Хаджи-Мурат - русский и английский параллельные тексты

Leo Tolstoy

ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ

Hadji Murad Chapter I

ХАДЖИ-МУРАТ

I was returning home by the fields.

Я возвращался домой полями.

It was midsummer, the hay harvest was over and they were just beginning to reap the rye.

Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.

At that season of the year there is a delightful variety of flowers - red, white, and pink scented tufty clover; milk-white ox-eye daisies with their bright yellow centers and pleasant spicy smell; yellow honey-scented rape blossoms; tall campanulas with white and lilac bells, tulip-shaped; creeping vetch; yellow, red, and pink scabious; faintly scented, neatly arranged purple plaintains with blossoms slightly tinged with pink; cornflowers, the newly opened blossoms bright blue in the sunshine but growing paler and redder towards evening or when growing old; and delicate almond-scented dodder flowers that withered quickly.

Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой "любишь-не-любишь" с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

I gathered myself a large nosegay and was going home when I noticed in a ditch, in full bloom, a beautiful thistle plant of the crimson variety, which in our neighborhood they call "Tartar" and carefully avoid when mowing - or, if they do happen to cut it down, throw out from among the grass for fear of pricking their hands.

Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется "татарином" и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук.

Thinking to pick this thistle and put it in the center of my nosegay, I climbed down into the ditch, and after driving away a velvety bumble-bee that had penetrated deep into one of the flowers and had there fallen sweetly asleep, I set to work to pluck the flower.

Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок.

But this proved a very difficult task. Not only did the stalk prick on every side - even through the handkerchief I wrapped round my hand - but it was so tough that I had to struggle with it for nearly five minutes, breaking the fibers one by one; and when I had at last plucked it, the stalk was all frayed and the flower itself no longer seemed so fresh and beautiful.

Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, - он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив.

Moreover, owing to a coarseness and stiffness, it did not seem in place among the delicate blossoms of my nosegay.

Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета.

I threw it away feeling sorry to have vainly destroyed a flower that looked beautiful in its proper place.

Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его.

"But what energy and tenacity! With what determination it defended itself, and how dearly it sold its life!" thought I, remembering the effort it had cost me to pluck the flower.

"Какая, однако, энергия и сила жизни, - подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. - Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь".

The way home led across black-earth fields that had just been ploughed up.

Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем.

I ascended the dusty path.

Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге.

The ploughed field belonged to a landed proprietor and was so large that on both sides and before me to the top of the hill nothing was visible but evenly furrowed and moist earth.

Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара.

The land was well tilled and nowhere was there a blade of grass or any kind of plant to be seen, it was all black.

Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, -все было черно.

"Ah, what a destructive creature is man. . . . How many different plant-lives he destroys to support his own existence!" thought I, involuntarily looking around for some living thing in this lifeless black field.

"Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни", - думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля.

In front of me to the right of the road I saw some kind of little clump, and drawing nearer I found it was the same kind of thistle as that which I had vainly plucked and thrown away.

Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же "татарина", которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

This "Tartar" plant had three branches.

Куст "татарина" состоял из трех отростков.

One was broken and stuck out like the stump of a mutilated arm.

Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки.

Each of the other two bore a flower, once red but now blackened.

На других двух было на каждом по цветку.

One stalk was broken, and half of it hung down with a soiled flower at its tip.

Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные.

The other, though also soiled with black mud, still stood erect. Evidently a cartwheel had passed over the plant but it had risen again, and that was why, though erect, it stood twisted to one side, as if a piece of its body had been torn from it, its bowels drawn out, an arm torn off, and one of its eyes plucked out.

Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз.

Yet it stood firm and did not surrender to man who had destroyed all its brothers around it. ...

Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

"What vitality!" I thought.

"Экая энергия! - подумал я.

"Man has conquered everything and destroyed millions of plants, yet this one won't submit."

- Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается".

And I remembered a Caucasian episode of years ago, which I had partly seen myself, partly heard of from eye-witnesses, and in part imagined.

И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе.

The episode, as it has taken shape in my memory and imagination, was as follows.

История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

** *

I

It happened towards the end of 1851.

Это было в конце 1851-го года.

On a cold November evening Hadji Murad rode into Makhmet, a hostile Chechen aoul that lay some fifteen miles from Russian territory and was filled with the scented smoke of burning Kizyak.

В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирной аул Махкет.

The strained chant of the muezzin had just ceased, and though the clear mountain air, impregnated with kizyak smoke, above the lowing of the cattle and the bleating of the sheep that were dispersing among the saklyas (which were crowded together like the cells of honeycomb), could be clearly heard the guttural voices of disputing men, and sounds of women's and children's voices rising from near the fountain below.

Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.

This Hadji Murad was Shamil's naib, famous for his exploits, who used never to ride out without his banner and some dozens of murids, who caracoled and showed off before him.

Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него.

Now wrapped in a hood and burka, from under which protruded a rifle, he rode, a fugitive with one murid only, trying to attract as little attention as possible and peering with his quick black eyes into the faces of those he met on his way.

Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

When he entered the aoul, instead of riding up the road leading to the open square, he turned to the left into a narrow side street, and on reaching the second saklya, which was cut into the hill side, he stopped and looked round.

Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь.

There was no one under the penthouse in front, but on the roof of the saklya itself, behind the freshly plastered clay chimney, lay a man covered with a sheepskin.

Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом.

Hadji Murad touched him with the handle of his leather-plaited whip and clicked his tongue, and an old man, wearing a greasy old beshmet and a nightcap, rose from under the sheepskin.

Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете.

His moist red eyelids had no lashes, and he blinked to get them unstuck.

Г лаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими.

Hadji Murad, repeating the customary

Хаджи-Мурат проговорил обычное:

"Selaam aleikum!" uncovered his face. "aleikum, selaam!" said the old man, recognizing him, and smiling with his toothless mouth. And raising himself on his thin legs he began thrusting his feet into the wooden-heeled slippers that stood by the chimney.

"Селям алейкум", - и открыл лицо. - Алейкум селям, - улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на слои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками.

Then he leisurely slipped his arms into the sleeves of his crumpled sheepskin, and going to the ladder that leant against the roof he descended backwards, while he dressed and as he climbed down he kept shaking his head on its thin, shrivelled sunburnt neck and mumbling something with his toothless mouth.

Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом.

As soon as he reached the ground he hospitably seized Hadji Murad's bridle and right stirrup; but the strong active murid had quickly dismounted and motioning the old man aside, took his place.

Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

Hadji Murad also dismounted, and walking with a slight limp, entered under the penthouse.

Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес.

A boy of fifteen, coming quickly out of the door, met him and wonderingly fixed his sparkling eyes, black as ripe sloes, on the new arrivals.

Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

"Run to the mosque and call your father," ordered the old man as he hurried forward to open the thin, creaking door into the saklya.

- Беги в мечеть, зови отца, - приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю.

As Hadji Murad entered the outer door, a slight, spare, middle-aged woman in a yellow smock, red beshmet, and wide blue trousers came through an inner door carrying cushions.

В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

"May thy coming bring happiness!" said she, and bending nearly double began arranging the cushions along the front wall for the guest to sit on.

- Приход твой к счастью, - сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

"May thy sons live!" answered Hadji Murad, taking off his burka, his rifle, and his sword, and handing them to the old man who carefully hung the rifle and sword on a nail beside the weapons of the master of the house, which were suspended between two large basins that glittered against the clean clay-plastered and carefully whitewashed wall.

- Сыновья твои да чтобы живы были, - ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику. Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

Hadji Murad adjusted the pistol at his back, came up to the cushions, and wrapping his Circassian coat closer round him, sat down.

Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них.

The old man squatted on his bare heels beside him, closed his eyes, and lifted his hands palms upwards.

Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху.

Hadji Murad did the same; then after repeating a prayer they both stroked their faces, passing their hands downwards till the palms joined at the end of their beards.

Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

"Ne habar?" ("Is there anything new?") asked Hadji Murad, addressing the old man.

- Не хабар? - спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: "что нового?"

"Habar yok" ("Nothing new"), replied the old man, looking with his lifeless red eyes not at Hadji Murad's face but at his breast.

- Хабар иок - "нет нового", - отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами.

"I live at the apiary and have only today come to see my son. . . .

- Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать.

He knows."

Он знает.

Hadji Murad, understanding that the old man did not wish to say what he knew and what Hadji Murad wanted to know, slightly nodded his head and asked no more questions.

Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

"There is no good news," said the old man.

- Хорошего нового ничего нет, - заговорил старик.

"The only news is that the hares keep discussing how to drive away the eagles, and the eagles tear first one and then another of them.

- Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого.

The other day the Russian dogs burnt the hay in the Mitchit aoul. . . . May their faces be torn!" he added hoarsely and angrily.

На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, - злобно прохрипел старик.

Hadji Murad's murid entered the room, his strong legs striding softly over the earthen floor. Retaining only his dagger and pistol, he took off his burka, rifle, and sword as Hadji Murad had done, and hung them up on the same nails as his leader's weapons.

Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

"Who is he?" asked the old man, pointing to the newcomer.

- Он кто? - спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

"My murid.

- Мюрид мой.

Eldar is his name," said Hadji Murad.

Элдар имя ему, - сказал Хаджи-Мурат.

"That is well," said the old man, and motioned Eldar to a place on a piece of felt beside Hadji Murad.

- Хорошо, - сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

Eldar sat down, crossing his legs and fixing his fine ram-like eyes on the old man who, having now started talking, was telling how their brave fellows had caught two Russian soldiers the week before and had killed one and sent the other to Shamil in Veden.

Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю.

Hadji Murad heard him absently, looking at the door and listening to the sounds outside.

Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам.

Under the penthouse steps were heard, the door creaked, and Sado, the master of the house, came in.

Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

He was a man of about forty, with a small beard, long nose, and eyes as black, though not as glittering, as those of his fifteen-year-old son who had run to call him home and who now entered with his father and sat down by the door.

Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери.

The master of the house took off his wooden slippers at the door, and pushing his old and much-worn cap to the back of his head (which had remained unshaved so long that it was beginning to be overgrown with black hair), at once squatted down in front of Hadji Murad.

Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

He too lifted his palms upwards, as the old man had done, repeated a prayer, and then stroked his face downwards. Only after that did he begin to speak.

Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить.

He told how an order had come from Shamil to seize Hadji Murad alive or dead, that Shamil's envoys had left only the day before, that the people were afraid to disobey Shamil's orders, and that therefore it was necessary to be careful.

Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

"In my house," said Sado, "no one shall injure my kunak while I live, but how will it be in the open fields? . . .

- У меня в доме, - сказал Садо, - моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как?

We must think it over."

Думать надо.

Hadji Murad listened with attention and nodded approvingly.

Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой.

When Sado had finished he said:

Когда Садо кончил, он сказал:

"Very well.

- Хорошо.

Now we must send a man with a letter to the Russians.

Теперь надо послать к русским человека с письмом.

My murid will go but he will need a guide."

Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

"I will send brother Bata," said Sado.

- Брата Бату пошлю, - сказал Садо.

"Go and call Bata," he added, turning to his son.

- Позови Бату, - обратился он к сыну.

The boy instantly bounded to his nimble feet as if he were on springs, and swinging his arms, rapidly left the saklya.

Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли.

Some ten minutes later he returned with a sinewy, short-legged Chechen, burnt almost black by the sun, wearing a worn and tattered yellow Circassian coat with frayed sleeves, and crumpled black leggings.

Минут через десять он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах.

Hadji Murad greeted the newcomer, and again without wasting a single word, immediately asked:

Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

"Canst thou conduct my murid to the Russians?"

- Можешь свести моего мюрида к русским?

"I can," gaily replied Bata.

- Можно, - быстро, весело заговорил Бата.

"I can certainly do it.

- Все можно.

There is not another Chechen who would pass as I can.

Против меня ни один чеченец не сумеет пройти.

Another might agree to go and might promise anything, but would do nothing; but I can do it!"

А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

"All right," said Hadji Murad.

- Ладно, - сказал Хаджи-Мурат.

"Thou shalt receive three for thy trouble," and he held up three fingers.

- За труды получишь три, - сказал он, выставляя три пальца.

Bata nodded to show that he understood, and added that it was not money he prized, but that he was ready to serve Hadji Murad for the honor alone.

Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату.

Every one in the mountains knew Hadji Murad, and how he slew the Russian swine.

Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

"Very well. . . .

- Хорошо, - сказал Хаджи-Мурат.

A rope should be long but a speech short," said Hadji Murad.

- Веревка хороша длинная, а речь короткая.

"Well then I'll hold my tongue," said Bata.

- Ну, молчать буду, - сказал Бата.

"Where the river Argun bends by the cliff," said Hadji Murad, "there are two stacks in a glade in the forest -thou knowest?"

- Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

"I know."

- Знаю.

"There my four horsemen are waiting for me," said Hadji Murad.

- Там мои три конные меня ждут, - сказал Хаджи-Мурат.

"Aye," answered Bata, nodding.

- Айя! - кивая головой, говорил Бата.

"Ask for Khan Mahoma.

- Спросишь Хан-Магому.

He knows what to do and what to say.

Хан-Магома знает, что делать и что говорить.

Canst thou lead him to the Russian Commander, Prince Vorontsov?"

Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю.

"Yes, I'll take him."

Можешь?

"Canst thou take him and bring him back again?"

- Сведу. - Свести и назад привести.

"I can."

Можешь?

"then take him there and return to the wood. I shall be there too."

- Можно.

"I will do it all," said Bata, rising, and putting his hands on his heart he went out.

- Сведешь, вернешься в лес, И я там буду.

Hadji Murad turned to his host. "A man must also be sent to Chekhi," he began, and took hold of one of the cartridge pouches of his Circassian coat, but let his hand drop immediately and became silent on seeing two women enter the saklya.

- Все сделаю, - сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел. - Еще человека в Гехи послать надо, - сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел.

One was Sado's wife - the thin middle-aged woman who had arranged the cushions.

- В Гехах надо вот что, - начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

The other was quite a young girl, wearing red trousers and a green beshmet. A necklace of silver coins covered the whole front of her dress, and at the end of the short but thick plait of hard black hair that hung between her thin shoulder-blades a silver ruble was suspended. Her eyes, as sloe- black as those of her father and brother, sparkled brightly in her young face which tried to be stern.

Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет.

She did not look at the visitors, but evidently felt their presence.

На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице.

Sado's wife brought in a low round table on which stood tea, pancakes in butter, cheese, churek (that is, thinly rolled out bread), and honey.

Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

The girl carried a basin, a ewer, and a towel.

Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чурек - тонко раскатанный хлеб - и мед.

Sado and Hadji Murad kept silent as long as the women, with their coin ornaments tinkling, moved softly about in their red soft-soled slippers, setting out before the visitors the things they had brought.

Девочка несла таз, кумган и полотенце.

Eldar sat motionless as a statue, his ram-like eyes fixed on his crossed legs, all the time the women were in the saklya.

Садо и Хаджи-Мурат - оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями.

Only after they had gone and their soft footsteps could no longer be heard behind the door, did he give a sigh of relief. Hadji Murad having pulled out a bullet from one of the cartridge-pouches of his Circassian coat, and having taken out a rolled-up note that lay beneath it, held it out, saying:

Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле.

"To be handed to my son."

Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

"Where must the answer be sent?"

- Сыну отдать, - сказал он, показывая записку.

"To thee; and thou must forward it to me."

- Куда ответ? - спросил Садо.

"It shall be done," said Sado, and placed the note in the cartridge-pocket of his own coat.

- Тебе, а ты мне доставишь.

Then he took up the metal ewer and moved the basin towards Hadji Murad.

- Будет сделано, - сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески.

Hadji Murad turned up the sleeves of his beshmet on his white muscular arms, held out his hands under the clear cold water which Sado poured from the ewer, and having wiped them on a clean unbleached towel, turned to the table.

Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде.

Eldar did the same.

То же сделал и Элдар.

While the visitors ate, Sado sat opposite and thanked them several times for their visit.

Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение.

The boy sat by the door never taking his sparkling eyes off Hadji Murad's face, and smiled as if in confirmation of his father's words.

Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

Though he had eaten nothing for more than twenty-four hours Hadji Murad ate only a little bread and cheese; then, drawing out a small knife from under his dagger, he spread some honey on a piece of bread.

Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

"Our honey is good," said the old man, evidently pleased to see Hadji Murad eating his honey. "This year, above all other years, it is plentiful and good."

- Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, - сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

"I thank thee," said Hadji Murad and turned from the table.

- Спасибо, - сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

Eldar would have liked to go on eating but he followed his leader's example, and having moved away from the table, handed him the ewer and basin.

Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

Sado knew that he was risking his life by receiving such a guest in his house, for after his quarrel with Shamil the latter had issued a proclamation to all the inhabitants of Chechnya forbidding them to receive Hadji Murad on pain of death.

Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата.

He knew that the inhabitants of the aoul might at any moment become aware of Hadji Murad's presence in his house and might demand his surrender.

Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи.

But this not only did not frighten Sado, it even gave him pleasure with himself because he was doing his duty.

Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя -кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

"Whilst thou are in my house and my head is on my shoulders no one shall harm thee," he repeated to Hadji Murad.

- Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, - повторил он Хаджи-Мурату.

Hadji Murad looked into his glittering eyes and understanding that this was true, said with some solemnity -

Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

"Mayst thou receive joy and life!"

- Да получишь ты радость и жизнь.

Sado silently laid his hand on his heart in token of thanks for these kind words.

Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

Having closed the shutters of the saklya and laid some sticks in the fireplace, Sado, in an exceptionally bright and animated mood, left the room and went into that part of his saklya where his family all lived.

Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило все его семейство.

The women had not yet gone to sleep, and were talking about the dangerous visitors who were spending the night in their guest chambers.

Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

Chapter II

II

At Vozvizhensk, the advanced fort situated some ten miles from the aoul in which Hadji Murad was spending the night, three soldiers and a non-commissioned officer left the fort and went beyond the Shahgirinsk Gate.

В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером.

The soldiers, dressed as Caucasian soldiers used to be in those days, wore sheepskin coats and caps, and boots that reached above their knees, and they carried their cloaks tightly rolled up and fastened across their shoulders.

Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты.

Shouldering arms, they first went some five hundred paces along the road and then turned off it and went some twenty paces to the right - the dead leaves rustling under their boots - till they reached the blackened trunk of a broken plane tree just visible through the darkness. There they stopped. It was at this plane tree that an ambush party was usually placed.

Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

The bright stars, that had seemed to be running along the tree tops while the soldiers were walking through the forest, now stood still, shining brightly between the bare branches of the trees.

Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

"A good job it's dry," said the non-commissioned officer Panov, bringing down his long gun and bayonet with a clang from his shoulder and placing it against the plane tree.

- Спасибо - сухо, - сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева.

The three soldiers did the same.

Три солдата сделали то же.

"Sure enough I've lost it!" muttered Panov crossly. "Must have left it behind or I've dropped it on the way."

- А ведь и есть - потерял, - сердито проворчал Панов, - либо забыл, либо выскочила дорогой.

"What are you looking for?" asked one of the soldiers in a bright, cheerful voice.

- Чего ищешь-то? - спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

"The bowl of my pipe. Where the devil has it got to?"

- Трубку, черт ее знает куда запропала!

"Have you got the stem?" asked the cheerful voice.

- Чубук-то цел? - спросил бодрый голос.

"Here it is."

- Чубук - вот он.

"Then why not stick it straight into the ground?"

-А в землю прямо?

"Not worth bothering!"

- Ну, где там.

"We'll manage that in a minute."

- Это мы наладим живо.

smoking in ambush was forbidden, but this ambush hardly deserved the name. It was rather an outpost to prevent the mountaineers from bringing up a cannon unobserved and firing at the fort as they used to. Panov did not consider it necessary to forego the pleasure of smoking, and therefore accepted the cheerful soldier's offer. the latter took a knife from his pocket and made a small round hole in the ground.

Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю.

Having smoothed it, he adjusted the pipe stem to it, then filled the hole with tobacco and pressed it down, and the pipe was ready.

Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова.

A sulphur match flared and for a moment lit up the broadcheeked face of the soldier who lay on his stomach, the air whistled in the stem, and Panov smelt the pleasant odor of burning tobacco.

Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

"Fixed ut up?" said he, rising to his feet.

- Наладил? - сказал он, поднимаясь на ноги.

"Why, of course!"

-А то как же.

"What a smart chap you are, Avdeev! . . .

- Эка молодчина Авдеев!

As wise as a judge!

Прокурат малый.

Now then, lad."

Ну-ка?

Avdeev rolled over on his side to make room for Panov, letting smoke escape from his mouth. Panov lay down prone, and after wiping the mouthpiece with his sleeve, began to inhale.

Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

When they had had their smoke the soldiers began to talk.

Накурившись, между солдатами завязался разговор.

"They say the commander has had his fingers in the cashbox again," remarked one of them in a lazy voice. "He lost at cards, you see."

- А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался, вишь, - сказал один из солдат ленивым голосом.

"He'll pay it back again," said Panov.

- Отдаст, - сказал Панов.

"Of course he will! He's a good officer," assented Avdeev.

- Известно, офицер хороший, - подтвердил Авдеев.

"Good! good!" gloomily repeated the man who had started the conversation. "In my opinion the company ought to speak to him. 'If you've taken the money, tell us how much and when you'll repay it.'"

- Хороший, хороший, - мрачно продолжал начавший разговор, - а по моему совету, надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдашь.

"That will be as the company decides," said Panov, tearing himself away from the pipe.

- Как рота рассудит, - сказал Панов, отрываясь от трубки.

"Of course. 'The community is a strong man,'" assented Avdeev, quoting a proverb.

- Известное дело, мир - большой человек, -подтвердил Авдеев.

"There will be oats to buy and boots to get towards spring. the money will be wanted, and what shall we do if he's pocketed it?" insisted the dissatisfied one.

- Надо, вишь, овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... -настаивал недовольный.

"I tell you it will be as the company wishes," repeated Panov.

- Говорю, как рота хочет, - повторил Панов.

"It's not the first time; he takes it and gives it back."

- Не в первый раз: возьмет и отдаст.

In the Caucasus in those days each company chose men to manage its own commissariat. they received 6 rubles 50 kopeks a month per man from the treasury, and catered for the company. They planted cabbages, made hay, had their own carts, and prided themselves on their well-fed horses.

В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми.

The company's money was kept in a chest of which the commander had the key, and it often happened that he borrowed from the chest.

Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика.

This had just happened again, and the soldiers were talking about it.

Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты.

The morose soldier, Nikitin, wished to demand an account from the commander, while Panov and Avdeev considered that unnecessary.

Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

After Panov, Nikitin had a smoke, and then spreading his cloak on the ground sat down on it leaning against the trunk of the plane tree.

После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву.

The soldiers were silent.

Солдаты затихли.

Far above their heads the crowns of the trees rustled in the wind and suddenly, above this incessant low rustling, rose the howling, whining, weeping and chuckling of jackals.

Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

"Just listen to those accursed creatures - how they caterwaul!"

- Вишь, проклятые, как заливаются, - сказал Авдеев.

"They're laughing at you because your mouth's all on one side," remarked the high voice of the third soldier, an Ukrainian.

- Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, -сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

All was silent again, except for the wind that swayed the branches, now revealing and now hiding the stars.

Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

"I say, Panov," suddenly asked the cheerful Avdeev, "do you ever feel dull?"

- А что, Антоныч, - вдруг спросил веселый Авдеев Панова, - бывает тебе когда скучно?

"Dull, why?" replied Panov reluctantly.

- Какая же скука? - неохотно отвечал Панов.

"Well, I do. ... I feel so dull sometimes that I don't know what I might not be ready to do to myself."

- А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

"There now!" was all Panov replied.

- Вишь ты! - сказал Панов.

"That time when I drank all the money it was from dullness.

- Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки.

It took hold of me . . . took hold of me till I thought to myself,

Накатило, накатило на меня.

' I'll just get blind drunk!'"

Думаю: дай пьян нарежусь.

"But sometimes drinking makes it still worse."

- А бывает, с вина еще хуже.

"Yes, that's happened to me too.

- И это было.

But what is a man to do with himself?"

Да куда денешься?

"But what makes you feel so dull?"

-Да с чего ж скучаешь-то?

"What, me? . . .

- Я-то?

Why, it's the longing for home."

Да по дому скучаю.

"Is yours a wealthy home then?"

- Что ж - богато жили?

"No; we weren't wealthy, but things went properly -we lived well."

- Не то что богачи, а жили справно. Хорошо жили.

And Avdeev began to relate what he had already told Panov many times.

И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

"You see, I went as a soldier of my own free will, instead of my brother," he said.

- Ведь я охотой за брата пошел, - рассказывал Авдеев.

"He has children.

- У него ребята сам-пят!

They were five in family and I had only just married.

А меня только женили.

Mother began begging me to go.

Матушка просить стала.

So I thought,

Думаю: что мне!

'Well, maybe they will remember what I've done.'

Авось попомнят мое добро.

So I went to our proprietor ... he was a good master and he said,

Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит:

' You're a fine fellow, go!'

"Молодец! ступай".

So I went instead of my brother."

Так и пошел за брата.

"Well, that was right," said Panov.

- Что ж, это хорошо, - сказал Панов.

"And yet, will you believe me, Panov, it's chiefly because of that that I feel so dull now?

- А вот веришь ли, Антоныч, теперь скучаю.

'Why did you go instead of your brother?'

И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел.

I say to myself. 'He's living like a king now over there, while you have to suffer here;' and the more I think of it the worse I feel. . . .

Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже.

It seems just a piece of ill-luck!"

Такой грех, видно.

Avdeev was silent.

Авдеев помолчал.

"Perhaps we'd better have another smoke," said he after a pause.

- Аль покурим опять? - спросил Авдеев.

"Well then, fix it up!"

- Ну что ж, налаживай!

But the soldiers were not to have their smoke.

Но курить солдатам не пришлось.

Hardly had Avdeev risen to fix the pipe stem in its place when above the rustling of the trees they heard footsteps along the road.

Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге.

Panov took his gun and pushed Nikitin with his foot.

Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина.

Nikitin rose and picked up his cloak.

Никитин встал на ноги и поднял шинель.

The third soldier, Bondarenko, rose also, and said:

Поднялся и третий - Бондаренко.

"And I have dreamt such a dream, mates. ... "

-А я, братцы, какой сон видел...

"Sh!" said Avdeev, and the soldiers held their breath, listening.

Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь.

The footsteps of men in soft-soled boots were heard approaching.

Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались.

The fallen leaves and dry twigs could be heard rustling clearer and clearer through the darkness.

Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток.

Then came the peculiar guttural tones of Chechen voices.

Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы.

The soldiers could now not only hear men approaching, but could see two shadows passing through a clear space between the trees; one shadow taller than the other.

Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая -повыше.

When these shadows had come in line with the soldiers, Panov, gun in hand, stepped out on to the road, followed by his comrades.

Когда тени поравнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

"Who goes there?" cried he.

- Кто идет? - крикнул он.

"Me, friendly Chechen," said the shorter one.

- Чечен мирная, - заговорил тот, который был пониже.

This was Bata.

Это был Бата.

"Gun, yok! . . . sword, yok!" said he, pointing to himself.

- Ружье иок, шашка иок, - говорил он, показывая на себя.

"Prince, want!"

- Кинезь надо.

The taller one stood silent beside his comrade.

Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища.

He too was unarmed.

На нем тоже не было оружия.

"He means he's a scout, and wants the Colonel," explained Panov to his comrades.

- Лазутчик. Значит - к полковому, - сказал Панов, объясняя своим товарищам.

"Prince Vorontsov . . . much want! Big business!" said Bata.

- Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, - говорил Бата.

"All right, all right! We'll take you to him," said Panov.

- Ладно, ладно, сведем, - сказал Панов.

"I say, you'd better take them," said he to Avdeev, "you and Bondarenko; and when you've given them up to the officer on duty come back again.

- Что ж, веди, что ли, ты с Бондаренкой, -обратился он к Авдееву, - а сдашь дежурному, приходи опять.

Mind," he added, "be careful to make them keep in front of you!"

Смотри, - сказал Панов, - осторожней, впереди себя вели идти. А то ведь эти гололобые -ловкачи.

"and what of this?" said Avdeev, moving his gun and bayonet as though stabbing someone.

- А что это? - сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает.

"I's just give a dig, and let the steam out of him!"

- Пырну разок - и пар вон.

"What'll he be worth when you've stuck him?" remarked Bondarenko.

- Куда ж он годится, коли заколешь, - сказал Бондаренко.

"Now, march!"

- Ну, марш!

When the steps of the two soldiers conducting the scouts could no longer be heard, Panov and Nikitin returned to their post.

Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

"What the devil brings them here at night?" said Nikitin.

- И черт их носит по ночам! - сказал Никитин.

"Seems it's necessary," said panov.

- Стало быть, нужно, - сказал Панов.

"But it's getting chilly," he added, and unrolling his cloak he put it on and sat down by the tree.

- А свежо стало, - прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

About two hours later Avdeev and Bondarenko returned.

Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

"Well, have you handed them over?"

- Что же, сдали? - спросил Панов.

"Yes.

- Сдали.

They weren't yet asleep at the Colonel's - they were taken straight in to him.

А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели.

And do you know, mates, those shaven- headed lads are fine!" continued Avdeev.

А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, - продолжал Авдеев.

"Yes, really.

- Ей-богу!

What a talk I had with them!"

Я с ними как разговорился.

"Of course you'd talk," remarked Nikitin disapprovingly.

- Ты, известно, разговоришься, - недовольно сказал Никитин.

"Really they're just like Russians.

- Право, совсем как российские.

One of them is married.

Один женатый.

'Molly,' says I, 'bar?'

Марушка, говорю, бар?

' Bar,' he says.

- Бар, говорит.

Bondarenko, didn't I say 'bar'?

- Баранчук, говорю, бар?

' Many bar?'

- Бар.

' A couple,' says he.

- Много?

A couple!

- Парочка, говорит.

Such a good talk we had!

- Так разговорились хорошо.

Such nice fellows!"

Хорошие ребята.

"Nice, indeed!" said Nikitin. "If you met him alone he'd soon let the guts out of you."

- Как же, хорошие, - сказал Никитин, - попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

"It will be getting light before long." said panov.

- Должно, скоро светать будет, - сказал Панов.

"Yes, the stars are beginning to go out," said Avdeev, sitting down and making himself comfortable.

- Да, уж звездочки потухать стали, - сказал Авдеев, усаживаясь.

And the soldiers were silent again.

И солдаты опять затихли.

Chapter III

III

The windows of the barracks and the soldiers' houses had long been dark in the fort; but there were still lights in the windows of the best house.

В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна.

In it lived Prince Simon Mikhailovich Vorontsov, Commander of the Kurin Regiment, an Imperial Aide-de-Camp and son of the Commander-in-Chief.

Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов.

Vorontsov's wife, Marya Vasilevna, a famous Petersburg beauty, was with him and they lived in this little Caucasian fort more luxuriously than any one had ever lived there before.

Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь.

To Vorontsov, and even more to his wife, it seemed that they were not only living a very modest life, but one full of privations, while to the inhabitants of the place their luxury was surprising and extraordinary.

Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

Just now, at midnight, the host and hostess sat playing cards with their visitors, at a card table lit by four candles, in the spacious drawing room with its carpeted floor and rich curtains drawn across the windows.

Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты.

Vorontsov, who had a long face and wore the insignia and gold cords of an aide-de-camp, was partnered by a shaggy young man of gloomy appearance, a graduate of Petersburg University whom Princess Vorontsov had lately had sent to the Caucasus to be tutor to her little son (born of her first marriage).

Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида.

Against them played two officers: one a broad, redfaced man, Poltoratsky, a company commander who had exchanged out of the Guards; and the other the regimental adjutant, who sat very straight on his chair with a cold expression on his handsome face.

Против них играли два офицера: один -широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий и, очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант.

Princess Marya Vasilevna, a large-built, large-eyed, black- browed beauty, sat beside Poltoratsky - her crinoline touching his lets - and looked over his cards.

Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты.

In her words, her looks, her smile, her perfume, and in every movement of her body, there was something that reduced Poltoratsky to obliviousness of everything except the consciousness of her nearness, and he made blunder after blunder, trying his partner's temper more and more.

И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

"No . . . that's too bad!

- Нет, это невозможно!

You've wasted an ace again," said the regimental adjutant, flushing all over as Poltoratsky threw out an ace.

Опять просолил туза! - весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

Poltoratsky turned his kindly, wide-set black eyes towards the dissatisfied adjutant uncomprehendingly, as though just aroused from sleep.

Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

"Do forgive him!" said Marya Vasilevna, smiling.

- Ну простите его! - улыбаясь, сказала Марья Васильевна.

"There, you see! Didn't I tell you so?" she went on, turning to Poltoratsky.

- Видите, я вам говорила, - обратилась она к Полторацкому.

"But that's not at all what you said," replied Poltoratsky, smiling.

- Да вы совсем не то говорили, - улыбаясь, сказал Полторацкий.

"Wasn't it?" she queried, with an answering smile, which excited and delighted Poltoratsky to such a degree that he blushed crimson and seeing the cards began to shuffle.

- Разве не то? - сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

"It isn't your turn to deal," said the adjutant sternly, and with his white ringed hand he began to deal himself, as though he wished to get rid of the cards as quickly as possible.

- Не тебе мешать, - строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

The prince's valet entered the drawing room and announced that the officer on duty wanted to speak to him.

В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

"Excuse me, gentlemen," said the prince speaking Russian with an English accent.

- Извините, господа, - сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски.

"Will you take my place, marya?"

- Ты за меня, Marie, сядешь.

"Do you all agree?" asked the princess, rising quickly and lightly to her full height, rustling her silks, and smiling the radiant smile of a happy woman.

- Согласны? - спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

"I always agree to everything," replied the adjutant, very pleased that the princess - who could not play at all - was now going to play against him.

- Я всегда на все согласен, - сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня.

Poltoratsky only spread out his hands and smiled.

Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

The rubber was nearly finished when the prince returned to the drawing room, animated and obviously very pleased.

Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную, Он пришел особенно веселый и возбужденный.

"Do you know what I propose?"

- Знаете, что я вам предложу?

"What?"

-Ну?

"That we have some champagne."

- Выпьемте шампанского.

"I am always ready for that," said Poltoratsky.

- На это я всегда готов, - сказал Полторацкий.

"Why not? We shall be delighted!" said the adjutant.

- Что же, это очень приятно, - сказал адъютант.

"Bring some, Vasili!" said the prince.

- Василий! подайте, - сказал князь.

"What did they want you for?" asked Marya Vasilevna.

- Зачем тебя звали? - спросила Марья Васильевна.

"It was the officer on duty and another man."

- Был дежурный и еще один человек.

"Who?

- Кто?

What about?" asked Marya Vasilevna quickly.

Что? - поспешно спросила Марья Васильевна.

"I mustn't say," said Vorontsov, shrugging his shoulders.

- Не могу сказать, - пожав плечами, сказал Воронцов.

"You mustn't say!" repeated Marya Vasilevna.

- Не можешь сказать, - повторила Марья Васильевна.

"We'll'' see about that."

- Это мы увидим.

When the champagne was brought each of the visitors drank a glass, and having finished the game and settled the scores they began to take their leave.

Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

"Is it your company that's ordered to the forest tomorrow?" the prince asked Poltoratsky as they said goodbye.

- Ваша рота завтра назначена в лес? - спросил князь Полторацкого.

"Yes, mine . . . why?"

- Моя. А что?

"Then we shall meet tomorrow," said the prince, smiling slightly.

- Так мы увидимся завтра с вами, - сказал князь, слегка улыбаясь.

"Very pleased," replied Poltoratsky, not quite understanding what Vorontsov was saying to him and preoccupied only by the thought that he would in a minute be pressing Marya Vasilevna's hand.

- Очень рад, - сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

Marya Vasilevna, according to her wont, not only pressed his hand firmly but shook it vigorously, and again reminding him of his mistake in playing diamonds, she gave him what he took to be a delightful, affectionate, and meaning smile.

Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

Poltoratsky went home in an ecstatic condition only to be understood by people like himself who, having grown up and been educated in society, meet a woman belonging to their own circle after months of isolated military life, and moreover a woman like Princess Vorontsov.

Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

When he reached the little house in which he and his comrade lived he pushed the door, but it was locked.

Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта.

He knocked, with no result.

Он стукнул. Дверь не отпиралась.

He felt vexed, and began kicking the door and banging it with his sword.

Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой.

Then he heard a sound of footsteps and Vovilo - a domestic serf of his - undid the cabin hook which fastened the door.

За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

"What do you mean by locking yourself in, blockhead?"

- С чего вздумал запирать?! Болван!

"But how is it possible, sir . . .?"

- Да разве можно, Алексей Владимир...

"You're tipsy again!

- Опять пьян!

I'll show you 'how it is possible!'" and Poltoratsky was about to strike Vovilo but changed his mind.

Вот я тебе покажу, как можно... Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

"Oh, go to the devil! . . .

- Ну, черт с тобой.

Light a candle."

Свечу зажги.

"In a minute."

- Сею минутую.

Vovilo was really tipsy. He had been drinking at the name day party of the ordnance sergeant, Ivan Petrovich.

Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса.

On returning home he began comparing his life with that of the latter.

Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса.

Ivan Petrovich had a salary, was married, and hoped in a year's time to get his discharge.

Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую.

Vovilo had been taken "up" when a boy - that is, he had been taken into his owner's household service -and now although he was already over forty he was not married, but lived a campaigning life with his harum-scarum young master.

Вавило же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине.

He was a good master, who seldom struck him, but what kind of a life was it?

Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь!

"He promised to free me when we return from the Caucasus, but where am I to with my freedom? . . .

"Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне идти с вольной.

It's a dog's life!" thought Vovilo, and he felt so sleepy that, afraid lest someone should come in and steal something, he fastened the hook of the door and fell asleep. ** *

Собачья жизнь!" - думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

Poltoratsky entered the bedroom which he shared with his comrade Tikhonov.

Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

"Well, have you lost?" asked Tikhonov, waking up.

- Ну что, проигрался? - сказал проснувшийся Тихонов.

"No, as it happens, I haven't. I've won seventeen rubles, and we drank a bottle of Cliquot!"

- Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

"And you've looked at Marya Vasilevna?"

-И на Марью Васильевну смотрел?

"Yes, and I have looked at Marya Vasilevna," repeated Poltoratsky.

- И на Марью Васильевну смотрел, - повторил Полторацкий.

"It will soon be time to get up," said Tikhonov. "We are to start at six."

- Скоро уж вставать, - сказал Тихонов, - и в шесть надо уж выступать.

"Vovilo!" shouted Poltoratsky, "see that you wake me up properly tomorrow at five!"

- Вавило, - крикнул Полторацкий. - Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

"How can I wake you if you fight?"

- Как же вас будить, когда вы деретесь.

"I tell you you're to wake me!

- Я говорю, чтоб разбудить.

Do you hear?"

Слышал?

"All right."

- Слушаю.

Vovilo went out, taking Poltoratsky's boots and clothes with him.

Вавило ушел, унося сапоги и платье.

Poltoratsky got into bed and smoked a cigarette and put out his candle smiling the while.

А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу.

In the dark he saw before him the smiling face of Marya Vasilevna. ** *

Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

The Vorontsovs did not go to bed at once.

У Воронцовых тоже не сейчас заснули.

When the visitors had left, Marya Vasilevna went up to her husband and standing in front of him, said severely -

Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала:

"Eh bien! vous allez me dire ce que c'est."

- Eh bieu, vous allez me dire ce que c'est?

"Mais, ma chere ... "

- Mais, ma chere...

"Pas de 'ma chere'!

- Pas de 'ma chere'!

C'etait un emissaire, n'est-ce pas?"

C'etait un emissaire, n'est-ce pas?

"Quand meme, je ne puis pas vous le dire."

- Quand m&#234;me je ne puis pas vous le dire.

"Vous ne pouvez pas?

- Vous ne pouvez pas?

Alors, c'est moi qui vais vous le dire!"

Alors c'est moi qui vais vous le dire!

"Vous?"

- Vous?[1 - - Ну, ты скажешь мне, в чем дело?- Но, дорогая...-При чем тут "дорогая"! Это, конечно, лазутчик?- Тем не менее я не могу тебе сказать. - Не можешь? Ну, так я тебе скажу! - Ты? (франц.)]

"It was Hadji Murad, wasn't it?" said Marya Vasilevna, who had for some days past heard of the negotiations and thought that Hadji Murad himself had been to see her husband.

- Хаджи-Мурат? да? - сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

Vorontsov could not altogether deny this, but disappointed her by saying that it was not Hadji Murad himself but only an emissary to announce that Hadji Murad would come to meet him next day at the spot where a wood- cutting expedition had been arranged.

Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

In the monotonous life of the fortress the young Vorontsovs - both husband and wife - were glad of this occurrence, and it was already past two o'clock when, after speaking of the pleasure the news would give his father, they went to bed.

Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы - и муж и жена - были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

Chapter IV

IV

After the three sleepless nights he had passed flying from the murids Shamil had sent to capture him, Hadji Murad fell asleep as soon as Sado, having bid him goodnight, had gone out of the saklya.

После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи.

He slept fully dressed with his head on his hand, his elbow sinking deep into the red down-cushions his host had arranged for him.

Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки.

At a little distance, by the wall, slept Eldar.

Недалеко от него, у стены, спал Элдар.

He lay on his back, his strong young limbs stretched out so that his high chest, with the black cartridge-pouches sewn into the front of his white Circassian coat, was higher than his freshly shaven, blue-gleaming head, which had rolled off the pillow and was thrown back.

Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки.

His upper lip, on which a little soft down was just appearing, pouted like a child's, now contracting and now expanding, as though he were sipping something.

Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь.

Like Hadji Murad he slept with pistol and dagger in his belt. the sticks in the grate burnt low, and a night light in a niche in the wall gleamed faintly.

Он спал так же, и как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

In the middle of the night the floor of the guest-chamber creaked, and Hadji Murad immediately rose, putting his hand to his pistol.

В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет.

Sado entered, treading softly on the earthen floor.

В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

"What is it?" asked Hadji Murad, as if he had not been asleep at all.

- Что надо? - спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

"We must think," replied Sado, squatting down in front of him.

- Думать надо, - сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом.

"A woman from her roof saw you arrive and told her husband, and now the whole aoul knows.

- Женщина с крыши видела, как ты ехал, - сказал он, - и рассказала мужу, а теперь весь аул знает.

A neighbor has just been to tell my wife that the Elders have assembled in the mosque and want to detain you."

Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

"I must be off!" said Hadji Murad.

- Ехать надо, - сказал Хаджи-Мурат.

"The horses are saddled," said Sado, quickly leaving the saklya.

- Кони готовы, - сказал Садо и быстро вышел из сакли.

"Eldar!" whispered Hadji Murad. And Eldar, hearing his name, and above all his master's voice, leapt to his feet, setting his cap straight as he did so.

- Элдар, - прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху.

Hadji Murad put on his weapons and then his burka.

Хаджи-Мурат надел оружие на бурку.

Eldar did the same, and they both went silently out of the saklya into the penthouse.

Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес.

The black-eyed boy brought their horses.

Черноглазый мальчик подвел лошадей.

Hearing the clatter of hoofs on the hard-beaten road, someone stuck his head out of the door of a neighboring saklya and a man ran up the hill towards the mosque, clattering with his wooden shoes.

На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

There was no moon, but the stars shone brightly in the black sky so that the outlines of the saklya roofs could be seen in the darkness, the mosque with its minarets in the upper part of the village rising above the other buildings.

Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула.

From the mosque came a hum of voices.

От мечети доносился гул голосов.

quickly seizing his gun, Hadji Murad placed his foot in the narrow stirrup, and silently and easily throwing his body across, swung himself onto the high cushion of the saddle.

Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

"May God reward you!" he said, addressing his host while his right foot felt instinctively for the stirrup, and with his whip he lightly touched the lad who held his horse, as a sign that he should let go.

- Бог да воздаст вам! - сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился.

The boy stepped aside, and the horse, as if it knew what it had to do, started at a brisk pace down the lane towards the principal street.

Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу.

Eldar rode behind him. Sado in his sheepskin followed, almost running, swinging his arms and crossing now to one side and now to the other of the narrow sidestreet.

Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы.

At the place where the streets met, first one moving shadow and then another appeared in the road.

У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом - другая.

"Stop . . . who's that?

- Стой! Кто едет?

Stop!" shouted a voice, and several men blocked the path.

Остановись! - крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

Instead of stopping, Hadji Murad drew his pistol from his belt and increasing his speed rode straight at those who blocked the way.

Вместо того чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей.

They separated, and without looking round he started down the road at a swift canter.

Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге.

Eldar followed him at a sharp trot.

Элдар большой рысью ехал за ним.

Two shots cracked behind them and two bullets whistled past without hitting either Hadji Murad or Eldar.

Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара.

Hadji Murad continued riding at the same pace, but having gone some three hundred yards he stopped his slightly panting horse and listened.

Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться.

In front of him, lower down, gurgled rapidly running water.

Впереди, внизу, шумела быстрая вода.

Behind him in the aoul cocks crowed, answering one another.

Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле.

Above these sounds he heard behind him the approaching tramp of horses and the voices of several men.

Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата.

Hadji Murad touched his horse and rode on at an even pace.

Хаджи-Мурат тронул лошадь я поехал тем же ровным проездом.

Those behind him galloped and soon overtook him.

Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата.

They were some twenty mounted men, inhabitants of the aoul, who had decided to detain Hadji Murad or a least to make a show of detaining him in order to justify themselves in Shamil's eyes.

Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его.

When they came near enough to be seen in the darkness, Hadji Murad stopped, let go his bridle, and with an accustomed movement of his bridle, and with an accustomed movement of his left hand unbuttoned the cover of his rifle, which he drew forth with his right.

Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее.

Eldar did the same.

Элдар сделал то же.

"What do you want?" cried Hadji Murad.

- Чего надо? - крикнул Хаджи-Мурат.

"Do you wish to take me? . . .

- Взять хотите?

Take me, then!" and he raised his rifle.

Ну, бери! - И он поднял винтовку.

The men form the aoul stopped, and Hadji Murad, rifle in hand, rode down into the ravine. the mounted men followed him but did not draw any nearer.

Жители аула остановились. Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним.

When Hadji Murad had crossed to the other side of the ravine the men shouted to him that he should hear what they had to say.

Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать.

In reply he fired his rifle and put his horse to a gallop.

В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь.

When he reined it in his pursuers were no longer within hearing and the crowing of the cocks could also no longer be heard; only the murmur of the water in the forest sounded more distinctly and now and then came the cry of an owl.

Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина.

The black wall of the forest appeared quite close.

Черная стена леса была совсем близко.

It was in the forest that his murids awaited him.

Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды.

On reaching it Hadji Murad paused, and drawing much air into his lungs he whistled and then listened silently. the next minute he was answered by a similar whistle from the forest.

Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса.

Hadji Murad turned from the road and entered it.

Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес.

When he had gone about a hundred paces he saw among the trunks of the trees a bonfire, the shadows of some men sitting round it, and, half lit-up by the firelight, a hobbled horse which was saddled. Four men were sitting by the fire.

Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

One of them rose quickly, and coming up to Hadji Murad took hold of his bridle and stirrup.

Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя.

This was Hadji Murad's sworn brother who managed his household affairs for him.

Это был аварец Ханефи, названый брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

"Put out the fire," said Hadji Murad, dismounting.

- Огонь потушить, - сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади.

The men began scattering the pile and trampling on the burning branches.

Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

"Has Bata been here?" asked Hadji Murad, moving towards a burka that was spread on the ground.

- Был здесь Бата? - спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

"Yes, he went away long ago with Khan Mahoma."

- Был, давно ушли с Хан-Магомой.

"Which way did they go?"

- По какой дороге пошли?

"That way," answered Khanefi pointing in the opposite direction to that from which Hadji Murad had come.

- По этой, - отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

"All right," said Hadji Murad, and unslinging his rifle he began to load it.

- Ладно, - сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее.

"We must take care - I have been pursued," he said to a man who was putting out the fire.

- Поберечься надо, гнались за мной, - сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

This was Gamzalo, a Chechen.

Это был чеченец Гамзало.

Gamzalo approached the barka, took up a rifle that lay on it wrapped in its cover, and without a word went to that side of the glade from which Hadji Murad had come.

Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат.

When Eldar had dismounted he took Hadji Murad's horse, and having reined up both horses's heads high, tied them to two trees. Then he shouldered his rifle as Gamzalo had done and went to the other side of the glade.

Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны.

The bonfire was extinguished, the forest no longer looked as black as before, but in the sky the stars still shone, thought faintly.

Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

Lifting his eyes to the stars and seeing that the Pleiades had already risen half-way up in the sky, Hadji Murad calculated that it must be long past midnight and that his nightly prayer was long overdue.

Поглядев на звезды; на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы.

He asked Khanefi for a ewer (they always carried one in their packs), and putting on his barka went to the water.

Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

Having taken off his shoes and performed his ablutions, Hadji Murad stepped onto the burka with bare feet and then squatted down on his calves, and having first placed his fingers in his ears and closed his eyes, he turned to the south and recited the usual prayer.

Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

When he had finished he returned to the place where the saddle bags lay, and sitting down on the burka he leant his elbows on his knees and bowed his head and fell into deep thought.

Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

Hadji Murad always had great faith in his own fortune.

Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие.

When planning anything he always felt in advance firmly convinced of success, and fate smiled on him.

Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, - и все удавалось ему.

It had been so, with a few rare exceptions, during the whole course of his stormy militray life; and so he hoped it would be now.

Так это было, за редкими исключениями, во все продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь.

He pictured to himself how - with the army vorontsov would place at his disposal - he would march against Shamil and take him prisoner, and revenge himself on him; and how the russian Tsar would reward him and how he would again rule not only over Avaria, but over the whole of Chechnya, which would submit to him.

Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему.

With these thoughts he unwittingly fell asleep.

С этими мыслями он не заметил, как заснул.

He dreamt how he and his brave followers rushed at Shamil with songs and with the cry,

Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком

"Hadji Murad is coming!" and how they seized him and his wifes and how he heard the wives crying and sobbing.

"Хаджи-Мурат идет" летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены.

He woke up.

Он проснулся.

The song, Lya-il-allysha, and the cry

Песня "Ля илляха", и крики:

"Hadji Murad is coming!" and the weeping of shamil's wives, was the howling, weeping and laughter of jackals that awoke him.

"Хаджи-Мурат идет", и плач жен Шамиля - это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его.

Hadji Murad lifted his head, glanced at the sky which, seen between the trunks of the trees, was already growing light in the east and inquired after Khan Mahoma of a murid who sat at some distance from him.

Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме.

On hearing that Khan Mahoma had not yet returned, Hadji Murad again bowed his head and at once fell asleep.

Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

He was awakened by the merry voice of Khan Mahoma returning from his mission with Bata.

Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Батою из своего посольства.

Khan Mahoma at once sat down beside Hadji Murad and told him how the soldiers had met them and had led them to the prince himself, and how pleased the prince was and how he promised to meet them in the morning where the Russians would be felling trees beyond the Mitchik in the Shalin glade.

Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне.

Bata interrupted his fellow-envoy to add details of his own.

Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

Hadji Murad asked particularly for the words with which Vorontsov had answered his offer to go over to the russians, and Khan Mahoma and Bata replied with one voice that the prince promised to receive Hadji Murad as a guest, and to act so that it should be well for him.

Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выйти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было.

Then Hadji Murad questioned them about the road, and when Khan Mahoma assured him that he knew the way well and would conduct him straight to the spot, Hadji Murad took out some money and gave Bata the promised three rubles. Then he ordered his men to take out of the saddle bags his gold-ornamented weapons and his turban, and to clean themselves up so as to look well when they arrived among the Russians.

Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде.

While they cleaned their weapons, harness, and horses, the stars faded away, it became quite light, and an early morning breeze sprang up.

Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

Chapter V

V

Early in the morning, while it was still dark, two companies carrying axes and commanded by Poltoratsky marched six miles beyond the Shagirinsk Gate, and having thrown out a line of sharpshooters set to work to fell trees as soon as the day broke.

Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса.

Towards eight o'clock the mist which had mingled with the perfumed smoke of the hissing and crackling damp green branches on the bonfires began to rise and the wood-fellers - who till then had not seen five paces off but had only heard one another - began to see both the bonfires and the road through the forest, blocked with falled trees. The sun now appeared like a bright spot in the fog and now again was hidden.

К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось.

In the glade, some way from the road, Poltoratsky, his subaltern Tikhonov, two officers of the Third Company, and Baron Freze, an ex-officer of the Guards and a fellow student of Poltoratsky at the Cadet College, who had been reduced to the ranks for fighting a duel, were sitting on drums.

На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе.

Bits of paper that had contained food, cigarette stumps, and empty bottles, lat scattered around them.

Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки.

The officers had had some vodka and were now eating, and drinking porter.

Офицеры выпили водки, закусили и пили портер.

A drummer was uncorking their third bottle.

Барабанщик откупоривал восьмую бутылку.

Poltoratsky, although he had not had enough sleep, was in that peculiar state of elation and kindly careless gaiety which he always felt when he found himself among his soldiers and with his comrades where there was a possibility of danger.

Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

The officers were carrying on an animated conversation, the subject of which was the latest news: the death of General Sletpsov.

Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова.

None of them saw in this death that most important moment of a life, its termination and return to the source when it sprang - they saw in it only the valour of a gallant officer who rushed at the mountaineers sword in hand and hacked them desperately.

В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента - окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой, на горцев и отчаянно рубившего их.

Though all of them - and especially those who had been in action - knew and could not help knowing that in those days in the Caucasus, and in fact anywhere and at any time, such hand-to- hand hacking as is always imagined and described never occurs (or if hacking with swords and bayonets ever does occur, it is only those who are running away that get hacked), that fiction of hand- to-hand fighting endowed them with the calm pride and cheerfulness with which they say on the drums - some with a jaunty air, others on the contrary in a very modest pose, and drank and joked without troubling about death, which might overtake them at any moment as it had overtaken Sleptsov.

Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них.

And in the midst of their talk, as if to confirm their expectations, they heard to the left of the road the pleasant stirring sound of a rifle shot; and a bullet, merrily whistling somewhere in the misty air, flew past and crashed into a tree.

И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

"Hullo!" exclaimed Poltoratsky in a merry voice; "Why that's at our line. . . .

- Эге! - крикнул веселым голосом Полторацкий, -ведь это в цепи!

There now, Kostya," and he turned to Freze, "now's your chance.

Ну, брат Костя, - обратился он к Фрезе, - твое счастие.

Go back to the company.

Иди к роте.

I will lead the whole company to support the cordon and we'll arrange a battle that will be simply delightful . . . and then we'll make a report."

Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

Freze jumped to his feet and went at a quick pace towards the smoke-enveloped spot where he had left his company.

Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота.

Poltoratsky's little Kabarda dapple-bay was brought to him, and he mounted and drew up his company and led it in the direction whence the shots were fired.

Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов.

The outposts stood on the skirts of the forest in front of the bare descending slope of a ravine.

Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой.

The wind was blowing in the direction of the forest, and not only was it possible to see the slope of the ravine, but the opposite side of it was also distinctly visible.

Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

When Poltoratsky rode up to the line the sun came out from behind the mist, and on the other side of the ravine, by the outskirts of a young forest, a few horsemen could be seen at a distance of a quarter of a mile.

Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников.

These were the Chechens who had pursued Hadji Murad and wanted to see him meet the Russians.

Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским.

One of them fired at the line.

Один из них выстрелил по цепи.

Several soldiers fired back.

Несколько солдат из цепи ответили ему.

The Chechens retreated and the firing ceased.

Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась.

But when Poltoratsky and his company came up he nevertheles gave orders to fire, and scarcely had the word been passed than along the whole line of sharpshooters the incessant, merry, stirring rattle of our rifles began, acompanied by pretty dissolving cloudlets of smoke.

Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками.

The soldiers, pleased to have some distraction, hastened to load and fired shot after shot.

Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом.

The Chechens evidently caught the feeling of excitement, and leaping forward one after another fired a few shots at our men.

Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам.

One of these shots wounded a soldier.

Один из их выстрелов ранил солдата.

It was the same Avdeev who had lain in ambush the night before.

Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете.

When his comrades approached him he was lying prone, holding his wounded stomach with both hands, and rocking himself with a rhythmic motion moaned softly.

Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался. - Только стал ружье заряжать, слышу - чикнуло, - говорил солдат, бывший с ним в паре. - Смотрю, а он ружье выпустил.

He belonged to Poltoratsky's company, and Poltoratsky, seeing a group of soldiers collected, rode up to them.

Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

"What is it, lad? Been hit?" said Poltoratsky.

- Что, брат, попало? - сказал он.

"Where?"

- Куда?

Avdeev did not answer.

Авдеев не отвечал.

"I was just going to load, your honor, when I heard a click," said a soldier who had been with Avdeef; "and I look and see he's dropped his gun."

- Только стал заряжать, ваше благородие, -заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, -слышу - чикнуло, смотрю - он ружье выпустил.

"Tut, tut, tut!" Poltoratsky clicked his tongue.

- Те-те, - пощелкал языком Полторацкий.

"Does it hurt much, Avdeev?"

- Что же, больно, Авдеев?

"It doesn't hurt but it stops me walking.

- Не больно, а идти не дает.

A dropu of vodka now, your honor!"

Винца бы, ваше благородие.

Some vodka (or rather the spirit drunk by the soldiers in the Caucasus) was found, and Panov, severely frowning, brought Avdeev a can-lid full.

Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта.

Avdeev tried to drink it but immediately handed back the lid.

Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

"My soul truns against it," he said.

- Не признает душа, - сказал он.

"Drink it yourself."

- Пей сам.

Panov drank up the spirit.

Панов допил спирт.

Avdeev raised himself but sank back at once.

Авдеев опять попытался подняться и опять сел.

They spread out a cloak and laid him on it.

Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

"Your honor, the colonel is coming," said the sergeant-major to Poltoratsky.

- Ваше благородие, полковник едет, - сказал фельдфебель Полторацкому.

"All right. then will you see to him?" said Poltoratsky, and flourishing his whip he rode at a fast trot to meet Vorontsov.

- Ну ладно, распорядись ты, - сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

Vorontsov was riding his thoroughbred English chestnut gelding, and was accompanied by the adjutant, a Cossack, and a Chechen interpreter.

Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

"What's happening here?" asked Vorontsov.

- Что это у вас? - спросил он Полторацкого.

"Why, a skirmishing party attacked our advanced line," Poltoratsky answered.

- Да вот выехала партия, напала на цепь, - отвечал ему Полторацкий.

"Come, come - you arranged the whole thing yourself!"

- Ну-ну, и всё вы затеяли.

"Oh no, Prince, not I," said Poltoratsky with a smile; "they pushed forward of their own accord."

- Да не я, князь, - улыбаясь, сказал Полторацкий, -сами лезли.

"I hear a soldier has been wounded?"

- Я слышал, солдата ранили?

"Yes, it's a great pity.

- Да, очень жаль.

He's a good soldier."

Солдат хороший.

"Seriously?"

- Тяжело?

"Seriously, I believe ... in the stomach."

- Кажется, тяжело, - в живот.

"And do you know where I am going?" vorontsov asked.

-А я, вы знаете, куда еду? - спросил Воронцов.

"I don't."

- Не знаю.

"Can't you guess?"

- Неужели не догадываетесь?

"No."

- Нет.

"Hadji Murad has surrendered and we are now going to meet him."

- Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

"You don't mean to say so?"

- Не может быть!

"His envoy came to me yesterday," said Vorontsov, with difficulty repressing a smile of pleasure.

- Вчера лазутчик от него был, - сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости.

"He will be waiting for me at the Shalin glade in a few minutes. Place sharpshooters as far as the glade, and then come and join me."

- Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

"I understand," said Poltoratsky, lifting his hand to his cap, and rode back to his company.

- Слушаю, - сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте.

He led the sharp shooters to the right himself, and ordered the seargeant-major to do the same on the left side.

Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю.

The wounded Avdeev had meanwhile been taken back to the fort by some of the soldiers.

Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

On his way back to rejoin vorontsov, Poltoratsky noticed behind him several horsemen who were overtaking him.

Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

In front on a white-maned horse rode a man of imposing appearance. He wore a turban and carried weapons with gold ornaments.

Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида.

This man was Hadji Murad.

Человек этот был Хаджи-Мурат.

He approached Poltoratsky and said something to him in Tartar.

Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски.

Raising his eyebrows, Poltoratsky made a gesture with his arms to show that he did not understand, and smiled.

Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся.

Hadji Murad gave him smile for smile, and that smile struck Poltoratsky by its childlike kindliness.

Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием.

Poltoratsky had never expected to see the terrible mountain chief look like that.

Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца.

He had expected to see a morose, hard-featured man, and here was a vivacious person whose smile was so kindly that Poltoratsky felt as if he were an old acquaintance.

Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем.

He had only one peculiarity: his eyes, set wide apart, which gazed from under their black brows calmly, attentively, and penetratingly into the eyes of others.

Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

Hadji Murad's suit consisted of five men, among them was Khan Mahoma, who had been to see Prince Vorontsov that night.

Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову.

He was a rosy, round-faced fellow with black lashless eyes and a beaming expression, full of the joy of life.

Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением.

Then there was the Avar Khanefi, a thick-set, hairy man, whose eyebrows met.

Был еще коренастый волосатый человек с сросшимися бровями.

He was in charge of all Hadji Murad's property and led a stud-bred horse which carried tightly packed saddle bags.

Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами.

Two men of the suite were particularly striking. The first was a Lesghian: a youth, broad-shouldered but with a waist as slim as a woman's, beautiful ram-like eyes, and the beginnings of a brown beard. This was Eldar. The other, Gamzalo, was a Chechen with a short red beard and no eyebrows or eyelashes; he was blind in one eye and had a scar across his nose and face.

Особенно же выделялись из свиты два человека: один - молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, - это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, - чеченец Гамзало.

Poltoratsky pointed out Vorontsov, who had just appeared on the road.

Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова.

Hadji Murad rode to meet him, and putting his right hand on his heart said something in Tartar and stopped.

Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился.

The Chechen interpreter translated.

Чеченец-переводчик перевел:

"He says, 'I surrender myself to the will of the Russian Tsar. I wish to serve him,' he says.

- Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему.

'I wished to so do long ago but Shamil would not let me.'"

Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

Having heard what the interpreter said, Vorontsov stretched out his hand in its wash-leather glove to Hadji Murad.

Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату.

Hadji Murad looked at it hestitatingly for a moment and then pressed it firmly, again saying something and looking first at the interpreter and then at Vorontsov.

Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

"He says he did not wish to surrender to any one but you, as you are the son of the Sirdar and he respects you much."

- Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

Vorontsov nodded to express his thanks.

Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит.

Hadji Murad again said something, pointing to his suite.

Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

"He says that these men, his henchmen, will serve the Russians as well as he."

- Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

Vorontsov turned towards then and nodded to them too.

Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

The merry, black-eyed, lashless Chechen, Khan Mahoma, also nodded and said something which was probably amusing, for the hairy Avar drew his lips into a smile, showing his ivory-white teeth.

Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы.

But the red- haired Gamzalo's one red eye just glanced at Vorontsov and then was again fixed on the ears of his horse.

Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

When Vorontsov and Hadji Murad with their retinues rode back to the fort the soldiers released form the lines gathered in groups and made their own comments.

Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

"What a lot of men that damned fellow has destroyed! And now see what a fuss they will make of him!"

- Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, - сказал один.

"Naturally.

-А то как же.

He was Shamil's right hand, and now - no fear!"

Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

"Still there's no denying it! he's a fine fellow - a regular dzhigit!"

- А молодчина, что говорить, джигит.

"And the red one! He squints at you like a beast!"

- А рыжий-то, рыжий, - как зверь, косится.

"Ugh! He must be a hound!"

- Ух, собака, должно быть.

They had all specially noticed the red one.

Все особенно заметили рыжего.

Where the wood- felling was going on the soldiers nearest to the road ran out to look.

Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть.

Their officer shouted to them, but Vorontsov stopped him.

Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

"Let them have a look at their old friend."

- Пускай посмотрят своего старого знакомого.

"You know who that is?" he added, turning to the nearest soldier, and speaking the words slowly with his English accent.

Ты знаешь, кто это? - спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

"No, your Excellency."

- Никак нет, ваше сиятельство.

"Hadji Murad. . . . Heard of him?"

- Хаджи-Мурат, - слыхал?

"How could we help it, your Excellency? We've beaten him many a time!"

- Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

"Yes, and we've had it hot from him too."

- Ну, да и от него доставалось.

"Yes, that's true, your Excellency," answered the soldier, pleased to be talking with his chief.

- Так точно, ваше сиятельство, - отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

Hadji Murad understood that they were speaking about him, and smiled brightly with his eyes.

Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах.

Vornotsov returned to the fort in a very cheerful mood.

Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

Chapter VI

VI

Young Vorontsov was much pleased that it was he, and no one else, who had succeeded in winning over and receiving Hadji Murad - next to Shamil Russia's chief and most active enemy.

Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России.

There was only one unpleasant thing about it: General Meller- Zakomelsky was in command of the army at Vozdvizhenski, and the whole affair ought to have been carried out through him.

Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело.

As Vorontsov had done everything himself without reporting it there might be some unpleasantness, and this thought rather interfered with his satisfaction.

Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

On reaching his house he entrusted Hadji Murad's henchmen to the regimental adjutant and himself showed Hadji Murad into the house.

Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

Princess Marya Vasilevna, elegantly dressed and smiling, and her little son, a handsome curly-headed child of six, met Hadji Murad in the drawing room. The latter placed his hands on his heart, and through the interpreter - who had entered with him - said with solemnity that he regarded himself as the prince's kunak, since the prince had brought him into his own house; and that a kunak's whole family was as sacred as the kunak himself.

Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам.

Hadji Murad's appearance and manners pleased Marya Vasilevna, and the fact that he flushed when she held out her large white hand to him inclined her still more in his favor.

И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу.

She invited him to sit down, and having asked him whether he drank coffee, had some served.

Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать.

He, however, declined it when it came.

Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его.

He understood a little Russian but could not speak it. When something was said which he could not understand he smiled, and his smile pleased Marya Vasilevna just as it had pleased Poltoratsky.

Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому.

The curly-haired, keen-eyed little boy (whom his mother called Bulka) standing beside her did not take his eyes off Hadji Murad, whom he had always heard spoken of as a great warrior.

Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал как про необыкновенного воина.

Leaving Hadji Murad with his wife, Vorontsov went to his office to do what was necessary about reporting the fact of Hadji Murad's having cove over to the Russians.

Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата.

When he had written a report to the general in command of the left flank - General Kozlovsky - at Grozny, and a letter to his father, Vorontsov hurried home, afraid that his wife might be vexed with him for forcing on her this terrible stranger, who had to be treated in such a way that he should not take offense, and yet not too kindly.

Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать.

But his fears were needless.

Но страх его был напрасен.

Hadji Murad was sitting in an armchair with little Bulka, Vorontsov's stepson, on his knee, and with bent head was listening attentively to the interpreter who was translating to him the words of the laughing marya Vasilevna.

Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны.

Marya Vasilevna was telling him that if every time a kunak admired anything of his he made him a present of it, he would soon have to go about like Adam. . . .

Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

When the prince entered, Hadji Murad rose at once and, surprising and offending Bulka by putting him off his knee, changed the playful expression of his face to a stern and serious one.

Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное.

He only sat down again when Vorontsov had himself taken a seat.

Он сел только тогда, когда сел Воронцов.

Continuing the conversation he answered Marya Vasilevna by telling her that it was a law among his people that anything your kunak admired must be presented to him.

Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что все, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

"Thy son, kunak?" he said in Russian, patting the curly head of the boy who had again climbed on his knee.

- Твоя сын - кунак, - сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

"He is delightful, your brigand!" said Marya Vasilevna to her husband in french.

- Он прелестен, твой разбойник, - по-французски сказала Марья Васильевна мужу.

"Bulka has been admiring his dagger, and he has given it to him."

- Булька стал любоваться его кинжалом - он подарил его ему.

Bulka showed the dagger to his father.

Булька показал кинжал отчиму.

"C'est un objet de prix!" added she.

- C'est un objet de prix[2 - Это ценная вещь (франц.).], - сказала Марья Васильевна.

"Il faudra trouver l'occasion de lui faire cadeau," said Vorontsov.

- Il faudra trouver l'occasion de lui faire cadeau[3 -Надо будет найти случай отдарить его (франц.).], -сказал Воронцов.

Hadji Murad, his eyes turned down, sat stroking the boy's curly hair and saying:

Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

"Dzhigit, dzhigit!"

- Джигит, джигит.

"A beautiful, beautiful dagger," said Vorontsov, half drawing out the sharpened blade which had a ridge down the center.

- Прекрасный кинжал, прекрасный, - сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой посередине.

"I thank thee!"

- Благодарствуй.

"Ask him what I can do for him," he said to the interpreter.

- Спроси его, чем я могу услужить ему, - сказал Воронцов переводчику.

The interpreter translated, and Hadji Murad at once replied that he wanted nothing but that he begged to be taken to a place where he could say his prayers.

Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться.

Vorontsov called his valet and told him to do what Hadji Murad desired.

Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

As soon as Hadji Murad was alone in the room allotted to him his face altered. The pleased expression, now kindly and now stately, vanished, and a look of anxiety showed itself.

Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

Vorontsov had received him far better than Hadji Murad had expected.

Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал.

But the better the reception the less did Hadji Murad trust Vorontsov and his officers.

Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам.

He feared everything: that he might be seized, chained, and sent to Siberia, or simply killed; and therefore he was on his guard.

Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

He asked Eldar, when the latter entered his room, where his murids had been put and whether their arms had been taken from them, and where the horses were.

Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади и не отобрали ли у них оружие.

Eldar reported that the horses were in the prince's stables; that the men had been placed in a barn; that they retained their arms, and that the interpreter was giving them food and tea.

Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

Hadji Murad shook his head in doubt, and after undressing said his prayers and told Eldar to bring him his silver dagger. He then dressed, and having fastened his belt, sat down on the divan with his legs tucked under him, to await what might befall him.

Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

At four in the afternoon the interpreter came to call him to dine with the prince.

В пятом часу его позвали обедать к князю.

At dinner he hardly ate anything except some pilau, to which he helped himself from the very part of the dish from which Marya Vasilevna had helped herself.

За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

"He is afraid we shall poison him," Marya Vasilevna remarked to her husband.

- Он боится, чтобы мы не отравили его, - сказала Марья Васильевна мужу.

"He has helped himself from the place where I took my helping."

- Он взял, где я взяла.

Then instantly turning to Hadji Murad she asked him through the interpreter when he would pray again.

- И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться.

Hadji Murad lifted five fingers and pointed to the sun.

Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

"Then it will soon be time," and Vorontsov drew out his watch and pressed a spring. The watch struck four and one quarter.

- Стало быть, скоро. Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, - часы пробили четыре и одну четверть.

This evidently surprised Hadji Murad, and he asked to hear it again and to be allowed to look at the watch.

Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и он попросил позвонить еще и посмотреть часы.

"Voila l'occasion!

- Voil&#224; l'occasion.

Donnez-lui la montre," said the princess to her husband.

Donnez-lui la montre[4 - Вот случай. Подари ему часы (франц.).], - сказала Марья Васильевна мужу.

Vorontsov at once offered the watch to Hadji Murad.

Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату.

The latter placed his hand on his breast and took the watch.

Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы.

He touched the spring several times, listened, and nodded his head approvingly.

Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

After dinner, Meller-Zakomelsky's aide-de-camp was announced.

После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

The aide-de-camp informed the prince that the general, having heard of Hadji Murad's arrival, was highly displeased that this had not been reported to him, and required Hadji Murad to be brought to him without delay.

Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему не было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему.

Vorontsov replied that the general's command should be obeyed, and through the interpreter informed Hadji Murad of these orders and asked him to go to Meller with him.

Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.

When Marya Vasilevna heard what the aide-de-camp had come about, she at once understood that unpleasantness might arise between her husband and the general, and in spite of all her husband's attempts to dissuade her, decided to go with him and Hadji Murad.

Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

"Vous feriez blen mieux de rester - c'est mon affaire, non pas la votre. ... "

- Vous feriez beaucoup mieux de rester; c'est mon affaire, mais pas la v&#244;tre.

"Vous ne pouvez pas m'empecher d'aller voir madame la generale!"

- Vous ne pouvez pas m'emp&#234;cher d'aller voir madame la g&#233;n&#233;rale[5 - - Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.- Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу (франц.).].

"You could go some other time."

- Можно бы в другое время.

"But I wish to go now!"

-А я хочу теперь.

There was no help for it, so Vorontsov agreed, and they all three went.

Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

When they entered, Meller with somber politeness conducted Marya Vasilevna to his wife and told his aide-de-camp to show Hadji Murad to the waiting room and not let him out till further orders.

Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

"Please ... " he said to Vorontsov, opening the door of his study and letting the prince enter before him.

- Прошу, - сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

Having entered the study he stopped in front of Vorontsov and, without offering him a seat, said:

Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

"I am in command here and therefore all negotiations with the enemy have to be carried on through me!

- Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня.

Why did you not report to me that Hadji Murad had come over?"

Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

"An emissary came to me and announced his wish to capitulate only to me," replied Vorontsov growing pale with excitement, expecting some rude expression from the angry general and at the same time becoming infected with his anger.

- Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, - отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

"I ask you why was I not informed?"

- Я спрашиваю, почему не донесли мне?

"I intended to inform you, Baron, but ... "

- Я намеревался сделать это, барон, но...

"You are not to address me as 'Baron,' but as 'Your Excellency'!"

- Я вам не барон, а ваше превосходительство.

And here the baron's pent-up irritation suddenly broke out and he uttered all that had long been boiling in his soul.

И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.

"I have not served my sovereign twenty-seven years in order that men who began their service yesterday, relying on family connections, should give orders under my very nose about matters that do not concern them!"

- Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

"Your Excellency, I request you not to say things that are incorrect!" interrupted Vorontsov.

- Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, - перебил его Воронцов.

"I am saying what is correct, and I won't allow ... " said the general, still more irritably.

-Я говорю правду и не позволю...- еще раздражительнее заговорил генерал.

But at that moment Marya Vasilevna entered, rustling with her skirts and followed by a model-looking little lady, Meller- Zakomelsky's wife.

В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

"Come, come, Baron! Simon did not wish to displease you," began Marya Vasilevna.

- Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, - заговорила Марья Васильевна.

"I am not speaking about that, Princess. ... "

- Я, княгиня, не про то говорю...

"Well, well, let's forget it all! ...

- Ну, знаете, лучше оставим это.

You know, 'A bad peace is better than a good quarrel!' . . .

Знаете: худой спор лучше доброй ссоры.

Oh dear, what am I saying?" and she laughed.

Что я говорю... - Она засмеялась.

The angry general capitulated to the enchanting laugh of the beauty.

И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы.

A smile hovered under his moustache.

Под усами его мелькнула улыбка.

"I confess I was wrong," said Vorontsov, "but -"

- Я признаю, что я был неправ, - сказал Воронцов, - но...

"And I too got rather carried away," said Meller, and held out his hand to the prince.

- Ну, и я погорячился, - сказал Меллер и подал руку князю.

Peace was re-established, and it was decided to leave Hadji Murad with the general for the present, and then to send him to the commander of the left flank.

Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

Hadji Murad sat in the next room and though he did not understand what was said, he understood what it was necessary for him to understand - namely, that they were quarrelling about him, that his desertion of Shamil was a matter of immense importance to the Russians, and that therefore not only would they not exile or kill him, but that he would be able to demand much from them.

Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них.

He also understood that though Meller-Zakomelsky was the commanding officer, he had not as much influence as his subordinate Vorontsov, and that Vorontsov was important and Meller-Zakomelsky unimportant; and therefore when Meller- Zakomelsky sent for him and began to question him, Hadji Murad bore himself proudly and ceremoniously, saying that he had come from the mountains to serve the White Tsar and would give account only to his Sirdar, meaning the commander-in-chief, Prince Vorontsov senior, in Tiflis.

Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

Chapter VII

VII

The wounded Avdeev was taken to the hospital - a small wooden building roofed with boards at the entrance of the fort - and was placed on one of the empty beds in the common ward.

Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек.

There were four patients in the ward: one ill with typhus and in high fever; another, pale, with dark shadows under his eyes, who had ague, was just expecting attack and yawned continually; and two more who had been wounded in a raid three weeks before: one in the hand - he was up - and the other in the shoulder. The latter was sitting on a bed.

В палате было четверо больных: один -метавшийся в жару тифозный, другой - бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад - один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке).

All of them except the typhus patient surrounded and questioned the newcomer and those who had brought him.

Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

"Sometimes they fire as if they were spilling peas over you, and nothing happens . . . and this time only about five shots were fired," related one of the bearers.

- Другой раз палят, как горохом осыпают, и -ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, -рассказывал один из принесших.

"Each man get what fate sends!"

- Кому что назначено!

"Oh!" groaned Avdeev loudly, trying to master his pain when they began to place him on the bed; but he stopped groaning when he was on it, and only frowned and moved his feet continually.

- Ох, - громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями.

He held his hands over his wound and looked fixedly before him.

Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

The doctor came, and gave orders to turn the wounded man over to see whether the bullet had passed out behind.

Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

"What's this?" the doctor asked, pointing to the large white scars that crossed one another on the patient's back and loins.

- Это что ж? - спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

"That was done long ago, your honor!" replied Avdeev with a groan.

- Это старок, ваше высокоблагородие, - кряхтя, проговорил Авдеев.

They were scars left by the flogging Avdeev had received for the money he drank.

Это были следы его наказания за пропитые деньги.

Avdeev was again turned over, and the doctor probed in his stomach for a long time and found the bullet, but failed to extract it.

Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее.

He put a dressing on the wound, and having stuck plaster over it went away.

Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел.

During the whole time the doctor was probing and bandaging the wound Avdeev lay with clenched teeth and closed eyes, but when the doctor had gone he opened them and looked around as though amazed.

Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя.

His eyes were turned on the other patients and on the surgeon's orderly, though he seemed to see not them but something else that surprised him.

Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

His friends Panov and Serogin came in, but Avdeev continued to lie in the same position looking before him with surprise.

Пришли товарищи Авдеева - Панов и Серёгин, Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою.

It was long before he recognized his comrades, though his eyes gazed straight at them.

Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

"I say, Peter, have you no message to send home?" said Panov.

- Ты, Пётра, чего домой приказать не хочешь ли? -сказал Панов.

Avdeev did not answer, though he was looking Panov in the face.

Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

"I say, haven't you any orders to send home?" again repeated Panov, touching Avdeev's cold, large-boned hand.

- Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? -опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

Avdeev seemed to come to.

Авдеев как будто очнулся.

"Ah! . . . Panov!"

- А, Антоныч пришел!

"Yes, I'm here. . . . I've come!

- Да вот пришел.

Have you nothing for home?

Не прикажешь ли чего домой?

Serogin would write a letter."

Серёгин напишет.

"Serogin ... " said Avdeev moving his eyes with difficulty towards Serogin, "will you write? . . .

- Серёгин, - сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, - напишешь?..

Well then, wrote so:

Так вот отпиши:

'Your son,' say 'Peter, has given orders that you should live long.

"Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал".

He envied his brother' . . .

Завиствовал брату.

I told you about that today . . . 'and now he is himself glad.

Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад.

Don't worry him. . . . Let him live.

Не замай живет.

God grant it him. I am glad!'

Дай бог ему, я рад.

Write that."

Так и пропиши.

Having said this he was silent for some time with his eyes fixed on Panov.

Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

"And did you find your pipe?" he suddenly asked.

- Ну, а трубку нашел? - вдруг спросил он.

Panov did not reply.

Панов покачал головой и не отвечал.

"Your pipe . . . your pipe! I mean, have you found it?" Avdeev repeated.

- Трубку, трубку, говорю, нашел? - повторил Авдеев.

"It was in my gag."

- В сумке была.

"That's right! . . .

- То-то.

Well, and now give me a candle to hold ... I am going to die," said Avdeev.

Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, - сказал Авдеев.

Just then Poltoratsky came in to inquire after his soldier.

В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

"How goes it, my lad! Badly?" said he.

- Что, брат, плохо? - сказал он.

Avdeev closed his eyes and shook his head negatively.

Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой.

His broad-cheeked face was pale and stern.

Скуластое лицо его было бледно и строго.

He did not reply, but again said to Panov:

Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

"Bring a candle. . . .

- Свечку дай.

I am going to die."

Помирать буду.

A wax taper was placed in his hand but his fingers would not bend, so it was placed between them and held up for him.

Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали.

Poltoratsky went away, and five minutes later the orderly put his ear to Avdeev's heart and said that all was over.

Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

Avdeev's death was described in the following manner in the report sent to Tiflis:

Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом:

"23rd Nov. - Two companies of the Kurin regiment advanced from the fort on a wood-felling expedition.

"23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса.

At mid-day a considerable number of mountaineers suddenly attacked the wood- fellers.

В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков.

The sharpshooters began to retreat, but the 2nd Company charged with the bayonet and overthrew the mountaineers.

Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев.

In this affair two privates were slightly wounded and one killed.

В деле легко ранены два рядовых и убит один.

The mountaineers lost about a hundred men killed and wounded."

Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными".

Chapter VIII

VIII

On the day Peter Avdeev died in the hospital at Vozdvizhensk, his old father with the wife of the brother in whose stead he had enlisted, and that brother's daughter - who was already approaching womanhood and almost of age to get married - were threshing oats on the hard-frozen threshing floor.

В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току.

There had been a heavy fall of snow the previous night followed towards morning by a severe front.

Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило.

The old man woke when the cocks were crowing for the third time, and seeing the bright moonlight through the frozen windowpanes got down from the stove, put on his boots, his sheepskin coat and cap, and went out to the threshing floor.

Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно.

Having worked there for a couple of hours he returned to the hut and awoke his son and the women.

Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб.

When the woman and girl came to the threshing floor they found it ready swept, with a wooden shovel sticking in the dry white snow, beside which were birch brooms with the twigs upwards and two rows of oat sheaves laid ears to ears in a long line the whole length of the clean threshing floor.

Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току.

They chose their flails and started threshing, keeping time with their triple blows.

Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами.

The old man struck powerfully with his heavy flail, breaking the straw, the girl struck the ears from above with measured blows, and the daughter-in-law turned the oats over with her flail.

Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

The moon had set, dawn was breaking, and they were finishing the line of sheaves when Akim, the eldest son, in his sheepskin and cap, joined the threshers.

Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

"What are you lazing about for?" shouted his father to him, pausing in his work and leaning on his flail.

- Ты чего лодырничаешь? - крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

"The horses had to be seen to."

- Лошадей убрать надо же.

"'Horses seen to!'" the father repeated, mimicking him.

- Лошадей убрать, - передразнил отец.

"The old woman will look after them. . . .

- Старуха уберет.

Take your flail!

Бери цеп.

You're getting too fat, you drunkard!"

Больно жирен стал. Пьяница!

"Have you been standing me treat?" muttered the son.

- Ты, что ли, меня поил? - пробурчал сын.

"What?" said the old man, frowning sternly and missing a stroke.

- Чаго? - нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

The son silently took a flail and they began threshing with four flails. "Trak, tapatam . . . trak, tapatam . . . trak ... " came down the old man's heavy flail after the three others.

Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! -ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

"Why, you've got a nape like a goodly gentleman! . . .

- Загривок-то, глянь, как у барина доброго.

Look here, my trousers have hardly anything to hand on!" said the old man, omitting his stroke and only swinging his flail in the air so as not to get out of time.

Вот у меня так портки не держатся, - проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

They had finished the row, and the women began removing the straw with rakes.

Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

"Peter was a fool to go in your stead.

- Дурак Петруха, что за тебя пошел.

They'd have knocked the nonsense out of you in the army, and he was worth five of such as you at home!"

Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.

"That's enough, father," said the daughter-in-law, as she threw aside the binders that had come off the sheaves.

- Ну, будет, батюшка, - сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

"Yes, feed the six of you and get no work out of a single one!

- Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету.

Peter used to work for two. He was not like ... "

Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

Along the trodden path from the house came the old man's wife, the frozen snow creaking under the new bark shoes she wore over her tightly wound woolen leg-bands.

По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха.

The men were shovelling the unwinnowed grain into heaps, the woman and the girl sweeping up what remained.

Мужики сгребали невеяное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

The Elder has been and orders everybody to go and work for the master, carting bricks," said the old woman.

- Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, - сказала старуха.

"I've got breakfast ready. . . .

- Я завтракать собрала.

Come along, won't you?"

Идите, что ль.

"All right. . . .

- Ладно.

Harness the roan and go," said the old man to Akim, "and you'd better look out that you don't get me into trouble as you did the other day! . . .

Чалого запряги и ступай, - сказал старик Акиму. -Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя.

I can't help regretting Peter!"

Попомнишь Петруху.

"When he was at home you used to scold him," retorted Akim. "Now he's away you keep nagging at me."

- Как он был дома, его ругал, - огрызнулся теперь Аким на отца, - а нет его, меня глодаешь.

"That shows you deserve it," said his mother in the same angry tones.

- Значит, стоишь, - так же сердито сказала мать.

"You'll never be Peter's equal."

- Не с Петрухой тебя сменять.

"Oh, all right," said the son.

- Ну, ладно! - сказал сын.

"'All right,' indeed!

- То-то ладно.

You've drunk the meal, and now you say 'all right!'"

Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

"Let bygones be bygones!" said the daughter-in-law. The disagreements between father and son had begun long ago - almost from the time Peter went as a soldier.

- Про старые дрожжи поминать двожды, - сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому. Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты.

Even then the old man felt that he had parted with an eagle for a cuckoo.

Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба.

It is true that it was right - as the old man understood it - for a childless man to go in place of a family man.

Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному идти за семейного.

Akin had four children and Peter had none; but Peter was a worker like his father, skilful, observant, strong, enduring, and above all industrious.

У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый.

He was always at work.

Он всегда работал.

If he happened to pass by where people were working he lent a helping hand as his father would have done, and took a turn or two with the scythe, or loaded a cart, or felled a tree, or chopped some wood.

Если он проходил мимо работающих, так же как и делывал старик, он тотчас же брался помогать -или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров.

The old man regretted his going away, but there was no help for it.

Старик жалел его, но делать было нечего.

Conscription in those days was like death.

Солдатство было как смерть.

A soldier was a severed branch, and to think about him at home was to tear one's heart uselessly.

Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем - душу бередить - незачем было.

Only occasionally, to prick his elder son, did the father mention him, as he had done that day.

Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его.

But his mother often thought of her younger son, and for a long time - more than a year now - she had been asking her husband to send Peter a little money, but the old man had made no response.

Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

The Kurenkovs were a well-to-do family and the old man had some savings hidden away, but he would on no account have consented to touch what he had laid by.

Двор Авдеевых был богатый, и у старика были припрятаны деньжонки, но он ни за что не решился бы тронуть отложенного.

Now however the old woman having heard him mention their younger son, made up her mind to ask him again to send him at least a ruble after selling the oats.

Теперь, когда старуха услыхала, что он поминает меньшего сына, она решила опять просить его, чтобы при продаже овса послать сыну хоть рублик.

This she did.

Так она и сделала.

As soon as the young people had gone to work for the proprietor and the old folks were left alone together, she persuaded him to send Peter a ruble out of the oats-money.

Оставшись вдвоем с стариком, после того как молодые ушли на барщину, она уговорила мужа из овсяных денег послать рубль Петрухе.

So when ninety-six bushels of the winnowed oats had been packed onto three sledges lined with sacking carefully pinned together at the top with wooden skewers, she gave her husband a letter the church clerk had written at her dictation, and the old man promised when he got to town to enclose a ruble and send it off to the right address.

Так что, когда из провеянных ворохов двенадцать четвертей овса были насыпаны на веретья в трое саней и веретья аккуратно зашпилены деревянными шпильками, она дала старику написанное под ее слова дьячком письмо, и старик обещал в городе приложить к письму рубль и послать по адресу.

The old man, dressed in a new sheepskin with homespun cloak over it, his legs wrapped round with warm white woollen leg- bands, took the letter, placed it in his wallet, said a prayer, got into the front sledge, and drove to town.

Старик, одетый в новую шубу и кафтан и в чистых белых шерстяных онучах, взял письмо, уложил его в кошель и, помолившись богу, сел на передние сани и поехал в город.

His grandson drove in the last sledge.

На задних санях ехал внук.

When he reached town the old man asked the innkeeper to read the letter to him, and listened to it attentively and approvingly.

В городе старик велел дворнику прочесть себе письмо и внимательно и одобрительно слушал его.

In her letter Peter's mother first sent him her blessing, then greetings from everybody and the news of his godfather's death, and at the end she added that Aksinya (Peter's wife) had not wished to stay with them but had gone into service, where they heard she was living honestly and well.

В письме Петрухиной матери было писано, во-первых, благословение, во-вторых, поклоны всех, известие о смерти крестного и под конец известие о том, что Аксинья (жена Петра) "не захотела с нами жить и пошла в люди. Слышно, что живет хорошо и честно".

Then came a reference to the present of a ruble, and finally a message which the old woman, yielding to her sorrows, had dictated with tears in her eyes and the church clerk had taken down exactly, word for word:

Упоминалось о гостинце, рубле, и прибавлялось то, что уже прямо от себя, и слово в слово, пригорюнившаяся старуха, со слезами на глазах, велела написать дьяку:

"One thing more, my darling child, my sweet dove, my own Peterkin! I have wept my eyes out lamenting for thee, thou light of my eyes.

"А еще, милое мое дитятко, голубок ты мой Петрушенька, выплакала я свои глазушки, о тебе сокрушаючись.

To whom has thou left me? ... " At this point the old woman had sobbed and wept, and said:

Солнушко мое ненаглядное, на кого ты меня оставил..." На этом месте старуха завыла, заплакала и сказала:

"That will do!"

-Так и будет.

So the words stood in the letter; but it was not fated that Peter should receive the news of his wife's having left home, nor the present of the ruble, nor his mother's last words.

Так и осталось в письме, но Петрухе не суждено было получить ни это известие о том, что жена его ушла из дома, ни рубля, ни последних слов матери.

The letter with the money in it came back with the announcement that Peter had been killed in the war, "defending his Tsar, his Fatherland, and the Orthodox Faith."

Письмо это и деньги вернулись назад с известием, что Петруха убит на войне, "защищая царя, отечество и веру православную".

That is how the army clerk expressed it.

Так написал военный писарь.

The old woman, when this news reached her, wept for as long as she could spare time, and then set to work again.

Старуха, получив это известие, повыла, покуда было время, а потом взялась за работу.

The very next Sunday she went to church and had a requiem chanted and Peter's name entered among those for whose souls prayers were to be said, and she distributed bits of holy bread to all the good people in memory of Peter, the servant of God.

В первое же воскресенье она пошла в церковь и раздала кусочки просвирок "добрым людям для поминания раба божия Петра".

Aksinya, his widow, also lamented loudly when she heard of the death of her beloved husband with whom she had lived but one short year.

Солдатка Аксинья тоже повыла, узнав о смерти "любимого мужа, с которым" она "пожила только один годочек".

She regretted her husband and her own ruined life, and in her lamentations mentioned Peter's brown locks and his love, and the sadness of her life with her little orphaned Vanka, and bitterly reproached Peter for having had pity on his brother but none on her -obliged to wander among strangers!

Она жалела и мужа и всю свою погубленную жизнь. И в своем вытье поминала "и русые кудри Петра Михайловича, и его любовь, и свое горькое житье с сиротой Ванькой" и горько упрекала "Петрушу за то, что он пожалел брата, а не пожалел ее горькую, по чужим людям скитальщицу".

But in the depth of her soul Aksinya was glad of her husband's death.

В глубине же души Аксинья была рада смерти Петра.

She was pregnant a second time by the shopman with whom she was living, and no one would now have a right to scold her, and the shopman could marry her as he had said he would when he was persuading her to yield.

Она была вновь брюхата от приказчика, у которого она жила, и теперь никто уже не мог ругать ее, и приказчик мог взять ее замуж, как он и говорил ей, когда склонял ее к любви.

Chapter IX

IX

Michael Semenovich Vorontsov, being the son of the Russian Ambassador, had been educated in England and possessed a European education quite exceptional among the higher Russian officials of his day. He was ambitious, gentle and kind in his manner with inferiors, and a finished courtier with superiors.

Воронцов, Михаил Семенович, воспитанный в Англии, сын русского посла, был среди русских высших чиновников человек редкого в то время европейского образования, честолюбивый, мягкий и ласковый в обращении с низшими и тонкий придворный в отношениях с высшими.

He did not understand life without power and submission.

Он не понимал жизни без власти и без покорности.

He had obtained all the highest ranks and decorations and was looked upon as a clever commander, and even as the conqueror of Napoleon at Krasnoe.

Он имел все высшие чины и ордена и считался искусным военным, даже победителем Наполеона под Краоном.

In 1852 he was over seventy, but young for his age, he moved briskly, and above all was in full possession of a facile, refined, and agreeable intellect which he used to maintain his power and strengthen and increase his popularity.

Ему в 51-м году было за семьдесят лет, но он еще был совсем свеж, бодро двигался и, главное, вполне обладал всей ловкостью тонкого и приятного ума, направленного на поддержание своей власти и утверждение и распространение своей популярности.

He possessed large means - his own and his wife's (who had been a countess Branitski) - and received an enormous salary as Viceroy, and he spent a great part of his means on building a palace and laying out a garden on the south coast of the Crimea.

Он владел большим богатством - и своим и своей жены, графини Браницкой, - и огромным получаемым содержанием в качестве наместника и тратил большую часть своих средств на устройство дворца и сада на южном берегу Крыма.

On the evening of December the 4th, 1852, a courier's troika drew up before his palace in Tiflis. an officer, tired and black with dust, sent by General Kozlovski with the news of Hadji Murad's surrender to the Russians, entered the wide porch, stretching the stiffened muscles of his legs as he passed the sentinel.

Вечером 7 декабря 1851 года к дворцу его в Тифлисе подъехала курьерская тройка. Усталый, весь черный от пыли офицер, привезший от генерала Козловского известие о выходе к русским Хаджи-Мурата, разминая ноги, вошел мимо часовых в широкое крыльцо наместнического дворца.

It was six o'clock, and Vorontsov was just going in to dinner when he was informed of the courier's arrival.

Было шесть часов вечера, и Воронцов шел к обеду, когда ему доложили о приезде курьера.

He received him at once, and was therefore a few minutes late for dinner.

Воронцов принял курьера не откладывая и потому на несколько минут опоздал к обеду.

When he entered the drawing room the thirty persons invited to dine, who were sitting beside Princess Elizabeth Ksaverevna Vorontsova, or standing in groups by the windows, turned their faces towards him.

Когда он вошел в гостиную, приглашенные к столу, человек тридцать, сидевшие около княгини Елизаветы Ксаверьевны и стоявшие группами у окон, встали, повернулись лицом к вошедшему.

Vorontsov was dressed in his usual black military coat, with shoulderstraps but no epaulets, and wore the White Cross of the Order of St. George at his neck.

Воронцов был в своем обычном черном военном сюртуке без эполет, с полупогончиками и белым крестом на шее.

His clean shaven, foxlike face wore a pleasant smile as, screwing up his eyes, he surveyed the assembly.

Лисье бритое лицо его приятно улыбалось, и глаза щурились, оглядывая всех собравшихся.

Entering with quick soft steps he apologized to the ladies for being late, greeted the men, and approaching Princess Manana Orbelyani - a tall, fine, handsome woman of Oriental type about forty-five years of age - he offered her his arm to take her in to dinner.

Войдя мягкими, поспешными шагами в гостиную, он извинился перед дамами за то, что опоздал, поздоровался с мужчинами и подошел к грузинской княгине Манане Орбельяни, сорокапятилетней, восточного склада, полной, высокой красавице, и подал ей руку, чтобы вести ее к столу.

Princess Elizabeth Ksaverevna Vorontsova gave her arm to a red- haired general with bristly mustaches who was visiting Tiflis.

Княгиня Елизавета Ксаверьевна сама подала руку приезжему рыжеватому генералу с щетинистыми усами.

A Georgian prince offered his arm to Princess Vorontsova's friend, Countess Choiseuil.

Грузинский князь подал руку графине Шуазёль, приятельнице княгини.

Doctor Andreevsky, the aide-de-camp, and others, with ladies or without, followed these first couples.

Доктор Андреевский, адъютанты в другие, кто с дамами, кто без дам, пошли вслед за тремя парами.

Footmen in livery and knee-breeches drew back and replaced the guests' chairs when they sat down, while the major-domo ceremoniously ladled out steaming soup from a silver tureen.

Лакеи в кафтанах, чулках и башмаках отодвигали и придвигали стулья садящимся; метрдотель торжественно разливал дымящийся суп из серебряной миски.

Vorontsov took his place in the center of one side of the long table, and wife sat opposite, with the general on her right.

Воронцов сел в середине длинного стола. Напротив его села княгиня, его жена, с генералом.

On the prince's right sat his lady, the beautiful Orbelyani; and on his left was a graceful, dark, red-cheeked Georgian woman, glittering with jewels and incessantly smiling.

Направо от него была его дама, красавица Орбельяни, налево - стройная, черная, румяная, в блестящих украшениях, княжна-грузинка, не переставая улыбавшаяся.

"Excellentes, chere amie!" replied Vorontsov to his wife's inquiry about what news the courier had brought him.

- Excellentes, ch&#232;re amie, - отвечал Воронцов на вопрос княгини о том, какие он получил известия с курьером.

"Simon a eu de la chance!"

- Simon a eu de la chance[6 - Превосходные, милый друг. Семену повезло (франц.).].

And he began to tell aloud, so that everyone could hear, the striking news (for him alone not quite unexpected, because negotiations had long been going on) that Hadji Murad, the bravest and most famous of Shamil's officers, had come over to the Russians and would in a day or two be brought to Tiflis.

И он стал рассказывать так, чтобы могли слышать все сидящие за столом, поразительную новость, -для него одного это не было вполне новостью, потому что переговоры велись уже давно, - о том, что знаменитый, храбрейший помощник Шамиля Хаджи-Мурат передался русским и нынче-завтра будет привезен в Тифлис.

Everybody - even the young aides-de-camp and officials who sat at the far ends of the table and who had been quietly laughing at something among themselves - became silent and listened.

Все обедавшие, даже молодежь, адъютанты и чиновники, сидевшие на дальних концах стола и перед этим о чем-то тихо смеявшиеся, все затихли и слушали.

"And you, General, have you ever met this Hadji Murad?" asked the princess of her neighbor, the carroty general with the bristly mustaches, when the prince had finished speaking.

- А вы, генерал, встречали этого Хаджи-Мурата? -спросила княгиня у своего соседа, рыжего генерала с щетинистыми усами, когда князь перестал говорить.

"More than once, Princess."

-И не раз, княгиня.

And the general went on to tell how Hadji Murad, after the mountaineers had captured Gergebel in 1843, had fallen upon General Pahlen's detachment and killed Colones Zolotukhin almost before their very eyes.

И генерал рассказал про то, как Хаджи-Мурат в 43-м году, после взятия горцами Гергебиля, наткнулся на отряд генерала Пассека и как он, на их глазах почти, убил полковника Золотухина.

Vorontsov listened to the general and smiled amiably, evidently pleased that the latter had joined in the conversation.

Воронцов слушал генерала с приятной улыбкой, очевидно довольный тем, что генерал разговорился.

But suddenly his face assumed an absent-minded and depressed expression.

Но вдруг лицо Воронцова приняло рассеянное и унылое выражение.

The general, having started talking, had begun to tell of his second encounter with Hadji Murad.

Разговорившийся генерал стал рассказывать про то, где он в другой раз столкнулся с Хаджи-Муратом.

"Why, it was he, if your Excellency will please remember," said the general, "who arranged the ambush that attacked the rescue party in the 'Biscuit' expedition."

- Ведь это он, - говорил генерал, - вы изволите помнить, ваше сиятельство, устроил в сухарную экспедицию засаду на выручке.

"Where?" asked Vorontsov, screwing up his eyes.

- Где? - переспросил Воронцов, щуря глаза.

What the brave general spoke of as the "rescue" was the affair in the unfortunate Dargo campaign in which a whole detachment, including Prince Vorontsov who commanded it, would certainly have perished had it not been rescued by the arrival of fresh troops.

Дело было в том, что храбрый генерал называл "выручкой" то дело в несчастном Даргинском походе, в котором действительно погиб бы весь отряд с князем Воронцовым, командовавшим им, если бы его не выручили вновь подошедшие войска.

Every one knew that the whole Dargo campaign under Vorontsov's command - in which the Russians lost many killed and wounded and several cannon -had been a shameful affair, and therefore if any one mentioned it in Vorontsov's presence they did so only in the aspect in which Vorontsov had reported it to the Tsar - as a brilliant achievement of the Russian army.

Всем было известно, что весь Даргинский поход, под начальством Воронцова, в котором русские потеряли много убитых и раненых и несколько пушек, был постыдным событием, и потому если кто и говорил про этот поход при Воронцове, то говорил только в том смысле, в котором Воронцов написал донесение царю, то есть, что это был блестящий подвиг русских войск.

But the word "rescue" plainly indicated that it was not a brilliant victory but a blunder costing many lives.

Словом же "выручка" прямо указывалось на то, что это был не блестящий подвиг, а ошибка, погубившая много людей.

Everybody understood this and some pretended not to notice the meaning of the general's words, others nervously waited to see what would follow, while a few exchanged glances, and smiled.

Все поняли это, и одни делали вид, что не замечают значения слов генерала, другие испуганно ожидали, что будет дальше; некоторые, улыбаясь, переглянулись.

Only the carroty general with the bristly mustaches noticed nothing, and carried away by his narrative quietly replied:

Один только рыжий генерал с щетинистыми усами ничего не замечал и, увлеченный своим рассказом, спокойно ответил:

"At the rescue, your Excellency."

- На выручке, ваше сиятельство.

Having started on his favorite theme, the general recounted circumstantially how Hadji Murad had so cleverly cut the detachment in two that if the rescue party had not arrived (he seemed to be particularly fond of repeating the word "rescue") not a man in the division would have escaped, because . . .

И раз заведенный на любимую тему, генерал подробно рассказал, как "этот Хаджи-Мурат так ловко разрезал отряд пополам, что, не приди нам на выручку, - он как будто с особенной любовью повторял слово "выручка", - тут бы все и остались, потому..."

He did not finish his story, for Manana Orbelyani, having understood what was happening, interrupted him by asking if he had found comfortable quarters in Tiflis.

Генерал не успел досказать все, потому что Манана Орбельяни, поняв, в чем дело, перебила речь генерала, расспрашивая его об удобствах его помещения в Тифлисе.

The general, surprised, glanced at everybody all round and saw his aides-de-camp from the end of the table looking fixedly and significantly at him, and he suddenly understood!

Генерал удивился, оглянулся на всех и на своего адъютанта в конце стола, упорным и значительным взглядом смотревшего на него, - и вдруг понял.

Without replying to the princess's question, he frowned, became silent, and began hurriedly swallowing the delicacy that lay on his plate, the appearance and taste of which both completely mystified him.

Не отвечая княгине, он нахмурился, замолчал и стал поспешно есть, не жуя, лежавшее у него на тарелке утонченное кушанье непонятного для него вида и даже вкуса.

Everybody felt uncomfortable, but the awkwardness of the situation was relieved by the Georgian prince -a very stupid man but an extraordinarily refined and artful flatterer and courtier - who sat on the other side of Princess Vorontsova.

Всем стало неловко, но неловкость положения исправил грузинский князь, очень глупый, но необыкновенно тонкий и искусный льстец и придворный, сидевший по другую сторону княгини Воронцовой.

Without seeming to have noticed anything he began to relate how Hadji Murad had carried off the widow of Akhmet Khan of Mekhtuli.

Он, как будто ничего не замечая, громким голосом стал рассказывать про похищение Хаджи-Муратом вдовы Ахмет хана Мехтулинского:

"He came into the village at night, seized what he wanted, and galloped off again with the whole party."

- Ночью вошел в селенье, схватил, что ему нужно было, и ускакал со всей партией.

"Why did he want that particular woman?" asked the princess.

- Зачем же ему нужна была именно женщина эта? - спросила княгиня.

"Oh, he was her husband's enemy, and pursued him but could never once succeed in meeting him right up to the time of his death, so he revenged himself on the widow."

- А он был враг с мужем, преследовал его, но нигде до самой смерти хана не мог встретить, так вот он отомстил на вдове.

The princess translated this into French for her old friend Countess Choiseuil, who sat next to the Georgian prince.

Княгиня перевела это по-французски своей старой приятельнице, графине Шуазёль, сидевшей подле грузинского князя.

"Quelle horreur!" said the countess, closing her eyes and shaking her head.

-Quelle horreur![7 - Какой ужас! (франц.).] -сказала графиня, закрывая глаза и покачивая головой.

"Oh no!" said Vorontsov, smiling. "I have been told that he treated his captive with chivalrous respect and afterwards released her."

- О нет, - сказал Воронцов улыбаясь, - мне говорили, что он с рыцарским уважением обращался с пленницей и потом отпустил ее.

"Yes, for a ransom!"

- Да, за выкуп.

"Well, of course. But all the same he acted honorably."

- Ну разумеется, но все-таки он благородно поступил.

These words of Vorontsov's set the tone for the further conversation.

Эти слова князя дали, тон дальнейшим рассказам про Хаджи-Мурата.

The courtiers understood that the more importance was attributed to Hadji Murad the better the prince would be pleased.

Придворные поняли, что чем больше приписывать значения Хаджи-Мурату, тем приятнее будет князю Воронцову.

"The man's audacity is amazing.

- Удивительная смелость у этого человека.

A remarkable man!"

Замечательный человек.

"Why, in 1849 he dashed into Temir Khan Shura and plundered the shops in broad daylight."

- Как же, в сорок девятом году он среди бела дня ворвался в Темир-Хан-Шуру и разграбил лавки.

An Armenian sitting at the end of the table, who had been in Temir Khan Shura at the time, related the particulars of that exploit of Hadji Murad's.

Сидевший на конце стола армянин, бывший в то время в Темир-Хан-Шуре, рассказал про подробности этого подвига Хаджи-Мурата.

In fact, Hadji Murad was the sole topic of conversation during the whole dinner.

Вообще весь обед прошел в рассказах о Хаджи-Мурате.

Everybody in succession praised his courage, his ability, and his magnanimity.

Все наперерыв хвалили его храбрость, ум, великодушие.

Someone mentioned his having ordered twenty six prisoners to be killed, but that too was met by the usual rejoinder,

Кто-то рассказал про то, как он велел убить двадцать шесть пленных; но и на это было обычное возражение:

"What's to be done?

- Что делать!

A la guerre, comme al la guerre!"

A la guerre comme &#224; la guerre[8 - На войне как на войне (франц.).].

"He is a great man."

- Это большой человек.

"Had he been born in Europe he might have been another Napoleon," said the stupid Georgian prince with a gift of flattery.

- Если бы он родился в Европе, это, может быть, был бы новый Наполеон, - сказал глупый грузинский князь, имеющий дар лести.

He knew that every mention of Napoleon was pleasant to Vorontsov, who wore the White Cross at his neck as a reward for having defeated him.

Он знал, что всякое упоминание о Наполеоне, за победу над которым Воронцов носил белый крест на шее, было приятно князю.

"Well, not Napoleon perhaps, but a gallant cavalry general if you like," said Vorontsov.

- Ну, хоть не Наполеон, но лихой кавалерийский генерал - да, - сказал Воронцов.

"If not Napoleon, then Murat."

- Если не Наполеон, то Мюрат.

"And his name is Hadji Murad!"

- И имя его - Хаджи-Мурат.

"Hadji Murad has surrendered and now there'll be an end to Shamil too," someone remarked.

- Хаджи-Мурат вышел, теперь конец и Шамилю, -сказал кто-то.

"They feel that now" (this "now" meant under Vorontsov) "they can't hold out," remarked another.

- Они чувствуют, что им теперь (это теперь значило: при Воронцове) не выдержать, - сказал другой.

"Tout cela est grace a vous!" said Manana Orbelyani.

- Tout cela est gr&#226;ce &#224; vous[9 - Все это благодаря вам (франц.).], - сказала Манана Орбельяни.

Prince Vorontsov tried to moderate the waves of flattery which began to flow over him.

Князь Воронцов старался умерить волны лести, которые начинали уже заливать его.

Still, it was pleasant, and in the best of spirits he led his lady back into the drawing room.

Но ему было приятно, и он повел от стола свою даму в гостиную в самом хорошем расположении духа.

After dinner, when coffee was being served in the drawing room, the prince was particularly amiable to everybody, and going up to the general with the red bristly mustaches he tried to appear not to have noticed his blunder.

После обеда, когда в гостиной обносили кофе, князь особенно ласков был со всеми и, подойдя к генералу с рыжими щетинистыми усами, старался показать ему, что он не заметил его неловкости.

Having made a round of the visitors he sat down to the card table.

Обойдя всех гостей, князь сел за карты.

He only played the old-fashioned game of ombre.

Он играл только в старинную игру - ломбер.

His partners were the Georgian prince, an Armenia general (who had learned the game of ombre from Prince Vorontsov's valet), and Doctor Andreevsky, a man remarkable for the great influence he exercised.

Партнерами князя были: грузинский князь, потом армянский генерал, выучившийся у камердинера князя играть в ломбер, и четвертый, - знаменитый по своей власти, - доктор Андреевский.

Placing beside him his gold snuff-box with a portrait of Aleksandr I on the lid, the prince tore open a pack of highly glazed cards and was going to spread them out, when his Italian valet brought him a letter on a silver tray.

Поставив подле себя золотую табакерку с портретом Александра I, Воронцов разодрал атласные карты и хотел разостлать их, когда вошел камердинер, итальянец Джовани, с письмом на серебряном подносе.

"Another courier, your Excellency."

- Еще курьер, ваше сиятельство.

Vorontsov laid down the cards, excused himself, opened the letter, and began to read.

Воронцов положил карты и, извинившись, распечатал и стал читать.

The letter was from his son, who described Hadji Murad's surrender and his own encounter with Meller-Zakomelsky.

Письмо было от сына. Он описывал выход Хаджи-Мурата и столкновение с Меллер-Закомельским.

The princess came up and inquired what their son had written.

Княгиня подошла и спросила, что пишет сын.

"It's all about the same matter. . . .

- Все о том же.

Il a eu quelques desagrements avec le commandant de la place.

Il a eu quelques d&#233;sagr&#233;ments avec le commandant de la place.

Simon a eu tort. . . .

Simon a eu tort[10 - У него были кое-какие неприятности с комендантом крепости. Семен был не прав (франц.).].

But 'All's well that ends well,'" he added in English, handing the letter to his wife; and turning to his respectfully waiting partners he asked them to draw cards.

But all is well what ends well[11 - Но все хорошо, что хорошо кончается (англ.).], - сказал он, передавая жене письмо, и, обращаясь к почтительно дожидавшимся партнерам, попросил брать карты.

When the first round had been dealt Vorontsov did what he was in the habit of doing when in a particularly pleasant mood: with his white, wrinkled old hand he took out a pinch of French snuff, carried it to his nose, and released it.

Когда сдали первую сдачу, Воронцов открыл табакерку и сделал то, что он делывал, когда был в особенно хорошем расположении духа: достал старчески сморщенными белыми руками щепотку французского табаку и поднес ее к носу и высыпал.

Chapter X

X

When Hadji Murad appeared at the prince's palace next day, the waiting room was already full of people.

Когда на другой день Хаджи-Мурат явился к Воронцову, приемная князя была полна народа.

Yesterday's general with the bristly mustaches was there in full uniform with all his decorations, having come to take leave. There was the commander of a regiment who was in danger of being court martialled for misappropriating commisarriat money, and there was a rich Armenian (patronized by Doctor Andreevsky) who wanted to obtain from the Government a renewal of his monopoly for the sale of vodka. There, dressed in black, was the widow of an officer who had been killed in action. She had come to ask for a pension, or for free education for her children. There was a ruined Georgian prince in a magnificent Georgian costume who was trying to obtain for himself some confiscated Church property. There was an official with a large roll of paper containing a new plan for subjugating the Caucasus. There was also a Khan who had come solely to be able to tell his people at home that he had called on the prince.

Тут был и вчерашний генерал с щетинистыми усами, в полной форме и орденах, приехавший откланяться; тут был и полковой командир, которому угрожали судом за злоупотребления по продовольствованию полка; тут был армянин-богач, покровительствуемый доктором Андреевским, который держал на откупе водку и теперь хлопотал о возобновлении контракта; тут была, вся в черном, вдова убитого офицера, приехавшая просить о пенсии или о помещении детей на казенный счет; тут был разорившийся грузинский князь в великолепном грузинском костюме, выхлопатывавший себе упраздненное церковное поместье; тут был пристав с большим свертком, в котором был проект о новом способе покорения Кавказа; тут был один хан, явившийся только затем, чтобы рассказать дома, что он был у князя.

They all waited their turn and were one by one shown into the prince's cabinet and out again by the aide-de-camp, a handsome, fair-haired youth.

Все дожидались очереди и один за другим были вводимы красивым белокурым юношей-адъютантом в кабинет князя.

When Hadji Murad entered the waiting room with his brisk though limping step all eyes were turned towards him and he heard his name whispered from various parts of the room.

Когда в приемную вошел бодрым шагом, прихрамывая, Хаджи-Мурат, все глаза обратились на него, и он слышал в разных концах шепотом произносимое его имя.

He was dressed in a long white Circassian coat over a brown beshmet trimmed round the collar with fine silver lace.

Хаджи-Мурат был одет в длинную белую черкеску на коричневом, с тонким серебряным галуном на воротнике, бешмете.

He wore black leggings and soft shoes of the same color which were stretched over his instep as tight as gloves. On his head he wore a high cap draped turban-fashion - that same turban for which, on the denunciation of Akhmet Khan, he had been arrested by General Klugenau and which had been the cause of his going over to Shamil.

На ногах его были черные ноговицы и такие же чувяки, как перчатка обтягивающие ступни, на бритой голове - папаха с чалмой, - той самой чалмой, за которую он, по доносу Ахмет-Хана, был арестован генералом Клюгенау и которая была причиной его перехода к Шамилю.

He stepped briskly across the parquet floor of the waiting room, his whole slender figure swaying slightly in consequence of his lameness in one leg which was shorter than the other.

Хаджи-Мурат шел, быстро ступая по паркету приемной, покачиваясь всем тонким станом от легкой хромоты на одну, более короткую, чем другая, ногу.

His eyes, set far apart, looked calmly before him and seemed to see no one.

Широко расставленные глаза его спокойно глядели вперед и, казалось, никого не видели.

The handsome aide-de-camp, having greeted him, asked him to take a seat while he went to announce him to the prince, but Hadji Murad declined to sit down and, putting his hand on his dagger, stood with one foot advanced, looking round contemptuously at all those present.

Красивый адъютант, поздоровавшись, попросил Хаджи-Мурата сесть, пока он доложит князю. Но Хаджи-Мурат отказался сесть и, заложив руку за кинжал и отставив ногу, продолжал стоять, презрительно оглядывая присутствующих.

The prince's interpreter, Prince Tarkhanov, approached Hadji Murad and spoke to him.

Переводчик, князь Тарханов, подошел к Хаджи-Мурату и заговорил с ним.

Hadji Murad answered abruptly and unwillingly.

Хаджи-Мурат неохотно, отрывисто отвечал.

A Kumyk prince, who was there to lodge a complaint against a police official, came out of the prince's room, and then the aide-de-camp called Hadji Murad, led him to the door of the cabinet, and showed him in.

Из кабинета вышел кумыцкий князь, жаловавшийся на пристава, и вслед за ним адъютант позвал Хаджи-Мурата, подвел его к двери кабинета и пропустил в нее.

The Commander-in-Chief received Hadji Murad standing beside his table, and his old white face did not wear yesterday's smile but was rather stern and solemn.

Воронцов принял Хаджи-Мурата, стоя у края стола. Старое белое лицо главнокомандующего было не такое улыбающееся, как вчера, а скорее строгое и торжественное.

On entering the large room with its enormous table and great windows with green venetian blinds, Hadji Murad placed his small sunburnt hands on his chest just where the front of his white coat overlapped, and lowering his eyes began, without hurrying, to speak distinctly and respectfully, using the Kumyk dialect which he spoke well.

Войдя в большую комнату с огромным столом и большими окнами с зелеными жалузи, Хаджи-Мурат приложил свои небольшие, загорелые руки к тому месту груди, где перекрещивалась белая черкеска, и неторопливо, внятно и почтительно, на кумыцком наречии, на котором он хорошо говорил, опустив глаза, сказал:

"I place myself under the powerful protection of the great Tsar and of yourself," said he, "and promise to serve the White Tsar in faith and truth to the last drop of my blood, and I hope to be useful to you in the war with Shamil who is my enemy and yours."

- Отдаюсь под высокое покровительство великого царя и ваше. Обещаюсь верно, до последней капли крови служить белому царю и надеюсь быть полезным в войне с Шамилем, врагом моим и вашим.

Having the interpreter out, Vorontsov glanced at Hadji Murad and Hadji Murad glanced at Vorontsov.

Выслушав переводчика, Воронцов взглянул на Хаджи-Мурата, и Хаджи-Мурат взглянул в лицо Воронцова.

The eyes of the two men met, and expressed to each other much that could not have been put into words and that was not at all what the interpreter said.

Глаза этих двух людей, встретившись, говорили друг другу многое, невыразимое словами, и уж совсем не то, что говорил переводчик.

Without words they told each other the whole truth. Vorontsov's eyes said that he did not believe a single word Hadji Murad was saying, and that he knew he was and always would be an enemy to everything Russian and had surrendered only because he was obliged to.

Они прямо, без слов, высказывали друг о друге всю истину: глаза Воронцова говорили, что он не верит ни одному слову из всего того, что говорил Хаджи-Мурат, что он знает, что он - враг всему русскому, всегда останется таким и теперь покоряется только потому, что принужден к этому.

Hadji Murad understood this and yet continued to give assurances of his fidelity.

И Хаджи-Мурат понимал это и все-таки уверял в своей преданности.

His eyes said, "That old man ought to be thinking of his death and not of war, but though he is old he is cunning, and I must be careful."

Глаза же Хаджи-Мурата говорили, что старику этому надо бы думать о смерти, а не о войне, но что он хоть и стар, но хитер, и надо быть осторожным с ним.

Vorontsov understood this also, but nevertheless spoke to Hadji Murad in the way he considered necessary for the success of the war.

И Воронцов понимал это и все-таки говорил Хаджи-Мурату то, что считал нужным для успеха войны.

"Tell him," said Vorontsov, "that our sovereign is as merciful as he is mighty and will probably at my request pardon him and take him into his service. . . .

- Скажи ему, - сказал Воронцов переводчику (он говорил "ты" молодым офицерам), - что наш государь так же милостив, как и могуществен, и, вероятно, по моей просьбе простит его и примет в свою службу.

Have you told him?" he asked looking at Hadji Murad. . . .

Передал? - спросил он, глядя на Хаджи-Мурата.

"Until I receive my master's gracious decision, tell him I take it on myself to receive him and make his sojourn among us pleasant."

- До тех же пор, пока получу милостивое решение моего повелителя, скажи ему, что я беру на себя принять его и сделать ему пребывание у нас приятным.

Hadji Murad again pressed his hands to the center of his chest and began to say something with animation.

Хаджи-Мурат еще раз прижал руки к середине груди и что-то оживленно заговорил.

"He says," the interpreter translated, "that formerly, when he governed Avaria in 1839, he served the Russians faithfully and would never have deserted them had not his enemy, Akhmet Khan, wishing to ruin him, calumniated him to General Klugenau."

Он говорил, как передал переводчик, что и прежде, когда он управлял Аварией, в 39-м году, он верно служил русским и никогда не изменил бы им, если бы не враг его, Ахмет-Хан, который хотел погубить его и оклеветал перед генералом Клюгенау.

"I know, I know," said Vorontsov (though if he had ever known he had long forgotten it).

- Знаю, знаю, - сказал Воронцов (хотя он если и знал, то давно забыл все это).

"I know," he repeated, sitting down and motioning Hadji Murad to the divan that stood beside the wall.

- Знаю, - сказал он, садясь и указывая Хаджи-Мурату на тахту, стоявшую у стены.

But Hadji Murad did not sit down. Shrugging his powerful shoulders as a sign that he could not bring himself to sit in the presence of so important a man, he went on, addressing the interpreter: "Akhmet Khan and Shamil are both my enemies.

Но Хаджи-Мурат не сел, пожав сильными плечами в знак того, что он не решается сидеть в присутствии такого важного человека. - И Ахмет-Хан и Шамиль, оба - враги мои, -продолжал он, обращаясь к переводчику.

Tell the prince that Akhmet Khan is dead and I cannot revenge myself on him, but Shamil lives and I will not die without taking vengeance on him," said he, knitting his brows and tightly closing his mouth.

- Скажи князю: Ахмет-Хан умер, я не мог отомстить ему, но Шамиль еще жив, и я не умру, не отплатив ему, - сказал он, нахмурив брови и крепко сжав челюсти.

"Yes, yes; but how does he want to revenge himself on Shamil?" said Vorontsov quietly to the interpreter.

- Да, да, - спокойно проговорил Воронцов. - Как же он хочет отплатить Шамилю? - сказал он переводчику.

"And tell him he may sit down."

- Да скажи ему, что он может сесть.

Hadji Murad again declined to sit down, and in answer to the question replied that his object in coming over to the Russians was to help them to destroy Shamil.

Хаджи-Мурат опять отказался сесть и на переданный ему вопрос отвечал, что он затем и вышел к русским, чтобы помочь им уничтожить Шамиля.

"Very well, very well," said Vorontsov; "but what exactly does he wish to do? . . .

- Хорошо, хорошо, - сказал Воронцов. - Что же именно он хочет делать?

Sit down, sit down!"

Садись, садись...

Hadji Murad sat down, and said that if only they would send him to the Lesghian line and would give him an army, he would guarantee to raise the whole of Daghestan and Shamil would then be unable to hold out.

Хаджи-Мурат сел и сказал, что если только его пошлют на лезгинскую линию и дадут ему войско, то он ручается, что поднимет весь Дагестан, и Шамилю нельзя будет держаться.

"That would be excellent. . . . I'll think it over," said Vorontsov.

- Это хорошо. Это можно, - сказал Воронцов. - Я подумаю.

The interpreter translated Vorontsov's words to Hadji Murad.

Переводчик передал Хаджи-Мурату слова Воронцова.

Hadji Murad pondered.

Хаджи-Мурат задумался.

"Tell the Sirdar one thing more," Hadji Murad began again, "that my family are in the hands of my enemy, and that as long as they are in the mountains I am bound and cannot serve him.

- Скажи сардарю, - сказал он еще, - что моя семья в руках моего врага; и до тех пор, пока семья моя в горах, я связан и не могу служить.

Shamil would kill my wife and my mother and my children if I went openly against him.

Он убьет мою жену, убьет мать, убьет детей, если я прямо пойду против него.

Let the prince first exchange my family for the prisoners he has, and then I will destroy Shamil or die!"

Пусть только князь выручит мою семью, выменяет ее на пленных, и тогда я или умру, или уничтожу Шамиля.

"All right, all right," said Vorontsov.

- Хорошо, хорошо, - сказал Воронцов.

"I will think it over. . . .

- Подумаем об этом.

Now let him go to the chief of the staff and explain to him in detail his position, intentions, and wishes."

Теперь же пусть он идет к начальнику штаба и подробно изложит ему свое положение, свои намерения и желания.

Thus ended the first interview between Hadji Murad and Vorontsov.

Тем кончилось первое свидание Хаджи-Мурата с Воронцовым.

That even an Italian opera was performed at the new theater, which was decorated in Oriental style.

В тот же день, вечером, в новом, в восточном вкусе отделанном театре шла итальянская опера.

Vorontsov was in his box when the striking figure of the limping Hadji Murad wearing a turban appeared in the stalls.

Воронцов был в своей ложе, и в партере появилась заметная фигура хромого Хаджи-Мурата в чалме.

He came in with Loris-Melikov, Vorontsov's aide-de-cam;, in whose charge he was placed, and took a seat in the front row.

Он вошел с приставленным к нему адъютантом Воронцова Лорис-Меликовым и поместился в первом ряду.

Having sat through the first act with Oriental Mohammedan dignity, expressing no pleasure but only obvious indifference, he rose and looking calmly round at the audience went out, drawing to himself everybody's attention.

С восточным, мусульманским достоинством, не только без выражения удивления, но с видом равнодушия, просидев первый акт, Хаджи-Мурат встал и, спокойно оглядывая зрителей, вышел, обращая на себя внимание всех зрителей.

The next day was Monday and there was the usual evening party at the Vorontsovs'.

На другой день был понедельник, обычный вечер у Воронцовых.

In the large brightly lighted hall a band was playing, hidden among trees.

В большой, ярко освещенной зале играла скрытая в зимнем саду музыка.

Young women and women not very young wearing dresses that displayed their bare necks, arms, and breasts, turned round and round in the embrace of men in bright uniforms.

Молодые и не совсем молодые женщины, в одеждах, обнажавших и шеи, и руки, и почти груди, кружились в объятиях мужчин в ярких мундирах.

At the buffet, footmen in red swallow-tail coats and wearing shoes and knee-breeches, poured out champagne and served sweetmeats to the ladies.

У горы буфета лакеи в красных фраках, чулках и башмаках разливали шампанское и обносили конфеты дамам.

The "Sirdar's" wife also, in spite of her age, went about half-dressed among the visitors smiling affably, and through the interpreter said a few amiable words to Hadji Murad who glanced at the visitors with the same indifference he had shown yesterday in the theater.

Жена "сардаря" тоже, несмотря на свои немолодые годы, так же полуобнаженная, ходила между гостями, приветливо улыбаясь, и сказала через переводчика несколько ласковых слов Хаджи-Мурату, с тем же равнодушием, как и вчера в театре, оглядывавшему гостей.

After the hostess, other half-naked women came up to him and all of them stood shamelessly before him and smilingly asked him the same question: How he liked what he saw?

За хозяйкой подходили к Хаджи-Мурату и другие обнаженные женщины, и все, не стыдясь, стояли перед ним и, улыбаясь, спрашивали все одно и то же: как ему нравится то, что он видит.

Vorontsov himself, wearing gold epaulets and gold shoulder-knots with his white cross and ribbon at his neck, came up and asked him the same question, evidently feeling sure, like all the others, that Hadji Murad could not help being pleased at what he saw.

Сам Воронцов, в золотых эполетах и аксельбантах, с белым крестом на шее и лентой, подошел к нему и спросил то же самое, очевидно уверенный, как и все спрашивающие, что Хаджи-Мурату не могло не нравиться все то, что он видел.

Hadji Murad replied to Vorontsov as he had replied to them all, that among his people nothing of the kind was done, without expressing an opinion as to whether it was good or bad that it was so.

И Хаджи-Мурат отвечал и Воронцову то, что отвечал всем: что у них этого нет, - не высказывая того, что хорошо или дурно то, что этого нет у них.

Here at the ball Hadji Murad tried to speak to Vorontsov about buying out his family, but Vorontsov, pretending that he had not heard him, walked away, and Loris-Melikov afterwards told Hadji Murad that this was the place to talk about business.

Хаджи-Мурат попытался было заговорить и здесь, на бале, с Воронцовым о своем деле выкупа семьи, но Воронцов, сделав вид, что не слыхал его слов, отошел от него. Лорис-Меликов же сказал потом Хаджи-Мурату, что здесь не место говорить о делах.

When it struck eleven Hadji Murad, having made sure of the time by the watch the Vorontsovs had given him, asked Loris- Melikov whether he might now leave.

Когда пробило одиннадцать часов и Хаджи-Мурат поверил время на своих, подаренных ему Марьей Васильевной, часах, он спросил Лорис-Меликова, можно ли уехать.

Loris-Melikov said he might, though it would be better to stay.

Лорис-Меликов сказал, что можно, но что было бы лучше остаться.

In spite of this Hadji Murad did not stay, but drove in the phaeton placed at his disposal to the quarters that had been assigned to him.

Несмотря на это, Хаджи-Мурат не остался и уехал на данном в его распоряжение фаэтоне в отведенную ему квартиру.

Chapter XI

XI

On the fifth day of Hadji Murad's stay in Tiflis Loris-Melikov, the Viceroy's aide-de-camp, came to see him at the latter's command.

На пятый день пребывания Хаджи-Мурата в Тифлисе Лорис-Меликов, адъютант наместника, приехал к нему по поручению главнокомандующего.

"My head and my hands are glad to serve the Sirdar," said Hadji Murad with his usual diplomatic expression, bowing his head and putting his hands to his chest.

- И голова и руки рады служить сардарю, - сказал Хаджи-Мурат с обычным своим дипломатическим выражением, наклонив голову и прикладывая руки к груди.

"Command me!" said he, looking amiably into Loris-Melikov's face.

- Прикажи, - сказал он, ласково глядя в глаза Лорис-Меликову.

Loris-Melikov sat down in an arm chair placed by the table and Hadji Murad sank onto a low divan opposite and, resting his hands on his knees, bowed his head and listened attentively to what the other said to him.

Лорис-Меликов сел на кресло, стоявшее у стола. Хаджи-Мурат опустился против него на низкой тахте и, опершись руками на колени, наклонил голову и внимательно стал слушать то, что Лорис-Меликов говорил ему.

Loris-Melikov, who spoke Tartar fluently, told him that though the prince knew about his past life, he yet wanted to hear the whole story from himself.

Лорис-Меликов, свободно говоривший по-татарски, сказал, что князь, хотя и знает прошедшее Хаджи-Мурата, желает от него самого узнать всю его историю.

Tell it me, and I will write it down and translate it into Russian and the prince will send it to the Emperor."

- Ты расскажи мне, - сказал Лорис-Меликов, - а я запишу, переведу потом по-русски, и князь пошлет государю.

Hadji Murad remained silent for a while (he never interrupted anyone but always waited to see whether his interlocutor had not something more to say), then he raised his head, shook back his cap, and smiled the peculiar childlike smile that had captivated Marya Vasilevna.

Хаджи-Мурат помолчал (он не только никогда не перебивал речи, но всегда выжидал, не скажет ли собеседник еще чего), потом поднял голову, стряхнув папаху назад, улыбнулся той особенной, детской улыбкой, которой он пленил еще Марью Васильевну.

"I can do that," said he, evidently flattered by the thought that his story would be read by the Emperor.

- Это можно, - сказал он, очевидно польщенный мыслью о том, что его история будет прочтена государем.

"Thou must tell me" (in Tartar nobody is addressed as "you") "everything, deliberately from the beginning," said Loris Melikov drawing a notebook from his pocket.

- Расскажи мне (по-татарски нет обращения на вы) все с начала, не торопясь, - сказал Лорис-Меликов, доставая из кармана записную книжку.

"I can do that, only there is much - very much - to tell! Many events have happened!" said Hadji Murad.

- Это можно, только много, очень много есть чего рассказывать, Много дела было, - сказал Хаджи-Мурат.

"If thou canst not do it all in one day thou wilt finish it another time," said Loris-Melikov.

- Не успеешь в один день, в другой день доскажешь, - сказал Лорис-Меликов.

"Shall I begin at the beginning?"

- С начала начинать?

"Yes, at the very beginning . . . where thou wast born and where thou didst live."

- Да, с самого начала: где родился, где жил.

Hadji Murad's head sank and he sat in that position for a long time. Then he took a stick that lay beside the divan, drew a little knife with an ivory gold-inlaid handle, sharp as a razor, from under his dagger, and started whittling the stick with it and speaking at the same time.

Хаджи-Мурат опустил голову и долго просидел так; потом взял палочку, лежавшую у тахты, достал из-под кинжала с слоновой ручкой, оправленной золотом, острый, как бритва, булатный ножик и начал им резать палочку и в одно и то же время рассказывать:

"Write: Born in Tselmess, a small aoul, 'the size of an ass's head,' as we in the mountains say," he began. "not far from it, about two cannon-shots, lies Khunzakh where the Khans lived.

- Пиши: родился в Цельмесе, аул небольшой, с ослиную голову, как у нас говорят в горах, - начал он. - Недалеко от нас, выстрела за два, Хунзах, где ханы жили.

Our family was closely connected with them.

И наше семейство с ними близко было.

"My mother, when my eldest brother Osman was born, nursed the eldest Khan, Abu Nutsal Khan. Then she nursed the second son of the Khan, Umma Khan, and reared him; but Akhmet my second brother died, and when I was born and the Khansha bore Bulach Khan, my mother would not go as wet-nurse again. My father ordered her to, but she would not. She said: 'I should again kill my own son, and I will not go.' Then my father, who was passionate, struck her with a dagger and would have killed her had they not rescued her from him. So she did not give me up, and later on she composed a song . . . but I need not tell that." "Yes, you must tell everything. It is necessary," said Loris-Melikov. Hadji Murad grew thoughtful. He remembered how his mother had laid him to sleep beside her under a fur coat on the roof of the saklya, and he had asked her to show him the place in her side where the scar of her wound was still visible. He repeated the song, which he remembered: "My white bosom was pierced by the blade of bright steel, But I laid my bright sun, my dear boy, close upon it Till his body was bathed in the stream of my blood. And the wound healed without aid of herbs or of grass. As I feared not death, so my boy will ne'er fear it." "My mother is now in Shamil's hands," he added, "and she must be rescued." He remembered the fountain below the hill, when holding on to his mother's sarovary (loose Turkish trousers) he had gone with her for water. He remembered how she had shaved his head for the first time, and how the reflection of his round bluish head in the shining brass vessel that hung on the wall had astonished him. He remembered a lean dog that had licked his face. He remembered the strange smell of the lepeshki (a kind of flat cake) his mother had given him - a smell of smoke and of sour milk. He remembered how his mother had carried him in a basket on her back to visit his grandfather at the farmstead. He remembered his wrinkled grandfather with his grey hairs, and how he had hammered silver with his sinewy hands. "Well, so my mother did not go as nurse," he said with a jerk of his head, "and the Khansha took another nurse but still remained fond of my mother, and my mother used to take us children to the Khansha's palace, and we played with her children and she was fond of us.

Моя мать кормила старшего хана, Абунунцал-Хана, от этого я и стал близок к ханам.

"There were three young Khans: Abu Nutsal Khan my brother Osman's foster-brother; Umma Khan my own sworn brother; and Bulach Khan the youngest -whom Shamil threw over the precipice.

Ханов было трое: Абунунцал-Хан, молочный брат моего брата Османа, Умма-Хан, мой брат названый, и Булач-Хан, меньшой, тот, которого Шамиль бросил с кручи.

But that happened later.

Да это после.

"I was about sixteen when murids began to visit the aouls.

Мне было лет пятнадцать, когда по аулам стали ходить мюриды.

They beat the stones with wooden scimitars and cried

Они били по камням деревянными шашками и кричали:

' Mussulmans, Ghazavat!'

"Мусульмане, хазават!"

The Chechens all went over to Muridism and the Avars began to go over too.

Чеченцы все перешли к мюридам, и аварцы стали переходить к ним.

I was then living in the palace like a brother of the Khans. I could do as I liked, and I became rich.

Я жил тогда в дворце. Я был как брат ханам: что хотел, то делал, и стал богат.

I had horses and weapons and money.

Были у меня и лошади, и оружие, и деньги были.

I lived for pleasure and had no care, and went on like that till the time when Kazi-Mulla, the Imam, was killed and Hamzad succeeded him.

Жил в свое удовольствие и ни о чем не думал. И жил так до того времени, когда Кази-Муллу убили и Гамзат стал на его место.

Hamzad sent envoys to the Khans to say that if they did not join the Ghazavat he would destroy Khunzakh.

Гамзат прислал ханам послов сказать, что, если они не примут хазават, он разорит Хунзах.

"This needed consideration.

Тут надо было подумать.

The Khans feared the Russians, but were also afraid to join in the Holy War. The old Khansha sent me with her second son, Umma Khan, to Tiflis to ask the Russian Commander-in-Chief for help against Hamzad.

Ханы боялись русских, боялись принять хазават, и ханша послала меня с сыном, с вторым, с Умма-Ханом, в Тифлис просить у главного русского начальника помощи от Гамзата.

The Commander-in-Chief at Tiflis was Baron Rosen.

Главным начальником был Розен, барон.

He did not receive either me or Umma Khan.

Он не принял ни меня, ни Умма-Хана.

He sent word that he would help us, but did nothing.

Велел сказать, что поможет, и ничего не сделал.

Only his officers came riding to us and played cards with Umma Khan.

Только его офицеры стали ездить к нам и играть в карты с Умма-Ханом.

They made him drunk with wine and took him to bad places, and he lost all he had to them at cards.

Они поили его вином и в дурные места возили его, и он проиграл им в карты все, что у него было.

His body was as strong as a bull's and he was as brave as a lion, but his soul was weak as water.

Он был телом сильный, как бык, и храбрый, как лев, а душой слабый, как вода.

He would have gambled away his last horses and weapons if I had not made him come away.

Он проиграл бы последних коней и оружие, если бы я не увез его.

"After visiting Tiflis my ideas changed and I advised the old Khansha and the Khans to join the Ghazavat.

После Тифлиса мысли мои переменились, и я стал уговаривать ханшу и молодых ханов принять хазават.

What made you change your mind?" asked Loris-Melikov. "Were you not pleased with the Russians?"

- Отчего ж переменились мысли? - спросил Лорис-Меликов, - не понравились русские?

Hadji Murad paused.

Хаджи-Мурат помолчал.

"No, I was not pleased," he answered decidedly, closing his eyes. "and there was also another reason why I wished to join the Ghazavat."

- Нет, не понравились, - решительно сказал он и закрыл глаза. - И еще было дело такое, что я захотел принять хазават.

"What was that?"

- Какое же дело?

"Why, near Tselmess the Khan and I encountered three murids, two of whom escaped but the third one I shot with my pistol.

- А под Цельмесом мы с ханом столкнулись с тремя мюридами: два ушли, а третьего я убил из пистолета.

"He was still alive when I approached to take his weapons.

Когда я подошел к нему, чтоб снять оружие, он был жив еще.

He looked up at me, and said, 'Thou has killed me

Он поглядел на меня. "Ты, говорит, убил меня.

I am happy; but thou are a Mussulman, young and strong. Join the Ghazavat!

Мне хорошо. А ты мусульманин, и молод и силен, прими хазават.

God wills it!'"

Бог велит".

"And did you join it?"

- Что ж, и ты принял?

"I did not, but it made me think," said Hadji Murad, and he went on with his tale.

- Не принял, а стал думать, - сказал Хаджи-Мурат и продолжал свой рассказ.

"When Hamzad approached Kunzakh we sent our Elders to him to say that we would agree to join the Ghazavat if the Imam would sent a learned man to explain it to us.

- Когда Г амзат подступил к Хунзаху, мы послали к нему стариков и велели сказать, что согласны принять хазават, только бы он прислал ученого человека растолковать, как надо держать его.

Hamzad had our Elders' mustaches shaved off, their nostrils pierced, and cakes hung to their noses, and in that condition he sent them back to us.

Гамват велел старикам обрить усы, проткнуть ноздри, привесить к их носам лепешки и отослать их назад.

"The Elders brought word that Hamzad was ready to send a sheik to teach us the Ghazavat, but only if the Khansha sent him her youngest son as a hostage.

Старики сказали, что Г амзат готов прислать шейха, чтобы научить нас хазавату, но только с тем, чтобы ханша прислала к нему аманатом своего меньшого сына.

She took him at his word and sent her youngest son, Bulach Khan.

Ханша поверила и послала Булач-Хана к Гамзату.

Hamzad received him well and sent to invite the two elder brothers also.

Гамзат принял хорошо Булач-Хана и прислал к нам звать к себе и старших братьев.

He sent word that he wished to serve the Khans as his father had served their father. . . .

Он велел сказать, что хочет служить ханам так же, как его отец служил их отцу.

The Khansha was a weak, stupid, and conceited woman, as all women are when they are not under control.

Ханша была женщина слабая, глупая и дерзкая, как и все женщины, когда они живут по своей воле.

She was afraid to send away both sons and sent only Umma Khan.

Она побоялась послать обоих сыновей и послала одного Умма-Хана.

I went with him.

Я поехал с ним.

We were met by murids about a mile before we arrived and they sang and shot and caracoled around us, and when we drew near, Hamzad came out of his tent and went up to Umma Khan's stirrup and received him as a Khan.

Нас за версту встретили мюриды и пели, и стреляли, и джигитовали вокруг нас. А когда мы подъехали, Гамзат вышел из палатки, подошел к стремени Умма-Хана и принял его, как хана.

He said,

Он сказал:

'I have not done any harm to thy family and do not wish to do any.

"Я не сделал вашему дому никакого зла и не хочу делать.

Only do not kill me and do not prevent my bringing the people over to the Ghazavat, and I will serve you with my whole army as my father served your father!

Вы только меня не убейте и не мешайте мне приводить людей к хазавату. А я буду служить вам со всем моим войском, как отец мой служил вашему отцу.

Let me live in your house and I will help you with my advice, and you shall do as you like!'

Пустите меня жить в вашем доме. Я буду помогать вам моими советами, а вы делайте, что хотите".

"Umma Khan was slow of speech.

Умма-Хан был туп на речи.

He did not know how to reply and remained silent.

Он не знал, что сказать, и молчал.

Then I said that if this was so, Let Hamzad come to Khunzakh and the Khansha and the Khans would receive him with honor. . . . but I was not allowed to finish - and here I first encountered Shamil, who was beside the Imam.

Тогда я сказал, что если так, то пускай Гамзат едет в Хунзах. Ханша и хан с почетом примут его. Но мне не дали досказать, и тут в первый раз я столкнулся с Шамилем. Он был тут же, подле имама.

He said to me, 'Thou has not been asked. ... It was the Khan!'

"Не тебя спрашивают, а хана", - сказал он мне.

"I was silent, and Hamzad led Umma Khan into his tent.

Я замолчал, а Гамзат проводил Умма-Хана в палатку.

Afterwards Hamzad called me and ordered me to go to Kunzakh with his envoys.

Потом Гамзат позвал меня и велел с своими послами ехать в Хунзах.

I went.

Я поехал.

The envoys began persuading the Khansha to send her eldest son also to Hamzad.

Послы стали уговаривать ханшу отпустить к Гамзату и старшего хана.

I saw there was treachery and told her not to send him; but a woman has as much sense in her head as an egg has hair.

Я видел измену и сказал ханше, чтобы она не посылала сына. Но у женщины ума в голове -сколько на яйце волос.

She ordered her son to go.

Ханша поверила и велела сыну ехать.

Abu Nutsal Khan did not wish to.

Абунунцал не хотел.

Then she said,

Тогда она сказала:

' I see thou are afraid!'

"Видно, ты боишься".

Like a bee she knew where to sting him most painfully.

Она, как пчела, знала, в какое место больнее ужалить его.

Abu Nutsal Khan flushed and did not speak to her any more, but ordered his horse to be saddled.

Абунунцал загорелся, не стал больше говорить с ней и велел седлать.

I went with him.

Я поехал с ним.

"Hamzad met us with even greater honor than he had shown Umma Khan.

Гамзат встретил нас еще лучше, чем Умма-Хана.

He himself rode out two rifle-shot lengths down the hill to meet us.

Он сам выехал навстречу за два выстрела под гору.

A large party of horsemen with their banners followed him, and they too sang, shot, and caracoled.

За ним ехали конные с значками, пели "Ля илляха иль алла", стреляли, джигитовали.

"When we reached the camp, Hamzad led the Khan into his tent and I remained with the horses. . . .

Когда мы подъехали к лагерю, Г амзат ввел хана в палатку. А я остался с лошадьми.

"I was some way down the hiss when I heard shots fired in Hamzad's tent.

Я был под горой, когда в палатке Гамзата стали стрелять.

I ran there and saw Umma Khan lying prone in a pool of blood, and Abu Nutsal was fighting the murids.

Я подбежал к палатке. Умма-Хан лежал ничком в луже крови, а Абунунцал бился с мюридами.

One of his cheeks had been hacked off and hung down.

Половина лица у него была отрублена и висела.

He supported it with one hand and with the other stabbed with his dagger at all who came near him.

Он захватил ее одной рукой, а другой рубил кинжалом всех, кто подходил к нему.

I saw him strike down Hamzad's brother and aim a blow at another man, but then the murids fired at him and he fell."

При мне он срубил брата Гамзата и намернулся уже на другого, но тут мюриды стали стрелять в него, и он упал.

Hadji Murad stopped and his sunburnt face flushed a dark red and his eyes became bloodshot.

Хаджи-Мурат остановился, загорелое лицо его буро покраснело, и глаза налились кровью.

"I was seized with fear and ran away."

- На меня нашел страх, и я убежал.

"Really? . . .

- Вот как? - сказал Лорис-Меликов.

I thought thou never wast afraid," said Loris-Melikov.

- Я думал, что ты никогда ничего не боялся.

"Never after that. . . . Since then I have always remembered that shame, and when I recalled it I feared nothing!"

- Потом никогда; с тех пор я всегда вспоминал этот стыд, и когда вспоминал, то уже ничего не боялся.

Chapter XII

XII

"But enough!

- А теперь довольно.

It is time for me to pray," said Hadji Murad drawing from an inner breast-pocket of his Circassian coat Vorontsov's repeater watch and carefully pressing the spring.

Молиться надо, - сказал Хаджи-Мурат, достал из внутреннего, грудного кармана черкески брегет Воронцова, бережно прижал пружинку и, склонив набок голову, удерживая детскую улыбку, слушал.

The repeater struck twelve and a quarter.

Часы прозвонили двенадцать ударов и четверть.

Hadji Murad listened with his head on one side, repressing a childlike smile.

- Кунак Воронцов пешкеш, - сказал он, улыбаясь.

"Kunak Vorontsov's present," he said, smiling.

- Хороший человек.

"It is a good watch," said Loris-Melikov.

- Да, хороший, - сказал Лорис-Меликов.

"Well then, to thou and pray, and I will wait."

- И часы хорошие. Так ты молись, а я подожду.

"Yakshi. Very well," said Hadji Murad and went to his bedroom.

- Якши, хорошо, - сказал Хаджи-Мурат и ушел в спальню.

Left by himself, Loris-Melikov wrote down in his notebook the chief things Hadji Murad had related, and then lighting a cigarette began to pace up and down the room.

Оставшись один, Лорис-Меликов записал в своей книжечке самое главное из того, что рассказывал ему Хаджи-Мурат, потом закурил папиросу и стал ходить взад и вперед по комнате.

On reaching the door opposite the bedroom he heard animated voices speaking rapidly in Tartar.

Подойдя к двери, противоположной спальне, Лорис-Меликов услыхал оживленные голоса по-татарски быстро говоривших о чем-то людей.

He guessed that the speakers were Hadji Murad's murids, and opening the door he went to them.

Он догадался, что это были мюриды Хаджи-Мурата, и, отворив дверь, вошел к ним.

The room was impregnated with that special leathery acid smell peculiar to the mountaineers.

В комнате стоял тот особенный, кислый, кожаный запах, который бывает у горцев.

On a burka spread out on the floor sat the one-eyed, red-haired Gamzalo, in a tattered greasy beshmet, plaiting a bridle.

На полу на бурке, у окна, сидел кривой рыжий Гамзало, в оборванном, засаленном бешмете, и вязал уздечку.

He was saying something excitedly, speaking in a hoarse voice, but when Loris-Melikov entered he immediately became silent and continued his work without paying any attention to him.

Он что-то горячо говорил своим хриплым голосом, но при входе Лорис-Меликова тотчас же замолчал и, не обращая на него внимания, продолжал свое дело.

In front of Gamzalo stood the merry Khan Mahoma showing his white teeth, his black lashless eyes glittering, and saying something over and over again.

Против него стоял веселый Хан-Магома и, скаля белые зубы и блестя черными, без ресниц, глазами, повторял все одно и то же.

The handsome Eldar, his sleeves turned up on his strong arms, was polishing the girths of a saddle suspended from a nail.

Красавец Элдар, засучив рукава на своих сильных руках, оттирал подпруги подвешенного на гвозде седла.

Khanefi, the principal worker and manager of the household, was not there, he was cooking their dinner in the kitchen.

Ханефи, главного работника и заведующего хозяйством, не было в комнате. Он на кухне варил обед.

"What were you disputing about?" asked Loris-Melikov after greeting them.

- О чем это вы спорили? - спросил Лорис-Меликов у Хан-Магомы, поздоровавшись с ним.

"Why, he keeps on praising Shamil," said Khan Mahoma giving his hand to Loris-Melikov.

- А он все Шамиля хвалит, - сказал Хан-Магома, подавая руку Лорису.

"He says Shamil is a great man, learned, holy, and a dzhigit."

- Г оворит, Шамиль - большой человек. И ученый, и святой, и джигит.

"How is it that he has left him and still praises him?"

- Как же он от него ушел, а все хвалит?

"He has left him and still praises him," repeated Khan Mahoma, his teeth showing and his eyes glittering.

- Ушел, а хвалит, - скаля зубы и блестя глазами, проговорил Хан-Магома.

"And does he really consider him a saint?" asked Loris- Melikov.

- Что же, и считаешь его святым? - спросил Лорис-Меликов.

"If he were not a saint the people would not listen to him," said Gamzalo rapidly.

- Кабы не был святой, народ бы не слушал его, -быстро проговорил Гамзало.

"Shamil is no saint, but Mansur was!" replied Khan Mahoma.

- Святой был не Шамиль, а Мансур, - сказал Хан-Магома.

"He was a real saint.

- Это был настоящий святой.

When he was Imam the people were quite different.

Когда он был имамом, весь народ был другой.

He used to ride through the aouls and the people used to come out and kiss the him of his coat and confess their sins and vow to do no evil.

Он ездил по аулам, и народ выходил к нему, целовал полы его черкески и каялся в грехах, и клялся не делать дурного.

Then all the people - so the old men say - lived like saints: not drinking, nor smoking, nor neglecting their prayers, and forgiving one another their sins even when blood had been spilt.

Старики говорили: тогда все люди жили, как святые, - не курили, не пили, не пропускали молитвы, обиды прощали друг другу, даже кровь прощали.

If anyone then found money or anything, he tied it to a stake and set it up by the roadside.

Тогда деньги и вещи, как находили, привязывали на шесты и ставили на дорогах.

In those days God gave the people success in everything - not as now."

Тогда и бог давал успеха народу во всем, а не так, как теперь, - говорил Хан-Магома.

"In the mountains they don's smoke or drink now," said Gamzalo.

- И теперь в горах не пьют и не курят, - сказал Гамзало.

"Your Shamil is a lamorey," said Khan Mahoma, winking at Loris-Melikov. (Lamorey was a contemptuous term for a mountaineer.)

- Ламорой твой Шамиль, - сказал Хан-Магома, подмигивая Лорис-Меликову. "Ламорой" было презрительное название горцев.

"Yes, lamorey means mountaineer," replied Gamzalo.

- Ламорой - горец.

"It is in the mountains that the eagles dwell."

В горах-то и живут орлы, - отвечал Гамзало.

"Smart fellow!

- А молодчина!

Well hit!" said Khan Mahoma with a grin, pleased at his adversary's apt retort.

Ловко срезал, - оскаливая зубы, заговорил Хан-Магома, радуясь на ловкий ответ своего противника.

Seeing the silver cigarette-case in Loris Melikov's hand, Khan Mahoma asked for a cigarette, and when Loris=Melikov remarked that they were forbidden to smoke, he winded with one eye and jerking his head in the direction of Hadji Murad's bedroom replied that they could do it as long as they were not seen.

Увидав серебряную папиросочницу в руке Лорис-Меликова, он попросил себе покурить. И когда Лорис-Меликов сказал, что им ведь запрещено курить, он подмигнул одним глазом, мотнув головой на спальню Хаджи-Мурата, И сказал, что можно, пока не видят.

He at once began smoking - not inhaling - and pouting his red lips awkwardly as he blew out the smoke.

И тотчас же стал курить, не затягиваясь и неловко складывая свои красные губы, когда выпускал дым.

"That is wrong!" said Gamzalo severely, and left the room.

- Нехорошо это, - строго сказал Гамзало и вышел из комнаты.

Khan Mahoma winked in his direction, and while smoking asked Loris-Melikov where he could best buy a silk beshmet and a white cap.

Хан-Магома подмигнул и на него и, покуривая, стал расспрашивать Лорис-Меликова, где лучше купить шелковый бешмет и папаху белую.

"Why, has thou so much money?"

- Что же, у тебя разве так денег много?

"I have enough," replied Khan Mahoma with a wink.

- Есть, достанет, - подмигивая, отвечал Хан-Магома.

"Ask him where he got the money," said Eldar, turning his handsome smiling face towards Loris-Melikov.

- Ты спроси у него, откуда у него деньги, - сказал Элдар, поворачивая свою красивую улыбающуюся голову к Лорису.

"Oh, I won it!" said Khan Mahoma quickly, and related how while walking in Tiflis the day before he had come upon a group of men - Russians and Armenians - playing at orlyanka (a kind of heads-and-tails). the stake was a large one: three gold;pieces and much silver.

- А выиграл, - быстро заговорил Хан-Магома, он рассказал, как он вчера, гуляя по Тифлису, набрел на кучку людей, русских денщиков и армян, игравших в орлянку. Кон был большой: три золотых и серебра много.

Khan Mahoma at once saw what the game consisted in, and jingling the coppers he had in his pocket he went up to the players and said he would stake the whole amount.

Хан-Магома тотчас же понял, в чем игра, и, позванивая медными, которые были у него в кармане, вошел в круг и сказал, что держит на все.

"How couldst thou do it?

- Как же на все?

Hadst thou so much?" asked Loris- Melikov.

Разве у тебя было? - спросил Лорис-Меликов.

"I had only twelve kopecks," said Khan Mahoma, grinning.

- У меня всего было двенадцать копеек, -оскаливая зубы, сказал Хан-Магома.

"But if thou hadst lost?"

- Ну, а если бы проиграл?

"Why, this!" said Khan Mahoma pointing to his pistol.

- А вот. И Хан-Магома указал на пистолет.

"Wouldst thou have given that?"

- Что же, отдал бы?

"Give it indeed!

- Зачем отдавать?

I should have run away, and if anyone had tried to stop me I should have killed him - that's all!"

Убежал бы, а кто бы задержал, убил бы. И готово.

"Well, and didst thou win?"

- Что же, и выиграл?

"Aye, I won it all and went away!"

- Айя, собрал все и ушел.

Loris-Melikov quite understood what sort of men Khan Mahoma and Eldar were.

Хан-Магому и Элдара Лорис-Меликов вполне понимал.

Khan Mahoma was a merry fellow, careless and ready for any spree. He did not know what to do with his superfluous vitality. He was always gay and reckless, and played with his own and other people's lives. For the sake of that sport with life he had now come over to the Russians, and for the same sport he might go back to Shamil tomorrow.

Хан-Магома был весельчак, кутила, не знавший, куда деть избыток жизни, всегда веселый, легкомысленный, играющий своею и чужими жизнями, из-за этой игры жизнью вышедший теперь к русским и точно так же завтра из-за этой игры могущий перейти опять назад к Шамилю.

Eldar was also quite easy to understand. He was a man entirely devoted to his Murshid; calm, strong, and firm.

Элдар был тоже вполне понятен: это был человек, вполне преданный своему мюршиду, спокойный, сильный и твердый.

The red-haired Gamzalo was the only one Loris-Melikov did not understand.

Непонятен был для Лорис-Меликова только рыжий Гамзало.

He saw that that man was not only loyal to Shamil but felt an insuperable aversion, contempt, repugnance, and hatred for all Russians, and Loris-Melikov could therefore not understand why he had come over to them.

Лорис-Меликов видел, что человек этот не только был предан Шамилю, но испытывал непреодолимое отвращение, презрение, гадливость и ненависть ко всем русским; и потому Лорис-Меликов не мог понять, зачем он вышел к русским.

It occurred to him that, as some of the higher officials suspected, Hadji Murad's surrender and his tales of hatred of Shamil might be false, and that perhaps he had surrendered only to spy out the Russians' weak spots that, after escaping back to the mountains, he might be able to direct his forces accordingly.

Лорис-Меликову приходила мысль, разделяемая и некоторыми начальствующими лицами, что выход Хаджи-Мурата и его рассказы о вражде с Шамилем был обман, что он вышел только, чтобы высмотреть слабые места русских и, убежав опять в горы направить силы туда, где русские были слабы.

Gamzalo's whole person strengthened this suspicion.

И Гамзало всем своим существом подтверждал это предположение.

"The others, and Hadji Murad himself, know how to hid their intentions, but this one betrays them by his open hatred," thought he.

"Те и сам Хаджи-Мурат, - думал Лорис-Меликов, - умеют скрывать свои намерения, но этот выдает себя своей нескрываемой ненавистью".

Loris-Melikov tried to speak to him.

Лорис-Меликов попытался говорить с ним.

He asked whether he did not feel dull.

Он спросил, скучно ли ему здесь.

"No, I don't!" he growled hoarsely without stopping his work, and glancing at his questioner out of the corner of his one eye.

Но он, не оставляя своего занятия, косясь своим одним глазом на Лорис-Меликова, хрипло и отрывисто прорычал: - Нет, не скучно.

He replied to all Loris-Melikov's other questions in a similar manner.

И так же отвечал на все другие вопросы.

While Loris-Melikov was in the room Hadji Murad's fourth murid came in, the Avar Khanefi; a man with a hairy face and neck and an arched chest as rough as if it were overgrown with moss.

Пока Лорис-Меликов был в комнате нукеров, вошел и четвертый мюрид Хаджи-Мурата, аварец Ханефи, с волосатым лицом и шеей и мохнатой, точно мехом обросшей, выпуклой грудью.

He was strong and a hard worker, always engrossed in his duties, and like Eldar unquestioningly obedient to his master.

Это был нерассуждающий, здоровенный работник, всегда поглощенный своим делом, без рассуждения, как и Элдар, повинующийся своему хозяину.

When he entered the room to fetch some rice, Loris-Melikov stopped him and asked where he came from and how long he had been with Hadji Murad.

Когда он вошел в комнату нукеров за рисом, Лорис-Меликов остановил его и расспросил, откуда он и давно ли у Хаджи-Мурата.

"Five years," replied Khanefi.

- Пять лет, - отвечал Ханефи на вопрос Лорис-Меликова.

"I come from the same aoul as he.

- Я из одного аула с ним.

My father killed his uncle and they wished to kill me." he said calmly, looking from under his joined eyebrows straight into Loris-Melikov's face.

Мой отец убил его дядю, и они хотели убить меня, - сказал он, спокойно из-под сросшихся бровей глядя в лицо Лорис-Меликова.

"Then I asked them to adopt me as a brother."

- Тогда я попросил принять меня братом.

"What do you mean by 'adopt as a brother'?"

- Что значит: принять братом?

"I did not shave my head nor cut my nails for two months, and then I came to them.

- Я не брил два месяца головы, ногтей не стриг и пришел к ним.

They let me in to Patimat, his mother, and she gave me the breast and I became his brother."

Они пустили меня к Патимат, к его матери. Патимат дала мне грудь, и я стал его братом.

Hadji Murad's voice could be heard from the next room and Eldar, immediately answering his call, promptly wiped his hands and went with large strides into the drawing room.

В соседней комнате послышался голос Хаджи-Мурата. Элдар тотчас же узнал призыв хозяина и, отерев руки, широко шагая, поспешно пошел в гостиную.

"He asks thee to come," said he, coming back.

- Зовет к себе, - сказал он, возвращаясь.

Loris-Melikov gave another cigarette to the merry Khan Mahoma and went into the drawing room.

И, дав еще папироску веселому Хан-Магоме, Лорис-Меликов пошел в гостиную.

Chapter XIII

XIII

When Loris-Melikov entered the drawing room Hadji Murad received him with a bright face.

Когда Лорис-Меликов вошел в гостиную, Хаджи-Мурат с веселым лицом встретил его.

"Well, shall I continue?" he asked, sitting down comfortably on the divan.

- Что же, продолжать? - сказал он, усаживаясь на тахту.

"Yes, certainly," said Loris-Melikov.

- Да, непременно, - сказал Лорис-Меликов.

"I have been in to have a talk with thy henchmen. . . .

- А я заходил к твоим нукерам, поговорил с ними.

One is a jolly fellow!" he added.

Один - веселый малый, - прибавил Лорис-Меликов.

"Yes, Khan Mahoma is a frivolous fellow," said Hadji Murad.

- Да, Хан-Магома - легкий человек, - сказал Хаджи-Мурат.

"I liked the young handsome one."

- А понравился мне молодой, красивый.

"Ah, that's Eldar.

- А, Элдар.

He's young but firm - made of iron!"

Этот молод, а тверд, железный.

They were silent for a while.

Они помолчали.

"So I am to on?"

-Так говорить дальше?

"Yes, yes!"

- Да, да.

"I told the how the Khans were killed. . . .

- Я сказал, как ханов убили.

Well, having killed them Hamzad rode into Khunzakh and took up his quarters in their palace.

Ну, убили их, и Гамзат въехал в Хунзах и сел в ханском дворце, - начал Хаджи-Мурат.

The Khansha was the only one of the family left alive.

- Оставалась мать-ханша.

Hamzad sent for her.

Гамзат призвал ее к себе.

She reproached him, so he winked to his murid Aseldar, who struck her from behind and killed her."

Она стала выговаривать ему. Он мигнул своему мюриду Асельдеру, и тот сзади ударил, убил ее.

"Why did he kill her?" asked Loris-Melikov.

- Зачем же он убил ее-то? - спросил Лорис-Меликов.

"What could he do? . . . Where the forelegs have gone the hind legs must follow!

- А как же быть: перелез передними ногами, перелезай и задними.

He killed off the whole family.

Надо было всю породу покончить. Так и сделали.

Shamil killed the youngest son - threw him over a precipice. . . .

Шамиль меньшого убил, сбросил с кручи.

"Then the whole of Avaria surrendered to Hamzad. But my brother and I would not surrender.

Вся Авария покорилась Гамзату, только мы с братом не хотели покориться.

We wanted his blood for the blood of the Khans.

Нам надо было кровь его за ханов.

We pretended to yield, but our only thought was how to get his blood.

Мы делали вид, что покорились, а думали только, как взять с него кровь.

We consulted our grandfather and decided to await the time when he would come out of his palace, and then to kill him from an ambush.

Мы посоветовались с дедом и решили выждать время, когда он выедет из дворца, и из засады убить его.

Someone overheard us and told Hamzad, who sent for grandfather and said,

Кто-то подслушал нас, сказал Гамзату, и он призвал к себе деда и сказал:

'Mind, if it be true that thy grandsons are planning evil against me, thou and they shall hang from one rafter.

"Смотри, если правда, что твои внуки задумывают худое против меня, висеть тебе с ними на одной перекладине.

I do God's work and cannot be hindered. . . .

Я делаю дело божье, и мне помешать нельзя.

To, and remember what I have said!'

Иди и помни, что я сказал".

"Our grandfather came home and told us.

Дед пришел домой и сказал нам.

"Then we decided not to wait but to do the deed on the first day of the feast in the mosque.

Тогда мы решили не ждать, сделать дело в первый день праздника в мечети.

Our comrades would not take part in it but my brother and I remained firm.

Товарищи отказались, - остались мы с братом.

"We took two pistols each, put on our burkas, and went to the mosque.

Мы взяли по два пистолета, надели бурки и пошли в мечеть.

Hamzad entered the mosque with thirty murids.

Гамзат вошел с тридцатью мюридами.

They all had drawn swords in their hands.

Все они держали шашки наголо.

Aseldar, his favorite murid (the one who had cut off Khansha's head), saw us, shouted to us to take off our burkas, and came towards me.

Рядом с Гамзатом шел Асельдер, его любимый мюрид, - тот самый, который отрубил голову ханше. Увидав нас, он крикнул, чтобы мы сняли бурки, и подошел ко мне.

I had my dagger in my hand and I killed him with it and rushed at Hamzad; but my brother Osman had already shot him. He was still alive and rushed at my brother dagger in hand, but I have him a finishing blow on the head.

Кинжал у меня был в руке, и я убил его и бросился к Гамзату. Но брат Осман уже выстрелил в него, Г амзат еще был жив и с кинжалом бросился на брата, но я добил его в голову.

There were thirty murids and we were only two.

Мюридов было тридцать человек, нас - двое.

They killed my brother Osman, but I kept them at bay, leapt through the window, and escaped.

Они убили брата Османа, а я отбился, выскочил в окно и ушел.

"When it was known that Hamzad had been killed all the people rose. The murids fled and those of them who did not flee were killed."

Когда узнали, что Г амзат убит, весь народ поднялся, и мюриды бежали, а тех, какие не бежали, всех перебили.

Hadji Murad paused, and breathed heavily.

Хаджи-Мурат остановился и тяжело перевел дух.

"That was very good," he continued, "but afterwards everything was spoilt.

- Это все было хорошо, - продолжал он, - потом все испортилось.

"Shamil succeeded Hamzad.

Шамиль стал на место Гамзата.

He sent envoys to me to say that I should join him in attacking the Russians, and that if I refused he would destroy Kunzakh and kill me.

Он прислал ко мне послов сказать, чтобы я шел с ним против русских; если же я откажусь, то он грозил, что разорит Хунзах и убьет меня.

"I answered that I would not join him and would not let him come to me. ... "

Я сказал, что не пойду к нему и не пущу его к себе.

"Why didst thou not go with him?" asked Loris-Melikov.

- Отчего же ты не пошел к нему? - спросил Лорис-Меликов.

Hadji Murad frowned and did not reply at once.

Хаджи-Мурат нахмурился и не сейчас ответил.

"I could not.

- Нельзя было.

The blood of my brother Osman and of Abu Nutsal Khan was on his hands.

На Шамиле была кровь и брата Османа и Абунунцал-Хана.

I did not go to him.

Я не пошел к нему.

General Rosen sent me an officer's commission and ordered me to govern Avaria.

Розен-генерал прислал мне чин офицера и велел быть начальником Аварии.

All this would have been well, but that Rosen appointed as Khan of Kazi-Kumukh, first Mahomet-Murza, and afterwards Akhmet Khan, who hated me.

Все бы было хорошо, но Розен назначил над Аварией сначала хана казикумыхского, Магомет-Мирзу, а потом Ахмет-Хана. Этот возненавидел меня.

He had been trying to get the Khansha's daughter, Sultanetta, in marriage for his son, but she would not giver her to him, and he believed me to be the cause of this. . . .

Он сватал за сына дочь ханши, Салтанет. Ее не отдали ему, и он думал, что я виноват в этом.

Yes, Akhmet Khan hated me and sent his henchmen to kill me, but I escaped from them.

Он возненавидел меня и подсылал своих нукеров убить меня, но я ушел от них.

Then he spoke ill of me to General Klugenau. He said that I told the Avars not to supply wood to the Russian soldiers, and he also said that I had donned a turban - this one" (Hadji Murad touched his turban) "and that this meant that I had gone over to Shamil.

Тогда он наговорил на меня генералу Клюгенау, сказал, что я не велю аварцам давать дров солдатам. Он сказал ему. еще, что я надел чалму, вот эту, - сказал Хаджи-Мурат, указывая на чалму на папахе, - и что это значит, что я передался Шамилю.

The general did not believe him and gave orders that I should not be touched.

Генерал не поверил и не велел трогать меня.

But when the general went to Tiflis, Akhmet Khan did as he pleased. He sent a company of soldiers to seize me, put me in chains, and tied me to a cannon.

Но когда генерал уехал в Тифлис, Ахмет-Хан сделал по-своему: с ротой солдат схватил меня, заковал в цепи и привязал к пушке.

"So they kept me six days," he continued.

Шесть суток держали меня так.

"On the seventh day they untied me and started to take me to Temir-Khan-Shura.

На седьмые сутки отвязали и повели в Темир-Хан-Шуру.

Forty soldiers with loaded guns had me in charge.

Вели сорок солдат с заряженными ружьями.

My hands were tied and I knew that they had orders to kill me if I tried to escape.

Руки были связаны, и велено было убить меня, если я захочу бежать. Я знал это.

"As we approached Mansokha the path became narrow, and on the right was an abyss about a hundred and twenty yards deep. I went to the right -to the very edge.

Когда мы стали подходить, подле Моксоха тропка была узкая, направо кручь сажен в пятьдесят, я перешел от солдата направо, на край кручи.

A soldier wanted to stop me, but I jumped down and pulled him with me.

Солдат хотел остановить меня, но я прыгнул под кручь и потащил за собой солдата.

He was killed outright but I, as you see, remained alive.

Солдат убился насмерть, а я вот жив остался.

"Ribs, head, arms, and leg - all were broken!

Ребры, голову, руки, ногу - все поломал.

I tried to crawl but grew giddy and fell asleep.

Пополз было - и не мог. Закружилась голова, и заснул.

I awoke wet with blood.

Проснулся мокрый, в крови.

A shepherd saw me and called some people who carried me to an aoul.

Пастух увидал. Позвал народ, снесли меня в аул.

My ribs and head healed, and my leg too, only it has remained short," and Hadji Murad stretched out his crooked leg.

Ребры, голова зажили, зажила и нога, только стала короткая. И Хаджи-Мурат вытянул кривую ногу.

"It still serves me, however, and that is well," said he.

- Служит, и то хорошо, - сказал он.

"The people heard the news and began coming to me.

- Народ узнал, стал ездить ко мне.

I recovered and went to Tselmess.

Я выздоровел, переехал в Цельмес.

The Avars again called on me to rule over them," he went on, with tranquil, confident pride, "and I agreed."

Аварцы опять звали меня управлять ими, - с спокойной, уверенной гордостью сказал Хаджи-Мурат. - И я согласился.

He rose quickly and taking a portfolio out of a saddlebag, drew out two discolored letters and handed one of them to Loris- Melikov.

Хаджи-Мурат быстро встал. И, достав в переметных сумах портфель, вынул оттуда два пожелтевшие письма и подал их Лорис-Меликову.

They were from General Klugenau.

Письма были от генерала Клюгенау.

Loris-Melikov read the first letter, which was as follows:

Лорис-Меликов прочел. В первом письме было:

"Lieutenant Hadji Murad, thou has served under me and I was satisfied with thee and considered thee a good man.

"Прапорщик Хаджи-Мурат! Ты служил у меня - я был доволен тобою и считал тебя добрым человеком.

"Recently Akhmet Khan informed me that thou are a traitor, that thou has donned a turban and has intercourse with Shamil, and that thou has taught the people to disobey the Russian Government.

Недавно генерал-майор Ахмет-Хан уведомил меня, что ты изменник, что ты надел чалму, что ты имеешь сношения с Шамилем, что ты научил народ не слушать русского начальства.

I ordered thee to be arrested and brought before me but thou fledst. I do not know whether this is for thy good or not, as I do not know whether thou art guilty or not.

Я приказал арестовать тебя и доставить тебя ко мне, ты - бежал; не знаю, к лучшему ли это, или к худшему, потому что не знаю - виноват ли ты, или нет.

"Now hear me.

Теперь слушай меня.

If thy conscience is pure, if thou are not guilty in anything towards the great Tsar, come to me, fear no one. I am thy defender.

Ежели совесть твоя чиста противу великого царя, если ты не виноват ни в чем, явись ко мне. Не бойся никого - я твой защитник.

The Khan can do nothing to thee, he is himself under my command, so thou has nothing to fear."

Хан тебе ничего не сделает; он сам у меня под начальством, так и нечего тебе бояться".

Klugenau added that he always kept his word and was just, and he again exhorted Hadji Murad to appear before him.

Дальше Клюгенау писал о том, что он всегда держал свое слово и был справедлив, и еще увещевал Хаджи-Мурата выйти к нему.

When Loris-Melikov had read this letter Hadji Murad, before handing him the second one, told him what he had written in reply to the first.

Когда Лорис-Меликов кончил первое письмо, Хаджи-Мурат достал другое письмо, но, не отдавая его еще в руки Лорис-Меликова, рассказал, как он отвечал на это первое письмо.

"I wrote that I wore a turban not for Shamil's sake but for my soul's salvation; that I neither wished nor could go over to Shamil, because he had cause the death of my father, my brothers, and my relations; but that I could not join the Russians because I had been dishonored by them. (In Khunzakh, a scoundrel had spat on me while I was bound, and I could not join your people until that man was killed.) But above all I feared that liar, Akhmet Khan.

- Я написал ему, что чалму я носил, но не для Шамиля, а для спасения души, что к Шамилю я перейти не хочу и не могу, потому что через него убиты мои отец, братья и родственники, но что и к русским не могу выйти, потому что меня обесчестили. В Хунзахе, когда я был связан, один негодяй на...л на меня. И я не могу выйти к вам, пока человек этот не будет убит. А главное, боюсь обманщика Ахмет-Хана.

"Then the general sent me this letter," said Hadji Murad, handing Loris-Melikov the other discolored paper.

Тогда генерал прислал мне это письмо, - сказал Хаджи-Мурат, подавая Лорис-Меликову другую пожелтевшую бумажку.

"Thou has answered my first letter and I thank thee," read Loris-Melikov.

"Ты мне отвечал на мое письмо, спасибо, -прочитал Лорис-Меликов.

"Thou writest that thou are not afraid to return but that the insult done thee by a certain giarou prevents it, but I assure thee that the Russian law is just and that thou shalt see him who dared to offend thee punished before thine eyes. I have already given orders to investigate the matter.

- Ты пишешь, что ты не боишься воротиться, но бесчестие, нанесенное тебе одним гяуром, запрещает это; а я тебя уверяю, что русский закон справедлив, и в глазах твоих ты увидишь наказание того, кто смел тебя оскорбить, - я уже приказал это исследовать.

"Hear me, Hadji Murad!

Послушай, Хаджи-Мурат.

I have a right to be displeased with thee for not trusting me and my honor, but I forgive thee, for I know how suspicious mountaineers are in general.

Я имею право быть недовольным на тебя, потому что ты не веришь мне и моей чести, но я прощаю тебе, зная недоверчивость характера вообще горцев.

If thy conscience is pure, if thou hast put on a turban only for they soul's salvation, then thou art right and mayst look me and the Russian Government boldly in the eye. He who dishonored thee shall, I assure thee, be punished and thy property shall be restored to thee, and thou shalt see and know what Russian law is.

Ежели ты чист совестью, если чалму ты надевал, собственно, только для спасения души, то ты прав и смело можешь глядеть русскому правительству и мне в глаза; а тот, кто тебя обесчестил, уверяю, будет наказан, имущество твое будет возвращено, и ты увидишь и узнаешь, что значит русский закон.

Moreover we Russians look at things differently, and thou hast not sunk in our eyes because some scoundrel has dishonored thee.

Тем более что русские иначе смотрят на все; в глазах их ты не уронил себя, что тебя какой-нибудь мерзавец обесчестил.

"I myself have consented to the Chimrints wearing turbans, and I regard their actions in the right light, and therefore I repeat that thou hast nothing to fear.

Я сам позволил гимринцам чалму носить и смотрю на их действия как следует; следовательно, повторяю, тебе нечего бояться.

Come to me with the man by whom I am sending thee this letter. He is faithful to me and is not the slave of thy enemies, but is the friend of a man who enjoys the special favor of the Government."

Приходи ко мне с человеком, которого я к тебе теперь посылаю; он мне верен, он не раб твоих врагов, а друг человека, который пользуется у правительства особенным вниманием".

Further on Klugenau again tried to persuade Hadji Murad to come over to him.

Дальше Клюгенау опять уговаривал Хаджи-Мурата выйти.

"I did not believe him," said Hadji Murad when Loris-Melikov had finished reading, "and did not go to Klugenau.

- Я не поверил этому, - сказал Хаджи-Мурат, когда Лорис-Меликов кончил письмо, - и не поехал к Клюгенау.

The chief thing for me was to revenge myself on Akhmet Khan, and that I could not do through the Russians.

Мне, главное, надо было отомстить Ахмет-Хану, а этого я не мог сделать через русских.

Then Akhmet Khan surrounded Tselmess and wanted to take me or kill me. I had too few men and could not drive him off, and just then came an envoy with a letter from Shamil promising to help me to defeat and kill Akhmet Khan and making me ruler over the whole of Avaria.

В это же время Ахмет-Хан окружил Цельмес и хотел схватить или убить меня, У меня было слишком мало народа, я не мог отбиться от него. И вот в это-то время ко мне приехал посланный от Шамиля с письмом. Он обещал помочь мне отбиться от Ахмет-Хана и убить его и давал мне в управление всю Аварию.

I considered the matter for a long time and then went over to Shamil, and from that time I have fought the Russians continually."

Я долго думал и перешел к Шамилю. И вот с тех пор я не переставая воевал с русскими.

Here Hadji Murad related all his military exploits, of which there were very many and some of which were already familiar to Loris-Melikov. all his campaigns and raids had been remarkable for the extraordinary rapidity of his movements and the boldness of his attacks, which were always crowned with success.

Тут Хаджи-Мурат рассказал все свои военные дела. Их было очень много, и Лорис-Меликов отчасти знал их. Все походы и набеги его были поразительны по необыкновенной быстроте переходов и смелости нападений, всегда увенчивавшихся успехами.

"There never was any friendship between me and Shamil," said Hadji Murad at the end of his story, "but he feared me and needed me.

- Дружбы между мной и Шамилем никогда не было, - докончил свой рассказ Хаджи-Мурат, - но он боялся меня, и я был ему нужен.

But it so happened that I was asked who should be Imam after Shamil, and I replied:

Но тут случилось то, что у меня спросили, кому быть имамом после Шамиля?

'He will be Imam whose sword is sharpest!'

Я сказал, что имамом будет тот, у кого шашка востра.

"This was told to Shamil and he wanted to get rid of me.

Это сказали Шамилю, и он захотел избавиться от меня.

He sent me into Tabasaran.

Он послал меня в Табасарань.

I went, and captured a thousand sheep and three hundred horses, but he said I had not done the right thing and dismissed me from being Naib, and ordered me to send him all the money.

Я поехал, отбил тысячу баранов, триста лошадей. Но он сказал, что я не то сделал, и сменил меня с наибства и велел прислать ему все деньги.

I sent him a thousand gold pieces.

Я послал тысячу золотых.

He sent his murids and they took from me all my property.

Он прислал своих мюридов и отобрал у меня все мое именье.

He demanded that I should go to him, but I knew he wanted to kill me and I did not go.

Он требовал меня к себе; я знал, что он хочет убить меня, и не поехал.

Then he sent to take me.

Он прислал взять меня.

I resisted and went over to Vorontsov.

Я отбился и вышел к Воронцову.

Only I did not take my family.

Только семьи я не взял.

My mother, my wives, and my son are in his hands.

И мать, и жена, и сын у него.

Tell the Sirdar that as long as my family is in Shamil's power I can do nothing."

Скажи сардарю: пока семья там, я ничего не могу делать.

"I will tell him," said Loris-Melikov.

- Я скажу, - сказал Лорис-Меликов.

"Take pains, try hard!

- Хлопочи, старайся.

What is mine is thine, only help me with the Prince.

Что мое, то твое, только помоги у князя.

I am tied up and the end of the rope is in Shamil's hands," said Hadji Murad concluding his story.

Я связан, и конец веревки - у Шамиля в руке. Этими словами закончил Хаджи-Мурат свой рассказ Лорис-Меликову.

Chapter XIV

XIV

On the 20th of December Vorontsov wrote to Chernyshov, the Minister of War.

Двадцатого декабря Воронцов писал следующее военному министру Чернышеву.

The letter was in French:

Письмо было по-французски.

"I did not write to you by the last post, dear Prince, as I wished first to decide what we should do with Hadji Murad, and for the last two or three days I have not been feeling quite well.

"Я не писал вам с последней почтой, любезный князь, желая сперва решить, что мы сделаем с Хаджи-Муратом, и чувствуя себя два-три дня не совсем здоровым.

"In my last letter I informed you of Hadji Murad's arrival here. He reached Tiflis on the 8th, and next day I made his acquaintance, and during the following seven or eight days have spoken to him and considered what use we can make of him in the future, and especially what we are to do with him at present, for he is much concerned about the fate of his family, and with every appearance of perfect frankness says that while they are in Shamil's hands he is paralysed and cannot render us any service or show his gratitude for the friendly reception and forgiveness we have extended to him.

В моем последнем письме я извещал вас о прибытии сюда Хаджи-Мурата: он приехал в Тифлис 8-го; на следующий день я познакомился с ним, и дней восемь или девять я говорил с ним и обдумывал, что он может сделать для нас впоследствии, а особенно, что нам делать с ним теперь, так как он очень сильно заботится о судьбе своего семейства и говорит со всеми знаками полной откровенности, что, пока его семейство в руках Шамиля, он парализован и не в силах услужить нам и доказать свою благодарность за ласковый прием и прощение, которые ему оказали.

"His uncertainty about those dear to him makes him restless, and the persons I have appointed to live with him assure me that he does not sleep at night, eats hardly anything, prays continually, and asks only to be allowed to ride out accompanied by several Cossacks - the sole recreation and exercise possible for him and made necessary to him by life-long habit.

Неизвестность, в которой он находится насчет дорогих ему особ, вызывает в нем лихорадочное состояние, и лица, назначенные мною, чтобы жить с ним здесь, уверяют меня, что он не спит по ночам, почти что ничего не ест, постоянно молится и только просит позволения покататься верхом с несколькими казаками, - единственно для него возможное развлечение и движение, необходимое вследствие долголетней привычки.

Every day he comes to me to know whether I have any news of his family, and to ask me to have all the prisoners in our hands collected and offered to Shamil in exchange for them. He would also give a little money.

Каждый день он приходил ко мне узнавать, имею ли я какие-нибудь известия о его семействе, и просит меня, чтобы я велел собрать на наших различных линиях всех пленных, которые находятся в нашем распоряжении, чтобы предложить их Шамилю для обмена, к чему он прибавит немного денег.

There are people who would let him have some for the purpose.

Есть люди, которые ему дадут их для этого.

He keeps repeating to me: 'Save my family and then give me a chance to serve thee' (preferably, in his opinion, on the Lesghian line), 'and if within a month I do not render you great service, punish me as you think fit.'

Он мне все повторял: спасите мое семейство и потом дайте мне возможность услужить вам (лучше всего на лезгинской линии, по его мнению), и если по истечении месяца я не окажу вам большой услуги, накажите меня, как сочтете нужным.

I reply that to me all this appears very just, and that many among us would even not trust him so long as his family remain in the mountains and are not in our hands as hostages, and that I will do everything possible to collect the prisoners on our frontier, that I have no power under our laws to give him money for the ransom of his family in addition to the sum he may himself be able to raise, but that I may perhaps find some other means of helping him.

Я ему ответил, что все это кажется мне весьма справедливым и что у нас найдется даже много лиц, которые не поверили бы ему, если бы его семейство оставалось в горах, а не у нас в качестве залога; что я сделаю все возможное для сбора на наших границах пленных и что, не имея права, по нашим уставам, дать ему денег для выкупа в прибавку к тем, которые он достанет сам, я, может быть, найду другие средства помочь ему.

After that I told him frankly that in my opinion Shamil would not in any case give up the family, and that Shamil might tell him so straight out and promise him a full pardon and his former posts, and might threaten if Hadji Murad did not return, to kill his mother, his wives, and his six children.

После этого я ему сказал откровенно мое мнение о том, что Шамиль ни в каком случае не выдаст ему семейства, что он, может быть, прямо объявит ему это, обещает ему полное прощение и прежние должности, погрозит, если он не вернется, погубить его мать, жену и шестерых детей.

I asked him whether he could say frankly what he would do if he received such an announcement from Shamil.

Я спросил его, может ли он сказать откровенно, что бы он сделал, если бы получил такое объявление Шамиля.

He lifted his eyes and arms to heaven, and said that everything is in God's hands, but that he would never surrender to his foe, for he is certain Shamil would not forgive him and he would therefore not have long to live.

Хаджи-Мурат поднял глаза и руки к небу и сказал мне, что всё в руках бога, но что он никогда не отдастся в руки своему врагу, потому что он вполне уверен, что Шамиль его не простит и что он бы тогда недолго остался в живых.

As to the destruction of his family, he did not think Shamil would act so rashly: firstly, to avoid making him a yet more desperate and dangerous foe, and secondly, because there were many people, and even very influential people, in Daghestan, who would dissuade Shamil from such a course.

Что касается истребления его семейства, то он не думает, что Шамиль поступит так легкомысленно: во-первых, чтобы не сделать его врагом еще отчаяннее и опаснее; а во-вторых, есть в Дагестане множество лиц очень даже влиятельных, которые отговорят его от этого.

Finally, he repeated several times that whatever God might decree for him in the future, he was at present interested in nothing but his family's ransom, and he implored me in God's name to help him and allow him to return to the neighborhood of the Chechnya, where he could, with the help and consent of our commanders, have some intercourse with his family and regular news of their condition and of the best means to liberate them. He said that many people, and even some Naibs in that part of the enemy's territory, were more or less attached to him and that among the whole of the population already subjugated by Russia or neutral it would be easy with our help to establish relations very useful for the attainment of the aim which gives him no peace day or night, and the attainment of which would set him at ease and make it possible for him to act for our good and win our confidence.

Наконец он повторил мне несколько раз, что какая бы ни была воля бога для будущего, но что его теперь занимает только мысль о выкупе семейства; что он умоляет меня, во имя бога, помочь ему и позволить ему вернуться в окрестности Чечни, где бы он, через посредство и с дозволения наших начальников, мог иметь сношения с своим семейством, постоянные известия о его настоящем положении и о средствах освободить его; что многие лица и даже некоторые наибы в этой части неприятельской страны более или менее привязаны к нему; что во всем этом населении, уже покоренном русскими или нейтральном, ему легко будет иметь, с нашей помощью, сношения, очень полезные для достижения цели, преследовавшей его днем и ночью, исполнение которой так его успокоит и даст ему возможность действовать для нашей пользы и заслужить наше доверие.

"He asks to be sent back to Grozny with a convoy of twenty or thirty picked Cossacks who would serve him as a protection against foes and us as a guarantee of his good faith.

Он просит отослать его опять в Грозную, с конвоем из двадцати или тридцати отважных казаков, которые бы служили ему для защиты от врагов, а нам - для ручательства в истине высказанных им намерений.

"You will understand, dear Prince, that I have been much perplexed by all this, for do what I will a great responsibility rests on me.

Вы поймете, любезный князь, что все это очень озадачило меня, так как, что ни сделай, большая ответственность лежит на мне.

It would be in the highest degree rash to trust him entirely, yet in order to deprive him of all means of escape we should have to lock him up, and in my opinion that would be both unjust and impolitic.

Было бы в высшей степени неосторожно вполне доверять ему; но если бы мы хотели отнять у него средства для бегства, то мы должны были бы запереть его; а это, по моему мнению, было бы и несправедливо и неполитично.

A measure of that kind, the news of which would soon spread over the whole of Daghestan, would do us great harm by keeping back those who are now inclined more or less openly to oppose Shamil (and there are many such), and who are keenly watching to see how we treat the Imam's bravest and most adventurous officer now that he has found himself obliged to place himself in our hands.

Такая мера, известие о которой скоро распространилось бы по всему Дагестану, очень повредила бы нам там, отнимая охоту у всех тех (а их много), которые готовы идти более или менее открыто против Шамиля и которые так интересуются положением у нас самого храброго и предприимчивого помощника имама, увидевшего себя принужденным отдаться в наши руки.

If we treat Hadji Murad as a prisoner all the good effect of the situation will be lost.

Раз что мы поступили бы с Хаджи-Муратом, как с пленным, весь благоприятный эффект его измены Шамилю пропал бы для нас.

Therefore I think that I could not act otherwise than as I have done, though at the same time I feel that I may be accused of having made a great mistake if Hadji Murad should take it into his head to escape again.

Поэтому я думаю, что не мог поступить иначе, как поступил, чувствуя, однако, что можно будет обвинить меня в большой ошибке, если бы вздумалось Хаджи-Мурату уйти снова.

In the service, and especially in a complicated situation such as this, it is difficult, not to say impossible, to follow any one straight path without risking mistakes and without accepting responsibility, but once a path seems to be the right one I must follow it, happen what may.

В службе и в таких запутанных делах трудно, чтобы не сказать невозможно, идти по одной прямой дороге, не рискуя ошибиться и не принимая на себя ответственности; но раз что дорога кажется прямою, надо идти по ней, - будь что будет.

"I beg of you, dear Prince, to submit this to his Majesty the Emperor for his consideration; and I shall be happy if it pleases our most august monarch to approve my action.

Прошу вас, любезный князь, повергнуть это на рассмотрение его величеству государю императору, и я буду счастлив, если августейший наш повелитель соизволит одобрить мой поступок.

"All that I have written above I have also written to Generals Zavodovsky and Kozlovsky, to guide the latter when communicating direct with Hadji Murad whom I have warned not to act or go anywhere without Kozlovsky's consent.

Все, что я вам писал выше, я также написал генералам Завадовскому и Козловскому, для непосредственных сношений Козловского с Хаджи-Муратом, которого я предупредил о том, что он без одобрения последнего ничего сделать и никуда выехать не может.

I also told him that it would be all the better of us if he rode out with our convoy, as otherwise Shamil might spread a rumor that we were keeping him prisoner, but at the same time I made him promise never to go to Vozdvizhensk, because my son, to whom he first surrendered and whom he looks upon as his kunak (friend), is not the commander of that place and some unpleasant misunderstanding might easily arise.

Я ему объявил, что для нас еще лучше, если он будет выезжать с нашим конвоем, а то Шамиль станет разглашать, что мы держим Хаджи-Мурата взаперти; но при этом я взял с него обещание, что он никогда не поедет в Воздвиженское, так как мой сын, которому он сперва сдался и которого считает своим кунаком (приятелем), не начальник этого места, и могли бы произойти недоразумения.

In any case Vozdvizhensk lies too near a thickly populated hostile settlement, which for the intercourse with his friends which he desires, Grozny is in all respects suitable.

Впрочем, Воздвиженское слишком близко от многочисленного враждебного нам населения, между тем как для сношений, которые он желает иметь со своими поверенными, Г розная удобна во всех отношениях.

"Besides the twenty chosen Cossacks who at his own request are to keep close to him, I am also sending Captain Loris-Melikov - a worthy, excellent, and highly intelligence officer who speaks Tartar, and knows Hadji Murad well and apparently enjoys his full confidence.

Кроме двадцати избранных казаков, которые, по его же просьбе, ни на шаг не отстанут от него, я послал ротмистра Лорис-Меликова, достойного, отличного и очень умного офицера, говорящего по-татарски, знающего хорошо Хаджи-Мурата, который, кажется, тоже вполне доверяет ему.

During the ten days that Hadji Murad has spent here, he has, however, lived in the same house with Lieutenant-Colonel Prince Tarkhanov, who is in command of the shoushin District and is here on business connected with the service. He is a truly worthy man whom I trust entirely.

Десять дней, которые Хаджи-Мурат провел здесь, он, впрочем, жил в одном доме с подполковником князем Тархановым, начальником Шушинского уезда, находящимся здесь по делам службы; это истинно достойный человек, и я ему вполне доверяю.

He also has won Hadji Murad's confidence, and through him alone - as he speaks Tartar perfectly - we have discussed the most delicate and secret matters.

Он также заслужил доверие Хаджи-Мурата, и через него одного, так как он отлично говорит по-татарски, мы рассуждали о самых деликатных и секретных делах.

I have consulted Tarkhanov about Hadji Murad, and he fully agrees with me that it was necessary either to act as I have done, or to put Hadji Murad in prison and guard him in the strictest manner (for if we once treat him badly he will not be easy to hold), or else to remove him from the country altogether.

Я советовался с Тархановым насчет Хаджи-Мурата, и он совершенно согласился со мной в том, что или следовало поступить, как я поступил, или заключить Хаджи-Мурата в тюрьму и сторожить его со всеми возможными строгими мерами, - потому что уже раз обращаться с ним худо, его не легко стеречь, - или же удалить его совсем из страны.

But these two last measures would not only destroy all the advantage accruing to us from Hadji Murad's quarrel with Shamil, but would inevitably check any growth of the present insubordination, and possible future revolt, of the people against Shamil's power.

Но эти две последние меры не только бы уничтожили всю выгоду, вытекающую для нас из ссоры между Хаджи-Муратом и Шамилем, но приостановили бы неизбежно всякое развитие ропота и возможность возмущения горцев против власти Шамиля.

Prince Tarkhanov tells me he himself has no doubt of Hadji Murad's truthfulness, and that Hadji Murad is convinced that Shamil will never forgive him but would have him executed in spite of any promise of forgiveness.

Князь Тарханов мне сказал, что сам уверен в правдивости Хаджи-Мурата и что Хаджи-Мурат не сомневается в том, что Шамиль никогда его не простит и велит казнить, несмотря на обещанное прощение.

The only thing Tarkhanov has noticed in his intercourse with Hadji Murad that might cause any anxiety, is his attachment to his religion. Tarkhanov does not deny that Shamil might influence Hadji Murad from that side.

Единственная вещь, которая могла озаботить Тарханова в его сношениях с Хаджи-Муратом, это - его привязанность к своей религии, и он не скрывает, что Шамилю можно будет действовать на него с этой стороны.

But as I have already said, he will never persuade Hadji Murad that he will not take his life sooner or later should the latter return to him.

Но, как я уже говорил выше, он никогда не убедит Хаджи-Мурата в том, что не лишит его жизни или сейчас, или спустя несколько времени после его возвращения.

"This, dear Prince, is all I have to tell you about this episode in our affairs here."

Вот все, любезный князь, что я хотел сказать вам насчет этого эпизода здешних дел".

Chapter XV

XV

The report was dispatched from Tiflis on the 24th of December 1851, and on New Year's Eve a courier, having overdriven a dozen horses and beaten a dozen drivers till they bled, delivered it to Prince Chernyshov who at that time was Minister of War; and on the 1st of January 1852 Chernyshov took Vorontsov's report, among other papers, to the Emperor Nicholas.

Донесение это было отправлено из Тифлиса 24 декабря. Накануне же нового, 52-го года, фельдъегерь, загнав десяток лошадей и избив в кровь десяток ямщиков, доставил его к князю Чернышеву, тогдашнему военному министру. И 1 января 1852 года Чернышев повез к императору Николаю в числе других дел и это донесение Воронцова.

Chernyshov disliked Vorontsov because of the general respect in which the latter was held and because of his immense wealth, and also because Vorontsov was a real aristocrat while Chernyshov, after all, was a parvenu, but especially because the Emperor was particularly well disposed towards Vorontsov.

Чернышев не любил Воронцова - и за всеобщее уважение, которым пользовался Воронцов, и за его огромное богатство, и за то, что Воронцов был настоящий барин, а Чернышев все-таки parvenu[12 - выскочка (франц.).], главное - за особенное расположение императора к Воронцову.

Therefore at every opportunity Chernyshov tried to injure Vorontsov.

И потому Чернышев пользовался всяким случаем, насколько мог, вредить Воронцову.

When he had last presented the report about Caucasian affairs he had succeeded in arousing Nicholas's displeasure against Vorontsov because -through the carelessness of those in command -almost the whole of a small Caucasian detachment had been destroyed by the mountaineers.

В прошлом докладе о кавказских делах Чернышеву удалось вызвать неудовольствие Николая на Воронцова за то, что по небрежности начальства был горцами почти весь истреблен небольшой кавказский отряд.

He now intended to present the steps taken by Vorontsov in relation to Hadji Murad in an unfavorable light.

Теперь он намеревался представить с невыгодной стороны распоряжение Воронцова о Хаджи-Мурате.

He wished to suggest to the Emperor that Vorontsov always protected and even indulged the natives to the detriment of the Russians, and that he had acted unwisely in allowing Hadji Murad to remain in the Caucasus for there was every reason to suspect that he had only come over to spy on our means of defense, and that it would therefore be better to transport him to Central Russia and make use of him only after his family had been rescued from the mountaineers and it had become possible to convince ourselves of his loyalty.

Он хотел внушить государю, что Воронцов всегда, особенно в ущерб русским, оказывающий покровительство и даже послабление туземцам, оставив Хаджи-Мурата на Кавказе, поступил неблагоразумно; что, по всей вероятности, Хаджи-Мурат только для того, чтобы высмотреть наши средства обороны, вышел к нам и что поэтому лучше отправить Хаджи-Мурата в центр России и воспользоваться им уже тогда, когда его семья будет выручена из гор и можно будет увериться в его преданности.

Chernyshov's plan did not succeed merely because on that New Year's Day Nicholas was in particularly bad spirits, and out of perversity would not have accepted any suggestion whatever from anyone, least of all from Chernyshov whom he only tolerated - regarding him as indispensable for the time being but looking upon him as a blackguard, for Nicholas knew of his endeavors at the trial of the Decembrists to secure the conviction of Zachary Chernyshov, and of his attempt to obtain Zachary's property for himself.

Но план этот не удался Чернышеву только потому, что в это утро 1 января Николай был особенно не в духе и не принял бы какое бы ни было и от кого бы то ни было предложение только из чувства противоречия; тем более он не был склонен принять предложение Чернышева, которого он только терпел, считая его пока незаменимым человеком, но, зная его старания погубить в процессе декабристов Захара Чернышева: #c 10 и попытку завладеть его состоянием, считал большим подлецом.

So thanks to Nicholas's ill temper Hadji Murad remained in the Caucasus, and his circumstances were not changed as they might have been had Chernyshov presented his report at another time. ** *

Так что благодаря дурному расположению духа Николая Хаджи-Мурат остался на Кавказе, и судьба его не изменилась так, как она могла бы измениться, если бы Чернышев делал свой доклад в другое время.

It was half-past nine o'clock when through the mist of the cold morning (the thermometer showed 13 degrees below zero Fahrenheit) Chernyshov's fat, bearded coachman, sitting on the box of a small sledge (like the one Nicholas drove about in) with a sharp-angled, cushion-shaped azure velvet cap on his head, drew up at the entrance of the Winter Palace and gave a friendly nod to his chum, Prince Dolgoruky's coachman - who having brought his master to the palace had himself long been waiting outside, in his big coat with the thickly wadded skirts, sitting on the reins and rubbing his numbed hands together.

Было половина десятого, когда в тумане двадцатиградусного мороза толстый, бородатый кучер Чернышева, в лазоревой бархатной шапке с острыми концами, сидя на козлах маленьких саней, таких же, как те, в которых катался Николай Павлович, подкатил к малому подъезду Зимнего дворца и дружески кивнул своему приятелю, кучеру князя Долгорукого, который, ссадив барина, уже давно стоял у дворцового подъезда, подложив под толстый ваточный зад вожжи и потирая озябшие руки.

Chernyshov had on a long cloak with a large cap and a fluffy collar of silver beaver, and a regulation three-cornered had with cocks' feathers.

Чернышев был в шинели с пушистым седым бобровым воротником и в треугольной шляпе с петушиными перьями, надетой по форме.

He threw back the bearskin apron of the sledge and carefully disengaged his chilled feet, on which he had no over-shoes (he prided himself on never wearing any). Clanking his spurs with an air of bravado he ascended the carpeted steps and passed through the hall door which was respectfully opened for him by the porter, and entered the hall.

Откинув медвежью полость, он осторожно выпростал из саней свои озябшие ноги без калош (он гордился тем, что не знал калош) и, бодрясь, позванивая шпорами, прошел по ковру в почтительно отворенную перед ним дверь швейцаром.

Having thrown off his cloak which an old Court lackey hurried forward to take, he went to a mirror and carefully removed the hat from his curled wig.

Скинув в передней на руки подбежавшего старого камер-лакея шинель, Чернышев подошел к зеркалу и осторожно снял шляпу с завитого парика.

Looking at himself in the mirror, he arranged the hair on his temples and the tuft above his forehead with an accustomed movement of his old hands, and adjusted his cross, the shoulder-knots of his uniform, and his large-initialled epaulets, and then went up the gently ascending carpeted stairs, his not very reliable old legs feebly mounting the shallow steps.

Поглядев на себя в зеркало, он привычным движеньем старческих рук подвил виски и хохол и поправил крест, аксельбанты и большие с вензелями эполеты и, слабо шагая плохо повинующимися старческими ногами, стал подниматься вверх по ковру отлогой лестницы.

Passing the Court lackeys in gala livery who stood obsequiously bowing, Chernyshov entered the waiting-room.

Пройдя мимо стоявших в парадной форме у дверей подобострастно кланявшихся ему камер-лакеев, Чернышев вошел в приемную.

He was respectfully met by a newly appointed aide-de-camp of the Emperor's in a shining new uniform with epaulets and shoulder-knots, whose face was still fresh and rosy and who had a small black mustache, and the hair on his temples brushed towards his eyes in the same way as the Emperor.

Дежурный, вновь назначенный флигель-адъютант, сияющий новым мундиром, эполетами, аксельбантами и румяным, еще не истасканным лицом с черными усиками и височками, зачесанными к глазам так же, как их зачесывал Николай Павлович, почтительно встретил его.

Prince Vasili Dolgoruky, Assistant-Minister of War, with an expression of ennui on his dull face - which was ornamented with similar whiskers, mustaches, and temple tufts brushed forward like Nicholas's -greeted him.

Князь Василий Долгорукий, товарищ военного министра, с скучающим выражением тупого лица, украшенного такими же бакенбардами, усами и висками, какие носил Николай, встал навстречу Чернышева и поздоровался с ним.

"L'empereur?" said Chernyshov, addressing the aide-de-camp and looking inquiringly towards the door leading to the cabinet.

- L'empereur?[13 - Император? (франц.).] -обратился Чернышев к флигель-адъютанту, вопросительно указывая глазами на дверь кабинета.

"Sa majeste vient de rentrer," replied the aide-de-camp, evidently enjoying the sound of his own voice, and stepping so softly and steadily that had a tumbler of water been placed on his head none of it would have been spilt, he approached the door and disappeared, his whole body evincing reverence for the spot he was about to visit.

- Sa Majest&#233; vient de rentrer[14 - Его величество только что вернулись (франц.).], -очевидно с удовольствием слушая звук своего голоса, сказал флигель-адъютант и, мягко ступая, так плавно, что полный стакан воды, поставленный ему на голову, не пролился бы, подошел к беззвучно отворявшейся двери и, всем существом своим выказывая почтение к тому месту, в которое он вступал, исчез за дверью.

Dolgoruky meanwhile opened his portfolio to see that it contained the necessary papers, while Chernyshov, frowning, paced up and down to restore the circulation in his numbed feet, and thought over what he was about to report to the Emperor.

Долгорукий между тем раскрыл свой портфель, проверяя находящиеся в нем бумаги. Чернышев же, нахмурившись, прохаживался, разминая ноги и вспоминая все то, что надо было доложить императору.

He was near the door of the cabinet when it opened again and the aide- de-camp, even more radiant and respectful than before, came out and with a gesture invited the minister and his assistant to enter.

Чернышев был подле двери кабинета, когда она опять отворилась и из нее вышел еще более, чем прежде, сияющий и почтительный флигель-адъютант и жестом пригласил министра и его товарища к государю.

The Winter Palace had been rebuilt after a fire some considerable time before this, but Nicholas was still occupying rooms in the upper story.

Зимний дворец после пожара был давно уже отстроен, и Николай жил в нем еще в верхнем этаже.

The cabinet in which he received the reports of his ministers and other high officials was a very lofty apartment with four large windows.

Кабинет, в котором он принимал с докладом министров и высших начальников, была очень высокая комната с четырьмя большими окнами.

A big portrait of the Emperor Alexander I hung on the front side of the room.

Большой портрет императора Александра I висел на главной стене.

Two bureaux stood between the windows, and several chairs were ranged along the walls. IN the middle of the room was an enormous writing table and an arm chair before it for Nicholas, and other chairs for those to whom he gave audience.

Между окнами стояли два бюро. По стенам стояло несколько стульев, в середине комнаты -огромный письменный стол, перед столом кресло Николая, стулья для принимаемых.

Nicholas sat at the table in a black coat with shoulderstraps but no epaulets, his enormous body - with his overgrown stomach tightly laced in - was thrown back, and he gazed at the newcomers with fixed, lifeless eyes.

Николай, в черном сюртуке без эполет, с полупогончиками, сидел у стола, откинув свой огромный, туго перетянутый по отросшему животу стан, и неподвижно своим безжизненным взглядом смотрел на входивших.

His long pale face, with its enormous receding forehead between the tufts of hair which were brushed forward and skillfully joined to the wig that covered his bald patch, was specially cold and stony that day.

Длинное белое лицо с огромным покатым лбом, выступавшим из-за приглаженных височков, искусно соединенных с париком, закрывавшим лысину, было сегодня особенно холодно и неподвижно.

His eyes, always dim, looked duller than usual, the compressed lips under his upturned mustaches, the high collar which supported his chin, and his fat freshly shaven cheeks on which symmetrical sausage-shaped bits of whiskers had been left, gave his face a dissatisfied and even irate expression.

Глаза его, всегда тусклые, смотрели тусклее обыкновенного, сжатые губы из-под загнутых кверху усов, и подпертые высоким воротником ожиревшие свежевыбритые щеки с оставленными правильными колбасиками бакенбард, и прижимаемый к воротнику подбородок придавали его лицу выражение недовольства и даже гнева.

His bad mood was caused by fatigue, due to the fact that he had been to a masquerade the night before, and while walking about as was his wont in his Horse Guards' uniform with a bird on the helmet, among the public which crowded round and timidly made way for his enormous, self-assured figure, he had again met the mask who at the previous masquerade had aroused his senile sensuality by her whiteness, her beautiful figure, and her tender voice. At that former masquerade she had disappeared after promising to meet him at the next one.

Причиной этого настроения была усталость. Причина же усталости было то, что накануне он был в маскараде и, как обыкновенно, прохаживаясь в своей кавалергардской каске с птицей на голове, между теснившейся к нему и робко сторонившейся от его огромной и самоуверенной фигуры публикой, встретил опять ту маску, которая в прошлый маскарад, возбудив в нем своей белизной, прекрасным сложением и нежным голосом старческую чувственность, скрылась от него, обещая встретить его в следующем маскараде.

At yesterday's masquerade she had come up to him, and this time he had not let her go, but had led her to the box specially kept ready for that purpose, where he could be alone with her.

Во вчерашнем маскараде она подошла к нему, и он уже не отпустил ее. Он повел ее в ту специально для этой цели державшуюся в готовности ложу, где он мог наедине остаться с своей дамой.

Having arrived in silence at the door of the box Nicholas looked round to find the attendant, but he was not there.

Дойдя молча до двери ложи, Николай оглянулся, отыскивая глазами капельдинера, но его не было.

He frowned and pushed the door open himself, letting the lady enter first.

Николай нахмурился и сам толкнул дверь ложи, пропуская вперед себя свою даму.

"Il y a quelq'un!" said the mask, stopping short.

- Il y a quelqu'un[15 - Здесь кто-то есть (франц.).], -сказала маска, останавливаясь.

And the box actually was occupied.

Ложа действительно была занята.

On the small velvet- covered sofa, close together, sat an Uhlan officer and a pretty, fair curly-haired young woman in a domino, who had removed her mask.

На бархатном диванчике, близко друг к другу, сидели уланский офицер и молоденькая, хорошенькая белокуро-кудрявая женщина в домино, с снятой маской.

On catching sight of the angry figure of Nicholas drawn up to its full height, she quickly replaced her mask, but the Uhlan officer, rigid with fear, gazed at Nicholas with fixed eyes without rising from the sofa.

Увидав выпрямившуюся во весь рост и гневную фигуру Николая, белокурая женщина поспешно закрылась маской, уланский же офицер, остолбенев от ужаса, не вставая с дивана, глядел на Николая остановившимися глазами.

Used as he was to the terror he inspired in others, that terror always pleased Nicholas, and by way of contrast he sometimes liked to astound those plunged in terror by addressing kindly words to them.

Как ни привык Николай к возбуждаемому им в людях ужасу, этот ужас был ему всегда приятен, и он любил иногда поразить людей, повергнутых в ужас, контрастом обращенных к ним ласковых слов.

He did so on this occasion.

Так поступил он и теперь.

"Well, friend!" said he to the officer, "You are younger than I and might give up your place to me."

- Ну, брат, ты помоложе меня, - сказал он окоченевшему от ужаса офицеру, - можешь уступить мне место.

The officer jumped to his feet, and growing first pale and then red and bending almost double, he followed his partner silently out of the box, leaving Nicholas alone with his lady.

Офицер вскочил и, бледнея и краснея, согнувшись вышел молча за маской из ложи, и Николай остался один с своей дамой.

She proved to be a pretty, twenty-year-old virgin, the daughter of a Swedish governess.

Маска оказалась хорошенькой двадцатилетней невинной девушкой, дочерью шведки-гувернантки.

She told Nicholas how when quite a child she had fallen in love with him from his portraits; how she adored him and had made up her mind to attract his attention at any cost.

Девушка эта рассказала Николаю, как она с детства еще, по портретам, влюбилась в него, боготворила его и решила во что бы то ни стало добиться его внимания.

Now she had succeeded and wanted nothing more -so she said.

И вот она добилась, и, как она говорила, ей ничего больше не нужно было.

The girl was taken to the place where Nicholas usually had rendezvous with women, and there he spent more than an hour with her.

Девица эта была свезена в место обычных свиданий Николая с женщинами, и Николай провел с ней более часа.

When he returned to his room that night and lay on the hard narrow bed about which he prided himself, and covered himself with the cloak which he considered to be (and spoke of as being) as famous as Napoleon's hat, it was a long time before he could fall asleep.

Когда он в эту ночь вернулся в свою комнату и лег на узкую, жесткую постель, которой он гордился, и покрылся своим плащом, который он считал (и так и говорил) столь же знаменитым, как шляпа Наполеона, он долго не мог заснуть.

He thought now of the frightened and elated expression on that girl's fair face, and now of the full, powerful shoulders of his established mistress, Nelidova, and he compared the two.

Он то вспоминал испуганное и восторженное выражение белого лица этой девицы, то могучие, полные плечи своей всегдашней любовницы Нелидовой и делал сравнение между тою и другою.

That profligacy in a married man was a bad thing did not once enter his head, and he would have been greatly surprised had anyone censured him for it.

О том, что распутство женатого человека было не хорошо, ему и не приходило в голову, и он очень удивился бы, если бы кто-нибудь осудил его за это.

Yet though convinced that he had acted rightly, some kind of unpleasant after-taste remained, and to stifle that feeling he dwelt on a thought that always tranquilized him - the thought of his own greatness.

Но, несмотря на то, что он был уверен, что поступал так, как должно, у него оставалась какая-то неприятная отрыжка, и, чтобы заглушить это чувство, он стал думать о том, что всегда успокаивало его: о том, какой он великий человек.

Though he had fallen asleep so late, he rose before eight, and after attending to his toilet in the usual way - rubbing his big well-fed body all over with ice - and saying his prayers (repeating those he had been used to from childhood - the prayer to the Virgin, the apostles' Creed, and the Lord's Prayer, without attaching any kind of meaning to the words he uttered), he went out through the smaller portico of the palace onto the embankment in his military cloak and cap.

Несмотря на то, что он поздно заснул, он, как всегда, встал в восьмом часу, и, сделав свой обычный туалет, вытерев льдом свое большое, сытое тело и помолившись богу, он прочел обычные, с детства произносимые молитвы: "Богородицу", "Верую", "Отче наш", не приписывая произносимым словам никакого значения, - и вышел из малого подъезда на набережную, в шинели и фуражке.

On the embankment he met a student in the uniform of the School of Jurisprudence, who was as enormous as himself.

Посредине набережной ему встретился такого же, как он сам, огромного роста ученик училища правоведения, в мундире и шляпе.

On recognizing the uniform of that school, which he disliked for its freedom of thought, Nicholas frowned, but the stature of the student and the painstaking manner in which he drew himself up and saluted, ostentatiously sticking out his elbow, mollified his displeasure.

Увидав мундир училища, которое он не любил за вольнодумство, Николай Павлович нахмурился, но высокий рост, и старательная вытяжка, и отдавание чести с подчеркнуто выпяченным локтем ученика смягчило его неудовольствие.

"Your name?" said he.

- Как фамилия? - спросил он.

"Polosatov, your Imperial Majesty."

- Полосатов! ваше императорское величество.

" ... fine fellow!"

- Молодец!

The student continued to stand with his hand lifted to his hat.

Ученик все стоял с рукой у шляпы.

Nicholas stopped.

Николай остановился.

"Do you wish to enter the army?"

- Хочешь в военную службу?

"Not at all, your Imperial Majesty."

- Никак нет, ваше императорское величество.

"Blockhead!" And Nicholas turned away and continued his walk, and began uttering aloud the first words that came into his head.

- Болван! - и Николай, отвернувшись, пошел дальше и стал громко произносить первые попавшиеся ему слова.

"Kopervine . . . Kopervine - " he repeated several times (it was the name of yesterday's girl).

"Копервейн, Копервейн, - повторял он несколько раз имя вчерашней девицы.

"Horrid . . . horrid - " He did not think of what he was saying, but stifled his feelings by listening to the words.

- Скверно, скверно". Он не думал о том, что говорил, но заглушал свое чувство вниманием к тому, что говорил.

"Yes, what would Russia be without me?" said he, feeling his former dissatisfaction returning.

"Да, что бы была без меня Россия, - сказал он себе, почувствовав опять приближение недовольного чувства.

"What would - not Russia alone but Europe be, without me?" and calling to mind the weakness and stupidity of his brother-in-law the King of Prussia, he shook his head.

- Да, что бы была без меня не Россия одна, а Европа". И он вспомнил про шурина, прусского короля, и его слабость и глупость и покачал головой.

As he was returning to the small portico, he saw the carriage of Helena Pavlovna, with a red-liveried footman, approaching the Saltykov entrance of the palace.

Подходя назад к крыльцу, он увидал карету Елены Павловны, которая с красным лакеем подъезжала к Салтыковскому подъезду.

Helena Pavlovna was to him the personification of that futile class of people who discussed not merely science and poetry, but even the ways of governing men: imagining that they could govern themselves better than he, Nicholas, governed them!

Елена Павловна для него была олицетворением тех пустых людей, которые рассуждали не только о науках, поэзии, но и об управлении людей, воображая, что они могут управлять собою лучше, чем он, Николай, управлял ими.

He knew that however much he crushed such people they reappeared again and again, and he recalled his brother, Michael Pavlovich, who had died not long before.

Он знал, что, сколько он ни давил этих людей, они опять выплывали и выплывали наружу. И он вспомнил недавно умершего брата Михаила Павловича.

A feeling of sadness and vexation came over him and with a dark frown he again began whispering the first words that came into his head, which he only ceased doing when he re-entered the palace.

И досадное и грустное чувство охватило его. Он мрачно нахмурился и опять стал шептать первые попавшиеся слова. Он перестал шептать, только когда вошел во дворец.

On reaching his apartments he smoothed his whiskers and the hair on his temples and the wig on his bald patch, and twisted his mustaches upwards in front of the mirror, and then went straight to the cabinet in which he received reports.

Войдя к себе и пригладив перед зеркалом бакенбарды и волоса на висках и накладку на темени, он, подкрутив усы, прямо пошел в кабинет, где принимались доклады.

He first received Chernyshov, who at once saw by his face, and especially by his eyes, that Nicholas was in a particularly bad humor that day, and knowing about the adventure of the night before he understood the cause.

Первого он принял Чернышева. Чернышев тотчас же по лицу и, главное, глазам Николая понял, что он нынче был особенно не в духе, и, зная вчерашнее его похождение, понял, отчего это происходило.

Having coldly greeted him and invited him to sit down, Nicholas fixed on him a lifeless gaze.

Холодно поздоровавшись и пригласив сесть Чернышева, Николай уставился на него своими безжизненными глазами.

The first matter Chernyshov reported upon was a case of embezzlement by commissariat officials which had just been discovered; the next was the movement of troops on the Prussian frontier; then came a list of rewards to be given at the New Year to some people omitted from a former list; then Vorontsov's report about Hadji Murad; and lastly some unpleasant business concerning an attempt by a student of the Academy of Medicine on the life of a professor.

Первым делом в докладе Чернышева было дело об открывшемся воровстве интендантских чиновников; потом было дело о перемещении войск на прусской границе; потом назначение некоторым лицам, пропущенным в первом списке, наград к Новому году; потом было донесение Воронцова о выходе Хаджи-Мурата и, наконец, неприятное дело о студенте медицинской академии, покушавшемся на жизнь профессора.

Nicholas heard the report of the embezzlement silently with compressed lips, his large white hand -with one ring on the fourth finger - stroking some sheets of paper, and his eyes steadily fixed on Chernyshov's forehead and on the tuft of hair above it.

Николай, молча сжав губы, поглаживал своими большими белыми руками, с одним золотым кольцом на безымянном пальце, листы бумаги и слушал доклад о воровстве, не спуская глаз со лба и хохла Чернышева.

Nicholas was convinced that everybody stole.

Николай был уверен, что воруют все.

He knew he would have to punish the commissariat officials now, and decided to send them all to serve in the ranks, but he also knew that this would not prevent those who succeeded them from acting in the same way.

Он знал, что надо будет наказать теперь интендантских чиновников, и решил отдать их всех в солдаты, но знал тоже, что это не помешает тем, которые займут место уволенных, делать то же самое.

It was a characteristic of officials to steal, but it was his duty to punish them for doing so, and tired as he was of that duty he conscientiously performed it.

Свойство чиновников состояло в том, чтобы красть, его же обязанность состояла в том, чтобы наказывать их, и, как ни надоело это ему, он добросовестно исполнял эту обязанность.

"It seems there is only one honest man in Russia!" said he.

- Видно, у нас в России один только честный человек, - сказал он.

Chernyshov at once understood that this one honest man was Nicholas himself, and smiled approvingly.

Чернышев тотчас же понял, что этот единственный честный человек в России был сам Николай, и одобрительно улыбнулся.

"It looks like it, your Imperial Majesty," said he.

- Должно быть, так, ваше величество, - сказал он.

"Leave it - I will give a decision," said Nicholas, taking the document and putting it on the left side of the table.

- Оставь, я положу резолюцию, - сказал Николай, взяв бумагу и переложив ее на левую сторону стола.

Then Chernyshov reported the rewards to be given and about moving the army on the Prussian frontier.

После этого Чернышев стал докладывать о наградах и о перемещении войск.

Nicholas looked over the list and struck out some names, and then briefly and firmly gave orders to move two divisions to the Prussian frontier.

Николай просмотрел список, вычеркнул несколько имен и потом кратко и решительно распорядился о передвижении двух дивизий к прусской границе.

He could not forgive the King of Prussia for granting a Constitution to his people after the events of 1848, and therefore while expressing most friendly feelings to his brother-in-law in letters and conversation, he considered it necessary to keep an army near the frontier in case of need.

Николай никак не мог простить прусскому королю данную им после 48-го года конституцию, и потому, выражая шурину самые дружеские чувства в письмах и на словах, он считал нужным иметь на всякий случай войска на прусской границе.

He might want to use these troops to defend his brother-in-law's throne if the people of Prussia rebelled (Nicholas saw a readiness for rebellion everywhere) as he had used troops to suppress the rising in Hungary a few years previously. they were also of use to give more weight and influence to such advice as he gave to the King of Prussia.

Войска эти могли понадобиться и на то, чтобы в случае возмущения народа в Пруссии (Николай везде видел готовность к возмущению) выдвинуть их в защиту престола шурина, как он выдвинул войско в защиту Австрии против венгров. Нужны были эти войска на границе и на то, чтобы придавать больше весу и значения своим советам прусскому королю.

"Yes - what would Russia be like now if it were not for me?" he again thought.

"Да, что было бы теперь с Россией, если бы не я", - опять подумал он.

"Well, what else is there?" said he.

- Ну, что еще? - сказал он.

"A courier from the Caucasus," said Chernyshov, and he reported what Vorontsov had written about Hadji Murad's surrender.

- Фельдъегерь с Кавказа, - сказал Чернышев и стал докладывать то, что писал Воронцов о выходе Хаджи-Мурата.

"Well, well!" said Nicholas.

- Вот как, - сказал Николай.

"It's a good beginning!"

- Хорошее начало.

"Evidently the plan devised by your Majesty begins to bear fruit," said Chernyshov.

- Очевидно, план, составленный вашим величеством, начинает приносить свои плоды, -сказал Чернышев.

this approval of his strategic talents was particularly pleasant to Nicholas because, though he prided himself upon them, at the bottom of his heart he knew that they did not really exist, and he now desired to hear more detailed praise of himself.

Эта похвала его стратегическим способностям была особенно приятна Николаю, потому что, хотя он и гордился своими стратегическими способностями, в глубине души он сознавал, что их не было. И теперь он хотел слышать более подробные похвалы себе.

"How do you mean?" he asked.

-Ты как же понимаешь? - спросил он.

"I mean that if your Majesty's plans had been adopted before, and we had moved forward slowly and steadily, cutting down forests and destroying the supplies of food, the Caucasus would have been subjugated long ago.

- Понимаю так, что если бы давно следовали плану вашего величества - постепенно, хотя и медленно, подвигаться вперед, вырубая леса, истребляя запасы, то Кавказ давно бы уж был покорен.

I attribute Hadji Murad's surrender entirely to his having come to the conclusion that they can hold out no longer."

Выход Хаджи-Мурата я отношу только к этому. Он понял, что держаться им уже нельзя.

"True," said Nicholas.

- Правда, - сказал Николай.

Although the plan of a gradual advance into the enemy's territory by means of felling forests and destroying the food supplies was Ermolov's and Velyaminov's plan, and was quite contrary to Nicholas's own plan of seizing Shamil's place of residence and destroying that nest of robbers - which was the plan on which the dargo expedition in 1845 (that cost so many lives) had been undertaken -Nicholas nevertheless attributed to himself also the plan of a slow advance and a systematic felling of forests and devastation of the country.

Несмотря на то, что план медленного движения в область неприятеля посредством вырубки лесов и истребления продовольствия был план Ермолова и Вельяминова, совершенно противоположный плану Николая, по которому нужно было разом завладеть резиденцией Шамиля и разорить это гнездо разбойников и по которому была предпринята в 1845 году Даргинская экспедиция, стоившая стольких людских жизней, - несмотря на это, Николай приписывал план медленного движения, последовательной вырубки лесов и истребления продовольствия тоже себе.

It would seem that to believe the plan of a slow movement by felling forests and destroying food supplies to have been his own would have necessitated hiding the fact that he had insisted on quite contrary operations in 1845.

Казалось, что, для того чтобы верить в то, что план медленного движения, вырубки лесов и истребления продовольствия был его план, надо было скрывать то, что он именно настаивал на совершенно противоположном военном предприятии 45-го года.

But he did not hide it and was proud of the plan of the 1845 expedition as well as of the plan of a slow advance - though the two were obviously contrary to one another.

Но он не скрывал этого и гордился и тем планом своей экспедиции 45-го года и планом медленного движения вперед, несмотря на то, что эти два плана явно противоречили один другому.

Continual brazen flattery from everybody round him in the teeth of obvious facts had brought him to such a state that he no longer saw his own inconsistencies or measured his actions and words by reality, logic, or even simple common sense; but was quite convinced that all his orders, however senseless, unjust, and mutually contradictory they might be, became reasonable, just, and mutually accordant simply because he gave them.

Постоянная, явная, противная очевидности лесть окружающих его людей довела его до того, что он не видел уже своих противоречий, не сообразовал уже свои поступки и слова с действительностью, с логикой или даже с простым здравым смыслом, а вполне был уверен, что все его распоряжения, как бы они ни были бессмысленны, несправедливы и несогласны между собою, становились и осмысленны, и справедливы, и согласны между собой только потому, что он их делал.

His decision in the case next reported to him - that of the student of the Academy of Medicine - was of the that senseless kind.

Таково было и его решение о студенте медико-хирургической академии, о котором после кавказского доклада стал докладывать Чернышев.

The case was as follows: A young man who had twice failed in his examinations was being examined a third time, and when the examiner again would not pass him, the young man whose nerves were deranged, considering this to be an injustice, seized a pen- knife from the table in a paroxysm of fury, and rushing at the professor inflicted on him several trifling wounds.

Дело состояло в том, что молодой человек, два раза не выдержавший экзамен, держал третий раз, и когда экзаменатор опять не пропустил его, болезненно-нервный студент, видя в этом несправедливость, схватил со стола перочинный ножик и в каком-то припадке исступления бросился на профессора и нанес ему несколько ничтожных ран.

"What's his name?" asked Nicholas.

- Как фамилия? - спросил Николай.

"Bzhezovski."

- Бжезовский.

"A Pole?"

- Поляк?

"Of Polish descent and a roman Catholic," answered Chernyshov.

- Польского происхождения и католик, - отвечал Чернышев.

Nicholas frowned.

Николай нахмурился.

He had done much evil to the Poles.

Он сделал много зла полякам.

To justify that evil he had to feel certain that all Poles were rascals, and he considered them to be such and hated them in proportion to the evil he had done them.

Для объяснения этого зла ему надо было быть уверенным, что все поляки негодяи. И Николай считал их таковыми и ненавидел их в мере того зла, которое он сделал им.

"Wait a little," he said, closing his eyes and bowing his head.

- Подожди немного, - сказал он и, закрыв глаза, опустил голову.

Chernyshov, having more than once heard Nicholas say so, knew that when the Emperor had to take a decision it was only necessary for him to concentrate his attention for a few moments and the spirit moved him, and the best possible decision presented itself as though an inner voice had told him what to do.

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая, что, когда ему нужно решить какой-либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений, и что тогда на него находило наитие, и решение составлялось само собою самое верное, как бы какой-то внутренний голос говорил ему, что нужно сделать.

He was now thinking how most fully to satisfy the feeling of hatred against the Poles which this incident had stirred up within him, and the inner voice suggested the following decision.

Он думал теперь о том, как бы полнее удовлетворить тому чувству злобы к полякам, которое в нем расшевелилось историей этого студента, и внутренний голос подсказал ему следующее решение.

He took the report and in his large handwriting wrote on its margin with three orthographical mistakes:

Он взял доклад и на поле его написал своим крупным почерком:

"Diserves deth, but, thank God, we have no capitle punishment, and it is not for me to introduce it.

"Заслуживает смертной казни. Но, слава богу, смертной казни у нас нет. И немне вводить ее.

Make him fun the gauntlet of a thousand men twelve times. - Nicholas." He signed, adding his unnaturally huge flourish.

Провести 12 раз скрозь тысячу человек, Николай", - подписал он с своим неестественным, огромным росчерком.

Nicholas knew that twelve thousand strokes with the regulation rods were not only certain death with torture, but were a superfluous cruelty, for five thousand strokes were sufficient to kill the strongest man.

Николай знал, что двенадцать тысяч шпицрутенов была не только верная, мучительная смерть, но излишняя жестокость, так как достаточно было пяти тысяч ударов, чтобы убить самого сильного человека.

But it pleased him to be ruthlessly cruel and it also pleased him to think that we have abolished capital punishment in Russia.

Но ему приятно было быть неумолимо жестоким и приятно было думать, что у нас нет смертной казни.

Having written his decision about the student, he pushed it across to Chernyshov.

Написав свою резолюцию о студенте, он подвинул ее Чернышеву.

"There," he said, "read it."

- Вот, - сказал он. - Прочти.

Chernyshov read it, and bowed his head as a sign of respectful amazement at the wisdom of the decision.

Чернышев прочел и, в знак почтительного удивления мудрости решения, наклонил голову.

"Yes, and let all the students be present on the drill-ground at the punishment," added Nicholas.

- Да вывести всех студентов на плац, чтобы они присутствовали при наказании, - прибавил Николай.

"It will do them good!

"Им полезно будет.

I will abolish this revolutionary spirit and will tear it up by the roots!" he thought.

Я выведу этот революционный дух, вырву с корнем", - подумал он.

"It shall be done," replied Chernyshov; and after a short pause he straightened the tuft on his forehead and returned to the Caucasian report.

- Слушаю, - сказал Чернышев и, помолчав несколько и оправив свой хохол, возвратился к кавказскому докладу.

"What do you command me to write in reply to Prince Vorontsov's dispatch?"

- Так как прикажете написать Михаилу Семеновичу?

"To keep firmly to my system of destroying the dwellings and food supplies in Chechnya and to harass them by raids." answered Nicholas.

- Твердо держаться моей системы разорения жилищ, уничтожения продовольствия в Чечне и тревожить их набегами, - сказал Николай.

"And what are your Majesty's commands with reference to Hadji Murad?" asked Chernyshov.

- О Хаджи-Мурате что прикажете? - спросил Чернышев.

"Well, Vorontsov writes that he wants to make use of him in the Caucasus."

- Да ведь Воронцов пишет, что хочет употребить его на Кавказе.

"Is it not dangerous?" said Chernyshov, avoiding Nicholas's gaze.

- Не рискованно ли это? - сказал Чернышев, избегая взгляда Николая.

"Prince Vorontsov is too confiding, I am afraid."

- Михаил Семенович, боюсь, слишком доверчив.

"And you - what do you think?" asked Nicholas sharply, detecting Chernyshov's intention of presenting Vorontsov's decision in an unfavorable light.

- А ты что думал бы? - резко переспросил Николай, подметив намерение Чернышева выставить в дурном свете распоряжение Воронцова.

"Well, I should have thought it would be safer to deport him to Central Russia."

- Да я думал бы, безопаснее отправить его в Россию.

"You would have thought!" said Nicholas ironically.

-Ты думал, - насмешливо сказал Николай.

"But I don't think so, and agree with Vorontsov.

- А я не думаю и согласен с Воронцовым.

Write to him accordingly."

Так и напиши ему.

"It shall be done," said Chernyshov, rising and bowing himself out.

- Слушаю, - сказал Чернышев и, встав, стал откланиваться.

Dolgoruky also bowed himself out, having during the whole audience only uttered a few words (in reply to a question from Nicholas) about the movement of the army.

Откланялся и Долгорукий, который во все время доклада сказал только несколько слов о перемещении войск на вопросы Николая.

After Chernyshov, Nicholas received Bibikov, General- Governor of the Western Provinces.

После Чернышева был принят приехавший откланяться генерал-губернатор Западного края, Бибиков.

Having expressed his approval of the measures taken by Bibikov against the mutinous peasants who did not wish to accept the orthodox Faith, he ordered him to have all those who did not submit tried by court-martial. that was equivalent to sentencing them to run the gauntlet.

Одобрив принятые Бибиковым меры против бунтующих крестьян, не хотевших переходить в православие, он приказал ему судить всех неповинующихся военным судом. Это значило приговаривать к прогнанию сквозь строй.

He also ordered the editor of a newspaper to be sent to serve in the ranks of the army for publishing information about the transfer of several thousand State peasants to the imperial estates.

Кроме того, он приказал еще отдать в солдаты редактора газеты, напечатавшего сведения о перечислении нескольких тысяч душ государственных крестьян в удельные.

"I do this because I consider it necessary," said Nicholas, "and I will not allow it to be discussed."

- Я делаю это потому, что считаю это нужным, -сказал он. - А рассуждать об этом не позволяю.

Bibikov saw the cruelty of the order concerning the Uniate peasants and the injustice of transferring State peasants (the only free peasants in Russia in those days) to the Crown, which meant making them serfs of the Imperial family.

Бибиков понимал всю жестокость распоряжения об униатах и всю несправедливость перевода государственных, то есть единственных в то время свободных людей, в удельные, то есть в крепостные царской фамилии.

But it was impossible to express dissent.

Но возражать нельзя было.

Not to agree with Nicholas's decisions would have meant the loss of that brilliant position which it had cost Bibikov forty years to attain and which he now enjoyed; and he therefore submissively bowed his dark head (already touched with grey) to indicate his submission and his readiness to fulfil the cruel, insensate, and dishonest supreme will.

Не согласиться с распоряжением Николая -значило лишиться всего того блестящего положения, которое он приобретал сорок лет и которым пользовался. И потому он покорно наклонил свою черную седеющую голову в знак покорности и готовности исполнения жестокой, безумной и нечестной высочайшей воли.

Having dismissed Bibikov, Nicholas stretched himself, with a sense of duty well fulfilled, glanced at the clock, and went to get ready to go out.

Отпустив Бибикова, Николай с сознанием хорошо исполненного долга потянулся, взглянул на часы и пошел одеваться для выхода.

Having put on a uniform with epaulets, orders, and a ribbon, he went out into the reception hall where more than a hundred persons - men in uniforms and women in elegant low-necked dresses, all standing in the places assigned to them - awaited his arrival with agitation.

Надев на себя мундир с эполетами, орденами и лентой, он вышел в приемные залы, где более ста человек мужчин в мундирах и женщин в вырезных нарядных платьях, расставленные все по определенным местам, с трепетом ожидали его выхода.

He came out to them with a lifeless look in his eyes, his chest expanded, his stomach bulging out above and below its bandages, and feeling everybody's gaze tremulously and obsequiously fixed upon him he assumed an even more triumphant air.

С безжизненным взглядом, с выпяченною грудью и перетянутым и выступающим из-за перетяжки и сверху и снизу животом, он вышел к ожидавшим, и, чувствуя, что все взгляды с трепетным подобострастием обращены на него, он принял еще более торжественный вид.

When his eyes met those of people he knew, remembering who was who, he stopped and addressed a few words to them sometimes in Russian and sometimes in French, and transfixing them with his cold glassy eye listened to what they said.

Встречаясь глазами с знакомыми лицами, он, вспоминая кто - кто, останавливался и говорил иногда по-русски, иногда по-французски несколько слов и, пронизывая их холодным, безжизненным взглядом, слушал, что ему говорили.

Having received all the New year congratulations he passed on to church, where God, through His servants the priests, greeted and praised Nicholas just as worldly people did; and weary as he was of these greetings and praises Nicholas duly accepted them.

Приняв поздравления, Николай прошел в церковь. Бог через своих слуг, так же как и мирские люди, приветствовал и восхвалял Николая, и он как должное, хотя и наскучившее ему, принимал эти приветствия, восхваления.

All this was as it should be, because the welfare and happiness of the whole world depended on him, and wearied though he was he would still not refuse the universe his assistance.

Все это должно было так быть, потому что от него зависело благоденствие и счастье всего мира, и хотя он уставал от этого, он все-таки не отказывал миру в своем содействии.

When at the end of the service the magnificently arrayed deacon, his long hair crimped and carefully combed, began the chant "Many Years," which was heartily caught up by the splendid choir, Nicholas looked round and noticed Nelidova, with her fine shoulders, standing by a window, and he decided the comparison with yesterday's girl in her favor.

Когда в конце обедни великолепный расчесанный дьякон провозгласил "многая лета" и певчие прекрасными голосами дружно подхватили эти слова, Николай, оглянувшись, заметил стоявшую у окна Нелидову с ее пышными плечами и в ее пользу решил сравнение с вчерашней девицей.

After Mass he went to the empress and spent a few minutes in the bosom of his family, joking with the children and his wife. then passing through the Hermitage, he visited the Minister of the Court, Volkonski, and among other things ordered him to pay out of a special fund a yearly pension to the mother of yesterday's girl.

После обедни он пошел к императрице и в семейном кругу провел несколько минут, шутя с детьми и женой. Потом он через Эрмитаж зашел к министру двора Волконскому и, между прочим, поручил ему выдавать из своих особенных сумм ежегодную пенсию матери вчерашней девицы.

From there he went for his customary drive.

И от него поехал на свою обычную прогулку.

Dinner that day was served in the Pompeian Hall. Besides the younger sons of Nicholas and Michael there were also invited Baron Lieven, Count Rzhevski, Dolgoruky, the Prussian Ambassador, and the King of Prussia's aide-de-camp.

Обед в этот день был в Помпейском зале; кроме меньших сыновей, Николая и Михаила, были приглашены: барон Ливен, граф Ржевусский, Долгорукий, прусский посланник и флигель-адъютант прусского короля.

While waiting for the appearance of the Emperor and Empress an interesting conversation took place between Baron Lieven and the Prussian Ambassador concerning the disquieting news from Poland.

Дожидаясь выхода императрицы и императора, между прусским посланником и бароном Ливен завязался интересный разговор по случаю последних тревожных известий, полученных из Польши.

"La Pologne et le Caucases, ce sont les deux cauteres de la Russie," said Lieven.

- La Pologne et le Caucase, ce sont les deux caut&#232;res de la Russie, - сказал Ливен.

"Il nous faut dent mille hommes a peu pres, dans chcun de ces deux pays."

- Il nous faut cent milles hommes &#224; peu pr&#232;s dans chacun de ces deux pays[16 -- Польша и Кавказ - это две болячки России. Нам нужно по крайней мере сто тысяч человек в каждой из этих стран (франц.).].

The Ambassador expressed a fictitious surprise that it should be so.

Посланник выразил притворное удивление тому, что это так.

"Vous dites, la Pologne - " began the Ambassador. "Oh, oui, c'etait un coup de maitre de Metternich de nous en avoir laisse l'embarras. ... "

- Vous dites la Pologne, - сказал он. - Oh, oui, c'&#233;tait un coup de ma&#238;tre de Maeternich de nous en avoir laiss&#233; d'embarras...[17 - - Вы говорите, Польша.- О да, это был искусный ход Меттерниха, чтобы причинить нам затруднения... (франц.).]

At this point the Empress, with her trembling head and fixed smile, entered followed by Nicholas.

В этом месте разговора вошла императрица с своей трясущейся головой и замершей улыбкой, и вслед за ней Николай.

At dinner Nicholas spoke of Hadji Murad's surrender and said that the war in the Caucasus must now soon come to an end in consequence of the measures he was taking to limit the scope of the mountaineers by felling their forests and by his system of erecting a series of small forts.

За столом Николай рассказал о выходе Хаджи-Мурата и о том, что война кавказская теперь должна скоро кончиться вследствие его распоряжения о стеснении горцев вырубкой лесов и системой укреплений.

The Ambassador, having exchanged a rapid glance with the aide-de-camp - to whom he had only that morning spoken about Nicholas's unfortunate weakness for considering himself a great strategist -warmly praised this plan which once more demonstrated Nicholas's great strategic ability.

Посланник, перекинувшись беглым взглядом с прусским флигель-адъютантом, с которым он нынче утром еще говорил о несчастной слабости Николая считать себя великим стратегом, очень хвалил этот план, доказывающий еще раз великие стратегические способности Николая.

After dinner Nicholas drove to the ballet where hundreds of women marched round in tights and scanty clothing.

После обеда Николай ездил в балет, где в трико маршировали сотни обнаженных женщин.

One of the specially attracted him, and he had the German ballet-master sent for and gave orders that a diamond ring should be presented to her.

Одна особенно приглянулась ему, и, позвав балетмейстера, Николай благодарил его и велел подарить ему перстень с брильянтами.

The next day when Chernyshov came with his report, Nicholas again confirmed his order to Vorontsov -that now that Hadji Murad had surrendered, the Chechens should be more actively harassed than ever and the cordon round them tightened.

На другой день при докладе Чернышева Николай еще раз подтвердил свое распоряжение Воронцову о том, чтобы теперь, когда вышел Хаджи-Мурат, усиленно тревожить Чечню и сжимать ее кордонной линией.

Chernyshov wrote in that sense to Vorontsov; and another courier, overdriving more horses and bruising the faces of more drivers, galloped to Tiflis.

Чернышев написал в этом смысле Воронцову, и другой фельдъегерь, загоняя лошадей и разбивая лица ямщиков, поскакал в Тифлис.

Chapter XVI

XVI

In obedience to this command of Nicholas a raid was immediately made in Chechnya that same month, January 1852.

Во исполнение этого предписания Николая Павловича, тотчас же, в январе 1852 года, был предпринят набег в Чечню.

The detachment ordered for the raid consisted of four infantry battalions, two companies of Cossacks, and eight guns.

Отряд, назначенный в набег, состоял из четырех батальонов пехоты, двух сотен казаков и восьми орудий.

The column marched along the road; and on both sides of it in a continuous line, now mounting, now descending, marched Fagers in high boots, sheepskin coats, and tall caps, with rifles on their shoulders and cartridges in their belts.

Колонна шла дорогой. По обеим же сторонам колонны непрерывной цепью, спускаясь и поднимаясь по балкам, шли егеря в высоких сапогах, полушубках и папахах, с ружьями на плечах и патронами на перевязи.

As usual when marching through a hostile country, silence was observed as far as possible.

Как всегда, отряд двигался по неприятельской земле, соблюдая возможную тишину.

Only occasionally the guns jingled jolting across a ditch, or an artillery horse snorted or neighed, not understanding that silence was ordered, or an angry commander shouted in a hoarse subdued voice to his subordinates that the line was spreading out too much or marching too near or too far from the column.

Только изредка на канавках позвякивали встряхнутые орудия, или не понимающая приказа о тишине фыркала или ржала артиллерийская лошадь, или хриплым сдержанным голосом кричал рассерженный начальник на своих подчиненных за то, что цепь или слишком растянулась, или слишком близко или далеко идет от колонны.

Only once was the silence broken, when from a bramble patch between the line and the column a gazelle with a white breast and grey back jumped out followed by a buck of the same color with small backward-curving horns.

Один раз только тишина нарушилась тем, что из небольшой куртинки колючки, находившейся между цепью и колонной, выскочила коза с белым брюшком и задом и серой спинкой и такой же козел с небольшими, на спину закинутыми рожками.

Doubling up their forelegs at each big bound they took, the beautiful timid creatures came so close to the column that some of the soldiers rushed after them laughing and shouting, intending to bayonet them, but the gazelles turned back, slipped through the line of Fagers, and pursued by a few horsemen and the company's dogs, fled like birds to the mountains.

Красивые испуганные животные большими прыжками, поджимая передние ноги, налетели на колонну так близко, что некоторые солдаты с криками и хохотом побежали за ними, намереваясь штыками заколоть их, но козы поворотили назад, проскочили сквозь цепь и, преследуемые несколькими конными и ротными собаками, как птицы, умчались в горы.

It was still winter, but towards noon, when the column (which had started early in the morning) had gone three miles, the sun had risen high enough and was powerful enough to make the men quite hot, and its rays were so bright that it was painful to look at the shining steel of the bayonets or at the reflections -- like little suns - on the brass of the cannons.

Еще была зима, но солнце начинало ходить выше, и в полдень, когда вышедший рано утром отряд прошел уже верст десять, пригревало так, что становилось жарко, и лучи его были так ярки, что больно было смотреть на сталь штыков и на блестки, которые вдруг вспыхивали на меди пушек, как маленькие солнца.

The clear and rapid stream the detachment had just crossed lay behind, and in front were tilled fields and meadows in shallow valleys. Farther in front were the dark mysterious forest-clad hills with craigs rising beyond them, and farther still on the lofty horizon were the ever-beautiful ever-changing snowy peaks that played with the light like diamonds.

Позади была только что перейденная отрядом быстрая чистая речка, впереди - обработанные поля и луга с неглубокими балками, еще впереди -таинственные черные горы, покрытые лесом, за черными горами - еще выступающие скалы, и на высоком горизонте - вечно прелестные, вечно изменяющиеся, играющие светом, как алмазы, снеговые горы.

At the head of the 5th Company, Butler, a tall handsome officer who had recently exchanged from the Guards, marched along in a black coat and tall cap, shouldering his sword. He was filled with a buoyant sense of the joy of living, the danger of death, a wish for action, and the consciousness of being part of an immense whole directed by a single will.

Впереди пятой роты шел, в черном сюртуке, в папахе и с шашкой через плечо, недавно перешедший из гвардии высокий красивый офицер Бутлер, испытывая бодрое чувство радости жизни и вместе с тем опасности смерти и желания деятельности и сознания причастности к огромному, управляемому одной волей целому.

This was his second time of going into action and he thought how in a moment they would be fired at, and he would not only not stoop when the shells flew overhead, or heed the whistle of the bullets, but would carry his head even more erect than before and would look round at his comrades and the soldiers with smiling eyes, and begin to talk in a perfectly calm voice about quite other matters.

Бутлер нынче во второй раз выходил в дело, и ему радостно было думать, что вот сейчас начнут стрелять по ним и что он не только не согнет головы под пролетающим ядром или не обратит внимания на свист пуль, но, как это уже и было с ним, выше поднимет голову и с улыбкой в глазах будет оглядывать товарищей и солдат и заговорит самым равнодушным голосом о чем-нибудь постороннем.

The detachment turned off the good road onto a little-used one that crossed a stubbly maize field, ant they were drawing near the forest when, with an ominous whistle, a shell flew past amid the baggage wagons - they could not see whence - and tore up the ground in the field by the roadside.

Отряд свернул с хорошей дороги и повернул на малоезженную, шедшую среди кукурузного жнивья, и стал подходить к лесу, когда - не видно было, откуда - с зловещим свистом пролетело ядро и ударилось в середине обоза, подле дороги, в кукурузное поле, взрыв на нем землю.

"It's beginning," said Butler with a bright smile to a comrade who was walking beside him.

- Начинается, - весело улыбаясь, сказал Бутлер шедшему с ним товарищу.

And so it was. After the shell a thick crowd of mounted Chechens appeared with their banners from under the shelter of the forest.

И действительно, вслед за ядром показалась из-за леса густая толпа конных чеченцев с значками.

In the midst of the crowd could be seen a large green banner, and an old and very far-sighted sergeant-major informed the short-sighted Butler that Shamil himself must be there.

В середине партии был большой зеленый значок, и старый фельдфебель роты, очень дальнозоркий, сообщил близорукому Бутлеру, что это должен быть сам Шамиль.

The horsemen came down the hiss and appeared to the right, at the highest part of the valley nearest the detachment, and began to descend.

Партия спустилась под гору и показалась на вершине ближайшей балки справа и стала спускаться вниз.

A little general in a thick black coat and tall cap rode up to Butler's company on his ambler, and ordered him to the right to encounter the descending horsemen.

Маленький генерал в теплом черном сюртуке и папахе с большим белым курпеем подъехал на своем иноходце к роте Бутлера и приказал ему идти вправо против спускавшейся конницы.

Butler quickly led his company in the direction indicated, but before he reached the valley he heard two cannon shots behind him.

Бутлер быстро повел по указанному направлению свою роту, но не успел спуститься к балке, как услышал сзади себя один за другим два орудийные выстрела.

He looked round: two clouds of grey smoke had risen above two cannon and were spreading along the valley.

Он оглянулся: два облака сизого дыма поднялись над двумя орудиями и потянулись вдоль балки.

The mountaineers' horsemen - who had evidently not expected to meet artillery - retired.

Партия, очевидно не ожидавшая артиллерии, пошла назад.

Butler's company began firing at them and the whole ravine was filled with the smoke of powder.

Рота Бутлера стала стрелять вдогонку горцам, и вся лощина закрылась пороховым дымом.

Only higher up above the ravine could the mountaineers be seen hurriedly retreating, though still firing back at the Cossacks who pursued them.

Только выше лощины видно было, как горцы поспешно отступали, отстреливаясь от преследующих их казаков.

The company followed the mountaineers farther, and on the slope of a second ravine came in view of an aoul.

Отряд пошел дальше вслед за горцами, и на склоне второй балки открылся аул.

Following the Cossacks, Butler and his company entered the aoul at a run, to find it deserted.

Бутлер с своей ротой бегом, вслед за казаками, вошел в аул. Жителей никого не было.

The soldiers were ordered to burn the corn and the hay as well as the saklyas, and the whole aoul was soon filled with pungent smoke amid which the soldiers rushed about dragging out of the saklyas what they could find, and above all catching and shooting the fowls the mountaineers had not been able to take away with them.

Солдатам было велено жечь хлеб, сено и самые сакли. По всему аулу стелился едкий дым, и в дыму этом шныряли солдаты, вытаскивая из саклей, что находили, главное же - ловили и стреляли кур, которых не могли увезти горцы.

The officers sat down at some distance beyond the smoke, and lunched and drank.

Офицеры сели подальше от дыма и позавтракали и выпили.

The sergeant-major brought them some honeycombs on a board.

Фельдфебель принес им на доске несколько сотов меда.

There was no sigh of any Chechens and early in the afternoon the order was given to retreat.

Чеченцев не слышно было. Немного после полдня велено было отступать.

The companies formed into a column behind the aoul and Butler happened to be in the rearguard.

Роты построились за аулом в колонну, и Бутлеру пришлось быть в арьергарде.

As soon as they started Chechens appeared, following and firing at the detachment, but they ceased this pursuit as soon as they came out into an open space.

Как только тронулись, появились чеченцы и, следуя за отрядом, провожали его выстрелами. Когда отряд вышел на открытое место, горцы отстали.

Not one of Butler's company had been wounded, and he returned in a most happy and energetic mood.

У Бутлера никого не ранило, и он возвращался в самом веселом и бодром расположении духа.

When after fording the same stream it had crossed in the morning, the detachment spread over the maize fields and the meadows, the singers of each company came forward and songs filled the air.

Когда отряд, перейдя назад вброд перейденную утром речку, растянулся по кукурузным полям и лугам, песенники по ротам выступили вперед, и раздались песни.

"Verry diffrent, very diffrent, Fagers are, Fagers are!" sang Butler's singers, and his horse stepped merrily to the music.

"То ли дело, то ли дело, егеря, егеря!" - пели его песенники. Лошадь его веселым шагом шагала под эту музыку.

Trezorka, the shaggy grey dog belonging to the company, ran in front, with his tail curled up with an air of responsibility like a commander.

Ротный мохнатый серый Трезорка, точно начальник, закрутив хвост, с озабоченным видом бежал перед ротой Бутлера.

Butler felt buoyant, calm, and joyful.

На душе было бодро, спокойно и весело.

War presented itself to him as consisting only in his exposing himself to danger and to possible death, thereby gaining rewards and the respect of his comrades here, as well as of his friends in Russia.

Война представлялась ему только в том, что он подвергал себя опасности, возможности смерти и этим заслуживал и награды, и уважение и здешних товарищей, и своих русских друзей.

Strange to say, his imagination never pictured the other aspect of war: the death and wounds of the soldiers, officers, and mountaineers.

Другая сторона войны: смерть, раны солдат, офицеров, горцев, как ни странно это сказать, и не представлялась его воображению.

To retain his poetic conception he even unconsciously avoided looking at the dead and wounded.

Он даже бессознательно, чтобы удержать свое поэтическое представление о войне, никогда не смотрел на убитых и раненых.

So that day when we had three dead and twelve wounded, he passed by a corpse lying on its back and did not stop to look, seeing only with one eye the strange position of the waxen hand and a dark red spot on the head.

Так и нынче - у нас было три убитых и двенадцать раненых. Он прошел мимо трупа, лежавшего на спине, и только одним глазом видел какое-то странное положение восковой руки и темно-красное пятно на голове и не стал рассматривать.

The hosslmen appeared to him only a mounted dzhigits from whom he had to defend himself.

Г орцы представлялись ему только конными джигитами, от которых надо было защищаться.

"You see, my dear sir," said his major in an interval between two songs, "it's not as it is with you in Petersburg - 'Eyes right! Eyes left!'

- Так вот как-с, батюшка, - говорил майор в промежутке песни. - Не так-с, как у вас в Питере: равненье направо, равненье налево.

Here we have done our job, and now we go home and Masha will set a pie and some nice cabbage soup before us.

А вот потрудились - и домой. Машурка нам теперь пирог подаст, щи хорошие.

That's life - don't you think so?

Жизнь! Так ли?

- Now then!

Ну-ка,

As the Dawn Was Breaking!" He called for his favorite song.

"Как вознялась заря", - скомандовал он свою любимую песню.

There was no wind, the air was fresh and clear and so transparent that the snow hills nearly a hundred miles away seemed quite near, and in the intervals between the songs the regular sound of the footsteps and the jingle of the guns was heard as a background on which each song began and ended.

Ветру не было, воздух был свежий, чистый и такой прозрачный, что снеговые горы, отстоявшие за сотню верст, казались совсем близкими и что, когда песенники замолкали, слышался равномерный топот ног и побрякивание орудий, как фон, на котором зачиналась и останавливалась песня.

The song that was being sung in Butler's company was composed by a cadet in honor of the regiment, and went to a dance tune. The chorus was:

Песня, которую пели в пятой роте Бутлера, была сочинена юнкером во славу полка и пелась на плясовой мотив с припевом:

"Verry diffrent, very diffrent, Fagers are, Fagers are!"

"То ли дело, то ли дело, егеря, егеря!"

Butler rode beside the officer next in rank above him, Major Petrov, with whom he lived, and he felt he could not be thankful enough to have exchanged from the Guards and come to the Caucasus.

Бутлер ехал верхом рядом с своим ближайшим начальником, майором Петровым, с которым он и жил вместе, и не мог нарадоваться на свое решение выйти из гвардии и уйти на Кавказ.

His chief reason for exchanging was that he had lost all he had at cards and was afraid that if he remained there he would be unable to resist playing though he had nothing more to lose.

Г лавная причина его перехода из гвардии была та, что он проигрался в карты в Петербурге, так что у него ничего не осталось. Он боялся, что не будет в силах удержаться от игры, оставаясь в гвардии, а проигрывать уже нечего было.

Now all that was over, his life was quite changed and was such a pleasant and brave one!

Теперь все это было кончено. Была другая жизнь, и такая хорошая, молодецкая.

He forgot that he was ruined, and forgot his unpaid debts.

Он забыл теперь и про свое разорение и свои неоплатные долги.

The Caucasus, the war, the soldiers, the officers -those tipsy, brave, good-natured fellows - and Major Petrov himself, all seemed so delightful that sometimes it appeared too good to be true that he was not in Petersburg - in a room filled with tobacco smoke, turning down the corners of cards and gambling, hating the holder of the bank and feeling a dull pain in his head - but was really here in this glorious region among these brave Caucasians.

И Кавказ, война, солдаты, офицеры, пьяный и добродушный храбрец майор Петров - все это казалось ему так хорошо, что он иногда не верил себе; что он не в Петербурге, не в накуренных комнатах загибает углы и понтирует, ненавидя банкомета и чувствуя давящую боль в голове, а здесь, в этом чудном краю, среди молодцов-кавказцев.

The major and the daughter of a surgeon's orderly, formerly known as Masha, but now generally called by the more respectful name of Marya Dmitrievna, lived together as man and wife.

Майор жил супружески с дочерью фельдшера, сначала Машкой, а потом Марьей Дмитриевной.

Marya Dmitrievna was a handsome, fair-haired, very freckled, childless woman of thirty.

Марья Дмитриевна была красивая белокурая, вся в веснушках, тридцатилетняя бездетная женщина.

Whatever her past may have been she was now the major's faithful companion and looked after him like a nurse - a very necessary matter, since he often drank himself into oblivion.

Каково ни было ее прошедшее, теперь она была верной подругой майора, ухаживала за ним, как нянька, а это было нужно майору, часто напивавшемуся до потери сознания.

When they reached the fort everything happened as the major had foreseen.

Когда пришли в крепость, все было, как предвидел майор.

Marya Dmitrievna gave him and Butler, and two other officers of the detachment who had been invited, a nourishing and tasty dinner, and the major ate and drank till he was unable to speak, and then went off to his room to sleep.

Марья Дмитриевна накормила его и Бутлера и еще приглашенных из отряда двух офицеров сытным, вкусным обедом, и майор наелся и напился так, что не мог уже говорить и пошел к себе спать.

Butler, having drunk rather more chikhir wine than was good for him, went to his bedroom, tired but contented, and hardly had time to undress before he fell into a sound, dreamless, and unbroken sleep with his hand under his handsome curly head.

Бутлер, также усталый, но довольный и немного выпивший лишнего чихиря, пошел в свою комнатку, и едва успел раздеться, как, подложив ладонь под красивую курчавую голову, заснул крепким сном без сновидений и просыпания.

Chapter XVII

XVII

The aoul which had been destroyed was that in which Hadji Murad had spent the night before he went over to the Russians.

Аул, разоренный набегом, был тот самый, в котором Хаджи-Мурат провел ночь перед выходом своим к русским.

Sado and his family had left the aoul on the approach of the Russian detachment, and when he returned he found his saklya in ruins - the roof fallen in, the door and the posts supporting the penthouse burned, and the interior filthy.

Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат, уходил с семьей в горы, когда русские подходили к аулу. Вернувшись в свой аул, Садо нашел свою саклю разрушенной: крыша была провалена, и дверь и столбы галерейки сожжены, и внутренность огажена.

His son, the handsome bright-eyed boy who had gazed with such ecstasy at Hadji Murad, was brought dead to the mosque on a horse covered with a barka; he had been stabbed in the back with a bayonet. the dignified woman who had served Hadji Murad when he was at the house now stood over her son's body, her smock torn in front, her withered old breasts exposed, her hair down, and she dug her hails into her face till it bled, and wailed incessantly.

Сын же его, тот красивый, с блестящими глазами мальчик, который восторженно смотрел на Хаджи-Мурата, был привезен мертвым к мечети на покрытой буркой лошади. Он был проткнут штыком в спину. Благообразная женщина, служившая, во время его посещения, Хаджи-Мурату, теперь, в разорванной на груди рубахе, открывавшей ее старые, обвисшие груди, с распущенными волосами, стояла над сыном и царапала себе в кровь лицо и не переставая выла.

Sado, taking a pick-axe and spade, had gone with his relatives to dig a grave for his son.

Садо с киркой и лопатой ушел с родными копать могилу сыну.

The old grandfather sat by the wall of the ruined saklya cutting a stick and gazing stolidly in front of him.

Старик дед сидел у стены разваленной сакли и, строгая палочку, тупо смотрел перед собой.

He had only just returned from the apiary.

Он только что вернулся с своего пчельника.

The two stacks of hay there had been burnt, the apricot and cherry trees he had planted and reared were broken and scorched, and worse still all the beehives and bees had been burnt.

Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все ульи с пчелами.

The wailing of the women and the little children, who cried with their mothers, mingled with the lowing of the hungry cattle for whom there was no food.

Вой женщин слышался во всех домах и на площади, куда были привезены еще два тела. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать.

The bigger children, instead of playing, followed their elders with frightened eyes.

Взрослые дети не играли, а испуганными глазами смотрели на старших.

The fountain was polluted, evidently on purpose, so that the water could not be used.

Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать из него.

The mosque was polluted in the same way, and the Mullah and his assistants were cleaning it out.

Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал ее.

No one spoke of hatred of the Russians. the feeling experienced by all the Chechens, from the youngest to the oldest, was stronger than hate.

Старики хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил.

It was not hatred, for they did not regard those Russian dogs as human beings, but it was such repulsion, disgust, and perplexity at the senseless cruelty of these creatures, that the desire to exterminate them - like the desire to exterminate rats, poisonous spiders, or wolves - was as natural an instinct as that of self-preservation.

Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения.

The inhabitants of the aoul were confronted by the choice of remaining there and restoring with frightful effort what had been produced with such labor and had been so lightly and senselessly destroyed, facing every moment the possibility of a repetition of what had happened; or to submit to the Russians - contrary to their religion and despite the repulsion and contempt they felt for them.

Перед жителями стоял выбор: оставаться на местах и восстановить с страшными усилиями все с такими трудами заведенное и так легко и бессмысленно уничтоженное, ожидая всякую минуту повторения того же, или, противно религиозному закону и чувству отвращения и презрения к русским, покориться им.

The old men prayed, and unanimously decided to send envoys to Shamil asking him for help. Then they immediately set to work to restore what had been destroyed.

Старики помолились и единогласно решили послать к Шамилю послов, прося его о помощи, и тотчас же принялись за восстановление нарушенного.

Chapter XVIII

XVIII

The second day after the raid, not too early, Butler went out into the street by way of the back door, intending to have a stroll and a breath of fresh air before his morning tea, which he normally took with Petrov.

На третий день после набега Бутлер вышел уже не рано утром с заднего крыльца на улицу, намереваясь пройтись и подышать воздухом до утреннего чая, который он пил обыкновенно вместе с Петровым.

The sun was already clear of the mountains and it was painful to look at the white daub houses where it shone on the right-hand side of the street. It was, though, as cheering and soothing as ever to look left wards at the black tree-clad mountains rising higher and higher in the distance and, visible beyond the ravine, the lusterless chain of snow-capped mountains pretending as always to be clouds.

Солнце уже вышло из-за гор, и больно было смотреть на освещенные им белые мазанки правой стороны улицы, но зато, как всегда, весело и успокоительно было смотреть налево, на удаляющиеся и возвышающиеся, покрытые лесом черные горы и на видневшуюся из-за ущелья матовую цепь снеговых гор, как всегда старавшихся притвориться облаками.

Butler looked at the mountains, filled his lungs, and felt happy to be alive and to be just who he was, living in this beautiful world.

Бутлер смотрел на эти горы, дышал во все легкие и радовался тому, что он живет, и живет именно он, и на этом прекрасном свете.

He was quite happy, too, about his conduct the previous day's action, both during the advance and in particular during the march back when things were quite hot; find he was happy to recall the way Masha, otherwise Marya Dmitrievna (the woman Petrov lived with) had entertained - hem after they had got back from the raid, and the especially unaffected, kindly way she had treated everyone, being particularly nice to him, it had seemed.

Радовался он немножко и тому, что он так хорошо вчера вел себя в деле и при наступлении и в особенности при отступлении, когда дело было довольно жаркое, радовался и воспоминанию о том, как вчера, по возвращении их из похода, Маша, или Марья Дмитриевна, сожительница Петрова, угощала их и была особенно проста и мила со всеми, но в особенности, как ему казалось, была к нему ласкова.

With her thick plait of hair, her broad shoulders, full bosom, and kindly beaming rice covered with freckles, Marya Dmitrievna could not help attracting Butler who was a young, vigorous, unmarried man, and he even had an idea that she was keen on him.

Марья Дмитриевна, с ее толстой косой, широкими плечами, высокой грудью и сияющей улыбкой покрытого веснушками доброго лица, невольно влекла Бутлера, как сильного, молодого холостого человека, и ему казалось даже, что она желает его.

But he thought it would be a shabby way to treat his simple, good-natured comrade and always behaved towards Marya Dmitrievna with the utmost simplicity and respect and it gladdened him that he did so.

Но он считал, что это было бы дурно по отношению доброго, простодушного товарища, и держался с Марьей Дмитриевной самого простого, почтительного обращения, и радовался на себя за это.

He was thinking of this just now.

Сейчас он думал об этом.

His thoughts were disturbed by the drumming of many horses' hoofs on the dusty road ahead of him. It sounded like several horsemen galloping.

Мысли его развлек услышанный им перед собой частый топот многих лошадиных копыт по пыльной дороге, точно скакало несколько человек.

He raised his head and saw at the end of the street a party of riders approaching at a walk.

Он поднял голову и увидал в конце улицы подъезжавшую шагом кучку всадников.

There were a couple of dozen Cossacks with two men riding at their head: one wore a white cherkeska and a tall papakha wound with a turban, the other was a dark, hook-nosed officer in the Russian service, dressed in a blue cherkeska with a lavish amount of silver on his clothing and weapons.

Впереди десятков двух казаков ехали два человека: один - в белой черкеске и высокой папахе с чалмой, другой - офицер русской службы, черный, горбоносый, в синей черкеске, с изобилием серебра на одежде и на оружии.

The horseman in the turban rode a handsome palomino with a small head and beautiful eyes; the officer was mounted on a tall, rather showy Karabakh.

Под всадником с чалмой был рыже-игреневый красавец конь с маленькой головой, прекрасными глазами; под офицером была высокая щеголеватая карабахская лошадь.

Butler, who was very keen on horses, appreciated at a glance the resilient power of the first rider's horse and stopped to find out who they were.

Бутлер, охотник до лошадей, тотчас же оценил бодрую силу первой лошади и остановился, чтобы узнать, кто были эти люди.

The officer spoke to him.

Офицер обратился к Бутлеру:

'That house of commandant?' he asked, pointing with his whip at Ivan Matveevich's (Petrov's) house, and betraying by his accent and defective grammar his non-Russian origin.

- Это воинский начальник дом? - спросил он, выдавая и несклоняемой речью и выговором свое нерусское происхождение и указывая плетью на дом Ивана Матвеевича.

'Yes, that's it,' said Butler.

- Этот самый, - сказал Бутлер.

'And who might that be?' he asked, going closer to the officer and with a glance indicating the man in the turban.

- А это кто же? - спросил Бутлер, ближе подходя к офицеру и указывая глазами на человека в чалме.

' That Hadji Murad.

- Хаджи-Мурат это.

He come here and stay with commandant,' said the officer.

Сюда ехал, тут гостить будет у воинский начальник, - сказал офицер.

Butler knew about Hadji Murad and that he had surrendered to the Russians, but he had never expected to see him here, in this small fort.

Бутлер знал про Хаджи-Мурата и про выход его к русским, но никак не ожидал увидать его здесь, в этом маленьком укреплении.

Hadji Murad was looking at him in a friendly fashion.

Хаджи-Мурат дружелюбно смотрел на него.

'How do you do. KosAkoldy,' said Butler, using the Tatar greeting he had learnt.

- Здравствуйте, кошкольды, - сказал он выученное им приветствие по-татарски.

'Saubul,' replied Hadji Murad, nodding.

- Саубул, - ответил Хаджи-Мурат, кивая головой.

He rode across to Butler and offered his hand from which his whip hung on two fingers.

Он подъехал к Бутлеру и подал руку, на двух пальцах которой висела плеть.

'Commandant?' he asked.

- Начальник? - сказал он.

'No, the commandant is inside. I'll go and fetch him,' Butler said to the officer, going up the steps and pushing at the door.

- Нет, начальник здесь, пойду позову его, - сказал Бутлер, обращаясь к офицеру и входя на ступеньки и толкая дверь.

But the 'front door', as Marya Dmitrievna called it, was locked.

Но дверь "парадного крыльца", как его называла Марья Дмитриевна, была заперта.

Butler knocked, but getting no reply went round by the back way.

Бутлер постучал, но, не получив ответа, пошел кругом через задний вход.

He called for his batman, but got no answer, and being unable to find either of the two boatman went into the kitchen.

Крикнув своего денщика и не получив ответа и не найдя ни одного из двух денщиков, он зашел в кухню.

Marya Dmitrievna was there, with face flushed, her hair pinned up in a kerchief and sleeves rolled up over her plump, white arms. she was cutting pie-cases from a rolled out layer of dough as white as her arms.

Марья Дмитриевна, повязанная платком и раскрасневшаяся, с засученными рукавами над белыми полными руками, разрезала скатанное такое же белое тесто, как и ее руки, на маленькие кусочки для пирожков.

'Where have the batmen got to?' asked Butler.

- Куда денщики подевались? - сказал Бутлер.

'Gone off drinking,' said Marya Dmitrievna.

- Пьянствовать ушли, - сказала Марья Дмитриевна.

' What is it you want?'

- Да вам что?

'I want the door opened. You've got a whole horde of mountaineers outside.

- Дверь отпереть; у вас перед домом целая орава горцев.

Hadji Murad has come.'

Хаджи-Мурат приехал.

'Go on, tell me another one,' said Marya Dmitrievna, smiling.

- Еще выдумайте что-нибудь, - сказала Марья Дмитриевна, улыбаясь.

'It's not a joke.

-Я не шучу.

It's true.

Правда.

They are just outside.'

Стоят у крыльца.

'What? Really?' said Marya Dmitricvna.

- Да неужели вправду? - сказала Марья Дмитриевна.

'Why should I want to make it up?

- Что ж мне вам выдумывать.

Go and look - they are just outside.

Подите посмотрите, они у крыльца стоят.

'Well, there's a thing!' said Marya Dmitrievna, rolling down her sleeves and feeling for the pins in her thick plait of hair.

- Вот так оказия, - сказала Марья Дмитриевна, опустив рукава и ощупывая рукой шпильки в своей густой косе.

'I'll go and wake up Ivan Matvcovich, then!'

- Так я пойду разбужу Ивана Матвеевича, -сказала она.

'No, I'll go.

- Нет, я сам пойду.

You, Bondarenko, go and open the door,' said Butler.

А ты, Бондаренко, дверь поди отопри, - сказал Бутлер.

'That's all right by me,' said Marya Dmitrievna and returned to her work.

- Ну, и то хорошо, - сказала Марья Дмитриевна и опять взялась за свое дело.

When he learnt that Hadji Murad had arrived, Petrov, who had heard already that he was in Grozny, was not in the least surprised. He sat up in bed, rolled a cigarette, lit it, and began to get dressed, loudly coughing to clear his throat and grumbling at the higher-ups who had sent 'that devil' to him.

Узнав, что к нему приехал Хаджи-Мурат, Иван Матвеевич, уже слышавший о том, что Хаджи-Мурат в Грозной, нисколько не удивился этому, а, приподнявшись, скрутил папироску, закурил и стал одеваться, громко откашливаясь и ворча на начальство, которое прислало к нему "этого черта".

When he was dressed, he ordered his batman to bring his 'medicine', and the batman, knowing what he meant, brought him some vodka.

Одевшись, он потребовал от денщика "лекарства". И денщик, зная, что лекарством называлась водка, подал ему.

'You should never mix your drinks,' he growled, drinking the vodka and eating a piece of black bread with it.

- Нет хуже смеси, - проворчал он, выпивая водку и закусывая черным хлебом.

'I was drinking chikhir last night and now I've got a thick head.

- Вот вчера выпил чихиря, и болит голова.

All right, I'm ready,' he said finally and went into the parlor, where Butler had taken Hadji Murad and the escorting officer.

Ну, теперь готов, - закончил он и пошел в гостиную, куда Бутлер уже провел Хаджи-Мурата и сопутствующего ему офицера.

The officer handed Ivan Matveevich the orders from the commander of the Left Flank in which he was instructed to take charge of Hadji Murad and, while allowing him contact with the mountaineers through scouts, to ensure that he never left the fort except with an escort of Cossacks.

Офицер, провожавший Хаджи-Мурата, передал Ивану Матвеевичу приказание начальника левого фланга принять Хаджи-Мурата и, дозволяя ему иметь сообщение с горцами через лазутчиков, отнюдь не выпускать его из крепости иначе как с конвоем казаков.

Ivan Matveevich read the paper, looked hard at Hadji Murad, and studied the paper again.

Прочтя бумагу, Иван Матвеевич поглядел пристально на Хаджи-Мурата и опять стал вникать в бумагу.

After several times shifting his gaze from the paper to his visitor, he finally fixed his eyes on Hadji Murad and said:

Несколько раз переведя таким образом глаза с бумаги на гостя, он остановил, наконец, свои глаза на Хаджи-Мурате и сказал:

' Yakshi, bek-yaksh~.

- Якши, бек-якши.

Very well.

Пускай живет.

Let him stay then. But you tell him that my orders are not to let him loose.

Так и скажи ему, что мне приказано не выпускать его.

And orders are orders.

А что приказано, то свято.

As to quarters, what do you think, Butler? We could put him in the office..'

А поместим его - как думаешь, Бутлер? -поместим в канцелярии?

Before Butler could reply, Marya Dmitrievna, who had come from the kitchen and was standing in the doorway, said to Ivan Matveevich:

Бутлер не успел ответить, как Марья Дмитриевна, пришедшая из кухни и стоявшая в дверях, обратилась к Ивану Матвеевичу:

' Why in the office?

- Зачем в канцелярию?

Let him stay here.

Поместите здесь.

We can give him the guest-room and the store-room.

Кунацкую отдадим да кладовую.

At least he'll be where you can keep an eye on him,' she said. she glanced at Hadji Murad, but meeting his eyes turned hurriedly away.

По крайней мере на глазах будет, - сказала она и, взглянув на Хаджи-Мурата и встретившись с ним глазами, поспешно отвернулась.

'Yes, I think Marya Dmitrievna is right,' said Butler.

- Что же, я думаю, что Марья Дмитриевна права, -сказал Бутлер.

'Go on, off with you!' said Ivan Matveevich, frowning 'Womenfolk have no business here.'

- Ну, ну, ступай, бабам тут нечего делать, -хмурясь, сказал Иван Матвеевич.

Throughout this conversation Hadji Murad sat with his hand behind the handle of his dagger and a faintly disdainful smile on his lips.

Во все время разговора Хаджи-Мурат сидел, заложив руку за рукоять кинжала, и чуть-чуть презрительно улыбался.

He said it mattered nothing where he lived.

Он сказал, что ему все равно, где жить.

All he needed was what the sardar had granted - to have contact with the mountaineers, and he wished therefore that they be allowed access to him.

Одно, что ему нужно и что разрешено ему сардарем, это то, чтобы иметь сношения с горцами, и потому он желает, чтобы их допускали к нему.

Ivan Matveevich said that this would be done and asked Butler to look after their guests while something to eat was brought and the rooms made ready. He would go to the office to fill in the necessary papers and give the necessary instructions.

Иван Матвеевич сказал, что это будет сделано, и попросил Бутлера занять гостей, пока принесут им закусить и приготовят комнаты, сам же он пойдет в канцелярию написать нужные бумаги и сделать нужные распоряжения.

Hadji Murat's relations with these new acquaintances immediately became very clearly established.

Отношение Хаджи-Мурата к его новым знакомым сейчас же очень ясно определилось.

From their first meeting Hadji Murat felt nothing but repugnance and scorn for Ivan Matveevich and was always haughty in his treatment of him.

К Ивану Матвеевичу Хаджи-Мурат с первого знакомства с ним почувствовал отвращение и презрение и всегда высокомерно обращался с ним.

He particularly liked Marya Dnlitrievna, who cooked and served his food.

Марья Дмитриевна, которая готовила и приносила ему пищу, особенно нравилась ему.

He liked her simple manner, her particular, for him foreign, type of beauty, and the unconsciously conveyed attraction which she felt for him.

Ему нравилась и ее простота, и особенная красота чуждой ему народности, и бессознательно передававшееся ему ее влечение к нему.

He tried not to look at her, or to speak to her, but his eyes turned automatically towards her and followed her movements.

Он старался не смотреть на нее, не говорить с нею, но глаза его невольно обращались к ней и следили за ее движениями.

With Butler he struck up an immediate friendship and took pleasure in the long talks he had with him, asking Butler about his life and telling him of his own, passing on the news brought by the scouts about the situation of his family and even asking his advice as to what he should do.

С Бутлером же он тотчас же, с первого знакомства, дружески сошелся и много и охотно говорил с ним, расспрашивая его про его жизнь и рассказывая ему про свою и сообщая о тех известиях, которые приносили ему лазутчики о положении его семьи, и даже советуясь с ним о том, что ему делать.

The news brought by the scouts was not good.

Известия, передаваемые ему лазутчиками, были нехороши.

In the four days he had been at the fort they had come twice and on both occasions the news was bad.

В продолжение четырех дней, которые он провел в крепости, они два раза приходили к нему, и оба раза известия были дурные.

Chapter XIX

XIX

SHORTLY after Hadji Murad's surrender to the Russians his family was taken to the village of Vedeno and kept there under guard waiting for Shamil to decide their fate.

Семья Хаджи-Мурата вскоре после того, как он вышел к русским, была привезена в аул Ведено и содержалась там под стражею, ожидая решения Шамиля.

The women - Hadji Murad_s old mother Patimat and his two wives - together with their five small children lived under guard in the house of Ibrahim Rashid, one of Shamil's captains; Yusuf, his eighteen-year-old son, was kept in a dungeon, a deep pit dug eight or nine feet into the ground, with four criminals who, like him, were awaiting Shamil's decision on their fate.

Женщины - старуха Патимат и две жены Хаджи-Мурата - и их пятеро малых детей жили под караулом в сакле сотенного Ибрагима Рашида, сын же Хаджи-Мурата, восемнадцатилетний юноша Юсуф, сидел в темнице, то есть в глубокой, более сажени, яме, вместе с четырьмя преступниками, ожидавшими, так же как и он, решения своей участи.

But no decision came, because Shamil was away campaigning against the Russians.

Решение не выходило, потому что Шамиль был в отъезде. Он был в походе против русских.

On 6 January 1852, Shamil returned home to Vedeno after a battle with the Russians in which, according to the Russians, he had been beaten and fled to Vedeno, but in which, according to the view of Shamil and all his murids, he had been victorious and put the Russians to flight.

6 января 1852 года Шамиль возвращался домой в Ведено после сражения с русскими, в котором, по мнению русских, был разбит и бежал в Ведено; по его же мнению и мнению всех мюридов, одержал победу и прогнал русских.

In this engagement and it happened very rarely - he himself had fired his rifle and with drawn sword would have charged straight at the Russians if his escort of murids had not held him back.

В сражении этом, что бывало очень редко, он сам выстрелил из винтовки и, выхватя шашку, пустил было свою лошадь прямо на русских, но сопутствующие ему мюриды удержали его.

Two of them were killed at his side.

Два из них тут же подле Шамиля были убиты.

It was midday when Shamil arrived at his destination, surrounded by his party of murids showing of their horsemanship, firing rifles and pistols and chanting endlessly 'La ilaha illa allah.'

Был полдень, когда Шамиль, окруженный партией мюридов, джигитовавших вокруг него, стрелявших из винтовок и пистолетов и не переставая поющих "Ля илляха иль алла", подъехал к своему месту пребывания.

All the people of Vedeno, which was a large village, were standing in the street and on the roofs of the houses to greet their master, and they too celebrated the event with musket and pistol fire.

Весь народ большого аула Ведено стоял на улице и на крышах, встречая своего повелителя, и в знак торжества также стрелял из ружей и пистолетов.

Shamil rode on a white Arab, which merrily sought to have its head as they neared home.

Шамиль ехал на арабском белом коне, весело попрашивавшем поводья при приближении к дому.

The horse's harness was extremely plain with no gold or silver ornament a red leather bridle, finely made and grooved down the middle, metal bucket stirrups and a red shabrack showing from under the saddle.

Убранство коня было самое простое, без украшений золота и серебра: тонко выделанная, с дорожкой посередине, красная ременная уздечка, металлические, стаканчиками, стремена и красный чепрак, видневшийся из-под седла.

The Imam wore a fur coat overlaid with brown cloth, the black fur projecting at the collar and cuffs; it was drawn tight about his tall, slim frame by a black leather strap with a dagger attached to it.

На имаме была покрытая коричневым сукном шуба с видневшимся около шеи и рукавов черным мехом, стянутая на тонком и длинном стане черным ремнем с кинжалом.

On his head he wore a tall, flattopped papakha with a black tassel and white turban round it, the end of which hung below his neck.

На голове была надета высокая с плоским верхом папаха с черной кистью, обвитая белой чалмой, от которой конец спускался за шею.

On his feet were green soft leather boots and his legs were covered with tight black leggings edged with plain lace.

Ступни ног были в зеленых чувяках, и икры обтянуты черными ноговицами, обшитыми простым шнурком.

The Iman wore nothing at all that glittered, no gold or silver, and his tall, erect, powerful figure in its plain clothes in the midst of the murids with their gold -and silver-ornamented dress and weapons, created on the people exactly the impression of grandeur which he desired and knew how to create His pale face, framed by his trimmed red beard, with its small, constantly screwed up eyes, wore a fixed expression as if made of stone.

Вообще на имаме не было ничего блестящего, золотого или серебряного, и высокая, прямая, могучая фигура его, в одежде без украшений, окруженная мюридами с золотыми и серебряными украшениями на одежде и оружии, производила то самое впечатление величия, которое он желал и умел производить в народе. Бледное, окаймленное подстриженной рыжей бородой лицо его с постоянно сощуренными маленькими глазами было, как каменное, совершенно неподвижно.

Passing through the village he felt thousands of eyes turned on him, but his own eyes looked at no one.

Проезжая по аулу, он чувствовал на себе тысячи устремленных глаз, но его глаза не смотрели ни на кого.

The wives and children of Hadji Murad went on to the verandah with the other occupants of the house to watch the Imam's entry.

Жены Хаджи-Мурата с детьми тоже вместе со всеми обитателями сакли вышли на галерею смотреть въезд имама.

Only Patimat, Hadji Murad_s old mother, did not go, but remained sitting as she was on the floor of the house with her grey hair disheveled and her long arms clasped round her thin knees, while she blinked her fiery black eyes and watched the logs burning down in the fire-place.

Одна старуха Патимат - мать Хаджи-Мурата, не вышла, а осталась сидеть, как она сидела, с растрепанными седеющими волосами, на полу сакли, охватив длинными руками свои худые колени, и, мигая своими жгучими черными глазами, смотрела на догорающие ветки в камине.

She, like her son, had always hated Shamil, now more than ever, and had no wish to see him.

Она, так же как и сын ее, всегда ненавидела Шамиля, теперь же еще больше, чем прежде, и не хотела видеть его.

Hadji Murad_s son also saw nothing of Shamil's triumphal entry.

Не видал также торжественного въезда Шамиля и сын Хаджи-Мурата.

From his dark fetid pit he could only hear the shots and chanting and he experienced such anguish as is only felt by young men, full of life, when deprived of their freedom.

Он только слышал из своей темной вонючей ямы выстрелы и пение и мучался, как только мучаются молодые, полные жизни люди, лишенные свободы.

Sitting in the stinking pit and seeing only the same wretched, filthy, emaciated creatures he was confined with, who mostly hated one another, he was overcome by a passionate envy for people who had air and light and freedom and were at this moment prancing round their leader on dashing horses and shooting and chanting in chorus

Сидя в вонючей яме и видя все одних и тех же несчастных, грязных, изможденных, с ним вместе заключенных, большей частью ненавидящих друг друга людей, он страстно завидовал теперь тем людям, которые, пользуясь воздухом, светом, свободой, гарцевали теперь на лихих конях вокруг повелителя, стреляли и дружно пели

' La ilaha illa allah.'

"Ля илляха иль алла".

After processing through the village Shamil rode into a large courtyard next to an inner one where he had his harem.

Проехав аул, Шамиль въехал в большой двор, примыкавший к внутреннему, в котором находился сераль Шамиля.

Two armed Lezghians met Shamil at the opened gates of the first courtyard.

Два вооруженные лезгина встретили Шамиля у отворенных ворот первого двора.

The yard was full of people.

Двор этот был полон народа.

There were people from distant parts here on their own account, there were petitioners, and there were those whom Shamil himself had summoned for judgement.

Тут были люди, пришедшие из дальних мест по своим делам, были и просители, были и вытребованные самим Шамилем для суда и решения.

When Shamil rode in everyone in the courtyard rose and respectfully greeted the Imam with their hands placed to their chests.

При въезде Шамиля все находившиеся на дворе встали и почтительно приветствовали имама, прикладывая руки к груди.

Some knelt and remained kneeling while Shamil crossed the courtyard from the outer to the inner gateway.

Некоторые стали на колени и стояли так все время, пока Шамиль проезжал двор от одних, внешних, ворот до других, внутренних.

Although Shamil recognized in the waiting crowd many disagreeable people and many tiresome petitioners who would be wanting his attention, he rode past them with the same stony expression on his face and went into the inner court where he dismounted alongside the veranda of his residence to the left of the gate.

Хотя Шамиль и узнал среди дожидавшихся его много неприятных ему лиц и много скучных просителей, требующих забот о них, он с тем же неизменно каменным лицом проехал мимо них и, въехав во внутренний двор, слез у галереи своего помещения, при въезде в ворота налево.

The campaign had been a strain, mental rather than physical, for although he had proclaimed it a victory, Shamil knew that the campaign had been a failure, that many Chechen villages had been burnt and destroyed, and that the Chechens - a fickle and light-headed people - were wavering and some of them, nearest to the Russians, were already prepared to go over to them. It was all very difficult and measures would have to be taken, but for the moment Shamil did not want to do anything or think about anything.

После напряжения похода, не столько физического, сколько духовного, потому что Шамиль, несмотря на гласное признание своего похода победой, знал, что поход его был неудачен, что много аулов чеченских сожжены и разорены, и переменчивый, легкомысленный народ, чеченцы, колеблются, и некоторые из них, ближайшие к русским, уже готовы перейти к ним, - все это было тяжело, против этого надо было принять меры, но в эту минуту Шамилю ничего не хотелось делать, ни о чем не хотелось думать.

All he wanted was to relax and enjoy the soothing delights of family life provided by his favorite wife Aminet, a black-eyed, fleet-footed Kist girl of eighteen.

Он теперь хотел только одного: отдыха и прелести семейной ласки любимейшей из жен своих, восемнадцатилетней черноглазой, быстроногой кистинки Аминет.

But not only was it out of the question to see Aminet at this moment - though she was only on the other side of the fence which separated the women's apartments from the men's quarters in the inner courtyard (and Shamil had no doubt that even as he dismounted Aminet and his other wives would be watching through the fence) - not only could he not go to her, he could not even lie down on a feather mattress and recover from his fatigue.

Но не только нельзя было и думать о том, чтобы видеть теперь Аминет, которая была тут же за забором, отделявшим во внутреннем дворе помещение жен от мужского отделения (Шамиль был уверен, что даже теперь, пока он слезал с лошади, Аминет с другими женами смотрела в щель забора), но нельзя было не только пойти к ней, нельзя было просто лечь на пуховики отдохнуть от усталости.

Before anything else he had to perform his midday devotions. He felt not the least inclination to do so, but it was necessary that he should, not only in his capacity as religious leader of the people, but also because to him personally it was as essential as his daily food.

Надо было прежде всего совершить полуденный намаз, к которому он не имел теперь ни малейшего расположения, но неисполнение которого было не только невозможно в его положении религиозного руководителя народа, но и было для него самого так же необходимо, как ежедневная пища.

So he carried out the ritual washing and praying.

И он совершил омовение и молитву.

At the end of the prayers he summoned those who were waiting.

Окончив молитву, он позвал дожидавшихся его.

The first to come in to him was his father-in-law and teacher, Jemel-Edin, a tall fine-looking old man with grey hair, snowy white beard and a rubicund face. After a prayer to God, he began to question Shamil about the campaign and to recount what had happened in the mountains while he was away.

Первым вошел к нему его тесть и учитель, высокий седой благообразный старец с белой, как снег, бородой и красно-румяным лицом, Джемал-Эдин, и, помолившись богу, стал расспрашивать Шамиля о событиях похода и рассказывать о том, что произошло в горах во время его отсутствия.

There were all manner of events to report -blood-feud killings, cattle-stealing, alleged breaches of the Tarikat - smoking tobacco, drinking wine, and Jemel-Edin also told Shamil that Hadji Murad had sent men to take his family over to the Russians, but that this was discovered and the family had been moved to Vedeno, where they were now under guard awaiting the Imam's decision.

В числе всякого рода событий - об убийствах по кровомщению, о покражах скота, об обвиненных в несоблюдении предписаний тариката: курении табаку, питии вина, - Джемал-Эдин сообщил о том, что Хаджи-Мурат высылал людей для того, чтобы вывести к русским его семью, но что это было обнаружено, и семья привезена в Ведено, где и находится под стражей, ожидая решения имама.

The old men were gathered in the adjoining guest-room for the purpose of considering all these matters, and Jemel-Edin advised Shamil to dismiss them today since they had already waited three days for him.

В соседней кунацкой были собраны старики для обсуждения всех этих дел, и Джемал-Эдин советовал Шамилю нынче же отпустить их, так как они уже три дня дожидались его.

Shamil took dinner in his own room, where it was brought by Zaidet, the senior of his wives, a sharp-nosed, dark, ill-favored woman for whom he did not care. He then went into the guest-room.

Поев у себя обед, который принесла ему остроносая, черная, неприятная лицом и нелюбимая, но старшая жена его Зайдет, Шамиль пошел в кунацкую.

There were six men in Shamil's council - old men with white, grey and ginger beards. They wore tall papakhas with or without turbans, new jackets and cherkeskass with leather belts and daggers. They rose to greet him. Shamil was a head taller than any of them.

Шесть человек, составляющие совет его, старики с седыми, серыми и рыжими бородами, в чалмах и без чалм, в высоких папахах и новых бешметах и черкесках, подпоясанные ремнями с кинжалами, встали ему навстречу, Шамиль был головой выше всех их.

They all, including Shamil, lifted their upturned hands and with closed eyes recited a prayer, then wiped their hands across their faces, drew them down over their beards and joined them.

Все они, так же как и он, подняли руки ладонями кверху и, закрыв глаза, прочли молитву, потом отерли лицо руками, спуская их по бородам и соединяя одну с другою.

This done, they sat down, with Shamil sitting on a higher cushion in the middle, and began their deliberations of the business in hand.

Окончив это, все сели, Шамиль посередине, на более высокой подушке, и началось обсуждение всех предстоящих дел.

The cases of those accused of crimes were decided according to the Shariat: two thieves were condemned to have a hand cut off, another to have his head cut off for murder, and three were pardoned.

Дела обвиняемых в преступлениях лиц решали по шариату: двух людей приговорили за воровство к отрублению руки, одного к отрублению головы за убийство, троих помиловали.

They moved on then to the main business to consider what measures should be taken to prevent the Chechens going over to the Russians.

Потом приступили к главному делу: к обдумыванию мер против перехода чеченцев к русским.

In order to halt these defections Jemel-Edin had drawn up the following proclamation:

Для противодействия этим переходам Джемал-Эдином было составлено следующее провозглашение:

'May you have peace everlasting with Almighty God.

"Желаю вам вечный мир с богом всемогущим.

I hear that the Russians show favors to you and call for your submission.

Слышу я, что русские ласкают вас и призывают к покорности.

Believe them not, do not submit, but be patient.

Не верьте им и не покоряйтесь, а терпите.

For this you will be rewarded, if not in this life, then in the life to come.

Если не будете вознаграждены за это в этой жизни, то получите награду в будущей.

Remember what happened before when your weapons were taken from you.

Вспомните, что было прежде, когда у вас отбирали оружие.

If then, in 1840, God had not shown you the light, you would now be soldiers and carry bayonets instead of daggers, and your wives would not wear trousers and would be defiled.

Если бы не вразумил вас тогда, в 1840 году, бог, вы бы уже были солдатами и ходили вместо кинжалов со штыками, а жены ваши ходили бы без шаровар и были бы поруганы.

Judge the future by the past.

Судите по прошедшему о будущем.

It is better to die at war with the Russians than to live with the infidels.

Лучше умереть во вражде с русскими, чем жить с неверными.

Be patient, and I shall come with the Koran and the sword to lead you against the Russians.

Потерпите, а я с Кораном и шашкою приду к вам и поведу вас против русских.

For the present I strictly command you to have neither intention nor even any thought of submitting to the Russians.'

Теперь же строго повелеваю не иметь не только намерения, но и помышления покоряться русским".

Shamil approved the proclamation, signed it and decreed that it should be dispatched to all parts.

Шамиль одобрил это провозглашение и, подписав его, решил разослать его.

When this business was finished the question of Hadji Murad was discussed.

После этих дел было обсуждаемо и дело Хаджи-Мурата.

This was a very important matter for Shamil.

Дело это было очень важное для Шамиля.

Although he did not care to admit it, he knew that if Hadji Murad had been on his side, with his skill, daring, and courage what had now happened in Chechnia would never have occurred.

Хотя он и не хотел признаться в этом, он знал, что, будь с ним Хаджи-Мурат с своей ловкостью, смелостью и храбростью, не случилось бы того, что случилось теперь в Чечне.

It would be good to settle his quarrel with Hadji Murad and make use of him once again; but if that could not be done, he must still ensure that he did not aid the Russians.

Помириться с Хаджи-Муратом и опять пользоваться его услугами было хорошо; если же этого нельзя было, все-таки нельзя было допустить того, чтобы он помогал русским.

In either case, therefore, he must send for him and, when he came, kill him.

И потому во всяком случае надо было вызвать его и, вызвав, убить его.

This could be done either by sending a man to Tiflis to kill him there, or by summoning him and putting an end to him here.

Средство к этому было или то, чтобы подослать в Тифлис такого человека, который бы убил его там, или вызвать его сюда и здесь покончить с ним.

The only way to do that was to use Hadji Murad_s family, above all his son, whom, as Shamil knew, he adored.

Средство для этого было одно - его семья, и главное - его сын, к которому, Шамиль знал, что Хаджи-Мурат имел страстную любовь.

It was therefore necessary to work through his son.

И потому надо было действовать через сына.

When the councilors had talked it over, Shamil closed his eyes and fell silent.

Когда советники переговорили об этом, Шамиль закрыл глаза и умолк.

The councilors knew what this meant: Shamil was now listening to the voice of the Prophet telling him what should be done.

Советники знали, что это значило то, что он слушает теперь говорящий ему голос пророка, указывающий то, что должно быть сделано.

After five minutes' solemn silence Shamil opened his eyes, screwing them more tightly than before and said:

После пятиминутного торжественного молчания Шамиль открыл глаза, еще более прищурил их и сказал:

'Fetch me the son of Hadji Murad.'

- Приведите ко мне сына Хаджи-Мурата.

'He is here,' said Jemel-Edin.

- Он здесь, - сказал Джемал-Эдин.

Indeed, Yusuf, thin, pale, ragged, and stinking, still handsome though in face and figure, and with the same fiery black eyes as Patimat, his grandmother, was standing at the gate of the outer courtyard waiting to be summoned.

И действительно, Юсуф, сын Хаджи-Мурата, худой, бледный, оборванный и вонючий, но все еще красивый и своим телом и лицом, с такими же жгучими, как у бабки Патимат, черными глазами, уже стоял у ворот внешнего двора, ожидая призыва.

Yusuf did not feel about Shamil as his father did.

Юсуф не разделял чувств отца к Шамилю.

He did not know all that had happened in the past, or if he knew, it was only at second-hand, and he could not understand why his father was so doggedly opposed to Shamil.

Он не знал всего прошедшего, или знал, но, не пережив его, не понимал, зачем отец его так упорно враждует с Шамилем.

Yusuf only wanted to go on living the easy, rakish life that he, as son of the naib, had led in Khunzakh, and he could see no point in being at odds with Shamil.

Ему, желающему только одного: продолжения той легкой, разгульной жизни, какую он, как сын наиба, вел в Хунзахе, казалось совершенно ненужным враждовать с Шамилем.

In defiant opposition to his father he greatly admired Shamil and regarded him with the fervent veneration that was generally felt for him in the mountains.

В отпор и противоречие отцу, он особенно восхищался Шамилем и питал к нему распространенное в горах восторженное поклонение.

He experienced a particular feeling of awe and reverence for the Imam now as he entered the guest-room. He stopped at the door and was fixed by Shamil's screwed up eyes.

Он теперь с особенным чувством трепетного благоговения к имаму вошел в кунацкую и, остановившись у двери, встретился с упорным сощуренным взглядом Шамиля.

He stood for a few moments, then went up to Shamil and kissed his large white hand with long fingers.

Он постоял несколько времени, потом подошел к Шамилю и поцеловал его большую, с длинными пальцами белую руку.

' You are the son of Hadji Murad?'

-Ты сын Хаджи-Мурата?

' Yes, Imam.'

- Я, имам.

' You know what he has done?'

-Ты знаешь, что он сделал?

'I know, Imam, and am sorry for it.'

- Знаю, имам, и жалею об этом.

'Do you know how to write?'

- Умеешь писать?

' I was studying to be a mullah.'

- Я готовился быть муллой.

'Then write to your father and say that if he returns to me now, before Bairam, I will pardon him and all will be as of old.

- Так напиши отцу, что, если он выйдет назад ко мне теперь, до байрама, я прощу его и все будет по-старому.

But if he will not and remains with the Russians, then . .,' - Shamil frowned menacingly - 'I shall give your grandmother and mother to be used in the villages, and I shall cut off your head.'

Если же нет и он останется у русских, то, -Шамиль грозно нахмурился, - я отдам твою бабку, твою мать по аулам, а тебе отрублю голову.

Not a muscle twitched on Yusuf's face. He bowed his head to signify he had understood what Shamil said.

Ни один мускул не дрогнул на лице Юсуфа, он наклонил голову в знак того, что понял слова Шамиля.

' Write that and give it to my messenger.'

- Напиши так и отдай моему посланному.

Shamil was then silent and took a long look at Yusuf

Шамиль замолчал и долго смотрел на Юсуфа.

'Write that I have decided to spare you. I will not kill you but will have your eyes put out, the same as I do to all traitors.

- Напиши, что я пожалел тебя и не убью, а выколю глаза, как я делаю всем изменникам.

Go.'

Иди.

Yusuf appeared to be calm while in the presence of Shamil, but when he was led out of the guest-room he threw himself on his escort, snatched his dagger from its sheath and tried to kill himself But he was seized by the arms, bound and taken back to the pit.

Юсуф казался спокойным в присутствии Шамиля, но когда его вывели из кунацкой, он бросился на того, кто вел его, и, выхватив у него из ножен кинжал, хотел им зарезаться, но его схватили за руки, связали их и отвели опять в яму.

That evening when the evening prayers were over and dusk fell, Shamil put on a white fur top-coat and passed through the fence into the part of the courtyard where his wives lived. He went straight to Aminet's room.

В этот вечер, когда кончилась вечерняя молитва и смеркалось, Шамиль надел белую шубу и вышел за забор в ту часть двора, где помещались его жены, и направился к комнате Аминет.

But Aminet was not there; she was with the older wives.

Но Аминет не было там. Она была у старших жен.

Trying to keep out of sight, Shamil stood behind the door of her room to wait for her.

Тогда Шамиль, стараясь быть незаметным, стал за дверь комнаты, дожидаясь ее.

But Aminet was angry with Shamil because he had given some silk to Zaidet and not to her. she saw him come out and go to look for her in her room and she deliberately did not return to her room. she stood a long time in Zaidet's doorway, laughing quietly as she watched the white figure go in and out of her room.

Но Аминет была сердита на Шамиля за то, что он подарил шелковую материю не ей, а Зайдет. Она видела, как он вышел и как входил в ее комнату, отыскивая ее, и нарочно не пошла к себе. Она долго стояла в двери комнаты Зайдет и, тихо смеясь, глядела на белую фигуру, то входившую, то уходившую из ее комнаты.

It was nearly time for the midnight prayers when Shamil, after waiting in vain, went back to his own quarters.

Тщетно прождав ее, Шамиль вернулся к себе уже ко времени полуночной молитвы.

Chapter XX

XX

Hadji Murad had been a week at the fort living in the house of Ivan Matveevich.

Хаджи-Мурат прожил неделю в укреплении в доме Ивана Матвеевича.

Although Marya Dmitrievna had quarreled with the shaggy-haired Khanefi (Hadji Murad had with him only two men: Khanefi and Eldar) and had several times ejected him from her kitchen - for which he nearly cut her throat - she evidently felt a particular respect and sympathetic concern for Hadji Murad.

Несмотря на то, что Марья Дмитриевна ссорилась с мохнатым Ханефи (Хаджи-Мурат взял с собой только двух: Ханефи и Элдара) и вытолкала его раз из кухни, за что тот чуть не зарезал ее, она, очевидно, питала особенные чувства и уважения и симпатии к Хаджи-Мурату.

She no longer served him his dinner, a task she had passed on to Eldar, but she took every opportunity to see him and do anything she could to please him. she also took a very keen interest in the negotiations about his family; she knew how many wives he had, how many children and what ages they were, and each time a scout came she asked whom she could to discover how the negotiations were going.

Она теперь уже не подавала ему обедать, передав эту заботу Элдару, но пользовалась всяким случаем увидать его и угодить ему. Она принимала также самое живое участие в переговорах об его семье, знала, сколько у него жен, детей, каких лет, и всякий раз после посещения лазутчика допрашивала, кого могла, о последствиях переговоров.

In the course of this week Butler had become firm friends with Hadji Murad.

Бутлер же в эту неделю совсем сдружился с Хаджи-Муратом.

Sometimes Hadji Murad would call on him in his room, at other times Butler would visit him.

Иногда Хаджи-Мурат приходил в его комнату, иногда Бутлер приходил к нему.

They sometimes conversed through an interpreter, otherwise they used their own resources - signs and, particularly, smiles.

Иногда они беседовали через переводчика, иногда же собственными средствами, знаками и, главное, улыбками.

Hadji Murad had evidently taken a liking to Butler.

Хаджи-Мурат, очевидно, полюбил Бутлера.

This was clear from the way that Butler was treated by Eldar.

Это видно было по отношению к Бутлеру Элдара.

Whenever Butler came into Hadji Murad_s room Eldar greeted him, flashing his teeth in a cheerful grin, hastened to put cushions on his seat and helped him off with his sword if he was wearing

Когда Бутлер входил в комнату Хаджи-Мурата, Элдар встречал Бутлера, радостно оскаливая свои блестящие зубы, и поспешно подкладывал ему подушки под сиденье и снимал с него шашку, если она была на нем.

Butler also got on good terms with the shaggy-haired Khanefi, who was Hadji Murad_s sworn brother.

Бутлер познакомился и сошелся также и с мохнатым Ханефи, названым братом Хаджи-Мурата.

Khanefi knew many songs of the mountains and sang them well.

Ханефи знал много горских песен и хорошо пел их.

To please Butler Hadji Murad would summon Khanefi and tell him to sing, mentioning the songs he thought good.

Хаджи-Мурат, в угождение Бутлеру, призывал Ханефи и приказывал ему петь, называя те песни, которые он считал хорошими.

Khanefi had a high tenor voice and sang with great clarity and expression.

Голос у Ханефи был высокий тенор, и пел он необыкновенно отчетливо и выразительно.

There was one song Hadji Murad was particularly fond of and Butler was much struck by its solemn, sad refrain.

Одна из песен особенно нравилась Хаджи-Мурату и поразила Бутлера своим торжественно-грустным напевом.

Butler asked the interpreter to tell him the words in Russian and wrote it down.

Бутлер попросил переводчика пересказать ее содержание и записал ее.

The song was about vengeance - the vengeance that Khanefi and Hadji Murad had pledged to each other.

Песня относилась к кровомщению - тому самому, что было между Ханефи и Хаджи-Муратом.

It went as follows:

Песня была такая:

'The earth will dry on my grave, and you, my own mother, will forget me.

"Высохнет земля на могиле моей - и забудешь ты меня, моя родная мать!

Grave grass will grow over the graveyard and will deaden your grief, my old father.

Порастет кладбище могильной травой - заглушит трава твое горе, мой старый отец.

The tears will dry in my sister_s eyes and sorrow will fly from her heart.

Слезы высохнут на глазах сестры моей, улетит и горе из сердца ее.

'But you, my elder brother, will not forget me till you have avenged my death.

Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь моей смерти.

You, my second brother, will not forget me till you lie by my side.

Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь рядом со мной.

'Bullet, you are hot and the bearer of death, but were you not my faithful slave?

Г оряча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей верной рабой?

Black earth, you will cover me, but did I not trample you beneath my horse's hoofs?

Земля черная, ты покроешь меня, но не я ли тебя конем топтал?

Death, you are cold, but I was your master.

Холодна ты, смерть, но я был твоим господином.

The earth shall take my body, and heaven my soul.'

Мое тело возьмет земля, мою душу примет небо".

Hadji Murad always listened to this song with his eyes closed, and, as its last lingering note faded away, he would say in Russian:

Хаджи-Мурат всегда слушал эту песню с закрытыми глазами и, когда она кончалась протяжной, замирающей нотой, всегда по-русски говорил:

' Good song, wise song.'

- Хорош песня, умный песня.

With the arrival of Hadji Murad and his close acquaintance with him and his murids, Butler was even more captivated by the poetry of the peculiar, vigorous life led by the mountaineers.

Поэзия особенной, энергической горской жизни, с приездом Хаджи-Мурата и сближением с ним и его мюридами, еще более охватила Бутлера.

He got himself a jacket, cherkeska and leggings, and he felt he was a mountaineer too, living the same life as these people.

Он завел себе бешмет, черкеску, ноговицы, и ему казалось, что он сам горец и что живет такою же, как и эти люди, жизнью.

On the day Hadji Murad was to leave Ivan Matveevich gathered a few of the officers to see him off.

В день отъезда Хаджи-Мурата Иван Матвеевич собрал несколько офицеров, чтобы проводить его.

The officers were sitting at two tables, one for tea, dispensed by Marya Dmitrievna, and the other laid with vodka, chikhir and hors d'oeuvre, when Hadji Murad, armed and dressed for the road, came limping with quick, soft steps into the room.

Офицеры сидели кто у чайного стола, где Марья Дмитриевна разливала чай, кто у другого стола - с водкой, чихирем и закуской, когда Хаджи-Мурат, одетый по-дорожному и в оружии, быстрыми мягкими шагами вошел, хромая, в комнату.

Everyone rose and one after the other shook hands with him.

Все встали и по очереди за руку поздоровались с ним.

Ivan Matveevich invited hem to sit on the ottoman, but Hadji Murad thanked him and sat on a chair by the window He was clearly not in the least put out by the silence which fell when he came in.

Иван Матвеевич пригласил его на тахту, но он, поблагодарив, сел на стул у окна. Молчание, воцарившееся при его входе, очевидно, нисколько не смущало его.

He closely studied the faces of those present then fixed his eyes indifferently on the table with the samovar and food on it.

Он внимательно оглядел все лица и остановил равнодушный взгляд на столе с самоваром и закусками.

Petrokovsky, one of the officers more spirited than the rest, who had not seen Hadji Murad before, asked him through the interpreter if he had liked Tiflis.

Бойкий офицер Петроковский, в первый раз видевший Хаджи-Мурата, через переводчика спросил его, понравился ли ему Тифлис.

Maya,' said Hadji Murad.

- Айя, - сказал он.

'He says he does,' the interpreter answered.

- Он говорит, что да, - отвечал переводчик.

'What did he like in particular?'

- Что же понравилось ему?

Hadji Murad made some reply.

Хаджи-Мурат что-то ответил.

'He liked the theater best.'

- Больше всего ему понравился театр.

'Did he enjoy the commander-in-chiefs ball?'

- Ну, а на бале у главнокомандующего понравилось ему?

Hadji Murad frowned.

Хаджи-Мурат нахмурился.

'Every people has its own customs.

- У каждого народа свои обычаи.

Our women do not wear such clothes,' he said, glancing at Marya Dmitrievna.

У нас женщины так не одеваются, - сказал он, взглянув на Марью Дмитриевну.

'What didn't he like?'

- Что же ему не понравилось?

'We have a saying,' Hadji Murad said to the interpreter. 'A dog asked a donkey to eat with him and gave him meat, the donkey asked the dog and gave him hay: they both went hungry.'

- У нас пословица есть, - сказал он переводчику, -угостила собака ишака мясом, а ишак собаку сеном, - оба голодные остались.

He smiled.

- Он улыбнулся.

'Every people finds its own ways good.'

- Всякому народу свой обычай хорош.

The conversation stopped there.

Разговор дальше не пошел.

The officers began drinking tea or eating.

Офицеры кто стал пить чай, кто закусывать.

Hadji Murad took the glass of tea he was offered and put it in front of him.

Хаджи-Мурат взял предложенный стакан чаю и поставил его перед собой.

'Now, would you like some cream?

- Что ж? Сливок?

Perhaps a bun?' asked Marya Dmitrievna, serving him.

Булку? - сказала Марья Дмитриевна, подавая ему.

Hadji Murad inclined his head.

Хаджи-Мурат наклонил голову.

'Well, good-bye then,' said Butler, touching him on the knee.

- Так что ж, прощай! - сказал Бутлер, трогая его по колену.

' When shall we meet again?'

- Когда увидимся?

'Good-bye, good-bye,' Hadji Murad said in Russian, smiling.

- Прощай! прощай, - улыбаясь, по-русски сказал Хаджи-Мурат.

'Kunak Bulur.

- Кунак булур.

I your good kunak.

Крепко кунак твоя.

Now time - off we go,' he said, tossing his head as if to show the direction he had to go.

Время - айда пошел, - сказал он, тряхнув головой как бы тому направлению, куда надо ехать.

Eldar appeared in the doorway with something large and white over his shoulder and a sword in his hand.

В дверях комнаты показался Элдар с чем-то большим белым через плечо и с шашкой в руке.

Hadji Murad beckoned him and Eldar with his long strides came over and gave him the white cloak and the sword.

Хаджи-Мурат поманил его, и Элдар подошел своими большими шагами к Хаджи-Мурату и подал ему белую бурку и шашку.

Hadji Murad took the cloak and, dropping it over his arm, gave it to Marya Dmitrievnas saying something for the interpreter to translates

Хаджи-Мурат встал, взял бурку и, перекинув ее через руку, подал Марье Дмитриевне, что-то сказав переводчику.

'He says: you admired the cloak - take it,' said the interpreter.

Переводчик сказал: - Он говорит: ты похвалила бурку, возьми.

'But what for?' said Marya Dmitrievna, blushing.

- Зачем это? - сказала Марья Дмитриевна, покраснев.

'Must do.

-Так надо.

Adat tad it is the custom', said Hadji Murad.

Адат так, - сказал Хаджи-Мурат.

'Well, thank you,' said Marya Dmitrievna, taking the cloak.

- Ну, благодарю, - сказала Марья Дмитриевна, взяв бурку.

' God grant you may rescue your son.

- Дай бог вам сына выручить.

He is a fine boy ulan yakshi,' she added.

Улан якши, - прибавила она.

'Tell him I hope he can rescue his family.'

- Переведите ему, что желаю ему семью выручить.

Hadji Murad looked at Marya Dmitrievna and nodded in approval.

Хаджи-Мурат взглянул на Марью Дмитриевну и одобрительно кивнул головой.

Then he took the sword from Eldar and gave it to Ivan Matveevich.

Потом он взял из рук Элдара шашку и подал Ивану Матвеевичу.

Ivan Matveevich took it and said to the interpreter:

Иван Матвеевич взял шашку и сказал переводчику:

'Tell him he must take my brown gelding. That is all I can give in return.'

- Скажи ему, чтобы мерина моего бурого взял, больше нечем отдарить.

Hadji Murad waved his hand in front of his face to show that he did not want anything and would not accept it. Then he pointed first to the mountains, then to his heart, and went to the door.

Хаджи-Мурат помахал рукой перед лицом, показывая этим, что ему ничего не нужно и что он не возьмет, а потом, показав на горы и на свое сердце, пошел к выходу.

Everyone followed.

Все пошли за ним.

Some of the officers, who remained inside, drew the sword and after inspecting the blade decided it was a genuine gourda.

Офицеры, оставшиеся в комнатах, вынув шашку, разглядывали клинок на ней и решили, что эта была настоящая гурда.

Butler accompanied Hadji Murad on to the steps outside.

Бутлер вышел вместе с Хаджи-Муратом на крыльцо.

But just then something totally unexpected happened which might have cost Hadji Murad his life but for his promptness, determination and skill.

Но тут случилось то, чего никто не ожидал и что могло кончиться смертью Хаджи-Мурата, если бы не его сметливость, решительность и ловкость.

The villagers of Tash-Kichu, a Kumyk village, held Hadji Murad in high esteem and on many occasions had come to the fort just to have a look at the celebrated naib. Three days before Hadji Murad_s departure they sent messengers inviting him to attend their mosque on Friday.

Жители кумыцкого аула Таш-Кичу, питавшие большое уважение к Хаджи-Мурату и много раз приезжавшие в укрепление, чтобы только взглянуть на знаменитого наиба, за три дня до отъезда Хаджи-Мурата послали к нему послов просить его в пятницу в их мечеть.

However, the Kumyk princes who resided at Tash-Kichu hated Hadji Murad and had a blood feud with him, and when they heard of the villagers' invitation they would not allow him into the mosque.

Кумыцкие же князья, жившие в Таш-Кичу и ненавидевшие Хаджи-Мурата и имевшие с ним кровомщение, узнав об этом, объявили народу, что они не пустят Хаджи-Мурата в мечеть.

The people were roused by this and there was a fight between the villagers and the princes' supporters.

Народ взволновался, и произошла драка народа с княжескими сторонниками.

The Russian authorities restored peace among the mountaineers and sent a message to Hadji Murad instructing him not to attend the mosque.

Русское начальство усмирило горцев и послало Хаджи-Мурату сказать, чтобы он не приезжал в мечеть.

Hadji Murad did not go and everybody thought the matter was ended.

Хаджи-Мурат не поехал, и все думали, что дело тем и кончилось.

But at the very moment of Hadji Murad_s departure, when he went out on to the steps and the horses stood waiting outside, one of the Kumyk princes, Arslan-Khan, who was known to Butler and Ivan Matveevich, rode up to the house.

Но в самую минуту отъезда Хаджи-Мурата, когда он вышел на крыльцо и лошади стояли у подъезда, к дому Ивана Матвеевича подъехал знакомый Бутлеру и Ивану Матвеевичу кумыцкий князь Арслан-Хан.

Seeing Hadji Murad he drew his pistol from his belt and aimed it at him.

Увидав Хаджи-Мурата и выхватив из-за пояса пистолет, он направил его на Хаджи-Мурата.

But before Arslan-Khan could fire, Hadji Murad, despite his lameness, sprang like a cat from the steps towards him.

Но не успел Арслан-Хан выстрелить, как Хаджи-Мурат, несмотря на свою хромоту, как кошка, быстро бросился с крыльца к Арслан-Хану.

Arslan-Khan fired and missed.

Арслан-Хан выстрелил и не попал.

Hadji Murad meanwhile had run up to him, and with one hand seized his horse's bridle and with the other pulled out his dagger, shouting something in Tatar.

Хаджи-Мурат же, подбежав к нему, одной рукой схватил его лошадь за повод, другой выхватил кинжал и что-то по-татарски крикнул.

Butler and Eldar rushed up to the enemies at the same time and seized them by the arms.

Бутлер и Элдар в одно и то же время подбежали к врагам и схватили их за руки.

Hearing the shot, Ivan Matveevich also appeared.

На выстрел вышел и Иван Матвеевич.

'What do you mean by this, Arslan - creating mischief in my house!' he said, on discovering what had happened.

- Что же это ты, Арслан, у меня в доме затеял такую гадость! - сказал он, узнав, в чем дело.

' It's no way to behave.

- Нехорошо это, брат.

Have it out with each other by all means, but keep it "out" and don't go slaughtering people in my house.'

В поле две воли, а что же у меня резню такую затевать.

Arslan-Khan, a tiny man with a black mustache, got down from his horse, pale and shaking, and with a vicious look at Hadji Murad went off with Ivan Matveevich into the parlor.

Арслан-Хан, маленький человечек с черными усами, весь бледный и дрожащий, сошел с лошади, злобно поглядел на Хаджи-Мурата и ушел с Иваном Матвеевичем в горницу.

Hadji Murad went back to the horses, breathing heavily and smiling.

Хаджи-Мурат же вернулся к лошадям, тяжело дыша и улыбаясь.

'Why did he want to kill you?' Butler asked him through the interpreter.

- За что он его убить хотел? - спросил Бутлер через переводчика.

The interpreter translated Hadji Murad_s reply: 'He says that it is our law.

- Он говорит, что такой у нас закон, - передал переводчик слова Хаджи-Мурата.

Arslan has blood to avenge on him, that is why he

- Арслан должен отомстить ему за кровь.

wanted to kill him.'

Вот он и хотел убить.

'And what if he catches up with him on his journey?' asked Butler.

- Ну, а если он догонит его дорогой? - спросил Бутлер.

Hadji Murad smiled.

Хаджи-Мурат улыбнулся.

'What of it? If he kills me, it will be the will of Allah.

- Что ж, - убьет, значит, так алла хочет.

Well, good-bye,' he said once more in Russian, and grasping his horse by the withers, looked round at those seeing him off and affectionately encountered Marya Dnzitrievna's eye.

Ну, прощай, - сказал он опять по-русски и, взявшись за холку лошади, обвел глазами всех провожавших его и ласково встретился взглядом с Марьей Дмитриевной.

'Good-bye, good lady,' he said to her. 'Thank you.'

- Прощай, матушка, - сказал он, обращаясь к ней, -спасиб.

'May God only grant you can get your family free,' repeated Marya Dmitrievna.

- Дай бог, дай бог семью выручить, - повторила Марья Дмитриевна.

Hadji Murad did not understand what she said, but he understood her concern for him and nodded to her.

Он не понял слов, но понял ее участие к нему и кивнул ей головой.

'Be sure you don't forget your ktlnak,' said Butler.

- Смотри, не забудь кунака, - сказал Бутлер.

'Tell him I am his true friend and will never forget him,' Hadji Murad replied through the interpreter. Then, despite his crooked leg, as soon as his foot touched the stirrup he swung his body quickly and effortlessly on to the high saddle and, straightening his sword and with a customary hand fingering his pistol, he rode off from Ivan Matveevich's house with that particular proud, warlike air the mountaineers have when on horseback.

- Скажи, что я верный друг ему, никогда не забуду, - ответил он через переводчика и, несмотря на свою кривую ногу, только что дотронулся до стремени, как быстро и легко перенес свое тело на высокое седло и, оправив шашку, ощупав привычным движением пистолет, с тем особенным гордым, воинственным видом, с которым сидит горец на лошади, поехал прочь от дома Ивана Матвеевича.

Khanefi and Eldar also mounted and, after bidding friendly farewells to their hosts and the officers, set off at a trot after their murshid.

Ханефи и Элдар также сели на лошадей и, дружелюбно простившись с хозяевами и офицерами, поехали рысью за своим мюршидом.

As always happens, a discussion started about the person who had left.

Как всегда, начались толки об уехавшем.

' He's a great fellow!'

- Молодчина!

'It was just like a wolf the way he went for Arslan-Khan. There was a completely different look on his face.'

- Ведь как волк бросился на Арслан-Хана, совсем лицо другое стало.

'He will do us down,' said Petrokovsky. 'He must be a right rogue.'

- А надует он. Плут большой должен быть, -сказал Петроковский.

'Then I wish there were more Russian rogues like him,' interposed Marya Dmitrievna with sudden annoyance.

- Дай бог, чтобы побольше русских таких плутов было, - вдруг с досадой вмешалась Марья Дмитриевна.

'He was with us for a week and he couldn't have been nicer,' she said.

- Неделю у нас прожил; кроме хорошего, ничего от него не видали, - сказала она.

' Polite and wise and fair-minded he was.'

- Обходительный, умный, справедливый.

' How did you find all that out?'

- Почем вы это всё узнали?

'I just did.'

- Стало быть, узнала.

'Fallen for him, have you?' said Ivan Matveevich, coming in.

- Втюрилась, а? - сказал вошедший Иван Матвеевич.

' It's a fact.'

- Уж это как есть.

'All right, so I've fallen for him.

- Ну и втюрилась.

What's that to you?

А вам что?

I just don't see why you speak ill of somebody when he is a good man.

Только зачем осуждать, когда человек хороший.

He may be a Tatar, but he is a good man.'

Он татарин, а хороший.

' Quite right, Marya Dmitrievna,' said Butler.

- Правда, Марья Дмитриевна, - сказал Бутлер.

' Good for you to stand up for him.

- Молодец, что заступились.

Chapter XXI

XXI

The life of those living in the advanced fortresses on the Chechnia Line went on as before.

Жизнь обитателей передовых крепостей на чеченской линии шла по-старому.

In the interval there had been two alarms; foot-soldiers came running out, Cossacks and militia galloped in pursuit, but on neither occasion were they able to apprehend the mountaineers.

Были с тех пор две тревоги, на которые выбегали роты и скакали казаки и милиционеры, но оба раза горцев не могли остановить.

They got away, and on one occasion at Vozdvizhenskoe drove off eight Cossack horses which were being watered and killed a Cossack.

Они уходили и один раз в Воздвиженской угнали восемь лошадей казачьих с водопоя и убили казака.

There had been no Russian raids since the one which had destroyed the village.

Набегов со времени последнего, когда был разорен аул, не было.

But a major expedition into Greater Chechnia was expected following the appointment of Prince Baryatinsky as commander of the Left Flank.

Только ожидалась большая экспедиция в Большую Чечню вследствие назначения нового начальника левого фланга, князя Барятинского.

On arriving in Grozny, being now in command of the whole Left Flank, Prince Baryatinsky (a friend of the Crown Prince and former commander of the Kabarda Regiment) at once assembled a force to continue the fulfillment of the Emperor's instructions which Chernyshev had communicated to Vorontsov.

Князь Барятинский, друг наследника, бывший командир Кабардинского полка, теперь, как начальник всего левого фланга, тотчас по приезде своем в Грозную собрал отряд, с тем чтобы продолжать исполнять те предначертания государя, о которых Чернышев писал Воронцову.

The column set out from Vozdvizhenskoe, where it had assembled, and took up position on the road to Kurinskoe.

Собранный в Воздвиженской отряд вышел из нее на позицию по направлению к Куринскому.

The troops camped there and engaged in forest clearing.

Войска стояли там и рубили лес.

Young Vorontsov lived in a magnificent fabric tent; his wife, Marya Vasilevna, would drive out to the camp and often stayed overnight.

Молодой Воронцов жил в великолепной суконной палатке, и жена его, Марья Васильевна, приезжала в лагерь и часто оставалась ночевать.

Baryatinsky's relations with Marya Vasilevna were a matter of common knowledge, and she was coarsely abused by the officers unconnected with the court and by the ordinary soldiers, who because of her presence in the camp were sent out on night picket duty.

Ни от кого не были секретом отношения Барятинского с Марьей Васильевной, и потому непридворные офицеры и солдаты грубо ругали ее за то, что благодаря ее присутствию в лагере их рассылали в ночные секреты.

It was usual for the mountaineers to bring up their cannon and fire into the camp.

Обыкновенно горцы подвозили орудия и пускали ядра в лагерь.

The shots they fired mostly missed their target so as a rule no action was taken against them. But to prevent the mountaineers bringing up their guns and frightening Marya Vasilevna pickets were sent out.

Ядра эти большею частью не попадали, и потому в обыкновенное время против этих выстрелов не принималось никаких мер; но для того чтобы горцы не могли выдвигать орудия и пугать Марью Васильевну, высылались секреты.

To go on picket every night to save a lady from being frightened was an insult and an offense, and the soldiers and the officers not received in the best society had some choice names for Marya Vasilevna.

Ходить же каждую ночь в секреты для того, чтобы не напугать барыню, было оскорбительно и противно, и Марью Васильевну нехорошими словами честили солдаты и не принятые в высшее общество офицеры.

Butler took leave from the fort and paid a visit to the column in order to see old comrades from the Corps of Pages and his regiment, now serving in the Kura Regiment or as aides-de-camp or adjutants on the stay He found it all very enjoyable from the start.

В этот отряд, чтобы повидать там собравшихся своих однокашников по Пажескому корпусу и однополчан, служивших в Куринском полку и адъютантами и ординарцами при начальстве, приехал в отпуск и Бутлер из своего укрепления. С начала его приезда ему было очень весело.

He stayed in Poltoratsky's tent and there found a number of people he knew who were delighted to see him.

Он остановился в палатке Полторацкого и нашел тут много радостно встретивших его знакомых.

He also went to see Vorontsov, whom he knew slightly, having once served in the same regiment with him.

Он пошел и к Воронцову, которого он знал немного, потому что служил одно время в одном с ним полку.

Vorontsov made him very welcome. He introduced him to Prince Baryatinsky and invited him to the farewell dinner he was giving to General Kozlovsky, Baryatinsky's predecessor as commander of the Left Flank.

Воронцов принял его очень ласково и представил князю Барятинскому и пригласил его на прощальный обед, который он давал бывшему до Барятинского начальнику левого фланга, генералу Козловскому.

The dinner was splendid.

Обед был великолепный.

Six tents had been brought up and pitched together in a row.

Были привезены и поставлены рядом шесть палаток.

Their whole length was taken up by a table laid with cutlery, glasses and bottles.

Во всю длину их был накрыт стол, уставленный приборами и бутылками.

It was all reminiscent of the guards officers' life in St Petersburg.

Все напоминало петербургское гвардейское житье.

They sat down to table at two o'clock.

В два часа сели за стол.

In the center of the table sat Kozlovsky on one side, and Baryatinsky on the other.

В середине стола сидели: по одну сторону Козловский, по другую Барятинский.

Vorontsov sat on Kozlovsky's right, his wife on his left.

Справа от Козловского сидел муж, слева жена Воронцовы.

The whole length of the table on either side was filled by officers of the Kabarda and Kura Regiments.

Во всю длину с обеих сторон сидели офицеры Кабардинского и Куринского полков.

Butler sat by Poltoratsky and they chatted gaily and drank with the officers sitting by them.

Бутлер сидел рядом с Полторацким, оба весело болтали и пили с соседями-офицерами.

When they got to the main course and the orderlies began filling the glasses with champagne, Poltoratsky - with genuine apprehension and regret - said to Butler.

Когда дело дошло до жаркого и денщики стали разливать по бокалам шампанское, Полторацкий с искренним страхом и сожалением сказал Бутлеру:

' Old "um-er" is going to make a fool of himself

- Осрамится наш "как".

'What do you mean?'

- А что?

'Why, he's got to make a speech.

- Да ведь ему надо речь говорить.

And how can he?'

А что же он может?

'Yes, old boy, it's a bit different from capturing barricades under fire.

- Да, брат, это не то, что под пулями завалы брать.

And on top of that he's got the lady next to him and all these court fellows.

А еще тут рядом дама да эти придворные господа.

It really is pitiful to watch,' said the officers one to another.

Право, жалко смотреть на него, - говорили между собою офицеры.

But the solemn moment arrived.

Но вот наступила торжественная минута.

Baryatinsky rose and, lifting his glass, addressed a short speech to Kozlovsky.

Барятинский встал и, подняв бокал, обратился к Козловскому с короткой речью.

When he had finished, Kozlovsky got up and in a reasonably firm voice began to speak:

Когда Барятинский кончил, Козловский встал и довольно твердым голосом начал:

'By his Imperial Majesty's command I am leaving you, gentlemen,' he said.

- По высочайшей его величества воле, я уезжаю от вас, расстаюсь с вами, господа офицеры, - сказал он.

'We are parting, but always consider me um-er -present with you ... You, gentlemen, know the truth of the - um-er - saying that you cannot soldier on your own.

- Но считайте меня всегда, как, с вами... Вам, господа, знакома, как, истина - один в поле не воин.

And so all the rewards that have come to me in my -um-er service, everything that has been- um-er -bestowed upon me, the generous tokens of his Majesty's favor, my - um-er position, and my - um-er - good name, all this, absolutely everything' - his voice quivered - 'I- um-er - owe to you and to you alone, my dear friends.'

Поэтому все, чем я на службе моей, как, награжден, всё, как, чем осыпан, великими щедротами государя императора, как, всем положением моим и, как, добрым именем - всем, всем решительно, как... - здесь голос его задрожал, - я, как, обязан одним вам и одним вам, дорогие друзья мои!

And his wrinkled face wrinkled still more, he gave a sob, and tears came to his eyes.

- И морщинистое лицо сморщилось еще больше. Он всхлипнул, и слезы выступили ему на глаза.

'I give you my - um-er - sincere and heartfelt thanks .!

- От всего сердца приношу вам, как, мою искреннюю задушевную признательность...

Kozlovsky could not go on and stood to embrace the officers who came up to him.

Козловский не мог говорить дальше и, встав, стал обнимать офицеров, которые подходили к нему.

Everyone was very touched.

Все были растроганы.

The princess covered her face with her handkerchief Prince Vorontsov pulled a face and blinked hard.

Княгиня закрыла лицо платком. Князь Семен Михайлович, скривя рот, моргал глазами.

Many of the officers, too, were moved to tears.

Многие из офицеров тоже прослезились.

And Butler, who did not know Kozlovsky well, was also unable to restrain himself.

Бутлер, который очень мало знал Козловского, тоже не мог удержать слез.

He found it all exceptionally agreeable.

Все это ему чрезвычайно нравилось.

After this there were toasts to Baryatinsky, to Vorontsov, to the officers, to the other ranks, and finally the guests left, intoxicated by wine and the rapturous martial sentiment to which they were anyway specially inclined.

Потом начались тосты за Барятинского, за Воронцова, за офицеров, за солдат, и гости вышли от обеда опьяненные и выпитым вином, и военным восторгом, к которому они и так были особенно склонны.

The weather was superb - sunny and calm, and the air fresh and invigorating.

Погода была чудная, солнечная, тихая, с бодрящим свежим воздухом.

On every side was the sound of campfires crackling and men singing.

Со всех сторон трещали костры, слышались песни.

Everyone seemed to be celebrating.

Казалось, все праздновали что-то.

Butler went to call on Poltoratsky in the most happy and serene frame of mind.

Бутлер в самом счастливом, умиленном расположении духа пошел к Полторацкому.

Some of the officers were gathered there, a card-table had been set up and an aide-decamp had gone banker with a hundred rubles.

К Полторацкому собрались офицеры, раскинули карточный стол, и адъютант заложил банк в сто рублей.

Twice Butler left the tent holding on to the purse in the pocket of his trousers, but in the end he succumbed and, despite the vow he had made to his brothers and to himself, began playing against the bank.

Раза два Бутлер выходил из палатки, держа в руке, в кармане панталон, свой кошелек, но, наконец, не выдержал и, несмотря на данное себе и братьям слово не играть, стал понтировать.

Before an hour was past Butler, flushed and sweating, covered with chalk, was sitting with his elbows on the table, writing down his bets beneath the crumpled cards.

И не прошло часу, как Бутлер, весь красный, в поту, испачканный мелом, сидел, облокотившись обеими руками на стол, и писал под смятыми на углы и транспорты картами цифры своих ставок.

He had lost so much that he was now afraid of counting what was scored against him.

Он проиграл так много, что уж боялся счесть то, что было за ним записано.

He knew without reckoning that if he used all the pay he could get in advance and whatever his horse would fetch he could still not make up the whole of what he owed to this unknown aide-de-camp.

Он, не считая, знал, что, отдав все жалованье, которое он мог взять вперед, и цену своей лошади, он все-таки не мог заплатить всего, что было за ним записано незнакомым адъютантом.

He would have gone on playing, but the aide-de-camp put down the cards with his clean white hands and began totting up the column of chalk entries under Butler's name.

Он бы играл и еще, но адъютант с строгим лицом положил своими белыми чистыми руками карты и стал считать меловую колонну записей Бутлера.

Butler with embarrassment apologized that he was unable to pay all his losses immediately and said he would send the money on; as he said it he saw they were all sorry for him and everyone, even Poltoratsky, avoided his gaze.

Бутлер сконфуженно просил извинить его за то, что не может заплатить сейчас всего того, что проиграл, и сказал, что он пришлет из дому, и когда он сказал это, он заметил, что всем стало жаль его и что все, даже Полторацкий, избегали его взгляда.

It was his last evening.

Это был последний его вечер.

All he had to do was to avoid gambling and go to Vorontsov's where he had been invited. Everything would have been fine, he thought.

Стоило ему не играть, а пойти к Воронцову, куда его звали, "и все бы было хорошо", - думал он.

But far from being fine, everything now was disastrous.

А теперь было не только не хорошо, но было ужасно.

After saying good-bye to his comrades and friends, he left for home and on arriving went straight to bed and slept for eighteen hours at a stretch, as people usually do after losing heavily.

Простившись с товарищами и знакомыми, он уехал домой и, приехав, тотчас же лег спать и спал восемнадцать часов сряду, как спят обыкновенно после проигрыша.

Marya Dmitrievna could tell he had lost everything by his request for fifty kopecks to tip his Cossack escort, by his melancholy look and terse replies, and she set on Ivan Matveevich for giving him leave.

Марья Дмитриевна по тому, что он попросил у нее полтинник, чтобы дать на чай провожавшему его казаку, и по его грустному виду и коротким ответам поняла, что он проигрался, и напала на Ивана Матвеевича, зачем он отпускал его.

It was after eleven when Butler woke on the following day and when he recalled the situation he was in he would have liked to sink back into the oblivion from which he had just emerged, but this could not be done.

На другой день Бутлер проснулся в двенадцатом часу и, вспомнив свое положение, хотел бы опять нырнуть в забвение, из которого только что вышел, но нельзя было.

He had to take steps to repay the 470 rubles which he owed to this total stranger.

Надо было принять меры, чтобы выплатить четыреста семьдесят рублей, которые он остался должен незнакомому человеку.

One step was to write a letter to his brother, repenting for his misdeed and begging him to send for the last time 500 rubles on account of his share in the mill which they still owned jointly.

Одна из этих мер состояла в том, что он написал письмо брату, каясь в своем грехе и умоляя его выслать ему в последний раз пятьсот рублей в счет той мельницы, которая оставалась еще у них в общем владении.

Then he wrote to a skinflint relative begging her to let him have 500 rubles, too, at whatever interest she wanted.

Потом он написал своей скупой родственнице, прося ее дать ему на каких она хочет процентах те же пятьсот рублей.

Then he went to see Ivan Matveevich and knowing that he, or rather Marya Dmitrievna, had money, asked for a loan of 500 rubles.

Потом он пошел к Ивану Матвеевичу и, зная, что у него или, скорее, у Марьи Дмитриевны есть деньги, просил его дать ему взаймы пятьсот рублей.

'I'd be glad to: I'd let you have it like a shot, but Masha wouldn't part with it.

- Я бы дал, - сказал Иван Матвеевич, - сейчас отдал бы, да Машка не даст.

These damned womenfolk are that tight-fisted.

Они, эти бабы, очень уж прижимисты, черт их знает.

But you've got to get off the hook somehow.

А надо, надо выкрутиться, черт его возьми.

What about that sutler, hasn't he got any money?'

У того черта, у маркитанта, нет ли?

But there was no point even trying to borrow from the sutler, so Butler's only source of salvation was his brother or the skinflint relative.

Но у маркитанта нечего было пробовать и занимать. Так что спасение Бутлера могло прийти только от брата или от скупой родственницы.

Chapter XXII

XXII

Having failed to achieve his purpose in Chechnia, Hadji Murad returned to Tiflis. He went daily to see Vorontsov, and when Vorontsov received him he begged him to collect the mountaineers held captive and exchange them for his family.

Не достигнув своей цели в Чечне, Хаджи-Мурат вернулся в Тифлис и каждый день ходил к Воронцову и, когда его принимали, умолял его собрать горских пленных и выменять на них его семью.

He repeated again that unless this were done he was tied and could not, as he wished, serve the Russians and destroy Shamil.

Он опять говорил, что без этого он связан и не может, как он хотел бы, служить русским и уничтожить Шамиля.

Vorontsov promised in general terms to do what he could, but deferred giving a decision until General Argutinsky arrived in Tiflis and he could discuss it with him.

Воронцов неопределенно обещал сделать, что может, но откладывал, говоря, что он решит дело, когда приедет в Тифлис генерал Аргутинский и он переговорит с ним.

Hadji Murad then asked Vorontsov's permission to go for a time to Nukha, a small town in Transcaucasia where he thought it would be easier to conduct negotiations about his family with Shamil and his supporters.

Тогда Хаджи-Мурат стал просить Воронцова разрешить ему съездить на время и пожить в Нухе, небольшом городке Закавказья, где он полагал, что ему удобнее будет вести переговоры с Шамилем и с преданными ему людьми о своей семье.

Besides that, Nukha was a Muslim town with a mosque and it would be easier for him there to perform the prayers required by Muslim law.

Кроме того, в Нухе, магометанском городе, была мечеть, где он более удобно мог исполнять требуемые магометанским законом молитвы.

Vorontsov wrote to St Petersburg about this, and meanwhile allowed Hadji Murad to go to Nukha.

Воронцов написал об этом в Петербург, а между тем все-таки разрешил Хаджи-Мурату переехать в Нуху.

The story of Hadji Murad was regarded by Vorontsov, by the authorities in St Petersburg and by the majority of Russians who knew of it either as a lucky turn in the course of the war in the Caucasus or simply as an interesting episode. But for Hadji Murad, especially more recently, it was a drastic turning-point in his life.

Для Воронцова, для петербургских властей, так же как и для большинства русских людей, знавших историю Хаджи-Мурата, история эта представлялась или счастливым оборотом в кавказской войне, или просто интересным случаем; для Хаджи-Мурата же это был, особенно в последнее время, страшный поворот в его жизни.

He had fled from the mountains partly to save his life and partly because of his hatred for Shamil. Despite all difficulties, he had succeeded in escaping, and initially he had been delighted with his success and actually considered his plans for attacking Shamil.

Он бежал из гор, отчасти спасая себя, отчасти из ненависти к Шамилю, и, как ни трудно было это бегство, он достиг своей цели, и в первое время его радовал его успех и он действительно обдумывал планы нападения на Шамиля.

But getting his family out, which he had supposed would be easy, had proved harder than he thought.

Но оказалось, что выход его семьи, который, он думал, легко устроить, был труднее, чем он думал.

Shamil had seized his family and now held them captive, promising to dispatch the women into the villages and to kill or blind his son.

Шамиль захватил его семью и, держа ее в плену, обещал раздать женщин по аулам и убить или ослепить сына.

Now Hadji Murad was going to Nukha to try with the help of his supporters in Daghestan by guile or force to rescue his family from Shamil.

Теперь Хаджи-Мурат переезжал в Нуху с намерением попытаться через своих приверженцев в Дагестане хитростью или силой вырвать семью от Шамиля.

The last scout to call on him at Nukha told him that the Avars who were loyal to him were going to carry off his family and bring them over to the Russians, but as they were short of men ready to undertake this they were reluctant to attempt it in Vedeno where the family was held and would only do it if they were moved from Vedeno to some other place.

Последний лазутчик, который был у него в Нухе, сообщил ему, что преданные ему аварцы собираются похитить его семью и выйти вместе с семьею к русским, но людей, готовых на это, слишком мало, и что они не решаются сделать этого в месте заключения семьи, в Ведено, но сделают это только в том случае, если семью переведут из Ведено в другое место.

They would then take action while they were being moved.

Тогда на пути они обещаются сделать это.

Hadji Murad ordered him to tell his friends that he would give 3,000 rubles for the release of his family.

Хаджи-Мурат велел сказать своим друзьям, что он обещает три тысячи рублей за выручку семьи.

At Nukha Hadji Murad was allotted a small house with five rooms not far from the mosque and the khan's palace.

В Нухе Хаджи-Мурату был отведен небольшой дом в пять комнат, недалеко от мечети и ханского дворца.

Living in the same house were the officers and interpreter attached to him and his nukers.

В том же доме жили приставленные к нему офицеры и переводчик и его нукеры.

Hadji Murad spent his time waiting for and receiving the scouts who came in from the mountains and in going for the rides he was allowed to take in the neighbor hood of Nukha.

Жизнь Хаджи-Мурата проходила в ожидании и приеме лазутчиков из гор и в разрешенных ему прогулках верхом по окрестностям Нухи.

On 8 April when he returned from riding Hadji Murad learnt that in his absence an official had arrived from Tiflis.

Вернувшись 8 апреля с прогулки, Хаджи-Мурат узнал, что в его отсутствие приехал чиновник из Тифлиса.

Despite his anxiety to find out what news the official brought him, Hadji Murad did not go at once to the room where the official and the local commissioner were waiting, but went first to his own room to say his midday prayers.

Несмотря на все желание узнать, что привез ему чиновник, Хаджи-Мурат, прежде чем идти в ту комнату, где его ожидали пристав с чиновником, пошел к себе и совершил полуденную молитву.

After he had prayed, he went into the other room which served him as a sitting-room and reception room.

Окончив молитву, он вышел в другую комнату, служившую гостиной и приемной.

The official from Tiflis, a chubby state councilor called Kirillov, conveyed to him that Vorontsov wished him to be in Tiflis by the twelfth for a meeting with Argutinsky.

Приехавший из Тифлиса чиновник, толстенький статский советник Кириллов, передал Хаджи-Мурату желание Воронцова, чтоб он к двенадцатому числу приехал в Тифлис для свидания с Аргутинским.

' Yakshi,' said Hadji Murad sharply.

- Якши, - сердито сказал Хаджи-Мурат.

He did not take to this official Kirillov.

Чиновник Кириллов не понравился ему.

'Have you brought the money?'

- А деньги привез?

' Yes, I have it,' said Kirillov.

- Привез, - сказал Кириллов.

'It is for two weeks now,' said Hadji Murad, holding up ten fingers then four more.

- За две недели теперь, - сказал Хаджи-Мурат и показал десять пальцев и еще четыре.

' Give it to me.'

- Давай.

'You will have it directly,' said the official, getting a purse from his traveling bag.

- Сейчас дадим, - сказал чиновник, доставая кошелек из своей дорожной сумки.

'What does he want money for?' he said to the commissioner in Russian, presuming that Hadji Murad would not understand. But Hadji Murad did understand and looked angrily at Kirillov.

- И на что ему деньги? - сказал он по-русски приставу, полагая, что Хаджи-Мурат не понимает, но Хаджи-Мурат понял и сердито взглянул на Кириллова.

As he was taking out the money Kirillov, who wanted to strike up some conversation with Hadji Murad in order to have something to report to Vorontsov on his return, asked him through the interpreter if he found life tedious in Nukha.

Доставая деньги, Кириллов, желая разговориться с Хаджи-Муратом, с тем чтобы иметь что передать по возвращении своем князю Воронцову, спросил у него через переводчика, скучно ли ему здесь.

Hadji Murad gave a scornful sideways glance at this fat little man in civilian clothes who carried no weapons, and made no answer.

Хаджи-Мурат сбоку взглянул презрительно на маленького толстого человечка в штатском и без оружия и ничего не ответил.

The interpreter repeated the question.

Переводчик повторил вопрос.

' Tell him I have nothing to say to him.

- Скажи ему, что я не хочу с ним говорить.

Let him just give me the money.'

Пускай даст деньги.

With this, Hadji Murad again sat down at the table and prepared to count the money.

И, сказав это, Хаджи-Мурат опять сел к столу, собираясь считать деньги.

When Kirillov had produced the gold ten-ruble pieces and laid out seven piles each of ten coins (Hadji Murad received 50 rubles in gold per day), he pushed them across to Hadji Murad.

Когда Кириллов вынул золотые и разложил семь столбиков по десять золотых (Хаджи-Мурат получал по пять золотых в день), он подвинул их к Хаджи-Мурату.

Hadji Murad dropped the coins into the sleeve of his eherkeska, rose and, as he left the room, quite unexpectedly rapped the state councilor on the top of his bald head.

Хаджи-Мурат ссыпал золотые в рукав черкески, поднялся и совершенно неожиданно хлопнул статского советника по плеши и пошел из комнаты.

The state councilor leapt to his feet and commanded the interpreter to say that he had better not treat him like that because he was equivalent in rank to a colonel.

Статский советник привскочил и велел переводчику сказать, что он не должен сметь этого делать, потому что он в чине полковника.

The commissioner agreed.

То же подтвердил и пристав.

Hadji Murad merely nodded to indicate that he knew that and left the room.

Но Хаджи-Мурат кивнул головой в знак того, что он знает, и вышел из комнаты.

'What can you do with him?' said the commissioner.

- Что с ним станешь делать, - сказал пристав.

'He will stick his dagger in you, and that's that.

- Пырнет кинжалом, вот и все.

There's no coming to terms with these devils.

С этими чертями не сговоришь.

And he's getting his blood up, I can see.'

Я вижу, он беситься начинает.

As soon as dusk fell two scouts, hooded to the eyes, came in from the mountains.

Как только смерклось, пришли из гор обвязанные до глаз башлыками два лазутчика.

The commissioner took them into Hadji Murad_s quarters.

Пристав провел их в комнаты к Хаджи-Мурату.

One of the scouts was a dark, portly Tavlistani, the other a skinny old man.

Один из лазутчиков был мясистый черный тавлинец, другой - худой старик.

For Hadji Murad the news they brought was cheerless.

Известия, принесенные ими, были для Хаджи-Мурата нерадостные.

Those of his friends who had undertaken to rescue his family were now backing out completely for fear of Shamil, who threatened the most horrifying deaths to any who helped Hadji Murad.

Друзья его, взявшиеся выручить семью, теперь прямо отказывались, боясь Шамиля, который угрожал самыми страшными казнями тем, кто будут помогать Хаджи-Мурату.

Having heard their account, Hadji Murad put his elbows on his crossed legs, bowed his head (he was wearing his papakha) and for a long time was silent.

Отслушав рассказ лазутчиков, Хаджи-Мурат облокотил руки на скрещенные ноги и, опустив голову в папахе, долго молчал.

He was thinking, thinking positively.

Хаджи-Мурат думал, и думал решительно.

He knew that he was thinking now for the last time, that he must reach a decision.

Он знал, что думает теперь в последний раз, и необходимо решение.

Hadji Murad raised his head and, taking two gold pieces, gave one to each of the scouts.

Хаджи-Мурат поднял голову и, достав два золотых, отдал лазутчикам по одному и сказал:

' Go now.'

- Идите.

'What will be the answer?'

- Какой будет ответ?

' The answer will be as God wills.

- Ответ будет, какой даст бог.

Go.'

Идите.

The scouts got up and left. Hadji Murad remained sitting on the rug, his elbows on his knees.

Лазутчики встали и ушли, а Хаджи-Мурат продолжал сидеть на ковре, опершись локтями на колени.

He sat there for a long time.

Он долго сидел так и думал.

' What should I do?

"Что делать?

Trust Shamil and go back to him?

Поверить Шамилю и вернуться к нему? - думал Хаджи-Мурат.

He is a fox and would play me false.

- Он лисица - обманет.

And even if he did not, I could still not submit to this ginger-haired double-dealer.

Если же бы он и не обманул, то покориться ему, рыжему обманщику, нельзя было.

I could not because, now that I have been with the Russians, he will never trust me again,' thought Hadji Murad.

Нельзя было потому, что он теперь, после того как я побыл у русских, уже не поверит мне", -думал Хаджи-Мурат.

And he recalled the Tavlistan folk-tale about the falcon which was caught, lived among people and then returned to his home in the mountains.

И он вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим.

The falcon returned wearing jesses on his legs and there were bells still on them.

Он вернулся, но в путах, и на путах остались бубенцы.

And the falcons spurned him.

И соколы не приняли его.

'Fly back to the place where they put silver bells on you,' they said, 'we have no bells, nor do we have jesses.'

"Лети, - сказали они, - туда, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут".

The falcon did not want to leave his homeland and stayed.

Сокол не хотел покидать родину и остался.

But the other falcons would not have him and tore him to death.

Но другие соколы не приняли и заклевали его.

Just as they will tear me to death, thought Hadji Murad.

"Так заклюют и меня", - думал Хаджи-Мурат.

' Should I stay here?

"Остаться здесь?

Win the Caucasus for the Russian tsar, gain fame and wealth and titles?'

Покорить русскому царю Кавказ, заслужить славу, чины, богатство?"

'Yes, I could do that,' he thought, recalling his meetings with Vorontsov and the old prince's flattering words.

"Это можно", - думал он, вспоминая про свои свидания с Воронцовым и лестные слова старого князя.

'But I have to decide now, or he will destroy my family.'

"Но надо сейчас решить, а то он погубит семью".

All night Hadji Murad was awake, thinking.

Всю ночь Хаджи-Мурат не спал и думал.

Chapter XXIII

XXIII

Half-way through the night he had made up his mind.

К середине ночи решение его было составлено.

He decided that he must flee to the mountains and with the Avars who were loyal to him force his way into Vedeno and either free his family or die in the attempt.

Он решил, что надо бежать в горы и с преданными аварцами ворваться в Ведено и или умереть, или освободить семью.

Whether or not to bring his family back to the Russians or flee to Khunzakh with them and fight Shamil he did not decide.

Выведет ли он семью назад к русским, или бежит с нею в Хунзах и будет бороться с Шамилем, -Хаджи-Мурат не решал.

He knew only that he must now get away from the Russians and into the mountains.

Он знал только то, что сейчас надо было бежать от русских в горы.

And he began at once to put this decision into effect.

И он сейчас стал приводить это решение в исполнение.

He took his black quilted jacket from beneath the cushion and went to his nukers' quarters.

Он взял из-под подушки свой черный ватный бешмет и пошел в помещение своих нукеров.

They lived across the hall.

Они жили через сени.

As soon as he stepped out into the hall, the door of which was open, he was enveloped by the dewy freshness of the moonlit night and his ears were filled by the whistling and warbling of nightingales in the garden by the house.

Как только он вышел в сени с отворенной дверью, его охватила росистая свежесть лунной ночи и ударили в уши свисты и щелканье сразу нескольких соловьев из сада, примыкавшего к дому.

Hadji Murad crossed the hall and opened the door of his nukers' room.

Пройдя сени, Хаджи-Мурат отворил дверь в комнату нукеров.

There was no light in the room, only the new moon in its first quarter shining through the windows.

В комнате этой не было света, только молодой месяц в первой четверти светил в окна.

A table and two chairs stood to the side and all four nukers lay on rugs and cloaks spread on the floor.

Стол и два стула стояли в стороне, и все четыре нукера лежали на коврах и бурках на полу.

Khanefi was sleeping outside with the horses.

Ханефи спал на дворе с лошадьми.

Gamzalo, hearing the door creak, raised himself, looked around and, seeing it was Hadji Murad, lay down again.

Г амзало, услыхав скрип двери, поднялся, оглянулся на Хаджи-Мурата и, узнав его, опять лег.

Eldar, however, who lay next to him sprang up and began to put on his jacket, expecting some command.

Элдар же, лежавший подле, вскочил и стал надевать бешмет, ожидая приказаний.

Kurban and Khan-Mahoma slept on.

Курбан и Хан-Магома спали.

Hadji Murad put hisj jacket on the table and there was the knock of something hard as he did so: the gold pieces sewn in the lining.

Хаджи-Мурат положил бешмет на стол, и бешмет стукнул о доски стола чем-то крепким. Это были зашитые в нем золотые.

'Sew these in as well,' said Hadji Murad, handing Eldar the gold pieces he had received that day.

- Зашей и эти, - сказал Хаджи-Мурат, подавая Элдару полученные нынче золотые.

Eldar took the money and, going into the light, at once got a knife from beneath his dagger and began cutting open the lining of the jacket.

Элдар взял золотые и тотчас же, выйдя на светлое место, достал из-под кинжала ножичек и стал пороть подкладку бешмета.

Gamzalo half rose and sat with crossed legs.

Гамзало приподнялся и сидел, скрестив ноги.

'Gamzalo, tell the men to check their guns and pistols and prepare some cartridges.

- А ты, Г амзало, вели молодцам осмотреть ружья, пистолеты, приготовить заряды.

Tomorrow we shall travel far,' said Hadji Murad.

Завтра поедем далеко - сказал Хаджи-Мурат.

' There is powder and bullets.

- Порох есть, пули есть.

All will be ready,' said Gamzalo and he growled some incomprehensible remark.

Будет готово, - сказал Гамзало и зарычал что-то непонятное.

Gamzalo knew why Hadji Murad was ordering them to get their guns loaded.

Гамзало понял, для чего Хаджи-Мурат велел зарядить ружья.

Right from the start he had had only one desire, which as time went on had grown ever stronger: to kill and cut down as many of the Russian dogs as he could and escape to the mountains.

Он с самого начала, и что дальше, то сильнее и сильнее, желал одного: побить, порезать, сколько можно, русских собак и бежать в горы.

He now saw that Hadji Murad wanted this, too, and he was content.

И теперь он видел, что этого самого хочет и Хаджи-Мурат, и был доволен.

When Hadji Murad had gone, Gamzalo roused his companions and all four spent the night looking over their rifles and pistols, checking the touch-holes and flints, replacing poor ones, priming the pans with fresh powder, filling their cartridge pockets with measured charges of powder and bullets wrapped in oiled rags, sharpening their swords and daggers and greasing the blades with lard.

Когда Хаджи-Мурат ушел, Г амзало разбудил товарищей, и все четверо всю ночь пересматривали винтовки, пистолеты, затравки, кремни, переменяли плохие, подсыпали на полки свежего пороху, затыкали хозыри с отмеренными зарядами пороха, пулями, обернутыми в масленые тряпки, точили шашки и кинжалы и мазали клинки салом.

Near daybreak Hadji Murad again went into the hall to fetch water to wash before praying.

Перед рассветом Хаджи-Мурат опять вышел в сени, чтобы взять воды для омовения.

The singing of the nightingales as they greeted the dawn was louder and more sustained than in the night.

В сенях еще громче и чаще, чем с вечера, слышны были заливавшиеся перед светом соловьи.

From the nukers' room came the even sound of steel grating and shrilling on stone as a dagger was sharpened.

В комнате же нукеров слышно было равномерное шипение и свистение железа по камню оттачиваемого кинжала.

Hadji Murad ladled some water from the tub and had reached his own door when he heard another sound coming from the murids' room besides that of sharpening: it was the thin voice of Khanefi singing a song Hadji Murad knew.

Хаджи-Мурат зачерпнул воды из кадки и подошел уже к своей двери, когда услыхал в комнате мюридов, кроме звука точения, еще и тонкий голос Ханефи, певшего знакомую Хаджи-Мурату песню.

Hadji Murad stopped and listened.

Хаджи-Мурат остановился и стал слушать.

The song told how the djigit Hamzad and his men drove off a herd of white horses from the Russian side, and how later across the Terck the Russian prince came on him and surrounded him with a great army as thick as a forest.

В песне говорилось о том, как джигит Гамзат угнал с своими молодцами с русской стороны табун белых коней. Как потом его настиг за Тереком русский князь и как он окружил его своим, как лес, большим войском.

The song wont on to tell how Hamzad slaughtered the horses and with his men held fast behind this bloody rampart of dead horses and fought the Russians as long as there were bullets in their guns and daggers at their belts and blood still flowed in their veins.

Потом пелось о том, как Г амзат порезал лошадей и с молодцами своими засел за кровавым завалом убитых коней и бился с русскими до тех пор, пока были пули в ружьях и кинжалы на поясах и кровь в жилах.

But before dying Hamzad saw some birds in the sky and cried out to them:

Но прежде чем умереть, Гамзат увидал птиц на небе и закричал им:

'You birds of the air, fly to our homes and tell our sisters, our mothers and fair maidens that we died for the Ghazalwat.

"Вы, перелетные птицы, летите в наши дома и скажите вы нашим сестрам, матерям и белым девушкам, что умерли мы все за хазават.

Tell them our bodies shall lie in no grave, our bones will be carried off and gnawed by ravening wolves and black crows will pick out our eyes.'

Скажите им, что не будут наши тела лежать в могилах, а растаскают и оглодают наши кости жадные волки и выклюют глаза нам черные вороны".

With these words, sung to a doleful refrain, the song ended, to be followed at once by the cheerful voice of the merry Khan-Mahoma who, as the song finished, bawled

Этими словами кончалась песня, и к этим последним словам, пропетым заунывным напевом, присоединился бодрый голос веселого Хан-Магомы, который при самом конце песни громко закричал:

' La itaha illa allay and let out a piercing yell.

"Ля илляха иль алла" - и пронзительно завизжал.

Then all was quiet and again the only sound was the billing and singing of the nightingales in the garden and, through the door, the even grating and occasional shrilling note of steel slipping rapidly over stone.

Потом все затихло, и опять слышалось только соловьиное чмоканье и свист из сада и равномерное шипение и изредка свистение быстро скользящего по камням железа из-за двери.

Hadji Murad was so lost in thought that he did not notice he was tipping the jug and spilling water over himself.

Хаджи-Мурат так задумался, что не заметил, как нагнул кувшин, и вода лилась из него.

He shook his head reprovingly and went into his room.

Он покачал на себя головой и вошел в свою комнату.

When he had finished his morning prayers, Hadji Murad checked his weapons and sat on his bed.

Совершив утренний намаз, Хаджи-Мурат осмотрел свое оружие и сел на свою постель.

There was nothing else to do.

Делать было больше нечего.

To ride out he had to ask permission from the commissioner.

Для того чтобы выехать, надо было спроситься у пристава.

It was still dark outside and the commissioner was still asleep.

А на дворе еще было темно, и пристав еще спал.

Khanefi's song reminded Hadji Murad of another song, which his mother had made up.

Песня Ханефи напомнила ему другую песню, сложенную его матерью.

It was about an actual event something that had happened just after he was born, but which he had heard from his mother.

Песня эта рассказывала то, что действительно было, - было тогда, когда Хаджи-Мурат только что родился, но про что ему рассказывала его мать.

The song was this:

Песня была такая:

'Your damask blade slashed open my white breast, but I pressed to it my darling boy, and washed him in my hot blood, and the wound healed without help of herbs and roots. I did not fear death, no more will my boy-djigit.'

"Булатный кинжал твой прорвал мою белую грудь, а я приложила к ней мое солнышко, моего мальчика, омыла его своей горячей кровью, и рана зажила без трав и кореньев, не боялась я смерти, не будет бояться и мальчик-джигит".

The words of the song were addressed to Hadji Murad_s father. The point of it was that when Hadji Murad was born the khanoum also gave birth to a son (Umma-Khan, her second son) and sent for Hadji Murad_s mother to be his wet-nurse as she had been for the khanoum's elder son Abununtsal.

Слова этой песни обращены были к отцу Хаджи-Мурата, и смысл песни был тот, что, когда родился Хаджи-Мурат, ханша родила тоже своего другого сына, Умма-Хана, и потребовала к себе в кормилицы мать Хаджи-Мурата, выкормившую старшего ее сына, Абунунцала.

But Patimat had not wanted to leave her son and refused to go.

Но Патимат не захотела оставить этого сына и сказала, что не пойдет.

Hadji Murad_s father got angry and ordered her to. when she still refused he stabbed her with his dagger and would have killed her if she had not been taken away.

Отец Хаджи-Мурата рассердился и приказывал ей. Когда же она опять отказалась, ударил ее кинжалом и убил бы ее, если бы ее не отняли.

So, after all, she did not give up her son but raised him, and made up this song about what had happened.

Так она и не отдала его и выкормила, и на это дело сложила песню.

Hadji Murad remembered his mother singing it to him as she put him to bed alongside her, under the fur top-coat on the roof of their house, and he asked her to show him her side where the scar was.

Хаджи-Мурат вспомнил свою мать, когда она, укладывая его спать с собой рядом, под шубой, на крыше сакли, пела ему эту песню, и он просил ее показать ему то место на боку, где остался след от раны.

He could see his mother just as she was not all wrinkled and grey with missing teeth as when he left her now, but young and beautiful and strong, so strong that even when he was five or six and heavy she carried him in a basket on her back to see his grandfather over the mountains.

Как живую, он видел перед собой свою мать - не такою сморщенной, седой и с решеткой зубов, какою он оставил ее теперь, а молодой, красивой и такой сильной, что она, когда ему было уже лет пять и он был тяжелый, носила его за спиной в корзине через горы к деду.

And he remembered his grandfather with his wrinkled face and small grey beard. He was a silversmith and Hadji Murad remembered him engraving the silver with his sinewy hands and making him say his prayers.

И вспомнился ему и морщинистый, с седой бородкой дед, серебряник, как он чеканил серебро своими жилистыми руками и заставлял внука говорить молитвы.

He remembered the fountain at the bottom of the hill where he went with his mother to fetch water, holding on to her trousers.

Вспомнился фонтан под горой, куда он, держась за шаровары матери, ходил с ней за водой.

He remembered the skinny dog that used to lick his face, and especially the smell and taste of smoke and sour milk when he followed his mother into the barn where she milked the cow and warmed the milk.

Вспомнилась худая собака, лизавшая его в лицо, и особенно запах и вкус дыма и кислого молока, когда он шел за матерью в сарай, где она доила корову и топила молоко.

He remembered the first time his mother shaved his head and how surprised he had been to see his little round head all blue in the shining copper basin that hung on the wall.

Вспомнилось, как мать в первый раз обрила ему голову и как в блестящем медном тазу, висевшем на стене, с удивлением увидел свою круглую синеющую головенку.

And remembering his childhood, he remembered too his own beloved son Yusuf, whose head he himself had shaved for the first time.

И, вспомнив себя маленьким, он вспомнил и об любимом сыне Юсуфе, которому он сам в первый раз обрил голову.

Now Yusuf was a handsome young djigit.

Теперь этот Юсуф был уже молодой красавец джигит.

He remembered him as he last saw him.

Он вспомнил сына таким, каким видел его последний раз.

It was on the day he left Tselmes.

Это было в тот день, как он выезжал из Цельмеса.

His son brought his horse for him and asked if he could ride out and see him off.

Сын подал ему коня и попросил позволения проводить его.

He was ready dressed and armed and holding his own horse by the bridle.

Он был одет и вооружен и держал в поводу свою лошадь.

Yusuf's young, ruddy, handsome face and everything about his tall slender figure (he was taller than his father) had seemed the very expression of youthful courage and the joy of living.

Румяное, молодое, красивое лицо Юсуфа и вся высокая, тонкая фигура его (он был выше отца) дышали отвагой молодости и радостью жизни.

His shoulders, broad for one so young, his very wide youthful hips and long slender body, his long powerful arms, and the strength, suppleness and dexterity of all his movements were a constant joy to his father and Hadji Murad always regarded his son with admiration.

Широкие, несмотря на молодость, плечи, очень широкий юношеский таз и тонкий, длинный стан, длинные сильные руки и сила, гибкость, ловкость во всех движениях всегда радовали отца, и он всегда любовался сыном.

' You had better stay,' Hadji Murad had said.

- Лучше оставайся.

' You are the only one at home now.

Ты один теперь в доме.

Take care of your mother and grandmother.'

Береги и мать и бабку, - сказал Хаджи-Мурат.

And Hadji Murad remembered the look of youthful spirit and pride with which Yusuf, pleased and blushing, had replied that. as long as he lived, no one would harm his mother or grandmother.

И Хаджи-Мурат помнил то выраженье молодечества и гордости, с которым, покраснев от удовольствия, Юсуф сказал, что, пока он жив, никто не сделает худого его матери и бабке.

Yusuf had then, after all, mounted and gone with his father as far as the stream.

Юсуф все-таки сел верхом и проводил отца до ручья.

There he turned back, and since that time Hadji Murad had not seen his wife, mother or son.

От ручья он вернулся назад, и с тех пор Хаджи-Мурат уже не видал ни жены, ни матери, ни сына.

And this was the son whose eyes Shamil was going to put out.

И вот этого-то сына хотел ослепить Шамиль!

Of what would happen to his wife he preferred not to think.

О том, что сделают с его женою, он не хотел и думать.

Hadji Murad was so agitated by these thoughts that he could not sit still any longer.

Мысли эти так взволновали Хаджи-Мурата, что он не мог более сидеть.

He jumped up and limped quickly to the door. He opened it and called Eldar.

Он вскочил и, хромая, быстро подошел к двери и, отворив ее, кликнул Элдара.

The sun was not yet up, but it was fully light.

Солнце еще не всходило, но было совсем светло.

The nightingales still sang.

Соловьи не замолкали.

'Go and tell the commissioner I want to go riding, and get the horses saddled,' he said.

- Поди скажи приставу, что я желаю ехать на прогулку, и седлайте коней, - сказал он.

Chapter XXIV

XXIV

Butler's only consolation at this time was the romance of military life, to which he surrendered himself not only when on duty but also in his private life.

Единственным утешением Бутлера была в это время воинственная поэзия, которой он предавался не только на службе, но и в частной жизни.

Dressed in Circassian costume, he performed the riding tricks of the natives and with Bogdanovich had twice gone out and lain in ambush, though on neither occasion did they catch or kill anyone.

Он, одетый в черкесский костюм, джигитовал верхом и ходил два раза в засаду с Богдановичем, хотя в оба раза эти они никого не подкараулили и никого не убили.

These daring deeds and friendship with Bogdanovich, who was well known for his bravery, seemed to Butler a pleasant and important part of life.

Эта смелость и дружба с известным храбрецом Богдановичем казалась Бутлеру чем-то приятным и важным.

He had paid his debt by borrowing the money from a Jew at an enormous rate of interest - which meant that he had simply deferred settling his still unresolved situation.

Долг свой он уплатил, заняв деньги у еврея на огромные проценты, то есть только отсрочил и отдалил неразрешенное положение.

He tried not to think about his situation and, as well as in military romancing, he also sought oblivion in wine.

Он старался не думать о своем положении и, кроме воинственной поэзии, старался забыться еще вином.

He was drinking more and more heavily and every day advanced his moral decay.

Он пил все больше и больше и со дня на день все больше и больше нравственно слабел.

He was no longer the handsome Joseph where Marya Dmitrievna was concerned, on the contrary he made coarse advances to her, and, much to his surprise, had received a resolute rebuff which put him thoroughly to shame.

Он теперь уже не был прекрасным Иосифом по отношению к Марье Дмитриевне, а, напротив, стал грубо ухаживать за ней, но, к удивлению своему, встретил решительный отпор, сильно пристыдивший его.

At the end of April a column arrived at the fort under orders from Baryatinsky to make a new advance through all those parts of Chechnia which were considered impassable.

В конце апреля в укрепление пришел отряд, который Барятинский предназначал для нового движения через всю считавшуюся непроходимой Чечню.

There were two companies of the Kabarda Regiment and, according to established custom in the Caucasus, they were received as the guests of the units stationed at Kurinskoe.

Тут были две роты Кабардинского полка, и роты эти, по установившемуся кавказскому обычаю, были приняты как гости ротами, стоящими в Куринском.

The soldiers were taken offto the different barracks and were not only given supper of beef and millet porridge but also served with vodka. The officers took up quarters with the local officers, who, as was customary, entertained their visitors.

Солдаты разобрались по казармам и угащивались не только ужином, кашей, говядиной, но и водкой, и офицеры разместились по офицерам, и, как и водилось, здешние офицеры угащивали пришедших.

The party ended with drinking and singing. Ivan Matveevich, who was very drunk and no longer red, but pale and grey in the face, sat astride a chair cutting down imaginary enemies with his drawn sword; he was swearing, laughing, embracing people and dancing to his favourite song

Угощение кончилось попойкой с песенниками, и Иван Матвеевич, очень пьяный, уже не красный, но бледно-серый, сидел верхом на стуле и, выхватив шашку, рубил ею воображаемых врагов и то ругался, то хохотал, то обнимался, то плясал под любимую свою песню:

'In years gone by Shamil rose up, Ho-ro-ro, Shamil rose up'.

"Шамиль начал бунтоваться в прошедшие годы, трай-рай-рататай, в прошедшие годы".

Butler was also present.

Бутлер был тут же.

In this, too, he tried to see the romance of military life, but deep down he felt sorry for Ivan Matveevich, though there was no way of stopping him.

Он старался видеть и в этом военную поэзию, но в глубине души ему жалко было Ивана Матвеевича, но остановить его не было никакой возможности.

And Butler, feeling slightly drunk, quietly left and set off home.

И Бутлер, чувствуя хмель в голове, потихоньку вышел и пошел домой.

A full moon was shining on the white houses and on the stones in the road.

Полный месяц светил на белые домики и на камни дороги.

It was so light you could see every small stone, every piece of straw and dung on the road.

Было светло так, что всякий камушек, соломинка, помет были видны на дороге.

As he approached thc house Butler met Marya Dmitrievna wearing a shawl over her head and shoulders.

Подходя к дому, Бутлер встретил Марью Дмитриевну, в платке, покрывавшем ей голову и плечи.

After the rebuff she had given him Butler had rather shamefacedly avoided her.

После отпора, данного Марьей Дмитриевной Бутлеру, он, немного совестясь, избегал встречи с нею.

But now in the moonlight and under the influence of the wine he had drunk Butler was glad to meet her and tried again to make up to her.

Теперь же, при лунном свете и от выпитого вина, Бутлер обрадовался этой встрече и хотел опять приласкаться к ней.

'Where are you going?' he asked.

- Вы куда? - спросил он.

'To see what the old man is up to,' she answered amicably.

- Да своего старика проведать, - дружелюбно отвечала она.

She had been quite sincere and positive in her rejection of Butler's advances, but she was displeased that he had been avoiding her of late.

Она совершенно искренно и решительно отвергала ухаживанье Бутлера, но ей неприятно было, что он все последнее время сторонился ее.

'What's the point of going after him? He'll get home.'

- Что же его проведывать, придет.

'But will he?'

- Да придет ли?

' If he can't, they'll carry him.'

-А не придет - принесут.

'That's just it, and it really isn't good enough,' said Marya Dmitrievna.

- То-то, нехорошо ведь это, - сказала Марья Дмитриевна.

' You think I shouldn't go then?'

- Так не ходить?

'No, I shouldn't.

- Нет, не ходите.

We had best go home.'

А пойдем лучше домой.

Marya Dmitrievna turned back and began walking to the house with Butler.

Марья Дмитриевна повернулась и пошла домой рядом с Бутлером.

The moon was so bright that around their shadows moving along the roadside was a moving halo of light.

Месяц светил так ярко, что около тени, двигавшейся подле дороги, двигалось сияние вокруг головы.

Butler watched this halo round his head and wanted to tell Marya Dmitrievna hat he found her as attractive as ever, but did not know how to begin.

Бутлер смотрел на это сияние около своей головы и собирался сказать ей, что она все так же нравится ему, но не знал, как начать.

She waited for him to speak.

Она ждала, что он скажет.

Walking thus in silence they had almost reached the house when round the corner appeared some horsemen.

Так, молча, они совсем уж подходили к дому, когда из-за угла выехали верховые.

It was an officer and escort.

Ехал офицер с конвоем.

'Who on earth is that?' said Marya Dmitrievna, stepping to the side.

- Это кого бог несет? - сказала Марья Дмитриевна и посторонилась.

The moon was behind the officer and it was only when he was practically level with them that Marya Dmitrievna saw who it was.

Месяц светил взад приезжему, так что Марья Дмитриевна узнала его только тогда, когда он почти поравнялся с ними.

The officer was Kamenev, who served at one time with Ivan Matveevich and so was known to Marya Dmitrievna.

Это был офицер Каменев, служивший прежде вместе с Иваном Матвеевичем, и потому Марья Дмитриевна знала его.

Peter Nikolaevich,' she said. 'Is that you?'

- Петр Николаевич, вы? - обратилась к нему Марья Дмитриевна.

' In person,' said Kamenev.

- Я самый, - сказал Каменев.

' Ah, Butler!

- А, Бутлер!

How are things?

Здравствуйте!

Not asleep yet?

Не спите еще?

Walking out with Marya Dmitrievna, are you?

Гуляете с Марьей Дмитриевной?

You look out or you'll catch it from Ivan Matveevich.

Смотрите, Иван Матвеевич вам задаст.

Where is he?'

Где он?

'You can hear him,' said Marya Dmitrievna, pointing to where there was the sound of singing and a bass drum.

- А вот слышите, - сказала Марья Дмитриевна, указывая в ту сторону, из которой неслись звуки тулумбаса и песни.

'They're having a binge.'

- Кутят.

' Your chaps, is it?'

- Это что же, ваши кутят?

'No. A column is in from Khasav-Yurt and they're giving them a party.'

- Нет, пришли из Хасав-Юрта, вот и угощаются.

' Ah, a good thing.

- А, это хорошее дело.

I'll get to it myself.

И я поспею.

I only want to see him for a minute.

Я к нему ведь только на минуту.

' Is something up?' asked Butler.

- Что же, дело есть? - спросил Бутлер.

' Just a small matter.'

- Есть маленькое дельце.

' Good or bad?'

- Хорошее или дурное?

'Depends who for.

- Кому как!

It's good for us, but tough on others.' And Kamenev laughed.

Для нас хорошее, кое для кого скверное, - и Каменев засмеялся.

The couple walking and Kamenev had meanwhile reached Ivan Matveevich's house.

В это время и пешие и Каменев подошли к дому Ивана Матвеевича.

Kamenev called one of the Cossacks: 'Chikhirev!

- Чихирев! - крикнул Каменев казаку.

Here!'

- Подъезжай-ка.

A Don Cossack moved forward from the rest and came up to them.

Донской казак выдвинулся из остальных и подъехал.

He was in the ordinary Don Cossack uniform, wearing knee-boots and greatcoat, and had saddle-bags slung at the back of his saddle.

Казак был в обыкновенной донской форме, в сапогах, шинели и с переметными сумами за седлом.

'Get it out,' said Kamenev, dismounting.

- Ну, достань-ка штуку, - сказал Каменев, слезая с лошади.

The Cossack also got off his horse and from one of the saddle-bags drew out a sack with something in it.

Казак тоже слез с лошади и достал из переметной сумы мешок с чем-то.

Kamenev took the sack from the Cossack and put his hand in it.

Каменев взял из рук казака мешок и запустил в него руку.

'Shall I show you the latest, then?

-Так показать вам новость?

You won't be frightened?' he said, turning to Marya Dmitrievna.

Вы не испугаетесь? - обратился он к Марье Дмитриевне.

'What is there to be afraid of?' said Marya Dmitrievna.

- Чего же бояться, - сказала Марья Дмитриевна.

'There you are then,' said Kamenev and he pulled out a man's head and held it up in the moonlight.

- Вот она, - сказал Каменев, доставая человеческую голову и выставляя ее на свет месяца.

'Do you recognize him?'

- Узнаете?

It was a shaven head, with prominent bulges of the skull over the eyes, trimmed black beard and clipped mustache; one eye was open, the other half-closed; the shaven skull was split and hacked about and the nose covered with black clotted blood.

Это была голова, бритая, с большими выступами черепа над глазами и черной стриженой бородкой и подстриженными усами, с одним открытым, другим полузакрытым глазом, с разрубленным и недорубленным бритым черепом, с окровавленным запекшейся черной кровью носом.

The neck was wrapped in a bloody towel.

Шея была замотана окровавленным полотенцем.

Despite all the wounds on the head, there was in the set of the now blue lips a childish, good-natured expression.

Несмотря на все раны головы, в складе посиневших губ было детское доброе выражение.

Marya Dmitrievna took one look and without a word turned and went quickly into the house.

Марья Дмитриевна посмотрела и, ничего не сказав, повернулась и быстрыми шагами ушла в дом.

Butler could not take his eyes off the terrible head.

Бутлер не мог отвести глаз от страшной головы.

It was the head of that same Hadji Murad with whom he had recently spent his evenings having such friendly chats.

Это была голова того самого Хаджи-Мурата, с которым он так недавно проводил вечера в таких дружеских беседах.

'How did it happen?

- Как же это?

Who killed him?

Кто его убил?

Where?' he asked.

Где? - спросил он.

'He tried to make a break for it and they caught him,' said Kamenev, and handing the head back to the Cossack he went into the house with Butler.

- Удрать хотел, поймали, - сказал Каменев и отдал голову казаку, а сам вошел в дом вместе с Бутлером.

'He died like a real man,' said Kamenev.

- И молодцом умер, - сказал Каменев.

'But how did it all happen?'

- Да как же это все случилось?

'Hang on a minute. When Ivan Matveevich comes I'll give you all the details.

- А вот погодите, Иван Матвеевич придет, я все подробно расскажу.

That's what I've been sent for.

Ведь я затем послан.

I have got to go round all the forts and villages showing them.'

Развожу по всем укреплениям, аулам, показываю.

Ivan Matveevich had been sent for and came back to the house drunk, with two other officers also much the worse for drink, and began embracing Kamenev.

Было послано за Иваном Матвеевичем, и он, пьяный, с двумя также сильно выпившими офицерами, вернулся в дом и принялся обнимать Каменева.

' I have come to see you,' said Kamenev.

-А я к вам, - сказал Каменев.

' I have brought you the head of Hadji Murad.'

- Хаджи-Мурата голову привез.

' Go on with you!

- Врешь!

Has he been killed?'

Убили?

'Yes, he tried to escape.'

- Да, бежать хотел.

' I always said he would do us down.

- Я говорил, что надует.

Where is it then?

Так где же она?

His lead - let's see it.'

Голова-то? Покажи-ка.

The Cossack was called and came in with the sack containing the head.

Кликнули казака, и он внес мешок с головой.

The head was taken out, and for a long time Ivan Matveevich gazed at it with his drunken eyes.

Г олову вынули, и Иван Матвеевич пьяными глазами долго смотрел на нее.

' He was a fine fellow just the same,' he said.

- А все-таки молодчина был, - сказал он.

'Let me kiss him.'

- Дай я его поцелую.

'He was a daredevil chap, that's a fact,' said one of the officers.

- Да, правда, лихая была голова, - сказал один из офицеров.

When they had all inspected the head they gave it back to the Cossack.

Когда все осмотрели голову, ее отдали опять казаку.

The Cossack replaced it in the sack, dropping it carefully so as not to bump it too hard on the floor.

Казак положил голову в мешок, стараясь опустить на пол так, чтобы она как можно слабее стукнула.

'What do you do, Kamenev - do you say something when you show it round?' asked one of the officers.

- А что ж ты, Каменев, приговариваешь что, когда показываешь? - говорил один офицер.

'But I want to kiss him,' shouted Ivan Matveevich.

- Нет, дай я его поцелую.

' He gave me a sword.'

Он мне шашку подарил, - кричал Иван Матвеевич.

Butler went out on to the porch.

Бутлер вышел на крыльцо.

Marya Dmitrievna was sitting on the second step. she looked round at Butler and at once turned angrily away.

Марья Дмитриевна сидела на второй ступеньке. Она оглянулась на Бутлера и тотчас же сердито отвернулась.

'What's the matter, Marya Dmitrievna?' Butler asked.

- Что вы, Марья Дмитриевна? - спросил Бутлер.

' You are just a lot of butchers.

- Все вы живорезы.

You make me sick.

Терпеть не могу.

Butchers, that's what you are.'

Живорезы, право, - сказала она, вставая.

'It can happen to anyone,' said Butler, not knowing what to say.

- То же со всеми может быть, - сказал Бутлер, не зная, что говорить.

' That's war.'

- На то война.

' War!' cried Marya Dmitrievna.

- Война! - вскрикнула Марья Дмитриевна.

' What's war?

- Какая война?

You are butchers, and that's all there is to it.

Живорезы, вот и всё.

A dead body should be decently buried and they make mock of it.

Мертвое тело земле предать надо, а они зубоскалят.

Butchers, that's what you are!' she repeated and went down the steps and into the house by the back door.

Живорезы, право, - повторила она и сошла с крыльца и ушла в дом через задний ход.

Butler went back to the parlor and asked Kamenev to tell hint in detail what had happened.

Бутлер вернулся в гостиную и попросил Каменева рассказать подробно, как было все дело.

And Kamenev told him.

И Каменев рассказал.

It happened like this.

Дело было вот как.

Chapter XXV

XXV

Hadji Murad was allowed to go riding in the neighborhood of the town provided that he went with a Cossack escort.

Хаджи-Мурату было разрешено кататься верхом вблизи города и непременно с конвоем казаков.

There was only one troop of Cossacks altogether in Nukha; of these a dozen were detailed for staff duties and if, according to orders, escorts of ten men were sent out it meant that the remaining Cossacks had to do duty every other day.

Казаков всех в Нухе была полусотня, из которой разобраны были по начальству человек десять, остальных же, если их посылать, как было приказано, по десять человек, приходилось бы наряжать через день.

Because of this, after the first day when ten Cossacks were duly sent out, they decided to send only five men, at the same time requesting Hadji Murad not to take his whole party of nukers. However on 25 April all five of them accompanied Hadji Murad when he set off for his ride.

И потому в первый день послали десять казаков, а потом решили посылать по пять человек, прося Хаджи-Мурата не брать с собой всех своих нукеров, но 25 апреля Хаджи-Мурат выехал на прогулку со всеми пятью.

As Hadji Murad was mounting, the commandant noticed that all five nukers were preparing to go and told Hadji Murad that he could not take thenl all, but Hadji Murad, appearing not to hear, spurred his horse, and the commandant did not insist.

В то время как Хаджи-Мурат садился на лошадь, воинский начальник заметил, что все пять нукеров собирались ехать с Хаджи-Муратом, и сказал ему, что ему не позволяется брать с собой всех, но Хаджи-Мурат как будто не слыхал, тронул лошадь, и воинский начальник не стал настаивать.

One of the Cossacks was a corporal, Nazarov, who had the St George's Cross, a young, healthy, fresh-faced fellow with light-brown hair cut in a fringe.

С казаками был урядник, георгиевский кавалер, в скобку остриженный, молодой, кровь с молоком, здоровый русый малый, Назаров.

He was the oldest child of a poor family of Old Believers; he had grown up with no father and kept his old mother, three sisters and two brothers.

Он был старший в бедной старообрядческой семье, выросший без отца и кормивший старую мать с тремя дочерьми и двумя братьями.

'See he doesn't go too far, Nazarov,' shouted the commandant.

- Смотри, Назаров, не пускай далеко! - крикнул воинский начальник.

'Very good, sir,' replied Nazarov. Then, rising on his stirrups and steadying the rifle across his back, he set off at a trot on his big, trusty, long-muzzled chestnut stallion.

- Слушаю, ваше благородие, - ответил Назаров и, поднимаясь на стременах, тронул рысью, придерживая за плечом винтовку, своего доброго, крупного, рыжего, горбоносого мерина.

The other four Cossacks followed him: Ferapontov, who was lean and lanky, the troop's leading pilferer and fixer - he it was who had sold powder to Gamzalo; Ignatov, who was middle-aged and nearing the end of his service, a healthy peasant type who boasted how strong he was; Mishkin, just a weedy boy, too young for active service, of whom everyone made fun; and Petrakov, young and fair-haired, his mother's only son, who was always amiable and cheerful.

Четыре казака ехали за ним: Ферапонтов, длинный, худой, первый вор и добытчик, - тот самый, который продал порох Гамзале; Игнатов, отслуживающий срок, немолодой человек, здоровый мужик, хваставшийся своей силой; Мишкин, слабосильный малолеток, над которым все смеялись, и Петраков, молодой, белокурый, единственный сын у матери, всегда ласковый и веселый.

It was misty first thing but by breakfast - time it was bright and fine with the sun shining on the freshly burst leaves, the young virginal grass, the shooting corn and the swift, rippling river on the left of the road.

С утра был туман, но к завтраку погода разгулялась, и солнце блестело и на только что распустившейся листве, и на молодой девственной траве, и на всходах хлебов, и на ряби быстрой реки, видневшейся налево от дороги.

Hadji Murad rode at a walk.

Хаджи-Мурат ехал шагом.

The Cossacks and his nukers followed, keeping pace with him.

Казаки и его нукеры, не отставая, следовали за ним.

Thus they rode out along the road behind the fort.

Выехали шагом по дороге за крепостью.

On their way they met women carrying baskets on their heads, soldiers on wagons and creaking carts drawn by oxen.

Встречались женщины с корзинами на головах, солдаты на повозках и скрипящие арбы на буйволах.

When they had gone a couple of miles Hadji Murad spurred his white Kabarda horse to a fast amble, and his nukers went into a quick trot.

Отъехав версты две, Хаджи-Мурат тронул своего белого кабардинца; он пошел проездом, так, что его нукеры шли большой рысью.

The Cossacks did the same.

Так же ехали и казаки.

' Ay, that's a good horse he's got,' said Ferapontov.

- Эх, лошадь добра под ним, - сказал Ферапонтов.

'I'd have him off it, if he was still a hostile like he used to be.'

- Кабы в ту пору, как он не мирной был, ссадил бы его.

'Yes, mate, 300 rubles they offered for that horse in Tiflis.'

- Да, брат, за эту лошадку триста рублей давали в Тифлисе.

'But I'd beat him on mine,' said Nazarov.

-А я на своем перегоню, - сказал Назаров.

' That's what you think!' said Ferapontov.

- Как же, перегонишь, - сказал Ферапонтов.

Hadji Murad continued to increase the pace.

Хаджи-Мурат все прибавлял хода.

'Hi there, kunak, you mustn't do that!

- Эй, кунак, нельзя так.

Not so fast!' shouted Nazarov, going after Hadji Murad.

Потише! - прокричал Назаров, догоняя Хаджи-Мурата.

Hadji Murad looked back. He said nothing and went on without slackening pace.

Хаджи-Мурат оглянулся и, ничего не сказав, продолжал ехать тем же проездом, не уменьшая хода.

'Watch out, those devils are up to something,' said Ignatov.

- Смотри, задумали что, черти, - сказал Игнатов.

' Look how they_re going!'

- Вишь, лупят.

They rode like this towards the mountains for half a mile or so.

Так прошли с версту по направлению к горам.

'Not so fast, I'm telling you,' Nazarov shouted again.

- Я говорю, нельзя! - закричал опять Назаров.

Hadji Murad did not answer or look back. He simply went faster and put his horse into a gallop.

Хаджи-Мурат не отвечал и не оглядывался, только еще прибавлял хода и с проезда перешел на скок.

'Don't think you'll get away,' shouted Nazarov, stung by this.

- Врешь, не уйдешь! - крикнул Назаров, задетый за живое.

He gave his big chestnut stallion the whip and, standing on the stirrups and leaning forward, rode flat out after Hadji Murad.

Он ударил плетью своего крупного рыжего мерина и, привстав на стременах и нагнувшись вперед, пустил его во весь мах за Хаджи-Муратом.

The sky was so clear, the air so fresh, Nazarov felt so full of the joy of life as he flew along the road after Hadji Murad, merging into one with his powerful, trusty horse that the possibility of anything wrong or sad or terrible happening never even occurred to him.

Небо было так ясно, воздух так свеж, силы жизни так радостно играли в душе Назарова, когда он, слившись в одно существо с доброю, сильною лошадью, летел по ровной дороге за Хаджи-Муратом, что ему и в голову не приходила возможность чего-нибудь недоброго, печального или страшного.

He was delighted that with every stride he was gaining on Hadji Murad and getting close to him.

Он радовался тому, что с каждым скоком набирал на Хаджи-Мурата и приближался к нему.

Hearing the hoofbeats of the Cossack's big horse getting nearer Hadji Murad realized that he would very soon catch up with him and, seizing his pistol with his right hand, used his left to steady his excited Kabarda which could hear the beat of hoofs behind.

Хаджи-Мурат сообразил по топоту крупной лошади казака, приближающегося к нему, что он накоротко должен настигнуть его, и, взявшись правой рукой за пистолет, левой стал слегка сдерживать своего разгорячившегося и слышавшего за собой лошадиный топот кабардинца.

'Not so fast, I say,' shouted Nazarov, now almost level with Hadji Murad and reaching out to seize the bridle of his horse.

- Нельзя, говорю ! - крикнул Назаров, почти равняясь с Хаджи-Муратом и протягивая руку, чтобы схватить за повод его лошадь.

But before he could catch hold of it a shot rang out.

Но не успел он схватиться за повод, как раздался выстрел.

'What's going on?' cried Nazarov, grasping at his heart.

- Что ж это ты делаешь? - закричал Назаров, хватаясь за грудь.

'Get them, lads!' he said as he swayed and fell forward over the saddle-bow.

- Бей их, ребята, - проговорил он и, шатаясь, повалился на луку седла.

But the mountaineers were quicker with their weapons than the Cossacks and fell on them with pistols firing and swords swinging Nazarov hung on the neck of his terrified horse which carried him in circles round his comrades.

Но горцы прежде казаков взялись за оружие и били казаков из пистолетов и рубили их шашками. Назаров висел на шее носившей его вокруг товарищей испуганной лошади.

Ignatov's horse fell and crushed his leg.

Под Игнатовым упала лошадь, придавив ему ногу.

Two of the mountaineers drew their swords and without dismounting hacked him across the head and arms.

Двое горцев, выхватив шашки, не слезая, полосовали его по голове и рукам.

Petrakov dashed to his aid but before he could reach him was struck by two bullets, one in the back and one in the side, and he toppled from his horse like a sack.

Петраков бросился было к товарищу, но тут же два выстрела, один в спину, другой в бок, сожгли его, и он, как мешок, кувырнулся с лошади.

Mishkin turned his horse back and galloped for the fort.

Мишкин повернул лошадь назад и поскакал к крепости.

Khanefi and Khan-Mahoma chased after him, but he had too good a start and the mountaineers could not overtake him.

Ханефи с Хан-Магомой бросились за Мишкиным, но он был уже далеко впереди, и горцы не могли догнать его.

Seeing they could not catch up with him Khanefi and Khan Mahoma returned to their companions.

Увидав, что они не могут догнать казака, Ханефи с Хан-Магомой вернулись к своим.

Gamzalo dispatched Ignatov with his dagger and pulled Nazarov down from his horse before slitting his throat too. Khan-Mahoma took off the dead men's cartridge pouches.

Гамзало, добив кинжалом Игнатова, прирезал и Назарова, свалив его с лошади, Хан-Магома снимал с убитых сумки с патронами.

Khanefi was going to take Nazarov's horse, but Hadji Murad shouted to him to leave it and set off down the road.

Ханефи хотел взять лошадь Назарова, но Хаджи-Мурат крикнул ему, что не надо, и пустился вперед по дороге.

His murids galloped after him, trying to drive off the horse of Petrakov which followed them.

Мюриды его поскакали за ним, отгоняя от себя бежавшую за ними лошадь Петракова.

They were already in the rice-fields two or three miles from Nukha when the alarm was sounded by a gunshot from the tower.

Они были уже версты за три от Нухи среди рисовых полей, когда раздался выстрел с башни, означавший тревогу.

Petrakov lay on his back with his stomach slit open, his young face turned to the sky, gasping like a fish as he lay dying.

Петраков лежал навзничь с взрезанным животом, и его молодое лицо было обращено к небу, и он, как рыба всхлипывая, умирал.

'Merciful heavens above, what have they done!' cried the commander of the fort, clasping his head as he listened to Mishkin's report and heard of Hadji Murad_s escape.

- Батюшки, отцы мои родные, что наделали! -вскрикнул, схватившись за голову, начальник крепости, когда узнал о побеге Хаджи-Мурата.

' They've done for me!

- Голову сняли!

Letting him get away - the villains!'

Упустили, разбойники! - кричал он, слушая донесение Мишкина.

A general alarm was raised. Every available Cossack was sent off in pursuit of the fugitives, and all the militia from the peaceable villages who could be mustered were called in as well.

Тревога дана была везде, и не только все бывшие в наличности казаки были посланы за бежавшими, но собраны были и все, каких можно было собрать, милиционеры из мирных аулов.

A thousand-ruble reward was offered to anyone bringing in Hadji Murad dead or alive.

Объявлено было тысячу рублей награды тому, кто привезет живого или мертвого Хаджи-Мурата.

And two hours after Hadji Murad and his companions had ridden away from the Cossacks more than two hundred mounted men were galloping after the commissioner to seek out and capture the fugitives.

И через два часа после того, как Хаджи-Мурат с товарищами ускакали от казаков, больше двухсот человек конных скакали за приставом отыскивать и ловить бежавших.

After traveling a few miles along the main road Hadji Murad pulled in his panting white horse, which was grey with sweat, and stopped.

Проехав несколько верст по большой дороге, Хаджи-Мурат сдержал своего тяжело дышавшего и посеревшего от поту белого коня и остановился.

Off the road to the right were the houses and minaret of the village of Belardzhik, to the left were fields, on the far side of which was a river.

Вправо от дороги виднелись сакли и минарет аула Меларджика, налево были поля, и в конце их виднелась река.

Although the way to the mountains lay to the right Hadji Murad turned left in the opposite direction, reckoning that pursuers would be sure to head after him to the right.

Несмотря на то, что путь в горы лежал направо, Хаджи-Мурат повернул в противоположную сторону, влево, рассчитывая на то, что погоня бросится за ним именно направо.

He meanwhile would make his way cross-country over the Alazan and pick up the highway again where no one expected him, take the road as far as the forest, then recrossing the river go on through the forest to the mountains.

Он же, и без дороги переправясь через Алазань, выедет на большую дорогу, где его никто не будет ожидать, и проедет по ней до леса и тогда уже, вновь переехав через реку, лесом проберется в горы.

Having made this decision, he turned to the left.

Решив это, он повернул влево.

But it proved impossible to reach the river.

Но доехать до реки оказалось невозможным.

The rice-field which they had to cross had just been flooded, as happened every spring, and it was now a quagmire in which the horses sank up to their fetlocks.

Рисовое поле, через которое надо было ехать, как это всегда делается весной, было только что залито водой и превратилось в трясину, в которой выше бабки вязли лошади.

Hadji Murad and his nukers turned right and left, expecting to find a drier part, but the field they had struck on was evenly flooded and sodden all over.

Хаджи-Мурат и его нукеры брали направо, налево, думая, что найдут более сухое место, но то поле, на которое они попали, было все равномерно залито и теперь пропитано водою.

The horses dragged their feet from the sticky mud with a sound like popping corks and every few paces stopped, panting heavily.

Лошади с звуком хлопания пробки вытаскивали утопающие ноги в вязкой грязи и, пройдя несколько шагов, тяжело дыша, останавливались.

They struggled on like this for so long that when dusk fell they had still not reached the river.

Так они бились так долго, что начало смеркаться, а они всё еще не доехали до реки.

To the left was a small island with bushes in first leaf, and Hadji Murad decided to ride into the bushes and stay there till night, resting their exhausted horses.

Влево был островок с распустившимися листиками кустов, и Хаджи-Мурат решил въехать в эти кусты и там, дав отдых измученным лошадям, пробыть до ночи.

When they were in the bushes Hadji Murad and his nukers dismounted, hobbled their horses and left them to graze. They themselves ate some of the bread and cheese they had brought with them.

Въехав в кусты, Хаджи-Мурат и его нукеры слезли с лошадей и, стреножив их, пустили кормиться, сами же поели взятого с собой хлеба и сыра.

The new moon that had been shining sank behind the mountains and the night was dark.

Молодой месяц, светивший сначала, зашел за горы, и ночь была темная.

There was an unusual abundance of nightingales in Nukha; there were also two in these bushes.

Соловьев в Нухе было особенно много. Два было и в этих кустах.

In the disturbance caused by Hadji Murad and his men as they rode into the bushes the nightingales fell silent, but as the human noises ceased the birds once more burst into song, calling and answering each other.

Пока Хаджи-Мурат с своими людьми шумел, въезжая в кусты, соловьи замолкли. Но когда затихли люди, они опять защелкали, перекликаясь.

Hadji Murad, straining his ears to the sounds of the night, listened involuntarily.

Хаджи-Мурат, прислушиваясь к звукам ночи, невольно слушал их.

The singing of the nightingales reminded him of the song of Hamzad which he had heard the previous night when he went to get the water.

И их свист напомнил ему ту песню о Гамзате, которую он слушал нынче ночью, когда выходил за водой.

Any time now he could find himself in the same situation as Hamzad.

Он всякую минуту теперь мог быть в том же положении, в котором был Гамзат.

It struck him that it would indeed end like that and his mood suddenly became serious!

Ему подумалось, что это так и будет, и ему вдруг стало серьезно на душе.

He spread out his cloak and said his prayers.

Он разостлал бурку и совершил намаз.

He had scarcely finished when sounds were heard coming towards the bushes.

И едва только окончил его, как послышались приближающиеся к кустам звуки.

It was the sound of a large number of horses' feet trampling through the quagmire.

Это были звуки большого количества лошадиных ног, шлепавших по трясине.

The keen-eyed Khan-Mahoma ran to one edge of the bushes and in the darkness picked out the black shadows of men on foot and on horseback approaching the bushes.

Быстроглазый Хан-Магома, выбежав на одни край кустов, высмотрел в темноте черные тени конных и пеших, приближавшихся к кустам.

Khanefi saw another large group on the other side.

Ханефи увидал такую же толпу с другой стороны.

It was Karganov, the district commandant, with his militia.

Это был Карганов, уездный воинский начальник, с своими милиционерами.

We'll fight them as Hamzad did, thought Hadji Murad.

"Что ж, будем биться, как Гамзат", - подумал Хаджи-Мурат.

After the alarm was sounded Karganov had set off in hot pursuit of Hadji Murad with a squadron of militia and Cossacks, but he could find no sign of him or his tracks anywhere.

После того как дана была тревога, Карганов с сотней милиционеров и казаков бросился в догоню Хаджи-Мурата, но нигде не нашел ни его, ни следов его.

Karganov had given up hope and was on his way back when towards evening they came upon an old Tatar.

Карганов уже возвращался безнадежно домой, когда перед вечером ему встретился старик татарин.

Karganov asked the old man if he had seen six horsemen.

Карганов спросил у старика, не видал ли он шестерых конных?

The old Tatar said he had.

Старик отвечал, что видел.

He had seen six horsemen riding to and fro across the rice-field and then go into the bushes where he collected firewood.

Он видел, как шесть конных кружились по рисовому полю и въехали в кусты, в которых он собирал дрова.

Taking the old man with him, Karganov had gone back along the road and, seeing the hobbled horses, knew for certain that Hadji Murad was there. So in the night he had the bushes surrounded and waited till morning to take Hadji Murad dead or alive.

Карганов, захватив с собой старика, вернулся назад и, по виду стреноженных лошадей уверившись, что Хаджи-Мурат был тут, ночью уже окружил кусты и стал дожидаться утра, чтобы взять Хаджи-Мурата живого или мертвого.

Realizing that he was surrounded, Hadji Murad discovered an old ditch in the middle of the bushes where he decided to make his stand and fight as long as he had ammunition and strength to do so.

Поняв, что он окружен, Хаджи-Мурат высмотрел в середине кустов старую канаву и решил засесть в ней и отбиваться, пока будут заряды и силы.

He told his comrades and ordered them to raise a rampart along the ditch.

Он сказал это своим товарищам и велел им делать завал на канаве.

His nukers at once began cutting off branches and digging earth with their daggers to make a bank.

И нукеры тотчас же взялись рубить ветки, кинжалами копать землю, делать насыпь.

Hadji Murad joined in the work with them.

Хаджи-Мурат работал вместе с ними.

As soon as it began to get light the commander of the militia squadron rode up close to the bushes and called out:

Как только стало светать, как к кустам близко подъехал сотенный командир милиции и закричал:

' Hey there, Hadji Murad!

- Эй! Хаджи-Мурат!

Surrender!

Сдавайся!

You're outnumbered!'

Нас много, а вас мало.

By way of reply there was a puff of smoke from the ditch, the crack of a rifle and a bullet struck the horse of one of the militiamen, which shied and fell After this there was a rattle of fire from the rifles of the militia positioned on the edge of the bushes.

В ответ на это из канавы показался дымок, щелкнула винтовка, и пуля попала в лошадь милиционера, которая шарахнулась под ним и стала падать.

Their bullets whistled and hummed, clipping the leaves and branches and landing in the rampart, but none of them hit the men behind.

Вслед за этим затрещали винтовки милиционеров, стоявших на опушке кустов, и пули их, свистя и жужжа, обивали листья и сучья и попадали в завал, но не попадали в людей, сидевших за завалом.

All they hit was Gamzalo's horse which had strayed off.

Только одна отбившаяся лошадь Гамзалы была подбита ими.

It was wounded in the head but did not fall; snapping its hobble, it crashed through the bushes to the other horses, nestling against them and spilling its blood on the young grass.

Лошадь была ранена в голову. Она не упала, но, разорвав треногу, треща по кустам, бросилась к другим лошадям и, прижавшись к ним, поливала кровью молодую траву.

Hadji Murad and his men only fired when one of the militiamen showed himself and they seldom missed.

Хаджи-Мурат и его люди стреляли только тогда, когда кто-либо из милиционеров выдавался вперед, и редко миновали цели.

Three militiamen were wounded and their comrades not only hesitated to charge Hadji Murad and his men, but dropped farther and farther back, firing only random shots at long range.

Три человека из милиционеров были ранены, и милиционеры не только не решались броситься на Хаджи-Мурата и его людей, но всё более и более отдалялись от них и стреляли только издалека, наобум.

This went on for over an hour.

Так продолжалось более часа.

The sun had risen half-way up the trees and Hadji Murad was just considering whether to mount and attempt a break for the river when the shouts of a fresh large force of men were heard.

Солнце взошло вполдерева, и Хаджи-Мурат уже думал сесть на лошадей и попытаться пробиться к реке, когда послышались крики вновь прибывшей большой партии.

This was Hadji-Aha of Mekhtuli and his men.

Это был Гаджи-Ara мехтулинский с своими людьми.

There were about 200 of them.

Их было человек двести.

At one time Hadji-Aha had been a kunak of Hadji Murad and lived with him in the mountains, but he had then gone over to the Russians.

Гаджи-Ага был когда-то кунак Хаджи-Мурата и жил с ним в горах, но потом перешел к русским.

With him was Akhmet-Khan, the son of Hadji Murad_s enemy.

С ним же был Ахмет-Хан, сын врага Хаджи-Мурата.

Hadji-Aha began as Karganov had done by calling on Hadji Murad to surrender, but as on the first occasion Hadji Murad replied with a shot.

Г аджи-Ага, так же как Карганов, начал с того, что закричал Хаджи-Мурату, чтобы он сдавался, но, так же как и в первый раз, Хаджи-Мурат ответил выстрелом.

'Out swords and at them!' cried Hadji-Aha, snatching his own from its sheath, and there was a sound of hundreds of voices as men charged shrieking into the bushes.

-В шашки, ребята!- крикнул Гаджи-Ага, выхватив свою, и послышались сотни голосов людей, с визгом бросившихся в кусты.

The militiamen got among the bushes, but several shots in succession came cracking from the rampart.

Милиционеры вбежали в кусты, но из-за завала затрещало один за другим несколько выстрелов.

Three or four men fell and the attackers halted. They now opened fire from the edge of the bushes too.

Человека три упало, и нападавшие остановились, и на опушке кустов тоже стали стрелять.

They fired and, running from bush to bush, gradually edged towards the rampart.

Они стреляли и вместе с тем понемногу приближались к завалу, перебегая от куста к кусту.

Some managed to get across, while others fell to the bullets of Hadji Murad and his men.

Некоторые успевали перебегать, некоторые же попадали под пули Хаджи-Мурата и его людей.

Hadji Murad never missed; Gamzalo's aim was no less sure and he gave a delighted yelp each time he saw his bullet strike home.

Хаджи-Мурат бил без промаха, точно так же редко выпускал выстрел даром Гамзало и всякий раз радостно визжал, когда видел, что пули его попадали.

Kurban sat by the edge of the ditch chanting

Курбан сидел с краю канавы и пел

'La ilaha illa allah '; he took his time in firing, but rarely got a hit.

"Ля илляха иль алла" и не торопясь стрелял, но попадал редко.

Meanwhile, Eldar was quivering all over in his impatience to rush the enemy with his dagger; he fired often and at random, continually looking round at Hadji Murad and showing himself above the rampart.

Элдар же дрожал всем телом от нетерпения броситься с кинжалом на врагов и стрелял часто и как попало, беспрестанно оглядываясь на Хаджи-Мурата и высовываясь из-за завала.

The shaggy-haired Khanefi continued his role as servant even here.

Волосатый Ханефи, с засученными рукавами, и тут исполнял должность слуги.

With rolled up sleeves he reloaded the guns as they were handed to him by Hadji Murad and Kurban, carefully ramming home the bullets in oiled rags with an iron ram-rod and priming the pans with dry powder from a horn.

Он заряжал ружья, которые передавали ему Хаджи-Мурат и Курбан, старательно загоняя железным шомполом обернутые в намасленные хлюсты пульки и подсыпая из натруски сухого пороха на полки.

Khan-Mahoma did not keep to the ditch like the others, but kept running across to the horses to get them to a safer place, all the time shrieking and casually firing without resting his gun.

Хан-Магома же не сидел, как другие, в канаве, а перебегал из канавы к лошадям, загоняя их в более безопасное место, и не переставая визжал и стрелял с руки без подсошек.

He was the first to be wounded.

Его первого ранили.

He was struck by a bullet in the neck and collapsed backwards spitting blood and cursing.

Пуля попала ему в шею, и он сел назад, плюя кровью и ругаясь.

Hadji Murad was wounded next.

Потом ранен был Хаджи-Мурат.

A bullet went through his shoulder.

Пуля пробила ему плечо.

He tore some wadding from his jacket to plug the wound and went on firing..

Хаджи-Мурат вырвал из бешмета вату, заткнул себе рану и продолжал стрелять.

'Let's rush them with our swords,' urged Eldar for the third time.

- Бросимся в шашки, - в третий раз говорил Элдар.

He rose above the rampart ready to charge the enemy, but was instantly struck by a bullet. He staggered and fell backwards across Hadji Murad_s leg.

Он высунулся из-за завала, готовый броситься на врагов, но в ту же минуту пуля ударила в него, и он зашатался и упал навзничь, на ногу Хаджи-Мурату.

Hadji Murad looked at him.

Хаджи-Мурат взглянул на него.

His handsome sheep's eyes stared earnestly up at him.

Бараньи прекрасные глаза пристально и серьезно смотрели на Хаджи-Мурата.

His mouth, with its upper lip pouting like a child's, quivered but did not open.

Рот с выдающеюся, как у детей, верхней губой дергался, не раскрываясь.

Hadji Murad freed his leg and went on taking aim.

Хаджи-Мурат выпростал из-под него ногу и продолжал целиться.

Khanefi bent over Eldar's dead body and quickly began taking the unused cartridges from his cherkeska.

Ханефи нагнулся над убитым Элдаром и стал быстро выбирать нерасстрелянные заряды из его черкески.

Meanwhile Kurban want on chanting, slowly loading and taking aim.

Курбан между тем все пел, медленно заряжая и целясь.

The enemy, whooping and screeching as they ran from bush to bush, were getting nearer and nearer.

Враги, перебегая от куста к кусту с гиканьем и визгом, придвигались все ближе и ближе.

Hadji Murad was hit by another bullet in the left side.

Еще пуля попала Хаджи-Мурату в левый бок.

He lay down in the ditch and plugged the wound with another piece of wadding from his jacket.

Он лег в канаву и опять, вырвав из бешмета кусок ваты, заткнул рану.

This wound in his side was mortal and he felt that he was dying.

Рана в бок была смертельна, и он чувствовал, что умирает.

One after another images and memories flashed through his mind.

Воспоминания и образы с необыкновенной быстротой сменялись в его воображении одно другим.

Now he saw the mighty Abununtsal Khan clasping to his face his severed, hanging cheek and rush ing at his enemies with dagger drawn; he saw Vorontsov, old, feeble and pale with his sly, white face and heard his soft voice; he saw his son Yusuf, Sofiat his wife, and the pale face, red beard and screwed up eyes of his enemy Shamil.

То он видел перед собой силача Абунунцал-Хана, как он, придерживая рукою отрубленную, висящую щеку, с кинжалом в руке бросился на врага; то видел слабого, бескровного старика Воронцова с его хитрым белым лицом и слышал его мягкий голос; то видел сына Юсуфа, то жену Софиат, то бледное, с рыжей бородой и прищуренными глазами, лицо врага своего Шамиля.

And these memories running through his mind evoked no feelings in him, no pity, ill-will or desire of any kind.

И все эти воспоминания пробегали в его воображении, не вызывая в нем никакого чувства: ни жалости, ни злобы, ни какого-либо желания.

It all seemed so insignificant compared to what was now beginning and had already begun for him.

Все это казалось так ничтожно в сравнении с тем, что начиналось и уже началось для него.

But his powerful body meanwhile continued what it had started to do.

А между тем его сильное тело продолжало делать начатое.

Summoning the last remnants of his strength, he lifted himself above the rampart and fired his pistol at a man running towards him.

Он собрал последние силы, поднялся из-за завала и выстрелил из пистолета в подбегавшего человека и попал в него.

He hit him and the man fell.

Человек упал.

Then he crawled completely out of the ditch and, with his dagger drawn and limping badly, went straight at the enemy.

Потом он совсем вылез из ямы и с кинжалом пошел прямо, тяжело хромая, навстречу врагам.

Several shots rang out. He staggered and fell.

Раздалось несколько выстрелов, он зашатался и упал.

A number of militiamen rushed with a triumphant yell towards his fallen body.

Несколько человек милиционеров с торжествующим визгом бросились к упавшему телу.

But what they supposed was a dead body suddenly stirred.

Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось.

First his bloodstained, shaven head, its papakha gone, then his body lifted; then, holding on to a tree, Hadji Murad pulled himself fully up.

Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за дерево, он поднялся весь.

He looked so terrifying that the advancing men stopped dead.

Он так казался страшен, что подбегавшие остановились.

But suddenly he gave a shudder, staggered from the tree, and like a scythed thistle fell full length on his face and moved no more.

Но вдруг он дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался.

He did not move, but could still feel, and when Hadji-Aha, the first to reach him, struck him across the head with his great dagger, he felt he was being hit on the head with a hammer and failed to understand who was doing this and why.

Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Г аджи-Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по голове, и он не мог понять, кто это делает и зачем.

This was the last conscious link with his body.

Это было последнее его сознание связи с своим телом.

He felt no more, and the object that was trampled and slashed by his enemies had no longer any connection with him.

Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним.

Hadji-Alla put a foot on the body's back, with two strokes hacked off its head and rolled it carefully away with his foot so as not to get blood on his boots.

Гаджи-Ага, наступив ногой на спину тела, с двух ударов отсек голову и осторожно, чтобы не запачкать в кровь чувяки, откатил ее ногою.

Blood gushed over the grass, scarlet from the neck arteries, black from the head.

Алая кровь хлынула из артерий шеи и черная из головы и залила траву.

Karganov, Hadji-Aha, Aklmlet-Khan and the militiamen gathered over the bodies of Hadji Murad and his men (Khanefi, Kurban and Gamzalo were bound) like hunters over a dead beast, standing among the bushes in the gunsmoke, gaily chatting and celebrating their victory.

И Карганов, и Гаджи-Ага, и Ахмет-Хан, и все милиционеры, как охотник над убитым зверем, собрались над телами Хаджи-Мурата и его людей (Ханефи, Курбана и Гамзалу связали) и, в пороховом дыму стоявшие в кустах, весело разговаривая, торжествовали свою победу.

The nightingales, which were silent while the shooting lasted, again burst into Song, first one near by, then others in the distance.

Соловьи, смолкнувшие во время стрельбы, опять защелкали, сперва один близко и потом другие на дальнем конце.

This was the death that was brought to my mind by the crushed thistle in the ploughed field.

Вот эту-то смерть и напомнил мне раздавленный репей среди вспаханного поля.

Content

Хаджи-Мурат - русский и английский параллельные тексты