспрерывно расширял свое дело, создавая многопрофильные дочерние фирмы. Он часто бывал груб, нетерпим, легко увольнял неугодных сотрудников. Понятно, что многие его побаивались.

— Елагина, Аркадий Семенович, — доложила секретарша и бесшумно исчезла.

Шеф поднял глаза от бумаг.

— Что за вид, Елагина?

— Простите, Аркадий Семенович, я опаздывала…

— Лучше опоздать, чем явиться на работу в таком виде, будто здесь эта… как ее… дискотека, — начиная раздражаться, бросил шеф.

— Учту, Аркадий Семенович, — Катя улыбнулась шефу.

— Чтобы я больше на тебе эти ковбойские штаны не видел!

— Это не ковбойские, Аркадий Семенович, это байкерские.

— Час от часу не легче! — Шеф даже бумаги отложил, собираясь, судя по всему, основательно отчитать подчиненную. Но, поглядев внимательно на нее, передумал. — Послушай, Катерина, может, хватит играть со смертью, ведь разобьешься ты на этом чертовом мотоцикле! Мало тебе выпало страданий?

Катя хотела по укоренившейся привычке отшутиться, но неподдельная теплота, прозвучавшая в голосе обычно сурового шефа, вдруг затронула что-то в ее сердце.

— Может, я как раз и хочу разбиться… — тихо проговорила она, и слезы непроизвольно покатились из ее глаз.

Шеф растерялся. Он никогда не видел, чтобы Елагина плакала, даже думал про себя, когда полтора года назад погиб ее муж, сотрудник фирмы: «Вот же сильная девка, окаменела, что ли, ни слезинки не пролила».

— Вот что, — сказал он, — я думаю, тебе стоит немного отдохнуть. Съезди на недельку куда-нибудь, я все устрою.

— Спасибо, Аркадий Семенович, мне лучше в Москве. Простите, я не хотела… — Она вытерла слезы.

Вошла секретарша, доложила:

— Пришли представители фирм. Впустить?

— Бог мой, что ты несешь? Как это — впустить? Пригласи немедленно!

Пока секретарша, виновато извиняясь, ушла выполнять указание шефа, он быстро сказал Кате:

— Сейчас придут наши компаньоны из немецкой, итальянской, французской и чешской фирм. Чех знает немецкий. Хорошо бы, чтобы ты переводила и на французский, и на немецкий — пусть знают наших. Ты как, сможешь поработать?

— Конечно, Аркадий Семенович, — улыбнулась как ни в чем не бывало Катя.

«И все же она железная», — подумал шеф и сообщил:

— Потом они поедут в Средневолжск, в наш филиал. — В кабинет уже входили четверо молодых мужчин. — Поговорим после совещания, — добавил он и вышел из-за своего огромного письменного стола, сердечно приветствуя иностранных компаньонов.

Кате пришлось переводить его любезные слова, и не просто на общепонятный английский, а, как требовал Аркадий Семенович, индивидуально — каждому на его родной язык. Только переводя что-то с чешского, она узнала в высоком, безукоризненно одетом мужчине с серыми, глубоко посаженными глазами и коротким, чуть вздернутым носом своего давнего знакомого по студенческим годам.

— Неужели Ладислав? — удивилась она.

— Катя! А я стоял и задумывался, будешь ты меня узнавать или нет? — радостно произнес Ладислав и, не обращая внимания на шефа, обнял ее, прижался щекой к щеке.

Аркадий Семенович переждал, пока они обнимались, затем сделал приглашающий жест рукой:

— Господа, прошу! — Он перешел к длинному столу для заседаний и тяжело сел.

Вновь появилась секретарша, внесла поднос с бутылкой коньяка и пузатыми гладкостенными рюмками.

Шеф заговорил, и началась работа.

При всем своем настороженном отношении к Аркадию Семеновичу Катя не могла не признать, что работать он умеет. Свои мысли формулировал четко, никогда не пытался, задавая вопрос, подсказать тот ответ, который ему хотелось бы услышать, умел выслушать оппонента не перебивая, что стало в наше время величайшей редкостью. Работал как вол, ясной головы не терял. Вскипал мгновенно, в выражениях не стеснялся, однако на следующий день отходил и даже иногда просил прощения. Дела фирмы шли хорошо в основном благодаря его кипучей энергии и умению подбирать помощников. Совместные проекты с европейскими фирмами были его давней идеей. Как правило, они развивались успешно, находились под его непрестанным и пристальным наблюдением.

Завершилось совещание быстро, по-деловому. Договорились, что фирмачи улетают в Средневолжск завтра же.

После ухода гостей шеф задержал Катю.

— Значит так, Катерина. Завтра ты поедешь с ними.

— В Средневолжск? — удивилась она.

— Здрасьте! Ну куда еще?

— Но там же есть переводчик.

— Если я посылаю тебя, значит, работать будешь ты, — отрезал шеф.

— Неловко как-то, Аркадий Семенович.

— Кому? — строго спросил он.

— Мне, конечно.

— Это мои проблемы, твое дело не возражать начальству, — и неожиданно помягчевшим тоном добавил: — Заодно и отдохнешь, на Волгу полюбуешься. Раньше была в Средневолжске?

— Нет, никогда.

— Вот и прекрасно! Новые впечатления, новые люди. Да и фирмачи иностранные вполне ничего — молодые, симпатичные, впрочем, одного ты, кажется, знаешь.

— Да, он учился на специальных курсах в нашем институте.

Катя смотрела на шефа широко раскрытыми от удивления глазами — никогда не видела его таким. «Капитализм с человеческим лицом», — подумала она и улыбнулась.

— Ну раз улыбаешься, значит, все хорошо, — заключил он. — Но не думай, что я такой уж бескорыстный. У меня к тебе есть просьба: ты, конечно, слышала, что жена директора тамошнего филиала — моя племянница, Дануся, — лицо шефа озарилось улыбкой. — Она мне как дочь. На днях у нее день рождения, я приготовил ей подарок. Передашь?

— Конечно, Аркадий Семенович.

— Спасибо. Утром за тобой приедет машина. Пакет будет у шофера. А теперь иди, работай.

В конце рабочего дня, успешно разделавшись с переводом статьи из немецкого журнала, чем-то заинтересовавшей Аркадия Семеновича, Катя пошла в курилку, чтобы позвонить Степу.

— Степ, это я, — сказала она, поглядывая в коридор, не появится ли Жанна Ивановна.

— Сейчас, только к обочине прижмусь.

Она знала эту его особенность — на скорости он старался не говорить по сотовому. Такую привычку Степ завел после того, как один его приятель на полном ходу потерял на мгновение контроль, разговаривая по телефону, и врезался в хвост трейлера.

— Да, говори, — раздался его голос.

— Я не смогу сегодня встретиться с тобой, завтра чуть свет улетаю в командировку в Средневолжск.

— Это обязательно? — спросил он огорченно.

— Я, по-твоему, не на работе, а на посиделках? Что хочу, то и делаю?

— Я тебе давно предлагал, уходи, будем вместе тексты гнать — полная свобода и денег больше.

— Ладно, Степ, мы все это давно обсудили… Словом, я не приду. Пока.

Катя отключила сотовый, чтобы Степ не смог ей перезвонить, и спрятала в сумку.

Она шла к станции метро, поглядывая по сторонам: хотелось есть, а домой еще надо доехать, искала, где бы перекусить. Подошла к маленькому окошечку на первом этаже старого здания, откуда весенний ветер разносил соблазнительный запах горячих пирожков, видимо, с мясом. Там уже стояла небольшая очередь, человек пять. Катя терпеливо ждала, поглядывая на изменчивое небо: переменный ветер, как сказали бы в бюро прогнозов погоды, дул то с юга в сторону севера, то в обратном направлении, и небольшая тучка двигалась попеременно в разные стороны, словно танцевала с ветром. Ветер — ведущий, тучка — ведомая. «Все правильно, — подумала Катя, — тучка — она, ветер — он. Вечная зависимость женского начала от мужского. Вот и у Лермонтова: «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана…» Хоть она и золотая, а все-таки ищет защиты, убежища. Хорошо, когда есть такой утес: надежно, спокойно…»

Задумавшись, она не заметила, как подошла к окошку, и продавщица гаркнула:

— Будем покупать или на небо смотреть?

Катя встрепенулась, полезла за деньгами в кошелек и, не обращая внимания на привычное хамство, ответила:

— А вы взгляните сами — туча с ветром танцует!

Продавщица из своего окошка воззрилась на небо, но ничего не увидела и раздосадован но проворчала:

— Ну, шалава!

Катя протянула деньги, взяла пирожок, надкусила и, перекатывая во рту горячий кусок, пробубнила:

— Так оно и есть.

Когда она подошла к метро, пирожок был полностью съеден, и очень захотелось вернуться за вторым, но Катя вспомнила слова матери, сказанные на разборе одного театрального спектакля: «Нельзя ставить одну и ту же мизансцену дважды». Она вздохнула с сожалением — ее мизансцена с продавщицей, тучкой и пирожком уже отыграна, не стоит повторяться…

Дома Катя достала командировочную сумку — подарок фирмы к первой зарубежной командировке — и стала аккуратно складывать дамские мелочи, не переставая обдумывать, что ей надеть в дорогу. Наконец остановилась на пиджаке цвета морской волны в ненастье, по ее собственному определению, с золотыми пуговицами, к которому шли как серая, так и кремовая юбки. В сумку она положила блейзер, пухлую вязаную кофту — слава Богу, у нее такая фигура, что объемная вязка ей идет, — несколько кофточек, туфли на высоком каблуке, неизменные джинсы, застиранные до белёсости, кроссовки на случай загородной поездки, которыми наши фирмы так любят ублажать иностранных партнеров, несессер. Сумка стремительно разбухала, и Катя подумала, чего ради она так заботится о том, как будет выглядеть? Уж не Ладислав ли тому причиной? Она тут же отмела эту мысль, но положила сверх обычного командировочного комплекта еще и длинное вечернее платье плотного крученого шелка с глубоким вырезом на спине, очень ей идущее и отличающееся тем, что никогда не мнется.

Вот теперь все. И никаких ладиславов, черт побери! Затем подумав, бросила в косметичку два кольца и брошь.

С Ладиславом Катя познакомилась, будучи на третьем курсе. Он занимался на специальном отделении для иностранцев, совершенствующих свой русский язык.

Она всегда была немного шалавая, взбалмошная, жадная до всяческих удовольствий и развлечений, и поклонников у нее хватало. Языки ей давались легко, цвет корочек диплома ее не волновал, поэтому в зачетке встречались и тройки, тем более что все, относящееся к собственно теоретической лингвистике, все эти сравнительные анализы и грамматические изыскания ее напрягали.

Ладислав сразу же привлек ее внимание: элегантный и, в отличие от большинства знакомых студентов, склонных к амикошонству, хорошо воспитанный, он довольно бегло говорил по-русски, делая уморительные ошибки, особенно в ударениях. На взгляд Кати, это только придавало прелести его речи. Особенно в молодом человеке из Праги ее привлекала и, что греха таить, удивляла, даже задевала его крайняя сдержанность, грубо говоря, то, что он не лапал и не норовил завалить в койку. Зато много рассказывал о культурной и интеллектуальной жизни Праги, о театрах, о своей фирме, ворвавшейся на рынок программного продукта, о планах на будущее.

Катя даже познакомила его с матерью. Рано пробудившаяся чувственность бунтовала в ней, с первого курса принявшей как данность вольность студенческих нравов, но она сдерживала себя. Ладислав же продолжал занудливо, но, признаться, красиво ухаживать, неторопливо приближаясь к тому, что Катя уже считала неизбежным, — предложению руки и сердца.

И вдруг из Праги позвонил его друг и коллега, рассказал, что на собрании акционеров их фирмы его избрали одним из заместителей председателя правления. Ладислав еще переваривал эту новость, как позвонил сам шеф, официально уведомил его об избрании, поздравил и сообщил, что ему надлежит срочно вернуться в Прагу, так как фирма расширяется и нужно взять новые отделения под жесткий контроль.

— Я непременно вырвусь в Москву в ближайшие два месяца, — повторил он несколько раз, грустно глядя в глаза Кате.

Видимо, по его представлениям, сказать вот прямо здесь, на толчке у студенческого общежития, что он ее любит, и повести к себе, предложить ехать в Прагу, было недопустимо. Что-то удержало и Катю от того, чтобы взять инициативу в свои руки. Возможно, нерешенный для себя вопрос — хочет ли она ехать к Ладиславу после окончания института. Языковый барьер ее не волновал — сначала по его инициативе и под его же руководством, а потом самостоятельно она довольно быстро овладела чешским, старалась общаться с Ладиславом только на его родном языке, хотя он порой и протестовал — ведь его задачей было выучить русский. Потом они придумали собственную методику: он говорил на русском, а Катя — на чешском, и они поправляли ошибки друг друга. Успехи Кати удивляли его и даже вызывали некоторую зависть, потому что он продвигался значительно медленнее ее.

Тогда что ее удерживало? Многочисленные московские театры, как новые, авангардные, так и старые, сохранившие свои традиции? Но в Праге, наверное, не меньше театров, в том числе и прославленных на весь мир. Консерватория? Она знала, что филармоническая жизнь в Праге не уступает по насыщенности московской. Опера? В Праге тоже гастролируют звезды мировой сцены.

Катя поделилась своими сомнениями с матерью — она часто обсуждала с ней волнующие ее проблемы, и беседы всегда были на равных, словно разговор со старшей подругой.

Елена Андреевна выслушала дочь и задумчиво произнесла:

— Если тебя волнует театральная и филармоническая жизнь Чехии, то это, безусловно, обширная и очень интересная тема, но к любви не имеет никакого отношения. Что касается Ладислава… видишь ли, девочка, одно только желание выйти замуж — еще не повод для брака. Ты не любишь его. Это очевидно.

— Но, мама… — попыталась перебить ее Катя.

— Погоди, дослушай. Судя по твоим словам, он интересный, умный, вполне респектабельный и обеспеченный молодой человек. К тому же он великолепно воспитан, внешне элегантен и потому импонирует тебе. Думаю, и к тебе он относится точно так же, не более того. Я бы приветствовала такой брак, если бы тебе было лет сорок — тихо, спокойно, все рассчитано и продумано. Но в твоем возрасте! Зачем? Поверь мне, пройдет немного времени, и ты почувствуешь, как все само собой утрясется и рассосется. — Она помолчала. — Впрочем, решать тебе.

Ладислав улетел.

Через два дня он позвонил и восторженно рассказывал о делах своей фирмы, о своей новой работе, о своем намерении приехать в Москву по делам месяца через два, говорил, что вспоминает встречи с ней.

Вспоминает?

Катя еще больше засомневалась, что ответит согласием, если он все-таки решится и сделает ей предложение.

Звонки становились все реже, а потом и вовсе прекратились, и она на удивление безболезненно для себя перестала думать о Ладиславе.

Мать оказалась права. Вскоре Катя познакомилась с Костей, и все предыдущие увлечения потеряли смысл, даже стали казаться смешными.

И вот теперь, через столько лет, вновь появился Ладислав, возмужавший, уверенный в себе, еще более привлекательный, чем прежде.

«Интересно, — подумала она, — чего это я взъерошилась? Ну приехал и приехал»…

Катя закрыла молнию на сумке, отнесла ее в прихожую и позвонила Дарье, своей близкой подруге:

— Даша, а у меня новость.

— Хорошая?

— Пока не знаю. Уезжаю в командировку в Средневолжск.

— По-моему, отличная новость, — заметила Даша.

— Ты думаешь?

— Конечно. Я даже завидую тебе. Там дивный кремль, обязательно сходи, посмотри, кажется, шестнадцатый век, очень интересно. И еще изумительный ресторан за Волгой, я там была…

— Тоже шестнадцатый век? — съехидничала Катя, зная пристрастие Даши и ее мужа Гоши к вкусной ресторанной еде.

— Не язви, подружка.

— Знаешь, кто с нами в группе едет? — спросила Катя.

— Степ?

— Господи, при чем здесь Степ! Я же от фирмы еду.

— Ну тогда не знаю.

— Ладислав.

— Не может быть! Вот это настоящая новость! — воскликнула Дарья. — Откуда он?

— Из Праги, вестимо.

— Он изменился? — полюбопытствовала Дарья.

— Пожалуй… — Катя на мгновение задумалась, — возмужал, и мне показалось, стал как-то теплее, роднее, что ли.

— И что теперь будет?

— С чего ты взяла, будто что-то должно произойти?

— Мне так показалось из твоих слов.

— Это твои фантазии. Просто мы очень по-родственному встретились, обрадовались друг другу, вот и все.

— Ты спросишь, почему он тогда перестал тебе звонить?

— И не подумаю. Обычная история: с глаз долой — из сердца вон, к тому же ничего серьезного между нами и не было — так, взаимная симпатия, — ответила Катя.

— А я бы не удержалась, спросила.

— Ни к чему. Пусть прошлое останется прошлым.

Подруги поболтали еще с полчасика.

Потом Катя позвонила маме предупредить, что уезжает, но не тут-то было: телефон оказался занят напрочь! Ну просто Смольный в семнадцатом году! Однако делать нечего, и она, набравшись терпения, стала без конца нажимать на кнопку повтора — хотелось закончить все дела, поужинать, принять душ и выспаться. В командировке вряд ли можно рассчитывать на нормальный сон…

Мать Кати Елена Андреевна Елагина в свое время окончила театроведческий факультет ГИТИСа, аспирантуру, благополучно защитилась, трудилась в Институте истории искусств, получая гроши и огромное удовлетворение от любимой работы, писала заумные статьи, которые почему-то охотно принимали зарубежные журналы и платили ей гонорары, на порядок превышающие ее зарплату. Собственно, статьи в строгом смысле не были заумными, просто она, как многие театроведки, обожала авангард, вообще все новое, передовое и ухитрялась находить смысл в самых невероятных композициях, мизансценах, любых режиссерских решениях. И еще Елена Андреевна преподавала в театральном вузе. Студенты любили ее за интересные лекции, блестящую эрудицию и чувство юмора.

Катя относилась к матери с огромной нежностью, гордилась ею, но, несмотря на дочернюю привязанность и любовь, порой подтрунивала над «ученой дамой».

Отца Катя видела редко. Точнее, видела часто — на экранах телевизора и кино, в театре, а вот в жизни значительно реже. Когда-то мать, еще будучи аспиранткой, отчаянно влюбилась в молодого, красивого и востребованного актера. Актер тоже был без ума от нее, и когда выяснилось, что Елена беременна, поволок ее в ЗАГС. Семьей или подобием семьи — Катя толком не знала — они жили, пока девочке не исполнилось пять лет. Потом, с обоюдного согласия, Виктор Елагин собрал вещи и вернулся в свою однокомнатную квартиру в старинном доме почти в центре Москвы, в двух шагах от театра, в котором работал, — ни он, ни она не были готовы к совместной жизни и, по большому счету, не желали постигать премудростей брака. Тем не менее бывшие супруги сохранили дружеские отношения, нередко общались. Виктор Елену Андреевну уважал, приглашал на все свои премьеры, всегда внимательно выслушивал ее мнение, с которым считался, ценил ее безукоризненный вкус, умение точно и тонко анализировать и вникать в суть пьесы, режиссерского замысла и рисунка роли. Она же считала Елагина бесконечно талантливым актером с огромным потенциалом и неисчерпаемыми творческими возможностями, внимательно следила за его успехами и, как догадывалась Катя, втайне от самой себя оставалась неравнодушной к нему, несмотря на свои романы.

Елагин много и успешно играл в театре, снимался в телевизионных фильмах, получил звание заслуженного артиста. Популярность его росла. С возрастом в его игре появилась глубина, что дало основание Катиной маме прочитать дочери целую лекцию о том, как крепчает, словно вино, даже незначительный актерский талант, если непрерывно работать.

С женой Елагин не развелся, прикрываясь штампом в паспорте о браке как щитом от многочисленных атакующих его поклонниц, число которых не сократилось, даже когда ему исполнилось пятьдесят лет. На дочь он всегда смотрел с некоторым удивлением — опять выросла, вот же! Подарками не баловал, но когда на гонорар от второго сериала купил себе квартиру, то свою, обжитую, уютную и знакомую до последнего вбитого им самим гвоздя оторвал от сердца и подарил ей.

… Наконец Катя прорвалась — телефон мамы освободился.

— Мамочка, чтобы дозвониться тебе, нужно сначала принять успокоительное. Что происходит?

— Между прочим, я обсуждала спектакль с одной полуграмотной журналисточкой, которая будет писать статью в газету.

— Ясно.

— Что тебе ясно, Катенок?

— Ты, мамусь, не обсуждала, а наставляла ее, потому что наверняка это спектакль с папиным участием, и ты хочешь, чтобы она написала…

— Грамотно, дочь, всего лишь грамотно, не путая сюжет с фабулой, правильно склоняя имена числительные и не применяя дурацкого словосочетания «нежели чем». А Виктор Елагин играл гениально!

— Мамочка, не сердись, просто у меня времени в обрез — утром улетаю в командировку…

— Я люблю тебя, Катенок, совсем не сержусь и желаю счастливого пути. Позвони, когда прилетишь. Целую.

Раздалась громкая трель звонка на входной двери. Катя поспешно закончила разговор, подумала, кто бы это мог быть так поздно и без предварительного звонка. Подошла к двери, заглянула в глазок. На лестничной площадке стоял Степ и приветливо улыбался.

Катя так разъярилась, что рывком открыла дверь и резко спросила:

— Ты зачем явился?

— Так уезжаешь ведь… — улыбка сползла с его лица.

— Ну и что?

— Попрощаться.

— Мы уже попрощались. По телефону.

— Так то по телефону… — Степ каким-то непонятным образом просочился в квартиру. От него пахло мотоциклом и дорогим парфюмом. Кате показалось это отвратительным.

— Я уже ложусь, завтра мне рано вставать, — едва сдерживаясь, сказала она.

— Понимаешь, мы тоже скоро уезжаем… надолго, почти на два месяца. Сначала летим на Дальний Восток, оттуда с чесом возвращаемся до самой Москвы, остановки и концерты почти во всех крупных городах…

— Меня совершенно не интересует ни ваш чес, ни ваш маршрут. Я спать хочу. Это можно понять?

— Разве нам плохо было в Туле? — спросил Степ, оттесняя ее в комнату.

Этого ему говорить не следовало: минутная растерянность и желание не доводить дело до конфликта вмиг рассеялись, и Катя твердо сказала:

— Никогда не появляйся у меня без звонка! Мы, кажется, давно об этом договорились. А теперь уезжай. Я хочу спать!

— Кать, подожди… — в голосе Степа прозвучала мольба. — Я люблю тебя… — Он попытался ее обнять.

Она уперлась руками ему в грудь, отталкивая его.

— Ты что, считаешь — сказал, что любишь, и это дает тебе право врываться ко мне на ночь глядя, без спроса?

— Погоди, Катя… — начал было Степ.

Она не дала ему договорить.

— Словом, спокойной ночи, Степ, не заставляй меня кричать на тебя.

— По-моему, ты уже кричишь.

— Да, кричу! Черт знает что… расхозяйничался тут… Все! Хватит. Уходи, иначе ты меня больше никогда не увидишь!

— То есть как это?

— А вот так.

— Понятно. Летишь со своим толстобрюхим?

— Он не толстобрюхий и не мой. Прекрати этот бессмысленный разговор.

— Понятно, — снова повторил Степ.

— Что ты все твердишь — «понятно, понятно»? Ну что тебе понятно?

— Секретари и переводчики всегда шефов обслуживают, — бросил Степ, видимо, уже не совсем контролируя себя.

Катя залепила ему звонкую пощечину, вытолкала за дверь, захлопнула ее и в изнеможении прислонилась к косяку.

Какая наглость! А, собственно, почему наглость? Она сама виновата: собиралась дать ему отставку, а вместо этого поехала с ним в Ясную Поляну. Как бы она назвала другую женщину, поступившую с мужчиной так же?..

…Степ, а на самом деле Степан, приехал в Москву из небольшого провинциального городка, где довольно успешно подвизался на ниве создания текстов для рок-ансамблей и эстрадных певцов. В столице стал, можно сказать, штатным текстовиком одной довольно популярной рок-группы, писал неплохие стихи, хотя не считал себя поэтом. Профессионально играл на гитаре, выучившись в музыкальной школе родного города, и часто выходил на сцену, когда возникала необходимость. Кроме того, он исполнял обязанности организатора, связного, посыльного и делал это с удовольствием. Катя считала его прирожденным продюсером. Однако в группе его ценили именно как текстовика, мастерски умеющего уминать многосложные русские слова в ударный ритм американских мелодий, которыми широко и очень ловко пользовался композитор группы. Будучи человеком не только музыкально образованным, но и обладающим отличным слухом и музыкальной памятью, что присуще далеко не всем музыкантам, Степ, не выдержав однажды откровенного плагиата, заметил композитору, что надобно и меру знать, воруя чужие мелодии. Тот с удивлением взглянул на него и ответил:

— Старик, ты ошибаешься, это просто перефраз, а не воровство. Вот в сериале «Бандитский город» — чистое воровство: взяли лейтмотив арии Надира из оперы Бизе «Искатели жемчуга» и, пользуясь музыкальной неграмотностью зрителей, пустили как основную мелодию фильма. Так что ты это зря.

Степ не стал спорить — в конце концов, каждый отвечает за свою работу, не стоит зря заводиться и портить отношения.

Еще недавно он входил в небольшую байкерскую тусовку, до сих пор поддерживал с ними дружеские отношения и приглашал на концерты, когда группа гастролировала в подмосковных городках. Байкеры приезжали туда, пугая ревом своих мотоциклов без глушителей добропорядочных граждан и настораживая милиционеров. Его друзья не прочь были завестись и подраться, но даже самые крутые парни из местных не решались задирать оставленного сторожить мотоциклы байкера.

Степ гордился своими друзьями и одновременно, повзрослев, немного стеснялся их — странное сочетание чувств…

Катя познакомилась с ним случайно, на улице. Так и говорила: «Просто уличное знакомство».

Она спешила в театр, на спектакль, в котором был занят ее отец. Аркадий Семенович, как нарочно, задержал ее. Пришлось пробежать шагов двести, чтобы выйти на оживленную улицу и попытаться остановить какую-нибудь машину. Она почти добралась до цели, оставалось обогнуть автозаправку, но тут в туфлю попал камушек, который больно впился в стопу у самого мизинца. Катя остановилась, сняла туфлю, балансируя на одной ноге, стряхнула, собралась снова надеть, но потеряла равновесие и чуть было не ступила ногой на пыльный тротуар, однако неожиданно подоспевший сзади молодой человек поддержал ее, помог и с улыбкой произнес:

— Сразу видно: бревно — не ваш вид спорта.

Она растерялась, поблагодарила и, извинившись, объяснила, что спешит.

— Давайте, я вас подброшу, — предложил незнакомец, указывая на свой мотоцикл, который он только что заправил бензином.

Рассуждать не оставалось времени, она кое-как уселась, вцепилась обеими руками в парня и, замирая от страха, доехала до театра.

Соскочив с мотоцикла, Катя торопливо порылась в сумке, чтобы заплатить своему спасителю, но тот снисходительно улыбнулся:

— Бросьте вы эти замашки, я просто хотел выручить вас, вот и все.

— Извините, я не думала обидеть вас, — смутилась она.

— Ладно, проехали, — примирительно сказал мотоциклист и добавил: — Меня зовут Степ. Если вы дадите мне ваш телефон, я как-нибудь позвоню и покажу, что такое настоящая езда на мотоцикле. Вам понравится, вот увидите. Только… — Он замялся.

— Что? — нетерпеливо спросила Катя, поглядев на свои часы.

— Ну… лучше надеть брюки, совсем по-другому себя почувствуете.

Давать свой телефон первому встречному не входило в Катины привычки, но она чувствовала себя обязанной молодому человеку, назвавшемуся таким странным именем, и быстро сказала:

— Записывайте…

— Говорите, я запомню, — перебил ее новый знакомый.

Она продиктовала номер и добавила:

— Я — Катя.

— Очень приятно, — произнес он банальную фразу, простился и уехал.

«Интересно, что ему приятно — что меня зовут Катей, а не Машей, или то, что я с ходу дала ему номер моего телефона?» — подумала она, преодолевая через ступеньку театральную лестницу.

Так началось это странное знакомство, перешедшее в еще более странные отношения, которые вот уже с год тянулись, то замирая, то буквально на миллиметр сдвигаясь с мертвой точки, чтобы вновь вернуться к исходному состоянию.

Степ позвонил на следующий день, предложил покататься по вечерним улицам, обещал не очень гнать, чтобы спокойно полюбоваться обновленной, сверкающей огнями Москвой. Он прихватил с собой шлем и ветровку для Кати, и она с удивлением отметила, что поездка доставила ей огромное удовольствие.

Вскоре он приехал еще раз, в субботу, без предупреждения, когда она не ждала его и вышла из дому по каким-то своим делам. Вернувшись домой, она застала его у подъезда. Он ждал ее. Вот тогда-то она и предупредила его, чтобы он без звонка не приезжал к ней. Тем не менее Степ не показался ей назойливым или бесцеремонным, и они отправились в первую загородную поездку.

Природа Подмосковья потрясла Катю своим волшебно-пьянящим очарованием. Она, не признававшая загородных поездок, всяких ягодно-грибных походов, жадно впитывала новые, незнакомые ей прежде впечатления.

Потом Степ стал приезжать почти регулярно, чуть ли не каждую субботу. Катя вошла во вкус и даже купила себе тот самый костюм, что привел в негодование Жанну Ивановну и Аркадия Семеновича.

Теперь уже они носились на такой скорости, что дух захватывало. Кате нравилась эта бешеная езда, экстремальное состояние. Когда страх и восторг смешиваются в умопомрачительный коктейль, возбуждая и словно приподнимая над обыденностью, и мысли о пережитом куда-то улетучиваются.

А время шло, и порой Кате казалось, что ее, как в зыбучий песок, засасывает каждая встреча со Степом.

Однажды вечером после сумасшедшей гонки под дождем по облепленной осенними листьями дороге они поднялись к ней согреться и попить чаю. Катя включила чайник и пошла в ванную переодеться, помыться. Разделась, собираясь встать под душ, но в это время дверь распахнулась, вошел Степ, возбужденный, с горящими глазами, и прижался к ней.

— Подожди, — как-то вяло и неубедительно произнесла она, — мне надо помыться…

— Потом… — задыхаясь, прошептал он, поднял ее на руки, отнес в комнату и бережно опустил на тахту…

Она не сопротивлялась. Она хотела этого. Не ждала, но — хотела! И они помчались, все более и более ускоряя свой бег, стремясь к цели, которую поставила им природа. Потом они повторили все, теперь уже неторопливо, не спеша, наслаждаясь каждым мгновением, каждым шагом по пути к уже знакомому и оттого еще более желанному финалу. Все было восхитительно.

Оставлять Степа у себя на ночь Катя не захотела. Он воспринял ее отказ спокойно, казалось, без обиды…

Мелькали одна за другой недели с обязательными субботними поездками, и все стало рутиной. Уступив Степу однажды, Катя не находила повода прервать затянувшуюся связь. Как назвать это — привычкой или просто физиологической потребностью, — она не задумывалась, знала только, что любви с ее стороны нет, а значит, возможно все остальное: компромисс, привязанность, жалость, лицемерие, холодный прагматизм и еще куча всяких определений и формулировок. Все, что угодно, только не любовь.

Порой возникала мысль, которую Катя гнала от себя: годы уходят, ей уже двадцать восемь, увлечения проходят. А мужчина, от которого у нее перехватило бы дух, как случилось когда-то при знакомстве с Костей, все не появлялся, да и где он, этот мужчина?

Из тех, кто так или иначе крутился около нее — молодые фирмачи, переводчики, журналисты, — никто не вызывал ни малейшего сердечного трепета. Фирмачи отличались удивительной малограмотностью, переводчики, при бесспорной эрудированности, — невысоким интеллектуальным уровнем, а журналисты все были нечесаными, нагловатыми и вечно раздраженными — почему, Катя, по натуре благорасположенная к людям, так и не могла понять.

Конечно, Степ добрый парень, заботливый, правда вспыльчивый, но она научилась его утихомиривать. Однако он именно парень, бойфренд, не более того, хотя ему уже минуло тридцать.

И все-таки наступил день, когда Катя решилась на серьезный разговор. Но стоило ей заикнуться Степу, что пора бы и прекратить затянувшийся и наверняка бесперспективный полуроман-полудружбу, как он словно с цепи сорвался: кричал, что любит ее, жить без нее не может, что готов ждать, сколько нужно, и все в таком роде.

Она удивленно посмотрела на него и спросила:

— Чего ждать, Степ?

— Как чего? — возмутился он. — Когда ты согласишься выйти за меня замуж.

В ту минуту у нее не хватило решимости ответить ему: «Никогда!» Она покачала головой и примиряюще заметила:

— Ради бога, только не нужно рвать страсти в клочья.

Так ничем и закончилась Катина неуверенная попытка расстаться со Степом. Но с того самого дня она все чаще старалась уклоняться от регулярных встреч, от близости, пытаясь постепенно перевести отношения в чисто приятельские. Он сердился, ревновал, но, не имея конкретного повода для ревности, вынужден был мириться с тем, что есть.

Сегодня, кажется, она сделала все-таки первый шаг к разрыву…

В самолете итальянец Марко немедленно принялся ухаживать за Катей. Она отнесла это на счет того, что их места оказались рядом. Француз Жерар задремал, а немец Штайгер погрузился в оживленную беседу с Ладиславом.

Через час с небольшим летного времени они сели в аэропорту Средневолжска. Их встретил заместитель директора филиала, извинился за шефа, задержавшегося в поездке по объектам, сообщил, что он располагает всеми необходимыми полномочиями, отвез в гостиницу, стоящую на крутом берегу Волги.

В старинном, еще дореволюционной постройки здании в начале девяностых годов сломали все внутренние перегородки, все полностью перепланировали, начинили современным оборудованием, и гостиница стала по российским меркам пятизвездочной, а по европейским — вполне тянула на четырехзвездочную.

Заместитель директора долго извинялся, что из-за наплыва туристов номера оказались на разных этажах, а один и вовсе полулюкс, что ставило гостей в неравные условия. Фирмачи отнеслись с пониманием и юмором, а полулюкс разыграли по жребию. Катя с радостью подумала, что с подопечными — она так называла всех, для кого переводила, — ей повезло. Роскошный трехкомнатный номер достался Марко, и он немедленно пригласил коллег и Катю отметить приезд.

— Но ведь еще совсем утро, — засомневался консервативный Ладислав.

— А если не совсем утро — можно? — поинтересовался Штайгер.

Не договариваясь, избрали языком общения английский, видимо, потому, что при этом никто не получал языкового преимущества, как догадалась Катя, хотя, на ее взгляд, английским все четверо владели плоховато. Впрочем, все европейцы непринужденно и самоуверенно пытаются разговаривать на других языках, смутно зная лишь пару сотен слов.

— И не совсем утро тоже рано, — совершенно серьезно ответил Ладислав, хотя и понимал, что над ним подсмеиваются.

— А пиво утром можно? — спросил Жерар.

— Пиво можно с восходом солнца, — рассмеялся наконец чех.

Как и договорились, в номере Марко собрались через полчаса.

Катя отметила, что все ее подопечные успели привести себя после короткой дороги в порядок, и порадовалась, что сменила синий пиджак на блейзер.

— Что будем пить? — деловито спросил Жерар. — Надеюсь, в этой гостинице, в буфете есть приличный коньяк, хотя еще раннее утро, — с этими словами он хитро посмотрел на Ладислава.

— Вы плохо думаете о ваших итальянских коллегах, друзья. У меня припасена бутылочка прекрасного дольчетто. А коньяком нас, уверен, угостят в фирме, — говоря это, Марко достал из сумки темную бутылку, ловко открыл, разлил в тяжелые гостиничные граненые стаканы. — За нашу даму!

Выпили, оценили, даже Жерар признал отличное качество вина. Закурили, испросив разрешения у Кати.

— Сколько же языков вы знаете? — обратился к ней обстоятельный Штайгер.

— Три профессионально, два на разговорном уровне.

— Свидетельствую, что по-итальянски Катя говорит бегло и правильно, — вмешался Марко.

— Я тоже хочу сказать: у Кати был очень хороший чешский язык, она просто не имела практики, так что можно считать не три, а четыре языка в ее распоряжении.

— Что ты меня расхваливаешь, как торговец свой товар? — засмеялась она.

— Но это правда!

— Вы москвичка? — не унимался Штайгер.

— Конечно, — ответил за Катю Марко. — Разве может не москвичка быть такой очаровательной?

— Вы просто плохо знаете русских девушек. Уверяю вас, все красавицы так или иначе приезжают в Москву с периферии, — улыбнулась Катя.

— Зачем же обижать Москву? Ведь вы сами только что сказали, что вы москвичка!

Бутылка быстро опустела, Марко достал вторую, но тут зазвучала мелодия Катиного мобильника. Секретарь директора сообщила, что за ними выехал микроавтобус.

На совещании Катя вспомнила пожелание своего шефа и предложила каждому говорить на родном языке, мотивируя тем, что так им легче будет формулировать сложные вопросы. Все с радостью согласились: как Катя и предполагала, гости не очень уверенно чувствовали себя в дебрях технического английского.

Вопреки предсказаниям Марко, коньяком их не поили, зато обедать повезли в ресторан, стоящий на высоком берегу Волги. Отсюда можно было разглядеть на противоположной стороне белое одноэтажное здание с колоннами и бельведером.

— Это заволжский ресторан, — показал на него заместитель директора. — Туда мы поедем вечером.

Катя перевела:

— Туда я приглашаю вас вечером, — и про себя ругнула невоспитанного хозяина. Впрочем, ей часто приходилось редактировать на ходу корявые высказывания российских руководителей и бизнесменов.

Вечером темную, загадочную Волгу пересекли на моторке фирмы. Чем дальше удалялась она от правого берега, тем прекраснее становилась панорама освещенного величественного кремля и окружающего его старого города. Современные высотки скрывались в вечерней дымке и не портили картины, наоборот, их немного таинственные очертания придавали ей дополнительную прелесть.

Ресторан приятно поразил Катю. Да что там Катю — Жерар, войдя в просторный полутемный зал, расчерченный стройными колоннами, восхищенно присвистнул. И еще что удивило Катю — здесь танцевали. Она не сразу заметила эстрадный оркестр, спрятавшийся в своеобразной ракушке. Он играл под сурдинку что-то до боли знакомое, доброе, старое, а на пятачке перед ним танцевали пары, словно вышедшие сюда из полузабытой киноленты. Милая провинциальность, позволяющая поплевывать на новомодные веяния и возрождать то, что на протяжении десятков лет притягивало людей в рестораны…

Оркестр заиграл томное аргентинское танго.

Ладислав пригласил Катю, и они пошли, лавируя между столиками, к площадке перед оркестром.

Несколько тактов приноравливались друг к другу: Катя не танцевала танго с незапамятных времен. Правда, оказалось, что танец почти что как плавание — если умеешь, то не разучишься. Ладислав вел уверенно, даже пытался сделать пару замысловатых па, но Катя не поддержала его — очень быстро она почувствовала всю забытую прелесть медленного танца и просто наслаждалась, ей не хотелось ни говорить, ни думать, ни выныривать из потока томительной мелодии.

— Ты не женилась? — услышала она словно донесшийся издалека вопрос Ладислава.

— Ладислав, милый, жениться может только мужчина. Вслушайся: женить-ся, женить себя, то есть обзавестись женой. О женщине говорят — выйти замуж, выйти за мужа, за мужчину.

— Ты выходила замуж? — поправился он.

Катя улыбнулась милой неправильности и ответила:

— Выходила.

— Да? — то ли переспросил, то ли подтвердил Ладислав. — А что он делает по профессии?

Катя ничего не ответила.

— Ты зачем молчишь? — удивился Ладислав.

— Не зачем, а почему, — механически поправила Катя.

— Тогда почему?

— Потому что он умер…

— О-о… Катя, прости, прости меня, пожалуйста, — растерялся Ладислав.

— Ничего… Давай вернемся за наш столик, — предложила она.

— Конечно, конечно.

Они стали медленно продвигаться между танцующими парами.

— А ты был женат? — спросила Катя.

— Да… Но мой брак продержался коротко…

— Ты хочешь сказать — недолго?

— Да. Только три года.

— Ты ушел или она?

Музыка кончилась, что позволило Ладиславу увильнуть от ответа на щекотливый вопрос.

Они подошли к столику.

В конце второго дня в кабинет, где происходило совещание, уверенно вошел молодой мужчина — именно так, не молодой человек, а молодой мужчина, что сразу же почувствовала Катя, — и по-хозяйски сел за стол.

Замдиректора представил его:

— Андрей Витальевич, наш генеральный директор.

— Господа, — голос у Андрея, как его мысленно сразу же стала называть Катя, звучал приятным, низким, с бархатистыми интонациями баритоном, как у актера старой школы, именно такой, какой ей нравился у мужчин, — я прошу меня извинить, но был вынужден задержаться из-за непредусмотренных ливней, чуть было не сорвавших сдачу работ. Я в курсе ваших договоренностей. Если нет вопросов, предлагаю продолжить работу.

Он говорил, Катя механически переводила, а сама буквально упивалась звуками его голоса, как наслаждалась, пожалуй, только голосом Юрия Яковлева, одного из самых любимых ее актеров. Совсем некстати подумала, что было бы интересно взглянуть на его жену, племянницу Аркадия Семеновича, — действительно ли она такая красавица, как шептались женщины в фирме. Она вспомнила про подарок, который передал ей водитель по поручению шефа, и обрадовалась, что есть предлог поговорить с Андреем не по делу. А собственно, почему это ее радует? Ну скажет, что привезла подарок для его жены, он поблагодарит, а завтра она захватит с собой пакет, который лежит в ее гостиничном номере, и он еще раз поблагодарит за услугу… И что?

А то, что она влюбилась! Вот так, в одну секунду, в один миг, с первого взгляда! Нет, все не так — не с первого взгляда, а с первого слова! Теперь все точно. Сказать Даше — обхохочется: влюбиться в голос чужого мужа!

После окончания работы Катя подошла к Андрею и, досадуя на неожиданную неловкость, сковавшую все ее существо, спросила:

— Андрей Витальевич, я могу задержать вас на пару минут?

— Я к вашим услугам, — улыбнулся он. — Мы с вами еще не сталкивались по работе, и я приятно поражен вашим безукоризненным переводом. Так что вы хотели сказать?

— Аркадий Семенович прислал со мной посылку для вашей жены. Но я не знала, что вы сегодня вернетесь, и не захватила ее. Она в гостинице.

— Аркадий Семенович балует племянницу. — Андрей взглянул на часы. — Если вы согласны немного подождать меня, мы смогли бы заехать в гостиницу, а потом поехать к нам, и вы сами вручите посылку.

Конечно, Катя была согласна. Она вышла в приемную, села в небольшое кресло, достала из своей объемистой, совсем не дамской сумки книжку и принялась читать. Но погрузиться в ее содержание не удавалось, из головы не выходил Андрей.

Он вышел через полчаса. Попрощался с секретаршей, взглянул на Катину книгу, спросил:

— Можно полюбопытствовать, что вы читаете?

Она почему-то смутилась, словно читала нечто непристойное, быстро сунула книгу в сумку.

— Исторический роман.

— Увлекаетесь историей? — поинтересовался Андрей, когда они шли к машине.

— Я бы не сказала, — ответила Катя, и, видимо, от волнения на нее нашла болтливость. — Мне нравятся романы, которые я бы назвала псевдоисторическими. Меня поражает в них фантазия авторов: кажется, после Вальтера Скотта, Дюма и их последователей историческая игровая площадка в Европе вытоптана, как деревенское футбольное поле. И все-таки вновь и вновь появляются героические гвардейцы короля и роковые миледи… — Катя искоса взглянула на Андрея, он чуть заметно улыбался, словно снисходя к рассказу непосредственного и наивного ребенка. Она торопливо сообщила: — Мне нравится, когда автор, дойдя в своем повествовании до конца известных исторических фактов, продолжает свою сюжетную линию там, где история и историки молчат. И если он делает это, не выходя за рамки характера уже известного читателю персонажа, то получается все органично и увлекательно.

Катя снова взглянула на Андрея. Снисходительная улыбка исчезла с его лица, он был внимателен, сосредоточен, явно заинтересовался услышанным.

— Вы так интересно рассказываете, что я, пожалуй, готов пересмотреть мое скептическое отношение к подобной литературе, — почти серьезно заявил он.

— Правда? — обрадовалась Катя. — Ну тогда я обязуюсь снабжать вас книжками. К сожалению, большинство из них написаны англоязычными авторами, а у нас их мало переводят, потому что…

— Разве теперь такая редкость знание английского языка? — перебил ее Андрей.

— Я не это имела в виду, — смутилась Катя.

— Конечно, с высоты ваших трех один английский… — с легкой улыбкой заметил он.

«Ах, ты еще иронизируешь!» — подумала Катя и уточнила:

— Пяти.

— Извините, — все с той же еле заметной иронией произнес Андрей.

— Извиняю, — в тон ему ответила Катя и после минутного размышления добавила: — Получается, что Аркадий Семенович мог бы и не посылать меня сюда.

— Получается. Но тогда я не познакомился бы с вами.

Сердце у Кати екнуло, а пальцы ног непроизвольно поджались, словно перед прыжком в воду. Она съежилась и умолкла.

Они подошли к машине, и Андрей галантно распахнул перед ней дверцу.

Катя, разбиравшаяся в марках еще со времен увлечения покойного Кости автомашинами, сразу отметила, что у Андрея не навороченный шикарный «мерс» и не модный «БМВ», а скромный работяга «Фольксваген» не самого последнего года выпуска.

Андрей сел за руль, мотор тихо заурчал, и они поехали, огибая монумент в центре площади.

Он вел машину спокойно и уверенно. Правда, оживленное движение на улицах не шло ни в какое сравнение с дикой толчеей и вакханалией транспорта в Москве. Катя поглядывала по сторонам, мучительно думая, что молчание затягивается, а она не знает, что сказать.

— Признаюсь, у меня есть хобби, — нарушил молчание Андрей, — я коллекционирую людей, которых можно назвать асами в своем деле. Вы, как мне кажется, из их числа. — Он припарковал машину у гостиницы.

— Значит, вы меня накололи на булавку, как гусеницу или бабочку?

— Увы, это не в моей власти, — он улыбнулся, вышел из машины, открыл дверцу с противоположной стороны.

— Я быстро, — пообещала Катя, направляясь к гостинице.

— Не спешите, я буду ждать вас, как приколотый.

Теплая волна разлилась по всему телу, и она ругнула себя, поднимаясь на лифте в свой номер: «Идиотка, размечталась…»

Через несколько минут Катя вышла с пакетом. Андрей взял его и повторил приглашение — вручить посылку Данусе лично, заодно и познакомиться.

Но Кате почему-то теперь показалось невозможным встречаться с женой Андрея, она нашла подходящий предлог и решительно отказалась ехать к нему. Уже в номере она задала себе вопрос: почему вдруг передумала знакомиться с его женой? Неужели потому, что он ей понравился?

Вечером они поехали в драматический театр в сопровождении все того же заместителя директора. Он предусмотрительно взял ложу. Катя сидела в глубине и, как пулемет, переводила.

Постановка показалась ей скучной, а актерские работы — блеклыми. Но гости спектакль хвалили…

На следующий день они работали так, словно совещание вел сам Аркадий Семенович, — ни слова попусту, все четко, собранно. Единственное, что отличало Андрея от шефа, — он не упускал возможности пошутить.

«Интересно, — подумала Катя, когда время стало подходить к обеду, — он поедет с нами?»

Не поехал.

К вечеру сложные вопросы были решены, соглашение парафировано, и Андрей пригласил всех к себе домой.

— Конечно, следовало пойти в ресторан, и это было бы вполне по-западному, — сказал он, приглашая, — но мы в России, больше того, на Волге, где люди славятся своим гостеприимством. И еще я подозреваю, что нашим гостям интересно посмотреть, как живет русский бизнесмен средней руки.

Катя на мгновение умолкла и решила не переводить идиому «средней руки» соответствующим выражением на английский, а сделала буквальный перевод. К ней немедленно пристали с вопросами и Марко, и Жерар, допытываясь, что означает в данном случае «средняя рука».

Андрей сразу же сообразил, что поступила она так не потому, что не знала, как правильно перевести, а просто решила немного разрядить шутливым переводом напряжение после тяжелой работы. И принялся помогать ей, сознательно путая понятия и вызывая смех.

Так они и приехали к дому Андрея, уместившись все вместе в микроавтобусе, веселые и довольные.

Их встретила Дануся, высокая, стройная дама, чрезмерно статуарная, как Майя Плисецкая, но вызывающе красивая, под стать квартире, просторной, какой-то безразмерной, прекрасно обставленной, с подписными картинами на стенах.

Катя скисла.

Удивительно, что из всех только Марко, весельчак, рубаха-парень, заметил это, понял невероятным образом причину резкой смены ее настроения и принялся ухаживать за ней.

Несколько напряженный взгляд, брошенный Андреем на Марко, который она перехватила, вернул ей хорошее настроение.

— Как вы находите город? — светским тоном спросила жена Андрея, словно город был ее собственностью.

Жерар произнес пару банальностей, Катя старательно перевела так, чтобы не пропала именно любезная банальность его слов. Андрей нахмурился, видимо, обидевшись за свой город.

«Неужели я переборщила с банальностью?» — подумала Катя, но Дануся ничего не уловила, приняв слова француза из самого Парижа за чистую монету.

— Когда я сюда приехала — я родилась и выросла в Москве, — то не сразу оценила прелесть этого волжского города. Но я очень любила своего мужа, собственно, за ним я и последовала, он местный… — Катя обратила внимание на привычку Дануси не заканчивать фразу, что усложняло перевод. — И дядя предложил ему создать филиал. Потом Андрей познакомил меня со своими друзьями. Это местная элита, интересные люди. Сложился тесный круг, все свои, и город, если можно так выразиться, повернулся ко мне лицом. У нас бывают актеры, режиссеры наших драматических и музыкальных театров. У Андрея особое пристрастие к актерам. Правда, опера последнее время стала очень хороша, а вот театры… ну-у… не столичные…

— Мы вчера были на спектакле, мне понравилось, — сказал Марко.

— О да! — присоединился к нему Жерар. — Чехов — это гениально!

— Я знаю хорошо эту пьесу, у нас играют «Дядю Ваню», конечно, в переводе. А здесь было интересно посмотреть спектакль на русском, и, мне кажется, я все понимал, — заявил Шнайдер. — У вас очень хорошие артисты.

— Какое впечатление произвел спектакль на вас? — спросила Дануся у Кати.

Ладислав понял вопрос и, опередив Катю, заявил:

— Она не может говорить объективно, потому что ее папа много лет раньше играл дядю Ваню. Я тогда учился в Москве и был в театре, когда он выходил на сцену. Это было совсем аусгецайхнет! — неожиданно на немецком закончил свою реплику Ладислав.

Катя знала, что он с детства прекрасно владеет немецким, как и большинство интеллигентных людей Чехии, но почему сейчас вместо «отлично» он произнес немецкий эквивалент этой оценки, не поняла. Видимо, так он неосознанно хотел поддержать Шнайдера.

— Он и сейчас играет Войницкого и очень любит эту роль, — ответила она Данусе.

— Господи! — вскочил с места Андрей. — Виктор Елагин! Как же я раньше не догадался? Так он ваш отец?

— Не отрицаю, — усмехнулась Катя.

— Теперь я вижу, как вы на него похожи: у вас такие же синие глаза.

Видимо, Данусе не понравилось, что муж успел разглядеть цвет глаз какой-то переводчицы, и она настойчиво повторила свой вопрос:

— Мне тем более интересно узнать ваше мнение, вы можете сравнивать.

Катя хотела отделаться светской банальностью, но, заметив, как мгновенно изменилось выражение глаз любезной хозяйки — они стали холодными, если не сказать злыми, — передумала.

— У Чехова Войницкий — типичный русский интеллигент, умный, порядочный, образованный, согнутый судьбой и неспособный принять самостоятельного решения, чтобы изменить свою жизнь.

Она тут же перевела свои слова на английский, для гостей. И продолжила:

— Вчера актер — не помню его фамилии — так и играл, в точном соответствии с автором и, видимо, режиссерским решением. Получилось хрестоматийно. Мне это неинтересно.

— А как играет Виктор Елагин? Он что, спорит с Чеховым, переосмысливает его, ведь теперь это модно? — не без ехидства допытывалась Дануся.

— Не совсем так. Нужно помнить, что Войницкий — сельский житель, занимающийся крестьянским трудом много лет. Такой человек не может быть слабым ни физически, ни морально. Он взвалил на себя обязанность по спасению усадьбы и делает это в одиночку, без надежды на помощь, и к тому же содержит мужа своей покойной сестры, его новую жену, свою племянницу и мать. Единственное решение, которое могло бы освободить его от кабалы — это предать их всех и, главное, предать землю, в которую вложено столько труда. Войницкий никогда этого не сделает. И в этом его сила. Таким играет его мой отец. Кстати, Чехов обозначил жанр пьесы — «Сцены деревенской жизни». Об этом часто забывают.

— Браво, Катя! — провозгласил Ладислав и захлопал в ладоши. — Я понял все, что ты говорила, и даже могу перевести сам на английский, — и он действительно стал переводить Катины слова заскучавшим было гостям.

Небольшой экскурс в область театрального искусства создал некоторое напряжение, нарушив запланированную хозяйкой программу вечера…

— У вас очень красивый ресторан за рекой, — заметил Жерар, разряжая возникшую ситуацию.

— Мы туда не ходим, — коротко отмела комплимент Дануся.

— Почему? Такая перспектива, открывается чудесный вид на город.

— Там бывают в основном эти, новые русские, — и Дануся презрительно сморщила носик.

«Себя ты к новым русским не относишь», — подумала Катя. Она искоса взглянула на Андрея и поняла, что он, хотя и не показывает виду, раздражен поверхностными суждениями жены. А та, купаясь в подчеркнутом внимании европейцев, говорила и говорила, обращаясь поочередно то к итальянцу, то к французу:

— Правда, сейчас они совсем не то, что несколько лет назад. Многие побывали в Европе, обтесались, обзавелись имиджмейкерами. Но все же… Отсутствие настоящего образования сказывается. Мы с Андреем окончили Московский университет. Он приехал учиться в Москву. Здесь тоже есть университет, но он выбрал Московский. Собственно, там мы и познакомились…

Андрей встал, прошел на кухню, через несколько минут вернулся, и вслед за ним горничная вкатила в гостиную сервировочный столик с разномастными бутылками, соком и крохотными сэндвичами.

«Это должна была сделать жена», — подумала Катя.

— Господа, — перебил Данусю Андрей, — что вы предпочитаете в качестве аперитива: коньяк или русскую водку? Водка местная, средневолжская, и, скажу без ложной скромности, не имеет себе равных, ибо, как вы, наверное, знаете, все дело не только в спирте и рецепте, но и в воде. А вода у нас изумительная по вкусу.

После такой беззастенчивой рекламы гости остановились на водке, остуженной до тягучести.

Потом пробовали коньяк десятилетней выдержки и другой, времен перестройки — пятнадцатилетней, поспорили о значении дерева, из которого сделаны клепки бочек: дуб или тис. Все проявили себя знатоками процесса изготовления различных бренди.

— Господа, прошу к столу! — пригласила Дануся. Ей надоел разговор, в котором она не была центральной фигурой.

Гости неторопливо перешли в просторную столовую. В центре комнаты стоял стол, накрытый по всем правилам сервировочного искусства: хрустальные бокалы для водки, вина и воды, вилки трех типов, два ножа и в каждом приборе по три тарелки.

Какое счастье, что мама когда-то познакомила Катю с самым изощренным застольным церемониалом, иначе и не назовешь те немного занудные правила хорошего тона, которыми до сих пор руководствуются кинорежиссеры исторических фильмов, устроители званых обедов в Букингемском дворце и, вероятно, магнаты, помешанные на великосветскости. Катя не без ехидства заметила, что гости несколько оробели перед открывшимся им великолепием, и пришла на помощь.

— Ты садись по правую руку от хозяйки, — сказала она по-итальянски Марко. — А вы по левую, — уже по-французски подсказала она Жерару. — Вы не возражаете, если Марко и Жерар сядут с вами? — обратилась она к Данусе.

— Я буду очень рада, — холодно ответила та, обиженная тем, что Катя взяла на себя функции хозяйки, и демонстративно заговорила с итальянцем на школьном английском, как бы показывая, что она не нуждается в услугах Кати.

Ладислав поспешил сесть рядом с Катей, Штайгер — рядом с ним, и Андрею ничего не оставалось, как сесть по левую руку от переводчицы, чему она страшно обрадовалась.

Повинуясь указаниям Дануси, которые она умело давала прислуге, обед неторопливо покатился вперед, к десерту. После второго тоста Ладислав о чем-то заспорил со Штайгером, и Катя спросила Андрея:

— Вы, кажется, недовольны, что я распорядилась и окружила вашу жену романскими кавалерами?

— Наоборот, я вам благодарен. У нее появилась возможность вспомнить разговорный английский.

— Разве у вас не бывает иностранных гостей?

— Как-то все больше немцы.

— А немецкий она знает?

— Нет.

— А вы?

— Ну я был примерным провинциалом и учил все, даже то, что преподавалось факультативно.

Говорили о чепухе, но Катя чувствовала на себе внимательный и не совсем понятный ей взгляд Андрея, и оттого пустой разговор вдруг приобрел особый, скрытый смысл. Или так казалось только ей?

Ладислав, освободившись от своего, вдруг ставшего разговорчивым, немецкого соседа, неожиданно обернулся к ней:

— Катя, я хочу сказать, что спасибо судьба, свевшая… сведшая нас второй раз!

— Я тоже очень рада, — Катя покосилась на Андрея.

Он внимательно разглядывал что-то в своей тарелке.

«Или я ничего не понимаю, или я его чем-то заинтересовала», — подумала она и, перескочив на немецкий, бодро затараторила с Ладиславом.

Когда внимательно слушавший их Штайгер вклинился в разговор и отвлек Ладислава, она взглянула на Андрея.

— Вы давно его знаете? — спросил он.

— Со студенческих времен. Он ухаживал за мной. Очень чопорно. А потом его вызвали в Прагу, и он там женился, развелся и вот через столько лет приехал в Россию и — надо же! — я оказалась переводчицей.

— Он и сейчас ухаживает за вами. Очень чопорно, — улыбнулся Андрей.

— Сейчас ему мешает это делать Штайгер.

— Хотите, пока ему мешает Штайгер, я вам покажу одну картину, лучшую в моей коллекции?

— Конечно!

Андрей встал из-за стола, Катя поднялась за ним, они прошли в кабинет. Катя заметила, как удивленно поглядела на них Дануся, но тут же вернулась к оживленному разговору с галантными мужчинами. В кабинете Андрей подвел ее к небольшой картине в тяжелой раме. Уверенными, сочными мазками на ней был изображен Средневолжский кремль, освещенный сквозь дымку тумана заходящим солнцем.

— Коровин, — с гордостью сказал Андрей. — Неподписанный этюд, но атрибутированный в нашем музее. Больше того, у него есть даже история. Картина висела в обычной столовой рядом с плохой копией Левитана «Над вечным покоем». Ее очень любят копировать наши местные художники. Видимо, кто-то посчитал и этот этюд копией. Так он и провисел несколько десятков лет. Когда столовую приватизировали уже в ельцинские времена, пригласили искусствоведа оценить картины. И он пришел в ужас — да это же Коровин! В прокуренном сыром помещении! Возможно, этюд и был когда-то подписан, но кто-то варварски срезал холст с подрамника, отхватив, по всей вероятности, и подпись. Конечно, это снизило ценность, тем не менее местный музей не рискнул приобрести картину, опираясь только на заключение еще не очень маститого искусствоведа, и тут появился я… Нравится?

— Восхитительно!

Некоторое время они стояли молча перед полотном, и между ними возникло прекрасное чувство единения.

— О чем это вы тут секретничаете? — в дверях стояла Дануся, за ней виднелись любопытные лица Марко и Ладислава.

— Показываю Екатерине Викторовне Коровина.

— Я так и подумала, — и пояснила на своем английском: — Коровин есть большой русский художник. Муж горд им.

Катя подумала, что Коровин не заслужил такой сухой информации, и подхватила, как бы развивая слова Дануси:

— Константин Коровин более известен как театральный художник, хотя его живопись, особенно пейзажи, не менее интересна. Он работал над спектаклями Большого театра и частной оперы купца Мамонтова, где пел Шаляпин и дирижировал Рахманинов.

Гости радостно закивали — имена Шаляпина и Рахманинова всем были известны — и принялись с интересом рассматривать этюд.

— Возможно, — продолжила Катя, — художник писал этюд во время гастролей Мамонтовской оперы в Средневолжске, куда театр приезжал во время традиционных ярмарок.

— Вот это я понимаю, современный подход к рекламе, — шепнул Кате Андрей.

— Вы не одобряете?

— Напротив. Нашему отделу по маркетингу следовало бы поучиться. Если вам надоест переводить, приходите к нам.

— Интересное предложение. Я запомню. Если меня Аркадий Семенович выгонит с работы, буду проситься к вам.

— Надо быть сумасшедшим, чтобы выгнать такую переводчицу, — улыбнулся Андрей.

Когда все вернулись в столовую, стол уже был сервирован для десерта…

В Москве Катя первым делом прослушала автоответчик. Звонили Степ и Дарья.

Мысль о разговоре со Степом вызвала раздражение и внутреннее сопротивление: вот ведь настырный! Разве не ясно она сказала, что все закончено? Сколько можно? Никаких звонков, никаких разговоров! Тем более сейчас, когда все ее мысли только об Андрее, и она ясно понимает, что влюбилась. По уши, по самую макушечку, как девчонка.

Позвонила Дарье:

— Привет, подруга.

— Ты вернулась?

— Вернулась, вернулась. Знаешь, я влюбилась.

— И слава богу! — искренне обрадовалась Даша. — Кто он? Ладислав?

— Если бы… Ты не представляешь. Это как удар молнии. Он заговорил, и я поняла… После Кости… после его гибели я была уверена, что если судьба хотела одарить меня счастьем, то это уже произошло и теперь все в прошлом, ничего подобного никогда уже не будет. Представляешь, у меня даже угрызений совести нет и чувства вины тоже.

— Перед кем, перед Степом? — удивилась Даша.

— При чем здесь Степ? Что ты такое говоришь! Уж кто-кто, а ты-то знаешь все… — недоуменно и с досадой произнесла Катя.

— Ну тогда я не понимаю, перед кем у тебя должно быть чувство вины.

— Перед памятью Кости…

— Не говори глупости! Сколько можно жить одними воспоминаниями! Ты живая, молодая, красивая. Я понимаю, что забыть Костю ты никогда не сможешь, но это не значит, что нужно хоронить себя заживо и…

— Даша, — прервала ее Катя, — я ничего не могу поделать с собой, все время думаю об Андрее…

— Значит, его зовут Андрей?

— Да…

— А он?

— Что — он? — не поняла Катя.

— Ну как он к тебе?

— Он женат.

— И любит свою жену?

— Она очень красивая. Ухоженная. Знаешь, из тех, кто вырос в семье с достатком. Ее дядя — мой шеф.

— Аркадий Семенович? — уточнила Даша.

— Ну да. Она по любви уехала за Андреем в Средневолжск. Дядя сделал его хозяином филиала своей фирмы. Ну, ты понимаешь, нашей фирмы, где я работаю. Представляешь, как все переплелось и совпало.

— И что же теперь?

— Да ничего… Вот рассказываю тебе, и мне самой становится ясно — полная безнадега. Даже если бы жена не была такой красивой, все равно он там, как муха в мед, влип. — И она повторила: — Безнадега…

— Да погоди ты прежде времени нос-то вешать, — попыталась успокоить подругу Дарья.

— Нет, правда, чем больше я с тобой треплюсь, тем мне хуже. Выть хочется… — вздохнула в трубку Катя. — Ну скажи мне хоть что-нибудь.

— Давай приходи в себя, встретимся, посидим, обсудим все. О’кей?

— Хорошо. Спасибо тебе — выговорилась я. Бай-бай… — Катя положила трубку, и телефон сразу же зазвонил. Она задумчиво посмотрела на аппарат, поколебалась, но все же трубку сняла.

— Катя? Здесь Ладислав. Мы завтра… как это сказать… разлетаемся, но все рано утром. Может, сходишь со мной в ресторан сидеть?

— Не сидеть, а посидеть. Нет, Ладислав, спасибо, я почему-то зверски устала.

— Потому что зверски работала. Так?

— Наверное, ты прав. Давай сходим сидеть в твой следующий приезд, а сейчас я завалюсь спать.

— Ты уверена, что я буду приезжать?

— Конечно, если я все правильно переводила, вы подписали протокол о намерениях, а они очень перспективные.

— Ты не уверена, что правильно перевела? Как это можно?

— Я пошутила.

— Эй, ты шутишь? Значит, не так усталая. Может, пойдем?

— Нет, Ладислав. Спасибо, но я не в силах. А шучу я в любом состоянии, даже когда на душе кошки скребут, — и Катя про себя подумала: «вот как сейчас».

— Тогда до свидания.

— До встречи, Ладислав. Ты очень милый… пока!.. — Катя положила трубку и сразу же отключила телефон — так спокойнее…

На работу она опоздала и сразу же нарвалась на раздраженную начальницу.

— Вас уже два раза Аркадий Семенович спрашивал!

— Интересно, как это он умудрился за пять минут спросить меня два раза?

— Не умничайте, Елагина, а идите к нему, он вам сам все объяснит.

Шеф коротко кивнул в ответ на ее «здравствуйте» и спросил:

— Как тебе моя племянница? Мне говорили, что она вроде похудела и плохо выглядит.

— Кто мог такое сказать, Аркадий Семенович? Она отлично выглядит. И Марко, и Жерар весь вечер увивались вокруг нее.

— Фирмачи?

— Да. Итальянец и француз.

— Где увивались, в ресторане? — В голосе начальника прозвучали нотки гнева.

— Нет, дома у Андрея Витальевича, — поспешила заверить его Катя. — Он устроил ужин по случаю успешного завершения переговоров. Ваша племянница блистала за столом. Она вполне прилично говорила по-английски с ними, шутила и, мне кажется, была очень довольна.

— Прилично? Ты шутишь, — к ней пять лет ходил английский педагог. Очень дорогой. Я для нее ничего не жалел, — шеф нахмурился, сообразив, что разоткровенничался с простой служащей. — Ты свободна, можешь идти работать.

Катя оставила шефа в счастливом неведении относительно английского языка его племянницы, вышла на лестничную клетку и жадно закурила. Смертельно захотелось позвонить Андрею, услышать его пьянящий голос.

Соблазн был слишком велик.

Она побежала к себе, безмятежно улыбнулась в ответ на вопрошающий взгляд начальницы, достала сотовый и снова вышла.

Андрей был у себя. Катя глубоко вздохнула и сказала:

— Доброе утро. Это Катя Елагина.

— Доброе утро, Катя Елагина.

— Я просто хотела сказать вам, что доложила шефу о званом ужине.

— Ай-я-яй! — судя по голосу, Андрей улыбался.

— На тот случай, если он вас спросит, чтобы вы не удивлялись его информированности.

— Не буду. Но он, скорее всего, спросит Данусю.

— Ой, какой стыд! — испуганно воскликнула Катя. — А я наябедничала, что она кокетничала с французом и итальянцем.

— Вы опасный человек, Катя Елагина.

Катя уловила в голосе Андрея знакомое ей мужское заигрывание, и по всему телу прошла горячая волна. Что сказать, чтобы ничего не сказать и одновременно дать ему понять, что она с радостью продолжила бы этот волнующий разговор из полунамеков и подтекста:

— Я опасная женщина.

— По-вашему, женщина не человек?

— А вы — опасный мужчина. Говоря с вами, надо держать ухо востро, чтобы не попасть впросак.

— В детстве я говорил: «попасть в простак».

— Как здорово! У вас было чувство языка.

— А еще у меня такое чувство, что мы бы с вами сработались. Помните, я предлагал вам заняться у меня рекламой?

Катя ничего не сказала, умолк и Андрей. Она тяжело вздохнула — идиотка, испортила такой дивный разговор. Надо было что-то ответить, желательно остроумное.

— Вы не могли бы дать мне номер вашего телефона? — услышала она его бархатный голос.

У Кати екнуло сердце.

— Конечно, — как можно спокойнее ответила она, удерживая себя в полном смысле слова, чтобы не спросить «зачем», и продиктовала номер сотового. Распрощались они по-деловому.

Позвонил он только через две недели, когда Катя уже потеряла надежду на звонок.

— Послезавтра я прилетаю в Москву. Скажите, я могу вас озадачить просьбой?

— Конечно. Я буду только рада.

— Несколько лет мне не удавалось в мои приезды попасть в театр «Ленком». Скажите, это совершенно невозможно?

— Это совершенно возможно. Но я должна знать, у вас есть какие-либо преференции?

— Какие преференции, Катенька? У меня есть только три вечера и один из них я буду у Аркадия Семеновича на ужине.

— Вы с женой? — упавшим голосом спросила она.

— Нет. Но ужин обязателен. Так что у меня есть только два вечера. Согласен на любой спектакль, пусть даже окажется, что я его видел, — и Андрей назвал ей дни.

Катя сразу же решила, что попросит мать достать билеты на первый из двух свободных вечеров в надежде, что сумеет закрепить за собой и второй вечер. И тут же ей позвонила. Матери не оказалось дома. Чертыхнувшись и наговорив на автоответчик, что у нее срочное дело и что она просит сразу же ей перезвонить, Катя села рядом с телефоном, взяв начатую в поездке книжку.

Не читалось. Она взяла купленный по дороге домой «желтый» еженедельник, специализирующийся на выбалтывании чужих секретов, но и он не смог занять ее мысли — в голове вертелся проклятый вопрос — как ей вести себя с Андреем?

Если бы он жил в Москве, она затеяла бы с ним долгую, хитрую женскую игру с умолчанием, тайнами и сменой безудержного кокетства на холодность. Но он приезжает всего на три дня. Для такой игры нет времени. А она никак не может припомнить, бывал ли он в Москве, в фирме последние полгода. Кажется, нет, а возможно, они разминулись или она была занята. Но, скорее всего, не бывал. Значит, это просто невероятное везение, что ему так срочно понадобилось приехать в головную фирму. А может быть, не везение, а желание увидеть ее, и он организовал поездку специально? В это хотелось, но боязно было верить, — уж слишком сильным окажется разочарование, когда он уедет и исчезнет на полгода. Так как же вести себя с ним?

Мать позвонила ей только в одиннадцатом часу вечера, когда Катя уже извелась окончательно. Выслушав просьбу, она с иронией спросила:

— Неужели твой мотоциклист заинтересовался театральным искусством? Поздравляю. А почему так срочно?

— Это не для мотоциклиста… — замялась Катя.

— Я не против, ради Бога, я только рада, что это человек, интересующийся театром.

Катя не отказала себе в удовольствии съехидничать:

— Как хорошо, что моя мать придерживается современных взглядов.

Она заранее выкупила билеты, чтобы не заниматься этим скучным делом при Андрее и не тратить драгоценные минуты, отпущенные ей судьбой, и теперь стояла у входа в театр, крутила головой, высматривая Андрея и механически отвечая, что у нее нет лишнего билетика. Удивительное дело, спектакль шел уже многие годы, но интерес к нему не иссякал.

Андрей появился, когда до начала оставалось всего десять минут и Катя извелась. Он шел широким шагом со стороны редакции «Известий». Катя помахала рукой, он ее заметил и, подойдя, вручил огромную махровую розу на толстом стебле.

— «Я послал тебе черную розу в бокале»… — продекламировал он и, смущенно улыбнувшись, пояснил: — Всегда мечтал увидеть черную розу, но увы. Блоку повезло, мне нет, зато нашел эту, мне кажется, она очень красивая.

Роза действительно была чудо как хороша. Катя понюхала ее, но, как все оранжерейные цветы, она не пахла.

— Бежим, — сказала она, подхватывая Андрея под руку. — Билеты я уже взяла. У нас места в середине ряда, ужас как не люблю протискиваться по чужим коленям…

— Сколько я вам должен? — озабоченно спросил Андрей.

— Господи, потом…

Они заняли свои места как раз вовремя — прозвучал последний звонок, и спектакль начался.

Катя видела «Чайку» уже два раза, не все ей нравилось в постановке Марка Захарова. Она была не согласна с Чуриковой в роли Аркадиной. И тем не менее это был театр, настоящий, честный театр, предлагающий свои правила игры и соблюдающий их неукоснительно. Катя несколько раз глянула искоса на Андрея. Тот сидел как завороженный, только один раз, после сцены Аркадиной и Треплева прошептал:

— Гениально…

В антракте они рассматривали портреты актеров театра, но Андрей был молчалив и сосредоточен в себе, как показалось Кате. Он неуверенно предложил ей пойти в буфет, она отказалась. Они вернулись в зал, благо их ряд еще не заполнился и не пришлось протискиваться. Сели, Андрей вздохнул и произнес задумчиво:

— Да…

Что он этим хотел сказать, Катя не допытывалась.

Когда прозвучала последняя реплика, он зааплодировал с таким восторгом, что Катя искренне удивилась. Все же провинциал, хотя и учился в Москве. Она привыкла к знакомым матери, всегда немного скептически настроенным и не спешащим высказывать восторг даже в тех случаях, когда спектакль понравился. Ее словно что-то подтолкнуло, и когда актеры вышли на поклоны во второй раз, прошла к сцене и подала Чуриковой розу. А когда вернулась к Андрею, успевшему выйти в проход, он благодарно и церемонно поцеловал ей руку.

Они спускались уже по последнему пролету мраморной, не очень удобной ленкомовской лестницы, когда Кате вдруг на мгновение показалось, что она видит мать в группе мужчин и женщин, задержавшихся у афиш, развешанных на стене напротив раздевалки. Она даже приостановилась, но женщина, похожая на мать, скрылась за спиной высокого, широкоплечего мужчины в строгом вечернем костюме, и они влились в толпу спешащих на выход зрителей. Катя решила, что ей показалось.

Она ждала и одновременно боялась услышать дилетантские рассуждения Андрея о спектакле, но он молчал, что красноречиво свидетельствовало: зрелище захватило его не на шутку. Он даже начисто забыл о своем намерении вернуть деньги за билет, чему Катя, впрочем, была только рада.

— Попробуем взять левака. Вам далеко? — спросил Андрей.

— Два шага. Я живу на Бронной. А вам?

— Я остановился в «Минске». Еще ближе. Я всегда, приезжая в Москву, останавливаюсь там.

Они пошли пешком, миновали «Макдоналдс», потом восстановленную церковь во дворе театра имени Пушкина, который ее мать упорно называла «Камерным», свернули в переулок.

— Я хочу еще раз поблагодарить вас за прекрасный вечер. Я очень люблю театр. Любой, если, конечно, он хороший, талантливый. И Художественный, и Малый, и «Современник», но особенно мне был дорог в студенческие времена «Ленком». Я пересмотрел в нем почти все, что шло тогда, а вот на «Чайку» не удалось попасть. И вдруг такая удача — в один из двух свободных дней именно этот спектакль. — Он помолчал. — У нас в городе когда-то были очень хорошие театры. И областной драматический, и ТЮЗ — он в одно время славился по всей стране. Я, правда, те времена не застал, маленьким был, но театралы помнят. А теперь какой-то черный период. Областной драматический в разброде. Одни режиссеры мечтают о современной пьесе, другие тянутся к традиционной драматургии, но все идут на поводу у директора, а его волнует только наполняемость зала. Есть еще театр на паях, его когда-то приватизировал актерский коллектив. Но там вообще нет режиссера, и господа актеры никак не сойдутся во взглядах, не могут решить, кого приглашать на постановку.

Катя молчала. Она слушала вполуха, потому что мучительно думала, как ей поступить: пригласить ли Андрея выпить чашечку пресловутого кофе, чего требовала вся ее нетерпеливая, страстная натура, или воздержаться, чего требовал разум.

— Вот и мой дом. Спасибо, что проводили, — она протянула руку так, чтобы он не вздумал ее целовать.

Он понял, пожал ей руку, но все же задержал в своей.

— Еще раз спасибо за все! — и торопливо добавил, боясь, что она упорхнет в свой подъезд: — У вас завтра на вечер нет никаких планов?

— Нет, — радостно ответила Катя. Как она была права, когда просила мать заказать билеты на первый из двух его московских дней!

— Тогда я вас приглашаю в Большой театр.

Они распрощались, условившись о встрече.

Катя поднялась к себе, переоделась, тщательно умылась и пошла на кухню. Съела йогурт, ломоть хлеба с маслом и медом и пошла звонить матери — надо поблагодарить.

Ее дома не оказалось. Так и не дозвонившись до загулявшей матери, Катя наговорила на автоответчик благодарственные слова, приняла душ и плюхнулась спать — завтра предстоял еще один волнующий вечер, и надо было выспаться.

Зазвонил телефон. Она бросилась снимать трубку, но потом подумала, что, может быть, это Степ, а разговор с ним сейчас ну совершенно ни к чему, трубку не сняла, а когда звонки прекратились, отключила аппарат. Все, жизнь временно прекратилась — до завтрашнего вечера.

Андрей подошел к Большому театру ровно за час до начала спектакля. Спекулянты сразу распознали лоха, подошли и, умело разыграв как бы конкуренцию между собой, всучили ему два билета, испросив запредельную цену. Правда, места были роскошные, и Андрей нисколько не пожалел, что выложил деньги не торгуясь.

Катя приехала чуть раньше оговоренного времени и успела заметить издалека, как он расплачивался с барыгой.

«Странно, — подумала она, — он ведь мог и в «Ленком» достать билеты точно таким же образом, а вместо этого попросил меня».

Робкая надежда, что его просьба о билетах послужила лишь поводом позвонить и увидеться с ней, согрела душу. Она не успела додумать и дофантазировать свои предположения — Андрей, улыбающийся, радостный, с каким-то мальчишеским выражением на лице, чего Катя до этого не замечала, легко шел ей навстречу пружинистым, размашистым шагом. Она еле сдержалась, чтобы не броситься к нему, обнять, прижаться и застыть в такой позе прямо здесь, в центре сквера, в центре Москвы…

«Лебединое озеро» в постановке Григоровича, привезшего в Большой новую диву, длинноногую и самовлюбленную до такой степени, что это перехлестывало через рампу, Кате не понравилось. Она узнала в исполнительнице главной роли молоденькую балерину, интервью с которой года три назад случайно увидела по телевидению. Ее удивил тогда назидательный, менторский тон речи, многословие и демагогическая манера отвечать на простые, конкретные вопросы ведущей. Юная особа с таким напором рассуждала о духовности и порядочности, взывая к зрителям, что казалось, хотела сама себя убедить в собственной приверженности этим человеческим ценностям.

Катя не стала делиться своими впечатлениями от спектакля, а Андрей лишь заметил, что балерина лучше смотрелась бы в современном балете, нежели в классическом, впрочем, он сказал, что не очень разбирается в этом, и предложил пойти в ресторан.

— В какой? — растерявшись, спросила Катя, не ожидавшая такого продолжения вечера — она напряженно обдумывала, как ей поступить, когда они будут прощаться у ее подъезда.

— Насколько я помню, здесь осталось после сноса «Москвы» два равноудаленных от театра ресторана — «Метрополь» и «Националь».

— Еще «Савой», — напомнила Катя и осеклась — ну кто ее тянул за язык, еще подумает, что она завсегдатай кабаков.

— Вам нравится «Савой»?

— Я там никогда не была.

— Тогда пошли туда. Я тоже никогда там не был. Где-то читал, что его реставрировали.

После реставрации ресторан сверкал, сиял позолотой и немного даже подавлял своим шиком.

Они полюбовались фонтаном в центральном зале, описанном во многих дореволюционных и советских романах, зеркалами и прошествовали за метрдотелем к столику с табличкой «занято». Метр по-хозяйски убрал табличку и, подозвав официанта, удалился, пожелав гостям приятно провести вечер.

— Мама как-то сказала, что «Савой» — образец купеческой роскоши.

— Возможно. У нас в городе тоже был ресторан, судя по литературе, любимый волжскими миллионщиками. Но его перестроили и загубили.

— Это мы умеем. А где были вы? Почему не вмешались?

— Я тогда делал только первые шаги в бизнесе, свирепо экономил на всем, вкладывая в расширение, даже вызывал раздражение Аркадия Семеновича — как мне кажется, немного наигранное, так сказать, отмашка в сторону Дануси.

— Она вас не поддерживала?

— Она привыкла к иному уровню жизни.

— А вы?

— А я не привык. Родители мои — простые смертные. Мать библиотекарь, отец доцент кафедры истории в университете. Сами знаете, сколько в начале девяностых получали университетские преподаватели, даже профессора. А отец никак не мог преодолеть докторскую планку, не желал поступиться своими взглядами.

— Не вписывался в марксистскую концепцию мира?

— Если бы. Видите ли, он не мог согласиться с концепцией заведующего кафедрой, трактующего по-своему причины поражения декабристов.

— Только и всего?

— Не скажите — завкафедрой узрел в позиции отца подрыв его научного авторитета.

— Бог мой, вы словно рассказываете о мытарствах моей мамы. Она театровед и тоже не согласилась с концепцией шефа. А ее коллега согласилась. Теперь она доктор наук и, естественно, мамина врагиня. Хотя что это меняет в наше время? Мать публикуют в Европе, а врагиню приглашают регулярно на телевидение. Там их однокашница работает, и она отдает предпочтение доктору наук, хотя всегда и везде говорит, что наиболее авторитетный для нее театровед — именно Елагина.

— А ваша мама расстраивается?

— По секрету, да, но делает вид, что ей безразлично. Я им всем завидую.

— Почему?

— Их, в смысле театроведов, не так много, все знакомы и знают цену друг другу по гамбургскому счету, дружат, спорят, ссорятся, завидуют, переживают, словом, жизнь кипит. Кроме того, круг знакомых у них в силу профессии огромный: режиссеры, актеры, художники, драматурги, продюсеры. Люди эти в основном яркие, интересные, хотя, возможно, и несколько зацикленные на себе. Я иногда бываю в их компании — так, с краюшку на чужом пиру.

— Что же вы не пошли по стопам матери?

— Глупая была. Окончила спецшколу, языки давались легко, уже тогда подрабатывала переводами на всяких молодежных симпозиумах.

Появился официант, принес карточку вин. Андрей выбрал французское красное. Официант откупорил бутылку, плеснул на донышко в бокал Андрея, тот поводил бокалом у самого носа, намочил губы, кивнул, и официант, наполнив бокалы, бесшумно исчез.

Андрей поднял свой бокал, продекламировал:

— Как истый пьяница, бургундское вино всегда в Бургундском пью отеле.

— «Сирано де Бержерак» волшебного Ростана?

— Он самый. Одна из любовей детства.

— Я вам задам тот же самый вопрос, что и вы мне: почему вы стали бизнесменом?

— Ответ прост: Аркадий Семенович и Дануся. Он соглашался на наш брак только при условии, что я обеспечу ей жизнь на московском уровне, то есть на том, к какому она привыкла. Тогдашней журналистикой этого добиться было нереально. А мать Дануси, сестра Аркадия Семеновича, без брата и шагу не могла сделать, — он криво усмехнулся.

Появились закуски, и Катя сочла за лучшее не углубляться в тему, которая, как ей показалось, неприятна Андрею…

Прощались они у Катиного подъезда долго. Говорили и не могли наговориться. Катя с замиранием сердца ждала, что он обратится к ней с такой очевидной — в три часа ночи — просьбой угостить его чашечкой кофе или чая. Но просьбы не последовало, Андрей попросил разрешения позвонить ей, если снова появится возможность приехать в Москву. Она конечно же позволила. Наконец они распрощались, и Катя поднялась к себе в квартиру, то ли радуясь, то ли готовая заплакать от разочарования. Как он себе это представляет? По первому свистку — к ноге? Бежать и приносить, как палочку в зубах, билет на редкий спектакль?

До смерти, до зуда в ладонях захотелось позвонить Даше.

Невозможно — три часа ночи.

Катя не ошиблась — в театре она действительно видела мельком мать.

Елена Андреевна засиделась в институте на обсуждении монографии своего коллеги. Возвращаясь домой, свернула на Малую Дмитровку и поняла, что сглупила: пробка, образовавшаяся у Садового кольца, тянулась до самого театра «Ленком». Из театра как раз начали выходить зрители после окончания спектакля. Елене Андреевне вдруг ужасно захотелось взглянуть, что это за новый поклонник у дочери. Соблазн был так велик, что она, не раздумывая, приткнула машину к тротуару, благо открылось место, и вошла в театр, пробиваясь против общего движения к выходу, толкаясь и извиняясь.

— Леночка, мне кажется, ты немного опоздала к началу! — услышала она насмешливый голос, оглянулась и увидела свою давнюю, еще со школьных лет, подругу, стоящую под афишами напротив раздевалки в окружении двух импозантных мужчин. Одного из них Елена Андреевна знала — это был муж подруги, другого видела впервые. Против воли она задержала на нем взгляд — высокий, широкоплечий, с сединой на коротко стриженных висках, в темном вечернем костюме, в отличие от большинства ленкомовских зрителей. Потом снова принялась шарить глазами по толпе, спускающейся к выходу.

— Ты кого-то ждешь?

— Понимаешь, мне вдруг взбрело в голову на старости лет шпионить за дочерью, — призналась Елена Андреевна, не спуская глаз с толпы. — Она здесь с новым поклонником, и он меня заинтересовал… Вон она! — Елена Андреевна спряталась за спину второго спутника подруги, вернее, не спряталась, а бесцеремонно взяла его за локти и поставила перед собой — уж очень не хотелось ей быть разоблаченной Катей.

— А Катюша удивительно похорошела. Она всегда была очаровательна, а теперь — настоящая красавица и так молодо выглядит, просто девчонка.

— Да, — с горестной ноткой в голосе произнесла Елена, — не родись красивой, а родись счастливой… Впрочем, ты права — в свои двадцать восемь моя доченька выглядит, как двадцатилетняя, — согласилась она, не подумав, что выдает этими словами и свой возраст.

— Вот бы ни за что не сказал, что вы ее мать. Больше тридцати вам никак не дашь, — заметил мужчина, за которого она пряталась.

— А я и не возьму, — отшутилась она.

— Выходите, угроза разоблачения миновала, — объявил он.

— Ради Бога, извините, я так бесцеремонно вами манипулировала!

— Поверьте, мне было приятно. Николай Васильевич, — представился он.

— Елена Андреевна, — ответила она. — Вы действительно не сердитесь?

— Ну что вы, это же нормальная ситуация, когда женщина ищет защиты за широкой мужской спиной! — заверил Николай Васильевич с улыбкой.

— Он не сердится, — вмешалась подруга. — Но все же, в порядке компенсации, ты не подбросишь нас? Ты же на машине, наверное?

— Придется. За все надо платить, и за широкую мужскую спину тоже.

В машине Николай Васильевич сел рядом с Еленой, а подруга с молчаливым мужем устроились на заднем сиденье. Пробка к этому времени рассосалась, они беспрепятственно выехали на Садовое кольцо и двинулись к Самотеке. Все это время Елена Андреевна чувствовала на себе взгляды Николая Васильевича и оттого нервничала, но, странное дело, ей это беспокойство нравилось. Все ее романы после ухода Елагина так или иначе были, по сути, не романами, а данью физиологии, которую она сама своим воображением как бы театрализовала, облекая в романтические одежды. А сейчас всем нутром чувствовала, что возникни у нее какие-либо отношения с этим человеком, их не будет нужды гримировать. Поэтому когда у подъезда своего дома старинная подруга без затей предложила подняться и выпить чаю с остатками вчерашнего торта, она согласилась, больше того, ушла поздно, во втором часу, и только после того, как Николай Васильевич неуверенно попросил разрешения позвонить ей…

Дарья сидела на кухне за столом и смотрела на трубку телефона со смешным коротким отростком антенны. Отчаянно хотелось позвонить Катьке, но воспитание не позволяло — три часа ночи.

Она только что выгнала мужа из своей постели, из своей квартиры, из своей жизни. Он пришел полтора часа назад, пьяный, от него пахло чужими духами, а когда лег рядом с ней, она обнаружила у него на шее отвратительный, вульгарный засос. Это была та соломинка, что сломала хребет верблюду. Дарья растолкала мужа — оказывается, за те несколько минут, что она сидела, ошеломленная своим открытием, он успел преспокойно уснуть, и это взбесило ее еще больше.

Она велела ему убираться туда, откуда пришел. Муж не сразу понял, а когда врубился, с перепугу протрезвел и стал попеременно то просить прощения, то утверждать, что ничего не было, что ей все привиделось во сне. Дарья оставалась непреклонной, потом все же согласилась потерпеть до завтра, а утром чтобы и духу его не было. И вот теперь он храпит в кабинете, а она сидит и не знает, что делать завтра. Настоять или сделать вид, что все ей действительно привиделось? Хорошо бы, конечно, позвонить Катьке, но какой толк от заспанной подруги, не имеющей не малейшего представления, что это такое — любимый когда-то муж, отец твоего ребенка, на глазах опускающийся и к тому же изменяющий с какими-то шлюшками, ибо кто, как не шлюшки, оставляют такие следы?

Нужен он ей?

Деньги в дом приносит она, совладелица модного бутика.

Конечно, как мужчина, будем честны, он хорош, во всяком случае, был до недавних дней. Даже очень хорош. В наше время всеобщей импотенции… Но, может быть, мужские силы у него сохранились благодаря ей, вернее, тому, что она по двенадцать часов колготится в бутике, а он позволяет себе сибаритствовать: только отводит дочку в школу и забирает обратно, все остальное время валяется в мастерской на старом матрасе, замышляя гениальные картины. А ночью жалуется, что она лежит колода колодой…

Когда это началось? Когда она что-то недопоняла, что-то пропустила? И в себе, и в нем.

И еще — нужен ли он дочери, Сашеньке?

Скорее всего, да. Хотя много ли он с ней проводит времени, если целыми днями торчит в мастерской, кстати, купленной на ее деньги в их же доме, малюет каких-то уродцев, часами разглагольствует с такими же, как и он, непритыками. А ведь как хорошо начинал! Дарья вспомнила, как он много лет назад уговорил ее позировать ему ню. Почему она согласилась, она и сейчас не могла бы объяснить. Видимо, влюбилась без памяти. Они прерывали сеанс и предавались самым невероятным любовным играм на огромном матрасе, брошенном на пол в углу его комнаты, том самом, который потом перекочевал в мастерскую — не на нем ли он получил этот проклятый засос?

Дарья опустила голову на скрещенные руки и заплакала…

В самом начале рабочего дня у Кати зазвонил сотовый. Она покосилась на начальницу, прошептала в телефон «Сейчас» и вышла на лестничную клетку.

— Слушаю.

— Катюх, это Гоша.

— Привет, — без всякого энтузиазма ответила Катя.

Она не любила Гошу, Дашиного мужа, знала, что он изменяет ей, о чем давно шептались общие знакомые. Одна Даша оставалась в неведении, была ему верна и свято верила в его талант, который если и не раскрылся еще, то обязательно раскроется, вот-вот взорвется мощным всплеском и загорится ярким пламенем. Именно в таких выражениях она объясняла подругам свое долготерпение, повторяя невольно слова мужа. Любила ли она его по-прежнему? Наверняка нет. Была привычка, подкрепленная внешним благополучием, правда, ею же и созданным, размеренная, накатанная жизнь, нежелание потерять или сломать ее, как бывает, когда не хочется расставаться со старым, когда-то очень любимым платьем.

— Катюх, меня Даша выгнала, — упавшим голосом сообщил Гоша.

— Что, согрешил? — сыронизировала Катя.

— Я серьезно, Катюх.

— На самом деле? — переспросила Катя.

— Ну да… — уныло подтвердил он.

Так, приехали!

Прежде всего следовало выяснить, действительно ли Даша выгнала его и за что, был ли это порыв или серьезное решение. Но не у Гоши же спрашивать об этом. И почему-то Даша ничего ей не сказала… Господи, как же она могла сказать, если телефон был отключен! Нет, здесь что-то не так… Дарья всегда была образцом благополучия и благоразумия.

— За дело? — строго спросила Катя.

— В том-то и дело, что за дело, — невольно скаламбурил Гоша и глупо хихикнул, чем вывел из себя Катю.

— Ну и дурак! Дурак, дурак и еще раз дурак, — раздраженно бросила она.

— Согласен, — голос Гоши стал невероятно покорным. — Но ты все же позвони ей, скажи, что я люблю только ее.

— Хорошо, — согласилась Катя и положила трубку, понимая, что она должна немедленно, сию же минуту позвонить подруге.

Дарьин телефон в бутике не отвечал. Она позвонила на мобильный. Абонент был временно недоступен. Катя заволновалась. Обычно в это время Дарья всегда сидела на месте. Набрала домашний номер. Никто не подошел. Тогда она позвонила администратору бутика. «Нет, — сообщила ей администратор, — Дарья сегодня еще не приходила. Мы сами не можем до нее дозвониться».

Катя позвонила Гоше в мастерскую.

— Сашеньку ты отводил сегодня в школу?

— Я.

— Тебя Дарья попросила?

— Нет. Ты же знаешь, я всегда ее отвожу.

Действительно, единственная обязанность Гоши — отводить утром Сашеньку в школу и забирать после занятий — выполнялась им безукоснительно, несмотря на то что с ними постоянно жила Клава, очень надежная и верная помощница. Она делала всю домашнюю работу: готовила еду, убирала в квартире и даже в мастерской. Дарья очень дорожила ею и никому не позволяла называть ее домработницей — только помощницей. Катя считала это капризом чистой воды, ханжеством и не видела ничего обидного, тем более оскорбительного, в том, что женщина, выполняющая домашнюю работу, так и называется — домашней работницей. Но Дарья протестовала, полагая, что слово «помощница» поднимает Клаву на одну ступеньку социальной лестницы выше, нежели традиционное и, по ее мнению, унизительное «домработница». И тем не менее настаивала, чтобы Сашеньку водил в школу Гоша. «Если освободить его и от этой нагрузки, — говорила она, — он совсем запсеет, может просто забыть, что у него есть ребенок».

— Позови-ка Клаву, — потребовала Катя.

— Она сегодня выходная.

— Утром ты видел Дашу?

— Нет, она заперлась в спальне.

— И не вышла прощаться с Сашенькой перед вашим уходом в школу?

— Нет, я же сказал.

— А ты не поинтересовался, почему она не вышла?

— Она же меня выгнала!

— Ты все-таки отменная сволочь. Мало ли что… — Катю затрясло.

— Ты думаешь, с ней что-то случилось? — теперь в голосе Гоши появилась тревога.

— Я ничего не думаю. Немедленно вернись в квартиру! Стучись, кричи, умоляй простить! Я тоже еду.

То ли Жанна Ивановна была сегодня доброй, то ли прониклась драматизмом ситуации, когда Катя рассказала ей о случившемся, — расщедрилась и отпустила ее на целый час.

«Черт с ней, — подумала Катя, сбегая по лестнице, — где час, там и два».

Как назло, водители словно не замечали ее поднятой руки.

Вымерли, что ли, все леваки? Остановился сверкающий лаком «Мерседес». Она заглянула в водительское окошко, чтобы договориться о маршруте, и затрясла головой, отпрянув: за рулем сидел амбал с холодными глазами и плотоядной усмешкой на влажных губах. Увидев, что она отступает, выбрался из машины.

— Э, нет, давай, садись, подвезу, куда скажешь… — он протянул руку, намереваясь схватить ее.

— Я с вами не поеду, — отпрянула она в сторону и оглянулась. Как она и надеялась, охранник у подъезда с интересом наблюдал за происходящим. — Коленька, скажите ему, чтобы отстал!

Но амбал сам увидел охранника, бросил, как плюнул, несколько грязных слов и забрался обратно в машину, поспешно хлопнув дверью. Машина мигом укатила.

Катя благодарно помахала охраннику и вновь принялась голосовать.

Время шло.

Наконец обшарпанный «Москвич» остановился, она впрыгнула в машину не спрашивая, дала адрес. К счастью, водитель оказался покладистым и понятливым, они быстро доехали. Катя протянула ему деньги, выскочила, помчалась к подъезду.

Гоша открыл ей сразу же, видимо, ждал у двери. Вид у него был растерянный и понурый.

— Не отвечает? — вместо приветствия спросила Катя.

— Нет.

— Ну что стоишь? Вышибай дверь!

— Катюх, недавно же ремонт делали… Меня Дашка убьет… может, слесаря вызвать?

— Вышибай, кому сказано! Не убьет, она тебя уже выгнала.

Гоша вздохнул, подошел к двери, примерился, отступил на два шага, ударил плечом и, вырвав замок с мясом, ввалился в спальню.

Дарья лежала поперек кровати навзничь, белая как мел. Высокая, полная грудь едва заметно вздымалась от дыхания. «Слава тебе, Господи», — подумала Катя и почувствовала, как у нее ослабели ноги. Она глубоко вздохнула, успокаиваясь, подняла простыню, сползшую на пол и открывшую Дарьину гордость — красивые, стройные ноги, может быть, чуть полноватые, но это, как любила говорить Даша, смотря на чей вкус. На полу, под простыней валялась пустая бутылка из-под коньяка. Катя схватила ее — 0,75, такие теперь стали делать, наплевав на традиции.

— Полная была или початая? — спросила она Гошу, который созерцал открывшееся ему зрелище из-за Катиной спины, словно боялся, что жена откроет глаза, встанет и снова выставит его вон.

— Полная, — ухмыльнулся он.

— Ну чего ты улыбаешься, подлец? Убирайся! И не забудь Сашеньку из школы привести!

Гоша без слов исчез. Катя села на край кровати и стала думать, что же ей теперь делать. Попытаться разбудить Дарью, выволочь ее в душ? Или дать выспаться? Три четверти литра коньяка… Как следует поступать с мертвецки пьяными бабами? Она улыбнулась формулировке, но напряжение, вызванное пережитым волнением, не проходило. Катя встала, прошла на кухню, заглянула в холодильник. Початая бутылка «Столичной» стояла на полочке в окружении соков. Сделав пару глотков и запив апельсиновым соком, она вернулась в спальню. Открыла настежь окно, чтобы проветрить комнату, подвинула кресло к кровати и села, размышляя о странной Дарьиной судьбе…

Какой был роман! Какая любовь! Как все девочки ей завидовали, хотя уже тогда Катя относилась к молодому художнику с атлетической фигурой, буйной шевелюрой, ленивыми, чуть вялыми движениями и ласковыми, всегда немного растерянными огромными голубыми глазами настороженно. Впрочем, думала она, наблюдая, как расцветает подруга, Дашиной твердости достанет на двоих, а когда родилась Сашенька, и вовсе успокоилась. Уже на пятом курсе Даша забросила язык, вечерами подрабатывала в роскошном магазине, расположенном на центральной линии Петровского пассажа, не гнушалась никакой работы, как-то подменила заболевшую продавщицу, очаровала забредшую в магазин группу американцев и даже сумела что-то им продать… Институт она закончила на «тройки», зато сразу же получила предложение работать продавщицей. Через два года у Даши был свой бутик. Ну не свой, а на паях с приятельницей, и не в таком престижном месте, как Пассаж, но все же настоящий бутик! Прибыль он давал куда более ощутимую, чем тот магазин на центральной линии, потому что Даша убедила подругу: быстрый оборот товара важнее, чем высокая цена. А Гоша перестал гоняться за издательскими заказами на оформление детских книг, кстати, в изобилии появившихся на прилавках, увлекся абстракциями и туманными мечтами о многотысячных стартовых ценах за свои работы на мировых аукционах. Кате его абстракции не нравились, как, впрочем, и большинству экспертов и оценщиков, по словам Гоши, ни хрена не понимающих в искусстве. Одна Даша умилялась его поискам. Доумилялась!

Мысли о Даше постепенно перескочили на раздумья о собственной судьбе.

Надо же — влюбилась… Мало того что в женатого, так еще и в иногороднего.

И что ей теперь делать? Жить от телефонного звонка до звонка?

Думал о ней и Андрей… Он сидел в своем офисном кабинете и, вопреки обыкновению, ничего не делал, только смотрел отсутствующим взглядом на экран большого компьютера.

Такого с ним еще не случалось. Нет. Разумеется, были кратковременные увлечения, но и всегда была ровная, спокойная любовь к Данусе.

Когда-то, на первом курсе, он влюбился в нее без памяти, мучился, комплексовал из-за того, что не было денег пригласить ее в ресторан, а ему казалось, что такую девочку, как она — Дануся считалась самой красивой на их курсе, — можно пригласить только в ресторан, тем более что одевалась она сногсшибательно. Тогда он не знал, что она на два года старше его, потому что до поступления в МГУ почти три года работала манекенщицей у известного модельера. Однако ее честолюбивым планам не суждено было сбыться — Клаудии Шиффер из нее не получилось. Как говорил постоянно Данусе маэстро, ей не хватало пластичности. «Ну что ты изображаешь памятник себе, любимой! — орал он, теряя терпение. — Почувствуй ткань, покрой платья, изогнись, шевельни бедром, плечом, ты на демонстрации мод, а не на военном параде. Господи, надо же — при такой красоте и фигуре… Пойми ты: манекенщица без пластики все равно что музыкант без слуха». На этом ее деятельность манекенщицы закончилась. Поразмыслив, она решила стать журналисткой. Целый год занималась с репетиторами по всем необходимым предметам и поступила на факультет журналистики. От прежнего осталась тяга к роскошным туалетам, неприступный вид, словно она снизошла до журналистики, и привычка вести себя как дама, считая всех остальных просто ребятней.

За ней иногда приезжал солидный, средних лет мужчина на роскошной машине. Андрей безумно ревновал к нему, обзывая мысленно Данусю всякими словами, пока не узнал случайно, что это ее родной дядя, заменивший ей отца, длинноногого красавчика-поляка, оставившего ее мать с годовалым ребенком, память о себе в виде отчества Дануси Казимировна и еще фотографии, спрятанной в секретной шкатулке в спальне матери. А когда узнал, что солидный мужчина не любовник, а дядя, осмелел и пригласил ее в ресторан «Метрополь». Деньги Андрей скопил, подрабатывая грузчиком на станции Москва-товарная. Дануся согласилась. В ресторан он вошел под руку с ней без тени опасения, что не сможет оплатить любой счет. Но когда раскрыл принесенную официантом карту вин, волосы зашевелились у него на голове. К счастью, Дануся заявила, что всем винам предпочитает «Советское шампанское», а оно вполне укладывалось в скромный бюджет Андрея, и он со спокойной душой повел ее танцевать, сделав заказ. На высоких каблуках Дануся оказалась одного роста с ним, высоким, прекрасно сложенным юношей. Они привлекали внимание, и он на какое-то время почувствовал себя повелителем жизни.

Подъезд Данусиного дома запирался на кодовый замок. Девушка набрала код, открыла дверь и неожиданно для Андрея ввела его за собой в просторный, слабо освещенный вестибюль. Ее лицо, казавшееся таинственным в неярком свете одинокой лампочки над лифтом, очутилось так близко, что он зажмурился и поцеловал ее. Она ответила, приоткрыв губы…

— Я боялась, что ты не решишься, — шепнула она и отстранилась, то ли чтобы передохнуть, то ли чтобы поглядеть на него. — Я заметила тебя в первый же день занятий… — и уже сама поцеловала его с обжигающей страстью.

— Я люблю тебя, — прошептал он и подумал, что признание прозвучало немного с опозданием.

Следующий поцелуй длился так долго, что у Андрея «поплыла» голова. Наверное, то же самое произошло и с Данусей, во всяком случае, она прижалась к нему всем телом и обмякла.

— Идем… — она двинулась к лифту.

— Куда? Ты с ума сошла!

— Да, сошла. Я три месяца ждала этого вечера…

— А мама?

— Мама спит. Идем.

В постели Дануся оказалась нежной, податливой, опытной и нетерпеливой…

Когда Андрей с содроганием и с тихим стоном дал ей все, чего она ждала, Дануся долго еще лежала, не отпуская его, обвив длинными ногами его бедра, прижавшись к мускулистому телу, и шептала всякие глупости…

Рано утром тихонько открылась дверь, вошла мать Дануси.

Увидев в постели дочери мужчину, она, как в старинных водевилях, всплеснула руками, выдохнув «Ах!», и скрылась за дверью. Впрочем, ее растерянности хватило ровно на полминуты, потому что почти сразу же послышался ее голос:

— Дануся, пора вставать! Ты опоздаешь на занятия.

Дануся не могла не заметить, как смутился Андрей, как лицо его покрылось красными пятнами. Он еле слышно чертыхнулся. Тогда она стала извиняться и оправдываться, говоря, что мама обычно не входит в ее комнату, а только будит ее, включая на кухне на полную громкость радио. Но все это не имело никакого значения — обратного пути не было. Впрочем, в тот момент Андрей об этом не думал, он был просто смущен, и все.

… Не дожидаясь окончания университета, уже на третьем курсе они поженились, — Дануся сообщила, что ждет ребенка. Андрей был счастлив. А через две недели после свадьбы выяснилось, что она ошиблась, и никакой беременности на самом деле нет.

Андрей был настолько влюблен, что все эти женские игры вокруг женитьбы его не насторожили. Он даже не заметил их.

После защиты дипломов Аркадий Семенович сделал молодым царский подарок — дал деньги на создание отделения своей фирмы в Средневолжске. Организовать и раскрутить новое предприятие предстояло Андрею.

Он работал как вол, валился с ног от усталости, глушил кофе, читая по ночам учебники по экономике, оставляя на сон четыре часа, поминая недобрым словом оказавшееся ненужным журналистское образование.

Совладал. Поднялся. Встал на крепкие ноги, заслужив похвалу Аркадия Семеновича. Даже больше того, создал благотворительный фонд. Его возглавила после долгих отнекиваний его мать, оказавшаяся, к великому удивлению сына, властной и рачительной хозяйкой. Через несколько лет уговорил отца сесть и писать историю Средневолжска. Отец увлекся, ушел из университета, оставив своего заведующего кафедрой без критической оппозиции, стал ездить в Москву, в «Ленинку», в Петербург, в «Публичку», благо появилась финансовая возможность ночевать в гостинице. Отец не признавал компьютер — с его точки зрения, ничто не могло заменить радости погружения в книгу. А Андрей поймал себя на том, что завидует ему. Словом, жизнь налаживалась.

Не сразу, конечно, но постепенно начала беспокоить его Дануся.

Первым сигналом стал благотворительный фонд, который Андрей создавал для нее, и только когда она категорически отказалась заниматься им, сосватал туда мать. В то время он не обратил особого внимания на резоны, приводимые женой в свое оправдание. Мол, фонд требует непрестанного внимания, нужно ходить туда чуть ли не как на работу. Он удивился — что же в том плохого? Слава Богу, дома есть прислуга, которая и квартиру убирает, и продукты закупает, готовит, обстирывает, гладит. Детей нет, заботиться не о ком. Однако Дануся заявила, что в жизни слишком много интересного, чтобы тратить время, заседая в каком-то, пусть невероятно благородном, фонде.

— Хорошо, — согласился Андрей. — Выбери любое интересное дело и займись им. Я готов на любом этапе подключиться и помочь, когда тебе это потребуется.

Интересным оказался Париж, куда она привыкла, еще живя у дяди, летать, чтобы побегать по роскошным магазинам, посидеть вечером в одном из старых ресторанчиков и вернуться в Москву, а оттуда домой, в Средневолжск.

Затем его насторожило упорное нежелание жены родить ребенка.

Он мечтал иметь детей, не понимал, почему двое молодых, здоровых людей должны лишить себя этой радости и почему в вопросе, который касается обоих супругов, решение принимает одна Дануся.

С появлением современных противозачаточных средств проблема заводить или не заводить ребенка полностью перешла в руки женщин, во всяком случае в семьях с высоким достатком, позволяющим пользоваться лучшими импортными средствами. И снова в ответ на настойчивые просьбы мужа следовал тот же ответ:

— Зачем торопиться ограничивать свою жизнь одними пеленками, когда вокруг так много интересного? Успеется.

Как-то в раздражении Андрей не выдержал и назвал ее эгоисткой — ведь находит же она время и силы заниматься бессмысленной, так называемой дамской общественной деятельностью.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что успеется? Будешь дожидаться, когда тебе стукнет сорок лет? — в сердцах спросил он.

Она восприняла это как намек на то, что он на два года моложе ее, разрыдалась, устроила форменную истерику. В результате Андрею же пришлось просить у нее прощения.

Ее пресловутая общественная деятельность заключалась в периодических сборах дам «нашего круга», как она выражалась, то есть жен состоятельных людей, главным образом бизнесменов, банкиров. Они обсуждали и определяли, кому и как можно посодействовать через своих мужей, даже не вдаваясь толком в деловые и профессиональные качества опекаемого. Критерий у них был один — симпатия и благорасположенность к искателю. Некоторые жены иногда добивались результатов, но не Дануся — Андрей раз и навсегда отказался даже выслушивать тех, кому она пыталась протежировать.

Еще многое другое занимало беспечную красавицу. Но неизменно, так или иначе, это другое оказывалось на поверку очередным мероприятием в узком кругу богатых жен.

Дануся не то чтобы царила в своем дамском обществе, но была законодательницей моды, вкуса, чему способствовали и регулярные поездки в Париж, и престижное образование. Правда, по специальности она не работала ни одного дня, но сам факт наличия «корочек» журфака МГУ возвышал ее не только в собственных глазах, но и в мнении о ней окружающих дам.

С грехом пополам закончив отделение радио и телевидения, Дануся видела себя в мечтах на телеэкране, в программах главных каналов. Если бы она осталась в Москве, так оно, наверное, и случилось бы — для Аркадия Семеновича подобная проблема не представляла большой сложности. Только вот Андрей категорически отказался жить в Москве: более пяти поколений Бурлаковых корнями вросли в приволжские земли, беря свое начало в междуречье Мологи и Шексны, в славном городе Мологе, что как легендарный Китеж-град волею властьимущих ушел на дно рукотворного Рыбинского моря. Еще до Великой Отечественной войны многочисленную родню принудительно стали расселять по городам и весям Приволжья, а кого и просто выгоняли из собственных домов, которые предназначались на снос, чтобы очистить дно будущего водохранилища. Прадед и прабабка Андрея из бревен родного дома сколотили плот, погрузили детишек, домашний скарб и поплыли куда глаза глядят. Всего таких переселенцев из затапливаемых земель было 130 тысяч! И никто о них не заботился, если и обращались люди с вопросом «куда же нам податься?» к начальству, те лишь отвечали: «Переезжайте, куда желаете, хоть в Москву! Хотите, дом разбирайте, не хотите — сожжем». Только после войны один из сыновей переселенцев Бурлаковых обосновался в Средневолжске. Это был дед Андрея.

Ничего этого не стал рассказывать Андрей ни Данусе, ни Аркадию Семеновичу, который поначалу рассчитывал, что дочерняя фирма, на которую он щедро отвалил денег, обоснуется в Москве, и лишь заявил, что будет жить и работать только в Средневолжске.

Уезжать из Москвы Дануся конечно же не хотела, но и упускать такого завидного мужа — умница, красавец, перспективный — она не собиралась. Пришлось ехать в Средневолжск. Там она с головой окунулась в обустройство новой квартиры, подолгу просиживала с дизайнерами, предъявляя им все новые и новые требования, в полном смысле слова стояла над головой у строителей и мастеров. На просьбы Андрея включиться в процесс организации фирмы только отнекивалась, ссылаясь на свою безумную занятость и обещая вот-вот присоединиться к нему. Да только на том все и закончилось. Муж махнул рукой и уже никогда не рассчитывал на ее помощь. Сама же Дануся воспринимала перемены в своей жизни как игру, как некое приключение, которое пока еще не надоело ей, напротив — развлекало и разнообразило «серые будни провинциального города», как она выражалась в письмах и телефонных разговорах с московскими подружками. В глубине души Дануся не сомневалась, что все это временно, что Андрей, укрепившись в своем бизнесе, рано или поздно все равно повернется лицом к столице. И тогда она… Ах, какие мечты и планы связывались с грядущим триумфальным возвращением в Москву!

Но годы шли, и Андрей все прочнее и увереннее вживался, врастал в свое дело, включался в экономику и социальную жизнь родного города…

Андрей тяжело вздохнул и, к удивлению секретаря, поехал домой, отменив несколько запланированных встреч. По дороге пытался убедить себя, что это просто наваждение, что оно пройдет при следующей встрече, что скорее всего он засиделся в своем Средневолжске и поэтому не совсем адекватно оценивает свалившееся на него незначительное приключение. «Все пройдет как с белых яблонь дым…» — старался он утихомирить бурление в себе.

Супруги ужинали при свечах. Андрей откупорил бутылку вина, включил тихую музыку.

— Как хорошо, что ты приехал сегодня так рано, — ребячливо захлопала в ладоши Дануся. Потом отпустила горничную, вошедшую в столовую с десертом, и с лукавой улыбкой произнесла: — Мы так давно не оставались вдвоем, милый…

В постели она проявила непривычную в последнее время активность, возбуждая мужа и добиваясь ответных ласк. Андрей полностью подчинился ей, доведя себя и ее до полного экстаза, а позже, обессиленный и опустошенный, долго лежал без сна и думал, чем можно объяснить ее поведение, уж не таинственной ли и всемогущей женской интуицией — ведь сегодня он специально пил вино, чтобы убежать от неотвязных мыслей о Кате. Они начали преследовать его сразу же после ее отъезда из Средневолжска. Что особенного обнаружил он в ней за несколько коротких встреч? Среднего роста, худенькая, правда, с высокой грудью, синеглазая шатенка — да мало ли он таких встречал! Дануся рядом с Катей выглядела большим, одетым в белоснежные паруса гордым фрегатом, возвышающимся над всевозможными бригами, барками, шхунами и обещающим покой и надежность в любую погоду.

Вот только нужен ли ему покой?

Кому он сегодня изменил — Кате с женой или жене, не расставаясь мысленно с Катей?

Даша проснулась от жажды — во рту все пересохло, язык, как наждак, терся о небо. Села, ничего не понимая, натянула сползшую простыню, закуталась в нее, как в банное полотенце. Задернутые шторы насторожили ее: этого она никогда не делала на ночь. В голове словно что-то щелкнуло, и она отчетливо вспомнила, как выгнала мужа. Поглядела на часы. Скоро шесть. Еще можно два часа поспать. Легла. Но заснуть не удалось. Подумала, что Гоша наверняка не ушел в мастерскую, а так и остался спать в кабинете на диване. Подонок!

Она побрела в ванную, волоча за собой, как римский патриций, простыню, наброшенную на плечо. По пути заглянула в кабинет. Для проверки.

На диване спала одетая Катя.

Это было выше Дашиного понимания, но она не стала утруждать себя вопросами, быстро проследовала в туалет — природа властно призывала ее именно туда.

Вернувшись в кабинет, села в кресло, раздумывая, разбудить ли Катьку и расспросить сейчас или потерпеть, пока сама проснется. Решила не будить — наверняка с ней что-то стряслось, пусть еще поспит.

Когда же она успела так набраться? Смутно помнилось, как, выгнав Гошку, глушила коньяк прямо из горлышка… Смертельно хотелось пить…

Даша с трудом поднялась из кресла, пошла на кухню, мельком отметила, что слишком светло для шести часов утра, нашла кефир, выпила, не отрываясь, целый стакан, почувствовала себя немного лучше. К счастью, у нее никогда не болела голова после выпивки — счастливый дар генетики, продажной девки империализма: отец тоже никогда не страдал головными болями.

Даша вернулась в кабинет.

Катя сидела на диване, поджав ноги.

— Как ты здесь оказалась? Что-нибудь случилось?

— Ты знаешь, который час? — ответила вопросом на вопрос Катя.

— Знаю. Скоро шесть.

— Ты спала пятнадцать часов.

— Не может быть! — Даша задумалась. — Это что же, сейчас день?

— День.

— Вот почему так светло… А ты не на работе?

— Умница! Как ты догадалась?

— Нет, я серьезно, Кать, почему ты здесь?

— Тебя сторожу.

— Вот еще… — Даша пожала плечами.

— Ты меня дико напугала.

— Каким образом?

— Гошка отводил Сашеньку в школу и обнаружил, что ты заперлась, не отвечаешь на стук, перепугался…

— Это Гошка-то? — перебила ее Даша.

— Конечно! Он до смерти испугался, позвонил мне. Я примчалась, пыталась достучаться. Пришлось ломать дверь. А ты — в стельку.

— Это я чувствую…

— Опохмелись.

— Пива нет, я уже смотрела.

— Водочка есть, я к ней приложилась, чтобы нервы утихомирить.

— А тебе чего их утихомиривать понадобилось?

— Да ты представляешь, как нас перепугала? — возмутилась Катя.

— Кого нас?

— Я же тебе только что сказала — Гошку и меня. Он мне позвонил, говорит, она заперлась…

— Слушай, подруга, у кого похмелье? У меня или у тебя? Ты можешь рассказать все толком?

Катя опустила ноги с дивана и в который раз принялась рассказывать, начиная от звонка Гоши ей на работу и кончая тем, как он взломал дверь и как она велела ему убираться в мастерскую, раз уж Даша выгнала его.

— Откуда ты знаешь, что я его выгнала?

— Он мне сам сказал.

— А зачем дверь ломать?

— А зачем запираться?

— Вдруг бы он полез мириться, — хихикнула Даша.

— И ты не устояла бы, — подхватила Катя.

— Чего еще ждать от пьяной женщины?.. Ладно, обсудили и хватит. Что делать будем?

— Душ принимать. Горячий и холодный. Аспирин пить. Потом на работу ехать, — обстоятельно перечислила Катя.

— Перестань.

— Я серьезно.

— Тогда пойдем на кухню пить кофе, — предложила Даша. — У меня есть в зернах. Смолим… смолотим… Слушай, я с перепою не могу сообразить, как сказать. Помолем?

— Измельчим! — рассмеялась Катя, и подруги пошли на кухню…

О возвращении на работу не могло быть и речи, слишком поздно, да никого уже и нет. Наверняка завтра Жанна выдаст очередную нотацию по поводу того, что когда отпрашиваются на час, а на самом деле уходят на весь день, то в таком случае теряется доверие и пенять не на кого, кроме как на саму себя. А, ладно, черт с ней! Главное, что с Дашкой все обошлось.

Вечером Катя вернулась домой настолько вымотанная, что даже читать была не в состоянии. Она включила телевизор. Крутили очередной сериал. Молодые симпатичные актеры почему-то с натугой изображали современников. Может быть, потому, что сюжета на запланированное количество серий не хватало, диалоги тянулись медленно, с многозначительными паузами, герои вставали из кресел, ходили, курили, пили воду и бесконечно ели в ресторанах, разговаривая с набитыми жующими ртами, пытаясь насытить кадры бытовым действием. По другой программе несколько политологов с умным видом в сотый раз обсуждали проблемы, на решение которых их мнение ну никакого влияния заведомо оказать не могло. Судя по скучным лицам, они это сами прекрасно понимали и лишь выполняли обязательный ритуал, участвовали в игре в демократию, только в отличие от молодых актеров сериала, исполняли свои роли профессионально.

Позвонить, что ли, матери?

Но занимать телефон не хотелось, мало ли что, хотя она отлично представляла себе, что вечером Андрей скорее всего сидит дома, позвонить не сможет, ждать нечего, да и слишком мало прошло времени после его отъезда из Москвы…

Мама позвонила сама.

— Ты знаешь, я тебя видела!

— Где?

— В «Ленкоме». Ты выходила после спектакля с молодым человеком. Я заскочила на минутку по делу и увидела тебя. Он вполне…

— Значит, я не ошиблась, это была ты. Ты стояла с тетей Адой, верно?

— Если еще понадобятся билеты, звони, Катенок.

— Спасибо, мам. Обязательно. Только… — вдруг так захотелось поплакаться матери, рассказать, что Андрей живет не в Москве и она сама не знает, когда еще он появится в столице, но Катя сдержалась.

— Что — только?

— Да нет. Ничего.

— Может быть, вы с ним заглянете как-нибудь на огонек?

Вот же, материнское сердце! Как она почувствовала, что у меня это серьезно? Ни разу ни словом не заикнулась о Степе, хотя и знала о его существовании, никогда не изъявляла желания познакомиться с ним. А тут увидела мельком Андрея — и уже, видите ли, приглашает на огонек.

— Нет, мам, — сразу же отмела Катя приглашение. — Как ты себе это представляешь? Пойдемте, я вас познакомлю с моей мамой? Все равно что спросить: а когда вы собираетесь сделать мне предложение?

— Ничего подобного! Как ты умеешь все вывернуть. Уверена, что и ему было бы любопытно познакомиться со мной.

Они поговорили еще несколько минут о всяких пустяках и распрощались. Оказалось — вовремя.

Позвонил Андрей!

— Катя? Это Андрей.

— Да. Я вас узнала.

— Я не слишком поздно?

— Нет, что вы.

— У вас было занято, и потому я решил, что вы еще не легли спать.

— Я разговаривала с мамой.

— Надеюсь, вы сказали ей, как я благодарен за билеты?

— Конечно.

— Я мучительно думаю и не могу придумать повод для командировки в Москву.

Катя на мгновение замерла, потом неуверенно спросила:

— Вы хотели бы посмотреть какой-нибудь спектакль?

— Нет… то есть не обязательно. Я хотел бы повидать вас…

Для Кати это прозвучало почти как объяснение в любви. И как прикажете реагировать?

— А без серьезного предлога я не могу появиться у Аркадия Семеновича, — продолжал Андрей.

— А не появиться? — с надеждой в голосе спросила Катя.

— И не появиться не могу.

— Доложат?

— Да. И скорее всего непреднамеренно.

— Если… — она не договорила. Мысль была плодотворной, но безумной.

— Что — если?

— Помните, когда я была у вас с фирмачами, вы задержались на два дня.

— Я был в Казани, на авиазаводе. Ездил на своей машине, задержался из-за ливней — дорогу размыло… Но при чем тут это?

— Вы не могли бы опять поехать в Казань… — На том конце провода молчали. — И очутиться в «Минске»? — отчаявшись, уточнила она.

— Вы гений! Я прилечу завтра последним самолетом, это примерно около семи вечера. Оформлю номер в «Минске», и мы пойдем ужинать в ресторан.

— Лучше ко мне, хочу похвастаться своим кулинарным искусством, — возразила Катя, чтобы не оставалось никакой неясности, а то опять будет топтаться у ее подъезда и порываться поцеловать руку. Сердце сделало скачок и заколотилось быстро-быстро при одной мысли, что завтра он поднимется к ней.

— До завтра! Я позвоню вам из номера.

— Я буду ждать…

К семи часам вечера у нее все было готово. Убрано. Вылизано.

Бутылка французского вина открыта и «дышала» на кухонном столике. У входной двери стояли специально купленные тапочки, а чтобы у Андрея не возникло мысли, что они остались от какого-то его предшественника, Катя не срезала этикетку. О Косте как предполагаемом предшественнике Катя ни в коем случае не думала — он был и остался светлым символом ее прошлой, счастливой жизни, а сейчас она наложила табу на свои воспоминания.

В телефонной справочной службе Аэрофлота ответили, что самолет из Средневолжска уже приземлился. Машина от Внукова идет минут сорок, ну, будем считать, с пробками — все пятьдесят, даже час… Значит, он скоро будет в гостинице… Оформится, поднимется в номер… «Господи, какая же я идиотка — не сообразила договориться, что буду ждать у гостиницы! Нет, нет, нельзя уж так прямо стелиться. И без того я умудрилась вылезти, не сдержалась: «лучше ко мне». Что он обо мне подумает?» — в который раз задалась она вопросом…

Андрей позвонил только около девяти, когда Катя уже вконец извелась.

— Скажите номер квартиры, я сам поднимусь. Я ведь знаю ваш подъезд.

— Нет, нет, я хочу вас встретить в Мамоновском переулке, у театра, хорошо?

— Боюсь, я не знаю где это, — растерялся Андрей.

— Господи, да это же ТЮЗ!

— Тогда все понятно — бывший переулок Садовских? — уточнил он.

— Совершенно верно!

Катя бросилась к зеркалу, хотя смотрелась в него уже раз пять, что-то поправила в прическе, достала губную помаду, положила на место, схватила тени для глаз, бросила, сказала себе: «Не суетись», выбежала из квартиры и скатилась вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Она шла стремительно и подходила уже к театру, когда наконец увидела Андрея. Он держал большой букет роз. Легкая рубашка с открытым воротом шла ему гораздо больше, чем строгие, всегда прекрасно сшитые костюмы, в которых до этого видела его Катя. И Андрей улыбался. Улыбался не ей, а самому себе, — она видела, что он не смотрит в ее сторону, не ищет ее глазами, а просто идет и улыбается, как может улыбаться только очень счастливый человек. Это настолько ее поразило, восхитило, умилило, что Катя ускорила шаг, почти бегом приблизилась к нему и, выдохнув: «Андрей», ни о чем не думая, обняла и поцеловала, смяв роскошный букет. Потом отстранилась, испуганно посмотрела на него, по его сияющим глазам поняла, что все хорошо, и взяла букет…

К дому они подошли, держась за руки, как подростки во время первого свидания. Катя стала набирать код, но дверь открылась сама, вышла соседка, приветливо поздоровалась, внимательно и, как показалось Кате, одобрительно посмотрела на ее спутника, ушла, не оглянулась.

В лифте Андрей обнял Катю, поцеловал, затем прижался щекой к щеке с такой нежностью, что она готова была заплакать.

У своей двери Катя принялась лихорадочно рыться в сумке, но от волнения никак не могла найти ключей, имевших давнюю привычку оказываться на самом дне под чем-нибудь неожиданным. Впрочем, подобным же свойством обладали почти все предметы, лежащие в сумке, когда Катя искала именно их. Сейчас она вдруг подумала, что в спешке забыла захватить ключи и просто захлопнула дверь. Все внутри ее похолодело.

Наконец ключи обнаружились, и она дрожащей рукой попыталась попасть в замочную скважину. Андрей стоял за спиной, его горячее дыхание она ощущала на своей шее, отчего успокоение не приходило, наоборот — ключ прыгал в руке. А еще был второй замок, и с ним тоже нужно было совладать. Катя обернулась к Андрею, протянула ему ключи:

— Откройте, у меня почему-то не получается.

При этом лицо ее выражало такую беспомощность и отчаяние, что он невольно улыбнулся, потом с легкостью домушника открыл оба замка, распахнул дверь, пропустил ее вперед, и, когда вошел, Катя с совершеннейшим бесстыдством обняла его и поцеловала, прильнув к нему всем телом. Он ответил ей с не меньшей страстностью. Она уронила злополучный помятый букет и, прижавшись еще крепче, почувствовала, как откровенно он ее хочет.

Из последних сил она сумела оторваться от него, включила в прихожей свет, захлопнула дверь, достала тапочки, протянула ему со словами: «Куплены для вас», смутилась от их неуместности и нелепости, увидела, что Андрей стоит, рассматривая в растерянности соединенные нейлоновой ниткой тапочки, засуетилась, побежала в комнату, принесла ножницы, попыталась разрезать, уколола Андрея, охнула. Он отбросил тапочки, притянул ее к себе, тихо сказал:

— Успокойся, все хорошо — мы вместе.

Она повела его в комнату.

У низкой, застеленной пушистым шотландским пледом тахты она опять обняла его, шепнула:

— Только не говори ничего, — и опустилась на тахту.

Андрей пристроился рядом и стал целовать ее глаза, нежную шею, потом грудь сквозь тонкую шелковую ткань летней блузки. Рука его легла ей на бедро, скользнула под легкую юбку, задержалась на мгновение и стала ласково поглаживать восхитительно гладкую кожу…

Собрав остаток воли, Катя выскользнула из его объятий, встала, сказала:

— Подожди минутку.

Несколько мгновений он смотрел на нее, не понимая, в чем дело, потом сообразил, поднялся, и тогда она быстро сдернула плед, достала из постельного ящика подушку, простыни — и все это у нее послушно расстелилось, улеглось по своим местам. Потом она повернулась к нему, посмотрела в глаза и стала медленно раздеваться.

Юбка, а вслед за ней невесомые трусики упали на пол, Катя переступила через них и, будто перед прыжком в пропасть, закрыла глаза и остановилась перед Андреем в мягком, падающем из прихожей свете, удивительно красивая, словно древняя статуэтка. Но это продолжалось лишь несколько секунд, потом она изогнулась, нырнула под простыню и натянула ее до подбородка в запоздалом смущении.

Восхищенный удивительным зрелищем раздевающейся прекрасной женщины, он стал быстро сбрасывать с себя одежду. Наверное, даже в армии по тревоге Андрей не делал этого столь стремительно. Но в последний момент вдруг смутился. Потому что его естество повело себя совершенно непристойно. Но Катя приподняла простыню, и он нырнул в спасительное укрытие…

Он никогда не думал, что можно так любить и так беспрерывно хотеть женщину. Желание вновь и вновь накатывало на него, накрывало, как морская волна, они сливались, потом долго лежали, не разжимая объятий, шли в ванную, плескались, как маленькие, и под струями теплого душа желание вновь пробуждалось, но они не спешили его удовлетворить, а закутавшись в махровые простыни, перемещались на кухню, что-то съедали, запивая вином, и говорили, говорили, а потом возвращались на тахту и все начиналось сначала…

Под утро они оба, как сраженные незримым ударом, заснули. Первой проснулась Катя и изумилась — рядом с ней бесшумно спал любимый человек, о котором она неотступно думала все последние дни. Он был невыразимо красив, во всяком случае, ей так казалось, его запах, запах чистого, здорового мужского тела уже успел стать для нее родным, и ничего в Андрее не вызывало у нее раздражения — это был ее мужчина, весь, до последней клеточки ее, тот самый, который грезился ей, тот, от которого, как она и мечтала, перехватывало дух. И от этой мысли ей вдруг сделалось тревожно и необъяснимый страх поселился в душе.

Ночью они говорили обо всем на свете и не могли никак наговориться, словно до этой встречи находились в долгой разлуке и теперь спешили поделиться друг с другом всем, что за это время с ними произошло.

Ни разу ни Андрей, ни Катя не обмолвились о том, что он женат, будто Дануси не существовало вовсе. А может быть, она и не существует?

Вчера вечером Андрей мельком взглянул на портрет Кости, висящий над письменным столом. Но ничего не сказал. Катя заметила его взгляд.

— Это мой покойный муж, — тихо прокомментировала она.

— Покойный? — опешил он. — Такой молодой, красивый…

— Он разбился в автокатастрофе… то есть мы разбились. Только он погиб, а я почему-то выжила…

Андрей крепко обнял ее.

— Сколько же ты выстрадала… — тихо сказал он.

В его словах было столько искреннего и тактичного сочувствия, что Катя невольно вспомнила, как Степ задал тот же вопрос, впервые придя к ней, а позже, когда они стали близки, несколько раз требовал, а точнее, настоятельно просил, чтобы она убрала портрет. Сначала Катя просто отвечала, что не может и не хочет этого делать, но когда однажды Степ стал настаивать, вскипела, выставила его вон и впервые велела больше не приходить к ней. На этом их отношения могли бы и закончиться, но Степ в течение нескольких недель настырно звонил, встречал ее после работы, посылал сообщения на мобильник, и она, устав от его настойчивости, как-то нехотя и неуверенно, но все-таки простила его, махнув на обиду рукой.

Проснувшись, Катя с превеликой осторожностью встала, бросила взгляд на часы и охнула: было без четверти одиннадцать. Никакая, даже самая убедительная выдумка не оправдает ее опоздания, тем более что только вчера она нахально прогуляла из-за Даши почти целый день. В панике Катя наклонилась к Андрею и стала осторожно будить, целуя его в закрытые глаза:

— Андрей, я проспала… я не пошла на работу…

Он открыл глаза, притянул ее к себе, хотел поцеловать.

— Не надо, Андрюша… — взмолилась Катя. — Ты не слышал, что я тебе сказала? Я безнадежно опаздываю на работу!

— Тем более! — воскликнул он, не отпуская ее от себя.

Катя вырвалась и побежала в ванную.

— Придется идти в поликлинику и химичить бюллетень, — крикнула она оттуда.

— Отличная мысль! — отозвался Андрей.

Катя выскочила из ванной полуодетая и заметалась по комнате.

— Хочу успеть к своей участковой, а то придется идти к дежурному врачу.

— А чем дежурный хуже? — не понял он.

— Тем, что у него не выклянчишь больничный. А с участковой проще, она всегда входит в положение.

— А я тем временем пошурую, с твоего разрешения, в холодильнике и приготовлю что-нибудь поесть.

— Ты умеешь готовить? — удивилась Катя, на ходу напяливая на себя кофточку.

— Вы меня обижаете, сударыня. Впрочем, вернешься от своего эскулапа — убедишься сама.

— Ну тогда холодильник в твоем распоряжении.

Она вернулась от врача и с торжеством выложила на стол бюллетень, освобождающий ее от работы на три дня.

— Думаю, на три дня твоих припасов нам хватит, — сказал Андрей, прочитав Катин трофей.

— Ты собираешься пробыть в Казани еще три дня? — Она бросилась ему на шею.

— В какой Казани? — не сразу сообразил Андрей. — Ах да, я же там в командировке… Конечно, собираюсь, наказание ты мое!

— Может, останешься еще на один день? А потом — суббота и воскресенье, — с надеждой спросила Катя.

Андрей отрицательно покачал головой, глаза у него сделались грустными и растерянными. Катя поняла: в их счастливый мирок заглянула Дануся.

На следующий день позвонил Степ.

Катя ждала звонка матери и потому сняла трубку, не подумав.

— Катюх, я тебе три дня названиваю…

— Мы об этом не договаривались, — перебила она его и покосилась на Андрея.

Тот совершенно по-домашнему сидел на тахте и с увлечением смотрел телевизор. Катя пошла на кухню.

— Я же говорил тебе, Катюх, — мы уезжаем на гастроли. Завтра.

— Счастливого пути.

— Ты что, смеешься? Меня долго не будет в Москве, — возмутился Степ.

— Ну и на здоровье. Не вижу в этом проблемы, — стараясь говорить спокойно, ответила она.

— Что-то я тебя не пойму! — повысил голос Степ.

— Пожалуйста, не звони мне больше никогда.

— Как не звонить?

— О Господи, сколько можно повторять? Так, очень просто, не звони и все. Это понятно? Все в жизни имеет начало и конец.

— У тебя кто-то есть? Твой толстобрюхий хозяин?

— Все. Прощай! — Катя повесила трубку.

— С кем ты так резко разговаривала? — поинтересовался Андрей.

— Так, с одним настырным поклонником, — отмахнулась она и сразу же перевела разговор на другую тему: — А скажите, сударь, зачем вам понадобилось снимать номер в гостинице?

Андрей, поразмыслив, неожиданно рассмеялся:

— Я не мог быть совершенно уверен, что все так получится, чудо мое расчудесное…

— Ах ты мой конспиратор! — бросилась к нему Катя.

Дни и ночи слились в один волшебный миг, призрачный, как сон, мимолетный, как ветерок.

Андрей уехал, и теперь неизвестно, когда состоится следующая встреча. Катя решила, что грустить не станет, а загрузит себя работой до предела, встретится с мамой, сходит к отцу на репетицию новой постановки, в которой он впервые выступает в новом качестве — режиссера.

Елена Андреевна встретила дочь своим фирменным пирогом с лимоном и вкуснейшими пирожками с брусникой.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросила Катя…

— Тебя, Катенок, и еще Николая Васильевича, — улыбнулась мать, крепко обняла и расцеловала Катю. — Я так соскучилась, звоню, тебя нет. Что происходит?

— Прости, ма, я отключала телефон, — объяснила Катя, виновато улыбаясь.

— Дай-ка взглянуть на тебя, — Елена Андреевна чуть приподняла ладонью голову дочери. — У тебя глаза светятся! Это как-нибудь связано с отключением телефона?

— Ну да, да… Не торопи меня, дай собраться с мыслями, и я постараюсь все объяснить, — Катя замотала головой.

Она забралась с ногами на любимый, знакомый с детства диван, Елена Андреевна уселась рядом.

— Господи, ну чего тут объяснять! Ты влюбилась! Это видно за версту.

— Правда? Что же мне делать?

— Глупышка, зачем тебе что-то делать? Влюбилась — и это прекрасно. Я безумно рада за тебя! — Елена Андреевна крепко-крепко обняла дочь.

— Погоди радоваться. Все не так-то и просто, — чуть взгрустнув, заметила Катя.

Они с матерью понимали друг друга с полуслова, могли, как две закадычные подружки, делиться своими радостями и печалями, подолгу трепаться, когда выпадала такая возможность. И сегодня был такой день — Катя выложила все, что пережила за последние дни: о своей поездке в Средневолжск, о встрече с Андреем, потом вспомнила о Даше и наконец спросила:

— Ма, а кто этот Николай Васильевич?

— Ты так была полна собственными впечатлениями, что мне даже показалось, не слышала моих слов, — слукавила Елена Андреевна.

— Не хитри, я все слышала.

— Какие уж тут хитрости, у меня нет секретов от тебя. Просто объявился неожиданно поклонник — вот и все.

— Ничего себе — такой пустячок: поклонник! Колись, ма!

— Это приятель Ады, вернее, ее мужа. Они были в театре, ну в тот день, когда тебе понадобились билеты в «Ленком», помнишь?

— Как я могу не помнить, если была там с Андреем, я же только что тебе все выложила, — удивилась Катя.

— Прости, но ты упустила эту деталь, и я решила, что в театре был один, а Андрей — это совсем другой мужчина.

— Хорошенького же ты мнения о своей дочери! По-твоему, я меняю мужчин каждый день?

— Прости. Вот теперь все стало на свои места: я видела твоего Андрея из-за спины Николая Васильевича! Андрея одобряю — хорошее интеллигентное лицо…

— Он очень красивый, ты не могла этого не заметить, — перебила Катя.

— Конечно, заметила, только мне понравилась не красота его, а интеллигентность. Красота — явление преходящее, а интеллигентность остается до последнего часа.

— Так кто же этот Николай Васильевич? — не унималась Катя. — Поклонник — это не профессия, к тому же их у тебя всегда была полна коробочка.

— Не язви, дочь.

— Что ты, ма! — Катя потянулась к матери, обняла ее, навалившись всем телом. — Ты у меня красивая, молодая, умная, самая обаятельная и привлекательная! Я очень горжусь тобой.

— Тише, сломаешь мне шею. Хочешь лестью ублажить мать?

— Ты как партизан на допросе, никак из тебя не выужу признания, а мне жутко любопытно.

— Да ничего особенного, он доцент какой-то кафедры МАИ или как там сейчас это называется… не знаю. Прежде все были институтами, теперь — академии и университеты. Словом, это авиационный институт, техническая профессия, я этого не понимаю. Какая разница? Помню только, со студенческих лет была такая шутливая песенка: «Я — директор МАИ, все студенты мои! Если я захочу — сразу всех исключу!»

— И это все? — удивилась Катя.

— А чего бы ты еще хотела? Ну… вдовец, взрослый сын, который живет в Штатах, там у него работа, семья…

— Чего же он не едет туда?

— С какой стати? Ему и здесь хорошо: у него интересная работа, он театрал, любит Москву, Россию. Вообще, знаешь ли, уезжать из страны можно в молодости, если, конечно, подоспела надобность, а человеку моего поколения, даже с языком, там нечего делать. Так, на пару неделек — посмотрите направо, посмотрите налево — или чуть больше, чтобы на внуков полюбоваться, удивиться их непохожести на наших детей.

Катя слушала мать с удивлением и настороженностью — никогда прежде она не высказывала подобных мыслей, хотя поводов было достаточно: многие знакомые уезжали, кто за детьми, кто сам по себе. Одна школьная подруга матери даже в Австралию уехала и теперь живет в городе с красивым названием Аделаида.

— У тебя с ним роман?

— Хуже.

— Как это понимать — хуже? — удивилась Катя.

— Он сделал мне предложение, — обреченно ответила Елена Андреевна.

— Тоже мне трагическая новость! — засмеялась Катя. — Сколько я себя помню, тебе то и дело кто-нибудь делал предложение. Неужели после папы ты ни разу не встретила человека, в которого могла бы влюбиться и выйти замуж?

— Ты ведь знаешь, Катенок, что у меня были увлечения, романы, но это совсем другое дело, нежели замужество. Подумай, зачем мне обрекать себя на роль сиделки или домработницы у стареющего мужчины?

— А если бы вы не разошлись с папой, разве было бы иначе? Он ведь тоже старел бы, правда?

— О! Это совершенно разные вещи, дочь: мы бы старились вместе, оба. Понимаешь? Вместе с любимым человеком, который изо дня в день с тобой рядом, вместе с тобой прошел все жизненные и возрастные этапы — от сексуальной избыточности в молодости до спокойного вегетарианства на склоне лет, не вызывая в тебе ни протеста, ни отторжения, ни раздражения естественным угасанием своей мужской потенции.

— Значит, положение безвыходное? — с иронией спросила Катя.

— Кто тебе сказал, что я ищу выход из своей вольной независимой жизни? И почему мы обсуждаем вопрос о моем гипотетическом замужестве? Это же смешно. Ты не находишь? — Елена Андреевна встала, прошлась по комнате, поправила что-то на заранее сервированном столе.

— Ма, но ты сказала, что Николай Васильевич сделал тебе предложение. Ты ответила ему хоть как-то или отмахнулась?

— Мы знакомы около двух недель, не более того. В нашем возрасте подобное легкомыслие непозволительно.

— Так и сказала? Менторским тоном? — удивилась Катя.

— Ну не совсем так. Облекла в приемлемую и вполне тактичную форму, — улыбнулась Елена Андреевна.

— Но пирог ты все-таки испекла! — съехидничала Катя.

— Испекла, испекла. Не цепляйся ко мне. Почему не побаловать одинокого человека? Вот придет он сейчас, познакомишься, тогда и поговорим.

— Ма, я тебя очень прошу, выдай мне мою долю пирога и все остальное сухим пайком, без чая, и я поеду к себе, поем в свое удовольствие, не буду тут путаться между вами, ладно? — взмолилась Катя.

— Уходишь от ответственности? — усмехнулась мать.

— Шутите, Елена Андреевна, и весьма неудачно — я в этом вопросе не советчик и умываю руки.

— Так и быть, убедила, — согласилась мать и принялась накладывать в пакет пирожков и отрезать объемистый кусок от пирога. Потом взглянула на часы: — Может, подбросить тебя? Пожалуй, я успею до прихода Николая Васильевича.

— Ну что ты, ма, зачем? Я поймаю машину и доберусь сама.

Катя ушла.

Елена Андреевна оглядела стол, восстановила на нем порядок, присела на краешек стула, задумалась.

Конечно, роман с женатым мужчиной, да еще иногородним, не сулил безоблачного счастья, но искрящаяся радость в глазах дочери вселяла надежду.

С тех пор как не стало Кости, Катя словно погасла. Нет, конечно, она держалась молодцом, во всяком случае на людях: работала, общалась с друзьями, смеялась, даже привычно острила… Но это могло обмануть кого угодно, только не мать — Елена Андреевна чувствовала, как покинуло Катю ее природное озорство, обычная раскованность, как из безоглядной хохотушки дочь превращалась в застегнутую на все пуговицы женщину, пусть и не лишенную чувства юмора.

Даже появление этого странного парня с именем, похожим скорее на кличку — Степ да Степ кругом, — не очень-то изменило ситуацию: дочь по-прежнему оставалась в каком-то скованно-замороженном состоянии. Правда, Елена Андреевна никогда не видела его, могла судить лишь по коротким и очень сдержанным рассказам Кати, но заранее знала, что он ей не понравится. Тем не менее она ни разу не высказала ни малейшего замечания или неудовольствия по его адресу.

И вот сегодня Катя, похоже, встрепенулась, словно ее окропили сказочной живой водой. Что и как там будет дальше, мудрено гадать, главное — она оживает.

Раздумья Елены Андреевны прервал звонок в дверь.

Пришел Николай Васильевич…

Катя вернулась домой. Еще за дверью услышала трель телефонного звонка. Быстро скинула обувь, вошла в комнату и сняла трубку.

— Где тебя носит? — раздался тревожный голос Даши. — И мобильник твой отключен, к тебе не достучаться.

— Я была у мамы, Дашунь. Мы давно не виделись, хотелось поговорить спокойно. Завтра собираюсь заехать к тебе. Ты будешь дома или на работе? Меня устроит любой вариант, я свободна все воскресенье.

— Я дома. Приезжай, ради Бога, приезжай…

— Что-нибудь случилось?

— А что еще должно случиться, Катюш? — грустно проговорила Даша.

— Давай, я прямо сейчас приеду, — предложила Катя.

— Нет, нет, уже поздно. Лучше завтра. Клава сегодня специально на рынок ездила за бараниной, будет готовить твое любимое харчо.

— Это в честь чего же?

— Она переживает за меня и всячески старается ублажить. Знаешь, так трогательно, что у меня порой слезы наворачиваются, — ответила Даша и тут же шмыгнула носом.

— Погоди, не реви. Вот приеду завтра, вместе и поплачем.

— По какому поводу?

— Ой, Дашенька, поплакать всегда есть повод.

Подруга умолкла в недоумении: плачущая Катя никак не вписывалась в Дашино представление о ней.

Пока Даша молчала, что-то таинственно потрескивало в трубке, электроника жила своей, закрытой для людей жизнью, в которой не было ни трагедий, ни горя, ни радости, а лишь перепады напряжения. От этой мысли Катя хмыкнула, и Даша тотчас же спросила:

— Ты чего?

— Да так, мысли в эмпиреи устремились… Значит, приглашаешь на харчо?

— Господи, я же сказала! Какое тебе еще приглашение?

Запах Клавиной готовки стоял не только на лестничной площадке, но уже в лифте щекотал ноздри своей неповторимой волнующей экзотичностью.

Катя невольно сглотнула слюну, хотя и не была голодна — проснулась в десятом часу, позавтракала и сразу же собралась, заглянув предварительно в магазин, чтобы купить для Сашеньки ее любимые лимонные дольки и клюкву в сахарной пудре.

Дверь открыла Клава, пожилая женщина плотного телосложения, с короткой шеей и круглым лицом. В свои шестьдесят шесть лет она была на удивление крепкой, подвижной, быстрой в работе. «Она у меня шустрая, — говорила Даша, — я за ней как за каменной стеной». И это была абсолютная правда.

— Катерина Викторовна, пожалуйста, не давайте Саше гостинцев до обеда, а то навалится на них, не оторвешь, а потом обедать не станет, — вместо приветствия таинственным шепотом выпалила она. Потом уже любезно поздоровалась, полуобняв Катю, которую искренне любила и всегда отличала меж других подруг своей хозяйки.

— Все-то ты знаешь наперед, — усмехнулась Катя.

— А то как же — не первый год в доме. Проходите, проходите, Даша давно вас ждет.

Эта манера Клавы называть Дашу по имени и на «ты», в то время как даже к родным и близким этого семейства она обращалась неизменно по имени-отчеству и на «вы», удивляла лишь поначалу, потом все привыкли и перестали обращать внимание, ибо обладательница столь непреклонного в мелочах характера располагала целым букетом достоинств, среди которых не последнее место занимало прекрасное знание грузинской, а если быть точным, тбилисской кухни. Скорее всего, это пришло к ней спонтанно и в полном соответствии с навязшим в зубах материалистическим принципом «бытие определяет сознание», потому что большая часть жизни Клавы прошла в Грузии. О себе она помнила лишь начиная с пятилетнего возраста. Что было до этого, знала только по рассказам воспитательницы детского дома, расположенного под Ставрополем. Была ли это достоверная история или легенда — поди узнай: никаких документов, никаких свидетелей событий той страшной войны с фашистами, которые могли бы вспомнить маленькую зареванную девочку, доставленную в детдом, она, повзрослев, так и не нашла. Говорили, что девочка была родом из украинской деревушки, где в первые же дни войны от немецкой бомбы погибло полдеревни, что ее какие-то женщины обнаружили на краю пшеничного поля, подхватили и унесли с собой, а потом сдали в детдом, где и определили ее возраст, дали ей имя и фамилию. Клава хорошо помнила, как отмечали ее условный день рождения, пятилетие — через год после появления в детдоме, — как дети, встав в кружок вокруг нее, дружно пели «каравай, каравай, кого хочешь — выбирай», как ей подарили новое платьице и как она плакала, когда укладывалась спать, потому что ни за что не хотела его снимать. Дальше, по ее словам, жизнь пошла хорошая. А что, разве не так? Семилетку закончила с приличными отметками — она всегда была способной, сметливой и памятью обладала отменной. Потом сговорились с одной подружкой и удрали из детдома — больно скучно стало, и все там приелось до чертиков. К тому же кто-то из авторитетных мальчишек, которым можно было верить, шепнул, что если идти все время на юг, то можно прийти к морю, а там не жизнь — сплошная лафа!

Путь к морю занял почти два года. Об этом времени Клава не любила ни вспоминать, ни рассказывать. «Кантовались и подрабатывали по-всякому», — вот и весь ее комментарий. И еще добавляла, что не раз пожалела о своем побеге. Хорошо, что предусмотрительно выкрали из канцелярии свои аттестаты об окончании семилетки — других документов не было.

На море они оказались в 1952 году. Добрели до мыса Пицунда, устроились работать на птицефабрике. Сняли какую-то халупу на двоих и зажили сытно — на 50 копеек в рабочей столовой можно было поесть несколько разных блюд из цыплят. Для Клавы, как она говорила, был рай земной: тепло, море, кругом красотища, словно на открытке, и еды вдоволь! Когда ей исполнилось шестнадцать лет, начальник — век его не забыть — выправил настоящий документ — паспорт, и Клава стала «как все». Только жилья своего не было, а так — живи, не хочу. Летом, когда местные жители сдавали курортникам на сезон койки, а сами перебирались в пристройки и сараюшки, чтобы к зиме подзаработать деньжат, Клава нашла халтуру — помогала одной сотруднице с дачниками: в свободное от работы время стирала постельное белье, мыла посуду, прибиралась по дому. Так она за десять лет накопила немного денег и собиралась купить хоть какую комнатенку, только бы свой угол заиметь. К тому времени, обладая прекрасной памятью, она свободно говорила по-грузински, понимала абхазский, армянский и даже греческий, благо население здесь было разношерстным. Потом в Клавиной жизни случился крутой поворот — она познакомилась с удивительными людьми, которые поселились на целых два месяца у той же сотрудницы с птицефабрики. Это была супружеская пара из Тбилиси. Оба школьные учителя. Она, Русудан Зурабовна, красивая, глаз не отведешь, молодая, стройная. Клава просто влюбилась в нее. Муж, Шота Константинович, много старше жены, интеллигентный, обходительный, к Клаве только на «вы» и всегда начинал разговор с «пожалуйста». Жену обожал. Лелеял и холил. Незадолго до возвращения в Тбилиси он предложил Клаве поехать с ними, помогать по хозяйству. «Квартира у нас просторная, детей нет, выделим тебе отдельную комнату, будем платить, сколько скажешь. Подумай хорошенько, генацвале, не сомневайся, тебя никто никогда не обидит». «Чего тут было думать, — рассказывала Клава, — это же в семье жить, не бобылкой какой-то. Я сразу и сказала, что согласна».

Так Клава попала в Тбилиси.

В 1980 году скончался Шота Константинович, и она осталась с Русудан. Как ее ни переманивали в другие семьи, сколько ни сулили больших денег, Клава и слышать ничего не хотела — сроднилась с этим домом, с их родственниками и друзьями, да и как оставить Русудан одну?

Так и жили они вдвоем до прихода к власти Гамсахурдия. А когда начались военные действия в Грузии, Клава сказала своей хозяйке: «Русудан Зурабовна, уж если грузин стреляет в грузина, то нам с вами тикать надо отсюда». Да только Русудан не решилась — здесь могила ее мужа, и он ее ждет, куда ей ехать… Дала она Клаве денег и настояла на ее отъезде в Россию. «Тебе там лучше будет, а в Тбилиси тебя некому защитить».

Уехала Клава в Москву, покрутилась, присмотрелась, купила в подмосковной деревне домик-развалюшку — к счастью, вовремя ее надоумили перевести свои сбережения в доллары — и пошла работать уборщицей в ближайший магазинчик. Там и нашла ее Даша, случайно заглянув за какой-то покупкой по пути на свою дачу. Что-то в Клаве привлекло ее — то ли как ловко прибиралась она в магазине, то ли как забавно перебрасывалась с продавщицей фразами, полными юмора, к тому же сдобренными сильным грузинским акцентом.

Они разговорились, и снова прозвучало предложение, от которого Клава не смогла отказаться.

С тех пор прошло шесть лет. Клава стала членом семьи и надежной опорой для Даши. Раз в две недели брала выходной, уезжала в свою деревню, потихоньку, полегоньку собственными руками восстанавливала свой домик, порой нанимала какого-нибудь мужичка-плотника, а когда на следующий день возвращалась в Москву, первыми ее словами неизменно были: «Господи, как же я соскучилась!»

Когда Клаве сообщили о смерти Русудан, она отпросилась у Даши и полетела на похороны. От Дашиных денег категорически отказалась: «Это мое горе и мой долг, я должна сама».

Каждый раз, бывая у подруги, Катя с удовольствием беседовала с Клавой: много видевшая и много пережившая женщина обладала врожденным чувством такта, житейской мудростью и чудесным образом сочетала в себе русский и одновременно грузинский менталитет. Воистину это был продукт вековой мечты большевиков — образец взаимопроникновения двух культур, а также бескультурья. Владея несколькими языками, Кате забавно было слушать Клавину русскую речь с грузинским акцентом и грузинскую — с русским. Конечно, грузинского Катя не понимала, но музыку речи как истинный полиглот воспринимала очень чутко. И еще одна особенность ее речи поражала и забавляла: Клава по-своему трактовала русские поговорки. Так, например, провожая гостей, она неизменно на прощанье приговаривала: «Скатертью дорожка». Как ни пытались Гоша и Дарья втолковать ей подлинный смысл этой поговорки, Клава стояла на своем, убеждая их, что так всегда говорила у Русудан, и никто не обижался. Однажды, провожая вместе с Гошей Дарью в Милан, где та собиралась закупить для своего бутика модные туалеты, Клава сказала на прощанье: «Пусть земля тебе будет пухом!» Гоша взвился, стал кричать на нее, плеваться через левое плечо, а та спокойно возразила: «Разве ты сам не сказал жене, — мягкой тебе посадки? Это ведь то же самое, чего зря орать-то». Словом, как говорила Даша о Клаве: «Не женщина — коробочка с сюрпризами»…

— Как она? — также шепотом спросила Катя, указывая на комнату.

— Тихо-тихо в себя приходит. Ничего, пройдет. Когда шлюха — это не страшно, вот если настоящая любовница — тогда караул, скандал.

— Ты у нас просто мудрец и звездочет, — улыбнулась Катя и прошла в комнату.

— Привет! — кинулась к ней Даша.

— Вполне прилично выглядишь для убитой горем рогоносицы, — бодрым тоном констатировала Катя, как бы предлагая подруге отнестись к прошедшему событию с юмором.

— Да? А по-моему, в чадре будет лучше.

— Нечего прибедняться, ты у нас красавица!

— Низкая лесть, — заявила Даша, но, довольная, улыбнулась, обняла Катю, расцеловала, усадила в кресло, а сама пристроилась у ее ног на ковре. — Нечего меня обсуждать, ты давай о себе, выкладывай все по порядку, а то бросила пару фраз по телефону, заинтриговала и исчезла.

Катя, как на исповеди, рассказала подруге все-все, что случилось с ней — именно случилось, настаивала она, потому что такое не происходит, а случается, как снег в мае, как гроза в январе, — и хотя с матерью уже успела поделиться, но Дашка — совсем другое дело, тут уместнее сказать не поделилась, а выпотрошилась до донышка.

— Скажи, я сошла с ума или это судьба? — спросила Катя, словно Даша могла знать ответ на ее вопрос.

— Кто его знает… — задумчиво произнесла подруга. — В любом случае не будем анатомировать, а то что-нибудь под ножом может и погибнуть.

— Пожалуй, — задумчиво согласилась Катя. — Представь себе, он звонит мне каждый день, иногда, если есть возможность, и дважды в день. Жанна уже нервничает, когда мой мобильник тренькает. Я вынуждена была попросить Андрея в рабочие часы посылать эсэмэски.

Видимо, все же легкое чувство зависти затуманило сознание Даши, и она спросила:

— А как же теперь со Степом будешь крутиться? Он ведь рано или поздно узнает.

— Как тебе в голову могло прийти, что я буду продолжать с ним прежние отношения?! Со Степом все покончено.

— Ну конечно, — меняем пешку на ферзя, — как-то недобро заметила Даша.

— Это что, аперитив перед обедом? Спасибо за угощение, — обиделась Катя. — Не говори, чего не знаешь.

— А чего я не знаю? Что еще осталось за кадром? — таким же язвительным тоном спросила Даша.

— Просто я не успела еще сказать: со Степом я порвала перед своей командировкой, когда об Андрее и понятия не имела.

— С чего вдруг? — искренне удивилась Дарья.

— Ты прекрасно знаешь, что наши отношения давно уже стали меня тяготить, но удерживало чувство вины, что ли, или благодарность… не знаю, как точнее выразиться. Я не могу зачеркнуть его роль в моем тогдашнем состоянии, он сам того не ведая все-таки помог мне хоть как-то справиться с депрессией.

— Ну прямо! Степ в роли реаниматора. Обхохочешься.

— Ничего смешного не вижу.

— Зачем же тогда было рвать с ним?

— Он меня оскорбил.

— Степ? Как это?

— Заподозрил, что в командировке я стану обслуживать своего шефа.

— Он что, с ума сошел?

— Не знаю, только я ему сразу сказала, чтобы он не смел мне больше звонить. Ладно, Даш, давай закончим этот разговор. Скажи лучше, когда придет Сашенька? Она гуляет?

— Конечно. Этот тип ее с утра пораньше забрал, готов наизнанку вывернуться, лишь бы услужить.

— Это ты, Даш, напрасно, он ее любит.

Даша промолчала.

— Ты так не считаешь?

— Да любит, любит, еще бы ему такую красивую доченьку не любить, на нее все родители в детском парке заглядываются. А он хвост распускает. И с молоденькими мамашами заигрывает. Я его подходцы знаю.

— Ты несправедлива к нему.

— Я? — картинно удивилась Дарья. — Может быть, это у меня на шее засосы были? Может, это от меня чужими духами несло?

— В конце концов… — начала примирительно Катя.

— Что — в конце концов? — перебила ее Дарья и внезапно с необъяснимой жестокостью бросила: — Или ты это себя уговариваешь, потому что сама оказалась в роли любовницы?

— Ну спасибо, подруга. Может, ты просто позавидовала мне? Прежде за тобой такого не водилось.

— Но тебе ведь и в голову не приходило подумать, что должна чувствовать его жена, узнай она о вашей связи!

— Да, ты права — я ни о чем не думала, да и сейчас не думаю. Просто влюбилась — и все! Мы оба влюбились друг в друга. Этого никто не может ни запретить, ни отменить! И не стоит тебе пытаться унизить меня, называя это связью.

— А что же это, по-твоему, такое?

— Просто любовь. Разве тебе незнакомо это чувство? Или ты все забыла в один миг, только потому что Гоша переспал с какой-то случайной шлюхой? И слава богу, если это просто шлюха, а не любовница, — и Катя, поймав на себе пристальный взгляд подруги, с вызовом закончила, — как я.

— Конечно, хорошо так рассуждать со стороны, тебе же никогда мужчины не изменяли и никто в вашей семье не пьянствовал, — неожиданно обиделась Даша. — А я, как увижу пьяного, так сразу папочку моего вспоминаю. Тебе этого не понять, у тебя вон какие отец с матерью.

Катя с удивлением уставилась на подругу.

— Что ты несешь, Дашка, чего ты ко мне прицепилась? Чем меня судить, может, поразмыслишь над собственным поведением? Сама говорила, что приходишь с работы, валишься снопом в постель, и любые попытки Гоши расшевелить тебя вызывают только злость и раздражение. Говорила?

— Ну, говорила. Должен же кто-то в этой семье работать и деньги в дом приносить! Устаю как собака.

— А муж пусть завяжет свое хозяйство морским узлом? Так, что ли? Сама подумай. Лучше бы настояла, добилась, чтобы он работал, хоть что-нибудь делал, а то лелеешь в нем и в себе фантазии об его исключительности, неоцененном таланте…

— Он на самом деле талантлив — это правда, все говорят! — с возмущением перебила Даша.

— Никто и не спорит. Только нечего сидеть и холить свой талант, поглаживая его по животику, нужно работать! Здоровый мужик, сидит на твоем иждивении, покорный любой твоей прихоти. Ты сама поставила его в униженное положение да еще и отвергаешь его супружеские притязания. А он, по твоим рассказам, — биологически активная особь.

Даша вдруг встрепенулась, уставилась в недоумении на подругу и с удивлением спросила:

— Интересная формулировка. Откуда ты это взяла?

— Ты в самом деле все забыла. Десять лет назад, когда вы еще не были женаты и ты бегала позировать в его прежнюю мастерскую, именно ты мне выдала это определение, ссылаясь на какую-то книгу, и еще добавила от себя, когда я вытаращилась от удивления, — «нормальная научная формулировка, означающая половую активность человека», неужели не помнишь?

— Нет, хоть убей, не помню. Надо же. То есть получается, не мужик, а перпетум мобиле, вечный двигатель?

— Вроде того, — улыбнулась Катя.

— Значит, и женщина может быть биологически активной особью?

— Перестань придуркиваться и изображать сексуальную неграмотность — сама же меня просвещала.

— Видишь, как все у меня нескладно получается, даже прогнать толком мужа не могу, потому что ему не на что жить. Подумать только — выгоняю мужика и сама же его кормлю и деньги на мелкие расходы даю. Ты что-нибудь подобное слышала? — И такая горечь прозвучала в Дашиных словах, что Катя потянулась, чтобы обнять ее.

В этот момент с грохотом распахнулась входная дверь. В комнату буквально ввалился Гоша в разорванной куртке с окровавленной правой рукой, которую он придерживал другой за локоть. За ним, вздрагивая от рыданий, вбежала Саша, цепляясь обеими руками за свисавший лоскут отцовской куртки.

— Нас с папой собака покусала, — заикаясь, проговорила девочка.

Дарья вскочила с ковра, подхватила дочь, принялась лихорадочно осматривать ее, но Гоша, не скрывая гордости, заявил охрипшим голосом:

— С ней все в порядке, я не подпустил… Сволочной кобель, точно с цепи сорвался, бросился, руку вот в кровь разодрал… я ему ногой по зубам врезал…

Прибежала Клава, запричитала:

— Вай мэ! Что же это творится?

Катя подбежала к Гоше, помогла ему снять изодранную куртку, охнула:

— Господи, Гошенька, надо в поликлинику! Даш, погляди, как все разворочено, с ума сойти!

Даша передала Клаве дочь, подошла, бросила беглый взгляд на рану и спросила внезапно осипшим голосом:

— Очень больно?

— Угу…

— Потерпи, мы сейчас в поликлинику поедем.

— Зачем в поликлинику?

— Как — зачем? Может быть заражение. И собаку надо проверить — вдруг бешеная. И не спорь, не спорь! — закричала Дарья, хотя Гоша и не думал возражать, села на стул и вдруг в голос заплакала.

Начиная с понедельника на Катю навалилось столько работы, что она уходила из офиса последней, едва добиралась до дома и валилась спать, выпив лишь стакан чаю с бутербродом. Аркадий Семенович заинтересовался строительным бизнесом и, как всегда, начинал с глубокого и серьезного анализа опыта серьезных зарубежных фирм. Это требовало ознакомления с литературой, целый ворох которой Кате предстояло перевести. Объективно никакой спешки не было, но уж таков был характер шефа — если что-то задумал, то действовал по народному принципу «вынь да положь». Вот и сидела она, в полном смысле слова, не разгибаясь. Брать эту работу домой не хотела — пусть фиксируются ее переработки непредвзято, а то прежде не раз бывало — возьмет перевод домой и словно так оно и должно быть, никто ведь не видит, сколько часов она просидела за ним у себя на кухне или, возможно, лежа на диване. Сама Катя предпочла бы работать дома, но когда позвонил Андрей и она поделилась с ним, он сразу же посоветовал делать работу в офисе. «Аркадий Семенович обязательно даст тебе отгулы, и мы с тобой встретимся! Постарайся не очень гнать свой перевод — чем больше переработка, тем больше отгулов», — добавил он напоследок. Не бог весть какая премудрость, но Катя сама не то чтобы не додумалась, а просто не стала бы так поступать, она предпочитала брать работу домой и утром, в час пик, не мчаться сломя голову в офис, а подольше поспать.

Катя не стала спрашивать, каким образом и где может состояться их встреча с Андреем, главное — они будут вместе!

Эта мысль, как назло, лишь придавала ей творческих сил, и работа, вместо того чтобы растянуться надолго, буквально кипела. Катя пребывала в состоянии не то эйфории, не то стресса, и именно поэтому, как утверждает наука, все у нее ладилось, все получалось удивительным образом легко, быстро, хорошо.

Все получилось наилучшим образом: Аркадий Семенович был очень доволен результатом, дал ей три дня отгулов, разрешил присоединить по желанию либо к отпуску, либо к любым выходным дням и даже наградил премией. Оставалось согласовать с Жанной Ивановной отгульные дни. Та конечно же стала причитать, что Катя обязана думать не только о себе, но и о работе всего отдела, и поэтому ей лучше присоединить эти дни к отпуску, на что вышедшая из повиновения переводчица брякнула:

— А вы должны подчиняться решениям шефа, а не заниматься самоуправством. Если вас что-нибудь не устраивает в моей работе, жалуйтесь, пишите докладную, делайте что хотите. Аркадий Семенович предоставил мне право выбора, и я им воспользуюсь.

На этом разговор был закончен: кто-кто, а Жанна прекрасно понимала, что такого переводчика еще поискать.

Вернувшись домой, Катя позвонила Андрею, чтобы уточнить, как она предполагала, дату его приезда и тогда уже точно определить, какие дни ей освободить.

— Я вам перезвоню чуть позже, — сказал Андрей, — если позволите, минут через сорок.

По этому «вы» Катя поняла, что он не один.

— Позволю, позволю, — весело ответила она, положила трубку и стала ждать звонка.

Ровно через полчаса раздался звонок городского телефона. Катя схватила трубку, но вместо Андрея услышала голос Степа:

— Привет, Катюх! Я звоню из Тюмени, — как ни в чем не бывало радостно сообщил он. — Я зверски соскучился по тебе! Что поделываешь?

— Ты оставишь меня когда-нибудь в покое? Сколько можно!

— Да брось ты! Повздорили — и ладно. Если я виноват, прости. Не будем ссориться, а то ведь…

Катя перебила его:

— Я, кажется, ясно сказала в прошлый раз, чтобы ты больше никогда мне не звонил, и могу еще раз повторить: забудь мой телефон. У нас с тобой все кончено. Пора понять это.

Она в сердцах бросила трубку. Не хватало еще, чтобы телефон был занят, когда позвонит Андрей.

Он позвонил сразу же и совершенно ошеломил Катю:

— Через два дня встречаю тебя в аэропорту Адлера. Сейчас же забронируй по телефону билет и сразу сообщи мне номер рейса.

Она пыталась переспросить, что-то уточнить, понять наконец, что происходит, но Андрей на все ее восклицания и вопросы отвечал:

— Потом все объясню, потом, потом. Жду твоего звонка.

В аэропорту Адлера Андрей ждал Катю прямо у трапа самолета. Она оглянулась, спустилась вниз и сразу же оказалась в его объятиях — он схватил ее в охапку вместе с сумкой, висевшей у нее на плече, и букетом цветов, которые держал в руках. Сзади напирали пассажиры, которым тоже хотелось поскорее ступить на твердую землю. Тогда Андрей, не разжимая рук, переместился чуть в сторону, и они стояли так, словно только для того и встретились, чтобы замереть в этой позе на летном поле южного города.

Катя привстала на цыпочки и шепнула Андрею в ухо:

— На нас смотрят.

— Да? — удивился он. — А что тут любопытного? Просто я встретил мою любимую женщину, по которой страшно соскучился. Поехали, — он взял у нее сумку, передал ей цветы и повел к стоянке такси.

Катя не стала спрашивать ничего — ни как ему удалось вырваться с работы, из дома и оказаться здесь, ни куда они сейчас поедут, ни сколько дней им отпущено обстоятельствами или судьбой. Она просто шла, держа его за руку, вернее, ведомая его крепкой, уверенной рукой. Какая разница — куда? Главное, они вместе, рядом, она дышит одним с ним воздухом, слышит его голос, хотя и не совсем понимает, о чем он говорит.

В машине Катя наконец немного пришла в себя. Выяснилось, что едут они в Хосту, где Андрей уже успел снять на несколько дней комнату в городской квартире со всеми удобствами.

— Там будет уютнее, чем в гостинице, и хозяйка обещала готовить для нас обеды и ужины. По-моему, это лучше, чем бегать в ресторан дважды в день. Ты согласна?

Он еще спрашивает! Как она может быть не согласна с его решением!

Катя только молча кивнула головой и подумала, что это не только удобно, но и создаст видимость спокойной семейной жизни. Интересно, он об этом же думал, когда договаривался о домашних обедах?

… Они лежали на пляже, греясь в лучах майского южного солнца, но купаться не решились. Только отдельные смельчаки, скорее всего, северяне и сибиряки, с отчаянной смелостью бросались в море, заплывая до самых буйков, — сезон еще не начался, и вода согревалась лишь к полудню до 15–16 градусов. Не разжимая рук, они смотрели на море, удивительно спокойное, мирное и приветливое. Прибрежная волна, казалось, чавкающими поцелуями теребит гальку, не давая ей покоя и нарушая тишину, а та шуршит, протестуя, но наслаждаясь, и ждет следующего прилива. Сидеть бы и сидеть так всегда, вечно…

Вечность длилась четыре ночи и почти пять дней — день приезда, день отъезда — один день.

В самолет по трапу Катя поднималась, едва сдерживая слезы. Замерла на секунду у входа, оглянулась, отыскала глазами Андрея.

Он стоял, почему-то вытянув руки по швам, словно принимал парад. Она быстро вошла в салон, прошла на свое место у иллюминатора и, отвернувшись к нему, заплакала. Будем же справедливы — она не плакала, просто слезы счастья лились самопроизвольно, и она не собиралась ни останавливать их, ни промокать. «Сто часов счастья, разве этого мало?» Ровно сто часов они были вместе, ровно сто часов не было разлуки, мыслей о Данусе, о работе, о будущем. Она станет жить с этими воспоминаниями до следующей встречи…

Виктор Елагин пригласил Елену Андреевну и Катю на прогон нового спектакля «Сирано де Бержерак», где он не только исполнял главную роль, но и впервые выступал в качестве режиссера-постановщика. На такие прогоны обычно приглашались критики, поэтому Елена Андреевна старалась на обсуждениях, следовавших за просмотром, не выступать, если играл Виктор: стоит ей похвалить его работу — тут же скажут, что она необъективна, а станет ругать — пойдет шепоток, что, мол, никак не может простить бывшая мадам Елагина уход мужа. Так и повелось у них с Виктором: на следующий день они встречались, чтобы подробно, основательно разобрать роль.

Прогон «Сирано» назначили на двенадцать часов в пятницу. От одной мысли, что придется отпрашиваться у Жанны, Катю корежило. Только на днях она, можно сказать, выцарапала у нее отгулы, и теперь предстояло снова клянчить. Катя решила схитрить. Пошла к шефу, попросила секретаршу пропустить ее буквально на одну минуту.

— Аркадий Семенович, — лисой Патрикеевной начала она, — завтра в двенадцать у папы в театре прогон нового спектакля. Он впервые выступает в роли режиссера. Я от его имени приглашаю вас.

— Это как же, — удивился он, — Елагин теперь сам не играет?

— Конечно, играет. Он исполняет главную роль, Сирано де Бержерака, но спектакль поставил сам. Вы пойдете?

— Пожалуй, — согласился шеф. — Я в театры хожу, можно сказать, вырываюсь, но на прогонах еще никогда не был.

— Спасибо, что согласились. Отец будет рад. Я вас встречу в одиннадцать сорок пять и проведу на хорошие места. Вы придете один или с супругой?

— Один, один, жена мобилизована к внукам.

Катя еще раз поблагодарила и побежала приглашать Жанну Ивановну, в глубине души рассчитывая на отказ. Но когда начальница узнала, что будет сам Аркадий Семенович, расплылась от удовольствия и обещала непременно прийти в театр.

— Скажите, Екатерина Викторовна, что значит прогон? Я не очень сведуща в театральных тонкостях и терминологии, — спросила Жанна Ивановна.

— Прогон — это та же репетиция, но без остановок, без повторов отдельных сцен, когда режиссер из зала смотрит подряд весь спектакль, наслаждаясь или ужасаясь тем, что он сотворил, — с улыбкой пояснила Катя.

Начальница, к удивлению Кати, юмор поняла и улыбнулась в ответ. Кате стало смешно: «Вот она, волшебная сила театра — одно только упоминание о нем облагораживает человека», — подумала она и тоже улыбнулась в ответ.

После работы Катя позвонила отцу, с трудом разыскав его в театре по трем телефонам, и повинилась:

— Пап, не станешь меня ругать?

— За что, Катенок?

— Понимаешь, мне пришлось пригласить на завтра и мою цербершу, и даже самого шефа. Иначе я не смогла бы отпроситься.

— Что за варварский режим! — возмутился отец. — Работаешь как проклятая и не можешь даже в кои-то веки отпроситься на спектакль?

— Не совсем так. Дело в том, что буквально на прошлой неделе я взяла три дня отгулов за переработку и теперь снова… Ну, понимаешь, просто не очень удобно. Поэтому пришлось схитрить и от твоего имени пригласить.

— И правильно сделала. Пусть просвещаются. Мне не за что тебя ругать. После спектакля зайдите с мамой, я соскучился по тебе. Целую, Катенок. До завтра. Я побежал, мне еще две сцены нужно прогнать…

Народу в пятницу в зал набилось много — как же, артист Елагин посягнул на святая святых, на режиссуру!

Спектакль шел ровно, выверенно. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: пьеса Ростана относится к числу тех драматических произведений, которые актеры и вообще люди театра называют самоигральными, то есть не требующими никаких режиссерских изысков. Блистательные стихи Ростана льются, кажется, сами по себе, смысл пьесы прост и импонирует любому зрителю — духовная, внутренняя красота человека выше, чем красота внешняя.

Виктор Елагин придумал для своего Сирано неожиданную краску: вместо того чтобы нарастить нос «гумиком», как испокон века делают актеры, он соорудил съемную насадку с заушниками, как у очков, и играл в таком виде во всех сценах. Но когда объяснялся в любви Роксане от имени Кристиана, насадка незаметно снималась, что по замыслу Елагина-режиссера должно было показывать, как прекрасен любящий человек.

Катя время от времени поглядывала на мать, ее настораживала напряженная поза и замкнутое лицо Елены Андреевны — не к добру, видимо, ей не нравится новая работа отца.

Обсуждение прошло бурно, но общий итог оказался положительным. Катя с матерью дождались, когда весь церемониал с поздравлениями и поцелуями завершился, и проследовали за Елагиным в его гримуборную. Он уселся перед зеркалом и стал снимать грим с лица.

— Ну что скажешь, Лена? — обернулся он к Елене Андреевне.

Она пожала плечами.

— Так плохо, что даже нечего сказать?

— Витюш, давай не сегодня.

— Не хочешь портить мне настроение?

— Нет, хотелось бы поговорить спокойно и подробно в другой обстановке и когда ты немножко отойдешь, — осторожно и очень ласково, будто разговаривает с больным, ответила Елена.

— Не хитри, мать, выкладывай, — решительно обернулся Виктор и уперся в нее взглядом.

— Видишь ли, — начала она, — я вообще не приветствую всеобщее увлечение актеров накладными носами, словно задача заключается в том, чтобы изобразить Буратино-Пиноккио. Даже Жерар Депардье не устоял. Кажется, Бог не обидел его носом, так нет — присобачил себе еще и накладной! И ты туда же. Скажи на милость, зачем тебе это понадобилось?

— Как ты не понимаешь! — удивился Виктор. — Этот прием дает возможность раскрыть главную мысль, идею спектакля и яснее…

— Главная тема, — перебила его Елена, — выражена Ростаном настолько рельефно и ясно, что тут ничего не следует добавлять, можно только переборщить, что у тебя и получилось. Искать нужно в другом направлении.

— В каком? — спросил он с вызовом.

— Ну, я не знаю, так, сходу, сказать трудно, к тому же я критик, а не режиссер.

— Вот, вот, все знают, как не надо, но мало кто знает, как надо, — обиженным тоном сказал Виктор Елагин. — Я понял тебя.

— Витя, ну зачем тебе понадобилось лезть в режиссуру? Ты прекрасно сыграл роль, просто великолепно, с такой актерской отдачей, с таким эмоциональным накалом, с тонким пониманием поэтической природы пьесы.

— Хочешь смягчить удар по самолюбию?

— Вот уж это ты зря, сам знаешь, я никогда не была любительницей подслащивать горькую пилюлю.

— Папа, ты напрасно так недоверчиво воспринимаешь мамины слова; Я, разумеется, не претендую на роль профессионального ценителя, но ведь играл ты для обычного зрителя, подобного мне. Поверь, я в одном месте слезу пустила, а ты знаешь, сентиментальность мне не свойственна.

Елагин встал, обнял дочь, поцеловал в макушку:

— Вот она, родная душа, все поняла.

— Выходит, я к тебе отношусь недоброжелательно. Это что-то новое в наших профессиональных отношениях, — на этот раз обиделась Елена Андреевна.

— Ленка, не утрируй. Я этого не говорил.

— Но подумал.

— Ничего подобного! Прекрасно знаешь, как я люблю и нуждаюсь в твоих разборах. Давай встретимся, когда скажешь, и поговорим плотно. Идет?

— Я согласна, почему нет? Созвонимся и все обговорим. А сейчас у меня к тебе одно дело… как бы это сказать… Понимаешь, я хотела бы оформить развод…

— Какой еще развод? — не понял он.

— Обыкновенный. Мы ведь с тобой так и не развелись официально.

— Это еще зачем? Чего это вдруг тебе приспичило? — недоумевал Виктор.

— Ну надо же когда-нибудь с этим разделаться… — начала было Елена.

— Кому надо?

— Нам обоим.

— Что-то у меня такая потребность не возникала.

— А у меня возникла.

— Катенок, — обратился Елагин к дочери, — ты что-нибудь понимаешь? Зачем этой женщине развод? Она что, замуж собралась?

— Пап, вы так давно живете врозь, что не стоит так реагировать на простую формальность, — как можно спокойнее ответила Катя.

Но Елагин уже завелся и его понесло:

— Что ты задумала? Говори! Замуж собралась? За кого? За какого-нибудь старпера, которому нужна бесплатная домработница?

— Прекрати немедленно, Виктор. Я не собираюсь отвечать ни на один твой вопрос. Это не твое дело.

— Как не мое? Кто он? Я его знаю?

— Нет.

— Ах так? Все хочешь сделать за моей спиной? — возмутился он.

Катя смотрела, как зачарованная, на своих родителей и не могла скрыть невольной улыбки.

— Послушай, Витя, ты мне не отец и не мать, по какому праву ты пытаешься вмешиваться в мою личную жизнь? — Елена Андреевна еле сдерживалась — еще не хватало раскричаться в театральной гримуборной, чтобы через пять минут слухи и сплетни разнеслись по всему театру!

— По праву твоего мужа! — со всей категоричностью заявил Елагин. — Мало того что я сквозь пальцы смотрел на твои романы, так теперь ты и вовсе с катушек сошла на старости лет!

— На старости лет? — задохнулась от такого оскорбления Елена. — Сам ты старый пень! Слыханное дело, на шестом десятке играть Сирано! Может, еще сыграешь Ромео? К твоему сведению, реальному прототипу Сирано, Савиньену де Бержераку, было всего 36 лет, когда он умер.

— Вот теперь ты окончательно выдала себя: тебе надо, чтобы я умер, и тогда ты станешь вдовой и будешь совершенно свободна в своих действиях — хоть каждый месяц выходи замуж!

— Витя, ну что за извращенная логика, — попыталась успокоить его Елена Андреевна, — не говори ерунды, по-моему, ты теряешь чувство реальности.

— Интересно! Моя жена собралась выходить замуж, а я теряю чувство реальности. Катенька, ну скажи же что-нибудь, ты ведь трезво мыслящий человек, черт возьми!

— Дорогие мои родители! Когда вы разводились, меня не спрашивали, а теперь я скажу: слушаю вашу перепалку и получаю удовольствие, потому что наконец понимаю, как вы нужны друг другу.

На прогон Катя пригласила и Дашу, но та не смогла уйти с работы, и подруги договорились встретиться вечером за Клавиным столом.

— Что ты так долго? Мы уже вконец оголодали, дожидаясь тебя, — расшумелась сразу же Даша и потащила Катю за стол.

— Извини, звонил Андрей, мы очень долго разговаривали.

— И что нового в Средневолжске?

— Ничего, Волга течет в том же направлении.

— Понятно. Не хочешь рассказывать.

— Да нет, Дашунь, просто нечего рассказывать, — чуть взгрустнув, ответила Катя. — Живем от предлога до предлога.

— Какого предлога? — удивилась Даша.

— Предлога вырваться Андрею в Москву.

— А-а-а… Ладно, давай ужинать. Сейчас скажу Клаве, — и Даша вышла на кухню.

Хлопнула входная дверь.

— А кто к нам пришел? — раздался Сашенькин голос.

— Баба Яга! — вышла из комнаты Катя и кинулась обнимать девочку.

— Ой, как страшно! — тут же включилась она в игру.

— Привет, — поздоровался понуро стоящий рядом Гоша. — Я вот Сашеньку привел… гуляли мы…

— Здравствуй, Гоша, — ответила Катя. — Что слышно на семейном фронте?

— Ох, Катя, неспокойно в Дашском королевстве.

— Острить изволите?

— А что мне остается… — грустно заметил Гоша. В это время из кухни вышли Даша с Клавой. Они несли тарелки, блюда с закуской.

— Уже вернулись? Вот и хорошо, мойте руки и пошли за стол, — деловито скомандовала Клава.

— Ну я пошел… — буркнул Гоша, продолжая топтаться на месте.

— Пошел так пошел, — с откровенной неприязнью отозвалась Даша.

— Женщина, что ты говоришь! — вдруг вскинулась Клава. — Что у вас тут, в России, за привычки — мужчину от стола отваживать! Где это слыхано?

Сашеньке показалось это смешным, и она прыснула.

— А кто смеется, тот последний! — неожиданно сердито заявила Клава, истолковав по-своему очередную поговорку.

— Я могу и на кухне поесть, — угрюмо сказал Гоша.

Даша не успела и рта раскрыть, как воинственно настроенная Клава обернулась к ней:

— Вот когда меня похоронишь, тогда и корми своего мужа на кухне!

— Я тоже буду ужинать на кухне вместе с папой, — поставила точку в этом споре Сашенька.

— А, ладно, делайте, как знаете, — бросила Даша и прошествовала в столовую. За ней Клава и все остальные.

Клава с видом победительницы поставила на стол пять приборов.

— У нас на ужин котлеты и пхали из шпината. Садитесь, не стойте, как сванские башни. Я сейчас вернусь. — Она быстро прошла на кухню, вернулась с бутылкой «Мукузани», водрузила ее в центре стола, извлекла из горки четыре бокала и расставила их.

Когда все дружно приступили к трапезе, смакуя и нахваливая Клавину готовку, она неожиданно торжественно объявила:

— У меня есть разговор.

За столом перестали жевать.

— Вы кушайте, кушайте, а я буду говорить, пока вы все здесь вместе, — Клава посмотрела на удивленную Катю и добавила: — Екатерина Викторовна тоже свой человек. — Потом обратилась к Гоше: — А ты что сидишь без дела? Между прочим, вино мужчина должен наливать.

— Какой у тебя разговор? — не вытерпела Даша. — Ты можешь наконец начать?

— Начну, генацвале, начну, ты только хорошо послушай. Вот, я смотрю, — Клава обвела рукой столовую, — красивая Комната, интерьер называется. А кто делал?

— Ну Гошка, не я же, — пробурчала Даша.

— А мастерскую кто так красиво деревяшками и всякими штучками устроил?

— К чему это ты, Клава? Сама знаешь, я своими руками все стены вагонкой обшил, — напомнил Гоша.

— Правильно говоришь, своими руками. Дачу тоже своими руками строил, да?

— Ладно тебе, старая, там рабочие полгода вкалывали, — Гоша никак не мог понять, к чему она клонит.

— Рабочие полгода пили. Я столько бутылок только в приемном пункте стеклотары видела. А по-настоящему вкалывал ты и красоту еще делал, цветы садил.

— Ну и что ты этим хочешь сказать? — опять не утерпела Даша.

— Я хочу сказать, что теперь все олигархами стали, а любой олигарх, какой-никакой, желает красиво жить. Денег у них много, жены красивые, потому что прежним, некрасивым, отставку дали. Теперь сами подумайте, разве может простой рабочий сделать такую красоту, как Гоша? Клянусь мамой, — никогда! Вот когда я в своей деревне старый дом в божеский вид приводила, на всю округу были две хромых старухи да один мужик, и то всегда пьяный. А теперь посмотри — кругом дворцы строят! Нужен им человек? — задала она риторический вопрос и сама же ответила: — Еще как нужен.

— Да кто ж его возьмет-то? — спросила Даша.

— Возьмут, возьмут и еще спасибо скажут! Я уже договорилась. Один так обрадовался, что вот эту бутылку вина мне подарил.

— Женщине — вина? — удивилась Катя.

— Да, а что? Сперва коробку конфет вынес, а я сказала ему, что конфеты детям и девушкам дарят. Тогда он спросил, чего бы я хотела. Вот я и говорю: я старая женщина и всю жизнь на Кавказе жила, если у тебя есть бутылка хорошего вина, можешь подарить.

— Так это то самое вино, которое мы пьем? — улыбнулась Катя.

— Молодец, правильно догадалась, — кивнула Клава.

— Как же ты могла взять вино, не зная, согласится ли Гоша у них работать?

— Не первый год я в этом доме. Согласится он, я знаю.

— Ой ли? — картинно протянула Даша, и три пары глаз уставились на молчавшего Гошу.

— Баба Клава, а конфеты он забрал? — спросила Сашенька.

— Конечно, нет. Откроем коробку после ужина, к чаю.

— Ну, в таком случае я, пожалуй, соглашусь… — не очень уверенно произнес Гоша.

— Как это пожалуй? — возмутилась Клава. — Я в прошлый мой выходной специально для тебя прибралась в моей халупе, постель приготовила, простыни стираные, крахмальные, одеяло и подушки на солнце прожарила, а ты говоришь — пожалуй!

— Прости, не так выразился. Я поеду… Спасибо тебе, Клава.

Катя допила свой бокал и задумчиво произнесла:

— Хорошее вино, не хуже французского.

— Как вы можете так говорить, Екатерина Викторовна! Грузинское вино — самое лучшее, если его не в Москве разливали, — возмутилась Клава.

В четверг в середине дня у Кати мелодично запел мобильный. Она схватила его и выскочила в коридор.

— Слушаю!

— Здравствуй, любимая, — услышала она голос Андрея. — В пятницу вечером прилетаю, буду до конца воскресенья. Возражений нет?

— Только одно: долго ждать.

— Постарайся дождаться, хорошо?

— Я буду очень стараться. Целую…

Господи, как теперь дожить до конца пятницы!

Катя никогда не спрашивала Андрея, каким образом ему удается вырваться к ней, что он говорит на работе, что сообщает Данусе, не подозревает ли она измены, как он объясняет субботние или воскресные отлучки из дому. Он тоже ни разу об этом не заговаривал, не упоминал ни имени жены, ни обстоятельств, при которых ему удавалось безболезненно — или нет — появляться в Москве. По молчаливому согласию оба избегали разговоров о, так сказать, технических подробностях их встреч. Когда однажды Елена Андреевна спросила ее об этом, Катя смутилась, но постаралась объяснить матери:

— Понимаешь, мам, ведь мы на самом деле погрязли в грехе, как сказал бы батюшка, будь я верующей и приди к нему на исповедь. Неужели мы к тому же еще должны унизиться до обсуждения подробностей нашего обмана? Нет-нет, только не это!

Она вернулась в комнату, не в силах скрыть сияющее лицо, и когда Жанна Ивановна посмотрела на нее своим привычным строгим взглядом, выпалила, как бы оправдываясь за неуместную в рабочие часы радость:

— Хорошие новости! Звонил отец, сказал, что критики высоко оценили его работу.

Реакция начальницы была неожиданной:

— Очень за него рада. Мне его исполнение так понравилось! Давно не испытывала ничего подобного. Вы знаете, он такой яркий, мужественный, что перестаешь замечать дефекты внешности его героя. Собственно, именно это и хотел сказать Ростан.

«Ай да папка! Пронял-таки мою мымру!» — подумала Катя и рассыпалась в благодарностях за добрые слова.

В понедельник, в выходной день театра, как договорились, Виктор Елагин позвонил Елене Андреевне.

— У тебя ничего не изменилось? Я могу подъехать, поговорить о спектакле?

— Ну конечно, мы же условились.

— Я буду минут через сорок. Устраивает?

— Вполне, — согласилась она. — Не опаздывай, потому что я буду свободна только до семи.

— Договорились.

Он захватил с собой бутылочку вина и по дороге остановился у цветочного рынка. Безвкусные помпезные букеты удручали. Виктор знал, что Елена любит гиацинты, но, увы, их в продаже не оказалось. Он завернул за угол, туда, где подмосковные старушки, прячась от милиции и цветочной мафии, украдкой торгуют плодами своего труда, и нашел именно то, что искал: розовые, фиолетовые и белые гиацинты источали нежный, изысканный запах в руках маленькой, сухонькой старушки. Елагин купил пять цветков и вернулся к машине.

Елена Андреевна всплеснула руками:

— Мои любимые! Спасибо, ты очень мил.

Бутылку вина он отнес на кухню, откупорил, не спросив разрешения.

— А это зачем? — удивилась она.

— Я подумал, что на премьеру ты наверняка не придешь — зачем второй раз смотреть, если я практически ничего не стал менять? Значит, и на банкете не будешь. Но отметить мою первую, пусть и не очень удачную, режиссерскую работу ты просто обязана.

— Звучит убедительно, — улыбнулась Елена. — Я предлагаю сначала поговорить, а то вино вскружит голову, могу что-нибудь и пропустить.

Она достала маленький блокнотик, в котором сделала пометки и короткие записи сразу после прогона. Эта давняя привычка, выработанная еще в годы учебы в ГИТИСе, помогала при разборах и обсуждениях спектаклей не растекаться мыслию по древу, говорить четко, последовательно, не путать фамилии артистов — не всегда к прогонам были готовы программки, а артисты — народ самолюбивый и обидчивый.

Просидели они с Виктором долго: надо было рассказать ему о Кате, о ее новом увлечении, потому что Елене Андреевне, несмотря ни на что, было тревожно за дочь — уж очень рискованным казался ей этот роман с зятем шефа. Разговор о дочери взволновал Елагина, он забросал Елену вопросами.

Вино почти было выпито, она взглянула на часы и стала поспешно мыть бокалы, убрала бутылку с остатками содержимого, попутно заглядывая в большое зеркало, висящее над диваном.

— Витя, прости, но мне пора, — сказала она. — Уже без пятнадцати семь.

— Да, да, — согласился он, — я тебя не стану задерживать. Спасибо за серьезный разбор. До встречи. — И он направился в прихожую.

В ту же минуту прозвучал звонок. Виктор Елагин открыл дверь. На площадке стоял Николай Васильевич.

— Простите, я к Елене Андреевне, она дома?

Елена подскочила к двери.

— Да, да, Николай Васильевич, заходите!

— Прошу вас, — сказал Елагин и вслед за гостем непринужденно направился в комнату, словно никуда и не собирался уходить. Встретившись с недоуменным взглядом Елены, он по-мальчишески подмигнул ей и выставил недопитую бутылку вина.

Елена Андреевна была в бешенстве, но ничего не могла противопоставить раскованному поведению Виктора, который словно почувствовал себя в обстановке французского водевиля и без подготовки начал играть новую роль.

Как опытный и тонкий театровед Елена мгновенно уловила это и, взяв себя в руки, представила мужчин друг другу:

— Познакомьтесь — Николай Васильевич, мой друг, Виктор Елагин, мой бывший муж.

— И настоящий, — уточнил Виктор. — Садитесь, давайте выпьем за знакомство. У нас еще осталось немного вина.

Ей ничего не оставалось, как поставить на стол три бокала…

Николай Васильевич почувствовал себя крайне неловко и минут через десять, сославшись на дела, извинился, откланялся.

Когда дверь за ним закрылась, обычно сдержанная Елена Андреевна звенящим от ярости и возмущения голосом спросила:

— Что ты себе позволяешь? По какому праву ты устроил здесь театр одного актера?

Елагин сел на диван, откинулся и с улыбкой заметил:

— Но ты отлично мне подыграла.

— Я подыграла?! Замолчи, бесстыжая твоя физиономия! Как ты смеешь играть моей жизнью?

— Леночка, ты путаешь понятия. Я вовсе не играю, а спасаю тебя, потому что мне слишком дорога твоя жизнь. Ну зачем он тебе нужен? Что у вас может быть общего?

— Какое тебе до этого дело? Это мои проблемы, и не суй куда не следует свой нос!

— Поверь, ты еще будешь меня благодарить, — не унимался Виктор.

— Да кто ты такой, чтобы тебя еще благодарить?

— Как кто? — изобразил искреннее удивление Елагин. — Я твой муж. Кстати, ты меня оскорбила, назвав меня бывшим.

— Ах, ты еще и оскорблен? — буквально задохнулась от возмущения Елена Андреевна.

— Разумеется. В доказательство могу продемонстрировать тебе мой паспорт.

— На кой черт сдался мне твой паспорт!

— Согласен, он тебе не нужен. Тогда загляни в свой.

— Перестань немедленно фиглярничать! У нас с тобой двадцать с лишним лет нет ничего общего!

— Вот тут, Елена Андреевна, вы глубоко заблуждаетесь: у нас общая духовная жизнь, которая никогда не прерывалась, и еще небольшая деталь — у нас общая взрослая прелестная дочь.

Елена внезапно сникла, опустилась на диван, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Елагин обнял ее, прижал к себе и стал успокаивать, словно ребенка:

— Леночка, родная, ну что ты… И все из-за этого типа? Хочешь, я побегу, догоню этого гоголя-моголя и верну?

— Что ты несешь, какого гоголя?

— Николая Васильевича, почти Гоголя — ты забыла классику.

— Идиот! — Елена Андреевна резко вскочила.

— Согласен, ты права, но не совсем: я был идиотом двадцать с лишним лет назад, как ты изволила подсчитать с математической точностью, а теперь поумнел. Разве не заметно? Давай это обсудим. Иди сюда, не стой, как афишная тумба, — и он привлек ее к себе, целуя мокрые от слез щеки.

Она не сопротивлялась и только повторила шепотом:

— Идиот…

Степ звонил почти из каждого города, куда перемещалась их рок-группа со своими гастролями, или, как называли это сами музыканты, чесом. Каждый раз в трубке звучали одни и те же слова?

— Привет, это Степ!

Сначала Катя просто давала отбой, а потом решила сменить мобильник, заодно и получить другой номер, тем более что появились новые, усовершенствованные, изящные аппараты.

Когда в пятницу вечером приехал Андрей, он прямо с порога недоуменно спросил:

— Что с твоим телефоном? Я пытался позвонить тебе из Внукова, но мадам автоматика ответила, что абонент недоступен.

— Прости, я не успела тебе сказать… Дело в том, что я хотела сменить номер, а потом решила просто отключить старый сотовый и купить новый. Теперь я вся в телефонах, новых и старых.

Андрей обнял ее, прижал к себе, потом отстранил и внимательно посмотрел в глаза:

— У тебя что-то случилось?

— Ерунда, ничего особенного… — ответила она и сама почувствовала, как неубедительно звучат ее слова. Тогда Катя решила рассказать Андрею все с самого начала, так, как оно и было на самом деле, ничего не утаивая, не скрашивая и не оправдываясь. Про себя она подумала, что, если Андрей осудит ее или станет плохо о ней думать, лучше уж сейчас, а не когда-нибудь позже.

— Вот и все, — закончила она свой рассказ. — Теперь остается только проблема с городским телефоном, но я редко бываю дома, только по вечерам. Все мои близкие звонят обычно мне по мобильному, и я могу спокойно его отключать. — Катя замолчала, ожидая реакции Андрея.

— Да-а, — задумчиво произнес он. — Упорство и настойчивость, достойные лучшего применения…

— Я думаю, с точки зрения Степа, добиваться любимой женщины — это и есть наилучшее применение настойчивого характера. Ты так не считаешь?

— Не знаю… пожалуй…

— Хочешь сказать, что тебе не приходилось добиваться любви женщины, они сами к тебе тянулись, как я, например?

— Что ты несешь, горе мое! — Андрей схватил ее на руки и закружил по комнате. — Никогда, слышишь, никогда не говори и не думай так! Разве не я напросился в «Ленком», хотя мог бы запросто достать любой билет на любой спектакль у театральных спекулянтов, как и сделал, когда пригласил тебя в Большой? Я люблю тебя! Я просто голову потерял и не представляю, как мог все эти годы прожить, не зная тебя, синеглазая моя разбойница. Но если бы ты от меня отказалась так категорично, как это делаешь по отношению к нему, я не смог бы быть столь назойливым.

— Поставь меня на место, а еще лучше — положи на тахту, а то у меня голова закружилась.

Андрей опустил ее на тахту, встал на колени и стал медленно раздевать, целуя каждый обнажающийся кусочек ее тела…

Потом они долго лежали, не разжимая объятий, и тихо говорили о спектакле Виктора Елагина, о классической драматургии и ее интерпретации на современный лад, о том, что современные дети мало читают Марка Твена, Жюля Верна, совсем не знают любимой книжки их детства «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля и еще многое другое, что им обоим было дорого. В их воспоминаниях о детстве неожиданно выяснялись такие забавные детали, которые запомнились и Андрею, и Кате, хотя росли они в разных городах и разница в возрасте была почти девять лет. Порой возникало обманчивое ощущение, будто они с детских лет знали друг друга.

Только во втором часу ночи стали укладываться спать.

Неожиданно Андрей спросил:

— Скажи, чудовище, если бы мы с тобой не встретились, ты продолжала бы с ним…

— Зачем этот вопрос, Андрюша, разве я не сказала, что все было кончено до моей командировки в Средневолжск? — перебила его Катя, не дав договорить.

— Прости, видимо, я недопонял, — слегка сконфузился он. — Не будем больше об этом.

Но Катю вопрос задел за живое, и она, не утерпев, впервые за все время их знакомства сказала:

— Тебя волнует мое прошлое и, скажем так, предполагаемое, или гипотетическое будущее, а как, по-твоему, я должна воспринимать твою нынешнюю двойную жизнь? Нет, ты не подумай, что я на что-то претендую или обижаюсь, но понимать мое состояние, когда ты уезжаешь от меня к ней, ты просто обязан.

— Ну прости меня, прости, я был бестактен и совершенно искренне каюсь. Даю тебе слово никогда не возвращаться к этому. Пожалуйста, не сердись. И вот еще что я хочу сказать: клянусь тебе, что никто на свете мне не нужен, кроме тебя, ни сейчас, ни когда-нибудь потом. Я обещаю, что сделаю все, от меня зависящее, чтобы мы были вместе. Всегда. Только для этого потребуется время и терпение. Поверь, здесь я не могу принять волевого решения, не потому, что не хочу, а на самом деле не могу.

Кате захотелось спросить его — почему он не может? Но она интуитивно поняла, что за этим вопросом может последовать бесконечный разговор, где каждый будет прав и каждый виноват, а в результате их безоблачное счастье померкнет в тумане недоверия и подозрительности. И хотя его фраза неприятно ее царапнула, она предпочла не зацикливаться на ней.

— Тебе не нужно принимать никаких решений. Я верю тебе, я люблю тебя, я живу твоей любовью.

Катя ткнулась носом ему в шею и замерла. Ощутив на себе ее теплое дыхание, Андрей так отчетливо воспринял этот миг счастья, будто это было не чувство, а нечто материальное, видимое и осязаемое. Тихим-тихим шепотом, словно его могли подслушать, он сказал:

— Я обожаю тебя, обожаю, хотя терпеть не могу этого слова и никогда ни при каких обстоятельствах его не произношу… Я обожаю тебя, горе ты мое, чудовище синеглазое… и бесконечно хочу тебя…

Перед отъездом Андрей записал на листке бумаги подробный адрес, номер телефона, дату и протянул его Кате.

— Что это? — удивилась она, внимательно вчитываясь в незнакомое название улицы.

— Адрес моих родителей. Они сейчас на даче, отец пишет, а мама пашет. Ей совершенно незачем заниматься сельским хозяйством, но она так горда своей картошечкой, клубничкой, зеленюшкой, — Андрей уморительно изобразил интонацию и жесты матери, — что оторвать ее от земли нет никакой возможности.

— Но зачем мне их адрес, ведь я не собираюсь им писать? — недоуменно улыбнулась Катя.

— Я не сказал тебе самого главного: жду тебя там в следующую пятницу первым утренним рейсом. Ненадолго уйду с работы, встречу тебя в квартире, а вечером вернусь, и мы до воскресного вечера будем вместе.

— Андрюша, это сумасшествие! Невозможно! — вскричала она.

— Но почему?

— В Средневолжске, под самым носом… — начала она и осеклась.

— Успокойся, я живу в новом районе города, а это в старой части.

— Но как я туда доберусь?

— Знаешь, есть такой вид транспорта — такси. Садишься в аэропорту, называешь адрес, и тебя везут. Тут все написано, — он указал на лист бумаги. — Этаж третий. Звонишь, я открываю — и все! Очень просто.

— У твоих родителей… Они могут приехать с дачи… мало ли что… — никак не могла успокоиться Катя.

— Во-первых, они не собираются возвращаться в город по крайней мере в ближайшие три, а то и четыре недели, во-вторых, они знают, что ты приедешь…

— Как знают?! Что ты говоришь? Это ужасно неловко… Что они подумают обо мне?

— Остановись, помолчи минуточку, — Андрей обнял ее. — Видишь ли, я всегда был откровенен с родителями, во всяком случае, в главном. Они все знают о нас и думают о тебе так же, как и я. Мне бы даже хотелось, чтобы вы познакомились, но это позже, не сейчас. Я не вижу причины скрывать от них истинное положение вещей: вся моя жизнь — в тебе.

Прозвучал новый сотовый телефон короткой музыкальной фразой из оперы «Кармен». Катя ответила. Диспетчер сообщила, что заказанное такси ждет у подъезда.

— Жду тебя, родная, в Средневолжске. Все будет хорошо, — Андрей нежно поцеловал раскрасневшуюся от волнения Катю и направился к выходу.

Клава проявила себя женщиной не просто решительной, но и деловой: получив согласие Гоши, на следующий же день объявила ему, что нужно немедленно ехать, знакомиться с будущим заказчиком.

— Куй железо, пока не остыло! — выдала она на свой лад очередную поговорку.

Сашеньку взяли с собой — каникулы в младших классах уже наступили, и до переезда на дачу девочка гуляла с отцом либо во дворе дома, либо он возил ее в Измайловский парк.

Гоша всячески хотел отсрочить поездку, мотивируя тем, что лучше это сделать после переезда на дачу, в один из воскресных дней, когда Даша будет дома и сможет побыть с Сашенькой, а сейчас незачем таскать ребенка невесть куда. Но Клава была непреклонна.

И они поехали.

Домик ее стоял метрах в пятидесяти от небольшой березовой рощицы, окруженный свежекрашенным деревянным штакетником.

На участке, кроме цветов и свежей зелени, не было никаких посадок. Клава за лето выбиралась сюда не чаще одного раза в месяц и потому справедливо полагала, что без ухода все погибнет.

Она отперла калитку и ввела гостей в дом, сразу же поразивший Гошу своим обжитым видом, словно обитатели его только что ненадолго удалились. Сашенька быстро обежала две небольшие комнатки, террасу, кухню и захлопала в ладоши с криком:

— Ой! Как в домике у трех медведей! Можно я тут поживу немножко?

— А чем тебе на даче плохо, егоза? — спросила Клава.

— На даче все — как в Москве, а здесь — как в сказке.

— Ладно тебе, не фантазируй, — проворчал Гоша.

Клава оставила их и пошла искать владельца недостроенного трехэтажного кирпичного дворца, втиснутого прямо в белоснежную березовую рощу.

Они встретились, как старые, добрые знакомые.

— Здравствуйте, Клавдия Ивановна! — приветствовал ее мужчина лет сорока, среднего роста, худощавый, с ранней обильной сединой в волосах. — Что нового?

— Привезла, Яков Петрович, художника. Поначалу никак не соглашался, потому работы у него много, заказов разных. Он, это… большой талант, портреты пишет всякие, а тут я как банный лист пристала — поедем да поедем. Только из уважения ко мне согласился. Думаю, если понравитесь друг другу, я его у себя в дому, здесь и поселю, чего ему таскаться из города каждый день.

В Клаве, многострадальной, измотанной жизнью и обстоятельствами женщине, приближавшейся к своему семидесятилетию, погибал талант агента по трудоустройству и наверняка еще много других способностей, которые в иной ситуации могли бы проявиться в ней не менее ярко и мощно. А главное, она обладала талантом неистребимой человечности, которую не растеряла, несмотря на все мытарства, выпавшие на ее долю.

— Так где же он, уважаемая Клавдия Ивановна? Приглашайте его сюда.

— Он дочь в рощу повел, показывать. Говорит, нигде таких белых берез не встречал.

— Хорошо, как вернется, приводите его прямо ко мне.

Примерно через час Гоша с Сашенькой вернулись. Оба раскрасневшиеся, довольные, трудно сказать, у кого из них настроение было лучше — у отца или у дочери.

Подернутая белесой дымкой роща пробудила в Гоше, казалось, давно уже забытое желание посидеть с этюдником на пленэре, в березовом хороводе.

— Ты молодец, Клава, — сказал он, — такое место чудное выбрала, красота! И зелень, и белизна березовых стволов — все совсем другое, не как у нас на даче.

— Да разве ж я выбирала? Что подвернулось, что было подешевле, то и купила. Опять же тут работа для меня нашлась. Разве я могла подумать, как тут все разрастется, расширится. В те годы избушка моя совсем на отшибе стояла, а нынче в самом центре оказалась.

— Баба Клава, можно мы тут немножко поживем с папой, а потом поедем на дачу? — с прежней просьбой обратилась Сашенька.

— Это, генацвале, как мама скажет. А теперь пойдем, с соседом познакомимся.

— А я могу с вами пойти?

— Конечно, не сидеть же тебе дома одной.

Они отправились в близкий путь — новый дом стоял примерно в двухстах метрах от избушки Клавы.

Первым делом Яков Петрович повел показывать Гоше дом. Клава с Сашенькой следовали за ними. Оказалось, что строительные работы практически закончены: два нижних этажа полностью готовы к заселению, оставалась отделка третьего. Хозяину хотелось устроить там нечто вроде картинной галереи с большим количеством зелени, цветов в кадках и горшках, установленных в центре помещения.

— Как вам моя идея? — обратился он к Гоше.

Тот осмотрелся, обошел вдоль стен незастроенную никакими перегородками площадь и сказал раздумчиво:

— Если вы дадите мне лист бумаги, я попробую набросать, как мне видится дизайн всего этажа.

Они спустились по деревянной, некрашеной лестнице на второй этаж, Яков Петрович извлек из стенного шкафа лист бумаги, и Гоша, присев по-турецки на пол у последней, нижней, ступеньки лестницы, тут же набросал своим фломастером, который торчал у него в нагрудном кармане футболки, эскиз будущего интерьера третьего этажа. Ступенька, послужившая мольбертом, оказалась настолько гладко отшлифованной, что рисунок получился отличный, без изъянов. Пока Гоша рисовал, Яков Петрович как зачарованный смотрел на его руки сверху вниз, а когда эскиз был закончен, решительно заявил:

— С этого дня никаких идей от меня не ждите — делайте, творите, как считаете нужным. Я на все согласен! — Потом пожал Гоше руку и совсем неожиданно спросил: — А портреты вы тоже пишете? Вот Клавдия Ивановна говорила, что у вас есть заказы…

Клава, молча наблюдавшая за мужчинами, не дала ему договорить и, опередив Гошу, выпалила:

— А то как же! Он жену свою, еще когда она невестой была, так расписал — вся мастерская в ее портретах.

— О! Вы действительно настоящая находка для меня — я давно хотел иметь портреты моих дочерей. Они погодки — старшей четыре, а младшей три годика. Не согласитесь ли написать с них портрет?

— Можно, почему бы и нет, — не очень уверенно отозвался Гоша.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Яков Петрович. — Через неделю вся мебель, вещи — словом, все, что нужно для жизни, будет на месте, и я смогу перевезти моих. Тогда и начнете. И еще одна просьба: если вы согласитесь понаблюдать за мастерами-отделочниками, чтобы мне не так часто сюда ездить, это будет отдельная плата.

Гоша согласился и подумал, что Яков Петрович совсем не производит впечатления миллионера-нувориша, похож скорее на научного работника, какого-нибудь «мэнээса» с кандидатской, недавно разбогатевшего и потому еще не очень уверенного в себе. Много позже, при более близком знакомстве оказалось, что первое впечатление было верным — Гоша наметанным глазом художника правильно воспринял характер своего работодателя.

Когда устный договор был обсужден до деталей, Яков Петрович извлек все из того же стенного шкафа бутылку «Мукузани», баночку «Спрайта» для Сашеньки, граненые стаканы, поставил, по примеру Гоши, на нижнюю ступеньку лестницы и, провозгласив тост «за успех нашего предприятия», предложил Гоше обращаться друг к другу по имени:

— Помимо прочего, это очень удобно: Яша — Гоша, — сострил он.

Клава не преминула заметить:

— У вас всегда только «Мукузани»?

— А вам не нравится?

— Нет, что вы, наоборот! Просто в Москве трудно найти настоящий грузинский розлив — жулье всякое научилось подделывать даже этикетки.

— Меня снабжает мой старый друг.

— Это хорошо, когда есть друзья, — вздохнув, заключила Клава.

Прощаясь, Яков Петрович предупредил Гошу:

— Если моя жена захочет что-нибудь по-своему менять, не обращайте внимания, не спорьте, не убеждайте, а делайте все, как считаете нужным. Она прекрасная женщина, хорошая мать и хозяйка, но вкус… как это лучше сказать… не очень развит.

— Будем развивать, — улыбнулся Гоша, почувствовав себя раскованно.

После поездки в Средневолжск у Кати появилась надежда, пусть и без излишней уверенности, что рано или поздно они с Андреем смогут объединиться, не врать, не таиться, не придумывать бесконечные предлоги и версии для коротких встреч. Этому способствовала уютная домашняя обстановка квартиры старших Бурлаковых. Все там было старинное, подлинное, не купленное в антикварном магазине, а прожившее вместе с хозяевами долгую жизнь, состарившееся вместе с целым поколением своих владельцев: шифоньер орехового дерева с большим зеркалом, ночной столик с мраморной столешницей, мраморный же умывальник, к которому ловко были подведены водопровод и слив, уходящий в канализацию. Легкая истертость столового серебра говорила об их заслуженной старине. Ничего вычурного, во всем рациональная простота и рачительность.

Они провели там два дня — субботу и воскресенье. По насыщенности и теплоте взаимоотношений эти дни превзошли все предыдущие встречи.

Андрей собирался через несколько дней в командировку в Москву на один день — Аркадий Семенович созывал всех руководителей дочерних фирм и филиалов на какое-то срочное совещание.

— Я буду всего один день, утром следующего дня должен вернуться первым рейсом. У нас с тобой остаются только поздний вечер и одна ночь. Как ты к этому отнесешься?

— С восторгом! — Катя обняла Андрея.

— Я-то в самолете хоть часик придавлю, а тебе утром на работу — вот что меня заботит.

— Не волнуйся, Жанна Ивановна что-нибудь придумает, чтобы взбодрить меня. Зато после работы буду спать в свое удовольствие. Дождусь твоего звонка, поотключаю все телефоны и завалюсь.

— Ах ты мой стойкий оловянный солдатик! — Андрей с нежностью смотрел на Катю, не отрывая глаз.

— Что ты так внимательно меня рассматриваешь, словно видишь в первый раз?

— Просто не могу до сих пор поверить в свое счастье…

Клава с Сашенькой вернулись в Москву с комфортом, их довез до самого дома Яков Петрович. Из чувства гостеприимства и благодарности она пригласила его в дом, представила Даше. Потом попросила у нее разрешения продемонстрировать гостю мастерскую маэстро, чем привела его в неподдельный восторг.

— Я убедился, что сделал правильный выбор — ваш муж, безусловно, талантливый художник.

Даша про себя подумала, что если бы Яков Петрович увидел творческие поиски Гоши на ниве абстрактного искусства, то неизвестно, как бы отнесся к этому.

— Вы знаете, я даже заказал ему портреты моих дочерей, правда, не очень представляю, как мои малышки станут позировать, они такие непоседы.

Даша удовлетворенно вздохнула — вся так называемая абстракция мужа лежала свернутой в дальнем углу мастерской. Вряд ли, взглянув на нее, гость решился бы отдать своих малюток на растерзание Гоше.

Она пригласила гостя за стол, но тот вежливо отказался, поскольку дел у него было невпроворот. На том и распрощались.

Последующие несколько дней были посвящены сборам для переезда на дачу. Собственно, этим занималась Клава, время от времени привлекая на помощь Сашеньку. Вечерами Даша критически оглядывала растущий ворох вещей и недовольно ворчала:

— Ты что, навсегда переселяешься на дачу? Я же буду по воскресеньям приезжать. Если что-нибудь дополнительно понадобится — привезу.

На что Клава неизменно отвечала:

— Все, что мне требуется, должно быть под рукой. Зачем мне ждать твоего приезда, волноваться, лишний раз звонить? И мне беспокойство, и тебе лишние хлопоты.

— Непоколебимая ты женщина, — приговаривала Даша, но не спорила, потому что знала: бесполезно это.

Наконец наступил долгожданный день: погрузили чемоданы и сумки в машину, Сашеньку усадили на заднее сиденье, Клава устроилась рядом с Дашей, и отправились.

На даче Даша не стала задерживаться, знала, что Клава сама справится, погуляла с Сашенькой, подставила лицо июльскому солнцу и отправилась обратно в Москву.

Вернувшись поздним вечером с дачи, Даша оглядела враз опустевшую квартиру и вздохнула с чувством облегчения, знакомым даже самым заботливым и любящим матерям: она свободна. Вот только что с этой свободой делать, она не представляла…

Дворник Сергей Иванович, степенный, средних лет человек, проснулся, как заведено, в пять утра, принял душ, тихонько, чтобы не будить жену и дочь, вскипятил себе чай на кухне, выпил, не спеша оделся, благо по летнему времени всего и было одежды что брюки да футболка, и ровно в шесть спустился во двор, зажатый двумя старыми домами, чтобы взять из сарая свой нехитрый инвентарь. Он не выспался, потому был хмур и не радовался тихому, ясному, летнему утру, когда воздух еще не испортили выхлопные газы машин, снующих днем даже здесь, в укромном уголке, образованном переплетением старинных московских Бронных улиц. Сергей Иванович зевнул. Вчера мотоцикл этого наглеца, что повадился приезжать без глушителя к дамочке из соседнего дома, два раза будил его… Он подошел к сарайчику, в котором хранил свои дворницкие принадлежности. На дужке замка висел огрызок цепи. Дворник задумчиво подергал его, подумал, что это, скорее всего, цепь, которой этот наглец приковывает свой мотоцикл к его замку, но никаких подозрений у него не возникло. Он отпер замок, достал метлу, закрыл дверь, запер ее и побрел из тесного, мрачного двора-колодца на улицу. И тут что-то необычное в расположении мусорных баков, обычно стоящих рядком в темном, всегда сыром проезде во двор, привлекло его внимание. Сергей Иванович подошел и замер: за баком лежал, скрючившись, человек. Под его головой краснела лужа загустевшей крови. Чуть в стороне валялись какие-то бумаги и, как показалось дворнику, паспорт. Сергей Иванович испуганно попятился, оглянулся, облизал языком внезапно пересохшие губы, взял себя в руки, приблизился к человеку, заставил себя прикоснуться к его лбу и отдернул руку. Лоб был ледяным. Растеряв всю свою солидность, Сергей Иванович побежал домой и стал названивать в районное отделение милиции, не заботясь о спящих домочадцах. Услышав его взволнованные слова «В нашей подворотне труп», вышла жена в халате и забросала его вопросами, но он отмахнулся и поспешил вниз встречать оперативников.

Пока стремительно разворачивалась рутинная процедура — ограждали место убийства, делали фотографии трупа, старший из двух оперативников, капитан, рыжеватый, с резким лицом, внимательно и крайне осторожно просматривал документы, одновременно задавая Сергею Ивановичу вопросы:

— Документы ты доставал?

— Эти бумаги-то?

— Ну да, документы, — с этими словами капитан положил паспорт, удостоверение и несколько сложенных вчетверо листов бумаги в прозрачный пакетик.

— Нет, что вы, товарищ капитан, разве можно… Они рядом валялись.

— Мотоциклетный шлем откуда здесь взялся?

— Так его он. Я этого парня тут не первый раз вижу. Обычно на мотоцикле приезжал… грохотал на всю округу…

— Подожди, ты уверен, что и раньше его видел?

— Конечно, уверен. Наглый такой, свой мотоцикл вон к замку на двери моей сараюшки приковывал цепью… Я ему говорю, мол, захотят увести, так мою дверь вместе с твоим мотоциклом уведут, а мне потом колготись, ищи…

— И часто он приезжал?

— Не так, чтобы очень, только последние месяца два, нет, почти три не появлялся, я было вздохнул… А вчера опять приехал…

— А где мотоцикл?

— Так увели небось, — не без легкого злорадства сообщил дворник. — Я же его предупреждал…

Но капитан своими вопросами не давал Сергею Ивановичу разговориться:

— К кому он приезжал, знаешь?

— К этой, синеглазой дамочке из шестиэтажки.

— В какой квартире она живет?

— Вот этого я не знаю…

— А этаж?

— Точно не знаю, товарищ капитан, но он всегда лифтом поднимался, наверняка четвертый или пятый.

— Синицын! — крикнул капитан. К нему подбежал молодой оперативник в гражданском: — Пойдешь со мной. И ты, — бросил капитан к дворнику.

В лифте капитан на мгновение задумался, прежде чем нажимать кнопку этажа.

— Ну что, проверим твою интуицию?

— Чего-чего? — не понял Сергей Иванович.

Но капитан не ответил и нажал на кнопку четвертого этажа.

Пока лифт ехал, дворник недовольно сопел и бормотал:

— Ну проверяйте, проверяйте, только я все, как есть, рассказал…

На лестничную площадку выходили четыре двери.

— По часовой пойдем? — спросил оперативник, указав на левую дверь и не дожидаясь согласия, двинулся к ней.

— Подожди, — остановил его капитан. — В такую рань лучше, если в форме.

Он резко и требовательно позвонил.

Довольно скоро женский голос спросил:

— Кто там?

— Милиция, — ответил капитан и приложил к глазку удостоверение. — У нас к вам есть вопрос. Можете пока не открывать, ответьте только — вчера вечером к вам некий гражданин Степан Власенко не заходил?

— Нет! А что?

— Спасибо, ничего особенного, — и капитан хотел было перейти к следующей квартире, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возникла пожилая, благообразная женщина в подобии пеньюара, наброшенного на ночную рубашку, с древними бигуди на светлых, тронутых сединой волосах и тонкими, бледными губами.

— Кто-то ломился к Елагиной, а она не пускала. И этот хулиган кричал на весь подъезд всякие непристойности. Вы не поверите, — сказала она доверительно, — он даже грозился убить какого-то толстобрюхого.

— Толстобрюхого? — удивился младший из оперативников и переглянулся с капитаном.

— Почему вы уверены, что ломились к Елагиной? — спросил тот.

— Так вот же ее дверь напротив, — указала женщина.

— Спасибо, — кивнул капитан. — Мы к вам попозже зайдем.

— Конечно, конечно, — с готовностью отозвалась наблюдательная соседка. — У нас сроду такого не было, распоясались, надо сразу же положить этому конец. Спасибо, что приехали.

Катя и Андрей спали самым крепким, утренним сном, когда в прихожей раздался мелодичный звонок.

Они вскочили. Катя набросила халатик прямо на голое тело и побрела к входной двери. Андрей стал быстро одеваться. Позвонили снова. Катя долго и очень внимательно разглядывала в глазок удостоверение, а затем и самого капитана.

— Одну минуточку! — крикнула она непрошеным посетителям и стала отпирать дверь, оглядываясь на Андрея.

Только убедившись, что он успел одеться, она открыла дверь.

— Вы проживаете в этой квартире? — спросил капитан.

— Да.

— Ваша фамилия Елагина?

— Да.

— А имя-отчество?

— Екатерина Викторовна.

— Я могу войти, Екатерина Викторовна?

— Да, конечно, — Катя посторонилась.

Вслед за капитаном в прихожую просочился молодой оперативник в футболке и легкой куртке.

— Я не понимаю… такая рань… Что случилось?

— К вам вчера около двенадцать ночи стучался мужчина?

— А, так вы по этому поводу? Да, стучался, — ответила растерянно Катя, недоумевая, откуда это им известно, и тут же подумала, что, наверное, пожаловалась соседка, женщина малоприятная, во все встревающая. «Долго же они ехали», — мелькнула мысль.

— Садитесь, пожалуйста, — Катя подвинула стул.

Рыжий капитан из убойного отдела тяжело опустился на стул, положив перед собой стопку чистых листов бумаги, и мрачно уставился на Андрея. Настроение у него было хуже некуда: ночью он дежурил по отделению и мечтал утром отправиться домой, выспаться, и надо же, такая невезуха, даже форму не успел сменить на штатскую одежду.

— А это кто?

— Мой гость.

— Документы попрошу.

Андрей сжал зубы от возмущения, но решил не обострять ситуацию и протянул капитану свой паспорт.

Рыжий уставился в паспорт с таким вниманием, словно пытался прочитать не только основные данные, но и между строк.

— Иногородний?

— Совершенно верно.

— Откуда? — задал совершенно глупый вопрос капитан, как будто в паспорте не было указано место жительства.

— Из Средневолжска, — сдерживаясь, ответил Андрей. — Я в командировке.

— Что, в гостинице мест не было?

— Это вопрос не вашей компетенции.

— Сейчас все в моей компетенции, — бросил капитан, записал себе паспортные данные Андрея, вернул ему паспорт и вновь обратился к Кате: — А кем приходится вам Степан Власенко?

— Он мой знакомый.

— Какие у вас были с ним отношения?

— Почему были? Они есть — мы приятели.

— Тогда почему вы не впустили его в квартиру?

— Во-первых, потому, что он был пьян, а во-вторых, так поздно ко мне не принято приходить.

— Это я подтверждаю, он никогда вечером не приезжал, только утром или днем, — вставил Сергей Иванович.

«Господи, что это такое? — подумала Катя. — Следит он за мной, что ли? А ведь такой милый человек, всегда здоровается».

— Я тебя не спрашиваю, помолчи. А кто такой толстобрюхий, гражданка Елагина? — капитан скользнул взглядом по стройной, подтянутой фигуре Андрея. Тот явно не годился на роль объекта угроз.

— Откуда я знаю?

— Почему же тогда Власенко кричал, что убьет толстобрюхого?

Кате вдруг стала смешна вся эта история с дурацким допросом, и она улыбнулась, вспомнив, как Степ называл Аркадия Семеновича, хотя никогда его не видел.

— Спросите у него.

— Это, к сожалению, невозможно, потому что он мертв, — каким-то торжествующим тоном заявил капитан.

Тут вмешался Андрей:

— Шесть часов назад он был жив и орал на весь дом, перебудил соседей. Вас вызвали, чтобы навести порядок, а не комедию играть. Мало того что вы приехали с таким опозданием, так еще и куражитесь.

Рыжий капитан озлился: сидит дамочка в халатике, в ус не дует, небось любовник прикатил с Волги не вовремя — вот и не впустила парня. Он там убитый валяется, а тут права, понимаешь, качают, о компетенции рассуждают. Я им сейчас и компетенцию, и кураж свой продемонстрирую.

— Значит, так. Сейчас спустимся во двор — вы оба. Будете труп опознавать вашего Власенко. Все. Собирайтесь, дамочка.

— Послушайте, мы ничего не понимаем, — решительно вмешался Андрей. — Вы можете толком объяснить, что происходит?

— А ты еще не врубился? — вдруг грубо перешел на «ты» капитан. — По-русски говорю: убили Степана Власенко, в подворотне валяется. Ясно? Одевайтесь!

— Боже мой! — воскликнула Катя, схватилась за притолоку и стала медленно оседать на пол.

Андрей подхватил ее, посадил на тахту.

— Успокойся, пожалуйста, успокойся… Здесь какая-то ошибка. Надо все выяснить. Никуда ты не пойдешь.

— Как это не пойдет? Не имеете права отказываться от опознания! — рявкнул рыжий.

— Оставьте ее в покое! Разве не видите, в каком она состоянии?

Катю трясло, руки ее буквально ходуном ходили, зуб на зуб не попадал, как от холода. Андрей снял с нее шлепанцы, уложил на тахту, укрыл пледом и решительно заявил:

— Никуда она не пойдет. Опознавать труп должны близкие родственники. Что касается меня, то я его вообще никогда не видел, так что ни о каком опознавании не может быть и речи!

— Ты мне тут свои правила не диктуй! — рявкнул капитан.

— Потрудитесь не тыкать. Вы нарушаете все правила ведения следствия, это даже неспециалисту понятно.

— Не надо, Андрей… это ужасно… Почему, кто его убил?

— Именно это я выясняю, а вы мешаете следствию. Итак, гражданка Елагина, спрашиваю еще раз: какие у вас были отношения с покойным?

Катя замотала головой, не в силах отвечать.

— Это ее личное дело, — жестко произнес Андрей. — Вы не полиция нравов. Покойный в пьяном состоянии стучал в полночный час, хулиганил, ему не открыли дверь и даже не разговаривали с ним. Что вам еще нужно?

— Вопросы здесь задаю я, — произнес капитан сакраментальную фразу.

Андрей оказался в сложной ситуации: с минуты на минуту позвонят из диспетчерской такси, которое он заказал, а оставить Катю одну в таком состоянии невозможно. Отменить вылет тоже невозможно. Тогда он наклонился к Кате и тихо сказал:

— Дай мне номер телефона мамы, я попрошу ее приехать сюда.

Катя назвала. Андрей вытащил свой мобильник из кармана и под протестующие возгласы второго оперативника набрал номер, извинился, что звонит в такую рань, и попросил срочно приехать. Чтобы не пускаться в долгие объяснения и не очень пугать Елену Андреевну, сказал, что у Кати высокая температура.

Пока Андрей говорил по телефону, рыжий служитель закона встал, бросил Кате небрежно:

— Никуда не уходите. Мы еще продолжим, а пока я должен допросить вашу соседку, — и вышел, велев Сергею Ивановичу и младшему оперативнику оставаться в квартире Елагиной.

Через несколько мгновений после ухода капитана зазвонил телефон. Андрей ответил. Диспетчер сообщила, что такси ждет у подъезда. Андрей вышел в прихожую, убедился, что его кейс стоит там, у самой двери, вернулся, сел рядом с Катей, взял ее руки в свои — они были ледяные — и стал отогревать, растирая и дыша на них.

Вскоре зазвонил дверной звонок, он пошел открывать дверь, но оперативник опередил его.

Приехала Елена Андреевна. Бросилась к Кате, приложилась губами к ее лбу, проверяя температуру, и вопросительно посмотрела на Андрея. Он постарался как можно короче изложить ей истинное положение вещей. Потом извинился и стремительно вышел из квартиры, подхватив на ходу кейс. Оперативник попробовал задержать его, но Сергей Иванович, осмелевший в отсутствие капитана, неожиданно сказал:

— Да оставь ты его, разве не понимаешь — не там ищете. А убийца небось уже перебивает номера на «Харлее».

Оперативник, хоть и понимал, что ему влетит от капитана, все же оказался достаточно рассудительным и объективным, поэтому, махнув рукой, сел.

Снова позвонили в дверь. Катя вздрогнула, привстала. Елена Андреевна обняла ее и сообщила, что приехал, наверное, отец.

— Почему? — слабым голосом спросила Катя.

— Я перед выездом сообщила ему.

Действительно, это был Виктор Елагин. Он стремительно вошел, всей своей мощной фигурой оттеснив оперативника, отпиравшего дверь, бросился к дочери, присел рядом, и оба родителя, обняв ее с двух сторон, принялись утешать и одновременно расспрашивать, поскольку не очень представляли себе, что же на самом деле произошло.

В это время рыжий капитан беседовал с соседкой, живущей напротив. Хотя и была она дамой неприятной во всех отношениях, однако никакой напраслины на Катю не возводила, напротив, рассказала, как погиб у нее муж, как много она работает, даже вечерами, когда приходилось ей за какой-нибудь хозяйственной надобностью заглянуть к молодой женщине.

— А этот, Власенко, часто у нее бывал? — все не унимался капитан.

— В прошлом году часто, почти каждую субботу или воскресенье утром приезжал, а потом они вместе уезжали на целый день. Нынче почти не видать его стало.

— Ночевать оставался?

— Вот это нет, никогда.

— Откуда вы знаете, может, оставался, только вы не слышали?

— Как же! Не услышишь его! Он как на свою тарахтелку сядет, так вся округа слышит, а мои окна прямо во двор выходят.

Казалось, рыжий капитан, невыспавшийся после тяжелого дежурства, удовлетворил свою профессиональную любознательность и, немного успокоившись, пришел к выводу, что на самом деле здесь ничего нового и криминального ему не наскрести. Он откланялся и вернулся в Катину квартиру.

Навстречу ему поднялся очень знакомый человек. Присмотревшись, он узнал в нем артиста, который совсем недавно в милицейском детективе играл главную роль. Капитан на мгновение растерялся, но быстро оценил обстановку и спросил:

— Вы кто будете?

— Виктор Елагин, отец Кати, — поставленным актерским голосом ответил тот.

— А вы? — он ткнул пальцем в Елену Андреевну.

— Мать.

— А где этот… который из Средневолжска?

— Он уехал, — ответила Катя, которая за это время собралась, взяла себя в руки и теперь думала только о том, чтобы у Андрея не было никаких неприятностей.

— Кто разрешил? — вновь взвился следователь.

— Никто, — ответил Сергей Иванович. — Сам взял и уехал. Говорил же он, что командировка всего на один день.

— Опять лезешь, когда не спрашивают?

Младший оперативник развел руками:

— Ну не надевать же на него наручники, товарищ капитан.

— А показания? — Он схватил со стола листки бумаги и потряс ими. — Где его показания? Где его подпись?

— Пишите, что считаете нужным, я подпишу, — сказала Катя. — Он не мог оставаться дольше — у него самолет…

Это была последняя капля в финальной сцене, как сказала бы мать. Дальше пошла следующая сцена. Капитан вскипел, стал орать, что так это не оставит, все выяснит, засудит, накажет и все такое прочее… словом, совсем слетел с катушек, потеряв контроль над собой.

Виктор Елагин поднялся с тахты, указал следователю на стул и, вибрируя своим роскошным баритоном, заявил:

— Криком делу не поможешь, товарищ капитан. Я уверен, вы зря теряете время. Лучше сядьте и пишите свой протокол. Не век же вам оставаться здесь.

И, странное дело, капитан, который позволял себе хамить гораздо более импозантному и уверенному в себе Андрею, вдруг сел, извлек из кармана ручку и стал писать. Вот она, всемогущая сила актерской популярности!

Все замерли в ожидании. Молчание длилось несколько минут, пока он не протянул Кате исписанный мелким писарским почерком лист бумаги. Она подписала, не читая.

— Надеюсь, инцидент исчерпан? — как можно доброжелательнее спросил Виктор.

— Пока следствие не закончится, ничего не могу сказать, — бросил, уходя, капитан.

— Желаю вам успеха, — сказал ему вслед Елагин.

За капитаном поспешили младший оперативник и Сергей Иванович.

Катя облегченно вздохнула, но тут же мысленно укорила себя — ведь там, внизу, лежит Степ. И снова по всему телу пробежала волной дрожь. Она сцепила руки замком, чтобы успокоиться.

— Я никак не могу в это поверить… Кто мог его убить? За что? У него не было врагов.

— А разве этот мент тебе не сказал? — удивился отец. — Его убили из-за мотоцикла.

— Кто тебе это сообщил?

— Господи, да там, внизу, все оцеплено, рядом с трупом валяются огромные кусачки, которыми угонщики цепь разрезали и ударили его по голове.

— Этого не может быть! — вскричала Катя. — Он всегда в шлеме, снимал, только когда говорил по сотовому.

— Шлем валялся там же, в подворотне.

— Витя, давай прекратим это обсуждение, разве ты не видишь, что с девочкой творится? Пора уже всем успокоиться, — заявила категорически Елена Андреевна.

— У тебя есть что выпить? — спросил Катю Елагин, по-своему интерпретировав слова жены.

— В морозильнике водка. На кухне…

— Вот и снимем стресс, заодно и помянем, — с наигранной бодростью воскликнул Елагин. — Я его, правда, никогда не видел, но мать говорит о нем хорошо…

— Я его тоже никогда не видела, — перебила Елена Андреевна. — Просто я считаю, что он очень помог Катюше справиться с депрессией и уже хотя бы за это ему благодарна.

Елагин по-хозяйски открыл сервант, достал три рюмки, принес водку, не забыв захватить тонко нарезанную ветчину, купленную Катей вчера специально на завтрак Андрею, так и оставшуюся нетронутой, снова заглянул в сервант, нашел тарелки, вилки, поставил на журнальный столик и подкатил его к тахте, на которой так и сидели, обнявшись, мать и дочь. Разлил водку. Все это получалось у него легко, изящно, непринужденно, и Катя невольно залюбовалась своим молодым, несмотря на возраст, отцом.

— Помянем?

Катя одним большим глотком выпила, ни слова не говоря, поднялась, мягко отстранив руку матери, и пошла в ванную. Ополоснула лицо, поправила волосы, задумчиво оглядела себя в зеркале, вернулась в комнату, села на прежнее место и сразу же потянулась за бутылкой, чтобы налить себе еще.

Виктор перехватил бутылку, глянул на жену, та едва заметно кивнула, и он наполнил рюмку дочери.

— Совершенно не могу представить себе его мертвым. Может, я все же спущусь?

— Не надо, детка. Ему это уже ничего не даст, а тебе — только душу травить… Да и нет его уже там, увезли, наверное, — рассудительно предположил Елагин.

— Какая ужасная смерть… В подворотне, где мусорные баки стоят…

— Смерть всегда ужасна, — заметила Елена Андреевна.

— Я теперь не смогу мимо подворотни ходить… Каждый раз о нем буду думать… — Катя вздохнула.

Елагин налил себе, нацелился вилкой на ломоть ветчины.

Катя укоризненно заметила:

— А вот тебе, папа, не надо бы больше.

— Надо — в свете того, что я собираюсь тебе сказать, — и он второй раз вопросительно посмотрел на Елену Андреевну.

Она поняла его без слов и опять кивнула, соглашаясь.

— Мы вот что с твоей мамой подумали… У тебя с этой квартирой связано много негативных воспоминаний.

— И хороших тоже…

— Да, и хороших… Не перебивай отца. Потом эта подворотня будет вечным напоминанием. Словом, вот что мы с мамой предлагаем: мы продаем эту квартиру и мамину. Ты переезжаешь в мою двухкомнатную, а мы покупаем трехкомнатную, а если хватит сбережений, то и четырехкомнатную. Так даже лучше — гостиная, спальня и два кабинета…

— Ничего не понимаю! — воскликнула Катя.

— Знаешь, Елагин, если ты так объясняешь своим актерам задания, то я просто поражаюсь, как они хоть что-то улавливают из твоих пояснений. Двухкомнатная, трехкомнатная, четырехкомнатная… А главного не сказал: мы с твоим отцом решили воссоединиться.

Катя замерла в неподвижной позе, не выпуская из рук рюмки, только хлопала глазами, потом вскочила, бросилась отцу на шею, принялась целовать, повторяя:

— Папка, мама… — и внезапно зарыдала, уткнувшись носом в широкую отцовскую грудь.

— Ну вот, Катенок, хотели тебя обрадовать, а ты… — улыбнулась Елена Андреевна.

— Обрадовать? Да вы представить себе не можете, что это для меня значит, какое счастье! Я об этом даже и мечтать не могла. С самого детства помню, как замирало у меня сердце, когда я видела моих ровесников, гуляющих с папами и мамами, держась за их руки. Как вы додумались до этого, когда? Почему только сейчас, а не раньше?

— Девочка моя, столько вопросов… Думали давно и каждый в отдельности, а потом подумали вместе — и все получилось, — хитро подмигнул Елене отец.

— Не верь, Катенок, отец твой коварен и лжив, все было совсем не так, — возразила мать.

— Ну, скажем лучше, не совсем так, — поправил ее Виктор. — Но сейчас не до подробностей. Главное — мы приняли решение, и пока будут тянуться квартирные дела, мама переезжает ко мне.

Катя кидалась обнимать то мать, то снова отца и плакала, плакала, плакала, чего прежде никогда с ней не случалось.

Виктор и Елена Андреевна сидели еще долго у Кати, обсуждая, уточняя, фантазируя, вспоминая различные события, пережитые вместе и порознь, и таким образом словно отводили от дочери очередной удар судьбы, с которым ей предстояло еще справиться.

Позвонил Андрей из Средневолжска. Спросил, как закончился разговор с оперативниками, выяснил подробности, поинтересовался, не будет ли у Кати в последующем осложнений. Потом все твердил, что чувствует себя предателем, потому что бросил ее одну.

— Вовсе нет, — сразу же отмела она его раскаяния, — ты здорово придумал вызвать маму.

— Она еще у тебя? — спросил он.

— Да. И папа тоже!

— Это прекрасно. Я рад, что ты не одна. Передай им привет и мои извинения. Я очень сожалею, что знакомство с Еленой Андреевной произошло при таких печальных обстоятельствах. А ты выяснила причину убийства?

— Его убили только из-за мотоцикла, представляешь?.. Если бы просто пригрозили, он отдал бы его без сожалений: мотоцикл старый, он говорил, что хочет купить новый, более современный, какой-то другой марки… Деньги у него были… Сейчас все это не имеет значения… Я не знаю, кто и где будет его хоронить… не представляю, как мне следует поступить.

— Поступай, как подскажет тебе сердце и интуиция. Я не могу ничего советовать, но только прошу — береги себя, пожалуйста. Я люблю тебя, моя родная.

— Я тоже…

— У него все в порядке? — поинтересовалась Елена Андреевна.

— Да, он уже на работе. Спасибо вам, что приехали так быстро — ему никак нельзя было задерживаться.

— Катенок, — начал отец вкрадчиво, — я никогда не встревал в твои дела, но в данном случае… видишь ли, роман с женатым мужчиной всегда чреват сложностями, так сказать…

— Дорогие мои родители, я не предполагала, что вы сплетничаете обо мне. Прежде вы себе такого не позволяли.

— Ничего подобного! — деланно возмутилась мать. — Сплетничают с дурными намерениями, а я всего лишь поделилась с отцом, и мы обсуждали…

— Вот, вот — обсуждали, осуждали… Слова одного корня.

— Мы с мамой люди без филологического образования, так ты уж не суди нас, Катенок. Мы нормально беспокоимся и не хотим, чтобы тебя постигло разочарование, — сказал Елагин и крепко обнял дочь.

— Я очень его люблю, пап… После гибели Кости со мной ничего подобного не случалось, я думала, что просто буду доживать…

— Что за ерунда, в твои-то годы! — возмутился отец и взъерошил ей волосы. — Никогда не говори так.

— Встреча с Андреем все изменила во мне… Ты не волнуйся за меня, я счастлива… Только эта смерть…

— Не нужно к этому возвращаться, девочка моя, все переболит, все постепенно пройдет.

— Ма, ты не могла бы переночевать сегодня у меня? Что-то мне страшно при мысли остаться одной.

— Конечно, — согласилась Елена Андреевна. — Я сама хотела предложить тебе, если это не нарушит ваших с Андреем планов.

— Какие планы? Ты думаешь, он через день летает в Москву и заранее что-то планирует? Если бы так…

— Тогда решено. Я просто поживу у тебя, сколько потребуется. Только съезжу домой, захвачу кое-что необходимое и отчет по плановой работе, который рожаю в тяжких муках.

— И ты можешь никуда не ходить и быть со мной? — радостно переспросила Катя.

— Да, Катенок, до начала вступительных экзаменов в РАТИ — меня опять запихнули в приемную комиссию.

— Никак не привыкну к этой аббревиатуре, — поморщился Виктор, — кому мешал старый добрый ГИТИС?

— Надо идти в ногу со временем, — заметила Елена.

— Ах ты моя современная старушка, — он обнял жену, но она сердито отстранилась.

— Если ты, старый идиот, хоть раз еще посмеешь так меня назвать…

— То ты уйдешь к гоголю-моголю! — перебил ее Виктор.

— Что это еще за гоголь-моголь? — удивилась Катя.

— Секрет фирмы Елагиных. Здесь вопросы неуместны, — тоном заговорщика ответил отец.

Следующий после убийства день был для рыжего капитана сплошным кошмаром: он получил нагоняй от начальства за бессмысленный допрос свидетелей, которые, по большому счету, свидетелями-то и не были. Последовал втык и за отпущенного без протокола сожителя Елагиной. Позже состоялся крайне неприятный разговор в прокуратуре: прошло более суток, и никакой версии о личности убийцы, если не считать, что кража мотоцикла как мотив убийства была очевидна. Но это вовсе не заслуга оперативников, а само собой разумеющееся обстоятельство.

Озлобленный вконец капитан вспомнил о мальчишке-журналисте из одной мерзкой газетенки, которая специализировалась на всяких сплетнях и по этой причине имела один из самых высоких рейтингов среди периодической печати столицы. Мальчишка еще совсем зелененький, но чрезвычайно прыткий и деловой: придет, бывало, пристанет как банный лист — подай ему свежую сенсацию! Даже карточку свою визитную вручил, мол, если что — звякните, я тут же подъеду. Несколько раз он платил долларами за информацию. Были ли это его собственные деньги или редакция выделяла на такие дела средства, рыжий капитан не знал — какая разница, главное, что без расписки, без каких-либо доказательств сольешь ему информацию, а он тебя зеленью отблагодарит.

Капитан порылся в ящике своего стола, нашел карточку, извлек, положил около телефона, задумчиво посмотрел на нее и набрал номер телефона…

На следующий день в газете, на полосе, где обычно размещались всякие сплетни — проверенные и непроверенные — появилась заметка под названием: «Любовник из Средневолжска», в которой рассказывалось о том, как некая девица отвергла своего прежнего воздыхателя, известного поэта-песенника Степана Власенко, именуемого фанатами рок-группы Степом, во имя нового любовника, приехавшего лишь на один день в столицу по служебным делам и тем не менее успевшего покорить сердце неразборчивой девицы. В результате поэт был выставлен темной ночью на улицу, где его и убили. Личность убийцы устанавливается. Подозрение с иногороднего любовника пока не снято.

Имен Кати и Андрея в заметке не было, видно, капитан воздержался перегибать палку — уж больно уверенно держался этот тип из Средневолжска да и папочка-артист может в силу своей популярности как-нибудь подгадить. Однако название улицы, где произошло убийство, журналюга не преминул упомянуть.

Газету, в которой напечатали заметку об убийстве, большинство московской интеллигенции презирало, и за дело: корявый стиль статей, множество недостоверной информации, поданной без проверки фактов, по принципу — если мы не правы — подавайте в суд. Кстати сказать, судебные разбирательства в связи с искажением фактов, зачастую и клеветническими измышлениями, стали для этой газеты, как говорится, образом жизни. Каждый процесс тянулся так долго, что истец, махнув рукой, прекращал бессмысленную тяжбу. Если газета и проигрывала, то опровержение либо вовсе не появлялось на ее страницах, либо публиковалось с таким опозданием, что и читатели, и сам истец уже и не помнили первопричины спора. И еще одна характерная черта этой газеты вызывала неизменное раздражение у читателей: типографская печать была из рук вон плохой: стоило минут пять подержать газету в руках, как ладони чернели, словно у трубочиста. Так и хотелось позвонить главному редактору и сказать: «Ваша печать пачкает руки!»

И тем не менее народ газету читал, в метро по утрам всегда была возможность, повернув голову вправо или влево, прочитать у соседа пару столбцов.

Аркадий Семенович сам газет не выписывал, но фирма всегда получала с пяток разнообразной прессы. Секретарша неизменно являлась на работу за полчаса до прихода шефа, просматривала по диагонали главные полосы газет. Отбирала по своему усмотрению парочку-другую статей и оставляла на столе руководителя.

В злополучный день она выделила из вороха газет три материала и собиралась уже отложить оставшиеся, как неожиданно уперлась взглядом в знакомое слово — Средневолжск. Недолго думая и не вникая в суть публикации, она переложила газету в стопку отобранных и отнесла в кабинет шефа.

Дальше все покатилось, как в эстафете с передачей палочки из рук в руки. Аркадий Семенович, человек острого, аналитического ума, взглянув на злополучную информацию, тоже засек название знакомого города и, хотя город был с миллионным населением и с широкой сетью промышленных и прочих предприятий и фирм, подумал, что если это и совпадение, то двойное: во-первых, Средневолжск, а во-вторых, приезжий любовник был всего лишь в однодневной командировке в Москве. Два совпадения — почти закономерность, не так ли? И наконец, третье: Аркадий Семенович хорошо знал этот адрес, потому что бывал приглашен туда на дни рождения своих сотрудников, Кости и Кати.

Он отложил газету в сторону и запретил себе думать о ней — нет никаких оснований для беспокойства. Мало ли что может писать желтая пресса… Однако в конце рабочего дня понял, что все это время в подсознании крутилась мысль об этой проклятой заметке, и решил: если это наваждение, то следует избавиться от него. Чем раньше, тем лучше.

Аркадий Семенович вызвал секретаршу и попросил ее соединиться с гостиницей «Минск» — он знал, что Андрей всегда останавливается только там.

Через минуту секретарша объявила:

— Аркадий Семенович, «Минск». Говорите, пожалуйста.

Разговор занял еще пару минут. Из него следовало, что Андрей Витальевич Бурлаков не останавливался в гостинице ни пару дней назад, ни в прошлом месяце, ни…

Хотел он того или нет, но эстафетную палочку Аркадий Семенович понес дальше: велел забронировать билеты на ближайший рейс в Средневолжск и вылетел последним рейсом туда, явившись прямо из аэропорта в дом любимой племянницы.

Разговор с Андреем происходил в кабинете, Данусю дядя решил пощадить.

Он выложил на стол газету с заметкой, ткнул в нее пальцем, спросил:

— Твои подвиги?

Андрей ничего не отрицал, более того, признался, что это не какая-то интрижка, а серьезное чувство, и он не станет прекращать отношения с Катей.

— Ты что же думаешь, я безгрешен? Мало ли что у нас, мужиков, случается в жизни. Ну гульнул разок-другой налево и баста. Только не в моем огороде! Это понятно, надеюсь? Впрочем, завтра же я уволю Елагину, так что считай, с этим покончено.

Андрей попытался что-то сказать, но дядюшка жестом остановил его и продолжал выговаривать, но уже как-то по-родственному, по-отечески, чем привел Андрея просто в бешенство. Он вскочил, вышел из кабинета, чуть не столкнулся с подслушивающей у двери Данусей, взял ее за руку и почти втащил за собой в кабинет, говоря при этом:

— Я вышел специально, чтобы позвать тебя, потому что разговор касается нас обоих, но никак не предполагал, что ты можешь подслушивать у замочной скважины. Где ты этому научилась — в МГУ или в Париже?

— Оставь меня, мне больно! — Дануся выдернула руку и картинно стала растирать ее, словно боль была невыносимой.

— Садись, и давай поговорим. Только, Бога ради, без аффектаций, — попросил Андрей.

— Зачем ты привел девочку? — возмутился Аркадий Семенович. — Это наш, мужской разговор, ей незачем все это выслушивать.

— Вы хотите, чтобы девочка, — Андрей произнес это слово с подчеркнутой иронией, — узнала обо всем от других? Зачем? Рано или поздно все всплывет. Лучше уж сейчас. — Он обратился к жене: — Я полюбил другую женщину…

— Кто она? — вскричала Дануся.

— Успокойся, детка, мы сейчас все распишем и решим, — дядя погладил ее ласково по голове. — Она не стоит того, чтобы говорить о ней.

— Я хочу знать! Кто она?

— Зачем тебе это? — пожал плечами Андрей. — В любом случае нам следует с тобой расстаться.

— Никогда, слышишь, никогда! Я не отпущу тебя! Ты не имеешь права поступать со мной так! — Дануся все больше и больше растравляла себя, накручивала, пока не впала в истерику.

Аркадий Семенович в ярости стукнул кулаком по столу.

— Все! — рявкнул он. — Поговорили, покричали, теперь слушайте меня. Никаких разводов, уходов и прочих глупостей не будет, пока еще я хозяин фирмы и всего, что в вашем городишке крутится. Поэтому будем искать конструктивное решение вопроса. Надеюсь, Андрей, ты не забыл, что 51 % акций местного предприятия принадлежит Данусе. А ты, девочка, завтра же с утречка передашь их мне в доверительное пользование. Мы все нотариально оформим. С этого дня без моего ведома, без моего согласия, ты, Андрей, не будешь ничего предпринимать, ничего самостоятельно решать. А если попробуешь хотя бы заикнуться о разводе, останешься с тем, с чем пришел в семью.

— В семью? — горько усмехнулся Андрей. — Кто бы говорил! Вы называете семьей этот дом, где не слышно детских голосов?

— У меня всегда было слишком много обязанностей, чтобы еще о детях думать, — огрызнулась Дануся, как-то мгновенно успокоившись.

— Не стоит сейчас выяснять отношения. И не нужно ссылаться на занятость — ты утратила свою профессию, так толком и не овладев ею, ничего нового для себя не нашла, от всех моих предложений отказывалась, даже машину водить не научилась, а теперь вы с дядей решили посадить меня на цепь, чтобы тебе во что бы то ни стало оставаться в статусе замужней дамы, законодательницы моды и вкусов, — с горечью выложил все, накопившееся за все годы, Андрей.

— Это неконструктивный разговор. Полаяться вы сможете и без меня. Я даю тебе шанс: если ты выкинешь всю эту дребедень из головы, все останется по-прежнему. Если затеешься с разводом — пеняй на себя.

— Тебя устроит такой брак? — спросил Андрей жену, криво усмехнувшись.

— Я же люблю тебя, ты знаешь, — улыбнулась заискивающе Дануся, будто не она минуту назад металась в истерике.

При всей своей самоуверенности Дануся прекрасно понимала, что без такой опоры, как Андрей, без положения жены одного из крупнейших бизнесменов города, она, сорокалетняя красавица, не владеющая профессией и потому вынужденная уповать только лишь на любовь стареющего дяди, у которого свои дети и внуки да сестра, ее мать, в придачу, она останется в полном смысле слова на бобах. Рассчитывать на новый брак, такой, который сможет сохранить ее прежнюю вольную и обеспеченную жизнь, она не могла — у нее хватало ума, чтобы трезво оценить свои возможности. Даже едучи в машине с шофером, Дануся видела, как много появилось вокруг красивых, ухоженных, стройных девушек и молодых женщин. Только сейчас, когда, как говорят в народе, грянул гром, она, испугавшись, мгновенно прокрутила в голове все вероятные последствия и решила бороться всеми силами за свой брак.

Аркадий Семенович с грустью смотрел на эту красивую пару и думал, что он, человек дела, прагматик до мозга костей, приехал сюда с одной-единственной целью — спасти брак горячо любимой племянницы, и добьется своего, в это он свято верил, но вернуть ей любовь мужа никто не в силах. Аркадий Семенович называл себя мысленно старым дураком, потому что за своей бешеной занятостью упустил многое. Конечно, Андрей прав: ни ребенка, ни работы, одно пустопорожнее времяпрепровождение. Даже собственную мать Дануся не баловала вниманием и визитами. В Париж, понимаешь, есть время мотаться, а мать навестить некогда. Воспитывал, лелеял, холил больше, чем собственных детей, потому что жалел — безотцовщина! — и хотел, чтобы она не почувствовала этого. А в результате вырастил красивый цветок без запаха. Аркадий Семенович чувствовал и понимал все это и раньше, да все было недосуг: то одно дело навалится, то другое, к тому же не так часто и виделись, а когда доводилось встретиться, то вроде все выглядело нормально, никаких тревожных симптомов…

Впрочем, сейчас не время всяким сентиментальным рассуждениям. Нужно дожать Андрея со всей жесткостью.

Андрей встал, извинился и объявил, что ему нужно подумать.

— Я немного пройдусь, — сказал он. — Ужинайте без меня.

— Я с тобой! — вскинулась Дануся.

— Останься, — мрачно бросил Аркадий Семенович, — пусть прогуляется, голову проветрит. — Дядюшка внутренне ликовал: если сразу не решил, не отказался, значит, первый бой выигран, есть надежда. Только бы Дануся не испортила все…

Андрей вышел из дому, вывел из гаража машину, сел, пристегнул ремень безопасности. Все это он делал медленно, машинально, не думая ни о чем. Потом тронул машину с места и медленно направился в сторону набережной. Припарковал машину, вышел, включил сигнализацию и неторопливо двинулся по длинной, протянувшейся на несколько километров набережной Волги. Первая мысль, которая пришла ему в голову, — нужно позвонить Кате. Но сделать это было нелегко, он не знал, что ей сказать. И вдруг словно молния его озарила: о чем он думает, ведь завтра Катя останется без работы! Ее с позором выставят из фирмы, облив грязью, опозорив и унизив! Он представил себе, как она завтра приедет на фирму и как охранник отберет у нее пропуск, объявив, что таков приказ, ибо она здесь больше не работает…

Андрей стремглав кинулся обратно, к машине, где оставил свой мобильник, резким движением открыл дверцу, извлек аппарат из «бардачка» и стал набирать Катин номер. Потом вспомнил, что она вечерами отключает городской телефон, чтобы Степ не смог к ней прозвониться, и дал отбой. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума: Степа нет, он убит! Как можно забыть об этом?! Он провел рукой по лицу и снова набрал номер. Ответил незнакомый женский голос. Он попросил Катю. Она сразу же взяла трубку.

— Катенька, родная моя, это я…

— Слава богу, я просто извелась… не знаю, что на меня нашло… такая тревога на душе… еле доработала и сижу, жду твоего звонка, а ты не звонишь… что-нибудь случилось?

Несколько мгновений Андрей не мог произнести ни слова — какая фантастическая интуиция! Стресс, который Катя пережила, усилил эту загадочную особенность женщины обостренно чувствовать любую тревогу, любую беду, особенно если она случается с близким человеком.

— Даже не знаю, как сказать. Наберись мужества… В общем, все раскрылось… Аркадий Семенович знает о нас…

Катя молчала.

— Ты слышишь меня?

— Да…

— Он узнал из газеты… вычислил…

— Не понимаю, какая газета? При чем тут газета?

— В московской газете появилась информация об убийстве с указанием адреса и все такое… Теперь уже не важно.

— Что же делать? — растерянно спросила Катя.

— Родная моя, любимая, мы потом что-нибудь придумаем. А сейчас выслушай меня внимательно. Он примчался сегодня в Средневолжск, сказал, что завтра же уволит тебя… Ты поняла меня?

— Да, конечно… я понимаю… он обязательно меня уволит.

— Ты не должна дожидаться, пока он прилетит. Тебе нужно опередить его: подать с самого утра заявление, собрать свои словари, записи, вещи и уйти. Иначе он унизит тебя. Пожалуйста, не допусти этого, не дай ему покуражиться, ты слышишь?

— Да. Я все поняла. Ты прав, я так и поступлю.

— Надо подумать о другой работе, ты не должна пострадать из-за меня. Пока ты не найдешь что-либо подходящее, я буду переводить тебе деньги.

— Какие деньги? Зачем? У меня вполне достаточно сбережений, чтобы спокойно, не спеша, искать себе работу. Надо отдать шефу должное, он хорошо платил мне, даже очень хорошо.

— Ну его, я даже не хочу говорить о нем, — в сердцах сказал Андрей.

— Андрюша, как же мы теперь…

Он не дал ей договорить:

— Я должен все обдумать и взвесить. У меня возникли большие трудности. Позвоню тебе, как только все прояснится.

Помимо всего, что стряслось в эти дни, у Андрея была еще одна, очень весомая причина для беспокойства и тревожных раздумий. Все годы, что Андрей создавал и успешно руководил отделением фирмы «АРКС», он мечтал о собственном деле, никак не связанным с головной фирмой, где бы он имел возможность действовать самостоятельно, не зависеть от Аркадия Семеновича. Любой бизнесмен, так или иначе, стремится к максимальной независимости, и Андрей не был исключением. Однако для реализации своих планов ему требовалась немалая сумма, которую он не мог изъять из получаемой прибыли, а должен был сколотить начальный капитал из своих собственных средств. К сожалению, накопления Андрея напоминали тот самый бассейн из задачника по арифметике, в который вода не только вливалась, но и мощным потоком выливалась благодаря непомерным расходам избалованной дядюшкой Дануси. Тогда он решил поиграть на бирже. Несколько попыток работы с биржевыми маклерами убедили его в том, что нужен постоянный контакт с надежным и умелым брокером. Андрей не сразу нашел такого человека, а когда ему это удалось, они совместно разработали очень выгодную, но и крайне рискованную операцию с ценными бумагами, в которую всего пару недель назад он вложил все свои средства. Предполагалось, что многоходовая операция при успешном развитии займет не менее полугода, а то и больше.

Одной из главных побудительных причин того, что рассудительный, уравновешенный Андрей ринулся в эту авантюру, была Катя, а точнее — возможность порвать с Данусей, с Аркадием Семеновичем, со всей этой опостылевшей бессодержательной жизнью, чтобы открыто и счастливо построить с любимой женщиной настоящую семью.

Если сейчас Аркадий Семенович выкинет его из фирмы, он потеряет лицо в деловом мире, а пошатнувшийся престиж успешного бизнесмена уже никакие ухищрения не смогут восстановить. Это может самым катастрофическим образом сказаться на успехе уже начавшейся операции.

Таким образом, Андрей был связан по рукам и ногам, и он принял условия, продиктованные ему Аркадием Семеновичем, теша себя надеждой, что найдет возможность подробно и убедительно объяснить все Кате.

Утром он поехал в аэропорт провожать дядю. На прощание Аркадий Семенович изрек:

— Ну вот, все вопросы решили. Впредь будешь приезжать в Москву только с Данусей. И ей тоже нечего одной в Париж мотаться. А для закрепления достигнутого завтра же отправляйтесь на месячишко в Крым, в Ботанический сад.

— Аркадий Семенович, — запротестовал Андрей. — Я не могу сейчас уезжать! В конце концов — просто не хочу! Не можете же вы распоряжаться даже моим отдыхом.

— Считай, что это командировка, — с циничной откровенностью заявил Аркадий Семенович.

— Завтра никак не получится — надо передать дела, сделать распоряжения…

— Все получится. Ни о чем не беспокойся. Я распоряжусь сам. До твоего возвращения ничего экстраординарного не произойдет. А в Ботаническом саду у меня есть база, где вас примут по-царски. Я позвоню из Москвы, договорюсь, а потом перезвоню вам. Заказывай билеты.

Андрей не стал заезжать на работу — не имело никакого смысла встречаться с подчиненными, пытаться объяснить им причину кардинальной перемены в его планах, что-то придумывать, врать, мямлить. Звонить Кате, узнавать, как было воспринято ее заявление об уходе, еще рано. Он вернулся домой и застал Данусю за укладкой чемоданов. Значит, дядя с племянницей все без него решили еще вчера вечером, пока он гулял по набережной. Таким униженным, растоптанным он еще никогда себя не ощущал.

— Ты не находишь, что это слишком — тащить меня на аркане в этот чертов Крым?

— Что ты, милый, там будет прекрасно! — сияя радостной улыбкой, сообщила Дануся. — Мы отлично с тобой отдохнем, забудем все обиды. Знаешь, я уже простила тебя, — и она потянулась к мужу с поцелуем.

Андрей, взбешенный, отскочил в сторону, и поцелуй пришелся куда-то в воздух.

— Никак не возьму в толк: что это — цинизм или ты просто не поняла, что я люблю другую женщину.

— Любил. Так будет вернее. Но я же сказала, что простила тебя.

— Я не нуждаюсь в твоем прощении. Прекрати эту комедию.

— Андрей, мы связаны с тобой законным браком, и с этим ничего нельзя поделать. Я твоя жена и люблю тебя. Согласна, у тебя, возможно, были причины несколько охладеть ко мне, но так бывает во многих семьях, это пройдет, я тебе обещаю.

— А я тебе обещаю, что вам еще воздастся за насилие, которое вы с дядюшкой учинили надо мной.

— Ой! — картинно удивилась Дануся. — Ты же сам отказался разводиться со мной, разве не так? Если передумаешь, скажи, и мы все переиграем.

— Пожалуй, ты не уступаешь в циничности твоему дяде. Это для меня открытие. Смотри, Дануся, как бы тебе не пожалеть о твоих словах.

— Ты мне угрожаешь, любимый?

— Ну что ты! Разве я могу угрожать женщине с такой мощной защитой, как Аркадий Семенович? Но предупредить об ожидающих тебя сложностях просто обязан. И все, хватит об этом.

Андрей вышел из дому, хлопнув дверью. Сдерживаться не было никаких сил.

Он прошел пешком несколько кварталов, добрел до скверика перед небольшим, в два этажа, старым домом, присел на скамью, достал из кармана брюк мобильный телефон и позвонил Кате.

Она рассказала, как вытаращилась на нее Жанна Ивановна, прочитав заявление об уходе, не захотела визировать без предварительного разговора с Аркадием Семеновичем, засыпала вопросами, пытаясь докопаться до причины такого решения. Голос Кати звучал на удивление бодро.

— Ты сейчас на работе? — спросил Андрей.

— Нет, что ты! Я с сегодняшнего дня свободна как птица!

— Горе мое, ты, кажется, рада этому?

— Конечно, глупый, начинается новая жизнь! А что у тебя?

— Я должен завтра лететь с Данусей на месяц в Крым, отдыхать. Это решение Аркадия Семеновича.

— Шеф решает, когда тебе отдыхать? Что-то новенькое, — недоуменно проговорила Катя. Ее голос, только что звучавший легко и ясно, вдруг потускнел и словно пожух.

— Катенька, родная, есть веские причины, по которым я не могу в ближайшее время ничего изменить. Через месяц вернусь, и мы встретимся с тобой у моих родителей. Мне нужно многое тебе рассказать, о чем по телефону я не могу говорить…

— Через месяц? — из всей длинной фразы Катя уловила лишь одно, что он будет там с женой целый месяц.

— Понимаешь…

— А что еще решил за тебя твой шеф?

— Он и твой, между прочим.

— Был. Я его вычеркнула.

— Но мне это не так просто сделать.

— Ты считаешь, что мне просто? — Катя представила Андрея с Данусей на пляже, взявшихся за руки, как совсем недавно это было с ней, и гнев затуманил ей глаза. Всего несколько дней назад он и не предполагал уезжать в отпуск, напротив — говорил, что предстоит сумасшедшее лето и нужно провернуть несколько крупных операций. Даже обмолвился о возможном приезде Ладислава и Шнайдера.

— Почему ты замолчала? — забеспокоился Андрей.

— Извини… Я желаю вам с женой хорошего отдыха, — и она дала отбой.

Через минуту Катин телефон вновь затренькал. Она, не спрашивая, кто звонит, брякнула:

— Что еще?

— Родная моя, любимая, настанет день, и ты поймешь… Все будет, как мы с тобой решим. Я ничего не забыл…

— А я постараюсь забыть! — почти выкрикнула она. — Говорят, что от любви до ненависти всего один шаг… Я буду очень стараться сделать этот шаг. Тебе больше не о чем беспокоиться, — и Катя отключила телефон.

Елена Андреевна, присутствовавшая при этом разговоре, не стала ничего говорить дочери, тем не менее она прекрасно понимала, что в данной обстановке реакция Кати не совсем адекватна — сказывается дикое совпадение свалившихся на нее событий: убийство Степа, обнародование тайного романа с Андреем, увольнение с работы.

— Мама, — еле слышно проговорила Катя, — он предал меня…

— Не спеши с выводами, Катенок.

— Он будет целый месяц наслаждаться с этой мраморной статуей в Крыму, а что делать мне?

— Разве раньше он не возвращался к жене, уезжая от тебя?

— Тогда все было иначе, — настаивала Катя, — а теперь это предательство.

— Я не стану вмешиваться в твои дела, хочу только сказать, что Андрей не показался мне предателем.

— Ты видела его несколько минут, да еще в такой обстановке, при этих ментах, что ты могла заметить, мама? Боже мой, почему все мои мужчины погибают, почему?

— Не говори так, Катенок, Андрей жив…

— Но не для меня! — перебила Катя. — Что же мне делать?

— Если это вопрос не риторический, а адресован мне, то я бы посоветовала тебе позвонить Даше на работу и попроситься к ней на дачу. Поживи за городом хотя бы недельку, а там поглядим, — Елена Андреевна обняла дочь, прижала к себе, подумала, что хорошо бы она заплакала — все-таки слезы всегда спасительно действуют в подобных случаях.

Катя не плакала…

Андрей вернулся домой, забронировал по телефону билеты на самолет, собрал кое-какие свои вещи, бросил в раскрытую пасть чемодана и ушел в кабинет. До самого вечера он оставался там, не вышел к ужину, чем поколебал уверенность Дануси в том, что муж примирился с необходимостью сохранить брак.

Когда укладывались спать, она разыграла небольшой спектакль: разделась догола и стала мельтешить перед мужем, который уже улегся, — будто бы искала ночную пижаму и, не найдя ее, так, голышом, и легла. Через минуту протянула руку к Андрею, обняла его. Он вскочил, как ужаленный, резко освободился от нее и с исказившимся лицом бросил:

— И не думай! Ничего подобного между нами не будет!

Дануся сделала вид, что не придала этому значения, что-то ласково замурлыкала и вновь потянулась к нему.

Он повернулся на другой бок.

— Можешь пожаловаться своему дяде, что я отказываюсь трахать тебя, — назвал он все своими именами…

В аэропорту перед вылетом, улучив момент, Андрей выслал телеграфом денежный перевод Кате, довольно большую сумму, как и обещал.

Катя получила извещение о переводе перед самым выходом из дома. Даша уже ждала ее в машине, когда разъяренная Катя вылетела из подъезда, громко хлопнув за собой дверью.

— Ты что, подружка, разбушевалась? — спросила Даша.

— Нет, ты представляешь, что он себе позволяет! Деньги мне перевел!

— Кто, Степ?

Катя с недоумением уставилась на Дашу, но внезапно сообразила, что та еще ничего ровным счетом не знает.

— Знаешь, Дашунь, — сказала она после минутного размышления, — давай доедем до дачи, а там я тебе все расскажу. За эти четыре дня столько всего произошло… Ты просто не сможешь спокойно вести машину, и мы, чего доброго, угодим в аварию.

— Это ты зря, я даже в подпитии прекрасно веду.

— Нет. Потерпи. Приедем — расскажу…

Клава с Сашенькой встретили подруг накрытым столом, и, уж конечно, Клава расстаралась — Даша позвонила ей и предупредила, что привезет с собой Катю.

Сашенька бросилась к матери, потом повисла на Кате и неожиданно сказала:

— Тетя Катя, у вас грустинка засела в глазах.

— Как это? — не поняла та.

— Не знаю, только она там уселась и смотрит на меня.

— А вот мы сейчас Екатерину Викторовну накормим вкусным обедом, она и вылетит, — пообещала Клава и погнала всех мыть руки.

Обед, как всегда у Клавы, был превосходным, по всем правилам грузинской кухни.

Дарья от нетерпения, махнув рукой на приличие, торопила Катю:

— Ешь скорее, чего ты возишься, как Сашенька, когда ей что-нибудь не нравится.

— Напротив, все так вкусно, что я стараюсь продлить удовольствие.

— Господи, да что ж это такое? Совсем огижела, не дает гостье спокойно поесть, — возмутилась Клава, ловко придав грузинскому слову «гижи», что означает сумасшедший, русское глагольное значение.

— Да ладно тебе, я не против, пусть ест, сколько хочет, если ей плевать на собственную фигуру и распирающее меня любопытство.

— А чего это тебе так любопытно? — поинтересовалась Клава.

— Новости у нее какие-то, в машине не стала рассказывать…

— А-аа… Тогда понятно, — отозвалась Клава. — А мне тоже можно послушать или это секретно?

— Клавочка, от тебя у меня секретов нет, а вот ребенку, который умеет грустинку в глазах увидеть, лучше пока погулять.

— Секретчики противные, — пробурчала Сашенька. — Я целую неделю ждала…

— Обещаю чуть позже почитать тебе новые стихи, — попыталась смягчить свое положение Катя.

— Их недавно написали?

— Нет, Сашуль, очень-очень давно, но почему-то все о них забыли.

— А вы вспомнили, тетя Катя? — все допытывалась девочка.

— Да, вспомнила и хочу с тобой поделиться, — Катя поцеловала Сашу, и та отправилась играть на участок.

Катя начала свой рассказ… Все события укладывались в какие-то четыре-пять дней, а казалось, что речь идет о всей жизни…

Обе женщины слушали как завороженные, только с той разницей, что Даша молчала, а Клава то и дело вздыхала, поминая то Господа Бога, то черта, украдкой смахивая слезы.

— И в довершение всего он перевел мне сегодня деньги, словно я все это время была его содержанкой.

— И много он перевел? — не удержалась Клава.

— Откуда мне знать? Я позвонила на почту, чтобы убедиться, что перевод от него, спросила, не из Средневолжска ли прибыли деньги. Они подтвердили. Пусть там и лежат, пока их не перешлют ему обратно.

— Ты говорила, что когда он посоветовал тебе уволиться, то пообещал финансовую помощь, пока ты не найдешь работу. Я думаю, этот перевод — всего лишь подтверждение его слов, — рассуждала вслух Даша.

— Я ему тогда ответила, что деньги у меня есть. А ему понадобилось унизить меня.

— И что ты теперь собираешься делать? — спросила Даша.

— Если не выгонишь, поживу у тебя недельку.

— Да живи хоть до зимы, кто тебя гонит? Если можешь не спешить с поисками работы, что тебе делать в жаркой и пыльной Москве? Прекрасная идея! Живи, сколько хочешь, приходи в себя, — Даша обняла подругу, — пока грустинка из глаз не уйдет.

— Правду говорят: устами младенца глаголет истина, — произнесла Клава, странным образом не исказив ни единого слова в поговорке.

— Знаешь, Даш, я, наверное, наказана за измену памяти Кости. Прежде я часто думала, что все отпущенное на мою долю судьбой счастье мне уже выдано и ничего впереди не светит. Но потом, когда встретила Андрея, все так во мне всколыхнулось, как будто внутри меня зазвучала музыка, и я поверила, что жизнь продолжается. Теперь нужно расплачиваться за этот мираж. Я считаю, что и гибель Степа тоже мой грех… Как ты думаешь, есть ли жизнь после смерти?

— Поживем — увидим, — глубокомысленно заключила Клава.

— Правильнее было бы сказать: помрем — увидим, — уточнила Катя.

— Давай-ка прекращай этот похоронный марш и пойдем к ребенку. Ты обещала ей почитать стихи, вот и читай, а не причитай.

— Каламбуришь? — усмехнулась Катя.

— Правильно она говорит, правильно, — встряла Клава, углядев в незнакомом ей слове недооценку мудрости ее хозяйки. — Рассказывали вы все гладко да складно, Екатерина Викторовна, только у меня всякие сомнения в голове крутятся.

— Какие еще сомнения, Клавочка, дорогая? — с горечью спросила Катя. — Все и так ясно.

— Старая я, тупая стала, мне, чтобы переварить этот театр, нужно ночку с ним переспать. Может, тогда все пойму. Идите, идите на воздух, поиграйте с ребенком, а я со стола уберу.

Женщины вышли на участок. Сашенька помахала им ручкой:

— Мама тоже будет слушать твои стихи?

— Это не мои стихи, а Маяковского.

— Я знаю их: «Крошка сын пришел к отцу, И спросила Кроха…», — начала девочка.

— Нет, нет, совсем не то, эти стихи знают все, и они мне не очень нравятся. Вот послушай:

«По небу плыли тучки,

Тучек четыре штучки.

К ним, любопытством объятая,

По дороге пристала пятая.

И не знаю, вспугнула шестая ли, —

Тучки взяли вдруг и растаяли…

А за ними гонялся, сжирав,

Солнца желтый жираф».

— Солнце разогнало тучки — это хорошо, но почему оно сожрало их? Разве это правильно? — засомневалась Сашенька, вдумываясь в забавный, но непривычный текст стиха.

— Видишь ли, солнце теплое, оно греет, и всем хочется понежиться в его лучах, но оно может и сильно обжечь, до боли. Поэтому нужно знать меру и остерегаться. Очень много солнца — опасно…

— Тогда лучше греться в бане и делать ипотеку, — рассудительно сказала Сашенька.

— Что ты несешь, какую ипотеку? — удивилась Даша.

— Ну это, когда потеют, — объяснила девочка.

— Заметь, у ребенка энциклопедические знания, — с шутливой гордостью заметила Даша.

Даша уехала в Москву рано утром в понедельник. Катя осталась на даче. Играла с Сашенькой, помогала Клаве по хозяйству, читала старые журналы, скопившиеся за несколько лет в чулане, когда-то названном Гошей комнатой ужасов, потому что туда по неизвестной причине не провели электричества сразу, а позже, как обычно бывает, привыкли, махнули рукой и забыли. Но что бы она ни делала, мысли об Андрее не оставляли ее ни на минуту. Каждая клеточка ее тела помнила его, и Катя замирала в сладкой истоме, но затем воскрешала в памяти события последних дней, слова, сказанные им по телефону, и тогда сжимало горло, кровь подступала к голове, хотелось кричать, что-нибудь разбить, бежать далеко-далеко без остановки, исчезнуть совсем, раствориться, не быть, не жить…

Клава, как могла, старалась не просто утешить ее, а убедить в необходимости продумать еще раз все обстоятельства, чтобы доискаться до причины подобной перемены.

— Так не бывает, чтобы сразу человек изменился, я это знаю по своей жизни. Если вы ни разу сердцем не почувствовали предательства, значит, не мог он в одночасье стать таким. Подумайте повнимательнее.

— Тут и думать нечего: как только дядя и жена узнали об измене, наверняка припугнули — или бизнес потеряешь, или побитой собакой марш домой. Он сделал свой выбор. Для него фирма оказалась дороже меня — вот и вся любовь.

— Дождитесь его возвращения, поезжайте в этот Средневолжск, будь он проклят, поговорите с ним в доме родителей, не зря же он вас туда звал…

— Зачем, Клава, чтобы услышать то же самое, но глядя ему в глаза? Тогда я окончательно раскисну, брошусь ему на шею, а он так и будет — мне деньги присылать, а с женой в Москву и на курорты ездить.

— Как знаете, как знаете, генацвале… Только сдается мне, тут не все так просто…

В четверг вечером запел Катин сотовый. Она подумала, что звонит мать — та звонила почти каждый день, но обычно около десяти утра, когда отец уходил на репетицию, а жили они теперь вместе, в квартире Виктора, куда Елена Андреевна после долгих споров согласилась переехать, поскольку продажа и покупка квартир дело не сиюминутное.

— Привет, Катя! Здесь Ладислав! — радостно провозгласил знакомый голос.

— Здравствуй, ты где? Откуда звонишь? Как ты узнал мой телефон, я же сменила номер?

— Катя, ты спросила так много вопросов, что я совсем заблудился и не могу отвечать…

— Не заблудился, а запутался, — привычно поправила его Катя. — Скажи хотя бы, откуда ты звонишь?

— Москва, отель «НОВОТЕЛЬ», улица… — Ладислав попытался произнести название, но споткнулся на втором слоге и радостно сообщил: — Я снова запутался, но теперь правильно сказал?

— Правильно, правильно, ты быстро усваиваешь мои уроки. Я знаю эту улицу — Новослободская.

— Да! Так есть! — с такой радостью отозвался Ладислав, словно он на самом деле заблудился и теперь вышел на верную дорогу. — Ты почему не работаешь? Я был сегодня у Аркадия, искал тебя повидать. Мне сказали, ты больше не хочешь там работать. Почему? Где ты сейчас работаешь?

— Ну вот, теперь я заблудилась в твоих вопросах, не знаю, с чего начать.

— Давай пойдем посидеть в ресторане, а потом будем все вопросы объяснять, хорошо? Ты обещала, когда я приеду в Москву, посидеть со мной. Помнишь?

— Помню, Ладислав, — вздохнула Катя и подумала, как давно это было… — Я сейчас за городом, не в Москве. Завтра вернусь домой. Если у тебя свободный вечер, можем встретиться.

— Хорошо, очень хорошо. Я буду тебе звонить после семнадцать часов. Да?

— Договорились.

В пятницу вечером Ладислав позвонил Кате домой по ее городскому телефону.

— Давай встретимся у метро «Краснопресненская», — предложила Катя.

— Почему там? — стал выяснять обстоятельный чех.

— Там недалеко есть отличный ресторан армянской кухни, называется «Старый фаэтон».

— Какое хорошее название! — восхитился он. — Мне уже все там нравится. Говори, когда ты будешь готова.

— Я уже готова. Встречаемся там в семь часов.

— Смогу успевать?

— Да, садись в метро «Новослободская» — это от твоего отеля пять минут ходьбы в сторону центра. Ты меня понимаешь?

— Да, да, абсолютно все, — радостно сообщил Ладислав.

— Тебе ехать всего две остановки. У выхода станции «Краснопресненская» я буду тебя ждать.

Ресторан располагался в правом крыле особняка на Поварской, известного в Москве как дом Ростовых — именно там Лев Толстой поселил главных героев романа «Война и мир». Литературную славу этого особняка упрочила передача его Союзу писателей, хотя мало кто предполагал, что последние десять лет в среде московской творческой интеллигенции этот особняк будет прочно асоциироваться не с литературой, а со скандалами, которые раздирают этот крупнейший творческий союз.

Все это Катя рассказала Ладиславу, пока они поднимались от метро «Краснопресненская» к недавно сооруженному нелепому мостику для пешеходов над Садовой. До его появления на переходе у двух светофоров на площади Восстания скапливалась обычно пара сотен человек в ожидании, когда красный свет прервет непрерывный поток машин, идущих в обе стороны Садового кольца.

Войдя в скромную дверь ресторана, они очутились в уютном помещении, разделенном на большие и маленькие залы, оформленные с великолепным вкусом в старинном национальном стиле. Ладислав пришел в полный восторг:

— Это настоящий этнографический музей!

— С той разницей, что в музее все мертвое, а здесь все функционирует, — Катя подвела его к двум женщинам в белых халатах, которые выпекали тончайший армянский лаваш. — Это называется тондир, специальная печь для лаваша, — Катя указала на яму, куда время от времени «ныряли» женщины.

— Лаваш — это что?

— Это такой хлеб, мы его сегодня попробуем.

Они постояли несколько минут, наблюдая, как женщины раскладывали тонко раскатанное тесто на специальные подушки, а потом, нырнув вниз головой, налепляли его на горячие стенки тондира.

— Откуда ты все знаешь? Ты любишь здесь обедать?

— Да нет, просто пару раз бывала на разных банкетах с моим покойным мужем.

Они уселись в маленьком зале, куда их провел красивый молодой человек, видимо, метрдотель, только назвать его этим традиционным словом язык не поворачивался, так как обстановка здесь была настолько домашняя, что казалось, будто гостеприимный хозяин принимает дорогих гостей.

Катя заметила, что Ладислав с нетерпением ждет, когда они останутся одни. И действительно, лишь только официант отошел выполнять их заказ, как он сразу спросил:

— Ты можешь сказать, зачем уходила из фирмы?

— За свободой, — ответила Катя.

— Я не совсем понял, Катя.

— Ты спросил «за чем». Я ответила «за свободой».

— Так, понял. Надо было спросить «почему».

— Не надо…

— Тогда вторично — почему не надо?

— Потому что я все равно на этот вопрос тебе не отвечу. Не обижайся, Ладислав, но это настолько личная и больная тема, что я не хочу ее обсуждать ни с кем, даже сама с собой.

— Тогда меняем предмет… Или тему?

— Тему.

— Я звонил на твой городской телефон, потом на сотовый — тебя нигде не было. Потом нашел телефон твоей мамы. Твоя мама не живет на своей квартире. Мне отвечала незнакомая женщина, сказала, что она подруга, и дала совсем другой телефон. Потом я позвонил туда, и твоя мама сказала твой новый номер. Почему?

— В детстве у меня была книжка, главного героя которой звали Мальчик-почемучка.

— О, я понял! Тогда я спрошу иначе: что-нибудь случилось?

— Ты невозможен… Да, случилось. Мама вышла замуж.

— Поздравляю! Кто твой… э-э… — Ладислав покрутил в воздухе пальцем, словно нащупывая что-то, — кто твой… мачех?

— В том-то и дело, что он не мой мачех и не отчим, что было бы в другой ситуации правильным, а мой настоящий отец.

— Подожди, у нас в чешском есть похожие слова, и я совсем заплутался… Скажи по-чешски.

Они перешли на чешский.

Катя рассказала Ладиславу семейные новости, чем привела его в совершенно умильное состояние:

— Как это хорошо, что они снова вместе. Значит, столько лет они все-таки любили друг друга! В молодости, когда быт вторгается в романтические отношения молодых, не все умеют с этим справиться. Я думаю, что жениться нужно зрелым человеком.

— И замуж выходить, когда научишься и пироги печь, и заготавливать консервы на зиму, и гладить мужские рубашки, так? Только рожать детей будет поздно…

— Женщина должна быть много моложе мужа… — решил уточнить Ладислав, но Катя перебила его:

— Чтобы после сорока лет страдать от импотенции старого мужа и искать молодого любовника? Нет, Ладислав, все не так. Не стоит пытаться искать рецепт счастливой любви, счастливого брака.

— Почему?

— Да потому что его просто нет.

— Ты думаешь? А как следует поступать, ты знаешь?

— Нет. Это лотерея — один выигрывает, другой проигрывает.

— Рулетка?

— Да, что-то в этом роде. Ведь когда человек идет в казино, он знает, что может и проиграть, и выиграть, но это его не останавливает, не так ли? Он все равно идет и играет. Так и в жизни.

— Катя, я только сейчас подумал, что ты прекрасно говоришь по-чешски, совсем не забыла. Браво! Просто очень хорошо.

Принесли заказ, и Катя с Ладиславом увлеклись смакованием непривычных, но вкуснейших блюд армянской кухни.

— Недавно я прочитал об очень любопытном исследовании: был проведен опрос среди жителей Франции, Италии и Германии о том, на что они обращают прежде всего внимание при покупке продуктов питания — на цену или на качество.

— Интересно. По-моему, выбор стран сделан великолепный — и французы, и немцы, и итальянцы любят поесть. И что же?

— Представь себе, только итальянцы ответили, что на первом месте у них качество продуктов, а уж цена — дело второе.

— И это при том, что в экономическом отношении Италия отстает от Франции и уж тем более от Германии.

— Зато итальянцы любят не просто поесть, а вкусно поесть, как мы сейчас. Судя по тому, что здесь подают, — заметил Ладислав, — армяне тоже поклонники вкусной еды.

Вино в «Старом фаэтоне» тоже было отличным. Ладислав провозгласил тост:

— Я желаю тебе выиграть в лотерею!

— Спасибо тебе, но свой выигрыш я уже получила. Второй раз вряд ли фортуна мне улыбнется.

— Не говори так, все еще будет хорошо, — успокоил он Катю, а затем вдруг уставился на нее сияющими глазами и выпалил: — У меня отличная идея, просто гениальная! Я предлагаю тебе контракт на работу в Праге, в моей фирме!

— Милый Ладислав, что я там буду делать?

— Как что? То же, что и здесь — переводить компьютерные программы, работать с иностранными фирмами и еще много чего. Ты скажешь мне, сколько тебе платил Аркадий Семенович, и я буду платить больше, потому что у меня таких переводчиков нет. Есть хорошие, очень хорошие, но с четырьмя языками и умением синхронить — нет.

— Но я же не знаю чешский, как русский, — возразила Катя.

— Ты уже свободно говоришь и понимаешь, а через две недели в языковой среде да с твоими способностями будешь супер! Мы с тобой почти полчаса болтаем на чешском, и ты ни разу не допустила ни одной ошибки. У тебя будут все словари, какие только захочешь. Фирма оплатит гостиничный номер. Что еще? Говори, я все смогу устроить, потому что я член совета директоров, к моему мнению прислушиваются. Знаешь, я даже однажды рассказывал о тебе.

— Обо мне? Зачем? — удивилась Катя.

— Я говорил, что у «АРКСа» есть уникальный переводчик. Конечно, я не называл тебя, но теперь могу сказать, что этот переводчик согласен к нам приехать.

— А разве я согласна? — Катя с недоумением посмотрела на явно увлеченного своими планами Ладислава и подумала, что именно это ей сейчас и нужно — исчезнуть! Не терзаться, не страдать, не думать, а погрузиться в новую работу, в новые знакомства, в новую обстановку. Все забыть!

— А разве нет?

— Прямо вот так вот, сейчас?

— Думаю, ты захочешь посоветоваться с родителями.

— Я уже большая девочка, решаю все сама, но, конечно, всегда ставлю их в известность.

— Мы сделаем контракт на шесть месяцев, а потом — как ты захочешь, — почувствовав, что Катя склонна согласиться, дожимал ее Ладислав.

«Была не была! — бурей пронеслась в голове Кати шальная, сумасбродная мысль. — А что я теряю?»

— Договорились. Я согласна.

От избытка чувств Ладислав расцеловал ее.

— За это необходимо выпить! — Он разлил вино, они чокнулись и осушили бокалы.

Через несколько дней после отъезда Ладислава Кате пришел вызов в Прагу. Она носилась, оформляла документы, стараясь не задумываться ни о чем. Когда все было готово и билет на самолет заказан, помчалась к Даше, рассказала все, попрощалась. Провожая Катю, уже в прихожей Даша вдруг призналась с неожиданной для нее застенчивостью:

— Кать, а я Гошку простила…

— Чего ж ты молчала, дуреха? Это же прекрасно!

— Не знаю, не знаю… Если бы ты не уезжала…

— А зачем тебе я? — пожала плечами Катя.

— Ну… знаешь… взгляд со стороны всегда бывает зорче.

— Не выдумывай. Кто лучше тебя может почувствовать, насколько искренне он раскаялся?

— Представь себе, он так изменился, что я ни за что не поверила бы, если бы не видела сама: во-первых, он похудел, подобрался, говорит, что делает каждый день гимнастику и бегает от Клавиной избы до дома Якова Петровича.

— Ну, там расстояние — с гулькин нос, от этого не похудеешь.

— Но он же занимается и физическим трудом, много всего сделал в оформлении дома. А по утрам пишет портреты девочек. Яков просто в восторге, хочет еще и собственный портрет заказать. А во-вторых, главное, он просто ожил, с таким увлечением рассказывает о своей работе. Я давно не слышала от него такого живого слова.

— Я так за тебя рада! — воскликнула со всей искренностью Катя и обняла подругу.

— Даже принес деньги, отдал мне и сказал, что теперь будет регулярно приносить. Просто не верится, — Даша шмыгнула носом.

— А это еще зачем? — сердито спросила Катя. — Все хорошо, нечего сопеть носом.

Даша повисла на подруге и тихо проговорила:

— Я все-таки его люблю, несмотря ни на что, понимаешь…

— А что тут не понять? С этого надо было начинать, а то… — Даша улыбнулась, выпустила из своих объятий подругу и неожиданно заговорила совсем о другом:

— Катюш, а вдруг у вас с Ладиславом что-то получится? Может, он специально для этого тебя пригласил, а?

— Нет, Дашенька, к сожалению, у меня рефрактерная фаза.

— А это еще что такое?

— Это когда усталая мышца не реагирует ни на какой раздражитель, — пояснила Катя.

— Ты имеешь в виду сердечную мышцу?

— И сердечную, и душевную…

— Не придумывай, я же не Сашенька, чтобы слушать твои байки, раскрыв рот от изумления. Нет такой мышцы, душевной.

— Значит, я — аномалия. Ладно, давай прощаться снова, а то я не успею к своим.

И подруги в который раз обнялись, расцеловались, словно прощались навсегда.

Вечером Катя отправилась к родителям.

— Все это немного попахивает авантюрой, ты не находишь? — отреагировала Елена Андреевна, выслушав новость.

— Разумеется, — согласилась Катя. — Это-то меня и привлекает.

— Катенок, — взял слово отец, — а как же нам быть с твоей квартирой? Ведь механизм уже запущен.

— Я оформила доверенность на тебя, продать ее можно теперь и в мое отсутствие.

— Кто тебя надоумил это сделать? — Мать была просто потрясена такой практичностью дочери.

— Вы меня недооцениваете, мои дорогие и любимые родители.

— Пожалуй… — задумчиво произнес отец и в который раз подумал: «Надо же, как выросла девочка».

На всякий случай Катя оставила им еще один набор ключей от своей квартиры, и пока она рылась в сумочке в их поисках, Елена Андреевна обратила внимание на ее новый мобильный телефон.

— Какая прелесть! — воскликнула она. — Откуда это?

Не вдаваясь в подробности, Катя объяснила, что совсем недавно приобрела этот аппарат, и, заметив, как мама не сводит с него глаз, протянула его ей со словами:

— Возьми, мам, теперь он твой.

— Ну зачем, Катенок, тебе же он нужен.

— Бери, бери, я рада, что могу подарить вещь, которая тебе нравится. А я вполне обойдусь старым, так что номер у меня будет, как прежде, а этот, с новой карточкой, теперь твой.

Через день Катя улетела в Прагу.

А еще через пару дней Андрей с Данусей вернулись в Средневолжск, и Аркадий Семенович тут же вызвал их — вернее, Андрея, а Данусю в придачу — в Москву.

Только в Москве, в своей любимой гостинице «Минск» Андрей смог изловчиться и позвонить Кате, пока Дануся мылась в ванной.

По городскому телефону ответила незнакомая женщина, та самая, что дала Ладиславу новый телефон Елены Андреевны. Это была ее школьная подруга, когда-то вышедшая замуж за парня из Киева, а теперь оказавшаяся в сложном финансовом положении. Лена позвала ее в Москву и устроила гримершей в театр к Виктору, поскольку та в прежние времена работала врачом-косметологом.

Пока решался квартирный вопрос Елагиных, Елена Андреевна предложила подруге пожить в ее, временно свободной квартире, а когда Катя уехала в Прагу, переселила в Катину квартиру, сказав, что здесь она может спокойно жить целых полгода.

Услышав, что Кати нет, Андрей торопливо набрал номер ее сотового. К его удивлению, ответила Елена Андреевна. Он представился, попросил Катю и услышал потрясшую его новость: Катя уехала по контракту работать на полгода в Прагу. Расспрашивать о чем-либо Елену Андреевну не хотелось, да и возможности не было: Дануся, приняв ванну, вошла в купальном халате в спальню и стала готовиться к визиту к дяде. Предстоял традиционный семейный ужин, а уж завтра, когда Андрей отправится в фирму, она походит в свое удовольствие по магазинам. Прохладные, напряженные отношения с мужем до такой степени измотали ее, что Дануся собиралась сторицей компенсировать этот пробел (или провал?) в супружеской жизни новыми туалетами, духами и… впрочем, там видно будет.

Андрей сидел на диване в гостиной, опустив голову на грудь.

— Ты не собираешься переодеться с дороги? — спросила жена.

Он посмотрел на нее долгим холодным взглядом и тихо процедил сквозь зубы:

— Я ненавижу тебя.

— Это твои проблемы, милый, но переодеться все же следует.

Переодеться, идти на ужин, изображать раскаявшегося супруга, доброго родственника… Для чего? К чему теперь все его ухищрения, притворство, танталовы муки, на которые он обрек себя ради того, чтобы предстать перед любимой не с разбитым корытом, а мужчиной, способным не просто обожать — да, да, именно обожать! — ее, но и устроить спокойную, счастливую жизнь, оградить от лишений, невзгод, гарантировать и обеспечить радостное материнство…

Все рухнуло, пропало, исчезло в один миг. Почему она это сделала? Разве в Москве нельзя было устроиться? Он не верил, что Катя не могла найти работу в Москве, да и когда она успела этим заняться, если сама говорила, что спешить не будет, что денег у нее достаточно… Вспомнил про свой перевод. Получила ли она его? Нужно будет сходить на почту, узнать. Он послал деньги с обратным адресом на свое почтовое отделение, до востребования. Если не получила, они вернутся. Но когда было ему выкроить время для этого, если с ним постоянно была Дануся, даже в офис не поехал, только позвонил — шеф распорядился немедленно прибыть в Москву.

Из спальни вышла одетая в легкое нарядное платье Дануся, благоухая духами, свежая, красивая, надменная. Это выражение надменности она в свое время отрабатывала на подиуме, позже — при первом знакомстве с провинциальными дамами Средневолжска. Теперь решила носить эту маску дома, при общении с Андреем — пусть знает!

— Ты еще не готов?

— К чему? — Андрей оторвался от своих мыслей, с недоумением взглянул на жену. Ах, да, они идут в гости к дяде, к хозяину, к начальнику, к рабовладельцу…

— Мы же собрались в гости, милый…

— Не смей называть меня милым! У меня есть имя!

— Что с тобой. Тебе плохо? — притворно спросила Дануся.

— Мне очень хорошо, — Андрей встал, провел ладонью по лицу, как будто хотел снять с него пелену, омрачившую ему весь мир. — Едем.

— Но ты не одет.

— Разве? Ты считаешь, я голый?

— Нужно переодеться, — вновь напомнила она, демонстрируя образец терпения.

— Кому нужно? — раздраженно бросил Андрей.

— Ну… — не нашлась, что ответить Дануся.

— Мне не нужно. Едем.

— Ты вызвал такси?

— Нет.

— Как же мы поедем? — растерялась она.

— Городским транспортом: на метро, на трамвае, на троллейбусе, верхом на палочке! — вышел из себя Андрей.

— Но я хочу на такси! — повысила голос Дануся.

— Пожалуйста, никто не запрещает, — он указал рукой на телефон.

— Я не знаю, по какому номеру…

— Звони в бюро обслуживания, узнай.

— Ты же всегда останавливаешься в этой гостинице, позвони сам.

— Тебе нужна машина — звони! Не маленькая.

Вечером, вернувшись в гостиницу, Андрей долго сидел за столом, изучая документы, которые вручил ему Аркадий Семенович, с трудом заставляя себя сосредоточиться…

«Все-таки Ладислав сумел-таки своим чопорным ухаживанием добиться Кати… Но она… Как она могла согласиться? Разве можно за месяц разлюбить одного и полюбить другого? И кто? Катя! Которая столько раз повторяла слова любви и беззаветно отдавалась его ласкам? Непостижимо, непостижимо… Даже оставила в Москве свой мобильник, наверное, чтобы он не мог ей позвонить, ведь именно так она поступила со Степом, когда ей надоели его звонки». Голова раскалывалась, мысли набегали одна на другую, как льдины в половодье на Волге. Если бы он мог поговорить хотя бы с Еленой Андреевной… Катя рассказывала, что у нее с матерью очень доверительные отношения, что они понимают друг друга с полуслова. Но как вырваться к ней, что придумать?

После звонка Андрея Елена не находила себе места. Разговор был короткий, сухой и не содержал никакой информации. Она даже не поняла, откуда он звонит — из Крыма или из Средневолжска, а может быть, он в Москве… Андрей спросил Катю, значит, хотел что-то ей сказать. Что? Надо ли было сообщать ему, что у нее теперь прежний номер? Катя по этому поводу никаких поручений не оставляла. Может, позвонить в Прагу и спросить у нее? Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения, потому что Катя наверняка не станет ему звонить, а сама она тем более… Возможно, у него что-то изменилось?.. С самого начала Елене Андреевне не очень верилось в его предательство. В любом случае она не могла ничего предпринять. Оставалось дождаться Виктора — вдруг у него с позиции мужчины возникнет какая-нибудь продуктивная идея.

Виктор Елагин вернулся домой после спектакля мрачный, усталый и недовольный всем на свете. Зритель был трудный, взять зал удалось только к середине первого действия, но это уже не могло вернуть ощущения того, что он на сцене все может, то самое, которое он так любил. По дороге домой к нему придрался гаишник. Правда, потом узнал и долго извинялся, даже попросил автограф, но это уже не могло снять раздражения, а главное, ощущения своего бессилия, возникшего в первые минуты общения с милиционером, наглым от сознания собственной власти.

Он бросил пышный букет надоевших гвоздик на столик в прихожей, сел на козетку под зеркалом, скинул обувь, сунул усталые ноги в домашние тапочки, заботливо приготовленные Еленой, на сердце чуть потеплело, встал и оказался в ее ласковых объятиях.

— Трудный день выдался? — просто спросила она, целуя его в подбородок, куда только и доставала, если не была на высоких каблуках.

— Ничего особенного, просто мелочь за мелочью…

Он вошел в столовую. Стол был накрыт, на ослепительной скатерти сверкали два прибора, его салфетка лежала свернутая так, что сверху оказалась монограмма с его инициалами, в центре стола стоял небольшой букетик полевых цветов в скромной керамической вазочке, рядом графинчик водки, настоянной на лимонных корочках, из кухни доносился упоительный запах чего-то мясного. Он сразу же окунулся в уютную обстановку семейной жизни и подумал, каким же надо было быть идиотом, чтобы столько лет лишать себя радости возвращения домой, но сказал не об этом, а совсем о другом:

— И все же браво кричали и стоя аплодировали…

Елена все поняла и расценила реплику как шлейф дурного настроения.

Поужинав, Виктор уселся на диван перед телевизором и, лениво щелкая кнопками на пульте, принялся рассказывать о событиях в театре, всегда новых и волнующих, хотя и удивительно однообразных.

Елена Андреевна убирала со стола без особой суеты, но быстро и легко, вставляла к месту инертные слова, долженствующие показать, что она слушает с интересом, и поглядывала на часы: с минуты на минуту должна была начаться передача по пятой программе о театре, которую раз в месяц вела ее врагиня. Времени рассказать о звонке Андрея не оставалось, и она решила поговорить об этом с Виктором после передачи.

Выглядела врагиня, на взыскательный взгляд Елены Андреевны, плохо. Безжалостный экран японского телевизора высветил все недостатки ее кожи, морщинки у глаз и у рта, дряблость шеи и тонкие, поджатые губы.

Виктор уловил ее мысли, притянул к себе, обнял за плечи, поцеловал в тугую, без единой морщинки щеку, шепнул:

— Ты на двадцать лет моложе.

Врагиня начала энергично, восторженно захлебываясь от работ молодых драматургов и режиссеров, еще никому не известных, хвалить которых стало модно, несмотря на то что их работы почти ничего общего с настоящим театральным искусством не имели. Скорее их можно было рассматривать как эксперименты, свойственные инфантильному бунтарству, или попытку соединить эстрадные номера с чтением прозаического, но никак не драматургического текста, разбитого на голоса.

Потом, надев на себя маску утомленного нарзаном человека, она перешла к премьерам прошедшего месяца и подробно остановилась на спектакле «Сирано де Бержерак» Ростана, поставленном известным актером, но дебютантом в режиссуре, Виктором Елагиным.

Елена Андреевна почувствовала, как он напрягся в ожидании.

Манера и стиль речи врагини резко изменились: на губах появилась снисходительная улыбка, голос звучал так, словно она произносила прощальную речь по безвременно усопшему, но при этом не сожалея, а констатируя закономерность его ухода в мир иной. Весь смысл многословных фиоритур врагини заключался в непререкаемой формуле: рожденный актером режиссером быть не может. В финале, уже откровенно насмехаясь над режиссерской находкой Елагина с приставным носом, она произнесла: «Таким образом, публика осталась с носом».

Виктор вскочил с криком:

— Ты говорила, что она не была на спектакле!

— По крайней мере, я ее не видела.

— Значит, ты где-то сама проговорилась, потому что, по сути, она высказала те же претензии к спектаклю, что и ты…

— Очнись, — перебила его Елена Андреевна. — Что ты мелешь? За все годы твоей работы я ни разу прилюдно о твоих ролях и слова не произнесла, всегда разговаривала с тобой с глазу на глаз. Ты что, забыл?

— Тогда на каком основании и по какому праву она разбирает спектакль, который не смотрела?

— Ну что ты зациклился: смотрела — не смотрела! Могла она, в конце концов, купить билет и тихонечко пройти, не обращаясь к вашим администраторам?

— Где ты видела, чтобы театральные критики ее положения покупали сами себе билеты? Не смеши меня! Ты хоть раз покупала?

Неожиданно Елена Андреевна засмеялась.

— Чего развеселилась, коварная?

— А разве не смешно, когда моя врагиня делает моему мужу бесплатно рекламу?

— Ничего себе, хорошенькая реклама! — усмехнулся Виктор.

— Ты прав. Реклама хорошенькая, даже очень! Вот увидишь, что будет твориться на следующем спектакле. Я специально приду и потолкаюсь в толпе, спрашивающей лишний билетик.

— Смеешься?

— Вовсе нет. Хочешь, поспорим?

— Я не хочу спорить с тобой, несносная. Никогда, — Виктор пошел к столу, увлекая за собой Елену, налил по рюмочке водки, одну передал жене и сказал: — За тебя, хранительница очага.

Елена выключила телевизор, усадила мужа на диван.

— Мне надо с тобой посоветоваться. У Кати опять проблемы…

— В Праге? С Ладиславом?

— Нет, там все, как он и обещал. Она звонила: в восторге от города, начала работать.

— Тогда в чем проблема?

— Звонил Андрей…

Ладислав, встретив Катю в аэропорту, повез ее к себе, предложив дня три пожить здесь, погулять по городу, адаптироваться, а после переселиться в гостиницу, которую он присмотрел заранее недалеко от офиса.

— Если тебя устроит эта гостиница, ты сможешь ходить на работу пешком, всего 12–15 минут энергичным шагом или 20 минут прогулочным.

— Последний вариант меня больше устраивает.

— Главное, чтобы понравилась гостиница, — настаивал Ладислав.

— А что мне может не понравиться там? — удивилась Катя. — Комната, душ — и все. Я же не квартиру покупаю.

— Ты будешь жить там не одну неделю, а целых шесть месяцев, поэтому тебе должно быть комфортно все: обстановка номера, расположение окон, улица и даже гостиничный холл.

— Спасибо, Ладислав, но я не привередлива, сойдет любой вариант.

— Ну это мы еще посмотрим.

Он довез ее до своего нового дома, которым гордился без меры, потому что многое в нем спроектировал и сконструировал сам.

Это был трехуровневый современный особняк с обширным подземным гаражом не менее чем на три машины и вместительной кладовой там же, уставленной всевозможными банками с консервированными овощами и всякой всячиной, бутылками с вином, пивом и еще бог знает с чем.

— Ого! — восхитилась Катя. — Это не похоже на холостяцкое жилище.

— Как раз холостяцкое, потому что когда я был женат, мама считала, что это обязанности моей жены, а та ничего не умела или не хотела, я так и не успел за три года разобраться. А когда я остался в одиночестве, мама стала снабжать меня всем этим, чтобы я не голодал, как она говорит, и еще мог принимать своих друзей. Вот сегодня мы пустим в ход первую партию припасов, идет?

— Идет, — улыбнулась Катя.

— В твоем распоряжении второй этаж, я предпочитаю первый — там мой кабинет с библиотекой, компьютером и диваном, так что мне не надо утруждать себя и подниматься в спальню.

— Не думала, что ты такой ленивый, — заметила Катя.

— Не ленивый, а рациональный. Большая разница, — уточнил Ладислав.

— А что на третьем, верхнем этаже? — поинтересовалась она.

— Там мансарда. Пойдем, я покажу тебе.

Они отправились на экскурсию по дому. Все в нем поражало конструктивной простотой, минимальным количеством мебели и большими площадями, где кухня, столовая и гостиная не выделялись в самостоятельные помещения, а представляли собой лишь определенные зоны в едином обширном пространстве. Три ванные комнаты, сауна, веранда и бассейн на зеленом участке перед домом завершали картину. Кате очень понравился дом, где она впервые отметила отсутствие какой бы то ни было роскоши при абсолютной комфортности для проживания. Даже шкафов для одежды во всем доме она не обнаружила. Для этой цели существовала отдельная комната, в которой было место для верхней одежды, для обуви, постельного и нательного белья, полки и баулы для хранения зимой летней, а летом — зимней одежды. Она подумала, что у обстоятельного, педантичного и рационального Ладислава должен быть именно такой дом.

Катя прожила у Ладислава четыре дня. За это время он свозил ее в Карловы Вары, в Градец Кралове, где показал не только королевский дворец, но и любимый с детства театр кукол «Драк», то есть дракон, который считался лучшим в мире.

Когда-то, в школьные годы, Катя приезжала в Чехию, вернее, в Чехословакию с мамой. Тогда они тоже ездили в Карловы Вары и много ходили по центру Праги. Сейчас город было не узнать: его словно вымыли, подкрасили, подчистили, особенно Карловы Вары, где, к своему величайшему удивлению, она увидела огромные объявления на некоторых домах, написанные по-русски: «Продаются квартиры», «Продается дом» и телефоны, по которым следует связаться с владельцем.

— Ничего необычного, — объяснил Ладислав, заметив Катино удивленное лицо. — У новых русских появились деньги, они купили здесь много домов, привели их в порядок, а теперь сдают и продают. У государства таких средств для ремонтных и реставрационных работ не было. Зато курорт засиял и зацвел всеми цветами радуги.

Действительно, дома стояли розовые, сиреневые, палевые, голубые, словно в сказке…

Наконец Катя была представлена руководящим сотрудникам фирмы, которые встретили ее дружелюбно и сразу провели в отведенный ей небольшой кабинетик, предложив на выбор либо его, либо общую комнату для переводчиков. Она предпочла общую комнату, чтобы поближе сойтись с коллегами и в случае языковых сложностей на первых порах иметь возможность посоветоваться, обратиться за помощью.

С гостиницей тоже все устроилось наилучшим образом, Кате все понравилось, и никаких претензий или особых просьб у нее не возникло.

Все было прекрасно, кроме того, что сердце не переставало ныть и тосковать по Андрею, а пресловутый шаг к ненависти, на который она решительно настроилась, никак не удавалось сделать, потому что это только в пословицах так говорится, а на самом деле сделать такой шаг — все равно, что Рубикон перейти, можно и утонуть…

О звонке Андрея Катя не знала — Елена Андреевна и Виктор решили не сообщать дочери пока ничего, поскольку короткий разговор ничего не прояснял в намерениях Андрея, но у Кати мог вызвать лишь новые переживания и тревоги.

Наступил сентябрь.

Театр собирался на гастроли в Пензу и Саратов.

Елена оказалась права — на «Сирано» народ ломился, администратора осаждали просьбами, записками, без конца звонил телефон. Однажды после спектакля дежурный администратор заглянул в гримуборную Елагина.

— Тут вам третий день какой-то капитан милицейский звонит. Я было подумал, что он на спектакль рвется, но оказалось, желает лично пообщаться. Вот, я записал его телефон и фамилию. Может, гаишник какой-нибудь.

Виктор взял листок с записью администратора, взглянул.

— Нет, с гаишниками у меня давно уж проблем не было. Тут что-то другое. Ладно, завтра звякну. — Он сложил бумажку, положил в карман.

На следующий день позвонил по указанному телефону.

Оказалось, звонил тот самый рыжий капитан, который расследовал убийство Степа.

— Зачем я вам понадобился? — не скрывая своего недовольства, спросил Елагин.

— Я хотел сообщить гражданке Елагиной Екатерине Викторовне, что убийца Власенко Степана найден и задержан. На днях дело передаем в суд. Убийство совершено с целью кражи мотоцикла.

Виктор взбесился:

— Мне-то вы чего звоните в театр? Плевал я на вашего убийцу и этот злополучный мотоцикл!

Капитан никак не ожидал такой реакции.

— Так ведь гражданка Елагина по указанному в протоколе допроса адресу не проживает в настоящее время, вот я и подумал, что вы как отец сможете довести до ее сведения результаты следственной работы.

— Пошли вы с вашими результатами знаете куда! Вы идиот, если сразу не поняли, что человека убили из-за мотоцикла. Ежу это было ясно в первый же день.

— Вы не имеете права так разговаривать с сотрудником милиции! — вякнул капитан.

— Что-о?! — Елагин окончательно вышел из себя. — Я имею право выяснить, на каком основании вы дали информацию в газету, когда сами толком не разобрались в деле! Скажите спасибо, что мне некогда да и противно этим заниматься, а то я показал бы вам мои и ваши права.

— Это не ко мне, тут работа журналистов… — начал оправдываться капитан.

— Можете вешать лапшу на уши вашему начальству, но не мне. Ваши приемчики всем давно известны, — не дал ему договорить Виктор.

— Вы еще ответите за оскорбление! Я при исполнении…

— Вот и исполняй дальше, капитан. Если надо, я отвечу, будь уверен, хрен милицейский!

Вечером он рассказал Елене о разговоре с капитаном. Она всполошилась:

— Ты что, Витя, с ума сошел? Он и так брызгал слюной от злости, а теперь ты его и вовсе обозлил. Зачем накликать на свою голову неприятности?

— Брось. Какие неприятности? Он даже не посмеет пожаловаться. А если попробует, я вытащу этого журналюгу за уши на свет божий, не сомневайся. Спонсор нашего театра очень тесно связан с рядом авторитетных газет, и если понадобится доказать, что материал был заказной и проплаченный, он мне поможет сделать это.

— Только, бога ради, не вздумай проговориться об этом Кате.

— Ну разумеется…

Вернувшись в Средневолжск, Андрей первым делом направился на почту и обнаружил, что деньги вернулись в связи с невостребованностью их адресатом. Такая вот закавыристая формулировочка…

Что было делать? И нужно ли предпринимать какие-нибудь шаги? Наверное, Катя все-таки вышла замуж за Ладислава — не дурак же он, в самом деле, чтобы упустить такую женщину. По молодости лет, может, и упустил, но теперь… вряд ли. Уже в Средневолжске, во время приема было ясно, что он просто очарован ею… А если они еще не женаты? Если приглашение на работу и контракт всего лишь первые шаги по пути к завоеванию ее сердца? Ведь Ладислав человек очень обстоятельный, лишенный какой-либо экспрессии, он еще сто раз отмерит, прежде чем решиться. Вон как он вчитывался в договор о намерениях: уже и Штайгер, и Жерар с Марко все просекли, внесли свои поправки и уточнения, а этот все думал, копошился в каждой фразе… Нет, не все еще потеряно…

Андрей после долгих раздумий решил еще раз позвонить Елене Андреевне. В конце концов, кто может знать лучше, чем мать, вышла ли ее дочь замуж или нет.

Сомневаясь и кусая губы от неловкости, он набрался мужества и позвонил. Автоматический голос ответил, что абонент временно недоступен.

Андрей не знал, что Елена вместе с мужем и театром отправилась на гастроли, взяв отпуск и в РАТИ, и в Институте истории искусств. В РАТИ она договорилась наверстать свой цикл лекций и занятий со студентами в октябре. В ректорате сначала пришли в недоумение: никогда ни по каким причинам прежде учебный процесс не нарушался, но потом вошли в положение «новобрачной» и решили сделать исключение — ведь Елену Андреевну, Леночку, знали и любили с младых ногтей. Здесь она училась, здесь закончила аспирантуру, защитила кандидатскую диссертацию, и ее роман, замужество, рождение Кати, а потом довольно быстрый и неоправданный развод переживался не только кафедрой, но и всем ректоратом. Словом, махнули рукой или закрыли глаза — на выбор, — но неурочный отпуск разрешили.

На гастролях Елена Андреевна, к величайшему удовольствию Виктора Елагина, сидела на всех репетициях и спектаклях, на зрительских конференциях, на приеме у городского начальства и тому подобных мероприятиях, и потому ее мобильный телефон чаще оказывался отключенным, нежели в рабочем состоянии. Катю они с Виктором известили, что будут звонить сами в свободное время, чтобы она не беспокоилась, а Андрей, естественно, не мог добыть никакой информации — не звонить же, в самом деле, счастливому жениху (или мужу?) в Прагу!

Он просиживал в своем офисе допоздна, не торопясь возвращаться домой. Дануся звонила, проверяла, там ли он. Сперва изображала беспокойство, спрашивала, к какому часу готовить ужин, волновалась по поводу здоровья при таком безрежимном образе жизни. Андрей не выдержал и однажды жестко высказался:

— Не нужно, пожалуйста, заботиться обо мне с такой настырностью. Кажется, прежде тебя мало волновало, голоден я или сыт. Почему сейчас, когда наши отношения носят чисто формальный характер, тебя вдруг стало заботить мое здоровье? Попробуй объяснить.

В ответ Дануся мямлила несусветную чушь, излишне часто повторяя слова «муж», «жена», «обязательства» и все в таком роде.

— Не утруждай себя фальшивыми доводами. Я не так наивен, чтобы не понимать: каждый твой звонок — это банальная проверка. Не унижайся, не стоит опускаться так низко.

— А заводить любовницу, по-твоему, не низость? — вскрикивала жена.

— Она не любовница, а женщина, которую я люблю. Мне жаль, что ты этого так и не поняла. Тогда все было бы проще, — устало возражал он.

— Что проще? Бросить меня? Развестись, чтобы жениться на шлюхе?

— Попробуй еще хоть раз так выразиться, и мне придется тебя ударить, даже если сюда прибудет твой дядя со всей своей охраной. И закончим на этом.

Звонки после этой перепалки прекратились, но вскоре возобновились с той лишь разницей, что стоило ему снять трубку, как тут же раздавался сигнал отбоя.

Так прошел весь сентябрь.

Вечерами в офисе, когда текущие дела отступали, Андрей активнее, чем обычно, листал свежие газеты, вчитываясь в экономические новости. Поражало однообразие событий, какая-то мельтешня вокруг партий, Думы. Ничего кардинально нового, кроме нарастающей неграмотности и постоянных политических ляпов. Вот, обещают постепенно — в течение XXI века? — увеличить пенсию по старости до достижения «прожиточного минимума пенсионеров». Как следовало понимать эту формулировку, как стилистическую ошибку журналиста или как сообщение о том, что существует два вида прожиточного минимума — один для работающих людей, другой для пенсионеров? Об этом газета молчала… Очередное продление срока заключения Ходорковского… Его арест ощутимо ударил по всем бизнесменам, но что лежит на самом деле в основе всех обвинений, оставалось в тумане, в дыму, в сфере домыслов, вымыслов и разнообразных трактовок, появляющихся то в одной, то в другой газете…

Андрей стал чаще бывать у родителей, где с удовольствием погружался в чтение исторической литературы, которой особенно была богата библиотека отца.

Дануся достала его и там. Андрей просил отца всегда подходить к телефону самому и лишь потом передавать ему трубку. Таким образом она убеждалась, что муж действительно у родителей.

Сама Дануся к ним давно уже не ездила: с первых дней пребывания в Средневолжске, не найдя с милейшими стариками общего языка, она предпочла вовсе игнорировать их. Андрей не настаивал на общении, объяснял несложившиеся отношения различием интересов, занятостью молодой жены обустройством новой квартиры и другими причинами, которые сам же и придумывал, оттого что очень больно переживал ее нежелание найти общий язык с горячо любимыми им родителями. Позже, разумеется, все прояснилось само собой, когда самовлюбленность и эгоизм избалованной молодой женщины стали переходить все границы приличия.

В конце октября биржевой брокер, на которого Андрей возлагал все надежды, сообщил ему, что задуманная операция проходит успешно, даже с опережением предполагаемых сроков.

Даша с семьей давно уже перебралась с дачи в Москву. Гоша закончил основные работы в доме Якова Петровича и теперь, прощенный женой, жил, как обычно, дома, водил в школу и приводил обратно Сашеньку, гулял с ней. Но жизнь его и всей семьи благодаря посреднической деятельности Клавы резко изменилась: заказы как из рога изобилия сыпались на него. Это были и портреты, и пейзажи, и эскизы интерьеров новых квартир для еще молодого, но уже обретающего уверенность среднего класса и для очень состоятельных людей.

Клава, проявив себя еще раз человеком неординарным и практичным, как-то в отсутствие Даши спросила у Гоши:

— Скажи, Гошенька, вот повезло тебе наконец, работы привалило, хоть подмастерья нанимай…

Гоша приобнял Клаву ласково, сказал:

— Это не везение, старая, а твоя работа, Твоя заслуга, сама ведь знаешь. Никогда я этого не забуду, пока жив.

— Брось ты, я совсем другое хотела спросить. Не о заработках, нет, а вот скажи ты мне, нравится тебе то, что ты делаешь, стараешься от души или по необходимости?

— Конечно, от души, а как же иначе! — удивился Гоша.

— А ты прежде все рисовал-то непонятное, говорил, это мода, что нынче всем интересно такие картинки покупать.

— Я и сейчас не прочь заняться абстрактным рисунком, только чуть позже, потому что нельзя забывать традиционное. Портреты для меня и школа, и удовольствие, и заработок.

— И правильно, Гоша, правильно. Только вот не исхалтуриться бы тебе, не сделаться художником по найму, а работать только в охотку — вот чего бы я пожелала. Ты уж не сердись на меня, если я чего не понимаю, генацвале.

Гоша улыбнулся своим мыслям: откуда в этой простой женщине столько прозорливости и души…

— Нет, — ответил он, — не исхалтурюсь, не боись, старая. Теперь все будет хорошо. Яков Петрович мне такое предложил, что даже страшно рассказывать, не сглазить бы.

— И не рассказывай, не рассказывай! Вот как получится, тогда и скажешь.

Однако не прошло и месяца, как вечером Гоша объявил Даше и Клаве, что Яков Петрович приглашает его в качестве художника многосерийного телевизионного фильма.

До этого никого особо не интересовало, чем занимается сосед Клавы. Ну строит себе дом и строит. Оказалось, что он, уйдя из науки, где в свое время преуспел, даже стал мэнээсом и кандидатом наук, занялся продюсированием телефильмов. Сначала добывал деньги у разных бизнесменов, вкладывал их в покупку и демонстрацию дешевых мексиканских, колумбийских и бог знает каких еще сериалов. Потом, поднакопив денег, стал вкладывать свои. В этом на первый взгляд нехитром деле были у него и взлеты, и падения, но в итоге остался он в выигрыше и теперь решил запустить свой собственный фильм под эгидой собственной же продюсерской фирмы. Не обладая большим опытом в создании фильмов, он нуждался в совете профессионалов. Первым делом он предложил взяться за фильм Гоше. Тот в свою очередь сказал, что может связать его с Виктором Елагиным.

Через Дашу состоялось знакомство с четой Елагиных. Яков Петрович был совершенно очарован Еленой Андреевной, ее блестящей эрудицией и пониманием дела. О Викторе он знал как о популярном и весьма востребованном актере, так что знакомство только подтвердило его ожидания.

— Видите ли, — объяснял он свою позицию. — Сейчас много молодых, известных актеров, большинство из которых обладают не только отличной фактурой, но и великолепной физической подготовкой, позволяющей им в сложнейших эпизодах обходиться даже без дублеров. Но почти все они, так или иначе, известны благодаря работам в детективном жанре. Я же хочу сделать обыкновенную современную человеческую драму, если хотите, мелодраму. Уверен, что зритель соскучился по фильмам о любви, верности, измене, заботах и радостях таких же, как он сам, людей. Думаю, напряженный сюжет можно создать не только в детективном жанре, если автор владеет законами классической, традиционной драматургии.

Начались поиски сценариста. Елена Андреевна предложила одного из своих студентов, который параллельно учился на заочном отделении Литературного института и уже успел написать несколько одноактных пьес. Она была знакома с его первыми литературными опытами и считала его безусловно талантливым и перспективным, а главное, драматургически мыслящим молодым писателем.

После нескольких встреч, внимательного прочтения его произведений Яков Петрович одобрил кандидатуру, и работа закипела.

Гоше пришлось постигать новую для себя область — художника-постановщика фильма, что потребовало колоссального напряжения и большой, непривычной работы. Он с таким энтузиазмом взялся за дело, что и Даша, и Клава просто диву давались — словно подменили человека!

Все, казалось, встало на твердые рельсы: и работа, и мир в семье, и весьма ощутимые заработки Гоши. О прошлом никто не вспоминал, оно отступило, ушло, ничем не напоминая о себе. Даша была счастлива и думала порой, что если есть у человека вторая молодость, то и у их любви с Гошей она тоже есть — вторая молодость любви! Не по обязанности, не в результате Катиных уговоров и упреков она теперь стала все чаще и чаще откликаться на желания Гоши, сама испытывая при этом настоящий взрыв чувственности. Казалось, вернулись времена, когда в той, старой Гошиной мастерской, на старом матрасе, они оба были неистощимы и неутомимы.

Как часто люди в неукротимом рвении к активной жизни стремятся подальше уйти от своего прошлого, оставить о нем лишь приятные воспоминания, а все тяжелое, мрачное: ошибки, просчеты, собственные неблаговидные поступки — найдется ли на свете человек, который с полной уверенностью может утверждать, что никогда не поступал не по совести? — забыть, вычеркнуть, изъять из памяти и из сердца полностью, до чистого листа. Но прошлое никуда не уходит, не исчезает, оно лишь, притаившись, ждет, когда о нем забудут или, что еще хуже, пренебрегут им, и тогда напомнит о себе, выскочит из уголка памяти и закрасит черной краской все цвета радуги, только что светившие и игравшие так весело, так ярко…

Когда Даша решила, что все окончательно наладилось в их доме, утром позвонила незнакомая женщина. К счастью, трубку сняла Клава. Что-то показалось ей подозрительным: женщина, если судить по голосу, уже пожилая, назвала ее Дашей, но попросила к телефону Гошу. Сама не представилась, говорила путано и настаивала на встрече. Даша была в ванной — последнее время она особенно тщательно следила за собой, делала питательные маски, купила весы, контролировала вес и даже подсвечивала волосы, по мнению Клавы, и без того красивые.

Клава ушла в детскую, прикрыла за собой дверь и без обиняков спросила:

— Говорите прямо — чего вам надо?

— Тут у меня ребенок…

— Какой ребенок? — перебила Клава и, еще ничего не зная, поняла — в дом пришла беда.

— Ваш муж нагулял, а мать умерла…

— Давайте встретимся, — со свойственной ей решительностью сказала Клава, пытаясь унять внезапно начавшееся сердцебиение.

— Так и я о том, Даша. Диктуйте адрес, а то телефон у меня есть, а адреса нету.

— Нет, я к вам приеду. Прямо сейчас. Давайте адрес.

— Может, так и лучше, — нерешительно сказала женщина. — Поглядите на мальчика…

— Как вас зовут?

— Зоя Михайловна.

— Диктуйте, Зоя Михайловна. Записываю…

Пока Клава искала бумагу и карандаш, входная дверь хлопнула — Даша убежала на работу. Отлегло от сердца.

«Слава богу, — подумала Клава. — Поеду, разберусь, авось удастся отвести беду».

Через сорок минут она позвонила в обитую старым черным дерматином дверь на втором этаже пятиэтажной хрущевки.

Ей открыла пожилая женщина с усталым и добрым лицом.

— Зоя Михайловна? — спросила Клава. — Вы мне звонили.

— Вы не Даша?

— Нет. Я Клава, — и сказала, как придумала еще в дороге: — Бабушка.

Зоя Михайловна ввела ее в крохотную двухкомнатную квартирку, заставленную старой мебелью, в основном кроватями и кушетками так, что нужно было протискиваться, и провела на кухоньку, такую же маленькую. За накрытым клеенкой столом сидел мальчик лет четырех, с огромными, печальными голубыми глазами, бледным до прозрачности лицом, длинными, давно не стриженными русыми волосами, до того похожий на Гошу, что у Клавы затряслись губы и кольнуло в сердце.

— Поздоровайся с бабой Клавой, Вася.

Мальчик встал, поздоровался.

— Иди в комнату. Можешь включить телевизор. На обеденном столе не рисуй.

Мальчик взял со стола альбом для рисования, коробочку цветных карандашей и вышел бочком, бросив не по-детски внимательный взгляд на Клаву.

— Может, чайку вскипятить? Разговор-то долгий.

Клава кивнула и села к столу, оглядывая опрятную, но бедную обстановку кухни, и приготовилась слушать.

Мать Васи Верка была детдомовской. С грехом пополам кончила школу. Директор детского дома выбила ей в полном соответствии с законом комнату в коммунальной квартире, как раз напротив той, где жила Зоя Михайловна, дала приданое и устроила на работу. Первый год регулярно звонила, да Верка и сама заглядывала в детдом, потом звонки стали реже, а Верка нашла новых друзей, молодых, веселых, симпатичных парней и девчат со стройки, на которой работала.

Все бы хорошо, только соседи по квартире попались склочные: вечно к чему-нибудь придирались, устраивали скандалы.

Как-то Вера, встретив на лестничной площадке Зою Михайловну, пожаловалась ей.

— Я этих людей давно знаю. Они еще до вселения Веры зарились на эту комнату, да только не перепало им. Вот злость свою на ней и вымещали, — сообщила Зоя Михайловна Клаве.

Зарабатывала Вера прилично, со временем приоделась, стала заглядывать в хорошую парикмахерскую, и оказалось, что она премиленькая. На дискотеке ее приглашали незнакомые парни, назначали свидания, но свои, со стройки, их решительно отшивали. Верка была достаточно опытной для своих лет — с невинностью и наивностью распрощалась еще в детдоме, как не следил за ними Аргус, педагог по воспитанию, — и не прочь была походить с теми, кто клеил ее на дискотеке. Но ребята со стройки бдели, и в конце концов она стала ходить с одним из них. Это был высокий, стройный двадцатитрехлетний парень, отслуживший в армии, побывавший в Чечне, вопреки уверениям министра, что первогодков туда не посылают, и вернувшийся без иллюзий, немного приблатненным. Миша играл на гитаре, пел, подражая Высоцкому, и лихо бил чечетку. А еще он покуривал травку.

С этого все и началось.

Для хорошей травки нужны были хорошие деньги. Он стал подрабатывать натурщиком у знакомых художников. Фигурой Бог наградил его отменной, приглашений позировать хватало. Но расходы на наркоту росли, денег требовалось все больше и больше. Тогда он уговорил работать по субботам натурщицей и Верку.

Так она познакомилась с Гошей, который писал тогда в основном ню.

Большой, красивый, ласковый Гоша поил ее крепким вкусным чаем, а когда ей становилось холодно, укутывал в теплый, ворсистый мохеровый плед, словно невзначай касаясь груди, отчего по всему телу бежали странные мурашки, ощущение, которого Верка не испытывала, трахаясь, как она выражалась, со своими ребятами.

Гоша не спешил укладывать ее на знаменитый матрац в углу мастерской. В ней нарастало желание, недоумение, нетерпение, и когда он все же во время четвертого сеанса отнес ее туда прямо в мохеровом пледе, она обо всем забыла и не предохранилась…

Гоша закончил картину через месяц с небольшим, щедро расплатился с ней, они распили бутылочку шампанского и прилегли на матраце… Оказалось, прощались, ибо больше он не звонил. Когда она приехала к нему без звонка, он грубо выставил ее, но она успела заметить стоявшую на крохотном подиуме другую девушку, закутанную в тот же плед. Верка раскричалась, въехала Гоше пару раз по физиономии — он только уклонялся и улыбался, — приехала домой и впервые закурила травку вместе со своим Мишей. От третьей затяжки она с непривычки «улетела»…

Наутро не могла вспомнить, когда ушел Миша. Болела голова, подташнивало. Вера решила, что заболела, и отправилась к врачу в поликлинику брать бюллетень.

Там она узнала, что беременна, и уже на втором месяце.

Что делать?

Аборт?

В детдоме им очень красочно объясняли, что в результате ранних абортов возникает бесплодие.

Она точно знала, что это от Гоши, потому что только с ним позволила себе однажды не предохраниться.

Идти к Гоше?

Абсолютно бессмысленно: Верка давно поняла, что таких, как она, натурщиц у него не одна. К тому же он женат, имеет дочь…

Оставалось одно — рассказать Мише. Нет, не признаться, а просто сообщить, что забеременела от него — он никогда не интересовался, предохраняется она или нет.

Верка не ожидала, что он обрадуется, услышав эту новость.

В эту ночь они впервые за все время близости по-настоящему любили друг друга. Он — от счастья, что будет отцом и оставит после себя след на Земле, а она — из благодарности за такое его отношение.

Будущее казалось безоблачным.

Ей удалось удержаться и не курить травку до самых родов. И позже, в течение нескольких месяцев, пока кормила грудью, Вера стойко держалась, категорически отвергая все попытки Михаила угостить ее косячком. А когда молока стало мало и она перевела ребенка на искусственное питание, не устояла и стала вместе с Мишкой покуривать.

— Вот тогда я первый раз встряла, не утерпела, — сказала Зоя Михайловна.

— Это вы правильно сделали, — заметила Клава. — Детдомовские, они на первый взгляд только кажутся отчаянными, а на самом деле более беспомощных и беззащитных людей поискать.

— Донимали ее соседи по любому поводу — то не так на кухне убралась, то пеленки не там сушит… Скандал за скандалом. Когда Мишка дома, не смели и носа из своей комнаты высунуть, а когда Вера одна — обязательно к чему-нибудь да придерутся. Вот и стала она с моего разрешения чуть что — с маленьким ко мне…

— Болел?

— Животиком мучился. Да и то сказать, чем они со своим Мишкой мальчонку кормили! А уж курили… Словом, настояла я и добилась, чтобы взяли Васеньку в ясли. И Михаил ходил, добивался, он, ничего не скажу, любил мальца, заботился, какие-то справки приносил, ходатайства разные, когда, конечно, не накурившись был. Все обещал, распишемся с Веркой… Словом, взяли Васеньку на пятидневку. И до чего здоровенький мальчонка оказался — ну, кажется, чего такого особенного в яслях-то? Питание — смехота, условия — никакие, нянек не хватает, памперсов этих нет, дорогие слишком, вот они обделаются и орут… А Васенька поздоровел, толстенький стал, румяный, просто чудо. Значит, порода в нем такая, крепкая…

— Я так понимаю, что вы и сами к нему привязались? — спросила Клава.

— Чего скрывать… И относила в ясли, и приносила по субботам домой чаще я, да не к ним, а к себе. А потом, когда время пришло в детский садик определять, Мишка помер.

— Что так?

— Это у них, у наркоманов, обычное дело, передозировка называется. Сколько раз участковый приходил, лекции им читал, предупреждал, что можно и Богу душу отдать, грозил родительских прав лишить, только все зря: они сейчас пообещают завязать, а уж на другой день в два горла накурятся до потери сознания. Потом совсем ополоумели, колоться стали…

— Значит, он на иглу сел? — проявила осведомленность Клава.

— А я о чем? Верка словно ошалела, к вокзалам ходить стала, о Васеньке совсем уж не заботилась. Я было сунулась с детским садиком договариваться, только кто ж его возьмет, когда бесплатных детских садов почти не стало, очереди на год… Пошла я в милицию, у нас в отделении женщина по работе с детьми, даром что старший лейтенант, а добрая и отзывчивая, и у самой двое детей, так что она помогла… Вот… А на днях Верку похоронили… Тоже передозировка, как сказал участковый. И теперь Васеньку в детский дом отдают. Кое-как упросила пару недель подождать, взяла к себе… На комнату-то соседи Веркины уже губу раскатали, заявление подали, ходят, торопят, хоть положено ждать шесть месяцев… А мне так Васеньку жалко. Опять же по закону он в комнате-то этой прописан, нельзя же ребенка так вот, взашей…

— Что же вы его к себе не возьмете?

— Куда? Своих двое внуков, да младшая дочь вот-вот третьего принесет. Они ведь рожают, не думают.

— Это да, — согласилась Клава.

— А жилищные условия ныне, хоть взвод нарожай, не улучшают.

— Это да, — опять согласилась Клава, не переставая мучительно думать, что же ей делать.

— Вот я и вспомнила: Верка, когда только обнаружила, что залетела, приходила советоваться, может, все же аборт сделать, и оставила мне телефон Гоши…

— А почему вы Дашу спросили?

— Так Верка тогда же и сказала мне, что женат Гоша, и жена у него красивая, Дашей зовут, и что любит он ее, потому что вся мастерская ее портретами заставлена. Плакала… Я записала телефон и сохранила, Бог надоумил.

Обе женщины умолкли.

— Еще немного подождешь? — спросила наконец Клава, не заметив, что перешла на «ты». — Уж больно все неожиданно, как сосулька на голову.

— Да я-то подожду, только заберут его в детдом через две недели… никаких прав у меня нет…

— Хорошо, — сказала Клава. — Я постараюсь что-нибудь придумать… Пока не знаю, с чего начать… — Она помолчала.

Но через некоторое время вскинула голову — ее явно осенила какая-то идея, затем решительно объявила: — А знаешь, Зоя Михайловна, что мы сейчас сделаем?

Женщина только пожала плечами.

— Одевай-ка малыша и собери ему вещички на пару-тройку дней.

— Вы хотите забрать его? — испугалась Зоя Михайловна.

— Именно! — и видя, как она растерялась, Клавдия добавила: — Да ты не бойся, не бойся, все уладим, я отвечаю за ребенка, не волнуйся. Еще не знаю, как все пройдет, но лучше действовать сразу и решительно. Поверь мне, чем больше думаешь и сомневаешься, тем труднее добиваться своего.

— Я верю, дай Бог вам здоровья. А как быть с документами?

— Главное — документы! Я возьму все, что есть. И вот еще… Может, какие-нибудь его фотографии найдешь?

— А как же! — встрепенулась женщина, пошла в комнату и через несколько минут вернулась с бумагами и фотографиями.

Клава взяла, рассмотрела, положила в сумочку.

Зоя Михайловна вновь вышла, говоря:

— Сейчас соберу его одежду.

Вскоре она вернулась на кухню, ведя за собой мальчика, передала Клаве объемистую хозяйственную сумку с вещами.

Клава нагнулась к мальчику:

— Меня зовут баба Клава. Пойдешь ко мне в гости?

Мальчик молчал.

— У меня дома много игрушек, ты познакомишься с хорошей девочкой, Сашенькой. Она уже ходит в школу, во второй класс. — Помедлив немного, она спросила: — Ну как, поедем, Васенька?

— Поедем, — тихо согласился мальчик.

— Погоди-ка, — неожиданно спохватилась Клава. — Ты что-то рисовал здесь, когда я пришла?

— Да, — так же тихо сказал он, взглянув на Зою Михайловну. — Мне баба Зоя разрешила…

— А ты не покажешь мне твои рисунки?

Мальчик вновь вопросительно посмотрел на соседку.

— Сейчас принесу, — с готовностью сообщила та и пошла за рисунками.

— Давай-ка возьмем их с собой и покажем Сашеньке. Ты не против?

— He-а, я еще нарисую, — мальчуган не спускал огромных печальных глаз с Клавы.

Она улыбнулась ему.

Зоя Михайловна принесла детский альбом для рисования, вручила Клаве.

— Вот… Хлебом его не корми, дай порисовать. Если есть хоть какой-никакой клочок бумаги и карандаш — так и будет сидеть, рисовать, пока не позовешь. Может, это потому, что игрушками не избалован, а может, наследственность от отца перешла, кто его знает, поди — разберись…

— А чего нам разбираться, мы ведь, Зоя, с тобой в этом ничего не смыслим, — Клава взяла альбом, положила аккуратно в сумку с вещами.

Мальчик проводил альбом взглядом и сразу погрустнел.

— Не бойся, Васенька, баба Клава хорошая, она тебя в обиду не даст, — успокоила ребенка Зоя Михайловна, обняла его, поцеловала и попросила Клаву, чтобы та позвонила ей, как только будут хоть какие новости.

— Позвоню, не сомневайся.

Клава с Васенькой вышли на улицу. Она решила отвезти его на машине. Остановила первую попавшуюся, посадила ребенка, села сама. Назвала адрес, взглянула на малыша и поняла, что он впервые едет в машине: в глазах его был восторг, два голубых озерца сияли так, как только бывает у мальчишек при виде любой движущейся техники.

— Нравится в машине-то ехать, Васенька?

Мальчик только кивнул…

Дома никого не было: Гоша пошел в школу за Сашенькой, Даша еще не вернулась с работы.

Клава раздела ребенка, умыла его и повела показывать игрушки, из которых Сашенька давно выросла, но так и не рассталась с ними.

— Скоро наша Сашенька вернется из школы, сядем обедать. Ты что больше всего любишь, Васенька?

— Жареную картошку, — немного освоившись, ответил мальчик.

— А еще что?

— А еще все другое…

Клава не очень поняла смысл этих слов, но позже, когда они уже обедали, по тому, как он жадно и с аппетитом ел, поняла, что жизнь научила ребенка не привередничать. Волна воспоминаний о собственном детстве всколыхнулась в ней, и она твердо решила: если не примут в этом доме ребенка, она уйдет от них совсем, заберет Васю и уедет жить в свою избу. Денег и здоровья хватит, чтобы поставить мальца на ноги.

Вернулись Гоша с Сашенькой.

При виде незнакомого мужчины Вася выронил из рук мохнатого бурого медвежонка и забился в угол, хлопая глазами.

— Ой, кто к нам пришел? — радостно воскликнула Сашенька.

— Знакомьтесь, это Васенька, — Клава ласково погладила его по голове, — а это Саша. А дядю зовут Гошей. Ты не стесняйся, милый, подойди к нему, подай ручку, как настоящий мужчина.

— Привет, — сказал Гоша, присел на корточки и взял в свою руку протянутую ладонь мальчика. — Откуда ты, такой красивый?

— От бабы Зои, — ответил ребенок.

— Интересно…

Две пары голубых глаз испытующе уставились друг на друга, как будто хотели отыскать в глубинах зрачков ответ на вопрос, адресованный взаимно каждому: «Кто ты?»

Гоша встал, намеревался пойти в ванную, но, вновь глянув на гостя, остановился. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности.

— Клава, чей это ребенок?

— Наш, — коротко ответила она.

— Может, объяснишь?

— Обязательно объясню, а как же иначе. А теперь давайте-ка мыть руки и садиться за стол.

Когда стали рассаживаться, Сашенька попросила Клаву, чтобы Вася сел рядом с ней.

— Спроси у него, где он хочет сидеть, — посоветовала Клава.

— Васенька, хочешь сесть рядом со мной? — спросила Саша.

Мальчик кивнул головой и взял ее за руку.

Сашенька мгновенно откликнулась на этот жест доверия и обняла ребенка. Малыш прижался к ней и тоже обхватил ее своими ручонками.

Клава отвернулась и смахнула слезы. Кому, как не ей, было понять всю тяжесть сиротского детства, ведь именно в этом возрасте бежала она с толпой обезумевших от страха женщин и детей, спасаясь от фашистских бомб. Да, конечно, она не помнила своего имени, но свист летящих на землю чудищ она не просто помнила, а даже слышала до сих пор. «Этот звук у меня в ушах, — говорила она. — Умирать буду, а он так и будет визжать».

Васенька сидел за столом спокойно, не крутился, не ерзал, как многие его ровесники обычно делают. Чувствовалась детсадовская дрессура. Клава подкладывала ему на тарелку то одно, то другое, и мальчик послушно все съедал. Сам ничего не просил, но ничего и не оставлял.

После обеда озадаченный Гоша ушел в мастерскую работать, а Клава объявила детям:

— Вы тут без меня поиграйте, а я зайду к папе, нам поговорить надо. Справишься с Васенькой, Сашунь?

— Конечно, баба Клава.

— Если он попросится, своди его в туалет, — и подумала, может, он и проситься-то не умеет, лучше самой сводить, чем довести мальца до конфуза.

Покончив с этим ответственным делом, Клава захватила с собой документы, фотографии, альбом с рисунками и поднялась лифтом на последний этаж дома, где располагались мастерские художников. У нее был свой ключ — она раз в неделю прибирала там, но сейчас предпочла позвонить в дверь.

Гоша впустил ее и сразу же забросал вопросами.

— Погоди, Гоша, не части. Скажи мне прежде, чего ты так разволновался? Или сердце что подсказало?

— А чего мне волноваться? Просто спросил. Непонятно, откуда-то взялся ребенок, ни ты, ни Даша ничего не говорили… При чем здесь сердце, не пойму…

— Сердце всегда при том, — рассудительно заявила Клава. — Вот, погляди, узнаешь? — И она выложила перед ним фотографии маленького Васи.

На одной из них он был снят вместе с Верой.

Гоша небрежно перебрал фотографии, чуть помедлил, вглядываясь в лицо молоденькой женщины, затем вернул снимки Клаве.

Все то время, что он рассматривал их, она внимательно следила за ним, потом взяла из стопки ту самую, где Васенька запечатлен с матерью, и вновь подала Гоше со словами:

— Это Верка, неужто забыл, не узнал?

— Почему я должен ее узнать? — бросил он в бой последний оборонительный резерв.

— Гоша, сейчас уже не время в игры-то играть. Ты хорошо ее знаешь, можно сказать, знал, она тебе тут гольем позировала.

— Клава, ты представляешь, сколько тут натурщиц перебывало, я что, каждую должен помнить?

— Это ты жене своей зубы-то заговаривай, а мне зачем? Знаю, знаю, можешь не объяснять, — пресекла она его попытку возразить ей. — Ведь я всегда знала, чем ты здесь, кроме рисования, занимался, только ни разу не выдала тебя, не встряла в ваши с Дашей отношения. А теперь — все. Так что садись, генацвале, и слушай.

— Да я тебя битый час слушаю и все понять не могу, — опять из последних сил уцепился за оборонительный рубеж Гоша.

— Значит, такие вот дела: Вера умерла и оставила этого Васеньку круглым сиротой. А мальчик-то — твой сын…

— Что-о-о?! — взвился Гоша.

— Да не кричи ты… Давай лучше думать, как нам быть. Она только с тобой и спала, не предохранившись, вот и забеременела.

— Если бы это было так, сразу бы прибежала ко мне, — заявил Гоша.

— Совесть ей не позволила, да и знала она, что с тебя как с козла молока, не дура была, поняла, что настоящий бордель здесь…

— Ты говори да не заговаривайся! — возмутился Гоша.

— Опять ты свое… Скажи спасибо, что не Даша к телефону подошла, когда соседка Веркина позвонила. У нее и телефон твой есть, и как звать тебя, знает. Она Вере помогала, как могла, а теперь, когда та померла, не может на себя мальчишку взять. Да ты посмотри, вглядись, он же копия твоя. И вот еще, — Клава раскрыла альбом, — полюбуйся, как рисует.

Гоша взял альбом, нехотя пролистал пару страниц, вернул Клаве.

— И ты предлагаешь мне взять чужого парня, признать его своим сыном и предложить Даше заменить ему мать?

— Вай мэ! Как же долго ты соображаешь!

— Хочешь окончательно разрушить нашу семью, да? — Гоша орал, представляя себе, как только что налаженные отношения с Дашей теперь разлетятся в клочья и ничто уже не спасет его вторично.

— Нет, не дай бог! Что ты говоришь! Никогда такое мне и в голову не придет. Зачем напрасно хочешь обидеть меня?

— А где доказательства, что это мой сын? Мало ли что тебе соседка наговорила! Я не могу так вот просто взять и усыновить ребенка, должна быть уверенность.

— А ты возьми свои детские фотографии и сравни с этими, а потом встань вместе с ним перед зеркалом и полюбуйся, ты же художник, разве не видишь — вы одно лицо!

— Клава, среди людей есть не только похожие друг на друга, но и двойники. Вон, по телику то Сталина, то Ленина показывают живых, а это всего лишь их двойники.

— А ты мне про Сталина и Ленина не рассказывай! Давай-ка решать с Васенькой. Что будем делать?

— Ну не могу я так, ни с того ни с сего, в одну минуту решить такой вопрос. Я должен подумать… Может, соседка все нафантазировала… Откуда мне знать?

— Вот что, Гоша, я тебе скажу. Если даже мир перевернется, я этого ребенка не дам забрать в детдом, на все пойду: увезу в свою деревню, уеду в Грузию, хоть там не сладко живется, найду уголок в России… Так ты уж думай, думай, только побыстрее. Завтра я ответа от тебя жду — как решишь, так и сделаем. А соседка здесь совсем ни при чем, какая ей выгода зря наговаривать? Для нее самое простое — отдать его в детский дом. Ладно, я пойду, а то дети там одни. А ты думай, Гоша.

Клава ушла…

Дети так самозабвенно играли в детской, словно всегда были вместе и не существовало между ними возрастной разницы. Стоило Клаве войти в комнату, как Сашенька сразу же бросилась к ней с сияющими глазами:

— Баба Клава! Он такой хороший, такой хороший! Можно, он останется у нас до вечера? Попроси его родителей, чтобы они разрешили, ну, пожалуйста.

Клава отвела Сашеньку чуть в сторону, к окну, и шепотом объяснила:

— У Васеньки нет родителей, он сиротинушка, понимаешь?

— Совсем нет? — Лицо девочки, только что такое радостное, исказилось гримасой печали, она готова была заплакать.

— Совсем. Он жил с мамой, а теперь она умерла. Вот такие дела, генацвале.

— С кем же он теперь жить будет?

— Его хотят отдать в детский дом, — грустно поведала Клава.

— Я знаю, в детском доме очень плохо, я видела по телевизору, как они там спят все в одной комнате… — Сашенька шмыгнула носом.

— Да, не сладко ему придется, — вздохнула Клава. — Я тебе рассказала это для того, чтобы ты не спрашивала у него ничего про родителей, поняла?

— Поняла, — совсем сникла Сашенька.

В это время к ним подбежал мальчик с какой-то игрушкой в руках, протянул и сказал:

— Давай поиграем с ней.

— Тебе нравится это лото?

— Это не лото, а такая игрушка, чтобы учить буквы. У нас в садике тоже есть.

— Так ты и читать умеешь? — спросила Клава.

— Я могу написать на бумаге «Вася».

Сашенька выдвинула ящик своего письменного стола, вытащила лист бумаги и усадила Васеньку. Мальчик немедленно взял из стопки карандашей один и, высунув язык, медленно и очень тщательно вывел на бумаге свое имя.

— А сколько тебе лет? — спросила Сашенька.

Вася показал на руке четыре пальца.

— Баба Клава, а я в четыре годика умела писать?

— В четыре — нет, ты только к шести годам научилась.

— Значит, он очень умненький мальчик, — заключила девочка.

— Да уж, — грустно вздохнула Клава, — при такой жизни не захочешь, а поумнеешь…

— А разве нельзя ему остаться у нас навсегда? — не унималась Сашенька.

— Это могут решить только мама с папой.

— Когда мама придет, я попрошу ее, ладно?

— Посмотрим… — неопределенно произнесла Клава и, оставив детей, ушла на кухню. Через минуту она заглянула в детскую, спросила Сашеньку: — А тебе, егоза, не пора за уроки садиться?

— Ты что, баба Клава, завтра же суббота! Ничего не задали, — сообщила радостно Сашенька.

Клава вышла, бормоча себе под нос: «Совсем голову потеряла с этим мальцом…»

Даша вернулась с работы в отличном настроении: бутик процветал, пользовался популярностью, набирал постоянных покупателей. В основном сюда приходила молодежь, много начинающих актеров, уже успевших завоевать популярность в российских сериалах. Правда, Даша прекрасно понимала, что в большинстве этих свежеиспеченных русских санта-барбарах актерским мастерством и не пахнет, но к ее бизнесу сие не имело отношения.

Как-то зашел к ним в жутко затрапезном виде парень, помялся, потоптался неловко, а потом обратился к продавщице с просьбой:

— Мне бы приодеться… только вот не знаю, что выбрать…

— Вам повседневный костюм или для другой цели? — спросила опытная продавщица.

Он застенчиво улыбнулся, объяснил:

— Видите ли, у меня вышли сразу две книжки в разных издательствах… Сначала ничего не печатали, а потом вот сразу… Даже на следующую договор заключили. Теперь будет презентация одной книги, а мне не в чем показаться на людях…

И столько было искренности и растерянности в его словах, что Дашины девчонки присоединились к наиболее опытной продавщице, и они всем скопом одели его, принарядили. В благодарность он пригласил всех на презентацию и обещал подарить свою книгу.

А сегодня он вновь зашел в бутик, кое-что купил и неожиданно, перебрасываясь с девочками разными историями и смешными анекдотами, предложил:

— А хотите, я вам прямо сейчас придумаю рекламный слоган?

Всем стало интересно, даже некоторые покупатели, которые слышали его слова, замерли в ожидании, а он, помолчав несколько минут, выпалил:

— Трусы от Трусарди, шинель от Шанель, кардиган дома Карден, бижутерия от Бьяджотти.

Ему похлопали…

Когда Даша зашла на кухню, ребята ужинали. Она увидела Васеньку и воскликнула:

— Какая прелесть! Привет, малыш. Ты из какой квартиры? — Даша подумала, что это соседский ребенок.

— Из бабы Зоиной, — очень серьезно ответил он.

— Клав, это из какой же?

— Да я номера не помню, — как-то странно подмигивая, ответила Клава, что сразу же насторожило Дашу.

— Клава, в чем дело?

— Пойдем в детскую, Даша, — тихо позвала Клава.

Они вышли из кухни, прошли в детскую. Клава закрыла за собой дверь.

— Что за секреты? Чей это ребенок?

— Да еще ничей, у него несколько дней назад мать умерла, и отца нет… Вот такие дела, Даша…

— Какой ужас… бедный мальчик. А с кем он живет?

— Пока его соседка взяла, а потом отдадут в детдом.

— Какая же это соседка, из какой квартиры? Я толком не поняла.

— Не из нашего дома он, просто я его привела… — Клава замолкла на полуслове.

— Откуда ты его привела, Клава? Почему недоговариваешь? А ну, выкладывай все, не крути со мной, — Даша поняла, что если от нее Клава решила скрывать что-то, значит, здесь таится неприятность.

— Это у одной моей знакомой в доме случилось, она на одной лестничной площадке живет с Васенькой… с его мамой… жила… Когда схоронили мать, его хотели сразу же в детдом забрать, вот она и упросила подождать пару недель.

— Но это же не выход, Клава. Надо что-нибудь придумать.

— Вот и я все думаю, как бы уберечь мальца от казенного дома.

— Давай-ка сейчас поужинаем, а после вместе поговорим, может, Гоша с Яковом Петровичем найдут выход. Надо ему позвонить, посоветоваться. Кстати, завтра он придет позировать для своего портрета, тогда и расскажем ему все. Он очень смекалистый и предприимчивый человек. Гоша знает, видел ребенка?

— Да.

— И что он думает по этому поводу?

— Сказал, что посоветуется с тобой, — соврала Клава, уверенная, что эта ложь лишь во спасение.

Появился Гоша, понурый, с мрачным лицом, не глядя в глаза Даше, спросил:

— Ужин скоро?

— Привет, трудяга, — бросила Даша, — совсем заработался, даже с женой не здороваешься.

Гоша чмокнул ее в щеку.

— Садитесь за стол в столовой, пусть ребятки там, на кухне, сами заканчивают, а я сейчас подам, — Клава быстренько принесла ужин, расставила все на столе, спросила: — Может, вы вдвоем поужинаете, а я к детям пойду?

— Что еще за новости? — вскинулась Даша. — Когда это было, чтобы ты отдельно от нас за стол садилась?

— Так ведь я к детям… чтобы последить… — стала объяснять Клава.

— Не выдумывай, чего там следить, справятся сами. Садись, — настояла Даша.

Ужинали молча, чувствовалась напряженность, которую могли объяснить Гоша и Клава, но Даша, вернувшаяся домой в прекрасном настроении, никак не могла понять, что же такое случилось дома, от чего за столом царит мрачная тишина. Конечно, жаль ребенка, да еще такого очаровательного, но чтобы такое траурное молчание… Нет, тут что-то большее.

В это время прибежали Сашенька и Вася, сытые, довольные, веселые. Мальчика словно подменили — он улыбался открыто, доверчиво, от прежней настороженности не осталось и следа.

— Ну как вы, все съели? — спросила Клава.

— Все до капельки! — ответила за двоих Саша и обратилась к матери: — Мамочка, а можно, Васенька у нас поживет?

Мальчик мгновенно понял, что именно эта тетя решит сейчас его судьбу, от нее зависит, останется он здесь или вернется к бабе Зое. А ему так захотелось остаться в этом чистом, просторном доме, где столько игрушек, где живет такая веселая девочка и куда он приехал с бабой Клавой на чудесной машине! Он с застывшей на лице улыбкой инстинктивно приблизился к Даше и смотрел на нее снизу вверх, как будто ждал ответа и одновременно упрашивал: «Не отсылайте меня, у вас так хорошо…»

Даша протянула к нему руки, подняла, посадила себе на колени, спросила:

— Ты хочешь у нас остаться, Васенька?

— Да… — прошептал мальчик, и улыбка сошла с его лица.

— Вот и хорошо, оставайся, — заключила она.

Мальчик обхватил ручонками Дашу за шею и прильнул к ней щечкой. Даша растрогалась, крепко прижала его к себе и поцеловала в макушку, оглянулась на мужа, спрашивая, не против ли он, и когда тот кивнул, сказала:

— Конечно, это не выход, надо что-то кардинально предпринять, чтобы пристроить его в хорошие руки. Я подумала, может, Яков Петрович что-нибудь дельное посоветует.

— Хорошо… — отозвался Гоша. — Поговорим завтра с ним.

Клава, строго и внимательно наблюдающая эту сцену, вдруг возразила:

— Зачем это вам Яков Петрович понадобился, он-то здесь при чем? Это наше, семейное дело, да и вы не дурее его, разберетесь, решите все сами. А я пока посуду на кухню снесу. — Она стала убирать со стола.

Саша потянула за руку Васеньку. Даша спустила его на пол, и тут Гоша не выдержал, встал, взял мальчика на руки, поднял, прижался щекой к щеке и обернулся лицом к жене.

— Даша… — начал он и осекся.

Она взглянула на них, на мужчин, стоящих голова к голове, в четыре одинаковых глаза смотревших на нее, и ахнула.

— Клава! — закричала Даша. — Клава! Иди сюда, Клава! Я не выдержу этого! Я не могу все начинать сначала! — Она вскочила, бросилась из комнаты, в дверях столкнулась с Клавой, кинулась ей на шею и в голос разрыдалась, вздрагивая всем телом, приговаривая: — Что мне делать, Клавочка, что мне делать?..

Клава увела ее в спальню, уложила на кровать, села рядом, положила руку ей на лоб, принялась тихим голосом уговаривать:

— Хорошая ты моя, добрая, умная, не плачь, родная, не рви себе сердце, лучше выслушай, что я тебе скажу.

Даша перестала всхлипывать, только слезы непроизвольно, как бы независимо от нее самой, катились по ее щекам.

А Клава все говорила, говорила, рассказывала историю Верки, ее друга Миши, потом незаметно и плавно перешла на свои детдомовские годы, на сиротское детство и в довершение всего сказала:

— Поговори с Гошей спокойно, не кляни его, не ругай, он уже свое получил. Да ведь и было-то все давным-давно, пять лет назад, что теперь вспоминать?.. А Васенька, попомни мое слово, будет вам и свет в дому, и радость, и утешение, и опора в старости. Меня уж на свете не станет, а ты вспомнишь мои слова и еще добром помянешь за то, что уговорила и Гошу, и тебя… — Помолчав немного, Клава убрала ладонь со лба Даши и добавила: — Вставай-ка, пойдем, умоемся, генацвале, к детям с таким лицом выходить не годится.

— Клава, — осипшим голосом произнесла Даша, — а вдруг мы не успеем за две недели все оформить, и его у нас заберут?

— Да кто ж у родного отца станет ребенка забирать? Не боись, все устроится.

Минуло три месяца пребывания Кати в Праге. Первые волнения по поводу ее неуверенности в знании чешского языка прошли. Она работала много, уверенно, с энтузиазмом. С коллективом фирмы отношения установились ровные, доброжелательные, но особой дружбы с отдельными сотрудниками не возникало, да Катя и не стремилась к этому. Ладислав время от времени забегал к ней, чтобы убедиться, что у нее все в порядке и особых проблем нет.

Наступил ноябрь. В первую субботу месяца утром в Катином гостиничном номере неожиданно раздался телефонный звонок. Катя только что проснулась, она никак не могла привыкнуть к раннему началу работы, как это принято в Чехии, и потому в свободные дни позволяла себе понежиться лишний час.

— Слушаю, — отозвалась она на звонок телефона.

— Доброе утро, Катя, здесь Ладислав! — радостно приветствовал он. — Что делаешь?

— Мне стыдно, но я лежу.

— О! Извини, — растерялся он.

— Ничего страшного, я ведь не сплю, а просто лежу, валяюсь, — уточнила Катя.

— Тогда я могу спросить у тебя, какая разница между русскими словами «обилие» и «изобилие»?

— Надо же, какие проблемы тебя волнуют ранним субботним утром, — хихикнула Катя.

— Зря смеешься. Я думал что когда ты приедешь, у меня будет богатая практика в русской разговорной речи, но ты так прочно перешла на чешский, что мне пришлось восполнять мои пробелы чтением книг.

— Прекрасная идея! Поздравляю. Чтение — лучший способ пополнить словарный запас, поверь мне и не ропщи, что я перешла на чешский.

— И все-таки, в чем разница между этими словами? — вновь задал вопрос Ладислав.

— Обилие — это когда чего-то много, а изобилие — когда обилие изображено художником на рисунке, как было в Советском Союзе, когда пытались убедить народ посредством изобразительного искусства, что у нас обилие продуктов. Изо-билие, понятно?

Ладислав расхохотался:

— Это такая шутка или ты сейчас придумала?

— Вот прямо сию минуту, еще тепленькое, как говорят врачи, ex tempore, что означает — перед самым употреблением.

— А если серьезно?

— Изобилие — это чрезмерное обилие. Все очень просто.

— Ты снова шутишь?

— На этот раз все очень серьезно.

— Спасибо. У меня есть еще одно сообщение: я приглашаю тебя сегодня на обед, потому что пришла мама и готовит что-то очень вкусное. Если не возражаешь, я заеду за тобой, хорошо?

— Спасибо тебе, Ладислав, за заботу. А это удобно? Ведь мама готовит для тебя, а я приду и все съем…

— Я не дам тебе все, можешь не переживать. Кстати, познакомишься с моей мамой.

— Хорошо, спасибо еще раз. Буду ждать тебя.

Катя подумала, что еще один день будет заполнен, а значит, можно отвлечься от бесконечных дум об Андрее.

Мама Ладислава Камила оказалась моложавой, высокой дамой со спортивной фигурой, длинной, без единой морщинки шеей, гордо несущей на себе небольшую, красивой формы голову с короткой стрижкой и маленькими голубыми лучистыми глазами. Катю она встретила, как давнишнюю знакомую.

— Очень рада, что вы нашли время приехать к Ладиславу домой. На работе, я думаю, он очень официален, — сказала она и взъерошила сыну волосы.

Кате так понравился этот жест, сделанный в присутствии гостьи, что она невольно улыбнулась, и обе женщины, как по команде, потянулись друг к другу, расцеловались. Давно забытое тепло разлилось по всему телу, принесло облегчение и раскованность.

Обед прошел в непрерывных шутках, расспросах, воспоминаниях. Потом пани Камила заторопилась, быстро собралась, сказав, что должна поспеть на ужин к старшему сыну, но до этого помочь невестке испечь какой-то особенный пирог, рецепт которого очень сложен и требует немалого времени, почему и печется редко и только при ее участии.

Катя только сейчас узнала, что у Ладислава два брата — старший и младший, и оба женаты, лишь он один, неудачно женившись, засиделся в холостяках.

Когда Катя собралась уезжать, Ладислав неожиданно сказал:

— Катя, я прошу тебя… если ты хочешь… останься в этом доме хозяйкой, понимаешь… навсегда. Только не отвечай мне сейчас, подумай.

Она растерялась, покраснела и, опустив голову, не глядя на него, ответила:

— Милый, милый Ладислав, я к тебе очень хорошо отношусь и считаю тебя своим другом. Но этого совсем недостаточно, чтобы принять твое предложение. — Поразмыслив минутку, добавила: — Нельзя дважды войти в одну и ту же реку… Прости…

— Я понимаю… — тихо произнес он.

По дороге в гостиницу оба молчали.

Катя вышла из машины и, не закрывая дверцы, спросила:

— Ты не станешь сердиться на меня?

— Нет, Катя. Единственный человек, на которого я сердит, это я сам, но только тот, что был дураком много лет назад.

— По-русски говорят: что Бог ни делает, все к лучшему.

— Будем надеяться, что это так. До понедельника. Встретимся на работе.

Весь ноябрь Андрей провел в страшном напряжении, ежеминутно ожидая звонка биржевого брокера. И хотя процесс шел успешно, но, как это обычно бывает в биржевых спекуляциях, никаких гарантий никто не мог дать. Все могло произойти — и полный крах с разорением до копеечки, и грандиозный успех, и даже исчезновение брокера вместе со всем капиталом, что порой уже случалось. Правда, доверия к своему брокеру Андрей не терял, но по собственному опыту знал, что большие деньги способны даже на порядочного человека воздействовать не хуже психотропных средств — личность мгновенно трансформируется и впоследствии окончательно деформируется. Тогда можно ждать любого неконтролируемого, непредсказуемого поступка.

Он гнал от себя эти мысли, но они постоянно роились в голове и не отступали, лишая его покоя. Самое досадное было то, что ни прежде, ни сейчас он ни за что не пошел бы на подобную авантюру, если бы не любовь к Кате. Именно это рискованное предприятие имел в виду Андрей, когда сказал ей, что сделает все, чтобы они были вместе, и просил только дать ему время. Но если она вышла замуж за Ладислава или ринулась продолжить начавшийся когда-то, но так и не состоявшийся роман, то его рискованная авантюра, как он упорно называл про себя биржевую игру, теряла всякий смысл.

Порой Андрей просто не мог уснуть без снотворного, стал видеть странные сны, в которых все было перемешано и всегда трагично заканчивалось. С тяжелой головой шел на работу, сидел подолгу над решением элементарных задач.

Иногда его успокаивала мысль, что в любом случае, даже если Катя вышла замуж, он должен развестись с Данусей, расстаться с фирмой «АРКС», с Аркадием Семеновичем, найти, создать другой, свой собственный бизнес, получить наконец свободу. Только что он будет делать, свободный от Катиной любви, без надежды вернуть ее?..

В начале декабря в Средневолжск из Москвы пришла тревожная весть: позвонила мать Дануси, сообщила, что у брата случилось прободение язвы желудка и он доставлен в больницу. Все произошло сегодня утром. Шофер высадил Аркадия Семеновича по его просьбе, не доезжая до подъезда фирмы, потому что ему захотелось пройтись по первому выпавшему в эту зиму снежку. Он сделал несколько шагов и внезапно упал, потеряв сознание. Только в больнице выяснилось, что само прободение произошло достаточно безболезненно для пациента, но большая кровопотеря привела к обмороку Уровень гемоглобина катастрофический. И спасти его может только искусство хирурга.

Мать плакала навзрыд, рассказывая, что ей не велели ехать в больницу, что она сидит дома как на иголках и ждет оттуда вестей. Очень просила дочь приехать в Москву.

Дануся пересказала печальную новость Андрею.

— Собирайся, едем, — коротко сказал он и стал звонить, узнавать, когда по расписанию ближайший рейс в Москву.

Выяснилось, что быстрее добраться с пересадкой, чем ждать очередного рейса.

Андрей стал заказывать билеты, но его прервала жена:

— Я думаю, мне незачем ехать: помочь я не могу, только измотаюсь с этой пересадкой.

Андрей был ошарашен:

— Но после операции с ним постоянно должен кто-то быть. Ты могла бы подменять тетю и мать.

— Уверена, они возьмут платную сиделку, которая лучше справится, чем мы. Мое присутствие абсолютно бессмысленно, да и тебе незачем ехать — после операции его перевезут в реанимацию, туда все равно не пускают. Зачем ты собрался? Только чтобы продемонстрировать рвение?

— Знаешь, я давно уже понял, что ты эгоистка, но такой степени бессердечности я в тебе не предполагал, — возмутился Андрей. — У меня нет оснований относиться к Аркадию Семеновичу с нежностью и любовью, но существует же элементарное человеческое приличие.

— Просто я рассуждаю здраво и рационально. Моя любовь к дяде не измеряется бессмысленным порывом. Когда он выпишется, я сразу же поеду навестить его.

— Нужно еще выжить, — бросил Андрей, перезвонил в аэрокассу и забронировал один билет.

Добравшись до Москвы, он первым делом отправился к матери Дануси. Она сказала, что жена Аркадия звонила, сообщила, что операция закончена, но потеря крови очень большая — вся брюшная полость была полна излившейся кровью. Сейчас ему постоянно делают переливание разных растворов, крови и кровезаменителей. Состояние оценивается как тяжелое.

Андрей, как мог, постарался успокоить и утешить женщину. На ее вопрос, почему не приехала Дануся, он решил не отвечать — с какой стати ему причинять боль бедной матери или лгать, придумывая оправдания жене. Поэтому он сначала спросил:

— А разве Дануся, когда вы с ней разговаривали, сама ничего не объяснила?

— Нет… — растерялась старушка.

— В таком случае, я полагаю, лучше спросить ее. К сожалению, она не просила меня ничего передать.

Женщина горько вздохнула, она-то хорошо знала характер своей дочери…

Потом Андрей, выяснив адрес больницы, поехал туда, встретился с женой и сыном Аркадия Семеновича, дождался, когда освободится врач, поговорил с ним.

— Да, — подтвердил хирург, — положение тяжелое, но можно сказать, что он родился в рубашке: еще несколько минут промедления, и мы не смогли бы его спасти. Вовремя доставили, иначе грозила смерть от невосполнимой кровопотери.

— Спасибо, доктор, — Андрей пожал ему руку. — Значит, есть надежда на оптимистичный прогноз?

— Давайте поговорим об этом завтра, я не люблю заниматься шапкозакидайством. Приезжайте не раньше четырнадцати часов, до этого у меня плановые операции. И постарайтесь увести домой родственников, от них сейчас проку мало.

Уговоры Андрея, как он и ожидал, не возымели никаких последствий — жена и сын остались в больнице. Спросили о Данусе.

Он ответил им так же, как и ее матери, откланялся, сказал, что приедет завтра к двум, и поехал в гостиницу «Минск».

Пока он оформлял номер в администрации, зазвонил телефон. Девушка, заполнявшая бланк, сняла трубку, ответила и улыбнулась Андрею:

— Это вас, Андрей Витальевич, супруга.

Только присутствие постороннего человека заставило его сдержаться. Он взял трубку и, не здороваясь, спросил:

— Что-нибудь случилось? — Выслушав ответ, через мгновение бросил: — Я еще сам не знаю, куда меня поместят, как я могу дать тебе номер телефона? Позвоню, когда узнаю.

Он поднялся в номер и сразу же позвонил домой:

— Зачем ты звонила, можешь объяснить?

Дануся ответила, что беспокоилась, как он долетел.

— Если это все, что тебя волновало, то, как видишь, вернее, слышишь, я жив и на месте. Больше вопросов нет?

Жена посетовала, что он грубит ей понапрасну, но ни словом не обмолвилась о здоровье и состоянии дяди. Андрей лишний раз подивился ее равнодушию к горячо любимому родственнику, и тут его вдруг осенило: почему он должен щадить ее, если она сама, по большому счету, никого не любит, не жалеет и лишь просчитывает степень необходимости для себя на данный момент того или иного близкого человека, включая даже мужа.

И вот тогда он решился: нужно позвонить Елене Андреевне и напроситься к ней на откровенный разговор, другой такой возможности не предвидится.

— Пожалуйста, не звони мне больше сегодня, — сказал он Данусе. — Я хочу отдохнуть.

Андрей положил трубку на аппарат и сразу же поднял ее, набрал номер сотового, так знакомого ему, что тотчас же защемило сердце.

— Елена Андреевна? Здравствуйте. Это Андрей Бурлаков.

— Слушаю, — довольно сухо откликнулась она, памятуя о прошлом звонке, который встревожил, но ничего не прояснил.

— Я прошу вас, Елена Андреевна… пожалуйста… мне очень нужно поговорить с вами…

— Вы полагаете, в этом есть смысл?

— Я надеюсь, когда вы узнаете все, то согласитесь, что я ни в чем не виноват перед Катей… пожалуйста…

— Хорошо, — согласилась она, — только мне хотелось бы, я считаю нужным, чтобы присутствовал и отец Кати.

— Разумеется, я буду только рад. Скажите, где и когда я могу встретиться с вами.

— Виктор возвращается из театра не раньше начала двенадцатого. Вы сможете в это время?

— Конечно, в любое время!

— Тогда приезжайте сегодня к нам. Мы живем сейчас вместе. — Записывайте адрес, — она продиктовала адрес и подробно объяснила, как добраться от гостиницы «Минск».

Андрей приехал примерно через десять минут после возвращения Виктора Елагина из театра. Тот ужинал на кухне, когда раздался звонок в дверь.

Елена Андреевна пошла открывать, но Виктор остановил ее:

— Погоди, я сам его встречу.

Он отложил вилку, вытер салфеткой губы, встал из-за стола и вышел в прихожую. Не стал спрашивать, кто там, сразу открыл дверь и жестом пригласил гостя войти.

Андрей слегка растерялся, хотя и знал, что отец Кати тоже ждет его, и потому немножко замешкался.

— Проходите, проходите, Андрей Витальевич, и давайте знакомиться: я — грозный отец Кати, Виктор Александрович Елагин, а это, — он указал на Елену, — моя жена. Впрочем, с ней вы, кажется, знакомы.

Мужчины пожали друг другу руки.

Елене Андреевне Бурлаков, склонившись, поцеловал руку. Она сразу прошла на кухню, выставила бутылку вина, бокалы, еще что-то съестное, и все это буквально в одно мгновение, жестом фокусника.

— Присоединяйтесь ко мне, — пригласил Виктор гостя. — Правда, ужин поздний, но такова актерская судьба с перевернутым вверх тормашками режимом. Зато могу гарантировать, что все вкусно.

— Спасибо, я уже успел поужинать в гостинице.

— В любом случае надо выпить за знакомство, — категорически заявил Виктор и повел Андрея на кухню.

— Простите мое нетерпение, — сказал тот, смущаясь, но решительно, — Катя вышла замуж?

— Сегодня утром она еще не была замужем. У вас есть более свежая информация? — Виктор наполнил вином три бокала.

— Вы уверены? — спросил Андрей, боясь, что ослышался.

— Леночка, мы уверены?

— Разумеется, — ответила Елена Андреевна.

— Но вы сказали мне, когда я позвонил в сентябре, что она уехала к Ладиславу.

— Не к Ладиславу, а в Прагу, работать в его фирме, по контракту на шесть месяцев, — уточнила Елена. — Именно так я вам сказала.

Андрей сел, взял бокал и молча выпил:

— Вы даже не представляете, что сейчас сделали для меня… Я все эти месяцы места себе не находил, не знал, что предпринять, как позвонить Кате… Даже мысль такая была — позвонить прямо Ладиславу, у нас есть координаты его фирмы, но потом подумал, что ничего бестактнее и глупее не может быть… Что я скажу? Не женился ли ты на Кате? Бред…

— Но Катя говорила мне, что вы предали ее, выбрали между бизнесом и ею ваш бизнес… — с сожалением в голосе сказала Елена Андреевна.

— Я?! Предал Катю? Да в ней вся моя жизнь, с первой встречи, с первой минуты, с первого разговора! Не знаю, почему она не поняла меня, не поверила… — и Андрей стал рассказывать все, как оно было на самом деле, со всеми подробностями, со всеми сложностями, преодолеть которые он намеревался, не вводя Катю в детали задуманной операции.

— Почему же вы не рассказали всего этого ей? Она не могла не понять — вот мы ведь с Леночкой, люди далекие от бизнеса, все из того, что вы излагали сейчас, поняли. А Катя за годы работы в фирме тем более разбирается в этих вопросах, — недоумевал Виктор.

— Рассказать по телефону? Вы просто не знакомы с подобными операциями, поэтому полагаете, что можно вот так вот снять трубку и все рассказать. Я и сейчас решился изложить суть дела только лишь из абсолютного доверия к вам. Такие вещи по телефону? Это самоубийственно, все равно что идти во весь рост на стреляющее оружие, никаких гарантий, что у вас лишь один собеседник.

— Простите мою тупость, — вновь вступила в разговор Елена, — я не могу понять, какая связь между вашим разводом и биржевой игрой?

— Видите ли, — начал терпеливо объяснять Андрей, — биржа — механизм очень тонкий, чувствительный, капризный и моментально реагирует на любые изменения в политике, в экономике, на любые, даже непроверенные, слухи и сплетни. Мой развод, даже не развод, а только начало бракоразводного процесса, тут же аукнется потерей моего бизнеса — полностью на все сто процентов. Этим уже пригрозил мне Аркадий Семенович. Но не страх расстаться с ним меня беспокоит, а то, что подобная сенсация — Бурлаков выставлен из дела, как приблудный пес! — немедленно станет достоянием всех деловых людей в городе. И тогда, потеряв не только филиал фирмы, но и престиж делового человека, я уже никогда не смогу не только рассчитывать на успех в биржевой игре, но даже вернуть свои деньги, вложенные в это рискованное мероприятие.

— А разве вы не владеете сорока девятью процентами акций вашего филиала? — спросил Виктор.

Андрей горько улыбнулся:

— Вы, кажется, начинаете разбираться в вопросах бизнеса, Виктор Александрович, и совершенно правильно поняли положение вещей. Но и здесь все непросто. Во-первых, Аркадий Семенович как полноправный хозяин огромной фирмы, пусть и со многими ответвлениями, всегда найдет вариант, при котором можно оставить меня даже без карманных денег, а во-вторых, я не могу быть подлецом и по отношению к Данусе. Поймите, мы прожили вместе не один год, и в том, что она ни разу нигде не работала, есть и моя вина — я говорил, предлагал, но не настаивал, потому что вкалывал, вкалывал и думал только о деле. Теперь я должен, обязан уйти без каких-либо притязаний на свою долю и в бизнесе, и в квартире со всей ее обстановкой. Единственное, что с чистой совестью я собираюсь оставить себе, это книги, которые принадлежат только мне, я собирал их, еще будучи школьником, потом студентом в Москве, и очень ими дорожу.

— Да-аа… — протянул Елагин, — положение хуже губернаторского.

— Я не знаю, как мне сломить ненависть Кати, как оправдаться перед ней…

— Ненависть? — воскликнула Елена Андреевна. — Что вы придумали, Андрей, какая ненависть?

— Она так сказала… — устало пояснил Андрей. — Она обещала возненавидеть меня…

— А вы знаете, что сказала мне эта женщина, когда мы много лет назад расставались? — с хитрой миной спросил Виктор, указывая на Елену Андреевну.

— Прекрати немедленно! — запротестовала она. — Речь не обо мне.

— Ты права, не о тебе, но о твоей дочери. А яблоко от яблони…

— Немедленно прекрати, я сказала! — возмутилась она. — Что ты ко мне прицепился?

— Видите, Андрей, как непредсказуемы женщины! Предвидеть их реакцию нет никакой возможности, они бывают излишне эмоциональны или излишне практичны в зависимости от того, куда и какая вожжа им попала.

— Вы шутите, Виктор Александрович, но мне не до смеха. Порой я думаю, что, будь помоложе, махнул бы на все рукой, не затевая никаких биржевых авантюр… Но рай в шалаше хорош лишь, когда тебе восемнадцать лет…

— Я, разумеется, не уполномочена Катей говорить за нее, но как мать и женщина не могу оставаться равнодушной свидетельницей происходящего между вами недоразумения. Да, да, — она не дала Андрею перебить себя, — именно недоразумения, потому что знаю, как Катя любит вас, как мучается, неверно истолковав ваши действия…

— Вы полагаете… — начал Андрей.

— Она не полагает, она точно знает, уж вы мне поверьте! — сказал Виктор и обнял жену. — И я тоже знаю. Теперь и вы это знаете. Кажется, так нам твердят по радио каждый день?

Елена шутливо хлопнула его по руке.

— Тогда я немедленно еду в Прагу! — воскликнул сияющий Андрей и встал со своего стула.

— Не раньше, чем мы допьем эту бутылку, — улыбнулся Виктор, подливая вина в бокалы. — Садитесь, садитесь, самолет еще не прибыл к нашему подъезду. Вы только что говорили, что не можете поступить, как восемнадцатилетний мальчишка, и тут же противоречите самому себе. Ну, полетите вы в Прагу, встретитесь с Катей… И пойдет у вас бесконечный разговор в жанре верю — не верю, дурак — сам дурак, а ты — а ты.

— Виктор совершенно прав, — заметила Елена.

— Видите, даже Леночка согласна и не спорит со мной, а у меня есть гениальная идея! Катя собирается приехать в Москву двадцать третьего декабря, она договорилась с Ладиславом, и он отпускает ее на рождественские каникулы и на Новый год. Скорее всего, пробудет в Москве дней десять. Вот мы с Леной поговорим с ней, выложим все ваши доводы и обстоятельства спокойно и беспристрастно. А уж после вы, если сумеете, приезжайте и сами встречайтесь с ней, принимайте огонь на себя.

— А ваш приезд не разрушит башню, которую вы сооружали столько времени? — поинтересовалась Елена Андреевна.

— Нет, к тому времени я уже смогу предпринять все шаги, необходимые для развода, и буду свободен от всего, — сказал Андрей и добавил: — Мне не хотелось бы думать, что вы сочтете мой поступок неблагородным — мой развод был предопределен значительно раньше моей встречи с Катей, только он, возможно, произошел бы позже, значительно позже…

— Андрей, пожалуйста, ни сейчас, ни когда-либо потом не оправдывайтесь перед нами, потому что мы верим вам, все понимаем и желаем, чтобы все получилось наилучшим образом. — Елена Андреевна обняла Андрея, а он, благодарный за тепло и поддержку, поцеловал ей руку.

— Это тот случай, когда нужно выпить, — категорически заявил Виктор, несмотря на сверлящий взгляд жены. — И не смотри на меня коброй, завтра у меня нет репетиций, высплюсь.

Когда Андрей собрался откланяться, Елена не дала ему уйти, не вызвав такси.

— Да я поймаю машину, не стоит беспокоиться.

— И не думайте! Хватит с нас случайностей, — строго сказала она и позвонила в фирму такси.

В ожидании машины они просидели еще с полчасика.

Андрей уехал в четвертом часу утра, совершенно опустошенный, но счастливый…

На следующий день, к двум часам он приехал в больницу, дождался врача.

— Ну что вам сказать… — неторопливо начал хирург. — Дядюшка ваш крепкий, сутки прошли достаточно спокойно, если учесть колоссальную кровопотерю. Но придется ему задержаться у нас, пока мы не поднимем ему гемоглобин до безопасного уровня.

— Доктор, если нужно дополнительное переливание крови или какие-то препараты, с которыми, возможно, в больнице существуют проблемы…

— Все, что необходимо пациенту, у нас есть, — прервал его врач. — Что же касается крови, то не следует представлять организм, как бочку, в которую сколько нальешь вина, столько и будет. Тут очень многое зависит от собственных кроветворных органов, насколько они смогут активизироваться. Мы не просто ушили участок прободения, но и удалили две трети желудка, а это серьезно ограничит процесс образования новых клеток крови. Придется набраться терпения.

— Когда я смогу зайти к нему? Мне нужно решить вопрос с моим отъездом в Средневолжск.

— Определенно ничего не могу сказать, но никак не раньше чем дня через четыре. Все опять же зависит от течения послеоперационного процесса.

Андрей поблагодарил врача и уехал в гостиницу. Позвонил оттуда матери Дануси, доложил о своем разговоре с врачом. Она очень хотела повидать его, поговорить о дочери, но он, как мог, вежливо отклонил приглашение.

Поздно вечером Андрей вернулся домой, в Средневолжск. Решил, что не станет ничего рассказывать жене, если она сама не спросит о дяде.

Дануся спросила, но не о дяде:

— Где ты был днем? Я звонила тебе, никто не подошел.

— С твоего разрешения, я ездил к двум часам в больницу, чтобы поговорить с врачом.

— Это и без тебя могли сделать.

— Я поступил так, как счел нужным, — сухо ответил Андрей.

Дануся вышла на кухню, включила электрический чайник, накрыла на стол, позвала его:

— Ужинать будешь?

— Спасибо, я сыт.

— Где же ты ел?

Чтобы не взорваться от назойливых вопросов жены, Андрей вспомнил детские стихи Маршака:

— «Где обедал воробей?

В зоопарке, у зверей…»

— Шутишь? — спросила она, готовая взорваться оттого, что не смогла довести свой допрос до конца.

— Вовсе нет. Я заскочил в «Макдоналдс», который открыли в зоопарке.

— Зачем было идти в зоопарк, разве нельзя перекусить в гостинице?

— Потому что среди зверей порой бывает уютнее, нежели среди людей. Ты исчерпала свой вопросник?

Дануся молча вышла…

Утром совершенно неожиданно позвонил брокер и сказал, что надо переговорить. У Андрея заколотилось сердце. Он помчался на место их обычных свиданий, терзаемый нехорошими предчувствиями, но одного взгляда на сияющее лицо брокера было достаточно: он понял, что операция завершилась самым благоприятным образом и даже с некоторым опережением предполагаемых сроков. Они обговорили все организационные вопросы, и только после этого Андрей отправился в фирму. Вызвал к себе своего заместителя и объявил о своем предстоящем уходе. Бедный Павел Степанович, человек предельно исполнительный и толковый, от удивления и растерянности несколько минут не мог осознать, что на самом деле происходит. Почему? Как? Что он станет делать без Бурлакова?

Андрей попросил пока никого о его решении не информировать и пообещал, что будущему президенту, а это, скорее всего, будет Дануся, порекомендует не только оставить Павла Степановича, в фирме, но и дать ему более широкие полномочия.

— Разумеется, за Аркадия Семеновича я не могу ручаться, но состояние его потребует долгого лечения, и не думаю, что сейчас он станет что-либо кардинально менять в фирме.

— А чем вы собираетесь заняться, Андрей Витальевич, если не секрет?

— Не секрет. Пока не решил. Одно только знаю точно: хочу на волю, в пампасы, — и Андрей так радостно улыбнулся, что бывалый Павел Степанович сразу понял — допекли человека. Он сбрасывает с себя вериги, потому и счастлив.

Всю вторую половину дня Андрей провел в беседе со своим юристом. Сначала он хотел поручить заняться своим разводом юристу фирмы, которому доверял и даже собирался со временем, когда начнет новое дело, переманить его к себе, вернее, не переманить, а пригласить, потому что из-под руки Аркадия Семеновича люди уходили охотно, если, конечно, находилась полноценная замена в смысле оплаты. Но потом решил обратиться к старинному приятелю, бывшему однокласснику Петьке, который хоть и стал теперь Петром Фомичем, но остался таким же смешливым, непоседливым курносым мальчишкой. Те, кто плохо его знал, даже и представить себе не могли, насколько это серьезный, опытный, высокопрофессиональный специалист.

Выслушав своего будущего клиента, Петя сказал:

— Старик, ты или свихнулся, или нашел клад. Кто же так бросает наработанное за десять лет! Дело твое беспроигрышное — ты берешь себе лишь то, что тебе по праву принадлежит. Ни один адвокат, ни один суд не сможет оспорить справедливое решение, даже если за это возьмется сотня аркадиев Семеновичей. Зачем этот широкий театральный жест?

— Петька, твое первое предположение самое верное: я нашел клад и потому свихнулся. А что касается театральщины, это, ты знаешь, не мое, зря на меня не наговаривай. Так ты берешься?

— Спрашиваешь!

Вечером Андрей объявил Данусе, что уходит от нее, а с ней свяжется его адвокат.

— Как тебя прикажешь понимать?

— Дануся, ну зачем ты задаешь бессмысленный вопрос? Наши отношения давно превратились в принудительное совместное проживание. Я не раз тебе говорил и вновь повторяю: нам нужно расстаться. Не можешь же ты отрицать, что супружеских отношений между нами давно нет. Зачем тянуть эту тягомотину дальше?

В глазах Дануси мелькнул страх: с трудом отвоеванное с помощью дяди неустойчивое перемирие успокоило, породило у нее иллюзию возвращения к прежней безоблачной жизни. Настоящую реальность она подсознательно отвергала, полагая, что если еще немного потерпеть, проявить внимание, ласку, то все постепенно вернется на круги своя. Даже то обстоятельство, что муж категорически отвергал все ее поползновения на сексуальные отношения, казалось ей преодолимым. Поэтому она восприняла его сообщение о разводе как тактический маневр и с улыбкой ответила:

— А я не дам тебе развода.

— Об этом ты поговоришь с моим адвокатом, — отрезал Андрей.

— Теперь я поняла, — заявила она с сарказмом, — дядя лежит в больнице, и ты осмелел.

— Это не имеет никакого отношения к Аркадию Семеновичу, потому что я ухожу не только от тебя, но и из фирмы.

Дануся криво усмехнулась:

— Ты забыл, что без меня не можешь ничего предпринять, дорогой?

На этот раз рассмеялся Андрей:

— Во-первых, ты сама забыла, что я давно тебе не дорогой, а во-вторых, есть кое-что, чего мне никто не может запретить: я ухожу совсем из вашего бизнеса, совсем, понимаешь? И к твоим пятидесяти одному проценту добавляю свои сорок девять — бери и владей! Мне ничего твоего не нужно, спасибо, сыт по горло.

Она ничего подобного не ждала и растерянно проговорила:

— Я должна посоветоваться с дядей…

— Самое время — он лежит в реанимации, к нему никого не пускают. А тебе не будет стыдно перед родней — когда случилась беда, ты и пальцем не шевельнула, а теперь собираешься с тяжелым больным говорить о своих делах?

— Ты сам меня ставишь в такие условия… я не могу управлять фирмой, разве ты не понимаешь?

— Давай не будем начинать все сначала, — спокойно предложил Андрей. — Если хочешь, выслушай меня, я дам тебе два совета.

Растерянность на лице Дануси быстро сменилась раздражением, и она со злостью в голосе бросила мужу:

— Засунь свои советы знаешь куда!

— Браво, Казимировна, браво, пани! Какая выдержка! Более десяти лет ты играла роль светской дамы и только сейчас сбросила маску. Наконец я могу воочию лицезреть то, что таилось под ней. И все-таки я дам тебе совет. Первое: держись Павла Степановича, моего заместителя, крепко держись, он профессионал, знает дела фирмы до последнего винтика и к тому же в высшей степени честный, порядочный человек. Будь с ним неизменно вежлива и корректна, он хамства не простит — тут же уволится и через пять минут его возьмет любой бизнесмен. С ним ты сможешь продержаться хотя бы до выздоровления Аркадия Семеновича. Думаю, что и дядюшка твой знает ему цену.

— Кто же будет президентом филиала? — взяв себя в руки, поинтересовалась Дануся.

— Разумеется, ты.

— Я? Ты смеешься! Что я умею?

— Учись. Сядь рядом с Павлом Степановичем и сиди с ним хоть двадцать четыре часа в сутки, спрашивай, записывай, учись работать. Другого выхода у тебя нет. И второй совет: ты всю жизнь играла разные роли — сначала манекенщицы, потом играла любовь, позже — жену и светскую даму в одном флаконе. Постарайся сейчас сыграть роль президента. Держись стойко, ничего не бойся. У тебя есть все: состояние, бизнес, квартира, красота. Я оставляю тебя со спокойным сердцем.

— Ты не можешь так просто уйти! — сорвалась Дануся. — Мне нужно время, чтобы осознать свое положение… Я люблю тебя… я просто погибну одна!

— Успокойся, займись чем-нибудь, отвлекись. Сейчас я соберу мои вещи, и мы спокойно расстанемся. Завтра я жду тебя в девять тридцать в офисе, чтобы передать все документы. Они будут готовы к девяти, а в девять тридцать ты примешь их. Не опаздывай. Все произойдет в присутствии юриста фирмы, нотариуса и моего заместителя. Единственное, что я возьму из дома, кроме личных вещей, это этюд Коровина. За книгами пришлю позже.

Дануся притихла. Ей казалось, что слова Андрея окутывают ее, обволакивают, словно густой туман, и нет выхода из этой завесы, невозможно вырваться, сдвинуться с места.

В течение всего разговора она то вспыхивала, готовая сорваться в очередную истерику, то, подавленная, умолкала.

Андрей ушел в другую комнату и начал собирать чемодан.

Когда он сказал о коровинском этюде, Дануся каким-то седьмым чувством вдруг поняла, кто та женщина, ради которой он уходит от нее. Перед ее глазами с удивительной отчетливостью возникла картина: Андрей и эта переводчица стоят перед этюдом, и в том, как они рассматривают его, есть что-то неуловимое, что объединяет их. Еще тогда она почувствовала легкий дискомфорт, но он, кольнув ее самолюбие, мгновенно исчез, растворившись в ее самодовольстве. А сейчас всем своим существом она испытала доселе незнакомое ей чувство ревности. Дануся вбежала в комнату, где Андрей укладывал чемодан, и в ярости крикнула:

— Я все поняла, я знаю, кто она! Ей это так не пройдет!

— Ты убьешь ее? — не оборачиваясь, спросил Андрей. Он устал от нелепых попыток жены изменить то, что уже необратимо.

— Как только дядя выйдет из больницы, он вышвырнет ее!

— Ты опоздала, она давно ушла из фирмы. Сама, по собственному желанию.

Андрей снял со стены этюд Коровина и аккуратно уложил его в чемодан между мягкими вещами…

Затем ушел, не оглянувшись.

Оставшись одна, Дануся уселась за письменный стол мужа и стала обдумывать, в каком костюме ей лучше поехать завтра в фирму.

Андрей подъехал к дому родителей. Машину припарковал у самого подъезда и позвонил по сотовому, не выходя из нее. К телефону подошла мать.

— Блудного сына примете? — с озорством спросил он.

Войдя в дом с чемоданом, он не удержался — уж больно ситуация была подходящей — и радостно провозгласил:

— Успел спасти я только одеяло и книгу спас любимую притом!

Через неделю все формальности в фирме были улажены, бумаги подписаны.

Андрей был свободен, по его выражению, как ветер в поле. Правда, оставался нерешенным вопрос с разводом — собственно, никакого вопроса тут и не было, просто Дануся затягивала его, как могла, чтобы напоследок хоть как-то отыграться. Однако эта мелкая месть не задевала его, не тревожила. Он жил, как в детстве, в атмосфере любви, заботы и понимания и ждал, тоже как в детстве, чудесного праздника — звонка Елагиных с сообщением о дате приезда Кати.

Еще в Москве, когда он уходил от них, Елена Андреевна сказала:

— Пожалуйста, Андрей, только не мчитесь сломя голову в день ее прилета. Дайте ей время на короткий отдых, нам с Виктором на то, чтобы изложить предельно доходчиво все, о чем мы с вами говорили, и наконец, она должна переварить новость.

— Слушайте, слушайте ее, Андрей! Леночка — умнейшая женщина, она совершенно права, — подхватил Виктор. — Считайте, что Катя должна пройти карантин.

Андрей вздохнул:

— Смотря при каком заболевании…

— При насморке, — засмеялся Виктор.

— Четыре дня устроит? — подыграла мужу Елена Андреевна.

— Три, не больше! — заявил Андрей.

— Ну что вы торгуетесь, как на базаре, молодой человек! Четыре дня и ни копейкой меньше, — поставил точку в шуточном споре Виктор.

На том и порешили.

Теперь Андрей ждал звонка, мысленно добавляя к вожделенной дате еще четыре дня…

Елена Андреевна позвонила 22 декабря, сообщила, что Катя будет в Москве на следующий день.

Простая арифметика (23+4) предписывала Андрею прилететь в Москву 28-го, но он вспомнил сакраментальную формулу «день приезда, день отъезда — один день» и взял билет на 27 декабря.

— Где я найду Катю, у вас? — спросил он, памятуя о том, что в ее квартире поселилась подруга Елены Андреевны.

— Ой, совсем забыла! — всполошилась та. — Катя будет жить в моей квартире. Мы с Виктором не хотим, чтобы она возвращалась к себе — не нужно вспоминать ничего из прошлого.

Андрей подумал, что их первые встречи, так бурно вспыхнувшая любовь — тоже прошлое и тоже связано с той квартирой, но Елена Андреевна права: смерть Степа, кошмар последних часов, проведенных в Катиной квартире, неотступно будут преследовать их.

— Вы правы, — сказал он, — мы начнем все с чистого листа.

— Предупредить ее о вашем приезде?

— Ни в коем случае! Не хочу, чтобы она ждала меня и мысленно конструировала нашу встречу. Пусть это будет неожиданностью для нее.

— Пожалуй, в этом есть определенный смысл, — согласилась Елена и продиктовала ему свой адрес, номер городского телефона.

Из-за обильного снегопада рейс задержался почти на четыре часа, и добрался Андрей до цели только около одиннадцати часов вечера. Расплатившись с таксистом, он не рискнул так поздно звонить в квартиру, чтобы не напугать Катю, а позвонил по своему сотовому.

Она подняла трубку.

— Можно запоздалому путнику отогреться у вас? — спросил Андрей. — Он трясется от холода и голода под вашей дверью.

Катя бросила трубку на аппарат и зажала рот руками, опасаясь, что закричит, и мираж рассеется.

Андрей подождал несколько мгновений. Неужели это конец, все пропало, и она не простила его, даже зная о всех перипетиях, о которых наверняка уже рассказали ей родители?

Он позвонил снова:

— Катя, если ты не примешь меня, я не знаю…

Щелчок замка прервал его слова, и правильно, потому что он действительно не знал, что говорить, что делать, как жить дальше, если она сейчас не откроет дверь.

…Как долго они стояли, обнявшись, на пороге квартиры, позже не могли вспомнить ни Андрей, ни Катя. Только хлопок лифта вернул их в действительность…

Утром Андрей попытался тихонько встать, чтобы не будить Катю, но она тут же раскрыла глаза и сонным голосом спросила:

— Уже убегаешь?

— Горе ты мое, чудовище синеглазое, куда я могу убежать от тебя?

— Ты же собирался встать.

— Чтобы сходить за пищей земной — у тебя в холодильнике шаром покати.

— Коварный! Пока я спала, ты в тиши ночной, аки тать, прокрался на кухню и все проверил!

— Сударыня, это непростительный навет. Мне не нужно ничего проверять, потому что я и так знаю: в холодильнике пусто.

— Да, — сдалась Катя, — ты прав. Но как ты узнал?

— Это очень длинная история, — многозначительно протянул Андрей, — как-нибудь расскажу…

— Нет, нет, нет, нет, я хочу сегодня! Нет, нет, нет, нет, я хочу сейчас! — запела она.

— Хорошо. Тогда слушай… Давным-давно, когда наши предки были еще хвостатыми…

— Прекрати немедленно заговаривать мне зубы! — Катя забарабанила кулачками по груди Андрея.

— О боже, ничего от тебя не укроешь. Я хотел подъехать в «Савой» — знаешь, есть такой ресторан, слышала? — и заказать на вечер столик.

— К твоему сведению, я там регулярно обедаю и ужинаю с одним очень любимым человеком…

Андрей крепко обнял ее и стал целовать, возбуждаясь и доводя ее до экстаза…

Вечером они сидели в «Савое», в переполненном зале, и тихо беседовали. Когда ужин подошел к концу, Катя спросила Андрея:

— А чем ты хочешь заняться?

— Тем же, чем и ты.

— У меня контракт заканчивается в середине января, но я пока ничего еще не придумала, хотя Ладислав предлагал продлить его.

— Значит, будем думать вместе, если ты согласна. Можем начать любое дело, какое ты захочешь и где пожелаешь — в Москве или в Средневолжске. Начальный капитал у меня есть.

— Я, между прочим, тоже не бесприданница: мне в Праге очень хорошо платят, да и от «АРКСа» еще остались деньги.

— Катище-чудище, давай не будем сейчас о делах. У нас все получится. Главное, что мы вместе. Помнишь, я тебе давным-давно, когда наши предки были хвостаты, сказал это: главное, что мы вместе.

Катя протянула ему через стол руку и, глядя ему в глаза, сказала:

— Я хочу быть твоей женой.

Андрей поцеловал кончики ее пальцев и ответил:

— Ты уже моя жена, давным-давно, когда…

— Если ты еще раз вспомнишь про наших хвостатых предков, я напьюсь прямо здесь, в этом респектабельном ресторане и стану бить посуду.

— Тогда я увожу тебя отсюда немедленно, — заявил Андрей, позвал официанта и расплатился.

Катя так заразительно рассмеялась, что даже строгому официанту стало смешно, и он начал забавно хихикать, пытаясь при этом сдержаться.

По дороге домой они накупили продуктов, зайдя в небольшой магазин под вывеской «24 часа».

Выгружая сумки на кухне, Андрей заметил:

— Ты обратила внимание на название магазина?

— Не помню, — призналась Катя.

— «24 часа», — подсказал он. — Это значит, что мы можем 24 часа никуда не выходить из постели…

— Но это же разврат! — всплеснула руками Катя.

— Ну да, наверное… — согласился Андрей. — Ты против?

Катя начала раздеваться, смеясь и приговаривая:

— Я — за! Я всегда — за!

Они плюхнулись в неубранную еще с утра постель и долго-долго не спали…

В следующем году они перебрались в новую, трехкомнатную квартиру, потому что у них родился сын Виктор. А еще через год и три месяца — второй, которого назвали в честь другого деда Виталием.

Виктор и Виталий — ПОБЕДА и ЖИЗНЬ.

…Командировка в старинный волжский город.

Для блестящей московской переводчицы Кати это — даже не работа, а приятный отдых.

Посмотреть на местные достопримечательности…

Разобраться, стоит ли продолжать затянувшийся, безрадостный роман…

И — главное — ЗАБЫТЬ о том, что на свете существуют какие-то отношения с мужчинами, кроме РАБОЧИХ!!!

Но — женщина предполагает, а Бог располагает.

И именно в этом старинном городке на Катю обрушивается НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ.

Страстная, отчаянная и НЕВОЗМОЖНАЯ любовь к женатому бизнесмену Андрею. Эта любовь живет МГНОВЕНИЯМИ.

У нее НЕТ БУДУЩЕГО.

Или — все-таки ЕСТЬ?!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Нелли Осипова
Любить, чтобы ненавидеть