Нелли Осипова

Вторая молодость любви

Дождь хлынул неожиданно. Вода лилась сплошной стеной и, похоже, не собиралась вовсе прекращать свой неистовый поток. Но потом вдруг, как истеричная женщина, которая разойдется, раскричится, размахается в бешенстве и неожиданно, словно обессилев, замолкнет, ливень прекратился.

Только одна капля гулко стучала по каменной ограде родника, где все село набирало питьевую воду в глиняные кувшины по традиции здешних мест. Всегда в хоре голосов себе подобных, всегда в многозвучии оркестра дождя, сейчас она пела, играла, стучала одна, упиваясь собственной значимостью.

«Капля долбит камень не силой, но частотой падения», — вспомнил Отто латинское выражение, запавшее в память еще со школьных лет. — Может, эта капля и есть та самая, которая выдолбит ямку в древнем камне, что лежит здесь со времен Екатерины Великой… Сколько понадобится для этого жизней и дождей? Впрочем, этого я не узнаю — нас здесь уже не будет…»

Этим утром подъехала полуторка, из кабины легко выпрыгнул военный в фуражке с синим околышем, твердо ступая, вошел в помещение правления винодельческой унии Люксембурга, с треском распахнул дверь с надписью: «Председатель унии Отто Бургман», положил на письменный стол листок бумаги, прихлопнул его ладонью и с некоторым сомнением спросил:

— По-грузински читать умеешь или только по-немецки?

— И по-грузински, и по-русски, — с достоинством ответил Отто.

— Значит, сам все поймешь. От себя могу сказать — двадцать четыре часа, и ни минуты больше! Багаж не брать, только личные вещи, продукты на три дня. Будет больше — выбросим. Все. Действуй. Грузовики завтра утром пригоним на шоссе. Туда доберетесь сами. Вопросы есть?

Отто успел пробежать глазами первые строки страшной бумаги и, еле сдерживая ярость и отчаяние, спросил:

— Куда нас выселяют?

— На восток. Узнаете, когда доедете.

— В чем наша вина?

— Ты что, смеешься, кацо? Война идет с немцами…

— С фашистами, — перебил его Отто.

— Вот что, гражданин Бургман: я сказал — ты понял! Все! — и, хлопнув дверью, вышел.

Понял… Разве это возможно понять — почти полтора века жить и трудиться на этой благословенной Богом земле, куда его предков призвала бывшая принцесса Ангальт-Цербстская Фикхен, став российской императрицей Екатериной II, из поколения в поколение строить дома, дороги, растить виноградники, создать прекрасную винодельческую унию, разводить скот, обустраивать свой быт, сохранять традиции отцов и дедов, воспитывать детей, приучая к терпимости в отношениях с местным населением, к знанию их языка, — и теперь в двадцать четыре часа быть изгнанными, выброшенными со своей малой родины, как шелудивые псы…

Времени на размышления нет. Ясно одно: осмыслять случившееся придется всю оставшуюся жизнь. А сейчас — действовать.

К утру вся деревня была в сборе. С собой брали топоры, пилы, лопаты, одну пару одежды, еду на два-три дня и картофельные глазки. Всю ночь жители от мала до велика, сидя в своих погребах, вырезали проросшие глазки из картофелин, чтобы сразу же по прибытии на место — где оно? — высадить и ждать урожая в надежде не умереть с голода. Так велел Отто.

Ему верили, на него надеялись, его любили. Когда двинулись в сторону шоссе, туман еще не рассеялся, он висел низко-низко, скрывая пеленой виноградники, огороды и низкорослые молодые посадки. Столетние деревья грецкого ореха стояли могучими бесстрастными свидетелями — они не такое видели за свою жизнь.

Надсадно и жалобно мычали недоеные коровы, надрывая душу теперь уже бывших хозяев, так внезапно и необъяснимо предавших их, визжали свиньи, неистовствовала домашняя птица, добавляя в эту какофонию звуков истерические ноты, страшно выли собаки…

Люди покидали немецкую колонию Люксембург, основанную по повелению Екатерины Великой и переименованную так в честь революционерки Розы Люксембург в 1921 году, когда в Грузии воцарилась советская власть. Но первые колонисты назвали кусочек плодородной грузинской земли Екатеринофельд, не ведая о древнем грузинском названии Болниси или пренебрегая этим.

Не надо переименовывать города — плохая примета…

Таня Орехова приехала в Московскую медицинскую академию имени Сеченова впервые за прошедшие три недели не сдавать экзамены, а посмотреть списки принятых.

Тяжелый марафон позади. Она не сомневалась, что прошла, потому что сдала все экзамены на «пятерки», проходной балл набрала с лихвой. И все-таки хотелось собственными глазами взглянуть на свою фамилию.

Мелькали знакомые по экзаменам лица, выражение которых менялось с быстротой молнии. Кто-то весело подходил к стенду, а возвращался со слезами на глазах. Другие читали списки с выражением безнадежности и вдруг, увидев свою фамилию, чуть ли не вскачь неслись к выходу, чтобы позвонить домой.

Таньке не пришлось расталкивать толпу у списка на букву «О» — совсем немного фамилий оказалось в этом списке: то ли буква невезучая, то ли вообще на «О» в России немного фамилий. Убедившись, что все в порядке, она собралась звонить родителям. Нащупала в кармане телефонную карту и хотела было поискать на улице телефон-автомат, но тут началось массовое веселье победителей с бурными выкриками: «Отметить! Надо отметить!» Кто-то подхватил ее под руку, кто-то уверенно повел группу ребят, человек десять, за собой, утверждая, что знает куда идти, что там здорово. Ребята были в эйфории от сознания наступившей свободы; позади остались зубрежка, волнения, ожидания, впереди — лето.

Мало кто задумывался над тем, что предстоит шесть лет напряженной учебы, ведь медицинский институт — один из наиболее трудных. Но сейчас это не имело никакого значения, даже для Тани, чьи родители закончили как раз эту академию, в прошлом просто институт, и она немало была наслышана о нелегкой стезе врача.

«Сбылась мечта идиота», — мелькнула в голове расхожая фраза, и Таня захихикала.

— Чему ты смеешься? — спросила рядом идущая девушка.

— Тому, что я не знаю, что меня ждет впереди.

— Странная ты…

— Я знаю. Мне это еще в школе говорили.

— Ты что, номера откалывала? — заинтересовалась девушка.

— Да нет, просто я из страны фантазий и закидонов.

Александра Михайловна, или попросту Сашенька — ведь ей было всего тридцать восемь, — втиснулась в последний вагон поезда и попробовала отдышаться, хотя разве можно отдышаться, если в воздухе сплошной углекислый газ и терпкий запах пота. Не моются они, что ли, каждый день, а может, реклама их убедила, что достаточно мазнуться каким-нибудь дезодорантом — и можно мыться раз в неделю. Черт их знает…

На «Кропоткинской» она выскочила на платформу, вернее, ее просто вытолкнули из вагона, поправила сползшее набок плечо блузки, прическу, подумала: отряхнулась, как курица из-под петуха, и уже спокойно вышла на улицу. До женской консультации — десять минут прогулочным шагом.

Еще несколько лет назад, когда она перешла сюда работать, дома бурно обсуждалась дилемма: завтракать утром или сэкономить время, чтобы спокойно пешочком идти от метро. Хорошо рассуждать «жаворонкам» — ни свет ни заря вскакивают радо утром и готовы «к труду и обороне», как шутил главный «жаворонок», муж Митя. Ну а Татоша, любимая и единственная доченька Татьяна, та могла до полуночи читать, а утром как ни в чем не бывало готовить уроки, завтракать и без суеты, точно в нужное время выходить из дома. Все у нее было рассчитано до секунды. Еще совсем крохой, в первом классе школы, она удивляла родителей четким и безошибочным чувством времени. Сашенька смеялась: «У тебя в животике зашит секундомер».

Смеяться Александра Михайловна любила, всегда находила какую-нибудь причину, которую окружающие не заметили, а она вдруг зальется заразительным смехом — и сразу всем весело. При этом врач она была Божьей малостью, не признавая никаких НИИ и клиник, диссертаций и прочей «мути», с увлечением работала в женской консультации и, главное, любила своих пациентов, что по нынешним временам было самым настоящим атавизмом, то есть, если верить словарю Ожегова, «наличием у потомка признаков, свойственных его отдаленным предкам». Ее друзья-однокурсники острили по этому поводу, говоря, что люди, умеющие шевелить ушами, тоже унаследовали от своих далеких предков некую мышцу, которая у нормального современного человека давно атрофировалась, иначе все бы ходили и шевелили ушами, как ослы или собаки. Сашенька не обижалась, знала: если случалось что у кого-нибудь из знакомых — тут же обращались к ней, к ее помощи, к ее отзывчивости, безотказности и профессионализму.

Все свое детство и юность Саша прожила на Арбате, была буквально влюблена в него, а когда снесли их дом и переселили в просторный, но неуютный юго-запад, он сразу стал нелюбимым. Тогда она перешла на работу в женскую консультацию, которая располагалась в переплетении переулков старого Арбата, в небольшом двухэтажном старинном здании. И хотя Сашенька тратила почти сорок минут на дорогу, вытаскивая себя по утрам из постели буквально за волосы, лишая даже утреннего чая, ибо относилась по своей конституции к классическим «совам», но зато каждый день ее ждала награда — свидание с Арбатом.

Если дома и ворчали по этому поводу, то только через день, ведь утренние приемы чередовались с вечерними, вот и получалось: одну неделю домашние ворчали и возмущались два дня, другую — три. Зато какое блаженство по субботам и воскресеньям: завтрак в постель, обед готовит Митя, он же и на рынок сходит, а квартиру пылесосит Татоша. Словом, все сложности двух или трех утренних, тяжелых для Сашеньки сборов с лихвой окупались сплошным субботне-воскресным кайфом.

День предстоял сегодня напряженный: Таня собиралась съездить в академию, проверить списки принятых на первый курс. Хотя дочь и сдала все экзамены на «пять», но кто его знает, мало ли что может случиться в стенах прежде родного 1-го МОЛ-МИ, а нынче Медицинской академии имени Сеченова. В любом случае следовало дождаться звонка Тани.

Сашенька вошла в свой кабинет, перед которым уже сидели в ожидании приема женщины. Оставалось еще минут пять, и медсестра, как обычно утром, опаздывала. Сашенька не ругала ее за это, потому что знала: Тамара по пути покупает себе продукты и обязательно забегает в «Макдоналдс», чтобы захватить для доктора пару чизбургеров — знает, что та перед утренним приемом не успевает позавтракать.

В такие дни Александра Михайловна, не дожидаясь ее, начинала прием, чтобы не вызвать нареканий. Вот и сегодня она уже собиралась пригласить первую пациентку, но, пока надевала халат, дверь без стука отворилась, под возмущенные голоса ожидающих вошла женщина и, умоляюще сложив руки на груди, взволнованно проговорила:

— Ради Бога, Александра Михайловна, выслушайте меня!

Столько боли и страдания было в ее голосе, жесте, в глазах, что Сашенька, не задавая вопросов, предложила ей сесть, а сама выглянула в коридор и обратилась к своим пациенткам:

— Успокойтесь. Я пришла пораньше и могу до начала приема выслушать эту женщину. — Потом вернулась, плотно прикрыла за собой дверь. — Слушаю вас.

— Мою девочку, мою дочь… изнасиловали… — Слезы хлынули из глаз посетительницы, мешая ей говорить.

Александра Михайловна несколько растерялась и не смогла сразу ответить. Это было неожиданно. За все годы учебы и работы она ни с чем подобным не сталкивалась. Но через мгновение она собралась и поняла, что предстоит долгий разговор.

— Сколько лет вашей дочери?

— Пятнадцать, — прошептала женщина, словно выносила приговор и себе, и дочери.

— Я прошу вас, пожалуйста, подождите конца приема или, если вы живете недалеко, подойдите к двум часам. Я сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо вам, спасибо… — женщина, вытирая слезы, поднялась, — я подожду сколько нужно… — и вышла.

Через минут пять в кабинет влетела Тамара, прижимая к груди пакетик из «Макдоналдса».

— Здрасьте, Александра Михайловна… тепленький… ешьте, пока не остыл.

— Позже, Тамарочка, позже, не будем прерывать прием, — отозвалась Сашенька, записывая что-то в историю болезни первой пациентки.

— Остынет же, Александрочка Михайловна! Подождут ваши больные, никуда не денутся, я же знаю, что вы не завтракали, — не унималась медсестра.

Сашенька закончила с пациенткой и, когда та вышла, сказала строго:

— Тамара, я же просила тебя, никогда не называть пациентов больными. Они па-ци-ен-ты! Это ты можешь усвоить?

— Что-нибудь случилось, Александра Михайловна?

— Ровным счетом ничего, кроме того, что моя просьба тобой не воспринимается, — жестко ответила Сашенька. Она не собиралась посвящать даже Тамару в суть свалившейся на нее проблемы и была права — какая мать захочет сделать трагедию дочери поводом для обсуждения? Хотя на медсестру можно было положиться, не первый год работали вместе, но что знают двое — то знает свинья. Так любил повторять Генрих слова генерала Мюллера из «Семнадцати мгновений весны».

Тамара поджала губы, промолчала и в течение всего приема не проронила ни слова. Когда последняя пациентка ушла, Сашенька обняла Тамару:

— Ну прости меня, прости. Я сегодня не в своей тарелке — Танька пошла проверить списки поступивших.

— Ладно уж… В результате вы так ничего и не поели, — вздохнула Тамара.

Она была всего на несколько лет старше Сашеньки, но как-то так повелось, что с самого начала их совместной работы стала опекать ее — сначала как новенькую в этой консультации, потом поражаясь ее безотказности — сколько придет женщин, всех примет, не считаясь с записью.

Александра Михайловна на первых порах удивлялась, даже смущалась, но потом привыкла, а уж когда Тамара начала приносить по утрам сэндвич, прониклась к ней симпатией и нежностью. Об опыте и профессионализме своей сестры и говорить не приходилось — другие врачи откровенно завидовали Сашеньке.

Тамара собралась уходить, сняла халат, переобулась, но, выйдя из кабинета, тут же вернулась:

— Александра Михайловна, там еще одна сидит. Примете?

— Это ко мне, по делу… Ты можешь идти.

Марина Викторовна — так представилась женщина — за это время немного успокоилась, на что и рассчитывала Сашенька: известное дело — пока сидишь или стоишь в какой-нибудь очереди, или звереешь, или приходишь в состояние легкого отупения.

— Это случилось… — начала она, но врач прервала ее:

— Не надо ничего рассказывать, это вас только расстроит. Сейчас главное — посмотреть девочку. Когда вы сможете привести ее?

— Она здесь недалеко, сидит в скверике.

— Господи, да разве можно так? — возмутилась Сашенька. — Вы сейчас должны быть постоянно с ней. Зовите ее скорей.

В кабинет девочка вошла бочком, опустив голову, тихо проговорила:

— Здравствуйте…

— Здравствуй. — Сашенька подошла к ней, полуобняла, ладонью приподняла ей голову, улыбнулась: — Как тебя зовут?

— Настя.

— Обожаю это имя — Анастасия. Знаешь, чаще всего так зовут сильных женщин. Ну что ж, вперед?

Девочка согласно кивнула головой.

— Разденься там, за ширмой, — сказала ей мать.

— Нет, нет! Здесь командую я. Вы, Марина Викторовна, сядьте вот сюда. — Сашенька переставила стул к самой двери кабинета, откуда нельзя было видеть злополучное гинекологическое кресло, и обратилась к девочке: — А ты посмотри вот сюда. Считай, что это трон, на который рано или поздно восходит каждая женщина без исключения. С одной стороны, это почетно, с другой — унизительно и страшно, бывает и радостно. Словом, все перемешано, как в жизни. Главное — взгромоздиться на него, а потом лежать себе и на все поплевывать. Постарайся сделать так, как я прошу: за ширмочкой разденься, полезай в кресло и лежи, как на солнышке, — расслабься и загорай под электрической лампой. Поняла? Я только погляжу — и все.

Настя вдруг не то что приободрилась, но в глазах ее мелькнул живой интерес, любопытство и доверие к этой странной врачихе, которая так необычно обращалась к ней.

После осмотра Александра Михайловна сказала с удовлетворением:

— К счастью, ничего страшного не произошло.

— То есть как не произошло? — вскинулась мать.

— Просто нарушена девственность. Слава Богу, никаких побочных травм, гематом, разрывов нет.

— Но, доктор, понимаете… — Марина Викторовна умолкла, комкая в руках носовой платок. — Даже не знаю, как и сказать… — Она нервничала, на ее слегка вздернутом веснушчатом носу появились капельки пота, глаза смотрели просительно и настороженно.

— Говорите, говорите, я вас слушаю, — с едва заметным раздражением сказала Сашенька. Она ждала звонка Тани, одолжила специально для этого у соседки мобильник — своего не было, никак не получалось выкроить на него деньги, — а дочь все не звонила.

Тут Настя сделала неудачную попытку слезть с этого дурацкого пьедестала и чуть не свалилась. Сашенька улыбнулась:

— Не торопись, полежи спокойно, я еще раз гляну. — И, увидев, как та покраснела от стыда, добавила: — Ты никогда не видела по телевизору или в метро, как сидят наши, российские, мужчины, даже на официальных приемах? Колени на расстоянии одного метра друг от друга! Так и хочется сказать им: сдвиньте же ноги, ведь вы не в гинекологическом кресле! И ведь ничуть не стесняются, напротив — на физиономии эдакая победительность вызывающая, мол, я — мужчина. Мне всегда при этом делается и смешно, и грустно от подобного бескультурья. Ну а нам, женщинам, сам Бог велел привыкать к такой позе, так что не ежься, потерпи немного.

— Доктор, Александра Михайловна, ну войдите в наше положение… Я знаю, что эту… ну… девственность можно как-то восстановить. Я заплачу…

— Еще чего! — возмутилась Сашенька. — Вам бы сейчас заняться психологическим состоянием девочки, а не этим… Зачем вам это нужно? В наше время… Настя, тебе это нужно?

— Да, — порывисто вздохнув, сказала девочка.

— Вы не понимаете, доктор, — вступилась мать, — еще какой муж попадется… Иной всю жизнь попрекать станет и чужую беду обернет для себя правом изменять и пьянствовать.

Сашенька внимательно поглядела на Марину Викторовну. Ей вдруг стало все ясно: и преждевременно поблекшие щеки, и ранняя полнота, и неухоженные руки. Вся жизнь несчастной женщины возникла перед ней из нескольких ее слов — это ее попрекает муж, это ей он изменяет, это ее горе вопит, унижается и умоляет.

Зазвонил телефон. Сашенька выхватила его из кармана халата и крикнула, еще не донеся его до уха:

— Да? Татьяна?

— Говорит студентка Медицинской академии имени Сеченова! — раздался голос дочери.

— Боже мой, поздравляю! Поздравляю тебя, Татошенька… Что же ты раньше не позвонила? Я тут извелась в ожидании…

— Мам, ну мы пошли всей группой в кафешку. Нас сразу же распределили по группам. Ну, не сердись, надо же было обмыть и поближе познакомиться, мосты навести…

— Хорошо, хорошо, — торопливо сказала Сашенька. — Отцу позвони.

— Уже.

«Ему первому», — мелькнула мысль.

— Умница. У меня тут прием еще не закончился. Я тебя еще раз поздравляю… До вечера… — Сашенька убрала мобильник в карман, оглянулась на просительницу, не сдерживая распирающей ее радости, сказала: — Дочка поступила в медицинский.

— Доктор, миленькая… у вас тоже доченька… ради нее… умоляю…

— Поймите, мне совсем несложно сделать, технически это очень простая операция, но существует врачебная этика, которая не позволяет мне брать на себя такую ответственность… Нет, нет, это не криминал, но… — Сашенька на мгновение умолкла под пристальным взглядом Марины Викторовны и вдруг решилась: — Хорошо! Я все сделаю, только при одном условии — не рассказывайте об этом никому.

— Что вы, что вы, доктор, я и так никому… — затараторила женщина, но Александра Михайловна прервала ее и строго велела подождать в коридоре…

Дома Сашеньку ждал накрытый стол. Сияющая Танька взахлеб трепалась со своей школьной подругой Лилей, успевшей поступить в «Щепку», как фамильярно именуют студенты училище имени Щепкина при Малом театре. Увидев мать, Таня с радостным воплем бросилась ей на шею и принялась целовать, повторяя: «Я сама, я сама! Я сделала это!»

«Сама-то сама, — подумала Сашенька, обнимая дочь, — только кто тебя натаскивал и по биологии, и по многим вопросам, которые иногда ни с того ни с сего задают абитуриентам члены приемной комиссии, пытаясь вырваться из однообразия заученных ответов и вдолбленных репетиторами — зачастую одними и теми же — в молодые головы стандартных формулировок?»

За стол не садились, ждали отца. Он обещал прийти пораньше, но Сашенька хорошо знала, как много возникает неожиданностей в работе заведующего хирургическим отделением в переполненной, по обыкновению, рядовой городской больнице, особенно в конце недели, в пятницу.

— А ваша дочь, тетя Саша, уже успела разбить сердце одного курчавого абитуриента, — сообщила Лиля.

— Да?

— Никакой он не абитуриент, а так же, как и я, уже студент, — обиделась за нового поклонника Таня.

— Когда же ты его успела разглядеть? — спросила мать с нескрываемым любопытством.

— Да не разглядывала я вовсе никого, просто его невозможно не заметить: нос — как у Буратино, а волосы колечками. И потом — это он меня разглядел, а не я его, мне он совершенно неинтересен. Мальчишка.

— Таньку интересуют только взрослые солидные мужчины, — с новой для нее модуляцией в голосе — ну как же, ведь она уже актриса! — сообщила Лиля.

Сашенька про себя отметила это замечание Татошиной лучшей подруги, очень наблюдательной и, как это бывает между подругами, знающей гораздо больше, чем родители. А по сердитому взгляду, который дочь бросила на подругу, можно было заключить, что замечание недалеко от истины…

«Следует запомнить и учесть, может быть, даже рассказать отцу. Впрочем, не отец ли, которого Танька обожала, считала эталоном истинного мужчины, порядочности, джентльменства и идеального мужа, причиной тому, что сверстники ей малоинтересны?»

Пришел Дмитрий с красивым букетом цветов.

Таня буквально повисла на нем, а потом, уткнув нос в лепестки роз, проговорила:

— Папик, я такая счастливая…

Вслед за букетом появилась бутылка шампанского, а за ней и неизбежный торт.

Все же мужчины, даже такие, как ее муж, удивительно примитивно мыслящие существа — ну никакой фантазии! Стандартный набор: цветы, шампанское, торт. «Но, с другой стороны, — подумала Сашенька, — что может придумать неостепененный хирург с окладом заведующего отделением в больнице?»

Она попыталась вернуть разговор к неизвестному кучерявому поклоннику — как выяснилось, Танька отлично знала, что его зовут Лехой, — но дочь отмахнулась и потребовала, чтобы мать лучше рассказала, как поступала сама в институт.

— Ты же знаешь, я была почти на два года старше других, потому что поступала после медучилища и у меня были одни «пятерки». Так что я могла не волноваться.

— И у тебя был свой Леха, — ухмыльнулся отец и подмигнул заговорщицки Таньке.

— Если ты имеешь в виду Генриха, то он вовсе не был Буратино, а наоборот, и сразу обратил на себя внимание всех девочек нашего курса!

— Всех, кроме нашей мамы, — пояснила Танька подруге.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что он не был Буратино, а наоборот? Как это наоборот? — съехидничал Митя.

— Да ну тебя, — махнула на него рукой Саша. — Красивый, вот что. Сам ведь знаешь.

— Тетя Саша, а Генрих тоже на вас обратил внимание? Как Леха на Таньку? А куда смотрел Танькин папа?

— Танькин папа еще никуда не смотрел, — серьезно сообщил Митя. — Танькин папа еще не знал, что он Танькин папа, больше того, он не знал даже, что среди каких-то там соплюшек на первом курсе появилась Танькина мама, ибо учился на шестом курсе и уже стоял у операционного стола. Однажды…

Сидели долго. Вспоминали, смеялись, сравнивали те годы с нынешними, и вывод взрослых был единодушен: I-й Московский ордена Ленина медицинский институт был лучше нынешней академии! Татоша сердилась:

— Вы еще скажите, что трава была зеленее! Тоже мне — старички.

— Насчет травы не скажу, но остроты были острыми, — скаламбурил Митя. — Помню, кто-то повесил на двери столовой плакат с надписью: «Студент МОЛМИ, не будь профаном, заешь котлету дисульфаном!» — были такие желудочные таблетки.

— А еще мальчишки написали на доске с меню: «Каков стол, таков и стул», — добавила Саша. И оба рассмеялись.

Девочки были в восторге.

Вслед за бутылкой шампанского из запасов, непрестанно пополняемых благодарными больными, появился хороший коньяк.

Дмитрий никогда не брал денег с оперированных больных. «Знаешь, — говорил он жене, — когда мне суют конверт с деньгами, я чувствую себя, как старая дева на нудистском пляже».

Сашенька смеялась: «Откуда тебе знать, что чувствует старая дева?» — «Путем перевоплощения в заданный образ, — отшучивался муж и серьезно добавлял: — Рыба портится с головы. Если завотделением станет брать деньги — пиши пропало: начнется сплошная обираловка».

Но с презентами в виде дорогих вин, коньяка ничего нельзя было поделать: приносили в кабинет, оставляли в полиэтиленовых пакетах в уголочке. В результате дома скопилась целая коллекция диковинных напитков. «Эх, если бы взмахнуть волшебной палочкой и превратить все это разнообразие в дензнаки», — говорила Сашенька каждый раз, открывая бар. А Дмитрий считал возможность такого превращения антигуманной, уж лучше этой палочкой играть на бутылках, как на ксилофоне, озвучить прекрасные напитки мелодичными звуками, ну а потом, разумеется, выпить…

Девочкам было разрешено, как полноправным студенткам, пригубить по наперсточку коньяка, хотя они дружно кричали — врали, конечно же, — что уже пили и водку, и виски, и коньяк.

Потом Лиля показывала в лицах некоторых педагогов «Щепки».

У нее пока не очень-то получалось, но все равно было смешно, особенно когда она изображала Панкову…

Поздно вечером, уже лежа в постели и дожидаясь мужа, принимающего душ, Сашенька подумала, что так и не успела рассказать ему о необычной пациентке и ее матери. Самое подходящее время сейчас поделиться с ним своими впечатлениями о проделанной операции — не для девичьих ушей это.

Вошел муж.

В темно-бордовом махровом банном халате, купленном ею ко дню его рождения, он был похож на настоящего киногероя из зарубежных фильмов. Саша взглянула на него и подумала, что ничего не хочет и не станет сейчас рассказывать. Проблемы сегодняшнего дня стремительно вылетели из головы…

Она приподняла край одеяла, он сбросил халат и скользнул в теплоту нагретой ею постели, холодный и еще чуть влажноватый после душа.

— Пьяненький? — спросила она игриво.

— Я люблю тебя, — серьезно ответил он, потянулся и поцеловал ее в уголок рта, любимое сокровенное местечко. — Я люблю тебя, — повторил он и принялся целовать ей шею, грудь, губы, приговаривая после каждого поцелуя: — Ты у меня самая, самая…

Как всегда, в полседьмого Митя проснулся, ругнув себя мысленно — мог бы еще поспать, так нет же, срабатывает чертов рефлекс. Он боялся шевельнуться, чтобы не разбудить Сашеньку, лежал притаившись и смотрел на жену. Какое счастье, что она у него есть… А ведь не зайди он тогда на Моховую, где шестикурснику, уже не первый год переместившемуся на Пироговку, нечего было делать, мог и не встретить ее. Сейчас он уже не помнил, почему понадобилось ему заскочить на кафедру анатомии, с которой они расстались по окончании второго курса. Вошел в вестибюль, подошел к гардеробу, начал снимать пальто, и вдруг — тоненькая, воздушная блондинка в сестринском халате, перетянутом в талии так, что глаз нельзя отвести, рукава халата засучены выше локтя, руки, покрытые золотистым загаром, с непередаваемой пластикой пригладили волосы и спрятались в карманах халата.

На дворе стояла осень, середина ноября, а от нее веяло летом, солнцем, свежестью.

Он быстро сунул пальто гардеробщице и, не дожидаясь номерка, шагнул к девушке.

— Молодой человек, возьмите номерок! — крикнула гардеробщица, перегнувшись через барьер и протягивая пластмассовый жетончик.

Митя метнулся, схватил номерок и ринулся вслед девушке, которая успела уйти из вестибюля к лестнице, ведущей вверх. Он догнал ее и спросил:

— Простите, не скажете, где здесь кафедра анатомии?

— Пойдемте со мной, я как раз туда направляюсь.

— Сдавать зачет? — поинтересовался Митя.

— Да… Как вы догадались?

— Ну-у… ноябрь… пора сдавать анатомию костей конечностей, — ответил Митя, не задумываясь.

— Так вы врач?

— Почти. Я на шестом курсе.

Девушка, шедшая на ступеньку впереди Мити, обернулась:

— А вы уже забыли, где кафедра анатомии, или вы из Второго мединститута?

— Каюсь. Можете казнить меня, анатомировать и опустить в чан с формалином. Я просто хотел познакомиться, — сказал Митя и опустил голову, словно ожидая удара топором палача.

Он и получил этот удар: девушка ребром ладони легонько коснулась его шеи и произнесла:

— Вы обезглавлены, сударь. Теперь я буду разговаривать только с вашей бессмертной душой. Меня зовут Сашей. А как звали ваше бренное вместилище?

— Я душой и телом — Дмитрий, просто Митя, и очень надеюсь, что повинную голову меч не сечет.

— Я подумаю. Может, окроплю вас живой водой. А сейчас мне надо бежать, а то уже декан вызывал — я пропустила зачет, когда сдавала группа, вот приходится…

— Декан умоляет в приказе опять

Ответить скорее конечности.

Нельзя же, конечно, беспечно сдавать

Конечности до бесконечности! —

весело выпалил Митя.

— Ой, что это? Как здорово! Вы придумали?

— Нет, я на такое не способен. Это придумали наши предшественники лет тридцать тому назад, они же написали песню, которая стала гимном нашего института. Теперь все это — фольклор…

Сашенька потянулась в постели, открыла глаза и сразу же улыбнулась.

«Какое счастье, — подумал Дмитрий, — что Татоша похожа на мать — словно два близнеца, два моих солнышка».

Татьяна никогда не заводила будильник.

Будильником в их доме был отец, неисправимый «жаворонок».

Когда бы он ни лег спать, всегда вставал точно в половине седьмого и успевал принять душ, побриться, приготовить кофе и разбудить мать, если у нее был утренний прием.

В первый момент она подумала, что наступило воскресенье.

В воскресные дни отец обычно давал женщинам выспаться, а сам в это время читал накопившуюся за неделю литературу.

Но сразу же вспомнила, что она студентка, что вчера немного засиделись, что у папы сегодня неоперационный день, и он договорился прийти чуть позже, и что можно валяться и наслаждаться жизнью.

Так она и сделала — понаслаждалась несколько минут, а потом ей стало скучно…

В квартире тишина — значит, папа уже ушел, а у мамы сегодня вечерний прием и она спит. Можно поплескаться в ванной в свое удовольствие…

Танька набросила халатик и пошла в ванную.

Из-за притворенной двери в кухню доносились голоса. Ура! Папа еще дома. Танька осторожно приоткрыла дверь в их семиметровое святилище, место споров и вдохновений.

Мать и отец сидели за столом и что-то оживленно и одновременно говорили друг другу. Отец, как всегда, насмешливо, а мать — чуть похохатывая.

— Что происходит? Анекдоты травите? — спросила Таня.

— Выспалась? — оглянулась мать. Лицо ее показалось Таньке удивительно красивым и просветленным.

— Угу, — промычала дочь, запихивая в рот оладушек с яблоком из горки, лежащей на блюде.

— Не хватай! Зубы почисть! — сказала Сашенька.

— Сами горячие едите, а мне одни холодные останутся. Не разбудили, — и с подозрением поглядела на родителей, — секретничаете?

— Пожалуй, она достаточно взрослая, как ты думаешь? — задумчиво спросила отца мать.

— Смотря с какой стороны смотреть, — ответил с непроницаемым видом отец.

— Что это за «смотря смотреть», папа? И что ты имеешь в виду под словом «сторона» применительно ко мне? — немедленно купилась на скрытую насмешку Таня.

— Тут важно определиться, — обратился отец к матери, не обращая внимания на воинственный вопрос дочери, — что нас интересует — биология или менталитет первокурсницы.

— Полагаю, ментально она соответствует, но вот… — произнесла мать задумчиво и умолкла.

— Вы о чем? — с подозрением спросила Танька.

— Не о чем, а о ком, — уточнила Сашенька.

— Обо мне, что ли?

— Как же быстро она соображает, ты не находишь? — деланно восхитился отец.

— Ладно, Митя, Татоша уже взрослая, ей можно рассказать. Перестань веселиться.

— Разве я веселюсь? — пожал плечами Дмитрий.

— Вот и расскажи.

— Почему я?

— Ты хирург.

— Но операцию делала ты.

— Я не умею четко и логично пересказывать события. Ты же сам вечно бурчишь, что я мыслию по древу растекаюсь.

— Боже, какая скромность! — Митя подмигнул Татоше и в нескольких словах пересказал ей все, что произошло вчера у матери в консультации, так, словно он сам там присутствовал.

Но в конце не выдержал серьезного тона:

— Так что теперь у нас мать — выдающийся специалист по гименопластике, восстановитель невинности и мастер художественной штопки.

— Замолчи! Как можно иронизировать, когда у девочки трагедия?

— Да я не о девочке, а о дикости некоторых понятий: мало того, что она перенесла такой шок, так еще для какого-то будущего обалдуя-мужа извольте штопать! А то вдруг он скажет — кто хлебал из моей чашки? Кто сидел на моем стуле и сдвинул его с места? Ну да ладно, мне пора, девочки. Будьте умницами.

Дмитрий расцеловал жену и дочь и пошел собираться на работу.

Гостей ждали к обеду, но уже с утра дом был полон народу — кто пришел помочь в готовке, кто составлял и накрывал столы, кто украшал все в доме вазами и кувшинами с цветами. Словом, хозяевам оставалось только сидеть в своей комнатке и не путаться под ногами, как сказал старший сын старика Отто. Они и сидели, грустные, немного подавленные суматохой родных, друзей, соседей, растерянные оттого, что не могли принимать участия в этой предпраздничной суете.

Адель подняла на мужа полные слез глаза:

— Разве я могла когда-нибудь предположить, что не смогу самостоятельно принять гостей, что силы так быстро покинут меня… Ведь я еще не совсем стара. Помнишь, твоя мать до восьмидесяти лет и урожай собирала, и виноград топтала, и коров доила…

Отто обнял жену, притянул ее голову к себе, погладил по волосам:

— Для меня ты, любимая, никогда не состаришься. Просто сегодня очень много народу — ведь двойной праздник! Радоваться надо, а не плакать. С завтрашнего дня я свободен, как птица. Будем с тобой ездить по стране, смотреть разные города, диковины, встречаться с новыми людьми… да мало ли что можно делать, когда все время — с утра и до Вечера — в твоем распоряжении. А главное — у нас еще один внук! Ты только подумай: это четвертый наш внук, не считая девиц. Разве от этого плачут? Ну же, улыбнись. — И он потрепал жену по щеке…

Когда все было готово и гости уселись за накрытые белыми скатертями столы в виде буквы «Г», Отто, сидевший у самого угла, — так он захотел сам, потому что с этого места мог охватить взглядом обе его неравные части, — встал, поднял бокал, поправил галстук, надетый по настоянию сыновей, положил ладонь на плечо сидящей рядом жены и сказал:

— Мы с Адель благодарим вас за то, что пришли разделить нашу радость, рождение Генриха. Я хочу выпить за это. Но прежде прошу выслушать меня. Вы знаете, я не из говорунов, но сегодня мне хочется многое сказать вам, потому что завтра я ухожу на покой…

Гости зашумели, послышались недоуменные возгласы — не все знали, что старик Отто уходит на пенсию.

— Это вопрос решенный, — продолжил он, — но я не об этом. Вот уже двадцать лет, как мы обосновались в Казахстане. И не наша вина, да и местный народ не виноват, что эта земля так и не стала нам родной, что наши дети, даже те, кто приехал сюда в младенческом возрасте, не считают ее своей родиной. Что тут поделаешь? Возможно, мы, старики, не приложили сил, чтобы внушить им, что такое родина. О майн Готт! Разве нам до этого было? Пять месяцев в пути, холод, голод, последнюю одежду приходилось менять на хлеб, болезни, человеческие потери — мы не успевали оплакивать усопших, а прибыв сюда, на пустое место, не теряя ни минуты, начали строить, чтобы не остаться под открытым небом. Какое это было счастье, когда к вечеру мы закончили наш первый барак, бросились вповалку на голые доски и заснули мертвецким сном. Разве после этого мы могли внушить нашим детям, что теперь их родина здесь? Не знаю… Только в одном я уверен: чувство родины — это как любовь, его нельзя внушить, его нельзя ощутить только потому, что ты родился здесь, а не в другом месте, оно либо есть, либо его нет. Вот некоторые считают, что родина там, где изначально поселился твой народ, где говорят на языке предков, где тебя окружают люди твоей национальности. Это не так. Разве мы когда-нибудь считали своей родиной Германию? Разве мы здесь тосковали по ней, а не по Екатеринофельду? Не знаю, не знаю… Может быть, наши далекие потомки, прожив здесь два или три века, воспримут эту землю как свою настоящую родину… может быть. Нам не дано это постичь. Но сегодня я хочу пожелать своему внуку, своему Генриху, чтобы в его сердце всегда жило чувство родины — не важно, где и какой она окажется, чтобы никогда не постигло его ощущение неприкаянности, инородности, чтобы никогда не почувствовал он себя человеком второго сорта. Я не стану объяснять, что это значит, — старики знают, помнят, это не забывается…

Сидели долго, говорили много, плакали, смеялись, вспоминали…

Дмитрий Андреевич Орехов возвращался домой после работы. Дорога занимала всего двадцать минут энергичной ходьбы, и он старался не пользоваться транспортом — когда еще выкроишь время на прогулки или спорт, лучше уж каждый день проходить пешочком сорок минут. Правда, утром он преодолевал этот путь бодро и весело, а вот обратно — с усталостью и напряжением. Порой, после трудного дня, хотелось скинуть халат, сесть в кабинете в кресло, закрыть глаза и, как по мановению волшебной палочки, очутиться дома. Можно, конечно, проехать пять остановок троллейбусом, но вечная толчея, ожидание на остановке напрочь отбивали охоту пользоваться городским транспортом, уж лучше рассчитывать на собственные ноги. Самое трудное — это первые пять минут: выйти из здания больницы и начать движение к дому. Потом наступало облегчение, усталость постепенно улетучивалась, ритм ходьбы слегка завораживал и отвлекал от мыслей о тяжести рабочего дня. Потом приходили в голову стихи, а знал их Митя великое множество, запоминал буквально с первого прочтения и уже никогда не забывал. Так и шагал, проборматывая про себя невесть как и почему вспомнившиеся именно сейчас строфы.

Сегодня он вспомнил Пастернака:

Стоит октябрь, зима при дверях,

Тоскует лета эпилог,

А море знай хлобыщет в берег.

Прибоя порванный белок.

Почему эти стихи? Возможно, потому, что стояла осень, правда, не октябрь, а уже ноябрь, а может, оттого, что давно мечталось о море, таком доступном в студенческие годы, а теперь, увы, ставшем всего лишь мечтой…

Дмитрий подошел к дому. У подъезда стояла Татоша с каким-то парнем. Кажется, это и есть тот самый Буратино, подумал Дмитрий: длинный нос, покрасневший от осенней зябкости, а волосы колечками. Вот же молодец дочурка, острый глаз, так точно, образно и лапидарно охарактеризовала своего однокурсника. Он подошел к парочке, сдерживая готовый вырваться смешок, спросил:

— Чего стоим, молодежь? Шли бы в дом, там тепло и, надеюсь, сытно.

— Познакомься, папа, это Леха, — представила Таня.

— Спасибо. Мне уже надо идти… мне тут по пути… — одновременно с Таней произнес Леха, протягивая Дмитрию руку.

— Что ж, — с улыбкой сказал Дмитрий, — в следующий раз будете проходить мимо — обязательно загляните к нам.

Леха ушел, а Таня набросилась на отца:

— Ну зачем ты так, папик!

— А что я такого сказал? Пригласил его заходить в гости. Проявил гостеприимство. Разве это наказуемо? Я вот когда за мамой твоей ухаживал, так мне на юго-запад было по пути через Арбат. К счастью, это длилось совсем недолго, всего пару месяцев — она вышла за меня замуж из сострадания, и я перестал таскаться на Арбат, ну а потом их дом и вовсе снесли.

— Ой, слышала бы тебя мама, — засмеялась Таня. — А как тебе Леха?

— Что — влюбилась?

— Да нет, совсем нет! Он хороший парень и очень толковый, в физике сечет, мне часто помогает. В него почему-то все девчонки повально влюблены. А какое впечатление у тебя? Мне просто интересно.

— Ну я же не девчонка, мне трудно судить, но если подумать, я бы сказал так:

Эффект!

В эффекте дефект.

Какой? — вопрос.

Нос!

Танька рассмеялась:

— Это чье?

— Что? — удивился Дмитрий.

— Стихотворение.

— Это мое, просто эпиграмма, придумалась «экс темпоре», что значит — прямо сейчас, немедленно, или просто экспромт для ублажения родной дочери.

— Ну какая мне от этого благость? Я просто спросила.

— А я просто ответил. Слушай, Татош, а чего мы здесь стоим на холоде? Я сегодня смертельно устал — две тяжеленные операции и битва с главным врачом.

— Ой, папик, прости, сама не знаю… затрепались и стоим. Пошли скорей. — И она открыла парадную дверь.

В лифте отец спросил:

— А как фамилия твоего Буратино?

— Борисов.

— Послушай! — воскликнул Митя. — Срочно выходи за него замуж! У тебя будет роскошная фамилия: Орехова-Борисова!

Отец и дочь так развеселились, что ожидавшая лифта пожилая женщина на их этаже шарахнулась от неожиданности.

— Представляешь, — сквозь смех сказал Дмитрий, — если завтра вдруг, не дай Бог, эта старушка окажется у меня на операционном столе, она мне ни в жисть не дастся, такому легкомысленному хохотуну.

Сашенька встретила их готовым ужином. Внимательно поглядев на мужа, спросила:

— Что — тяжелый день? — Ее не обманула веселая физиономия Дмитрия: темные круги под глазами говорили куда красноречивее.

— Да уж… — вздохнул он и пошел мыть руки.

Сашенька заглянула в ванную комнату.

— Митя, у тебя неприятности, — не то спросила, не то констатировала она.

— Я пойду спать… Поговорим завтра, хорошо? Извини…

Она не настаивала.

Расхожее утверждение, что человеческая жизнь напоминает зебру — черные и белые полосы чередуются с завидным постоянством, — Дмитрий вспомнил глубокой ночью. Он проснулся от настойчивых звонков, не сразу сообразил, что происходит: звонили в дверь и одновременно надрывался телефон.

Сашенька вскочила первая и побежала к телефону. «Сова»-то «сова», — подумал Митя, — а какое чувство опасности?! Так бывает только у женщин. Вот дурень, — ругнул он себя, — о чем я думаю?» Подошел к двери:

— Кто там? Что случилось?

Это была соседка снизу, Галя, женщина сорока девяти лет, небезуспешно боровшаяся с возрастом, конечно, если не считать рук — кожа на кистях просто вопила о предательской строчке в анкете: число, месяц и год рождения. Женщина без определенных занятий, из хорошей старинной семьи, великолепно владеющая английским и французским языками, но навсегда отравленная ядом писательства, сознанием собственной исключительности и превосходства уже по факту своего происхождения, широкой образованности и склонности к какому-никакому творчеству и оттого не сумевшая найти среди толпы поклонников ровню, как она жаловалась порой Сашеньке. Отношения у них были теплые, дружеские и доверительные. Пока были силы «держать лицо и форму», по ее собственному выражению, всегда находился какой-нибудь мужчина, солидный, достаточно обеспеченный, чтобы не думать о хлебе насущном. Кроме того, ей удавалось порой тиснуть в толстый журнал парочку своих стихотворений или переводов чужих стихов. Но в промежутках между поклонниками и собственным грошовым заработком она впадала в депрессию, и никакие уговоры Сашеньки попробовать себя в качестве частного репетитора иностранных языков или воспитателя детей в богатой семье не имели успеха. Дмитрий считал, что все усилия что-либо изменить — бесполезны, так как у Гали прочно выработалась психология содержанки.

Годы уходили, и надеяться на лучшее не приходилось — вон сколько вокруг красивых, модных, аппетитных девиц. Кому нужна стареющая аристократка, если время унесет безвозвратно ее красоту и шарм…

Однажды, в состоянии такой депрессии, она написала стихи, где сквозь нарочитую ироничность проглядывало отчаяние, и показала их Сашеньке:

Я, друг, старею каждый час.

И жизнь уходит тихой сапой.

Испортив профиль мне и фас

В конце большого гандикапа…

Последние примерно полгода у нее появился мужчина, судя по внешности — Саша порой встречала его в лифте — одного с Галей возраста, очень на первый взгляд респектабельный, интересный, вежливый, даже обходительный, с красивой проседью в волосах и всегда элегантно одетый. Галя расцвела, преобразилась — глаза засверкали, на ней появились обновки, при встрече с Сашей или Дмитрием она лучезарно улыбалась, но заходить к ним перестала. Ну и слава Богу, думали Ореховы, наконец ей, видимо, повезло, появился порядочный, надежный мужик…

Митя открыл дверь.

Галя стояла несчастная, нечесаная, но в ярком халатике.

«Что-то случилось», — екнуло у Дмитрия сердце.

— Вы нас заливаете, — выпалила она. — Вода обвалом течет, от вас… в ванной!

Дмитрий мгновенно все понял. Он повернулся, крикнул на ходу соседке: «За мной!» — и побежал по коридору в ванную комнату. Рывком открыл дверь, включил свет — кошмар!

Весь пол, покрытый стандартной советской метлахской плиткой — такие желтые квадратики вперемежку с красными, — был на два пальца под водой. А она, слава Богу, не хлестала, а текла из-под выступа, обложенного, как и стены, голубой плиткой. В этом выступе пряталась главная труба стока. Сантехники называют ее «лежак» — наверное, в отличие от вертикальной трубы, именуемой «стояк».

— Вот видите, — упавшим голосом сказала соседка. — И прямо к нам… просто дождем льет…

— А что у вас тут происходит? — раздался заспанный голос Таньки, и она заглянула в ванную через Галино плечо.

— Ой, тетя Галя! И это все на вас?

— Пока еще не все! — рявкнул на дочь Дмитрий. — Бери совок, ведро, начинай действовать, я сейчас перекрою вентиль!

— Может, я с тряпкой помогу? — робко предложила Галя.

— Лучше идите к себе и собирайте воду там, как бы дальше вниз не потекло к Юриным.

Галя охнула и убежала. Стукнула входная дверь.

Дмитрий и Таня сосредоточенно работали, не обмениваясь, против обыкновения, язвительными репликами.

В двери ванной комнаты возникла Сашенька. Дмитрию хватило одного взгляда на нее, чтобы понять — что-то не так.

— Кто звонил? Что там еще произошло?

— Ничего нового, все то же, — растерянно произнесла Сашенька.

— А тогда почему такое лицо и голос с дрожементом? — спросил Дмитрий, выжимая насухо тряпку.

— Этот звонил, от Галки.

— Кто — этот?

— Ну, который не бой и не френд. — И, поглядев на дочь — можно ли? — уточнила: — Приходящий муж.

— И что? Много там натекло?

— В лифте он на меня совсем другое впечатление производил. И вдруг такое хамство, я даже растерялась.

— Чего же он хочет?

— В том-то и дело, что непонятно. Ругаться он хочет, как мне кажется… Я положила трубку.

— А вот это напрасно, оставила бы трубку на столе, и пусть ругается… сколько хочет. А на тебя, получается, впечатление надо производить в лифте?

— Да ну тебя, Митька. А я только было порадовалась за Галю…

— И мы ее тут же залили…

Требовательно звонили в дверь. Танька побежала открывать.

— Кто там? — спросила она, заглядывая в глазок.

Там стоял уродливо искаженный оптикой глазка мужчина, которого она время от времени встречала в лифте вместе с тетей Галей. Обычно он здоровался первым, и Танька рассеянно отвечала ему, перебрасываясь ничего не значащими словами с соседкой.

— Тетя Галя уже ушла, — сообщила Танька, не открывая двери.

— Я знаю, не слепой, мог заметить, когда она вернулась. Открой!

Таньку неприятно поразил раздраженный, даже злобный тон соседа, обычно такого вежливого во время коротких встреч. Поэтому она решила позвать отца и крикнула:

— Подождите, я сейчас папу позову.

Побежала в ванную, где родители заканчивали подтирать пол.

— Все равно, — обреченно говорила мать, — еще сварщики придут, слесарь… снова убирать.

— Без них обойдемся, вызовем нашего сантехника. Он толковый, рукастый мужик, все сам сделает.

— Там тети Галин сосед пришел, — объявила Татьяна.

— Какой еще тети Галин сосед? — не понял папа.

— Который маме по телефону хамил.

— И что? Хочет извиниться?

— Не похоже. Я сказала, что позову тебя.

— Понятно, ты считаешь, что в нашем доме грубо разговаривать умею только я. Мерси! — Дмитрий поднялся с корточек, вытер руки и пошел к двери через небольшой, заставленный книжными полками коридор.

Сашенька поспешила за ним.

Дмитрий глянул в глазок и, ни слова не говоря, открыл дверь. Уже по его первым словам Танька, которая тоже последовала за родителями, поняла, что отец настроен по-боевому.

— Вам что-то угодно сказать, сударь?

— Угодно! Вначале заливаете, а потом трубку бросаете!

— А вы хотели, чтобы я выслушала ваши оскорбления до конца? — возмутилась Сашенька.

— Я разговариваю с вашим мужем, с вами я уже наговорился, — рявкнул «тети Галин бойфренд». — Мы так и будем говорить через порог?

— В таком тоне действительно лучше говорить через порог, — заметила Танька.

— А ты, пигалица, молчи!

— Когда это мы с вами на «ты» перешли? — воинственно бросила Танька. — То, что у нас лопнула труба, еще не дает вам права хамить. Кстати, чего вы-то волнуетесь?

— Я здесь живу!

— Вы здесь не живете, а как бы живете на временной основе.

— Что ты себе позволяешь!

— Не ты, а вы! И вообще, которые тут временные, слазьте!

— Я не уверен, что он читал Маяковского, Танюша, не стоит разбрасывать перлы.

— Вы собираетесь меня впустить или мы тут будем интеллектуальные лясы точить?

— Собираюсь. Но предупреждаю: одно грубое слово на моей территории в адрес моих дам, и я, милостивый государь, начищу вам зубы. Или дам по чавке, что вам больше нравится. — С этими словами Дмитрий отступил в сторону и впустил соседа в квартиру. В руках у того был тетрадный лист бумаги.

— Дмитрий, кель выражанс?! — воскликнула Сашенька.

— Не кель, а откель, ты хотела спросить? Отвечаю: из медсанбата в Чечне, — сказал Дмитрий и спросил вошедшего: — Что это у вас за бумага?

— Акт о заливке. Я позвонил дежурному по РЭО, скоро приедет аварийка, они подпишут.

— Зачем это? Не нужно никаких актов! — отрезал Дмитрий.

— Как это не нужно?

Танька с удовольствием отметила, что псевдососед несколько сбавил тон после папиного упоминания о Чечне.

— Очень просто — не нужно, и все! — заявил Дмитрий.

— Что значит все? — В голосе соседа опять появились скандальные ноты.

— А то, что аварийная устроит здесь бедлам. Никакой необходимости в ней нет. Я перекрыл воду, а завтра наш сантехник заменит трубу и сделает все необходимое. Так что идите и отменяйте вызов. Я их все равно в квартиру не впущу.

— А как же акт? — не унимался жалобщик.

— Какой акт? — притворился непонимающим Дмитрий.

— Пап, ну он хочет иметь документ, что мы залили, — пояснила Татьяна.

— Танька, помолчи! Так какой акт?

— Вам же дочь растолковала!

— Я вас спрашиваю, — строго произнес Дмитрий.

— Ну, акт о том, что вы нас…

— Нас?

— Ну, нижнюю квартиру залили.

— И для чего нужен сей акт?

— Ну, чтобы вы… не возникло бы недоразумений… когда сделаем ремонт…

— Я Галочке обещала, что мы ремонт ей, — Сашенька подчеркнула слово «ей», — обязательно сделаем и оплатим.

— Вы слышали? — спросил Дмитрий и открыл дверь на лестничную клетку. — Прошу! — И столько было в его словах силы, что псевдососед, недавно такой воинственный, молча вышел и уже за дверью квартиры неуверенно пробормотал:

— Но все же…

— Никаких «но», — сказала, как отрезала, Танька.

Сашенька с удивлением взглянула на дочь, отметив про себя решительность и категоричность, которых раньше у Таньки не было. Или она просто не замечала?

— Уф! — вздохнул Дмитрий и захлопнул дверь.

— Папка, ты гений! — воскликнула Татьяна.

— Не стоит преувеличивать, — с наигранной скромностью улыбнулся отец. — Впрочем, мы все показали себя молодцами в этой, как сказала бы Лиля, одноактной пьесе. А теперь всем марш спать.

Заснуть не удалось — супруги ворочались с боку на бок, на пару минут замирали, надеясь, что благословенный сон снизойдет на них, но ничего из этого не получалось.

— Подумать только, с каким быдлом вынуждена жить Галя, — сладко зевнув, заметила Сашенька.

— Почему вынуждена? Кто ее неволит? — спросил Дмитрий.

— Ох, Митя, не будем об этом. Ты лучше расскажи, какие у тебя неприятности — вчера был усталый, не стал делиться…

— Изволь, если считаешь, что я уже отдохнул.

— Ну не хочешь — не надо, потом, завтра поговорим.

— Да нет, раз пошла эта проклятая черная полоса, давай уж все сразу. Началось с того, что утром моего Николая срочно вызвал к себе главврач больницы. При этом даже не поинтересовался, занят он или нет, ну вот вынь да положь, и все тут. А Коля как раз с утра по расписанию должен был делать резекцию желудка. Пришлось мне самому оперировать, а позже делать свою плановую операцию. Ну, думаю, что-то стряслось. Вернулся он взъерошенный, весь красный, ничего толком не может объяснить. Вслед за этим вызывает главный меня. Прибежали в операционную — срочно, мол, к главному. Ну да, конечно, сейчас все брошу, больной полежит на столе, подождет, а я пойду выслушивать ценные указания начальства, как же! Разозлился я до чертиков, но пошел к этому дуролому после второй операции. Он, разумеется, начал с замечания по поводу неподчинения. «В чем? — спрашиваю. — В том, что не отменил все операции ради встречи с вами?» Словом, так и пошел разговор на повышенных тонах. А суть в том, что кто-то, конечно же анонимно, настучал, что Колька — голубой.

— Неужели? Вот это новость! — встрепенулась Сашенька. — Такой симпатичный, милый…

— Саша! — не выдержал Дмитрий. — Ну что ты говоришь, что! При чем это?

— Ты сам говорил, что он хороший хирург.

— Не хороший, а блестящий! Ты же знаешь, я делю все человечество на две части: у одних руки вставлены нужным концом, у других — не тем концом, и таких, к сожалению, значительно больше. Будь ты хоть семи пядей во лбу, кандидат, доктор наук, хоть академик! Если от природы руки неумехи — нечего ему в хирургии делать!

— Да не кипятись ты так, успокойся. — Сашенька погладила мужа по руке.

— Я не могу об этом говорить спокойно, если даже ты сейчас заохала, запричитала — ах, голубой! Во-первых, какое кому до этого дело? Кто сказал, кто доказал? А если это его природное качество, мне что, не брать его на работу? Завтра мне велят укомплектовать все отделение блондинами, потому что они спокойнее брюнетов, толерантнее[1] и с больными будут легче находить общий язык. Так я и должен как дурак всему подчиняться? Кому какое дело до Колькиной ориентации, я спрашиваю. Ведет он себя нормально, ни к кому не пристает.

— Готова поспорить, что к тебе не пристает, — попробовала пошутить Сашенька, но Дмитрий, всегда готовый шутку принять, поострить, на этот раз просто не отреагировал, а продолжал свой гневный монолог:

— И почему голубой? Откуда эта ссылка на божественный цвет? Когда я это слышу, всегда вспоминаю стихи Бараташвили:

…Это цвет моей мечты,

Это краска высоты.

В этот голубой простор

Погружен земной простор.

И теперь, когда достиг

Я вершины дней своих,

В жертву остальным цветам

Голубого не отдам…

— Какая высокая поэзия. А тут обыкновенная пошлость, — сказала задумчиво Сашенька.

— Не пошлость это, солнышко, не пошлость, а человеческая тупость и ограниченность. Благо бы так рассуждал темный народ или телезритель-обыватель, замордованный эскападами извращенцев из шоу-бизнеса, а то ведь разговор идет в кабинете главврача больницы, доктора медицинских наук. И задача поставлена жестко и четко: избавиться от Коли. «Нам не нужен ваш гомик сапиенс с золотыми руками». Таков вердикт.

— Митя, но ты же не можешь увольнять или принимать на работу, это — не твоя компетенция, разве твой главный этого не знает? — удивилась Сашенька.

— Конечно, знает. Но у него нет официального повода для увольнения. За что он должен уволить успешного хирурга?

— Ну да!

— Он требует, чтобы я нашел повод для вынесения Коле выговора: опоздал на работу, подрался с больным, приставал к другим врачам, а лучше — к пациентам с непристойными предложениями. Да мало ли что можно придумать и нагородить, если задаться целью. А то, что наш Петр Васильевич перетрахал всех сестер в отделении, это вся больница знает, но никого сей факт не волнует, хотя на дежурствах его не раз заставали в щекотливом положении, но — никто не жаловался! Вроде все правильно: не насиловал, сестры не жаловались, обязанности моего заместителя выполняет исправно. Полный порядок!

— Но ведь Коля ни в чем таком замечен не был!

— А жалоба есть.

— Анонимная.

— Пойми, начальство так решило, значит, если нужно, появится и свидетель. И знаешь, что он сказал мне? «Вы ведь собираетесь на конференцию в Германию? Вот постарайтесь до отъезда принять меры». Каково?

— Господи, он может тебе все испортить и отменить поездку.

— Это уж точно. Только, Сашенька, я не стану ничего предпринимать даже при таком раскладе. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, поддерживаю и горжусь, — ответила жена, поцеловала мужа и с грустью добавила, взглянув на часы: — Вот и утро, пора вставать. Танька, наверное, уже завтракает.

Когда вся семья собралась на кухне, раздался телефонный звонок. Сашенька сняла трубку.

Это была Галя.

— Спасибо вам, ребята, — со слезами произнесла она.

— За что? — растерялась Саша.

— За то, что залили меня. Теперь я поняла, что все последние месяцы сама себя обманывала, словно играла роль в чужой, ловко скроенной нелепой пьесе… Нет, нет, не перебивай меня. Если бы не этот случай, я бы продолжала верить в его благородство и интеллигентность…

— Нельзя же так вдруг, Галя, не руби сплеча, все-таки вы достаточно долго вместе, ты к нему присмотрелась, привыкла. Мало ли как бывает, у любого может случиться.

Сашенька говорила эти ничего не значащие слова, потому что жалела Галю, хотела облегчить ее участь, но понимала, что все это неумно, необязательно и в какой-то мере пошло. Ей стало неловко, и она замолкала.

— Увы, Сашенька, это лишь вершина айсберга, все остальное открылось позже. Просто я позволила зомбировать себя. Ладно, вам на работу пора…

Поздравительная открытка от Генриха пришла в двадцатых числах января. Так уже повелось последние годы в столице великой державы: письма, посланные авиапочтой из Праги, из Германии, из Италии, добирались не меньше трех недель. Дмитрий, получая корреспонденцию, бурчал: «Можно подумать, что почтовики ползут по-пластунски, держа в зубах письма, иначе как объяснить такие огромные сроки? Еще несколько лет назад письмо к старым друзьям в Прагу долетало за неделю, а теперь — пойми, что происходит».

Вечером, возвращаясь с занятий, Танька заглянула в почтовый ящик, обнаружила письмо и, войдя в квартиру, провозгласила:

— К вам прибыл пластун!

— Какой еще пластун? — не поднимая головы от книги, спросил отец.

— Ну, папик! Ты же сам говоришь, что письма ползут по-пластунски, разве не так? Вот и приползло письмо, а на штампе немецком дата: двадцать третье декабря. Ничего себе работает почта!

— Ох, Татошка, ты бы лучше не использовала слов, смысла которых не знаешь.

— А что? Ты сам всегда так говоришь, — возмутилась Татьяна несправедливым, как ей показалось, замечанием отца.

— Одно дело ползти по-пластунски, другое — пластун, казак, служащий в пехотной части, в сторожевых или пограничных войсках.

— Значит, письмо доставил казак-пластун, который полз, полз от самого Мейсена, через все границы и часовые пояса, — не унималась Танька. — Так давай вскроем конверт!

Дмитрий оторвался от книги, взял письмо, взглянул на адрес:

— Скоро вернется мама, тогда и прочитаем.

— Да ты что, па? Тут же написано: «Ореховым». А мы с тобой кто?

— Не приставай. Что за нетерпячка?

— Ну-у… любопытно.

— Направь свое любопытство на химию. У тебя экзамен на носу, смотри, облажаешься.

— А я знаю, почему ты не хочешь без мамы читать письмо.

— Вот как? Почему же?

— Боишься, что мама подумает, будто ты ее приревновал к Генриху.

— Тебе не говорил твой Буратино, что ты совсем глупенькая, хуже Мальвины?

— Он не мой, он — общественное достояние, за ним целый хвост всегда тянется. Только ты не переводи разговор на другую тему.

— Знаешь, девочка, ты совсем взрослый человек, когда-нибудь тебе следует выслушать эту историю, так сказать, от первоисточника. Давай поговорим.

— Давай, — сказала Танька.

— Собственно, вся история укладывается в какие-то полтора месяца. Мама и Генрих поступали в институт в один год. Он влюбился в нее с первого взгляда и, по его словам, бесповоротно.

— Так же, как и ты?

— Наверно… Только с той разницей, что у нас с мамой чувства были взаимные, а к Генриху она относилась просто по-дружески и с большим уважением. Между ними ничего не было.

— Ты говоришь — с уважением, будто первокурсник Генрих успел совершить что-то невероятное, — пожала плечами Танька.

— Твоя ирония неуместна. Он действительно совершил невероятное: будучи сыном и внуком ссыльных немцев, он сумел в условиях жесткой дискриминации окончить русскую школу в Казахстане, отслужить в армии, не опуститься, как это произошло со многими, кого выкинула на обочины жизни сталинская железная рука, приехать в Москву, выжить здесь, ночуя на вокзалах, голодая и одновременно сдавая экзамены, и поступить в лучший медицинский институт страны.

Когда он получил место в общежитии и первую стипендию, он был счастлив, словно сорвал куш в безнадежной лотерее.

И сразу же, как награда за все его жизненные передряги, к нему пришла любовь.

— Какая же это награда, если мама полюбила совсем другого?

— Когда приходит любовь — это всегда счастье, даже если она безответная. А потом родилась ты. К тому времени я закончил институт, а мама и Генрих — только первый курс. Все годы учебы он помогал маме. Только благодаря ему она сумела не отстать от своего курса, не пропустить год. Его помощь была неоценима: я только начал работать, отпрашиваться каждый день не мог, а Генрих как-то исхитрялся — то лекцию пропустит, то немного опоздает на практическое занятие, но все успевал, приносил маме записи лекций, сидел с тобой, пока она бегала на какое-нибудь обязательное занятие или зачет.

С третьего курса, когда это было позволено студентам, он начал работать ночным дежурным медбратом, прирабатывать к жалкой стипендии такую же жалкую прибавку.

К этому времени Германия начала принимать российских немцев, и вся его семья — от легендарного деда Отто до старших братьев и сестер — уехала на землю предков, где и живет сейчас.

— В Мейсене? — спросила Таня.

— Нет, в Западной Германии, в маленьком старинном городке Фулда, недалеко от Франкфурта.

— А почему он не уехал с ними?

— Ты так ничего и не поняла, — сокрушенно проговорил отец.

— Неужели из-за мамы? А как же ты? Разве тебе не было обидно… нет, это не то слово… ты не ревновал, не злился, не досадовал, что он любит твою жену? Я даже не представляю, как можно с этим примириться.

— Генрих стал не только маминым, но и моим другом. Если честно, поначалу я, возможно, и испытывал это чувство, хотя ни разу ни малейшего, даже самого крошечного, повода для ревности не было. А потом я понял, что он просто привык, прирос к нам, да и к тебе привязался — ведь он тебя нянчил. Не проходило ни дня, чтобы он не позвонил или не забежал, чтобы повидать тебя, принести что-нибудь полезное, нужное. А когда ты пошла в садик, он прибегал, чтобы рано утром отвести тебя и дать маме поспать лишних полчаса. Меня он тоже освобождал, потому что я тогда ишачил на две ставки: брал дополнительные четыре дежурства в месяц и вел прием в поликлинике. И получалось, что вместе с плановыми дежурствами я шестеро суток в месяц не вылезал из больницы, а потом мчался на прием.

Танька слушала отца и думала, что, наверное, это очень здорово, когда тебя любят два таких человека, как папа и Генрих, — настоящие мужчины, рыцари, боготворящие женщину, готовые ради нее сделать все возможное и невозможное. Как же мама должна быть горда и счастлива. А вот у нее, у избалованной любовью родителей Татоши, только этот Буратино. Конечно, ей льстит, если честно, что он таскает ее сумку с халатом, книгами и всякой всячиной, что в буфете всегда занимает для нее очередь, часто провожает домой, но как-то все это вроде само собой разумеется и совсем неинтересно, скорее, как выражается папа, кольдкрем по пузу. Любопытно, если бы она полюбила кого-нибудь и закрутила роман или взяла бы да и вышла замуж, стал бы Леха-Буратино продолжать ходить за ней хвостиком и было бы ей это приятно или, наоборот, вызывало раздражение… Она оторвалась от своих мыслей и, чтобы не обидеть отца — ведь сама же просила рассказать ей эту историю, но отвлеклась и что-то пропустила, — сказала:

— Я смутно помню его, но чтобы он часто к нам заходил, это как-то в моей памяти не сохранилось.

— А он и не приходил к нам часто. Это было только в те годы, пока он считал свое присутствие в нашем доме необходимым и полезным. Когда ты пошла в школу, Генрих как-то незаметно, без объяснения причины стал исчезать на неделю, на две.

Поступил в аспирантуру, параллельно работал, чтобы снимать комнату, даже не комнату, а угол у одинокого старика, лечил его, кормил, заботился. Но всегда звонил нам и изредка забегал.

— Я помню, он всегда приносил мне игрушки, какие-то забавные безделушки. Это я помню.

— Около восьми лет назад, после защиты диссертации, он уехал. С тех пор никогда не приезжал в Россию. Вот ежели удастся мне вырваться на конференцию… Впрочем, это еще вилами по воде писано. Но Генриху я сообщил, что, возможно, приеду.

— А он тоже хирург?

— Он уролог. Но сейчас почти не оперирует, а стал совладельцем урологического диагностического кабинета.

— Что это значит? Разве уролог не должен оперировать?

— На западе существуют такие, говоря привычным нам языком, небольшие профильные поликлиники с лабораторией, которая делает все необходимые анализы, рентгеновским кабинетом с рентген-техником и рентгенологом-врачом, одной или двумя медицинскими сестрами. Всем этим руководит Генрих, второй совладелец просто вложил в это половину денег, он даже не врач. А Генрих много работает, стал профессором и надеется со временем стать единоличным владельцем этого кабинета.

Таня внимательно посмотрела на отца, словно изучала его лицо, как настоящий физиогномист, — искренен ли он до конца, когда без тени ревности и зависти рассказывает о Генрихе, о его любви к маме, о его отношении к их семье? «Может, папа по-прежнему преодолевает свою ревность? Нет, — подумала она, — он не кривит душой. Расскажи любому — не поверят, тут же сошлются на расхожее мнение, что так не бывает. А вот у моих родителей случилось. Значит, все-таки в жизни всякое бывает, ничего нельзя предугадать, даже при всем желании по шаблону, по стандарту не проживешь…»

Она спросила отца:

— Почему ты раньше ничего про это не рассказывал? И мама тоже. Я все время слышу про него, что-то помню с детства, но чтобы так…

— Да как-то не пришлось к слову. Теперь знаешь. Все. Вечер воспоминаний закончен. Сейчас придет мама. Давай готовить ужин — и за химию!

— Ненавижу всяческую химию! — скорчила брезгливую рожицу Танька.

— Ого, старушка! Тебе до третьего курса придется химичиться, будет вам и аналитическая, и органическая, и биологическая химии — досыта нахлебаешься, это уж точно. Так что — терпи, пластун, доктором будешь.

— Пап, а у него дети есть?

— У кого? — не понял сразу Дмитрий.

— Ну, у Генриха, у кого же!

— A-а… Нет, он так и не женился, — ответил отец и, помолчав, добавил: — Хотя дети могут рождаться и без брака… Почему ты спросила о детях?

— Просто так, интересно. Мы же целый час говорим о Генрихе, мне кажется это нормально — дети.

— Знаешь, ни мне, ни маме этот вопрос не приходил в голову, и Генрих никогда об этом не писал.

— Раз не писал, значит — нету, — заключила Танька.

— Почему? Могут и быть, — возразил Дмитрий.

— Когда у старого друга рождается ребенок, он, как правило, сообщает об этом, это же логично, пап.

— Согласен, логично.

— А если нет детей, не станет же он писать вам: «Знаете, у меня все еще нет детей».

— Тоже логично, — согласился Дмитрий, — но, пожалуй, нам пора заканчивать копание в личной жизни Генриха. Вот поеду — и все узнаю.

По случаю успешного преодоления студенткой Татьяной Ореховой первой в ее жизни экзаменационной сессии Сашенька накупила самых разных вкусностей, прежде в их доме не виданных. Все проистекало из «отхожего промысла», как выражался Дмитрий.

В декабре в консультацию к Саше пришла пожилая женщина и, сославшись на некую Марину Викторовну, попросила принять ее внучку. Не сразу вспомнила Сашенька несчастную мать, заплаканную Настю и была просто обескуражена: еще летом все представлялось трагедией, а прошло совсем немного времени, и, глядишь, — уже поделилась с этой старушенцией, не удержалась, растрепала секрет любимой доченьки. Ну что за баба! Генрих про таких говорил: «Лобио во рту не замочишь», — видимо, это выражение бытовало в семье Бургманов со времен жизни в Грузии.

Старушенция оказалась весьма настырной, императивной и, судя по внешнему виду — вся в бриллиантовых перстнях и золотых кулонах, — вполне платежеспособной. Начала было рассказывать какую-то байку про неверного жениха, но Саша вдруг озлилась, остановила поток макаронных изделий, горстями сыпавшихся ей на уши, и согласилась сделать операцию. Цену назвала сама посетительница, чем немало удивила опешившую эскулапицу, — это было больше ее месячного заработка!

Перед самым Новым годом пришла еще одна экс-девица, жаждущая вновь быть принятой в лоно непорочных. В январе еще одна. Тамара была посвящена в суть дела и, соответственно, получала свою толику гонорара.

Дмитрий поначалу поворчал, предостерегая жену от неприятностей, но когда удалось без особого напряжения для бюджета семьи сделать ремонт у Галины, пригласить на встречу Нового, 2001, года друзей, все как-то само собой устаканилось, и деятельность Сашеньки окончательно была признана мужем «народным промыслом по художественной штопке», чему посмеялись, посмеялись да и перестали. Одним из аргументов, примирившим все точки зрения, было заявление Таньки: почему люди могут оперировать нос, уши, лицо, грудь, вообще менять облик до неузнаваемости, по сути вводя в заблуждение всех знакомых и незнакомых, особенно если речь идет о всяких звездах и недовылупившихся звездочках, а надуть одного мужчину — нельзя. Еще неизвестно, что он за человек и чего заслуживает.

На пиршество была приглашена Лилька, а потом пришел и Леха. Была суббота, Сашенька хозяйничала на кухне, готовила какое-то экзотическое блюдо. Когда Леха увидел ее, буквально разинул рот — так были похожи мать и дочь.

— Вы словно сестры, — сказал он, глядя то на Таньку, то на мать. — Я никогда не видел такого сходства, просто удивительно.

За столом все наперебой хвалили хозяйку, а Лиля откровенно кокетничала с Лехой, строила глазки, рассказывала актерские байки, приглашала на показ этюдов после каникул, обещала встретить, проводить на репетицию новой пьесы в филиале Малого театра, где сама тоже принимала участие в массовке. Потом собралась уходить, предлагая и Алексею последовать ее примеру.

— Извини, Лилечка, нам нужно с Лехой поработать, — заявила не без злорадства, невесть откуда в ней появившегося, Татьяна.

— Поработать? В каникулы? Не смешите меня.

— У нас КВН намечается, нужно что-то придумать, — сказал Митя, с понимающей полуулыбкой следивший за сложными переплетениями взаимоотношений молодых — все на виду и все скрыто.

Лиля ушла, а Леха с Танькой уселись на диване, стали что-то сочинять, записывать, смеяться удачным, на их взгляд, шуткам. Сашенька с Митей убирали со стола, но тут Татоша попросила отца придумать для них какую-нибудь хохму или выдать новую идею.

— Нет, ребятки, это ваши дела, и шуточки должны быть вашими. Вряд ли я могу быть вам полезен.

— Ну, папик, ну, пожалуйста, — заканючила Татоша.

— А с кем вы, собственно, собираетесь сражаться? — спросила Сашенька.

— С параллельной группой, — ответил Леха.

— Леха — наш капитан, — с гордостью заявила Танька.

— Это звучит прекрасно, почти победно: Леха — наш капитан! В этом что-то есть, вы не находите? — спросил Дмитрий.

— Ничего смешного, — заметила Сашенька, которая не вступала активно в разговор, но прислушивалась к нему с любопытством.

— Я не говорил, что это смешно. Я просто рассуждаю. Как зовут капитана противника?

— Ратмир, — в два голоса отозвались начинающие кавээнщики.

— Ратмир? Какое редкое имя! — Митя оживился. В глазах появилась хитринка, он еще не знал, как обыграет имя, но уже предвкушал радость от возможной придумки. — Это же просто подарок, находка! Такое редкое имя! Сейчас, сейчас, минуту на размышление… Дай-ка мне бумагу и карандаш…

Танька быстренько подпихнула отцу листок и ручку. Митя сел за стол, осторожно отодвинул от себя чашку и розетку с недоеденным вареньем, разложил бумагу, стремительно написал что-то, потом вычеркнул два слова, снова написал и, сияющий, протянул листок ребятам.

— Читайте! — победно воскликнул он.

— Пап, ты сам, у тебя это получается лучше.

— Ну да ладно, льстивая дщерь, слушайте:

«Руслана» зачитав до дыр,

Отец назвал тебя Ратмир.

Тебе везло, клянусь Аллахом, —

Ты мог бы вырасти Фарлафом

Иль, черной завистью снедаем,

Ты жил бы, названный Рогдаем.

А если б, не дождавшись сына,

Отец назвал тебя Наина?

— Потрясающе, Дмитрий Андреевич! Готовое приветствие капитанов! — воскликнул Леха.

— Немножко злое, да? — улыбаясь, спросила Сашенька.

— Нет, мама, это просто гениально и совсем не зло! Кстати, Ратмир — отличный парень, с великолепным чувством юмора. Уверена, он будет просто польщен.

— Все, молодежь, я иссяк, устал и закрылся на учет. Дальше — творите сами.

Ребята еще долго сидели, придумывая и записывая остроты и сценки, перебивая друг друга, смеясь, хихикая, восклицая. Когда Леха засобирался уходить, Танька уговорила его опробовать на родителях некоторые придумки.

Дмитрий и Сашенька уселись, готовые выслушать ребят.

— Вы не волнуйтесь, это недолго, — успокоила их Таня, — мы только прочитаем вам маленький карманный медицинский словарь. Давай, Лех!

И они стали читать поочередно:

— Гармонист — эндокринолог.

— Живчик — реаниматор.

— Мозгляк — невропатолог.

— Органист — уролог.

— Родимчик — акушер-гинеколог.

— Зубатка — женщина-стоматолог.

— Зубило — мужчина-стоматолог, — выпалила Татоша, глядя, как реагируют родители.

— Домушник — участковый врач.

— Калькуляция — анализ кала.

— Пенистый — сексуально озабоченный.

— Мочка — урологическое судно или утка.

— Напасть — наркозная маска.

— Стенание — лазание от боли на стенку.

— Черепица — облысение.

— Экзаменатор — аллерген, вызывающий экзему.

— Ладно, ладно, ребятки, все хорошо, молодцы, только советую вам проверить, не повторяете ли вы уже сказанное или опубликованное прежде, — с ехидцей сказал Дмитрий.

— Да мы сами все придумали — вот тут, сейчас! — возмутилась Танька.

— Это правда, Дмитрий Андреевич, — подтвердил Леха.

— Я и не сомневаюсь. Но имейте в виду, как это там у классика? «Призрак бродит по Европе», так, кажется. Так вот, хохмы бродят по миру, не зная границ и таможен, по секрету всему свету. Так что учтите это. К тому же не забывайте про Ломоносова и Лавуазье.

Зима в этом году проскочила без особых сложностей. Не то что их вовсе не было, просто люди привыкли к ним, ждали и потому преодолевали с привычным терпением и ворчливостью. Сперва выпал снег, как водится, неожиданно, ну, словно бы это случилось где-нибудь в Рио-де-Жанейро, и улицы стали непроходимы и непроезжаемы. Потом зима слегка огрызнулась морозами и сразу же уступила. На смену шел грипп, зацепил кого надо и не надо и тоже пошел гулять дальше. Вслед грянула весна, не давая продыху ни людям, ни канализационным стокам, ни снегоуборочным машинам, которых катастрофически не хватало, потому что, во-первых… во-вторых… в-третьих… — и так до следующей весны.

Словом, все шло в Москве как обычно, ничего неожиданного, сплошные ожидаемые неожиданности.

Утро воскресного дня Танька позволила себе понежиться в постели. Ее комнатка выходила на восток, и первые лучи солнца прорывались даже через шторы. Пробуждение сегодня было волшебным — так случалось редко, и объяснить причину, механизм такого феномена она не могла: иногда, проснувшись, еще не раскрывая глаз, вдруг как бы теряла ориентацию в пространстве, и ей казалось, что кровать стоит совсем в другом углу комнаты. Она понимала, что это ей только кажется и стоит открыть глаза — все сразу встанет на свои места. Но почему-то хотелось продлить это состояние дезориентации, когда дверь, которая была справа от нее, представлялась совсем с другой стороны. Что-то в этом было сказочное, фантастическое, сулящее радость, удачу, новизну. Танька лежала так, с закрытыми глазами, пока ощущение себя в пространстве не возвращалось к реальности, и только тогда раскрывала глаза. В детстве так происходило значительно чаще, а сейчас только изредка, тем блаженнее были эти мгновения.

Она встала, раздвинула шторы и снова улеглась, прихватив с письменного стола книжку. Но читать не хотелось, отвлекал широкий солнечный луч, такой прямой и яростный, что хотелось потрогать его руками. Пылинки плясали в нем загадочный танец света, полный раскованности и бесшабашности. Видимо, это и есть то самое броуновское движение, которое так скучно изучать в школе и так приятно наблюдать наяву.

Лежать бы так и лежать…

Таня вспомнила, как вернулся накануне с работы отец, подавленный, сокрушенный окончательным решением направить на конференцию хирургов в Германию не его, а главного врача больницы, который хоть и был доктором наук, но терапевтом, никакого отношения к программе и тематике конференции не имеющим. По правде говоря, он и больных-то давно уже не смотрел, не лечил, не консультировал — стал просто руководителем, администратором, хозяйственником. Нужно отдать ему должное — хозяйственник он был прекрасный, умел учесть все потребности больницы, вовремя принять меры, организовать, надавить. Даже его заместитель по хозяйственной части порой жаловался, что главный «довлеет», не дает проявить инициативу. Жаловался он в основном Дмитрию, так как пару лет назад Дмитрий Андреевич буквально спас его отца, сделав операцию по поводу прободной язвы желудка вопреки тому, что терапевты ставили диагноз «инфаркт миокарда». Старик регулярно наблюдался у Дмитрия, боготворил его. А Дмитрий, каждый раз услышав это «довлеет», пытался втолковать завхозу, что нет в современном русском языке такого слова, а выражение «довлеть», через «о», имеет совсем другое значение — быть достаточным для кого-то, удовлетворять. Но все повторялось, и Митя подумал, что если уж журналисты-международники так говорят, будто никогда в жизни не заглядывали в словари русского языка, то пусть и наш замглавного выражается как хочет, черт с ним, в конце концов, он на самом деле просто завхоз.

А вот поездка в Германию сорвалась, и с этим ничего нельзя поделать. Обидно не то, что он, хирург, рекомендованный на эту конференцию, зря носился, собирал кучу бумаг, ходил в министерство и все такое, а сам факт произвола и собственной беспомощности — ну, не ходить же по инстанциям, что-то доказывать, разоблачать. Все бесполезно. Ясное дело — он наказан за непослушание, за то, что не уволил Николая, вернее, не очернил его, не подал докладную записку, где обвинил его в профнепригодности или постоянных нарушениях дисциплины, то есть не солгал во благо себе. Единственное, что он предпринял, — позвонил чиновнику в министерство, который занимался оформлением делегатов на конференцию, тот сказал, что сейчас занят, и просил позвонить через час.

Через час ему ответили, что имярек отошел. Митя взвился, поняв, что сценарий написан и утвержден, никто не собирается с ним встречаться, обсуждать так называемое недоразумение, и тогда его понесло, как порой случалось, когда приходилось иметь дело с человеческой тупостью и пошлостью.

— Как, неужели он умер? — воскликнул он в трубку. — Я разговаривал с ним всего час назад!

— Что вы такое говорите, мужчина! — возмутился на другом конце провода женский голос и, отчеканивая каждое слово, повторил: — Я же вам сказала — он отошел.

— Я вас именно так и понял, — сокрушенно отозвался Дмитрий. — Он отошел в мир иной. Сожалею.

— Да как вы смеете?! Он жив и здоров! — надрывалась, видимо, секретарша.

— Тогда объясните, от чего он отошел? Если от дел, то дайте мне поговорить с его преемником, — стараясь быть предельно корректным, сменил тон Дмитрий.

— Откуда у вас такие сведения? — всполошилась министерская дама.

— Да нет у меня никаких сведений, — с досадой сказал Дмитрий. — Скорее всего он отошел по малой нужде… отошел — подошел… чушь какая… — Он бросил трубку в сердцах, рассердившись сам на себя: ну чего это ему вздумалось вымещать свое возмущение на убогой дуре-бабе, которая и одного-то, родного, языка не в состоянии толком постичь.

Дмитрий провел ладонью по лицу, словно хотел стереть с него паутинку разочарования и усталости, потом заглянул в отделение реанимации, зашел в ординаторскую, переговорил с дежурящим сегодня врачом и отправился домой по привычке пешком.

За поздним воскресным завтраком обсуждали животрепещущий вопрос: как написать Генриху, что поездка в Германию не состоится. Не сообщать же ему, в самом деле, о проблеме с хирургом, сексуальная ориентация которого хоть и не установлена до сих пор, но оказалась решающим мотивом в выборе кандидата для участия в конференции. Этот бред можно рассказывать, как анекдот, при личной встрече, но излагать его в письме — увольте. Вспомнилась забавная история, рассказанная ныне покойной тетушкой Дмитрия, которая в двадцатые годы была женой заместителя начальника военной академии. Там собрали на краткие курсы красных командиров, военачальников Гражданской войны. Стояла зима, лютый голод, и молодые парни, раздобыв где-то мерзлую картошку, решили испечь ее прямо в комнате общежития. Расковыряв несколько плашек старинного паркета, развели костерок, испекли картошку, не подозревая, что в такую разруху подобный «пустяк» может быть наказуем. Все они были деревенскими парнями, едва овладевшими грамотой и, несмотря на воинские заслуги, оставались наивными мальчиками. В конце обучения им была обещана экскурсия в Петроград. Однако участников «паркетной истории» наказали и лишили поездки. Когда курсанты узнали об этом, они возмутились, расшумелись, и начальство решило спустить все на тормозах — простила всех, кроме главных инициаторов и зачинщиков. От одного из них заместитель начальника академии получил следующее послание: «Ко всему этому то есть. Я якобы не еду на экскурсию в Петроград. Ежели это за картошку, то прошу мне, как и всем. К сему комбриг Левада».

Этот полуистлевший листок долго хранился у тетушки, пока не сгинул во время многочисленных обысков после расстрела мужа.

— Так и напиши, папик: «Я якобы не еду на конференцию в Германию», — пусть Генрих сам догадается, — попыталась шуткой разрядить напряжение Танька.

— Самое интересное, — улыбнулся Дима, — что последователи бедного комбрига размножились в геометрической прогрессии, каждый второй говорит: я как бы еду, я как бы люблю, как бы, как бы… А уж мой главврач, сам того не подозревая, подхватил идеологическое знамя из рук свергнутого Никиты Хрущева, оравшего на выставке авангардистов в Манеже: «Педерасты!»

В трудах и заботах прошел год.

«Отхожий промысел» Сашеньки не то чтобы процветал, но стабильно держался на уровне, приносящем достаточный доход, чтобы приодеть взрослую дочь и немного отложить на грядущее лето — очень хотелось в кои-то веки поехать куда-нибудь всей семьей, расслабиться, покупаться, позагорать, не заботясь ни о питании, ни об устройстве. Куда и как — предстояло еще думать, обсуждать, искать и спорить.

Таньке предстояла тяжелая весенняя сессия: испокон веку четыре основных экзамена назывались полулекарскими и служили своеобразным пропуском, или допуском, в клиники, непосредственно к больным. Оценки по этим предметам шли в диплом, и, конечно, хотелось сдать их как можно лучше. Хотя всем известно, что ни цвет диплома, ни отметки в нем ничего не значат в последующей судьбе молодого врача.

Тем не менее Таня усердно занималась, иногда вместе с Лехой, но с тех пор как он нашел «халтуру», они чаще занимались порознь. Халтурой считалась работа в ресторанах «Ростикс», где платили за час примерно 35 рублей. Предлагали любой удобный график работы, любое количество часов, и так набегало за месяц от трех до четырех тысяч.

В театральных вузах тоже сдавали экзамены. У Лили по актерскому мастерству репетировалась одноактовка из жизни французской аристократии XIX века. Ей поручили небольшую, но очень выигрышную роль. В костюмных пьесах она была особенно эффектна. Бог знает откуда у девочки из средней инженерно-технической семьи ярко проявилось чувство стиля и формы. Не каждый, даже очень хороший непрофессиональный актер умеет быть естественным и органичным в костюмах прошедших эпох. Таким изумительным даром обладал в Малом театре покойный Никита Подгорный, чьи великолепные работы, к счастью, сохранились в фильмах и записях спектаклей. Ах, как он носил фрак! Но если Подгорный мог, помимо всего, опираться на актерский опыт своей семьи — не одно поколение этой славной династии посвятило себя сцене, — то Лильке помогали лишь интуиция и природа, наделившая ее умением, как эхо, откликаться на любое указание и замечание педагога, она хватала все с лету, с полуслова, а потом повторяла и повторяла движение, жест, мимику, пока это не закреплялось и становилось ее собственным поведением в заданной ситуации. Собственно, именно этому и учили студентов-актеров, только у Лили все получалось так органично, словно она сама до этого дошла.

— У Лильки через неделю зачет по мастерству актера, — сообщила Таня.

— Интересно, — без особого воодушевления отозвался Леха.

— Она тебя приглашает.

— Она или ты?

— Какая тебе разница? Она просила меня передать тебе. — И, лукаво поглядев на Леху, добавила: — Между прочим, не в первый раз, если ты помнишь такую мелочь, она еще на первом курсе приглашала тебя.

— Да-а… — неопределенно протянул Леха.

— Может, скажешь, что не замечал ее интереса к тебе?

— Ну что ты меня допрашиваешь — замечал, не замечал? Ты сама-то пойдешь?

— Конечно.

— Ладно, пойдем. За тобой зайти?

— Как хочешь. Я с мамой иду.

— Ну тогда встретимся там.

У старинного приземистого здания на углу Неглинной толпилась молодежь. Здоровались, перекликались, обменивались новостями, курили так густо, словно стремились раз и навсегда избавиться от главного инструмента актерского творчества — голоса.

Танька удивлялась — как только в студенческой среде не шпыняли медиков: и циники они, и бесстыжие, и все девицы поголовно курят. На самом деле начинают покуривать в основном, когда впервые приступают к занятиям по анатомии — запах формалина, в который погружают препарированные трупы, перенести не так-то просто, к этому трудно привыкнуть — вот и курят, чтобы перебить его.

Актерскую же среду Татьяна считала более циничной. Возможно, она была права: не всегда молодые актеры чувствуют грань между необходимой раскованностью и элементарной распущенностью. Впрочем, Танька не собиралась даже в мыслях брать на себя роль праведницы или, чего хуже, ханжи, просто она возмущалась несправедливостью нападок на студентов-медиков.

Появление двух незнакомых красивых молодых женщин было замечено. Особенно поражало их сходство между собой.

— Отпад, — сказал кто-то, и одновременно Танька почувствовала, как ее царапнул чей-то откровенно завистливый взгляд. Она выше подняла голову и повлекла за собой мать к парадной двери. Перед тем как войти, оглядела толпу — Лехи нигде не было. «Ну и Бог с ним, — подумала она, — няньчись тут… Сам пусть ориентируется».

В вестибюле висели самодельные, написанные от руки афиши. Громкие имена прославленных актеров Малого театра, руководителей курсов бросались в глаза, но, странное дело, здесь, в полудомашней обстановке студенческой среды, они сами воспринимались по-домашнему, без звездной мишуры, без пьедесталов, на которые возвела их восторженная публика.

Сашенька многих знала по кинофильмам, а в Малый театр стала ходить только недавно, когда Лиля поступила в училище.

Вообще в тех умеренно-продвинутых интеллигентских кругах, в которых в основном вращались Ореховы, к Малому театру сложилось двойственное отношение. Его признавали за эталон и — не ходили. Больше привлекали неожиданные решения традиционных пьес в Ленкоме, Современнике, в антрепризных театрах. Но теперь, посмотрев несколько спектаклей в Малом, вдруг получили такое утоление тоски по нормальной, традиционной режиссерской трактовке и настоящей московской речи, что сами удивлялись, отчего это так давно не бывали здесь.

К сожалению, пока молодежь больше склонна ходить на так называемые новаторские спектакли, где в основе лежала как бы пьеса — вот где уместно применить это навязшее в зубах «как бы». Старинный приятель семьи, которого давным-давно, еще в студенческие годы, оперировал Митя, уже стареющий актер одного из московских театров, часто заходил к Ореховым, и тогда беседы и споры длились часами. Он неоднократно повторял: «Некоторые писатели наивно полагают, что пьеса — это когда слева написано — кто говорит, а справа — что говорит. Все равно что считать любые зарифмованные строчки поэзией. Не-ет, братцы, драматургия — особый, отдельный жанр, и не каждый прозаик может написать пьесу».

С ним было интересно и весело общаться. Однажды разговор зашел на извечную тему: на каком языке должна исполняться опера — на языке оригинала или на языке, понятном зрителю. Сашенька недоуменно спрашивала: «Зачем мне слушать арию, слов которой я не понимаю?» А старый театральный волк неожиданно пропел: «Варум ду, Ленски, вильст нихт танцен?» Все засмеялись. «Вы бы хотели, чтобы это звучало именно так, если «Евгений Онегин» ставится, к примеру, в Германии или в Австрии?» Это было настолько убедительно, что пришлось согласиться. А ведь действительно, спектакль смотрят, а оперу слушают, тем более что всегда существует в программке либретто, и с сюжетом можно ознакомиться по ходу действия или загодя. Еще не хватало, чтобы Татьяна Ларина в сцене письма обращалась к няне «Ах, киндерфрау, киндерфрау, их ляйде!» вместо «Ах, няня, няня, я страдаю!».

Танька подошла к огромному старинному зеркалу — от пола до потолка. За ней последовала Сашенька. Мелькнула мысль, что, возможно, в него смотрелся еще сам Каратыгин. Группка студенток, загораживающих зеркало, вспорхнула, как стайка воробьев, и исчезла, место перед зеркалом освободилось, и Саша увидела себя и дочь во весь рост.

Из зеркала на нее смотрели две стройные девушки: одна, та, что постарше, самую чуточку склонная к полноте, слегка прищуривалась оценивающе, вторая, худощавая, еще не избавилась от девичьей пухлости в лице. На этом различие кончалось. Обе были светлыми, золотистыми блондинками с голубыми глазами, с короткими, прямыми носами. Некоторую легкомысленность и конфетность такой внешности спасало то, что в глазах и матери, и дочери искрился юмор, и губы при каждом подходящем случае складывались в насмешливую улыбку. И все же мужчины вначале видели в них сходство с Мэрилин Монро и, только приглядевшись, улавливали, что не все так просто в этом очаровании. Татьяну, помимо всего, отличала еще и определенная твердость в линии рта, особенно когда она задумывалась.

Рядом с ними остановилась невысокая, худощавая, чуть сутулая женщина с удивительно темными, почти черными глазами в пол-лица. Она внимательно, без тени смущения оглядела мать и дочь, длиннющими пальцами с ухоженными, очень красивой формы ногтями извлекла из глубокой сумочки пудреницу, раскрыла ее, но не стала пудриться, а без всяких церемоний спросила:

— Близнецы?

— С разницей в двадцать лет, — ответила с улыбкой Сашенька.

— Неужели мать и дочь? — удивилась женщина. — Никогда бы не подумала. — Она захлопнула пудреницу, которая, видимо, потребовалась ей лишь для того, чтобы подойти поближе к большому зеркалу.

— Да, мы очень похожи, — сказала Сашенька.

— Вы из какого театра? — продолжала выспрашивать дама.

— Из анатомического, — не очень вежливо ответила Танька, которую начала раздражать бесцеремонность незнакомки.

Вопреки ожиданиям, дама улыбнулась, никак не отреагировав на откровенную если не грубость, но точно — неприветливость.

— Мы просто болельщицы, — постаралась смягчить Танькин ответ Сашенька. — Сегодня играет подруга дочери.

— Кто же?

— Лиля Лащенова.

— А, знаю. К сожалению, там нет яркой индивидуальности, но лицо хорошее, правильное, под грим, на театре это ценится, а вот в кино важна фактура, без нее никуда, — так и сыпала дама профессиональными формулировками, демонстрируя свою широкую осведомленность. Она вновь раскрыла пудреницу, прикоснулась поролоновым кругляшом к носу и продолжила: — Я, разумеется, не специалист в области телесериалов, но мне кажется, что сейчас появилось столько актеров на одно лицо, кочующих из одного сериала в другой, что не сразу и разберешься — кто есть кто. Даже женская красота, растиражированная в таком количестве, перестает производить впечатление.

— Вот именно, — включилась в разговор Танька, великодушно простив незнакомке ее болтливость, — в одном фильме играет злодея, переключаешь на другой канал, в другом фильме — положительного героя или героиню, а в промежутке рекламирует средство для мытья посуды.

— Я не имею в виду эти малобюджетные однодневки, — с брезгливостью, сморщив только что напудренный нос, отозвалась дама.

— Ничего себе однодневки! Они тянутся бесконечными сериями недели и месяцы, — возмутилась Танька.

— Речь идет не о количестве серий, а об уровне искусства. Я занимаюсь подбором актеров для фильма. Мне бы хотелось с вами поговорить, если не возражаете.

— Но мы врачи, вернее, дочь еще студентка, и поэтому не представляем для вас никакого интереса.

— Как сказать, как сказать… — задумчиво проговорила странная дама, вновь оглядывая Сашеньку и Таньку с ног до головы. Тане даже показалось, что в ее глазах мелькнуло что-то плотоядное.

— Нам пора идти, а то опоздаем, — нетерпеливо сказала Таня.

— Да, да, идемте, только, пожалуйста, не сочтите за труд после экзамена уделить мне буквально несколько минут. Я буду ждать вас здесь, у зеркала.

Саша и Таня согласно кивнули и вошли в зал. Сразу же заметили Леху, который сидел, повернув голову к входной двери, и махал им рукой.

— Я занял вам места, — сказал он, когда мама с дочерью пробрались к нему. — Вот, возьмите. — Он протянул им две программки, размноженные на ксероксе.

Танька просмотрела свою: Лиля была занята в первой одноактной пьесе, во второй, после небольшого перерыва, ей предстоял еще один выход на сцену, но уже в небольшой роли, подыгрывая коллегам.

— Где ты взял программки? — спросила Танька. — Я искала, но нигде не видела.

— Пришел пораньше, меня встретила Лиля, провела и снабдила ими.

«Нас он дожидаться не стал, — подумала Таня, — а Лилька быстренько взяла инициативу на себя, вот он и побрел покорно за ней… — Она улыбнулась. — Может, подружка на самом деле влюбилась в моего Леху-Буратино? Ну почему моего? Странно, что я так подумала, сама же говорила, что Леха — общественное достояние…»

Свет в зале начал постепенно гаснуть…

В перерыве Леха покрутился около двух своих дам, предложил сходить в буфет, из чего Танька сделала вывод, что последнее время он активно поработал в «Ростиксе», и вдруг, изумив и Александру Михайловну, и Таню, сказал, что сбегает за кулисы подбодрить Лилю.

— А ты знаешь, как туда пройти? — удивилась Сашенька.

— Конечно, мне девочки показали.

Танька наблюдала, как курчавая голова высокого Лехи проследовала в направлении сцены, потом свернула куда-то в сторону и скрылась. Она прислушалась к странному, непривычному ощущению, возникшему в ней, и, словно оправдываясь, сказала матери:

— Он удивительно легко находит общий язык в любой студенческой компании.

Доносились обрывки разговоров, которыми перебрасывались в зрительном зале студенты и приглашенные:

— Ему, понимаешь, сам Соломин эпизод показал, а он на следующий день пришел и точно так же сыграл. Сидит, довольный, а Соломин ему — «двойку»: ты не текст сыграл, ты меня повторил, как попугай!

— Ей эта, ассистент по подбору кадров, предложила прийти и попробоваться, а она так гордо заявляет: меня в сериал берут. Дура!

— Чего у Лильки не отберешь, так это — пластика, шарм, двигается, словно из балетного к нам пришла…

Сашенька подтолкнула дочь локтем:

— Знаешь, мне тоже так показалось. Она великолепно смотрится.

— Да, — вяло отозвалась Танька, — я согласна.

После перерыва Леха не появился, Таня, вытягивая шею, искала его глазами в проходах, но не заметить Леху было невозможно, и она перестала крутить головой.

В следующей одноактной пьесе у Лильки был небольшой, но блестящий выход, почти без текста, с крохотным куплетом, который она мило спела, пританцовывая. Ей аплодировали. Вообще аплодировали всем много и щедро, любую удачную реплику принимали на ура, иногда даже мешая действию. Танька к концу заразилась атмосферой всеобщего восхищения, какая бывает разве что на семейных спектаклях, и бурно хлопала, искоса поглядывая на мать. Та тоже хлопала, даже раскраснелась и казалась молоденькой девушкой, всего лишь чуть-чуть старше Таньки.

Когда экзамен закончился, вместе со всеми они вышли в вестибюль, несколько минут растерянно высматривали Леху, но его и здесь не оказалось. Прошла черноглазая дама, оживленно разговаривая с худощавым юношей, особенно часто срывавшим аплодисменты, кивнула Сашеньке и Таньке, как старым знакомым, и сделала жест, означающий, что она скоро освободится.

Танька начала испытывать легкое раздражение — ну что за номера! Исчез, слова не сказал, бросил их с мамой. Так не поступают. Она насупилась, закусила губу.

— Оказывается, нам ревность не чужда? — спросила Саша, глядя с любопытством на дочь.

— О чем ты говоришь, ма! Да он мне на дух не нужен.

Тут появились Лиля и Леха, веселые, смеющиеся, разгоряченные. Они с трудом протискивались сквозь толпу. Лиля сияла — ее поздравляли, обнимали, целовали, а Леха шел рядом, словно ее успехи в какой-то мере принадлежали и ему. Наконец они добрались до Ореховых.

— Замечательно, я тебя поздравляю! — воскликнула Александра Михайловна. — Ты была очаровательна, Лилечка! — Она чмокнула девушку в горячую, пунцовую, густо пахнущую кремом после снятия грима щеку.

— Поздравляю, подруга, — как можно искреннее сказала Танька и обняла Лилю. — Здорово!

— Правда? — чуть кокетливо спросила Лиля.

— Я же тебе говорил, что им понравилось, — солидно произнес Леха.

Таньку слегка резануло слово «им», словно Леха отстранял ее с матерью от себя и Лильки. Чтобы вернуть его на землю, она спросила с привычной требовательностью:

— Ты где застрял?

— А мы его нагрузили — он у нас исполнял обязанности рабочего сцены, — радостно ответила за Леху Лиля.

— И ничего не перепутал? — только и нашлась что сказать Танька.

— Он прирожденный рабочий сцены! — И Лиля бесцеремонно чмокнула Леху в щеку. — Спасибо!

Подошла кинодама:

— Очень рада, что дождались меня. Поздравляю вас, — бегло кивнула она Лиле и обратилась к Александре Михайловне: — Вы сможете приехать для проб на студию? Я уверена, что вы обе безусловно фотогеничны.

— Простите, — сказала Сашенька, — я могу только повторить, что мы никак не можем, это просто исключено, хотя и польщены вашим предложением.

— Вас пригласили на пробу? — с удивлением и растерянностью спросила Лиля. В ее голосе прозвучали настороженные нотки.

— Да, а что? — спросила Танька. — Разве нельзя?

— Ну почему же, — ответила Лиля и не удержалась от шпильки: — Надеюсь увидеть тебя на экране. Пойдем, Леха!

— Куда? — удивилась Таня.

— Мы идем в общагу. Ребята пригласили нас отметить сдачу экзамена, — ответила Лиля.

— А Леха-то при чем? — с недоумением спросила Танька.

— Это ему в награду за ударную работу по перетаскиванию выгородок и мебели.

Пауза была хрупкой и недолгой.

— Простите, — нарушила вдруг молчание Танька, обращаясь к черноглазой даме, — вы могли бы дать свой телефон? Я, наверное, все-таки приду.

Саша с удивлением поглядела на дочь.

— Но я бы хотела, чтобы вы пришли обе, — произнесла дама, протягивая свою визитку.

— Да, да, я проведу с мамой работу, — заверила Танька, — и приведу ее.

Говоря так, она бросила небрежный взгляд на Лилю.

— А мы побежали — и так опаздываем! — сказала Лиля, лучшая подруга, и, схватив Леху за руку, увлекла его в водоворот молодых людей.

Леха молчал, и это больше всего потрясло Таньку.

Дома поделились впечатлениями с Митей, от которого не ускользнуло недовольство дочери поведением верного Лехи.

— Что, увели твоего чичисбея? — смеясь, спросил отец.

— Пап, ну сколько можно говорить — никакой он не мой, и никто его не уводил, сам пошел.

— Хорошо, хорошо, я просто пошутил. Главное, чтобы он не забыл про завтрашний экзамен, — примирительно сказал Митя.

Лиля с Алексеем втиснулись в троллейбус вместе с небольшой компанией студентов. Ехали весело, шумно, вызывая возмущение и раздражение пассажиров. Потом так же кучей ввалились в магазин, накупили спиртного, сыра, колбасы и хлеба. В общежитии все быстро перемешались — кто сдавал экзамен, кто болел за коллег, с какого кто курса — уже не разобрать, началось всеобщее веселье, и веселье было — питие.

Леха вскоре оказался в одиночестве: при всем интересе к нему Лиля немедленно вовлеклась в общий профессиональный разговор, так называемый разбор полетов, где все говорили одновременно, горячо, азартно, и эмоциональная сторона преобладала над трезвым анализом.

К нему подсела смазливая девица, которую портили только оттопыренные уши. Удивительно, что она даже не стремилась прикрыть их волосами. Леха не видел ее на экзамене. «Наверное, с другого курса», — подумал он.

Лилька, только что страстно увлеченная спором и не обращавшая ни малейшего внимания на Леху, вдруг оказалась рядом. Девицу как ветром сдуло.

— Если станешь ухаживать за Чебурашкой, тебя примут за крокодила Гену, — то ли в шутку, то ли всерьез бросила она.

— Чебурашка — это избито, банально и трачено народным юмором, — заметил бывалый кавээнщик. — Гораздо выразительнее — «перпендикулярчик».

— Почему «перпендикулярчик»? — удивилась Лиля.

— Потом что у нее уши перпендикулярны к os temporale[2].

— К чему, к чему? — не поняла Лилька.

— К височной кости, — серьезно пояснил Леха.

Лилька приставила ладонь к Лехиному виску и пошевелила пальцами.

— Ой, точно, «перпендикулярчик». Как это никто до сих пор не догадался?

— Ну вот я же догадался, — с нарочитой гордостью выпятил грудь Леха.

Кто-то включил музыку. Начались танцы. «Перпендикулярчик» оказалась в центре танцующих и двигалась, кружилась, скакала совершенно восхитительно! Класс! Супер! Даже торчащие уши придавали ей своеобразное очарование.

Леха с удивлением и восхищением наблюдал за танцем, если только это можно было назвать танцем — скорее коллективное одиночество, когда все — партнеры, но нет партнера.

Лиля хотела присоединиться к ребятам, но поскольку Леха отказался танцевать, она наклонилась к нему, шепнула на ухо:

— А давай уйдем отсюда.

— Давай, — сразу согласился он, поднялся с продавленного кресла, и они вышли из комнаты. Он пошел провожать ее.

Лилька жила с матерью в двухкомнатной квартире старого дома, построенного в тридцатые годы на задворках еще более старой фабрики, когда-то чьей-то собственности, позже экспроприированной и национализированной. Прежде здесь жили работники фабрики, потом дом стал ведомственным, а нынче перешел в муниципальную собственность. Вопрос о сносе или капитальном ремонте дома вот уже пятнадцать лет решался, но так и не решился — отложили на будущее. Будущее, как известно, безразмерно, все туда можно впихнуть, отправить и ждать, ждать, ждать… Чего? А светлого будущего.

И жильцы ждали, ну, те, кто не успел помереть. Многие разъехались, кто женился или вышел замуж, кто приобрел в собственность новую квартиру, а кто и покинул родину в поисках новой, лучшей доли. Но никто не выписывался из своих квартир, их сдавали приезжим или просто запирали, «консервировали», как говорила Лилькина мать, до лучших времен, то бишь до самого что ни на есть светлого будущего.

Родители Лили расстались давно, когда она еще училась в третьем классе. Отца она видела не чаще двух раз в год, когда он приезжал в Москву в командировку «выбивать запчасти». Вскоре переселился в Крым, в маленький поселок, где жил с новой семьей, работал автомехаником, присылал небольшие деньги, а через несколько лет после развода тихо скончался на пляже. Все думали, что он просто лежит, загорает, а вечером его обнаружила там жена. Она и написала о случившемся в Москву.

Лиля не просто дружила с Танькой, но привязалась к Александре Михайловне и Дмитрию Андреевичу, как к родным людям. Здесь она часто бывала после школьных занятий, здесь она «образовывалась», слушая беседы и высказывания Ореховых, брала книжки, много читала, делилась впечатлениями, словно губка впитывала каждую мелочь быта, речи, оценок фильмов, спектаклей, манеру взаимоотношений в семье. Таньку она любила искренне, доверяла ей во всем и сама пользовалась ее безграничным доверием.

Мать, инженер-электрик, выбиваясь из сил, сумела защитить кандидатскую в своем НИИ, но после распада, или, как она называла этот процесс, расчленения, страны диссертация оказалась никому не нужна, институт, где она работала, не вписался в рыночную экономику и тихо умирал, существуя в основном на деньги от сдаваемых в аренду помещений.

Лилина мама огляделась по сторонам и ринулась, как многие представители технической интеллигенции, в «челноки». Погрубела, стала языкастой, решительной, нахрапистой — иначе нельзя. Появились деньги, но вместе с тем и трещина в отношениях с дочерью. Лилю тянуло к семье подруги, к милым, мягким, дружным Ореховым, где Александра Михайловна всегда выслушает, а Дмитрий Андреевич обязательно пошутит или прочитает стихи и будет хитро улыбаться, предоставляя возможность догадываться, его ли это вирши или какого-нибудь поэта.

Поднимаясь к себе на третий этаж — в старом доме лифта не было, — Лиля не думала, как это может сказаться на ее отношениях с Танькой. Она искоса поглядывала на Леху, а тот мерно переступал своими длинными ногами сразу через одну-две ступеньки, нарушая согласный ритм шагов и, казалось, ни о чем не думал. Лиля даже рассердилась на него: она ведет его к себе домой, где нет мамы, которая сейчас скупает в Китае всякий ширпотреб, а он… Потом подумала: он же не знает, что мамы нет дома, что и отца в помине не существует, он вообще ничего не знает, дуралей длинноносый, не знает, что она два года бешено ревнует его к Таньке, а сегодня вдобавок приревновала еще и к «перпендикулярчику», что еще в прошлом году назло ему и самой себе закрутила роман со смазливым однокурсником, и внезапная близость после вечерней затянувшейся репетиции открыла ей мир чувственных наслаждений, но не излечила от безнадежной любви к Лехе…

И вот она ведет его к себе, в ней подрагивает каждая жилочка, безумно колотится сердце, а этот баран кучерявый шагает себе через ступеньки и ни о чем не догадывается, ни капельки не волнуется и, может быть, даже думает в этот момент о Таньке.

Леха не думал о Таньке.

Он просто пытался разобраться в себе — почему, проводив Лильку до дома, он так бездумно ответил согласием на ее предложение подняться в квартиру, посидеть, попить кофейку. В голову приходил только один ответ — ему так хотелось.

Девушка, с трудом поспевающая за ним по крутой стертой лестнице, такая привычная, такая обыкновенная, ничем не отличающаяся от многих других знакомых ему девушек, сегодня вдруг раскрылась перед ним необычной гранью, имя которой — талант.

Но Леха по молодости лет не понимал этого, не подозревал, как дьявольски привлекателен талант в женщине, и тем более не знал, что женщина, поднявшись на сцену, становится особенно желанной для мужчин. Он еще не скоро сможет постичь эту тривиальную истину так же, как и тысячи неистовствующих поклонников и фанатов, толпящихся у подмостков своих кумиров, своих идолов с букетами цветов.

Пока Леха оглядывался в квартире и бормотал что-то про то, как у них уютно, Лиля вытащила из холодильника початую бутылку вина, салаты с рыбой и с мясом, ветчину. Продукты мать заготавливала с избытком перед каждой поездкой, чтобы Лиля не отвлекалась на магазины и стряпню. Не умея найти с дочерью общий язык, чувствуя, как ее деятельность шокирует Лилю, она тем не менее обожала ее, гордилась и буквально выпрыгивала из себя, только бы Лилечка не чувствовала себя ущербной от этой проклятой безотцовщины. Никогда, ни разу она не допустила, чтобы дочь застала ее с каким-нибудь мужчиной — ни дома, ни на улице. А девочка воспринимала это как само собой разумеющееся — ведь мама пожилая. Даже повзрослев, она и мысли не допускала, что ее сорокадвухлетняя мать может иметь личную жизнь, что ей может понравиться мужчина или, что еще более невозможно, в нее может кто-то влюбиться.

Однажды, когда Лилька была в девятом классе, мать собралась с подругой в театр. Принарядилась, причесалась в парикмахерской, сделала макияж, глянула перед самым выходом из дому в зеркало и вдруг услышала Лилькин восторженный возглас:

— Ой, мама! Какая ты красивая! Ни за что не скажешь, что пожилая!

«Вот он, жестокий эгоизм молодости», — подумала мать и, еле сдерживая слезы, проговорила:

— Спасибо, доченька…

Лиля достала из горки два хрустальных бокала, поставила на стол, поглядывая на Леху.

— Ты отлично играла сегодня, — сказал он, разливая вино.

— Спасибо, я рада, что тебе понравилось.

— И ты такая красивая…

Они выпили вина. Есть не хотелось — в общаге набили желудки бутербродами, и теперь даже мамины заготовки не привлекали.

— Где я тебе понравилась больше — в первом отделении или во втором? — спросила Лиля.

— Конечно, в первом. Хотя и во втором ты зал завела. Я по КВН хорошо знаю, всегда чувствую, когда зал заводится. А в первом у тебя вдруг такая глубина открылась, что мне за тебя страшно стало… ну-у… не за тебя, а за твою героиню.

— Правда?

— Что ты спрашиваешь, не веришь, что ли?

— Не знаю… — смутилась Лиля, — просто неожиданно услышать от тебя…

— А где твои родители, спят? — Леха кивком головы указал на смежную комнату.

— У меня только мама, она сейчас в отъезде.

— Бедная, одинокая примадонна, — произнес Леха и ласково прижал к себе Лильку.

Она ткнулась ему носом в ямку над самой ключицей, вдохнула запах его кожи, потом задрала голову и вопросительно посмотрела в глаза. Леха приподнял ее, прижал к себе и поцеловал в губы. В голове у Лильки все поплыло. Не разжимая рук, он опустил ее на тахту и, нависая над ней, начал раздевать, скидывая все на пол, туда же полетела и его одежда…

Лиля лежала под градом его поцелуев, не смея шевельнуться, чтобы не закончился этот сон, это наваждение. Когда они в мощном порыве вдруг слились в единое целое и задвигались в волшебном, синхронном ритме, Лиля, закусив пересохшие губы, зашептала:

— Еще… еще.

Конца этой безумной ночи не было…

Утром Леха не пошел на последний экзамен. Он лежал в нежных объятиях Лильки и, казалось, не собирался вообще вставать из постели.

И все повторялось снова и снова…

— Я люблю тебя, ты это знаешь? — тихо спросила Лиля.

— Теперь знаю.

— А раньше не знал? — удивилась она.

— Догадывался, — улыбнулся Леха.

— Что же ты так долго догадывался, догадывался…

— Я не знал, какая ты…

— Может, потому, что видел только Таню?

— Я не думал об этом. Понимаешь, — он чмокнул Лильку в щеку и положил ладонь на ее обнаженную грудь, — мне не нравится вообще анализировать, копаться в себе и все такое… Иди ко мне, я все время хочу тебя.

Лиля с готовностью откликнулась на призыв, рыбкой поднырнув под него.

— Мы вместе, и нам хорошо… Молчи и слушайся меня.

— Да… да… нам хорошо… — эхом отозвалась Лиля.

Когда они оторвались друг от друга, Леха, закрыв глаза, объявил:

— Знаешь, я не пошел на экзамен.

— Ты с ума сошел! Что теперь будет? — взволновалась Лилька.

— Если мы сейчас не съедим чего-нибудь из твоих запасов, то умрем голодной смертью вместе в один день и в один час, — ответил Леха и, направляясь в ванную, добавил: — А экзамен я пойду сдавать послезавтра с другой группой.

Леха оставался у Лили всю следующую ночь и день. На экзамен пошел прямо от нее…

Последнее время Таня все чаще ловила себя на мысли, что ей до слез, до боли в сердце хочется влюбиться. Ну нельзя же отношения с милым, до кончика длинного носа изученным Лехой считать любовью?! Это даже на флирт не тянуло. Вот он был влюблен в нее, в этом Танька не сомневалась. Хотя влюбленность не мешала ему хорошо учиться, верховодить в КВН и быть любимцем курса.

Большинство ее подружек и приятельниц уже испытали, если судить по многочисленным романам, это восхитительное чувство. Ей же, Таньке, умной, общительной, ироничной, компанейской, красивой, наконец, черт побери, было не дано.

Эта мечта о любви, неясное девичье томление, причину которого студентка второго курса Медицинской академии Орехова теоретически понимала, преследовала Таньку. Она ждала, она мечтала, она была готова, но любовь, вернее, тот, единственный, к кому это вожделенное чувство могло бы пробудиться, все не приходил. Танька стала плохо спать, худела и даже, к неудовольствию мамы, заметно снизила успеваемость. Она ругала себя, презирала, но в каждом вновь встреченном молодом человеке готова была увидеть Его, но не видела. Казалось, она стала более общительной: с радостью откликалась на тусовки, лыжные походы за город, дискотеки, хотя и честно говорила, что терпеть их не может. Как бы ей хотелось, чтобы пушкинская фраза, сказанная о Татьяне Лариной: «Пора пришла, она влюбилась», — могла быть отнесена и к ней.

И тут, как гром среди ясного неба, грянуло непостижимое событие: Леха не явился на экзамен! Он не был болен, с ним не случилось ничего из ряда вон выходящего — так, во всяком случае, объяснил он мальчишкам своей группы, — ну влюбился, просто влюбился, с головой ринулся в безумный роман и всего-то на пару дней позже сдал последний экзамен за второй курс.

Новость мгновенно разлетелась, несмотря на то что уже начинались каникулы и в академии студентов поубавилось. Танька ловила на себе любопытствующие взгляды, какое-то повышенное внимание, словно к ней присматривались и ждали, как она отреагирует.

Днем, когда Таньки не было дома, позвонила Галина и напросилась на пару слов. Сашенька только что вернулась с утреннего приема и охотно согласилась, предложив ей вместе пообедать.

Галя показалась ей усталой, подряблевшей, если так можно выразиться, но все-таки чувствовалась в ней порода, стать, чего никакие пластические операции или макияж не в состоянии придать лицу.

— Ты неплохо выглядишь, — сказала Сашенька.

— Конечно, — грустно отозвалась Галина, — особенно если надеть на меня паранджу.

— Шуточки у тебя, — улыбнулась Сашенька.

Женщины начали обмен животрепещущими новостями. Собственно, главной причиной визита Гали оставалась хроническая проблема — поиски какой-нибудь соответствующей ее вкусам и жизненным принципам работы. Но где и кто мог предоставить ей занятие, хотя бы отдаленно приближенное к ее запросам, ни она, ни Сашенька не представляли.

К концу трапезы разговор незаметно перешел на события в семье Ореховых. Галина острым глазом истинной женщины заметила перемены в Таньке. Пришлось рассказать ей о романе Лехи с Лилей. Галя была не из болтливых, а ее доброжелательность и богатый опыт могли подсказать Сашеньке многое — она видела, как новость подействовала на Таньку, как ее возмутило поведение Лехи и Лильки, — дочь считала, что ее предали, что так друзья не поступают, и никакие резоны матери, что парень, не добившись взаимности, может влюбиться в другую, не действовали. «А как же Генрих, — спрашивала она упрямо, — ведь он же продолжал любить тебя и нашел в себе силы стать другом тебе и даже папе!» И как ее вразумить, как убедить, что бывают редкие исключения, которые вовсе не подтверждают правило, а так и остаются, словно белые вороны, Саша не знала.

Галя слушала внимательно и все покачивала головой, словно хотела сказать, что все это она знала давно, что ничего нового в этом лучшем из миров не происходит.

— Видишь ли, девочка за два года привыкла считать Алексея почти что своей собственностью, ей и в голову не приходило, что он, возможно, страдает от ее холодности, безразличия к нему. Он был ей нужен, я бы даже сказала, полезен и удобен: вот лежит под рукой необходимый предмет, захочу — возьму, когда понадобится, не захочу — пусть так и лежит, это мое! А у него словно пелена с глаз спала, и он увидел в другой женщине то, чего не нашел в Татьяне.

— Хочешь сказать, — перебила ее Сашенька, — одна любовь кончилась, а другая вдруг началась?

— Ты что же, считаешь обиду Танюши справедливой? — удивилась Галя.

— Нет, нет, я с тобой абсолютно согласна, к тому же со стороны Татоши не было любви, они просто друзья. Ее вообще не волнуют ровесники. Для меня вся эта история — сплошная загадка: с чего вдруг Таньке расстраиваться, обижаться на Лилю — не должна же Лиля спрашивать у нее разрешения, тем более что ей прекрасно известно: Таня в Леху никогда не была влюблена. И еще не пойму никак — два года ходит парень, вздыхает по девушке, а потом в одночасье влюбляется в другую. Что это? Может, сперва влюбился, а потом уж так, по привычке хвостиком ходил — то у них КВН, то химию Татоша просила его разъяснить. Сплошная загадка.

— О Господи, все привыкли твердить, что женщина — загадка, и никому невдомек, что мужчина — не меньшая загадка. Пушкин, влюбленный в Анну Керн, посвятил ей стихи, которые пережили их и еще многие века останутся вершиной божественной поэзии и самым ярким символом любви. Ты только послушай:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И тот же Пушкин называл ее в письмах вавилонской блудницей! Это ли не загадка!

— Одни знаки вопроса… — вздохнула Сашенька.

— Правильно! На этом все и построено: все взаимоотношения, все любови, все романы, всякий интерес мужчины к женщине и женщины к мужчине. Они всю жизнь отгадывают загадку в нас, а мы — в них. Вот что притягивает нас друг к другу. Иначе — не интересно, иначе получается один голый секс, недолговечный и ненадежный, который со временем изнашивается и приедается, как платье устаревшего фасона или давно прочитанная книга. Разве это интересно, скажи мне, пожалуйста?

— Да… я как-то не задумывалась над этим.

— И правильно делала, потому что ты, как говорят, выиграла по трамвайному билету, ты и Дмитрий. У вас все совпало, все состыковалось, и вы оба слишком умны, чтобы пустить на самотек выпавший вам шанс — один из сотни тысяч.

— А ты не преувеличиваешь наши заслуги? — смутившись от таких похвал, спросила Саша.

— Вовсе нет, — заверила Галина. — Возьми хотя бы свою кухню — это же не просто красивая, чистая кухня, это — ностальгия по операционной. И все здесь придумано тобой, в каждом закуточке — твоя индивидуальность.

— Скажешь тоже… Разве в этом дело?

— И в этом, и в тысяче других мелочей, которые вы с Дмитрием постоянно вкладываете в копилку вашей супружеской жизни. Я ведь не первый год дружу с вами, вижу, восхищаюсь. Ну а реакция Танечки — совершенно нормальная, женская, не стоит тебе волноваться и придавать этому особое значение. Поверь, у нее сейчас период томления духа и плоти. Все пройдет, и все придет в свое время.

— Знаешь, Галя, — очень серьезно начала Сашенька, — я, кажется, нашла для тебя работу.

— Вот так вдруг? — удивилась Галина. — И что же это за работа?

— Пиши романы. Пиши о женщинах, о любви, о мужчинах, пиши обо всем, что знаешь, о чем говорила только что. Придумай сюжет, вспомни что-то из жизни, что-нибудь из того, что слышала, видела, что происходило с твоими знакомыми, друзьями. Пиши женский любовный роман. У тебя это получится, я знаю, поверь мне. В конце концов — попытайся, а там будет видно.

— Ты полагаешь? — задумчиво произнесла Галина…

Осенью, с началом занятий на третьем курсе все как-то само собой рассосалось: большие группы расформировали на малочисленные, не больше десяти человек в каждой, чтобы не загромождать палаты, и Танька с Лехой оказались в разных группах. Они, конечно же встречались, общались, даже продолжали заниматься КВН, но уже общеинститутским, где больше народу, новые знакомые с других курсов, и постепенно их взаимоотношения нормализовались.

Разучивая гимн академии, который не менялся со времен первого ордена Ленина мединститута и заканчивался словами: «В медицине всюду будут первыми Первого МОЛМИ выпускники», кто-то с недоумением заметил, что не совсем понимает смысл некоторых слов.

Дома Танька спросила у отца:

— Почему наш гимн начинается с таких странных слов: «Уходят вдаль московских улиц ленты, / С Москвою расстаются москвичи…»? С чего это москвичи должны расставаться с родным городом?

Дмитрий был слегка обескуражен таким неведением — подумать только: всего лишь пара десятилетий прошла, а новое поколение ни сном ни духом не знает, не ведает истории своего вуза, своей страны, даже недавней. Есть же в институте, то бишь в академии, кафедра истории медицины, и там очень толковый и любопытный человек работает — страстный коллекционер бабочек, всего живого, книг и черт знает еще чего. Неужели вся история медицины ограничивается давно прошедшими временами — от Авиценны до Павлова и нет в программе истории последних десятилетий? Он вспомнил, как слушал по телику в прошлом году передачу «Пока все дома», которую всегда смотрел с интересом. Там один доктор, занимающийся эндохирургией, вместе со своими друзьями, околокремлевскими деятелями, рассказывал, как они любят петь вместе, втроем, как давно дружат и прочее. К примеру, спели пару куплетов из институтского гимна и на вопрос ведущего, кто написал этот гимн, хирург небрежно бросил: «Наши ребята». «Вот это да!» — подумал Митя. Он знал точно, что авторы закончили институт в 1955 году, а этому хирургу-вокалисту на взгляд никак не больше пятидесяти лет.

— Как же вы так живете — одними тусовками, шоу и сериалами? А что-нибудь из истории страны вам известно? — накинулся Дмитрий на дочь.

— Ты не прав, папик, мы много читаем и историю знаем. ГКЧП… — перебила мысли отца дочь.

— Вот-вот, ГКЧП! А все предшествующее для них — для вас, мадемуазель, — «табула раса», то есть чистая дощечка, как говорили латыняне.

— Почему, — возмутилась Татьяна, — если нужны неопровержимые аргументы, всегда обращаются к древним, на худой конец — к французам: «как говорили древние», «как говорят французы».

— Могу еще сослаться на греков.

— Папик, не увиливай! Ты так и не ответил на вопрос: почему мы поем «с Москвою расстаются москвичи»?

— Потому что все выпускники мединститутов, как, впрочем, и других вузов, получив диплом, должны были уезжать на периферию страны.

— Должны?

— Чтобы крепить в провинции здравоохранение, машиностроение, театральное искусство и прочие отрасли науки, культуры и производства.

— Папочка, не говори лозунгами. Ты сам учил, что лозунг никогда ничего не объясняет, а только оболванивает. Сказал, что мы не знаем истории, — изволь растолковать.

— В советской системе высшего образования существовало распределение молодых специалистов. Получил диплом — изволь ехать в глушь, отрабатывать потраченные на твое обучение деньги. И распределение было обязательным. Не поехал — попадешь под суд.

— И весь выпуск уезжал? — недоумевала Таня.

— Ну нет, были места в аспирантуре, в ординатуре, куда рекомендовались не просто отличившиеся в учебе, но и активно участвующие в комсомольской работе. Последнее было обязательным даже для особо одаренных. Кто-то своими путями умел зацепиться за столицу.

Танька никак не могла понять, почему нужно уезжать из своего города, если практически в каждом областном центре есть мединститут.

— Я еще могу допустить, что такая мера была необходима, когда в России насчитывалось всего пять-шесть медицинских факультетов в университетах.

— Не забывай, Татоша, что тогда существовало земство, которое и приглашало врача, обеспечивало жильем, приличным содержанием. А главное — это не было принудиловкой, врач мог и имел право сам найти себе работу. Распределение же — чистая принудиловка. Правда, только на три года.

— Вроде как срок отсидеть. Интересно… А зачем нужен такой временный врач на три года, он же потом вернется домой.

— Вернется-то вернется, только кто его возьмет на работу? Здесь его никто не знает, врачебных вакансий нет.

— Что же, получается замкнутый порочный круг?

— Да. Это была продуманная политика по рассеиванию и разобщению молодых интеллигентов. Ребята с дипломами на руках оказывались оторванными от привычной среды, родных, друзей, самые крепкие связи, возникшие в юности, рвались, и молодой специалист попадал во власть местной бюрократии. Так они становились зависимыми и управляемыми.

— Да-а… — протянула задумчиво Танька, — «с Москвою расстаются москвичи…». А мы даже не задумывались, что скрывается за этими словами. И все так весело поют.

— Поем мы всегда весело, — усмехнулся Дмитрий и вдруг молодецки запел: — «И как один умрем в борьбе за это!» Разве не весело?

— А ты знаешь тех, кто написал наш гимн?

— Нет, не знаю… Одно время считалось, что слова и музыка народные, но потом вспомнили авторов. С одним из них был знаком Генрих — он защищал диссертацию в институте урологии, где тот работал, много рассказывал мне о нем: что он фантастически талантливый и порядочный человек, доктор наук, лауреат Госпремии, выпускался в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Тогда ведь не было дискотек, КВН, просто к традиционным праздникам готовили вечера с самодеятельностью и танцами. Вот и придумали шестикурсники к майским праздникам, перед самыми госэкзаменами, эту песенку — двое ребят написали слова, а их однокурсница сочинила музыку. Они даже и подумать не могли, что песня станет гимном, это уже следующие поколения так решили.

— Получается, что скоро этой песне исполняется пятьдесят лет. Надо же! Любой песенник пожелал бы такую судьбу своему творению. Представляю, какой это кайф для авторов.

— Если они еще живы… — заметил Митя.

— Думаешь, их уже нет?

— Кто знает… Это песни живут долго, врачи умирают рано.

— Ой, папик! — И Танька бросилась обнимать отца, словно хотела уберечь его от всех стрессов и болезней, подстерегающих каждого хирурга.

Сентябрь 2003 года измотал москвичей дождями, которые, начавшись еще в августе, плавно перетекли в следующий месяц. Все ждали «бабьего лета», а его все не было. «Опять не дают обещанного», — шутил Митя.

Галина постоянно чувствовала себя разбитой, усталой, на предложения Дмитрия положить ее в больницу для обследования отговаривалась:

— Во-первых, в палатах рано гасят свет, а я «не могу дормир в потемках», во-вторых, у вас наверняка не установили биде. Все это мне не подходит. Просто у меня в такую погоду всегда наступает депрессия. Пройдет.

— Галя, нельзя же так легкомысленно относиться к своему здоровью, — увещевала ее Сашенька. — Всего две недели в больнице — и все исследования успеешь пройти. Ну что тебе стоит! Как-нибудь потерпишь-перетерпишь наш больничный сервис, зато будешь точно знать — что и как лечить.

— Сашенька, ну кто может знать лучше меня, что творится в моих недрах? Давай не будем к этому возвращаться. Вот придет «бабье лето» — и я воспряну.

— Когда оно придет? Сентябрь уже кончается.

— Придет, никуда не денется. Нельзя же, в конце концов, вечно обманывать женщин. Природа — не то что люди, она справедлива, она не обманет.

Действительно, через несколько дней наступили теплые солнечные дни, и хотя уже стоял октябрь, казалось — ни осени, ни слякоти, ни зимы, ни снега никогда не будет.

Сашенька ходила на работу, наслаждаясь прогулками по бульвару. Тамара продолжала баловать ее приношениями из «Макдоналдса», словом, все шло своим чередом. Потенциальные «левые» пациентки, видимо успевшие за лето не только вдоволь нагрешить, но и присмотреть себе кандидатов на совместное прослушивание марша Мендельсона с последующей совместной же семейной жизнью, активизировались. Примерно раз в неделю, жеманясь и опуская глаза долу, появлялась такая грешница с очередной байкой о случившейся с ней оказии. Саша вполуха выслушивала для приличия их россказни, делала свое дело и думала, что если произошло непорочное зачатие, то почему бы не быть и непорочной потере невинности — именно в этом пыталась ее убедить почти каждая из девиц. «Бог с ними, — думала Сашенька, — какое мне дело до их проблем…»

Однажды в конце приема Тамара, относившая истории болезни в регистратуру, вернулась весьма озадаченная.

— Александра Михайловна, там сидит девушка на прием, без карточки. Думаю, это на пластику.

— Приглашай, чего тянуть, — сказала Саша.

— По-моему, она уже была у нас.

— Значит, что-то другое. Зови, я приму ее.

— Да нет, вы не поняли. Мы ей уже зашивали, она к нам весной приходила.

— Ну и что, может, она сегодня пришла с беременностью. И слава Богу. Пригласи ее, не сидеть же здесь вечно.

Тамара открыла дверь, и, когда девица вошла, Саша сразу же узнала ее — действительно, примерно весной она делала ей гименопластику.

Все оказалось совсем не так, как предполагала Сашенька. Девица была намерена сделать ту же операцию повторно.

— Вы это серьезно? — удивилась Саша. — Может, вам пуговочку с петелькой или молнию там пришить? Захотела — расстегнула, потом застегнула.

Девица пыталась что-то объяснить, упросить, путалась в словах, не договаривая до конца ни единой фразы.

— Понимаете, я как бы хотела… потом так получилось…

Саша торопилась домой: сегодня Таня хотела порепетировать дома несколько сцен из нового КВН, ожидался и Леха — впервые после долгого отсутствия. Ей хотелось, чтобы ничего в доме не смущало его, чтобы все происходило, как прежде. Конечно, Таня сама справится, но лучше, считала Сашенька, если бы и она при этом присутствовала, а то мало ли что может выкинуть Татоша — вожжа под хвост и понеслась.

А девица все тянула, все мямлила, теребя пуговицу на блузе.

— Тамара, ты что-нибудь понимаешь? — едва сдерживаясь, обратилась Сашенька к медсестре.

— Пока не очень. Если можно, Александра Михайловна, я попробую поговорить с ней сама.

— Да ради Бога! Только не тяните время.

Тамара усадила девицу и, стоя над ней, отчего той пришлось задирать голову, отвечая на вопросы, стала, как заправский следователь, вытягивать из нее слово за словом.

— Ну сделали мы тебе все, и ты вышла замуж. Так?

— На самом деле… понимаете…

— Милочка, можешь ответить толком: вышла ты замуж или нет?

— Сначала я как бы… понимаете… я же не думала…

— Короче, — начала заводиться Тамара, — ты замуж не вышла, опять с кем-то связалась и снова — облом! Правильно?

— Вообще-то… вроде бы да… только если вы не сделаете это… ну, эту… как бы операцию…

— Поняла. Ты хочешь сказать, что и новый жених желает иметь невесту-девственницу?

— Когда девственница, то такса получается как бы больше, — вдруг на одном дыхании проговорила девица и опустила голову — то ли от смущения, то ли просто шея устала удерживать ее задранной кверху.

Сашенька, словно ее шилом кто кольнул, подскочила к ней и тоном, не допускающим возражений, потребовала:

— А вот с этого места попрошу поподробней! Подробно, но коротко и ясно! Никаких «как бы» и прочей словесной шелухи.

Девица расплакалась, зашмыгала носом и, не имея при себе носового платка, стала рукавом вытирать, нос и глаза. Тамара взяла со стерильного столика корнцангом[3] марлевую салфетку и бросила ей на колени. Та схватилась за спасительный лоскуток, стала промокать лицо, стирая дешевый грим и помаду. В результате несвязного, сбивчивого рассказа выяснилось, что она — самая обыкновенная проститутка, и на операции ее направляет сутенер, чей доход значительно прирастает при торговле девственницами.

Горю несчастной не было конца, казалось, она прямо здесь, в кабинете изойдет слезами и истает, как Снегурочка.

— Он выгонит меня, прибьет… я потеряю работу… никто меня не возьмет, потому что они все друг с другом связаны… Меня убьют…

Сашеньке было и жаль ее, и страшно за себя — сколько же проституток скрывалось за пациентками, что прошли через ее руки? Получается, что она сотрудничает с ними, вольно или невольно участвует в общем деле, служит этому Молоху и в ус не дует. «Черт возьми, как же я раньше не подумала!» И тут же внутренний беспощадный голос спросил: «А ты считала, что наставляешь на путь истины невинных, оступившихся овечек?»

Словно какая-то глыба навалилось на нее, сковала и не давала ни шевельнуться, ни промолвить слово.

Тамара взяла незадачливую жрицу древней профессии за руку и вывела за дверь.

— Успокойся, никто тебя убивать не станет, ну а все остальное — издержки твоей профессии. Думать надо было, когда выбирала, чем бы заняться в столице. Поправь макияж и шагай отсюда. Не вздумай еще раз появиться здесь.

Когда Тамара вернулась в кабинет, Сашенька снимала халат. Движения ее напоминали кадры замедленной киносъемки, глаза — широко раскрытые, остановившиеся.

— Александра Михайловна… — начала было Тамара.

Саша перебила ее:

— Так. Контора закрывается. Больше ни одной — слышишь? — ни одной пластики!

— Но, Александра Михайловна, это же не значит, что все…

— Тамара, — не стала дослушивать ее Сашенька, — я не могу проводить каждый раз следствие, чтобы разобраться — кто из них проститутка, а кто случайно напоровшаяся на сук девица.

— Ну не все же будут приходить по второму разу, почему надо отказываться? В конце концов — какая нам разница, кто они, эти дурехи!

— Я понимаю, что жаль терять приработок, который так и прет сам в руки. Но я больше не могу, нет.

— Так ведь в каждой коммерческой поликлинике преспокойно делают эти операции, и все узаконено.

— Тогда почему они идут к нам? Почему такая трагедия — «выгонит, прибьет, убьет»! Я понятия не имею, что творится в платных консультациях и, честно говоря, никогда этим не интересовалась. Вот пусть туда и ходят. В чем проблема?

— Да как же вы не поймете, Александра Михайловна, ведь все эти девчонки — приезжие, к тому же большинство из деревень. Они и райцентра-то, может, своего не знают, что они могут знать в Москве? Что они здесь видят, кроме тех закутков, куда их поселяют? Вот одна через кого-то узнала, сказала другой, та третьей — так и пошло-поехало. А их сутенеры, тоже из начинающих, не все еще заматерели, нашли место под солнцем, они что, будут добывать информацию о платных женских консультациях? Рекламы-то на это дело нет.

— Любой бизнес рано или поздно займется рекламой. Это закон. И если разрешено — на здоровье. Вот мы с тобой сейчас спорим, рассуждаем, а на самом деле каждая из нас решает свою проблему, свою линию поведения.

Сашенька заметила, как сникла Тамара, как руки ее, всегда умело, четко, без суеты раскладывавшие инструменты и стерильный материал в начале и в конце работы, теперь стали вялыми, движения неточными, без привычной последовательности в действиях. «Утрачен автоматизм», — подумала Сашенька и сказала:

— Томочка, дорогая, мы с тобой давно работаем вместе, не будем кривить друг перед другом душой. Я хочу, чтобы ты поняла меня: мне не все равно — кто в кресле у меня, я не хочу превращаться в штатного сотрудника подпольного борделя, кстати, в этом вопросе я достаточно хорошо информирована: их пока еще у нас не разрешили… Прости меня, если я невольно подвожу тебя, но я приняла решение — считай, что мы начинаем новую жизнь. — Чуть помолчав, она добавила: — Вот если не найдут гинеколога на третий участок, давай возьмем с тобой полставки.

— Они вчера уже взяли новенькую, после института, — мрачно проговорила Тамара.

— Значит, полставки не берем и — все! Вопрос закрыт.

К дому Сашенька подошла уже немного успокоившись — в конце концов, никакой трагедии не произошло, будем жить, как и прежде жили, без этих денег, зато и без риска, без вечного волнения, что кто-то узнает, что возникнут неприятности, пересуды и всякое такое…

У подъезда стояла Лиля, засунув руки в карманы легкой курточки и ожидающе поглядывая на дверь.

— Ой, тетя Саша… я тут просто… извините, пожалуйста… я бы не хотела…

— Что происходит? Объясни вразумительно, — потребовала Сашенька, начав волноваться.

— Я жду Лешу. Он сказал, чтобы я его здесь встретила, мы собирались погулять.

— Бред какой-то, — с облегчением сказала Саша. — Почему ты ждешь его здесь, а не поднимешься к нам?

— Ну… мне неловко… — начала оправдываться Лиля, но Сашенька перебила ее:

— С первого класса школы ты ходила сюда и при этом не испытывала неловкости. Отчего же сейчас все изменилось? И не вздумай мне ничего объяснять — я не стану слушать всякую инфантильную чушь. Пошли! — И она подтолкнула Лилю к двери.

— Но, тетя Саша, а что скажет Танька?

— Вот поднимемся к нам — и услышишь. Пошли, нечего тут расхаживать, как охранник.

Они вошли в квартиру, и Лилька сразу оказалась в объятиях Таньки, которая все время их невольной разлуки терзалась из-за несправедливого охлаждения к подруге. Она понимала, что Лиля на самом деле не совершала предательства. Просто что-то внутри Татьяны грызло ее, похожее на обиду, но постепенно все прошло, и если она осталась с Лехой в дружеских отношениях, то почему нужно ссориться с лучшей подругой?

Девочки обнимались, что-то тихо говорили друг другу, улыбались, а потом Лилька шепнула Тане на ухо:

— Не сердишься? — И, не дожидаясь ответа, добавила: — Мы с Лехой любим друг друга.

— Представь себе, — улыбнулась Танька, — я это поняла.

Они вошли в комнату, где смех стоял коромыслом — отчего же дым может стоять коромыслом, а смех нет?! Кроме Лехи, на диване сидели парень и девушка, оба в голос хохотали.

Увидев Лильку, Леха вскочил, подошел к ней, смущаясь, стал оправдываться:

— Я как раз собирался спуститься вниз. Мы тут увлеклись, прости. Знакомься — это Ира, а это Андрей.

— Можно, я послушаю ваши шуточки? — спросила Лиля.

— Нужно! — воскликнул Андрей. — Нам требуется свежая голова, потому что мы начинаем терять критерий — что смешно, а что не очень.

— Судя по вашему смеху — все очень смешно, — заметила Лиля.

— Мы собираем смешные объявления, — пояснила Ира.

— Как Задорнов?

— Почти. Вот послушай: объявление на женском парикмахерском салоне — «Апофеоз красоты». Как тебе?

— Ну, это вы придумали, — засмеялась Лилька.

— Клянусь, — воскликнула Ира, — сама видела, могу даже адрес дать!

— А я могу вам подбросить еще одно объявление, которое прочитала прямо здесь, на Танькином подъезде, пока ждала Леху, — крупными буквами написано: «ИСХУДАТЬ!» Не похудеть, как пишут все, а именно исхудать.

— Ой, это же можно спеть, как арию Полины из «Пиковой дамы», — бросилась фантазировать Ира. — Помните, она поет: «Ах, истомилась, устала я…» Послушайте, как это прозвучит в новой, нашей, редакции: «Ах, исхудала, устала я, ночью и днем все об одном…» — тоненьким голоском, фальшивя, пропела Ира. — Ну как? Годится?

— Сойдет, — снисходительно заметил Леха.

Сашенька решила приготовить ребятам ужин, чтобы они посидели подольше, поговорили, пусть пробежавшая между девочками кошка исчезнет, растворится в общей беседе, в новых знакомствах, остроумных придумках. Господи, какая ерунда вся эта история в консультации! Вот что для нее важно — чтобы дома у нее все было наполнено сердечным теплом и участием. Она принялась сооружать салат, нарезать бутерброды, зная точно, что Митя сегодня придет поздно и уже сытый: вечером предстоял грандиозный банкет по поводу юбилея их главврача, на который тот как ни в чем не бывало пригласил и Дмитрия. На домашнем совете решили, что нужно идти, не обострять и дальше отношений.

Вопреки Сашенькиным планам, Митя вернулся довольно рано. Ни следа хорошего настроения, ни выражения сытости на лице, что обычно не оставалось незамеченным женой, на сей раз Саша не углядела. Вопросов задавать не стала, обняла мужа, спросила:

— Будем ужинать одни или со всей компанией? Там Татоша с ребятами и Лилька — они, слава Богу, помирились…

— Сашенька, солнышко, прости меня, идиота нескладного, но, кажется, я остался без работы, — перебил жену Дмитрий.

Сашенька, словно этого и ждала, вдруг залилась веселым смехом, да таким заразительным, что Дмитрий не удержался и тоже засмеялся, потом это беспричинное веселье перешло в безудержный хохот. Супруги так расходились, что на кухню заглянула Татоша:

— Что это с вами? Что происходит?

— По-твоему, только вам разрешено придумывать всякие хохмы, да порой еще и сомнительного качества? У нас тоже есть веская причина погоготать, — отозвался отец.

— Ну так поделитесь, — полюбопытствовала Татьяна.

— Вот разойдутся твои остряки, тогда и расскажу. — Дмитрий устало опустился на стул и стал пощипывать недорезанный салат.

— Нет, мои дорогие, я не выдержу, выкладывайте сейчас, — требовательно заявила Татьяна.

— Собственно, сюжет и фабула заключены в трех слова: я остался без работы, — проговорил с набитым ртом Дмитрий.

— Ха-ха, считаешь, что удачно сострил? А чего мама-то смеется?

— Это я и сам пока не выяснил, — пожал плечами Дмитрий и вдруг задумался: — А правда, чего ты, солнышко, расхохоталась?

— Так ведь и я осталась без работы. Ну, не совсем, но без «художественной штопки». Это точно.

— A-а… это хорошо, это я приветствую, — устало заключил Дмитрий.

— Ладно, иди к ребятам, вот вынеси бутерброды и организуй чай. Потом, потом поговорим, — обратилась Сашенька к дочери.

Танька подхватила поднос и пошла хозяйничать в гостиную.

— Митя, — тихо спросила, усаживаясь рядом с мужем, Сашенька, — что ты имел в виду? Ты не пошел на банкет? Нахамил? Разругался из-за Германии?

— Ну что ты, Сашенька, право, словно не знаешь меня. Разве я мог себе позволить что-нибудь из перечисленного тобой?

— Тогда по какому праву…

— Вот за эту праведность я и люблю тебя, а так… ничего особенного: ни идей, ни чувства юмора… одни хохотушки…

— Ах ты, зазнайка! Что ты себе вообразил? — накинулась шутливо на мужа Сашенька.

— Ну слушай, пока ребенок там пыжится в остроумии. На банкет я, конечно же, пошел. Был в меру приветлив, любезен — словом, комильфо, как говорят французы. Собрали денег, купили ему какую-то дребедень, которую порядочный человек тут же и передарит другому, поднесли, достойнейший из нас произнес достойные слова, и дело уже шло к вожделенной трапезе, когда этот оголтелый поборник традиционной сексуальной ориентации вдруг обращается ко мне таким вот слащаво-дружеским тоном. — Митя попытался изобразить главврача: — «Я ждал от вас привычных стихов, Дмитрий Андреевич, не стоило нарушать нашу многолетнюю традицию».

Тут меня понесло. «Вы ошиблись, сударь, — сказал я таким же слащавым тоном, — я не только не нарушу традиции, но пойду дальше в своем желании угодить вам и произнесу экспромт».

Все зашумели: «Экспромт! Экспромт!» Стали рассаживаться. А главный стоит, расплылся в улыбке, ждет тишины и, конечно, стихов. Я тоже стою, жду, когда наступит пауза между трепом и жевательными движениями. Улучив минуту, произношу с приличествующим случаю выражением…

— Что ж ты замолчал? — сокрушенно, без намека на прежнее веселье, спросила Сашенька.

— Закрой уши, при тебе не могу, — проговорил, усмехнувшись, Дмитрий.

— Слушать с закрытыми ушами? Что-то новенькое в психиатрии, — покачала головой жена.

— Ладно уж, скажу:

Я о тебе слагаю стих,

С трудом его рифмуя,

Ты весь говно — от сих до сих —

От головы до…

Надеюсь, ты догадалась, что я не стал дожидаться аплодисментов и ушел, не теряя достоинства.

В дверь осторожно просунула голову Татоша:

— Папик! Это лучшая твоя эпиграмма!

— С каких пор ты подслушиваешь наши с мамой беседы? — рассердился Дмитрий.

— Если это ты называешь беседой, то — впервые, а вообще, сам знаешь, я не подслушиваю вас — какой смысл? Все равно сами все расскажете.

— Танька, ты обнаглела, не надо так разговаривать с родителями, — вмешалась Сашенька. — Настроение у папы и так скверное.

— Почему? — со всей искренностью удивилась Таня.

— По-твоему, потерять работу — не повод для скверного настроения? — возмутилась мать.

— Разве приказ об увольнении уже подписан? Когда твой шеф мог это сделать — на банкете или ночью, в состоянии опьянения? — словно издевалась Танька над отцом.

— Татоша, прекрати, пожалуйста, это неуместное словоизвержение. Завтра, прямо с утра, я положу ему на стол заявление об уходе. Теперь, полагаю, тебе все стало ясно? — усталым голосом сказал Дмитрий. — И давай больше не обсуждать эту тему, я ведь могу и рассердиться.

— Папочка, миленький, — стала ластиться к отцу Танька, обвивая со спины руками его шею и тычась носом в волосы, уже успевшие за предбанкетное время пропахнуть табачным дымом. — Я очень люблю тебя, ты ведь знаешь… послушай меня минутку, ну, притворись, что это говорю не я, Татоша, а просто некий голос разума. Я прошу тебя. И тебя, мамочка, тоже.

— Ладно, голос разума, вещай, мы будем с мамой немы.

— Ты хочешь подать заявление, чтобы упредить действия этого гиганта мысли, так? — начала Танька.

Отец мотнул головой.

— Папик, ты же согласился выслушать меня, — обиделась дочь.

— Я и слушаю. Но мы договорились, что я буду нем.

— Но не до такой же степени. Можно говорить «да» и «нет».

— Согласны, согласны, только излагай поскорее свои соображения, не тяни, — не выдержала Сашенька.

— Ну, что касается твоей, мамочка, «художественной штопки», то я одобряю и даже радуюсь — все равно количество пациентов со дня на день пойдет резко на убыль, потому что в Москве полно платных заведений, где все уже схвачено и поставлено на поток.

— Боже, откуда ты это знаешь? — с тревогой спросила мать.

— Просто я учусь, если вы не забыли, в медицинском учебном заведении. К нам информация приходит молнией. А радуюсь я потом, что теперь пойду работать ночной дежурной медсестрой. Я не просто буду зарабатывать деньги, но еще и кое-чему научусь полезному, что иногда не каждый врач знает и умеет. И не возражайте, потому что я все уже продумала: сейчас у нас занятия на кафедре пропедевтической терапии, а там как раз требуются дежурные медсестры.

Сашенька хотела что-то сказать, но Танька тут же напомнила:

— Только «да» и «нет», договорились?

— Угу, — промычала Сашенька.

— Теперь о главном вопросе и главном враче. Никакого заявления подавать не нужно — это и ежу понятно. Если каждый врач, назвавший своего главного фекалиями, станет уходить с работы — кто займется лечением больных?

Дмитрий хотел было возразить, но Танька чмокнула его в щеку и продолжила:

— В данном случае все твои поползновения на джентльменское поведение выглядят как метание бисера свиньям. Ах, ты думаешь, что он сам тебя уволит без твоего заявления? Это был бы гениальный по глупости ход с его стороны, но я уверена на все сто, что он не сделает этого.

— Почему?! — не выдержал Дмитрий.

— Во-первых, потому, что он не найдет в Москве другого такого завхира…

— Что-что? — встряла Сашенька.

— Дорогие родители, вы разговорились и нарушили конвенцию молчания, к тому же не знаете элементарных вещей; завхир — это заведующий хирургическим отделением.

— Ну спасибо! Просветила так просветила, — пожал плечами Дмитрий.

— Продолжаю, — проигнорировала реплику отца Танька. — Во-вторых, за что он тебя уволит? На этот вопрос я разрешаю тебе ответить.

— Ну как… — растерялся Митя, — я принародно назвал его… знаешь как… оскорбил…

— Это твое личное мнением, которое может не совпадать с его собственным. Кроме того, вы же не читаете современной литературы и не знаете, что такие столпы русской словесности, как Лимонов, Сорокин, Ерофеев и другие, не только используют так называемую ненормативную лексику, но и пишут целые трактаты о ее исторической закономерности в русском языке, их даже перевели на иностранные языки. И еще одно соображение: у тебя в эпиграмме нет ни адресата, ни автора, — а это уже называется народным творчеством, которым может воспользоваться всякий, не неся никакой ответственности.

Ореховы слушали свою дочь и никак не могли надивиться, где, когда, каким чудом этот милый, озорной ребенок набрался такой взрослой смелости и рассудительности, дискуссионного азарта и находчивости.

— Но это ведь не все, — сделал еще одну попытку вмешаться в разговор Дмитрий. — Я там… в конце… позволил себе еще кое-что… за гранью…

— Ну разве не ясно, что здесь нет никакого оскорбления, просто ты определил масштабы той субстанции, из которой он, твой главврач, по твоему, возможно, и ошибочному мнению, соткан: то есть — отсель и досель. Вот и все. — И вдруг очень серьезно сказала: — Папочка, милый мой, дорогой, я никогда бы не осмелилась давать тебе советы или что-то в этом роде, но сейчас умоляю, сделай, как я тебя прошу: иди завтра, как обычно, на работу и пожинай молчаливое обожание своих коллег.

На следующий день все так и случилось: Дмитрий отправился в больницу, сделал традиционный обход, потом оперировал тяжелого больного с опухолью кишечника, проконсультировал пожилую медсестру, которая давно работала в больнице и которой Дмитрий очень дорожил. Она обратилась с жалобой на боли в животе. Оказался весьма запущенный аппендицит с ограниченным перитонитом. Ее немедленно взяли на стол, Дмитрий успешно соперировал и, уходя, заметил, как к ней зашел проведать главврач — это была его теща, оставшаяся ему в наследство после смерти первой жены.

«Так-то вот, — подумал Дмитрий, — вовремя поставить диагноз, даже аппендицита, мы не можем, а на конференцию в Германию, где в объявленной тематике — ни бельмеса, это пожалуйста, всегда готовы. Впрочем, не позавидуешь человеку, которому приходится жить в одной семье с новой женой и старой тещей…»

На том и закончился первый рабочий день после сотворения блестящего экспромта.

Танька брела домой после дежурства, пересекая парк на Большой Пироговке.

По всем приметам подошло время зимы, но она все еще кокетничала с осенью, то уступая ей, то грозно напоминая о себе. Снег лежал тонкими ажурными кружевными заплатками на еще не успевшей пожухнуть траве и на разлапистых ветвях кустарников.

Подумалось, что работа, в которую она впряглась, тоже похожа на заплатку, которой следовало прикрыть… что? Этого Таня и сама не знала — может, все-таки боль, точнее, свербящее чувство, так и оставшееся после «ухода» Лехи? Но откуда и почему боль, если не было любви? Вот уже прошло несколько месяцев, а в голове все крутится и крутится вопрос: «А если бы Леха вдруг взял и обнял меня или поцеловал? Как бы я отреагировала? Ясное дело — съездила бы по физии! Так отчего, отчего, отчего, черт возьми, меня все это дергает, не оставляет в покое!»

Таня взялась за кончик небольшой ветки, тряхнула ее и подставила лицо. Снег душем посыпался ей на лоб, на веки, в приоткрытый рот — блаженство! И вдруг пришла такая простая, такая ясная мысль: ведь Леха и не пытался никогда изменить их платонические отношения, ни раза, ни полраза. Какая же это влюбленность или любовь? Кто и когда определил его отношение к ней этими словами — теперь уж и не вспомнить. Значит, ни ее к нему, ни его к ней не влекло — обыкновенная вегетарианская дружба, которая к тому же закончилась, рассосалась, испарилась, улетучилась, потому что, наверное, нельзя одну любить, а с другой дружить или дружить втроем, всем вместе, не в розницу, а оптом.

Откуда было знать Таньке, что на самом деле происходит в двадцатилетних сердцах, если она и о своем-то имела смутное представление…

Однако вывод для себя она сделала весьма категоричный: в отношениях между мужчинами и женщинами нет никаких законов.

Если быть честной, то работа все-таки увлекала ее, и называть свою деятельность в клинике неким отвлекающим средством, вроде горчичника, она не собиралась. Прежде записи врачей в истории болезни пациентов звучали для нее почти абстрактно, но теперь, проделав все необходимые процедуры, уколы, раздачу вечерних лекарств, она с интересом вглядывалась в результаты анализов крови, изучала кривые электрокардиограмм, рассматривала рентгеновские снимки; пока еще неумеючи, но постепенно постигая новое, Танька училась видеть за всем этим живых людей. Именно этому всегда учила старая русская терапевтическая школа. Но одно дело — учить, другое — научиться, вобрать все это в себя, мыслить и жить по этим правилам, то есть стать настоящим врачом, как мама и папа.

Почему-то когда актер рассказывает о театре, о кино, о своей работе, то всегда звучит фраза: это моя жизнь. А много ли врачей так говорят? Пожалуй, нет. Скажут: это моя работа. «Может, и правильно, — думала Танька, — разве можно жить только болезнями, несчастьями других людей? Все-таки театр — это игра, а играть можно всю жизнь, уставать, злиться, когда приедается роль или не получается, но ждать взлета, который приходит и все разом перекрывает.

А что же врач? Он не может себе позволить взлеты и падения, пожалуй, это — служение».

Такие или подобные мысли приходили изредка в голову ночной сестре, но не так часто, чтобы отвлекать ее от работы, а главное, от занятий. Танька сразу же решила, что вместо того, чтобы кемарить в свободные ночные часы, если они выпадали, где-то в сестринской комнатке, лучше заниматься и выкроить время для нормального сна дома.

Волей-неволей получалось так, что своим больным, то есть тем, которых она курировала в качестве студентки по учебной программе, Танька уделяла на дежурстве больше времени. Естественно, не в ущерб другим, но с большим интересом и беседовала, и выполняла совсем необязательные для ее скромной должности функции: то принесет что-нибудь вкусненькое, то притащит книгу или журнал, то выполнит еще какое-нибудь поручение. Вообще, работать в мужском отделении было интересно, потому что мужчины, в отличие от женщин, не обрастали всякими хозяйственными приспособлениями — поразительно, как это умели в два-три дня сделать женщины! — и были аскетичнее, собраннее. Тем интереснее было разговорить их, «раскрыть», как это определила для себя Танька. И довольно скоро она стала желанным гостем в каждой палате.

Однажды поздней ночью, сидя за своим столиком, Таня зубрила при свете настольной лампы органическую химию, выписывала длинный ряд формул, ненавидя их всем скопом и каждый элемент в отдельности. Из соседней палаты вышел пожилой человек, страшно худой, какой-то по-старчески согбенный, хотя ему явно было не более шестидесяти лет. Таня знала, что диагноз в истории болезни у него стоит — хуже не придумаешь. Он подошел попросить снотворного — не спалось — и увидел Танькины записи.

— Что, органическая химия? — Он заглянул в тетрадку.

— Да уж, — вздохнула Таня, — ненавижу. Никак не запомню эти длиннющие формулы.

— Господи, Танюша, зачем вам их запоминать, их надо просто видеть — и все.

— Как это — видеть? — удивилась Татьяна.

— Знаете, я ведь химик-органик, доцент кафедры, поэтому, поверьте мне, если вы научитесь их видеть — все значительно упростится. Вот вы говорите себе, к примеру, «дерево» — и закрываете глаза. Что вы увидите — дерево или кустик?

— Конечно, дерево! — Таня не поняла, шутка это или действительно какой-то мнемонический[4] прием.

— Если вы хотите представить себе цепочку из пептидных групп, то…

Раздался звонок внутреннего телефона. Звонили из приемного покоя — везут тяжелого больного. Подготовить одноместную палату.

Таня даже обрадовалась этому звонку, потому что беседа с доцентом, который «видит» свои формулы, грозила затянуться, испортив настроение до самого утра. Она выдала химику-органику таблетку, собрала свои записи и направилась в одноместную палату. Там все было в порядке. Разбудила единственную на все отделение нянечку, объяснила ситуацию.

— Помирать, что ли, везут? — зевая, спросила та.

— Типун вам на язык, отчего же помирать! Вылечим, — с какой-то неожиданной для себя уверенностью, даже бравадой, заявила Танька. Получилось что-то вроде «мы пахали».

— Твоими бы устами… — отозвалась нянечка и зашаркала к лифту.

Привезли его прямо с капельницей, переложили на кровать. Дежурный врач передал Тане историю болезни, она тут же принялась выполнять назначения. Чуть позже врач снова наведался. Больной крайне тяжелый, двусторонняя пневмония, высокая температура, все запущено, требуются внимание и четкое выполнение всех назначений.

Когда все стихло, она пошла взглянуть еще раз на больного, который то ли спал, то ли был без сознания, лицо полыхало от жара, полуоткрытый рот обметало, дыхание шумное, тяжелое. Впалые щеки покрыты рыжевато-золотистой щетиной, закрытые глаза утопали в синевато-красных воспаленных впадинах, словно их утягивала туда неведомая сила.

Татьяна вздохнула, села рядом, сразу же подумалось: «Может, заразный? Нет, тогда бы отвезли в инфекционную больницу». Тронула пальцем лоб — ого! — горячущий. В голову приходили какие-то глупые штампы: геенна огненная, плавильная печь… Что за бред! Бред, бред… Это больной должен бредить по всем законам, а он лежит как неживой, это у нее бред скорее всего от беспомощности — она выполнила все предписания врача и теперь не знала, что бы еще предпринять. Таких больных за короткую историю своей работы Таня еще не встречала. А то, что написано в учебнике, так это все — теория. Вдруг ее осенило: она взяла полотенце, смочила холодной водой, туго отжала и положила ему на лоб — так всегда делала мама, когда она болела в детстве. Через минуту полотенце уже было теплым, Таня помахала им в воздухе, остудила и снова положила больному на лоб.

Она сидела рядом на стуле, подперев щеку кулаком, как деревенская баба, и, замерев в такой позе, изредка вздыхала.

Больной пошевелился. Одеяло сползло с груди, обнажая под пижамной курткой широченные плечи.

Внезапно острое чувство жалости охватило ее — такой молодой, красивый, мускулистый и, надо же, так тяжко болен. Таня сняла полотенце, еще раз смочила холодной водой, положила бедолаге на лоб. В то же мгновение глаза его, казалось совсем утонувшие в глазницах, открылись, вспыхнули два голубых озерка, словно вобравшие в себя свет тусклого ночного светильника, и больной совершенно ясно и отчетливо сказал:

— Мэрилин Монро…

Глаза его тут же закрылись, как провалились, вновь засипело, захрипело прерывистое дыхание — будто ничего и не было!

Сердце сжалось от тяжелого предчувствия, а во рту появился странный привкус — вкус беды, — так она мысленно определила свое ощущение.

Всю ночь Танька не отходила от больного, о котором узнала лишь, бегло взглянув на первую страницу истории болезни, что зовут его Михаил, лет ему тридцать семь, а по профессии он каскадер. Все остальное ей некогда да и незачем было вычитывать, главное — назначения, а они все расписаны в столбик по правой стороне второй страницы.

Ранним утром, перед сдачей смены дневной сестре, она раздала всем больным градусники, а тяжелому больному осторожно просунула в прорезь пижамы и прижала руку, чтобы он не выронил его. Тот постарался освободить свою руку, но Таня крепко прижала ее к телу, чтобы удержать градусник.

— Поспать не дадут… — проворчал он, не открывая глаз.

— Надо же измерить температуру, — как можно мягче сказала Таня.

— Мне не надо… я хочу спать… — буркнул он.

Таня не стала спорить, но и руку не отпустила, а сама подумала: «Хлебнем мы с этим каскадером».

Утром по расписанию была «пропедевтика», так традиционно обозначали студенты предмет, вводящий их в азы терапевтической науки. Танька успела, как обычно, умыться, схватить бутерброд, который отец настойчиво совал ей в сумку перед каждым дежурством, приговаривая: «Мне не нужна дипломированная дочь с язвой желудка».

В коридоре собралась Танькина группа, вместе с ней десять человек. Ассистент кафедры, их руководитель, начал с проверки курируемых ребятами больных, и они медленно побрели из палаты в палату, докладывая свои наблюдения. Больной, которого курировала Таня, готовился к выписке из клиники на следующий день.

— Что ж, — сказал ассистент, — подыщем вам, Орехова, нового подопечного, теперь с другим заболеванием. — Он заглянул в свои записи. — Сегодня на утренней конференции докладывали о поступившем ночью… что-то фамилии не разберу… Впрочем, он в одноместной палате, пойдемте посмотрим.

— Я знаю его, — заметила Таня, — сегодня было мое дежурство, я сидела у него почти всю ночь. Он очень тяжелый.

— Вот и посмотрим, — заключил ассистент и повел группу к палате.

У дверей все остановились. Педагог вкратце рассказал историю болезни Михаила, после чего все устремились в палату.

Михаил не спал, лежал безучастный. Когда увидел студентов, он явно встревожился: глаза его беспокойно забегали, пытаясь, видимо, отыскать девушку, которую он смутно помнил по этой ночи. Ассистент присел на кровать, расстегнул пижаму больного, обнажив его грудь, и стал выслушивать фонендоскопом, потом обратился к студентам:

— Справа, в нижней и верхней долях легкого отчетливо прослушиваются…

Студенты, словно слоны своими хоботками, вмиг потянулись новенькими блестящими фонендоскопами к загорелой мускулистой груди бедного Михаила. Они надеялись не упустить ни одного его вдоха, ни единого выдоха, уловить и зафиксировать в памяти каждый хрип, каждый свист и все остальное, чем еще могли бы порадовать начинающего эскулапа его легкие.

И тут Танька, неожиданно для всех и для себя самой, энергично раздвинув строй однокашников, выступила вперед, подошла к изголовью больного и решительно, как львица, защищающая своего львенка, сказала:

— Давайте подождем пару дней, он очень тяжело провел ночь, я думаю, не стоит сейчас нам всем бросаться на него.

— Пожалуй, она права — мы еще вернемся к этой патологии. Кстати, вот вам, Орехова, и пациент, которого вы можете по праву курировать.

Когда все вышли, она на минуту задержалась у постели, поправила одеяло.

— Спасибо, Мэрилин Монро, — прошептал Михаил, — вы спасли меня…

— Какая еще Мерилин! Забудьте. Это из вашего ночного бреда, — успокоительно сказала Таня тоном заботливой нянечки.

— Это не бред. Вы очень на нее похожи… Спасибо.

— Постарайтесь поспать. К вам зайдет ваш палатный врач, вы тогда все подробно расскажете. Я еще не знаю, кто будет вас вести, скорее всего наш ассистент.

— Ваш педагог сказал, что вы…

— Я студентка, а ночью работаю дежурной медсестрой.

— Каждую ночь?

— Нет, что вы! Так и загнуться можно. У меня свой график. Извините, мне надо идти, сейчас занятие.

Группа уже расположилась за столом, Танька присоединилась к ним, и занятие плавно перешло в теоретическую часть.

С Погодинки группа отправилась на Большую Никитскую, на кафедру микробиологии. Так уж издревле повелось в Первом меде, что все кафедры рассеяны по городу: на нервные болезни — в одну сторону ехать, на туберкулез — в другую, органическая и биологическая химия — третья точка.

Может, и утомительно, зато в пути есть время для общения, отвлечения, мимолетного свидания.

Танька заранее договорилась с Лилей встретиться после микробиологии — они давно не виделись, с тех пор как начала работать ночной дежурной, просто минуты выкроить не получалось.

Микробиология совсем не привлекала Татьяну. Задания выполняла, зарисовывала все аккуратно в альбомчик, на занятиях почти всегда правильно отвечала на вопросы, но не более. Вообще, все, что непосредственно, напрямую не связывалось с человеком, ее просто не волновало. Дочь врачей, она прекрасно понимала, что все это приложится, понадобится, сольется в единое представление о болезни и о больном, но интереса у нее не вызывало. Совсем другое дело, когда перед тобой живой человек, так сказать, во плоти: тут тебе и анатомия, и физиология, и микробиология, и все химии сразу — органика с неорганикой. А ты вот поди раскопай, вызнай, определи болезнь — и бей в цель, чтобы помочь ему.

Татьяна вышла из здания кафедры, пересекла старый университетский двор и вынырнула на Моховую с его чудовищным новоделом работы Церетели. К счастью, со стороны ворот не видны эти кошмарные скульптурные сказочные звери — к чему они здесь? Может, их собирались поставить у входа в зоопарк, но не хватило места? Ужас! Разве можно было поступить так с гениальной перспективой, заложенной при строительстве Манежа замечательным архитектором Бове!

Миновав отреставрированный отель «Националь», нырнула в подземный переход и вышла в Охотном ряду, старом торговом ряду, где продавцы еще совсем недавно, всего каких-то семьдесят с лишним лет назад, нахваливая свой товар, зазывали покупателя, пытаясь перещеголять конкурентов. Все было честно: вот товар, он перед тобой, выложен на обозрение — смотри, щупай, мни, нюхай, пробуй! Теперь в Охотном ряду стоит Дума. Торговля там — совсем иное дело: ни товара не видать, ни покупателя от продавца не различить, однако торг идет: закрытый, из-под полы, крутой, по-черному, прохожему невидимый…

Татьяна направилась в скверик Большого театра, на минутку остановилась полюбоваться скульптурой на его фронтоне: вечное движение квадриги, застывшей по капризной воле Аполлона. Вспомнились стихи отца, которые она очень любила:

Я — Лошадь, Лошадь скаковая,

Без седока, без колесницы!

Какая воля и свобода,

И грива на лету ветрится…

Особенно ей нравилось слово «ветрится» — так и представлялось: встречный ветер, буйная грива вьется волнами, и бег лошади неукротим…

С Лилькой встретились на первом этаже ЦУМа. Как он теперь называется — Бог его ведает, но дома этот старинный магазин всегда так звался.

Отыскали уголок поспокойнее, купили по сэндвичу и пару банок «спрайта» — обе пришли после занятий, голодные. Народу вокруг — тьма-тьмущая, все готовятся к праздникам, а праздников все прибывает на Руси: католическое Рождество отметить надо? Надо! У нас свобода религии. Потом Новый год, а уж дальше пошло-поехало: православное Рождество, старый Новый год, Крещение такое, Крещение сякое, скоро, глядишь, и День благодарения станем отмечать вместе с американцами — а что? Хэлоуин отмечаем, день Валентина отмечаем, почему бы не полакомиться жареной индейкой, тем более если ее запивать русской водкой!

Девочки трепались взахлеб, выкладывая свои новости, всякие мелочи, сплетни, говорили о новых подругах, сокурсниках, педагогах, общих знакомых.

Лилька рассказывала, что встретила девушку, которая вместе с ней поступала в «Щепку», но не прошла, а потом ее взяли в ГИТИС, сменивший прежнее название на новое — РАТИ. Оказывается, ее уже сейчас, третьекурсницу, пригласили на разовые роли в театр имени Маяковского. Так она с гордостью подчеркивала: академический театр!

— Знаешь, что я сказала ей в ответ? — с задором спросила Лиля. — Сколько бы ни было академических театров, а императорских было, есть и навсегда останется только четыре: Большой и Малый в Москве, Александринка и Мариинский — в Петербурге. Так она мигом перестала хвалиться.

Совершенно неожиданно, несмотря на обилие новостей и тем для захватывающей беседы, «гвоздем программы» оказался тяжелый больной каскадер Миша.

И хотя Танька рассказывала о нем, думая, что излагает событие чисто медицинское, в котором она по ходу дежурства приняла участие, Лилька перестала насмешливо улыбаться, внимательно посмотрела на подругу и вдруг сказала, словно вынесла вердикт:

— А ты влюбилась!

Танька оторопела:

— Не выдумывай.

— Да, влюбилась, и это здорово!

— С чего это ты взяла? — Таня замотала головой, но в лице появилась растерянность.

— Не с чего, а из чего. Из твоих слов.

— Не выдумывай, — повторила она, на этот раз неуверенно: растерянность на лице сменилась сосредоточенным выражением, будто она прислушивается к себе.

— Ты бы посмотрела на себя сейчас.

Танька промолчала. Глаза ее были устремлены куда-то в сторону, поверх голов снующих покупателей, ничего не замечая и не различая.

— Нет… — произнесла она наконец. — Понимаешь, это не любовь, это что-то совсем другое. Вот представь себе: лежит он, такой большой, красивый, сильный, прикованный к постели, скованный болезнью… Я и вообразить не могла, что так болеть может здоровый мужик.

— Не пойму тебя, Тань, так он здоровый или больной? — вернулась к ироническому тону Лиля.

— А что тут понимать! Сейчас он больной, а вообще-то здоровый…

— Откуда ты знаешь? — не унималась Лиля. — Может, у него цирроз печени, порок сердца и нет одной почки.

— Лилька, мне не до шуток. Я хотела сказать, что смотреть на него — просто удовольствие: загорелый, мускулистый, ноги аж в спинку кровати упираются — такой высокий. И в то же время — совершенно беспомощный. Я всю ночь за ним ухаживала, мне казалось, что я вытаскиваю его из какой-то темной ямы, а он вдруг пришел в себя на секунду и говорит мне: «Мэрилин Монро». Представляешь?

— Больной, больной, а разглядел, — заключила Лиля.

— Смеешься… Что же мне теперь делать? — в растерянности спросила Танька.

— Продолжать ухаживать за ним, пока он не начнет ухаживать за тобой, — полуигриво, полувсерьез заметила Лилька.

— В клиниках романов не бывает, — сухо сказала Танька.

— Много ты знаешь! Романы бывают везде и всегда, просто одни — на виду, другие — хорошо законспирированы. Уж поверь мне, я в училище такого нагляделась! — тоном специалиста произнесла Лилька.

— А с чего ты решила, что он станет за мной ухаживать?

— Актерская интуиция. Давай поспорим!

— Да ну тебя, Лилька. Только не вздумай Лехе рассказывать, ладно?

— Это еще почему? — удивилась Лиля. — Думаешь, он по старой памяти ревновать станет?

— Лилечка, дорогая моя, родная, мы же с тобой все уже поняли и закрыли эту тему. Леха был привязан ко мне просто по-дружески, с какой стати ему ревновать! Мне просто не хочется, чтобы история с каскадером вообще обсуждалась, да и что обсуждать — одну ночь дежурства у больного? Пожалуйста, попридержи язычок, подружка, сделай милость. — И Танька поцеловала Лилю.

Лилька шутливо зажала себе губы большим и указательным пальцами левой руки, а правой притянула к себе Таньку, и они расцеловались, словно предстояло расставание на долгий срок.

— Звони!

— Заходи, мои будут рады тебе.

И девчонки разбежались.

По пути домой Таня все думала о словах Лильки — «ты влюблена». Пожалуй, сейчас, после разговора с подругой, она уже не так категорично отвергала эту возможность, во всяком случае, наедине сама с собой не сопротивлялась и не удивлялась неожиданно возникшему чувству. Но как могла Лиля об этом догадаться — по глазам? по рассказу? Значит, и родители обязательно просекут, стоит ей открыть рот или взглянуть им в глаза?

Она еще не была к этому готова.

Домой Танька вернулась совершенно разбитая, без сил и, не поужинав, пошла спать, благо, родителей еще не было и не пришлось ничего ни объяснять, ни рассказывать. Она наглухо зашторила свое окно, чтобы уснуть поскорей, — полагала, что после такой сумятицы в событиях и в чувствах не так-то легко оказаться в объятиях Морфея.

Вопреки всем волнениям и смутным опасениям, что ее ждет бессонница, едва успев погасить свет, она заснула как убитая. Среди ночи вдруг проснулась, села, ошалело вглядываясь в кромешную тьму — обычно она не зашторивала так плотно окно, — и явственно услышала щелчок вызова в палату. Быстро спустила ноги на пол и только тут поняла, что сидит в своей постели. Таня с облегчением откинулась на подушку, подумала, что теперь уже не заснет до утра, — и тут же уснула.

Под утро, в полусне она вдруг отчетливо ощутила, что поворачивает Михаила на бок и прижимается к нему грудью. Открыла глаза и подумала, что надо срочно ехать в клинику, к нему, узнать, как прошла ночь, какая температура, взяли ли его на рентген, да мало ли что… Просто проведать, увидеть его…

«Стоп, стоп!» — пронеслось в сознании. В качестве кого она могла явиться сегодня на пропедевтику? Дежурства у нее нет, занятие нынче на кафедре общей хирургии, а это и вовсе другой конец Москвы — недалеко от Таганки, и пропускать его она не собирается. Потом — лекция по органической химии… Да, но она куратор Михаила, так назначил ее преподаватель. Ну и что? Она и будет курировать его в часы занятий по пропедевтике, а не каждую свою свободную минуту. Она же не лечащий врач, а всего лишь студентка, посещающая занятия по расписанию.

Татьяна не знала, что появление в клинике каскадера Михаила было не случайным. Его госпитализировали по ходатайству очень крупного кинодеятеля, обеспокоенного не только здоровьем каскадера, но и чрезвычайным событием, случившимся во время киносъемок на севере страны. Сейчас уже трудно точно установить, по чьей именно вине Миша оказался в ледяной воде больше, чем этого требовал трюк. В результате переохлаждения он заболел, но, не желая, так сказать, выносить сор из избы — начнется официальное расследование, канитель, оргвыводы, — начальство решило к ближайшим к месту происшествия врачам не обращаться, чтобы не вызывать толков, а сразу везти его в Москву, где через знакомого профессора, который, в свою очередь, дружил с бывшим однокурсником, ныне работающим в академии имени Сеченова, каскадер попал прямо с корабля — воздушного, разумеется, — в клинику. Родным, живущим в загородном доме, просил пока не сообщать, чтобы не волновать их, что вполне устраивало всю киногруппу — пойдут жаловаться, гнать волну и все такое прочее.

Вот так Михаил и попал на Танькино дежурство.

Конечно же, руководство Михаила позаботилось, чтобы у него было все необходимое: какие-то зарубежные препараты, которых клиника не имела да и при нашем здравоохранении не могла иметь. Господи, до чего обидно, когда, располагая великолепными врачами, зачастую на голову выше уровнем западных, мы пасуем, если требуется современный инструментарий, современные, новейшие лекарства, а по радио только и слышишь рекламу, рекламу всяких препаратов отечественного производства, которые излечивают буквально от всего на свете — от алкоголизма и импотенции до остеохондроза и насморка. Сколько раз Дмитрий, сидя на кухне, где работал старенький аппаратик Московского радио, возмущенно говорил: «Спид и срам нашему здравоохранению! Только и остается, что лечиться по радио, а еще не стесняются и через каждую минуту приговаривают, что они — настоящее радио… Ну да, ну да, понимаю, — соглашался с возражениями Сашеньки, — они за рекламу не отвечают, так пусть и не вешают нам лапшу на уши, что они настоящие. Посмотрел бы я, как и куда они пойдут лечиться при необходимости — к тем ворожеям или будут искать пути к знакомому врачу! Черт, черт! Не могу я это спокойно слушать — хоть лопни!»

Так вот, у каскадера Михаила, были настоящие лекарства, никаких «нестаритов», «неболитов», «несмердитов». Все было доставлено в клинику двумя молодыми парнями, видимо тоже киношного ведомства, которым выдали постоянные пропуска для посещения больного, а они, в свою очередь, выдали под расписку старшей сестре весь набор медицинских препаратов, и она каждый раз передавала палатной сестре по ампуле, по таблеточке, по порошочку — все, как в бухгалтерской книге.

Благодаря всему этому и, главное, профессионализму врачей, которые, хоть и не располагали подобными лекарствами у себя, но читали о них умные статьи в английских и всяких других медицинских журналах, а еще и исходному здоровью пациента, каскадер довольно быстро и успешно пошел на поправку, минуя многие опасные этапы болезни и возможные осложнения.

Вторично Таня посетила его уже по долгу студентки, которая обязана была завести собственную историю болезни, куда следовало записать не только то, что имелось в клинической официальной истории, но и подробнейший анамнез, то бишь историю заболевания, всякую отягощенную наследственность, как принято называть те болезни, которые вслух неприятно произносить, потом полагалось самостоятельно прослушать, прощупать, простукать, определить все границы и консистенцию внутренних органов, измерить давление, посчитать пульс. В конце концов, нужно убедиться, права ли Лилька, говоря, что у него могут быть разные дефекты, хотя это, конечно же, шутка. На самом деле она ждала и боялась той минуты, когда склонится над Михаилом, прикоснется к нему, станет поворачивать с боку на бок, усаживать, вновь укладывать…

После короткого опроса по заданной теме педагог отпустил студентов к их пациентам. Ребята быстро разошлись по палатам. Таня на секунду приостановилась у приоткрытой двери в палату Михаила и, постучав, вошла.

Он сидел на кровати в пижаме, опустив ноги на пол, и читал газету.

— Ко мне входят без стука, — сказал он, не отрываясь от газеты. — Вы же здесь хозяйка, а я — подневольный гость.

— Здравствуйте, — тихим голосом произнесла Таня. Она мысленно представляла Михаила лежачим, слабым, молчаливым и была удивлена такой переменой к лучшему. — Сегодня я не хозяйка, а студентка… Извините, но я пришла по вашу душу — мне нужно выполнить задание, обследовать вас…

— Так ведь уже вроде палатный врач…

— У нас академия, не просто больница, поэтому студенты должны учиться, вернее, научиться… — Она запуталась.

Михаил отложил газету, улыбнулся — странно, губы у него уже не обметаны, а за ними сверкнули белые зубы, и были в этой улыбке и озорство, и вызов.

— Для вас я готов стать подопытным кроликом. Приказывайте, что я должен делать.

— Для начала, пожалуйста, ложитесь и снимите пижаму, чтобы я могла вас прослушать, — уже почти не робея, произнесла Татьяна.

Процедуру обследования часто прерывал сильный кашель, после чего на лбу больного появлялась испарина. Он промокал ее небольшой махровой салфеткой, каждый раз извинялся, но на попытки Тани отложить все до следующего занятия мотал головой, приговаривая:

— Ешьте мое мясо, пейте мою кровь, но уж валяйте сразу, а то поправлюсь, и нечего будет вам выслушивать. Я ведь для вас представляю интерес, пока я болен, не так ли?

Танька смутилась, но быстро нашлась:

— Не совсем так. Ваши легкие — безусловно, но человечески мне всегда интересно — кто мой пациент, какой он.

— Что, так сразу взять и все вам выложить? — спросил он с иронией и тут же раскашлялся.

Татьяна взяла салфетку и сама протерла ему лоб. Рука ее дрожала.

— Нет, нет, ну зачем же так… Просто обыкновенное общение. Кстати, без этого настоящий врач не может обойтись, потому что в личности больного часто заключен ключик и к болезни, и к лечению.

— Да вы рассуждаете как врач, а не студентка. Это вам, я думаю, ночные дежурства помогли понять, не так ли?

— И они тоже. Но в основном — мои родители. Я из медицинской семьи.

— Значит, мне повезло. Когда ваше следующее дежурство?

— Завтра. Может, вам что-нибудь нужно, что-то принести? — спросила Таня.

— Да вы что! У меня таких два будущих киношных гения на побегушках, что с моими запасами я мог бы прожить здесь месяц, как в осажденной крепости. Но все равно спасибо большое за предложение.

Когда Таня закрыла тетрадь и, попрощавшись, собиралась уходить, мельком увидела себя в стоящем на тумбочке зеркале — лицо пунцовое, глаза горят, ей бы самой впору утереть лоб и щеки той самой махровой салфеточкой, что пахла им, Михаилом. Она быстро подошла к двери, буркнула:

— До завтра. Поправляйтесь.

— А поцеловать? — неожиданно услышала она за спиной. Голос прозвучал протяжно-певуче, совсем как в мультфильме.

Танька обернулась.

Михаил вновь сидел, опустив ноги на пол, и улыбался.

Она подошла к нему и поцеловала.

Поцелуй пришелся в губы…

Дома, в лифте, она встретилась с Галиной, которая давно не показывалась у них. Таня, хоть и была возбуждена событием в клинике, не могла не заметить странную перемену в соседке: глаза потухшие, ввалившиеся, как у Михаила в первую ночь, рука, которой она нажала на кнопку лифта, показалась исхудавшей и какой-то костистой, а ведь руки у Галины всегда были изумительной красоты и всегда ухожены так, будто не знали они ни стирки, ни готовки.

— Тетя Галя, вы больны? — не удержалась Таня от не очень тактичного вопроса.

— Да-а… — махнула та рукой, — стоит ли и в институте, и дома говорить о болезнях? Презрим это богомерзкое занятие. Если не очень торопишься домой, зайдем ко мне, поговорим, я тебя накормлю вкуснейшим салатом и голубцами из виноградных листьев.

В ее предложении содержалась скорее просьба, а не приглашение, что-то буквально молящее звучало в ее голосе. Таня почувствовала мгновенно, как Галине не хочется возвращаться одной в пустую квартиру.

— С удовольствием, — отозвалась она. — Дома у нас никого — мама на вечернем приеме, а папа собирался на встречу однокурсников.

— Чего это они собираются в будний день?

— Это еще только оргкомитет. Им предстоит просмотреть старые списки, сообщить всем иногородним, даже уехавшим за границу. Потом они капустник станут придумывать. Так что сама встреча будет еще не скоро, после Нового года, даже, наверное, весной. Мамин курс тоже собирается — кажется, в марте. Папа отмечает двадцатилетие выпуска, а мама — пятнадцатилетие.

Они вышли из лифта, вошли в квартиру, скинули шубы. Галина пошла на кухню, вымыла руки и стала разогревать ужин.

— Мой руки в ванной и накрывай на стол. Давай прямо на кухне, не возражаешь?

— Конечно, тетя Галя! Что я — гость званый, что ли? — ответила Танька и вспомнила выражение Михаила — «гость подневольный».

За маленьким кухонным столиком, в тепле и уюте, наевшись непривычно вкусных голубцов, Танька разомлела — весь день в напряжении ожидала встречи с Михаилом, потом этот осмотр, когда каждую секунду хотелось обнять его, прижаться, а он послушно выполнял все ее просьбы: откройте рот, закройте рот, вдох, выдох, кашляните еще раз, живот мягкий, не напрягайте…

Боже, как она это смогла выдержать? Выдержать? Ничего себе — стоило ему сказать в шутку пару слов, и она ринулась целовать его… Ну нет, не целовать, а просто поцеловала…

— Та-то-ша-аа, ты где, девочка? — спросила Галина.

— А… что? Все нормально, тетя Галя. Спасибо, было очень вкусно.

— Полагаешь, я приму блеск в твоих глазах за восторг от голубцов? Это не я больна, а ты, и надеюсь, прекрасной болезнью.

Галина оживилась, заулыбалась, стала заваривать чай, отвернувшись к плите, и говорить, не глядя на Таньку:

— Давай, если хочешь, выкладывай — я не доносчица.

— Ой, тетя Галя, я сама еще ничего не пойму. Хочу поговорить с папой…

— Почему не с мамой?

— Не знаю, с ним мне легче… Но сейчас я даже не знаю, как и о чем говорить… Мне… мне стыдно…

Галина обернулась, поставила чайник на стол, потом начала медленно разливать чай по чашкам и все молчала.

— Почему вы молчите, теть Галь?

— А я должна что-то сказать тебе?

— Если бы вы знали, как мне неловко… нет, я не так говорю… мне стыдно, просто стыдно, понимаете, я не знаю, что это, но сказать никому не могу… — Танька опустила голову, уткнувшись лбом в столешницу, и заплакала.

Галина подошла к ней, погладила по голове, поцеловала в золотистый затылок:

— Не плачь, девочка, ничего стыдного, кроме предательства, на свете нет, а ты не можешь предать.

Танька подняла заплаканное лицо и тихо сказала:

— Это хуже… я нестерпимо хочу близости с мужчиной, которого почти не знаю и, скорее всего, не люблю. Я, как мартовская кошка, готова сама броситься к нему, меня тянет… притягивает… не пойму, что же это такое…

— Почему ты совершенно исключаешь любовь, ведь влюбляются и любят по-разному: и вдруг, и много позже близости. Откуда твоя уверенность, что это не любовь?

— Не знаю, мне так кажется. Это как наваждение, от которого я не могу… не хочу избавиться… Это очень стыдно, тетя Галя?

— Бог с тобой, Татошенька! Ты же не маленькая девочка, не допотопная институтка, должна понимать, что это — естественная потребность молодого женского организма. В таких делах советов не дают. Правда, некоторые родители считают своим долгом запретить, но… — Галина грустно улыбнулась, — если томит и мучает что-то, тут никто не поможет. Сама прими решение и — вперед! Или назад — это уж как твоя интуиция подскажет.

— Как же мне быть с папой?

— А при чем здесь папа? — удивилась Галина.

— Он все равно сам догадается. Мне никогда не удавалось скрыть от него что-нибудь, да я и не пыталась. Наоборот, у меня обычно возникает потребность поделиться с ним, посоветоваться… Нет, если и вы почувствовали, то папа сразу же поймет.

— У тебя прекрасный, превосходный папа, умница и тонкий человек. Если он поймет, то не станет с тобой это обсуждать, а предоставит тебе самой выбирать, поверь мне. Он не из тех, кто лезет в душу, даже собственного, очень любимого ребенка.

— Вы думаете? — неуверенно спросила Таня.

— Не сомневаюсь.

— А мама как же?

— Давай пить чай. Я не Пифия на треножнике, событий, увы, не могу предсказать, разве что… — И она неожиданно умолкла.

— Что вы хотели сказать, тетя Галя? — встревожилась Таня.

— Это — совсем из другой области, просто к слову пришлось. Но не будем разбавлять нашу беседу всякими банальностями.

— Как говорят французы? — вдруг, раскрепостившись, усмехнулась Таня.

— Вот именно. Хотя так говорят вообще мыслящие люди, но если французы сказали первыми, то и флаг им в руки.

Вечер закончился вроде бы не так грустно, как начинался, но Таня поднялась к себе все-таки с тяжелым чувством: с Галиной творится что-то нехорошее, без сомнения, она больна, нужно натравить на нее родителей, чтобы настояли, убедили обследоваться и лечиться.

Откуда ей было знать, что, когда они встретились в лифте, Галина возвращалась от онколога. Осенью ей поставили диагноз: рак легкого. Оперироваться она категорически отказалась, не желая стать инвалидом, хотя ее убеждали, что, удалив опухоль, можно жить полноценной жизнью.

— У каждого свое представление о полноценной жизни… — с улыбкой ответила она тогда врачу. — Я, с вашего позволения, буду доживать свой век, как Бог позволит.

И ушла, запретив себе говорить с кем бы то ни было о своей болезни. Дома устроила грандиозную уборку, накупила продуктов так называемого долгого хранения, продала стакан русского стекла работы художника Флерова с портретом императрицы Марии Федоровны, что чудом сохранялся у нее после ареста родителей, посетила несколько сеансов у косметолога, массажиста, купила костюм, о котором давно мечтала, затем отправилась в нотариальную контору, написала завещание на квартиру.

Эту трехкомнатную квартиру им предоставили, когда реабилитировали родителей и старшего брата. Брат вернулся полуживой от тяжелого диабета, осложненного всем, чем только может осложниться эта болезнь, прожил примерно месяцев восемь и умер. Родителей Галина схоронила значительно позже. Другой родни не осталось, а те, что и были, в свое время отказались от общения с дочерью репрессированных. Галина умом понимала их, но сердцем никогда не простила, отрезала — раз и навсегда.

Решение о завещании на приватизированную квартиру пришло давно, но теперь она сделала это, окончательно продумав и с уверенностью в правильности своего выбора.

Когда начались боли, она вновь пошла к врачу, чтобы попросить лекарства. Оказалось все не так просто — ведь это сильнодействующие препараты, а от них можно стать наркоманом.

— Что за иезуитские правила? — недоумевала она. — Какая разница — умру я наркоманом или трезвым человеком, если исход предопределен. Доктор, вы сами сказали, что у меня уже нет шансов, что метастазы отправились в свой или мой — как вам угодно — последний путь. Так дайте мне уйти спокойно и без лишних мучений.

Врач все понимал, но выработанная медицинским начальством система выдачи наркотиков для подобных больных опутана такими бюрократическими процедурами, что Галина могла их получать, только пока передвигалась самостоятельно. А что после? Вдруг она сляжет надолго… Сами придут и сами принесут, как утверждал Михаил Булгаков? Не стоит гадать, подумала она и, как всегда, решительно отмела от себя и эту мысль.

Теперь она свободна…

Татьяна никак не могла примириться с системой вузовских семестров, считала ее непродуманной и несуразной — ну что такое, почему перед праздниками все сразу должно валиться на голову, когда хочется спокойно готовиться к встрече Нового года: и тебе зачеты, и тебе экзамены проклятущие, а уж потом студенческие каникулы, о которых и времени подумать не остается. То ли дело в школе: закончилась четверть — расслабься, отдыхай, веселись на Новый год! Но что есть, то есть. Она решила, как и многие студенты, попробовать некоторые зачеты сдать досрочно. Сегодня она надеялась на ночном дежурстве подучить фармакологию и по возможности освободить время для подготовки к экзаменам.

В отделении было относительно спокойно: как правило, в декабре пациентов поступало меньше — кому хочется лежать в предновогодние дни в клинике? Кроме того, была пятница, когда ходячих больных неофициально отпускали домой помыться, отдохнуть от больничной обстановки и спокойно поспать в собственной постели.

Закончив раздачу лекарств ходячим больным, тем, что не ушли домой и с готовностью сами подходили к Тане, чтобы получить свои таблетки и капсулы да еще переброситься с милой, симпатичной сестричкой парой фраз, Татьяна обошла всех лежачих, намеренно оттягивая встречу с Михаилом. Она не знала, не могла придумать, как следует вести себя. Наконец собралась, взяла с собой все необходимое, прихватила последний номер журнала «Звезда» и пару номеров «Дружбы народов» — в семье Ореховых считали, что это последние толстые журналы, которые еще можно и следует читать, — и вошла без стука в его палату.

Палата была пуста. Постель аккуратно застелена чистыми простынями. На тумбочке убрано. Только зеркало лежало стеклом вниз…

Таня застыла в проеме распахнутой двери, не зная, не понимая, как, когда могло случиться…

Додумать страшную мысль она не успела — приковыляла, шаркая домашними тапочками на отечных ногах старая нянечка, та, что при поступлении Михаила спросила: «Помирать, что ли, везут?», увидела Таньку, все поняла и, положив ей мягкую старушечью руку на плечо, сказала:

— Да ты чего пригорюнилась? Жив он, живехонек. Его эти… охранники, будь они неладны, домой мыться отвезли.

— А постельное белье? — Таня указала на кровать.

— Да что ж я, не баба! Раз помыться попросился, то и белье решила сменить, пусть уж… не жалко для такого молодца. А как возвернется, может, и спасибочки скажет.

— Но он еще слаб, ему не могли разрешить… — возразила Таня, но старушка махнула рукой и назидательно добавила:

— Кому требуется разрешение, а кто и так смел, — и пошла дальше, приговаривая: — Я туточки все сделала, пойду покамест посплю. Ежели что — ты буди, Танюша, не стесняйся, я за шестьдесят лет работы в больничке-то попривыкла сразу просыпаться.

Господи, за эти несколько минут столько чувств сменилось и перемешалось в Таниной голове, что она еле добрела до своего столика, села и, чтобы взять себя в руки, быстро открыла учебник фармакологии.

Пришел давешний доцент органической химии — ну как назло! Заглянул в учебник и стал любезно объяснять, что вот она, органическая химия, вся тут, в фармакологии, что новые лекарственные средства в основном есть результат развития этой науки, которой он посвятил жизнь…

Танька еле сдерживалась, чтобы не рявкнуть на него и отослать в палату, благо имелся весомый предлог — время отхода ко сну, но знание, как тяжело он болен, понимание его потребности в общении, его желания быть кому-то полезным и, наконец, элементарная ореховская интеллигентность не позволили и возражать, и отбрыкиваться от импровизированной лекции.

В это время за спиной доцента проскользнула в новенькой пижаме и в тапочках атлетическая фигура каскадера. Он выглядел обычным выздоравливающим пациентом, прохаживающимся по коридору. Дойдя до своей палаты не замеченным никем, кроме Тани, он повернулся и пошел обратно, хитро улыбаясь ей, словно только что вышел оттуда. Подошел к ним, пожелал спокойной ночи и совершенно невинным голосом спросил:

— Сестричка, а мои вечерние назначения вы не забыли?

Татьяна вспыхнула, захлопнула учебник, извинилась — то ли перед доцентом, что прерывает его, то ли перед Михаилом, которого будто бы обделила лекарствами, заикаясь, произнесла:

— Я сейчас… тут все уже приготовлено… Идите, пожалуйста, в палату, вы еще лежачий больной. Я принесу.

Доцент откланялся и поплелся восвояси в свою палату, а Михаил прошествовал в свою.

В палатах уже погасили свет. Во всем отделении тишина. Таня подхватила журналы, лекарства и вошла к Михаилу.

— Ну разве можно так, без предупреждения… Я уж Бог знает что подумала. Вот я принесла вам почитать новые журналы. Вот ваше лекарство… — Она налила из бутылки воды, подала ему вместе с капсулами, которые он покорно проглотил.

— Спасибо, спасибо, Мэрилин…

— Ой, не называйте меня так. Я — Татьяна, можно просто Таня.

— Татьяна, милая Татьяна… — продекламировал он и вдруг притянул ее к себе, чуть приподнял и крепко поцеловал в губы. Потом отпустил, сел на кровать и усадил ее рядом с собой.

Таня не сопротивлялась, покорно подчиняясь ему.

— Ну разве я мог исчезнуть в ваше дежурство? Всех отпускают домой, и мне захотелось.

— Вы же просили не сообщать домой ничего, — робко сказала Таня, — вот я и подумала, что… что вы…

— Что я помер? — Михаил захохотал. — Только не в ваше дежурство, Танечка. Вы так самоотверженно выхаживали меня, когда я был совсем беспомощен, неужели я стану подкладывать вам свинью! Мои родители живут за городом, а их квартира пустует, вот я и съездил, отмылся от всего: и от грязи, и от болезни, и, извините, от вашего больничного режима. Но, как видите, никого не подвел — не остался ночевать дома и вернулся. Вам бы меня похвалить, а вы ругаете.

Таня сидела молча, прижавшись к его боку, трепеща от желания и нетерпения, не задумываясь ни о чем, что не имело нему отношения. Только неуверенно произнесла:

— Вы еще не совсем здоровы…

— Каскадеры — народ живучий, иначе мы не могли бы делать свою работу.

Он взял Таню обеими руками за голову и вобрал в рот ее губы, потом раздвинул их языком, продвигая его все глубже. Она обвила руками его шею. Михаил легко поднял ее и уложил на кровать, прошептав:

— Ты смелая девочка. Не боишься меня?

— Нет… — так же шепотом отвечала Таня.

— Ты хочешь этого?

— С первого дня…

— С первой ночи, — поправил он ее, расстегивая и сдирая с нее белый медицинский халат.

Когда он вошел в нее, Таня вела себя так, словно кто-то давно и подробно обучил ее этому искусству, — она следовала инстинкту, заложенному в нее природой, Богом, дьяволом — кто это может знать…

Легкая боль вначале не спугнула и не остановила ее. Как только его вздыбленное естество исполнило отведенную ему роль, Михаил, тяжело дыша, откинулся на подушку. Минуты две оба лежали молча — Таня с раздвинутыми ногами, он положив ногу на ее коленку…

Михаил приподнялся, встал с кровати и опустился перед Таней на колени. Он целовал ее обнаженное тело, приговаривая: «Моя чудо-девочка, моя маленькая… ты моя коробочка с сюрпризами…»

— Почему вы так говорите? — прошептала она. — Это плохо?

— Это прекрасно, только не говори мне «вы».

— Ты… — робко произнесла Таня и замотала головой, — нет, наверное, не смогу.

— Почему? Я для тебя слишком стар?

— Вовсе нет. Мне никогда не нравились мальчишки.

Михаил стал целовать в грудь, и новое, неизведанное ощущение охватило ее с такой силой, что она, стыдясь самой себя, не выдержала и прошептала:

— Я хочу, чтобы все повторилось… я хочу еще раз к тебе… Можно?

Он был уже готов к этому, но понимал, что оказался ее первым мужчиной, и потому немного растерялся от такой открытости, готовности и незащищенности. Но хмель желания уже затуманил ему голову.

Утром в субботу первый час лекции она проспала, положив голову на руки. Когда в перерыве в аудитории начался привычный шум, Таня проснулась, заморгала заспанными глазами и быстро полезла в сумку за зеркальцем. Рядом сидел Андрей из ее группы. Уписывая гигантский бутерброд, он сочувственно спросил:

— Что, было тяжелое дежурство?

Таню вопрос застал врасплох, она смутилась, забеспокоилась, словно испугалась, что все уже знают обо всем.

— С чего ты это взял? — с некоторым испугом спросила она.

— Да ты весь час проспала не шелохнувшись. Небось голодная?

— Ага…

— На, подкрепись. — Он сунул ей свой бутерброд.

Танька отхватила такой кусмень, что Андрей рассмеялся:

— Ого! Вот так аппетит.

— Не жмотничай, — буркнула Таня с набитым ртом, — в понедельник я компенсирую твои убытки.

Перерыв закончился, пошел второй час лекции…

Дома Татьяна с удивлением отметила, что все ее мысли заняты только собственной персоной — она не думала о Михаиле, о его здоровье, о том, как предстоит теперь общаться с ним. Она вся была сосредоточена на переменах в себе. А собственно, какие перемены? Да никаких. Просто теперь она — женщина, и это ей нравится.

Только засыпая, она представила перед собой лицо Михаила, подумала, что он такой сильный, хоть и не совсем еще здоровый, но какой ласковый. И ей захотелось, чтобы он очутился рядом, целовал ее и чтобы это длилось бесконечно…

В понедельник Михаил сообщил Тане, что завтра выписывается и некоторое время, пока киногруппа не завершит работу и не вернется в Москву, будет жить в квартире родителей.

Они договорились о дне и часе встречи. Адрес значился в истории болезни — недалеко от метро «Бауманская». Квартира двухкомнатная, в старом доме, но там полный порядок, все отремонтировано, и с тех пор, как он построил для родителей загородный домик, они переселились туда. Все это он рассказывал Тане, видя, как она чуть-чуть топорщится, чтобы расположить ее к себе, поскольку, как опытный человек, понимал, что физическая близость произошла у них прежде, чем они успели хорошо узнать друг друга.

Перед самым католическим Рождеством Галина слегла. Сашенька, Митя и Танька не оставляли ее, организовали бесперебойное дежурство, доставку лекарств и питание. Конечно, питание — громко сказано, потому что кроме соков и крохотной порции творога Галя уже ничего не ела. Вечером 28 декабря она скончалась.

Все произошло именно так, как она написала в последнем своем четверостишии, оставленном на тумбочке у кровати:

Стою у финишной прямой,

Судьбу и Бога заклиная:

Пусть не окажется кривой

Обещанная мне прямая.

Она умерла без боли, не почувствовав, что умирает, потому что потеряла сознание от внутреннего кровотечения — метастаз разрушил стенку крупного сосуда.

В этот день Таня была у Михаила…

С каждой новой встречей она все больше привязывалась к нему и уже не представляла своей жизни без него. Ни общих знакомых, ни друзей, ни близкой семьи вокруг них не было, словно существовали они в замкнутом пространстве. Собственно, так оно и было — Танька прибегала в назначенное время в небольшую, по-стариковски уютную квартирку, бросалась к своему каскадеру, потом они быстро съедали все, что заранее припас и приготовил Михаил, и она убегала на экзамен, на зачет, на КВН, на дежурство, не задаваясь никакими вопросами о будущем. У нее был свой мужчина с неиссякаемой чувственностью, и это ее вполне устраивало. Он тоже не пытался выйти за рамки сложившихся отношений.

Удивительно, но у Тани никогда не возникало желания называть каскадера по имени. Он был просто «он», мужчина. Однажды она повторила фразу, которую когда-то сказала Галине:

— Ты не находишь, что я веду себя как мартовская кошка?

— Пожалуй, — улыбнулся он.

— Тебе это нравится?

— Очень. Мне вообще нравится, что ты такая странная. Я прав? Ведь ты странная, не так ли? — говорил Михаил, лаская ее.

— Да, я странная, потому что я из другой страны, с планеты кошек.

О встрече Нового года они не говорили: предстояли похороны Галины, а Михаилу следовало готовиться к встрече со своей группой, которая собиралась вернуться как раз тридцать первого декабря, и от этой встречи, по его словам, зависела дальнейшая работа.

Галина со своей железной волей и решимостью сделала все так, чтобы ее смерть не слишком отяготила добрых соседей. Ключи от квартиры она передала Ореховым, еще когда слегла, и пару недель они регулярно и поочередно дежурили у нее. Оставила пространное письмо, где указала, как и во что ее одеть, где отпевать, хоронить и все прочее, что в таких случаях создает для родных и близких массу хлопот. В конце письма в «постскриптуме» сообщала адрес и фамилию нотариуса, у которого хранится завещание.

После Нового года, такого грустного и печального, как не было никогда в жизни этой семьи, Дмитрий отправился к нотариусу, но, к его удивлению, тот заявил, что завещание адресовано Татьяне Дмитриевне Ореховой, которая единственная может получить его.

Татьяна выбралась к нотариусу, только когда закончилась сессия и начались студенческие каникулы.

В тот день она приехала к Михаилу в назначенный час. Он ждал ее, приготовил подарок в честь завершения экзаменов, поздравил, обнял, хотел раздеть, но Таня заявила, что сегодня никак не может остаться, потому что должна идти к нотариусу.

— Понимаешь, — объяснила она, — после смерти тети Гали уже все официальные инстанции стоят на ушах, требуют ключи от квартиры, которая теперь считается свободной, и даже объявился претендент на нее. Папа сказал, что именно поэтому нужно поскорее получить завещание, чтобы исполнить волю покойной, а не идти на поводу всяких ЖЭКов, РЭУ… не знаю, как они там называются, но суть одна.

— А я так ждал тебя… — разочарованно вздохнул Михаил.

— Зато у меня есть новость, — объявила Танька, глядя ему пристально в глаза.

— Поделись.

— У мартовской кошки будет котенок — вот какая новость.

Михаил застыл, губы его сжались, на скулах заиграли желваки.

— Ты хочешь сказать, что у тебя будет ребенок, не так ли? — после небольшой паузы спросил он.

— Почти.

— Что значит «почти»? Как это следует понимать?

— Ты ошибся в местоимении: ребенок будет у нас, — улыбнулась Танька.

— Да-а… — протянул Михаил, — ты очень, очень странная девочка.

— Ты что — расстроился? — осторожно спросила Таня.

— Скажи мне, — проигнорировал вопрос Михаил, — сама-то ты хочешь ребенка?

— Не знаю, — совершенно искренне ответила Таня. — Я еще не успела над этим подумать. А ты?

— Вообще-то… мне тридцать семь лет, ты знаешь, у меня нет детей, и я бы не возражал… то есть я могу представить себя отцом… Раньше я очень хотел ребенка, но так все в жизни сложилось…

— Значит, сейчас уже не хочешь…

— Танюша, рождение человека — не мне тебя учить — очень серьезный вопрос. Нельзя же так, с бухты-барахты, на ходу. Я не готов сию минуту это обсуждать.

— И не надо, разве я настаиваю? — парировала Таня.

— Все-таки ребенок — проблема двоих, нельзя решать одному. Помнишь, когда я пытался предохраняться, ты стала возражать?

— Потому что это было невкусно, какая-то профанация.

— Тогда я подумал, что ты сама знаешь, что делать, ведь у тебя и родители врачи. А получается, что тебе в голову не пришло принять меры.

— Я не думала, что все так скоро может произойти… я же не нарочно… — Она была готова расплакаться.

Михаил обнял ее, успокоил, как мог:

— Давай поступим вот как. Я должен на пару недель уехать.

— Тебя уже включили в работу?

— Пока только знакомство с новой киногруппой, осмотр местности, первоначальные прикидки, как обычно. Две недели — это в пределах твоих… наших возможностей? Дело терпит?

— Пока еще да, — ответила Таня, предварительно что-то пошептав губами и загибая пальцы.

— Через две недели мы встретимся и все решим, идет?

— Угу… — отозвалась Таня и почувствовала во рту вкус еды, тот самый странный привкус, который она ощутила, когда привезли в клинику больного каскадера. Он совершенно отличался от легкой тошноты, появившейся у нее с беременностью. Она знала точно, что это — разные явления. — Ну, я пойду? А то закроют контору, не успею получить бумажку.

— Тебя проводить? — спросил Михаил.

— Зачем? Сама доеду, я же не больная, я — беременная.

Таня чмокнула Михаила в щеку и отправилась по своим делам.

Весь этот разговор с его легкой наигранностью дался ей непросто. С тех пор как она поняла, что забеременела, в голове крутилась только одна мысль: как лучше поступить, как сказать, может, и не говорить Михаилу, а рассказать отцу, может, поделиться с Лилькой и быстренько сделать какой-нибудь современный аборт — ведь в рекламных объявлениях столько информации о легкой и безболезненной ликвидации ранней беременности, а лучше всего, наверное, поговорить с мамой… Возможностей было много, решения — ни одного. И еще смерть тети Гали, которая выбила из колеи всех Ореховых…

В любом случае уже поздно рассуждать — она не собиралась говорить об этом с Михаилом сегодня, но выпалила вдруг, и обратного хода теперь нет. Придется подождать две недели, а там — будь что будет.

В нотариальной конторе ей вручили завещание, из которого следовало, что она, Татьяна, унаследовала квартиру и все имущество покойной Галины…

Прямо у здания, где располагалась контора, Таню стошнило. Она едва успела забежать за угол, чтобы не срамиться на виду у прохожих. Ее трясло от озноба, от рыданий, от ощущения ответственности за беременность, за незаслуженно — она была в этом убеждена — свалившееся на нее бремя владения чужим имуществом, за все, что она успела натворить за последние два месяца.

Татьяна вышла на соседнюю улочку, остановила машину, благо остатки стипендии еще лежали в кошельке, и приехала домой.

Родители ужинали на кухне.

Она буквально ввалилась к ним, не раздеваясь, прямо в шубе, выхватила из сумки завещание, бросила на стол и, уже не в силах сдерживаться, закатила истерику по полной программе: она вываливала все, что приходило ей в голову, не заботясь о логике своих претензий — и воспитание у нее было тепличное, и короткого поводка не набрасывали, и полную свободу предоставили, и про многое не рассказывали, и почему квартира завещана ей, а не маме… Говорила навзрыд, всхлипывая, непривычно жестикулируя, а в конце выпалила слова, что тысячи и тысячи раз звучали во все века: «Я беременна!» Сказала с вызовом, отчаянно, словно кому-то угрожала.

Митя с Сашенькой, ошарашенные, слушали, не имея возможности вставить слово, возразить или успокоить.

А на столе лежало завещание, и в этом тоже предстояло разобраться.

Дмитрий поднялся из-за стола, повел дочь в прихожую, спокойно и деловито помог ей раздеться, проводил в ванную, постоял, пока она умылась.

— Пошли ужинать, мы с мамой недавно сели.

Танька успокоилась и пошла за отцом на кухню.

Сашенька сидела в прежней позе, застыв с вилкой в руке. Как следовало понимать Таньку, что она имела в виду? Эти вопросы, как ни странно, крутились в голове матери, врача-гинеколога, растерявшейся, оказавшись лицом к лицу с собственной бедой.

Митя с Танькой сели за стол.

— Давайте спокойно поужинаем, поговорим позже, — предложил Митя, но, взглянув на жену, понял, что следует прежде всего успокоить ее. — Ну что ты, Сашенька, родная моя, ничего страшного не происходит. Вот сидит наша Татоша, умничка, хорошо сдала сессию… Ну, расстроилась из-за квартиры, так ведь Галя любила ее. Опять же, Танюша, зачем ей было завещать квартиру маме, если у нас уже есть своя, трехкомнатная.

Он говорил, говорил, пытаясь разложить все по полочкам, успокоить своих любимых женщин, но слова выходили корявые, не было в них привычной для Мити непринужденной убедительности, легкости, остроумия, а главное, он уходил или обходил известие о беременности Таньки — то ли никак не мог собраться и решить, как об этом говорить, то ли предоставлял сделать Сашеньке первый шаг.

Наконец Сашенька, придя в себя от потрясения, совершенно спокойно, почти так, как она беседовала со своими пациентками, обратилась к дочери:

— Действительно, Татоша, папа прав — ничего страшного не произошло, все женщины когда-нибудь беременеют и рожают. Ты у меня родилась тоже, когда мне было двадцать лет.

— Отягощенная наследственность? — попробовал пошутить Дмитрий.

Танька натужно улыбнулась и, всхлипнув, уточнила:

— Да, но у тебя был папа.

— Не хочешь же ты сказать, что явишь миру второе непорочное зачатие? — сел на своего конька Митя.

— Папик, я еще не решила, оставлять ли ребенка…

— Это мы обсуждать не будем, — строго заявила Сашенька. Она уже окончательно владела ситуацией.

— Дело в том… — Танька не знала, стоит ли рассказывать сейчас родителям всю короткую историю с каскадером или сделать это позже, а может, вообще не стоит вдаваться в детали: беременна и беременна. Она даже не осознала, что в своих сомнениях отнесла Михаила в разряд деталей.

Дмитрий с полуслова все понял и, не дав дочери договорить, высказал свое мнение:

— Я полагаю, речь должна идти только о ребенке, который при всех случаях, обстоятельствах, ситуациях — называй, как тебе больше нравится, — должен родиться.

— Да, да, конечно, в конце концов я уже созрела, чтобы нянчить внука, — вставила Сашенька, хотя совсем не была в этом уверена.

— А если он останется без отца? — опустив глаза, спросила Татьяна.

— Эка невидаль! — воскликнул Дмитрий. — В наше-то время! Отец — это твоя проблема, и мы с мамой вмешиваться не станем. Как ты решишь, так и будет. Но ребенка сохранить обязана, и тут я буду страшен, если посмеешь своевольничать.

Танька вдруг рассмеялась, словно пружина внутри ее спустилась и вернула свою хозяйку в прежнее, обычное состояние.

— Папик, разве ты можешь быть страшен?

— Я?! Еще как! Помнишь, как я уел своего главного? Так тебе достанется.

— То было в стихах, — заметила Сашенька, тоже с облегчением, доедая остывший кусок, который так и держала на своей вилке.

— Вы недооцениваете силу поэзии. А вот я сейчас к штыку приравняю перо, и вам мало не покажется. Слушайте:

Наша дочь, принцесса Анна,

Позабыв свои дела,

Удивительно и странно

Этой ночью родила.

И сказали дружно «Ах!»

Десять церемониймейстеров,

Сорок пять шталмейстеров

И четыреста пажей…

За точность цитаты не ручаюсь, но верность смысла гарантирую: прав был Апухтин, но я буду страшен.

И вдруг, вместо того чтобы улыбнуться шутке отца, Танька зашмыгала носом, из глаз ее покатились крупные слезы.

— Ты чего? — удивился Митя.

— Ну вот, Татоша, опять слезы… — расстроилась Сашенька.

— Почти месяц мучалась, не знала, как сказать, боялась… ужас, как боялась… — И со словами «Мамочка, родная!» Танька бросилась матери на шею.

Заканчивалась первая неделя студенческих каникул. Звонок в прихожей раздался слишком рано для воскресного дня. Танька побрела открывать дверь, спросила, кто там.

— Мне нужна Таня Орехова, — раздался из-за двери женский голос.

Интонация, официальная, требовательная, настораживала. Таня заглянула в глазок — на площадке стояла незнакомая молодая женщина в роскошной шубе, с которой свисала не то шаль, не то накидка.

На звонок в прихожую вышла и заспанная Сашенька.

— Это ко мне, мама, — сказала Танька, открывая дверь, и Сашенька ушла к себе в спальню — она была еще в халате, да и не в ее привычках было вмешиваться в дела дочери.

Вошла высокая, модно одетая дама лет двадцати восьми — тридцати с излишне ярким и избыточным макияжем на простом, но довольно милом лице. Держалась она без намека на смущение.

— Вы Таня? — И, не дожидаясь ответа, добавила, бесцеремонно оглядывая ее: — Вот вы какая… Мне нужно поговорить с вами. Это очень важно.

Еще не представляя, о чем пойдет разговор с этой нагловатой незнакомкой, Танька ощутила во рту неприятный привкус и сухость. «Опять вкус беды», — подумала она. Ее и так поташнивало по утрам, а теперь вдруг нахлынул такой сильный позыв к рвоте, что она торопливо проговорила:

— Проходите, я сейчас, — и ринулась в туалет.

Ее рвало пустым желудочным соком — она еще не успела позавтракать. Почистила зубы, выпила глоток воды. Стало легче, тошнота ушла, но во рту оставался знакомый привкус, вкус беды.

Незнакомка сидела в кресле, шуба ее лежала на кровати. Таня молча подошла, взяла шубу двумя пальцами, как кошка новорожденного котенка, и бросила ее на колени незваной гостье.

Почему она так поступила, сейчас вряд ли могла бы объяснить, уж точно не только потому, что уличную одежду бросать на кровать негигиенично. Еще не зная ни цели визита, ни кто эта женщина, Таня внутренне приготовилась к неприятностям. Она предположила, что визит связан с унаследованной ею квартирой Галины — уж больно лакомый кусок уплывал из-под носа муниципальных служб.

— Меня зовут Вика, я жена Михаила, — сказала женщина с ухмылкой, перекидывая шубу через подлокотник кресла.

— Какого Михаила? — растерялась Танька.

— Михаила, — повторила Вика. — Разве у вас все любовники Михаилы? Забавно, не так ли?

Это «не так ли?» что-то напомнило Тане, но она не успела разобраться.

— Я ничего не понимаю… какая жена… почему… — только и смогла произнести она и опустилась на кровать.

— Да ты не волнуйся, это привычное дело, он своим девкам никогда не говорит, что женат, чтобы не усложнять… ну, сама понимаешь… — бесцеремонно перешла на «ты» Вика. — А я его на аркане не держу — хочет порезвиться на травке, пусть потешится, потом все равно ко мне вернется. Он у меня вот где. — И она потянула маленький, крепко сжатый жилистый кулак. — Загородный дом — на мое имя, новая квартира на Долгоруковской, где мы сейчас живем, — моя, а у него всего-то стариковская хибара на Бауманке. Покувыркался с тобой, пока я ездила за границу товар закупать, — и будя.

Таня молчала, пытаясь осмыслить происходящее. Сухость в рту усилилась, она вдруг встала, взяла яблоко, что лежало в китайской пиале на письменном столе — Сашенька с вечера оставляла его, чтобы Татоша утром могла унять тошноту, — и стала грызть его.

Это было так неожиданно, что Вика опешила: она ждала какой угодно реакции, но только не такой. Однако через мгновение она вновь приняла высокомерно-нагловатый вид и сказала:

— Так вот, у меня есть деловое предложение. Теперь, когда ты знаешь, что Михаил женат и тебе ничего не обломится, даже если родишь двойню, давай подумаем вместе, как лучше выйти из этого положения.

То ли за прошедшие минуты Таня пришла в себя и стала адекватно оценивать случившееся, то ли последние слова этой наглой женщины, особенно вот эти — «подумаем вместе» — вывели ее из оцепенения, она встала и решительно заявила Вике, что не собирается с ней ничего обсуждать, а все вопросы будет решать с Михаилом, когда он вернется из командировки.

— Что ты несешь? Какой командировки? Он дома, в Москве, никуда не уезжал. Вот же дуреха, — скорчила лицо в улыбку Вика. — Да ему просто немного неловко самому тебе говорить, поэтому попросил меня. А я тебе предлагаю очень выгодную сделку: ты родишь ребенка и отдашь его нам.

Таня замерла, слушая этот бред, этот сон наяву, абсурд, галиматью. Господи, наверное, она сумасшедшая, эта Вика.

Но Вика как ни в чем не бывало продолжала:

— Мы очень хотим иметь детей, уже собирались взять из приюта, потому что я не могу родить, но раз уж так вышло… Все-таки своя кровиночка, родной, хоть и наполовину… а тебе-то зачем? Ты же только жизнь себе испортишь, гирей будет висеть у тебя на ногах этот выблядок. Зачем он тебе? А я заплачу, хорошо заплачу, очень хорошо заплачу. Ты не думай, я не вру, у меня свой бутик, я прекрасно зарабатываю и могу дать столько, сколько запросишь… Все равно ведь сделаешь аборт — ни себе, ни другим. А потом еще неизвестно, сможешь ли когда-нибудь еще забеременеть. Вот у меня так и было, знаешь…

Танька зажала уши руками и закричала:

— Уходите!!!

На крик прибежала Сашенька, вслед за ней вошел Дмитрий. Заикаясь, всхлипывая, дав наконец волю своим чувствам, Танька, как могла, объясняла родителям происшедшее.

— Зачем ты вообще впустила в дом эту хамку? — удивился Дмитрий, взял крепко за локоть Вику и добавил: — Сударыня, мне придется спустить вас с лестницы, если вы немедленно не уберетесь.

— Вы сами хамите! — закричала Вика. — Отпустите меня немедленно, я всего лишь предложила вашей шлюшке стать суррогатной матерью. Я заплачу, у меня очень прибыльный бутик. Это хороший выход из создавшейся ситуации.

Сашенька все время стояла, не вмешиваясь в разговор, и пристально вглядывалась в лицо Вики, буквально сверля ее глазами. Неожиданно, когда Дмитрий уже собирался выволочь из комнаты нахалку, она подошла к мужу и решительно заявила:

— Погоди. Одну минутку!

Потом обратилась к Вике:

— Что же вы, вечная девушка, не здороваетесь со мной? Успели забыть о нашем знакомстве? А ведь так слезно молили меня, такой обиженной овечкой блеяли…

— Что вы хотите сказать? — огрызнулась Вика. — Я вас не знаю, впервые вижу. Да отпустите же меня! — крикнула она вновь Дмитрию, но он продолжал держать ее за локоть.

— Я допускаю, что вам трудно узнать меня, ведь в белой медицинской шапочке я выгляжу совсем по-другому, — продолжала Сашенька, не обращая внимание на выкрики Вики. — Но я-то вас прекрасно помню: пару лет назад вы пришли ко мне, плакали и просили сделать вам гименопластику, так как собирались выходить замуж и жаждали предстать перед мужем, так сказать, в первозданном виде. А за дверью моего кабинета вас ожидал брат — так вы сказали. Тогда меня не интересовало, кто это был, но сейчас я поняла — вы пришли со своим сутенером.

— Ерунда! Вам никто не поверит! — затряслась от злости Вика.

— Я вижу, вы все вспомнили, — нарочито спокойно добавила Сашенька. — Делайте выводы.

— Врете вы все, врете! Только попробуйте… — перешла на угрозы Вика.

Сашенька перебила ее:

— Не удивлюсь, если сейчас под вывеской бутика вы продолжаете заниматься своей основной профессией, но, конечно, уже в роли, скажем так, хозяйки.

Вика вдруг рванулась и стремглав вылетела из комнаты, бросилась к входной двери, начала трясти ручку замка, но открыть не смогла.

Дмитрий подхватил с кресла шубу, бросил ей и отворил входную дверь.

— Не простудитесь, сударыня.

Дверь хлопнула.

Дмитрий вернулся в комнату. Сашенька сидела на кровати рядом с Танькой, крепко обняв ее за плечи.

— Вот это профессиональная память, я вам скажу! — похвалил Митя жену.

— Мам, так это правда? Была она у тебя на приеме? — недоверчиво спросила Таня.

— Разумеется. Я бы никогда не стала так провоцировать невинного человека. Конечно, это было давно, не меньше двух или двух с половиной лет назад, но я редко забываю своих пациенток, с чем бы они ни обращались. А в данном случае, помнится, меня насторожила ее великовозрастность — ей тогда, пожалуй, не меньше двадцати восьми лет уже было. Поздновато для вступления в брак девственницей. Ну, я не стала вникать, какое мне до этого дело, соперировала — и забыла.

— Но вовремя вспомнила, — заметил Митя. Танька сидела потерянная и безучастная.

— Пойдем завтракать, — предложила Сашенька, Танька неожиданно вскочила с кровати, подошла к письменному столу, стукнула кулаком и со злостью, совсем ей несвойственной, произнесла:

— Как он смел обмануть меня!

— Он сказал тебе, что холост? — поинтересовался Митя.

— Нет.

— А ты его не спрашивала? — задала вопрос Сашенька и тут же пожалела об этом, потому что и Танька, и Дмитрий буквально набросились на нее.

— Еще чего! Стану я спрашивать — а вы случайно не женаты? Как ты себе это представляешь? — уже на повышенных тонах выпалила дочь.

— Сашенька, ты меня удивляешь, — качая головой, заметил Дмитрий. — А ты меня спрашивала?

— Это совсем другой случай, — пыталась оправдаться Сашенька.

— Все случаи другие, — грустно заметила Танька. — Я сделала для себя вывод, что в отношениях мужчины и женщины нет никаких законов.

— Очень горький вывод… Мне жаль, что твой женский опыт начинается так, доченька. Только не стоит превращать это в трагедию, — сказала Сашенька.

— Я одного не понимаю, — заявил Митя, — в чем он тебя обманул?

— Он сказал, что уезжает в командировку на две недели, а сам, оказывается, сидит в Москве. Вот в чем.

— Во-первых, жена могла и соврать, а во-вторых, какая разница, где он в настоящий момент?

— Большая, — настойчиво твердила свое Танька. — Мы должны встретиться через две недели… то есть сейчас уже через неделю, все обговорить и решить.

— Извини Татоша, я твой родитель, как видишь, даже не спрашиваю тебя, кто он, где вы познакомились, где встречались, но должен же быть логический смысл во всей этой истории, черт возьми! Что вы собирались обговаривать и решать, могу я полюбопытствовать?

— Относительно ребенка, — уже вяло, понимая, что ничего изменить нельзя, ответила Таня.

— Относительно ребенка решение уже принято, Татоша, или у тебя остались сомнения? — заволновалась Сашенька.

— Мы, кажется, договорились, что этот вопрос не обсуждается. Так что ты хочешь с ним решать? Оставаться его любовницей или предложить ему развестись с женой? — пытался добиться ясности Митя.

— Зачем ему разводиться? — удивилась Таня. — Я ведь за него замуж и не собиралась, даже если бы он был свободен.

— Значит, ты просто хотела его увидеть. Я понимаю, совсем непросто взять и вдруг все оборвать. Но встречаться дальше с мужем подобной особы…

— Папик, это исключено! — перебила его Танька.

— Тогда слушай мою команду: всем завтракать! Новости за столом, обещаю быть кратким.

На кухне, в привычной домашней исповедальне, все заметно успокоились, и Митя сообщил, что достал две путевки в Дом творчества Театрального союза в Рузе — для Тани и Лили.

— Едете завтра утром. Недельку отдохнете, наболтаетесь, на лыжах покатаетесь. Вернешься — все в другом свете предстанет.

— Лилька же не знает, — заволновалась Таня, — может, ее и в Москве-то нет. Мы давно не встречались.

— Твоя Лиля с радостью согласилась и, надеюсь, уже собрала сумку.

— Вот предательница! А мне — ни слова.

— Лиля не предательница, напротив — она обещала мне молчать и, как видишь, не проговорилась. Это мой сюрприз.

— Папик! Ты — гений!

— Старая, избитая истина, — заметил Митя, изображая скромность.

— Но каким образом тебе удалось пробиться в Театральный союз?

— Врачи — без границ.

— Нет, правда, как ты сделал?

— Отвяжись, Татоша, — вмешалась Сашенька, — не приставай к великому блатмейстеру.

Танька рассмеялась:

— Папка-блатмейстер звучит как белокожий негр.

— Все. Дискуссии и дифирамбы закончены. Всем спасибо. Пора укладывать вещи. Расписание электричек лежит в спальне на моей тумбочке.

Танька с грохотом отодвинула свой стул и бросилась обнимать отца.

Всю дорогу в электричке до Тучкова, откуда в Рузу шел автобус Дома творчества, Танька с беспокойством оглядывала молодежь с лыжами и спрашивала Лилю:

— Ты уверена, что там нам дадут лыжи?

— Уверена, уверена, — успокаивала ее Лиля, настоявшая на том, чтобы не брать с собой лыжи. — Ты уже пятый раз спрашиваешь! Я у бывалых актеров специально узнавала — есть там лыжи! — И снова утыкалась носом в женский детектив. Она потребляла их в большом количестве, не переставая возмущаться примитивностью языка, которым они написаны.

Танька рассеянно проглядывала газеты, купленные в киоске у Белорусского вокзала. Политика ее интересовала лишь в той степени, в какой необходимо было, чтобы оставаться в курсе событий, не боясь попасть на зубок отцу. Однажды она назвала бывшего спикера Думы Селезнева Уткиным, и тогда отец целое воскресенье подкалывал ее, предлагая на выбор ряд фамилий вроде Ныркова или Крякина. Да и Сашенька не чуралась политики и поддерживала Митю, когда он пускался в обычные для воскресных завтраков рассуждения о тенденциях любой власти к репрессивности.

Танька сложила газеты, поглядела в окно на мелькающие ели защитной посадки, заглянула через Лилькино плечо в ее книгу, прочитала фразу: «Ребенок властно толкался в ее животе, напоминая о своем существовании» — и вдруг, не задумываясь, спросила подругу:

— Тебе папа ничего не говорил?

— Говорил, — оторвалась от романа Лиля. — А что?

— Значит, ты все уже знаешь и молчишь?

— Я ничего не знаю, но молчу, потому что дядя Митя просил меня не задавать тебе вопросов. Вот что он мне говорил, — с обидой пояснила Лиля.

— Ой, Лилька, так ты научилась молчать! Вот это да, — развеселилась Таня.

— Не молчать, а держать паузу. Это разные вещи. В театре иная пауза важнее реплики, — с чувством собственного достоинства произнесла Лиля.

— И долго ты будешь держать паузу? — с улыбкой спросила Таня.

— Пока ты сама не захочешь мне рассказать.

— И тебя не гложет любопытство? А может, я не стану рассказывать ничего. — Таня немало была удивлена Лилькиным поведением.

— Куда ты денешься, расскажешь. Ты же мне сама поведала о неком каскадере…

— Ладно, считай, что ты убила двух зайцев — и папину просьбу выполнила, и театральную паузу выдержала. Ну да, ну да, все упирается в каскадера… знаешь, я беременна…

— Господи! Что же ты молчала?

— Может, я тоже держала паузу, что — нельзя?

— Да ну тебя… И давно?

— Около двух месяцев.

— С ума сойти. Так это — твой каскадер? А где он? Уже выздоровел до такой степени… — Лилька осеклась, увидев, как напряглось Танькино лицо.

— Его в моей жизни больше нет, поэтому конкретное местопребывание данного кинодеятеля меня не очень интересует, — ответила Таня.

И без того вытаращенные Лилькины глаза стали еще больше.

— И ты так спокойно говоришь об этом?

— А что я, по-твоему, должна делать — выйти из поезда и лечь под колеса?

— Ну, Танька, тихий омут. Рассказывай!

…Время до Тучкова пролетело незаметно.

Автобус Дома творчества быстро заполнился, и они поехали, вырвавшись из Тучкова на расчищенную дорогу, пролегающую среди заснеженных полей и перелесков.

Миновали мост над едва угадывающейся под снегом неширокой рекой. Старожилы дома оживились, стали показывать друг другу памятные места и объяснять, что здесь летом располагается пляж Дома творчества композиторов.

Наконец приехали…

Сам Дом творчества на Таньку особого впечатления не произвел. Несколько древних, чуть ли не довоенной постройки корпусов вперемежку с немного более современными коттеджами и новый вычурный корпус в единый ансамбль не складывались, и только спасали все обильный снег и врывающиеся на территорию высокие сосны. Зато лыжи оказались хорошими, можно даже сказать, отличными. Производства Сортавальской фабрики, что на западе Карелии, а значит, почти в Финляндии, отлично смазанные, с хорошо подогнанными ботинками и легкими, современными палками.

И комната досталась девочкам удачная — в новом корпусе, с туалетом и душем за мутной синтетической занавеской, в первый момент вызвавшей брезгливость.

Стремительно закончив все формальности, разложив скудные пожитки, девочки получили лыжи, подогнали их и, выскочив на главную лыжню, побежали через прозрачный лес к реке, не зная дороги и не спрашивая ее, всем нутром чувствуя, где их ожидает главная достопримечательность.

На крутом спуске к реке для самых смелых высился самодельный трамплин. Танька, с детства приученная к лыжам и потому страха не ведающая, без колебаний отправилась к трамплину.

— Ты что, подруга, офонарела? — спросила ее Лиля, преграждая дорогу.

— Я с таких трамплинов много раз прыгала…

— Вот что: у меня с собой сотовый, я немедленно звоню дяде Мите, он найдет способ забрать тебя отсюда! — заявила решительно Лиля.

— Чего вдруг тебе вздумалось приглядывать за мной? — вскинулась Танька.

— Не с твоим пузом с трамплина прыгать!

— Каким еще пузом? Нет его, ничего пока не видно!

— Ну и врач из тебя выйдет — любо-дорого посмотреть! — возмутилась Лилька. — Ты что, не понимаешь или хочешь намеренно рисковать?

— Да нет, Лилюша, просто я еще не привыкла к своему новому состоянию.

— Привыкай, — назидательно и притворно хмурясь, заявила Лиля.

Танька поняла, что подруга не позволит ей даже одного прыжка совершить, и уныло поплелась к спуску, где с десяток девушек в ярких костюмах пытались слаломить.

После ужина девочки отправились в свою комнату отдыхать и договаривать то, что не досказали друг другу в электричке. К концу задушевной беседы Лилька пристала с традиционным вопросом:

— Скажи мне, наконец, любишь ты его или это блажь, влечение, не знаю, что там еще?

Таня не скрывала, как ей трудно привыкнуть к мысли, что больше никогда не увидит Михаила, не испытает того восторга близости с желанным мужчиной, который открыл он ей.

— А вдруг у меня не повторится такое? — спросила она.

— Ты не ответила — любишь его? Хочешь с ним быть всегда-всегда, всю жизнь, просыпаться утром и видеть его рядом с собой, засыпать под звук его дыхания, каждый день завтракать за одним столом, ходить в гости, ездить на его съемки, потом вместе смотреть кино и еще многое-многое другое вместе, вместе, вместе, вместе?

— Знаешь, мне такое и в голову не приходило. До визита этой… жены мне казалось, что вот она, любовь, мне было хорошо с ним в постели, а потом… потом, глядя на ее вульгарную физиономию, слушая ее наглые слова, я подумала, что не может быть такого, чтобы я любила человека, который выбрал эту женщину… Я путано говорю, но ты меня понимаешь?

— Конечно. У меня именно так случилось до встречи с Лехой. Правда, он не был женат, но все остальное — точно так: постель — и больше ничего. Это пройдет, Танька, поверь мне…

— Хорошо тебе говорить — у тебя не осталась от него такой памяти. — И Танька указала на свой живот.

— А кто тебе велит воспринимать ребенка как память о нем? Ребенок — это отдельный, самостоятельный, новый мир — твой и твоего маленького человечка. Он — твой. И никаких Михаилов, никаких каскадеров! Держись, все еще будет у тебя.

— Это твоя актерская интуиция говорит? — съехидничала Танька.

— Представь себе, и она тоже.

…Неделя пронеслась незаметно.

Подруги вернулись в Москву отдохнувшие, румяные, веселые.

Прошли те самые две недели, которые Михаил взял на раздумья. И хотя для Тани все было предельно ясно, она все-таки ждала его — ей очень хотелось услышать, как он станет объяснять визит жены, ее идиотское предложение. Она надеялась, что он ничего об этом не знает, просто вызнала баба каким-то образом о его связи на стороне и решила сама принять меры.

Таня ждала…

Она плохо знала мужчин…

Генрих проснулся в своем мейсенском доме ранним утром с ощущением необъяснимой радости и легкости на душе, подумал, что это от воскресного дня и яркого весеннего солнца, но потом вспомнил про письма, что получил вчера, и все встало на свои места. Одно письмо было от оргкомитета по встрече однокурсников. Его прислала Сашенька. Вообще-то она писала очень редко, переписку вел, как правило, Митя, а Сашенька делала только коротенькие приписки. На этот раз она сообщала по поручению оргкомитета, хотя сама не входила в него, что поскольку деньги для банкета и аренды помещения еще не успели собрать, то отправку приглашений решили распределить между бывшими однокурсниками, чтобы не очень накладно получилось. Раздавали фамилии по алфавитному списку. Вот ей и дали фамилии на буквы «А» и «Б».

«Поскольку ты, Генрих, — писала она, — на букву «Б», то достался мне, посему прими наше официальное приглашение. Причин, по которым собрались отмечать пятнадцатилетие выпуска в нарушение традиций института, предписывающих собираться раз в десять лет, несколько. Главных — две: во-первых, очень понравилось всем, как прошла встреча через десять лет, на которую ты, кстати, не соизволил приехать. И народы возопили — хотим сегодня, хотим сейчас! Во-вторых, довольно значительное количество наших разъехалось кто куда и, увы, умерли. Если соберешься приехать, все узнаешь и, думаю, огорчишься. Не хочу сообщать об этом в письме, чтобы не прослыть среди тебя вестником дурных вестей. (Видишь, мне противопоказаны длинные письма — уже дописалась до вестника вестей!) Остальное Митя напишет сам, он уже бродит по квартире и ворчит, что опять нет приличного конверта. Ну, пока…»

Второе письмо было от Мити. К нему он приложил стихи — конечно, собственного сочинения, хоть и неподписанные, у него такая манера.

После странного отсутствия Дмитрия на конференции в Мюнхене, куда Генрих специально приехал повидать его, повозить в свободные часы по Германии, показать музеи и выкроить денек, чтобы привезти его в Мейсен, как называют русские древний Майсен, хоть это и неблизкий путь, да еще и свою клинику продемонстрировать, писем от Дмитрия не было, не считая коротенького, полного намеков и загадочных фраз, которые Генрих так толком и не понял.

Он с жадностью бросился читать письмо, надеясь, что хоть оно содержит какие-то новости о семье, работе. Однако Митя был в своем репертуаре — ироничная загадочность, намеки и остроты, а единственно конкретная фраза повторялась в письме дважды: «Приедешь — все на месте узнаешь». Что ж, придется немного потерпеть.

Десять лет Генрих не приезжал в Россию. До этого десять лет прожил в Москве — шесть лет учебы в институте и четыре года на аспирантуру и защиту кандидатской диссертации. Получалось вроде бы равновесие, но на самом деле те, московские, десять лет перевесили все по своей насыщенности, по событиям, радости познавания подлинной русской культуры, включая поэзию, к которой приобщил его Митя. И еще ему здорово повезло с одиноким Петром Александровичем, у которого он снимал угол.

С ним его познакомил однокурсник, родители которого давно и близко знали эту семью. Собственно говоря, семьи-то как раз и не было: сын погиб в Афганистане, а жена вскоре умерла от горя и отчаяния. Петр Александрович, прошедший всю Отечественную войну, но сохранивший отменное здоровье, стал болеть, чахнуть и постепенно опускаться: то не заправит постель — зачем, если никто не приходит, а вечером нужно снова расстилать, — то не вымоет посуду, порой и мусор забудет или не захочет вынести, так и лежат полиэтиленовые пакеты, завязанные у горлышка какой-нибудь тряпочкой, пока кто-нибудь, нет-нет и заглянувший к старику, не прихватит их с собой, уходя. Старые друзья повымерли, те, кто еще жив, болели, к тому же, как назло, жили все в разных концах Москвы, так что захочешь повидаться, а возможности доехать друг до друга никакой — ни сил преодолеть городской транспорт, ни денег на такси. Дважды в неделю приходила милая женщина, социальный работник, приносила продукты — и на том спасибо.

Если бы Петра Александровича спросили, чего ему больше всего не хватает, он бы, не задумываясь, ответил — общения. Разумеется, он часто и подолгу разговаривал по телефону со старыми друзьями и знакомыми, но по живому общению — глаза в глаза, — к которому сызмальства привык в доброй, интеллигентной многодетной семье, тоска не утихала.

Социолог по специальности, широко образованный, знающий два иностранных языка, Петр Александрович в конце восьмидесятых годов в одночасье сделался невостребованным — социология как наука, обслуживающая советский строй, скоропостижно скончалась, оставив за собой длинный хвост оплакивающих ее приверженцев. Несколько лет он держался за счет переводов научных статей, что подбрасывали ему бывшие ученики жены. Старая школьная учительница, преподаватель литературы, она сохраняла добрые отношения с выпускниками, которые, выйдя за стены школы, остро почувствовали необходимость восполнить пробелы в своем образовании — новая жизнь диктовала новые правила, новые требования. Вот они и заходили поговорить, посоветоваться, поделиться, приобщиться к новым веяниям в литературе, расспросить о новых книгах, новых авторах. Некоторые даже брали уроки английского у Петра Александровича.

После смерти жены в течение нескольких месяцев визиты молодых начали постепенно убывать, а здоровье Петра Александровича — сдавать.

Когда однокурсник Генриха уговорил Петра Александровича сдать угол его товарищу, никто толком не представлял, что из этого выйдет, как можно совместить в однокомнатной квартирке старой хрущевки два режима, два возраста, два характера.

Генрих, осведомленный о фронтовом прошлом хозяина и испытавший на себе немало дискриминационных выпадов в Казахстане, а порой и в Москве, сразу спросил:

— Вас не смущает, что я немец? Правда, советский, ни разу даже не ездивший в Германию, но все-таки…

— Молодой человек, — ответил Петр Александрович, — я надеюсь, вы не подозреваете меня в шовинизме?

— Нет, конечно. Извините, если это так прозвучало. Я спросил вас как человека, воевавшего в Отечественную войну.

— Я воевал с фашистами, но не с немцами. Это наш известный мудрец и хитрец Илья Эренбург в своем журналистском запале позволил себе ляпнуть такую глупость: «Если увидишь немца — убей его!» И за это поплатился презрением истинных русских интеллигентов. Напротив, я рад, что буду иметь возможность восстановить свой немецкий, который стал изрядно забывать.

— Должен разочаровать вас: мы в семье говорили на том немецком, на котором общались наши предки, первые переселенцы из Германии, в восемнадцатом веке, при Екатерине Великой. Те, кто сейчас уехали в Германию, практически заново учат язык.

— Как интересно! — Глаза Петра Александровича загорелись. — Мы с вами еще поговорим об этом…

С этого дня все изменялось в жизни двух одиноких мужчин — молодого и старого.

Генрих начал с генеральной уборки квартиры. Побелил потолки и окрасил стены в местах общего пользования, как их по сию пору называют в России, привел в порядок балкончик, оконные рамы. Он делал все постепенно, исподволь, во-первых, потому, что был слишком занят своей учебой и работой, во-вторых, чтобы не вызвать недовольства Петра Александровича, при этом как бы невзначай приговаривал: «Ну что с нами, немцами, поделаешь, мы с детства приучены к порядку, любим, чтобы все было in ordnung![5]»

Одновременно Генрих занялся здоровьем Петра Александровича, возил его на всякие исследования, анализы, уточнил, что и как следует у него лечить. Покупал продукты, быстро и ловко управлялся с хозяйством, на протесты хозяина отвечал с улыбкой:

— Петр Александрович, я ведь должен что-то готовить для себя, а если нас двое — ничего не меняется. Вот если набегут гости, тогда другое дело, придется поработать.

— Бог с вами, какие гости? Ко мне давно никто не забредал, — с горечью отвечал Петр Александрович.

— А мы возьмем и сами позовем — придут как миленькие! На этой неделе не обещаю, а в конце следующей, в субботу или в воскресенье, — точно. Не возражаете?

— Что вы, напротив — жду с нетерпением, — радовался старик.

И гости приходили, наполняя одинокое жилище смехом и интересными разговорами. Сюда хаживали и Митя с Сашенькой и маленькой Татошей, и парочка однокурсников Генриха с подружками.

Петр Александрович оживился, помолодел, он был счастлив и полюбил Генриха, как родного сына.

Трудно сказать, кто больше выиграл от этого симбиоза — Генрих или Петр Александрович. Когда Генрих защитил кандидатскую и устроил небольшой банкет, Петр Александрович был все время при нем: на защите развешивал схемы, диаграммы, а на банкете произнес такую прочувствованную речь, что присутствующие, не первый год знавшие Генриха, взглянули на него другими глазами — мы редко знаем, каковы за пределами рабочего места наши сослуживцы и коллеги.

Но… пришло время решений: Генрих собрался уезжать в Германию. Незадолго до подачи документов он поделился своими планами с Петром Александровичем. Тот расстроился, загрустил, целый день маялся, не зная, чем занять себя, как отвлечься от мыслей о вновь предстоящем одиночестве. Вечером дождался возвращения Генриха и сказал:

— Мой дорогой мальчик, я все-все понимаю. Вам надо устраивать свою жизнь, тем более что вся ваша семья уже уехала, и не стоит вам уподобляться мне, бобылю. Конечно, я очень опечален, но печаль моя светлая, потому что, я знаю, вы обязательно вернетесь к нам…

— К нам? — перебил его вопросом Генрих.

— Да, да, именно к нам. Возможно, меня уже не будет, но не только я буду ждать вас, попомните мои слова. Ну а теперь к делу.

— Да, да, — заторопился Генрих, — сейчас будем ужинать.

— Генрих, Генрих, вы разочаровываете меня! Разве я стал бы называть ужин делом?

— Простите, — смутился Генрих, — о каком же деле идет речь, если не об ужине для двух одиноких волков?

— Вот волки — это кстати. Сейчас на дворе рынок, базар и царство волчьих законов. А вы, мой дорогой, с вашим советским серпастым и молоткастым паспортом — кто? Гражданин Казахстана, другой страны, то есть для России и-но-стра-нец! Вот вы кто.

— Что из этого? Скоро стану гражданином Германии.

— А как вы сможете приехать в Москву? По приглашению — и только. Я не хочу, чтобы вы, мой дорогой, зависели от частных приглашений, потом решали проблему жилья, боясь кого-то стеснить, или платили бешеные деньги как иностранец за номер в гостинице. Наконец, мне бы очень не хотелось, чтобы вы заделались совсем иностранцем, стали забывать Россию, к которой успели привязаться. Поэтому я решил прописать вас здесь, в этой, простите за высокопарность, квартире, и тогда вы получите российское гражданство. Вот так.

— Петр Александрович… — Генрих развел руками, но не смог ничего сказать — в горле стоял ком.

— Молчите и слушайте, когда говорит старший среди равных. Это не просто какая-то жилплощадь, которая всегда останется в вашем расположении и при моей жизни, и после меня. Это, подчеркиваю, гражданство, российское гражданство, которое даст вам возможность приезжать сюда, или в Петербург, или куда душа ваша запросит в пределах России. Понимаете? Никаких приглашений, вызовов, турпоездок и командировок не нужно. Захотел — приехал.

Генрих молча обнял старика, который уже не мог сдерживать слезы.

— Разве это возможно? — неуверенно спросил Генрих.

— Я никогда не пользовался никакими привилегиями, кроме пенсии, ни как бывший фронтовик, ни как отец убитого в Афганистане солдата. А теперь я сделаю все, чтобы прописать вас здесь. Только не спешите с подачей документов, пока я не докручу свою идею до последнего витка.

— Но как вы собираетесь это сделать? — спросил Генрих.

— Я же вас не спрашиваю, как вы там оперируете своих пациентов. Позвольте подробности оставить за скобками. Лучше вытащите вон из того ящика шкатулку, а то мне трудно нагибаться.

Генрих подал ему старинную лаковую японскую шкатулку со всякими секретами и отделениями.

Петр Александрович извлек из нее такую горсть орденов и медалей, что, попробуй он нацепить все это на грудь, получился бы настоящий иконостас.

— Завтра я приколю их на пиджак и, как принято нынче говорить, — вперед!

— Неужели так и пойдете? — удивился Генрих, зная скромный нрав своего старшего друга.

— Почему бы и нет? Если мне удастся прописать вас и вы получите паспорт гражданина России, это будет мой день победы. Вот и начнем, помолясь.

Потом он щелкнул маленьким ключиком, и внутри шкатулки отворился крохотный ящичек. Там, аккуратно завернутая в розовый лоскуток шелка, лежала прядка золотистых волос.

— Это первые волосы моего Гены, — сказал Петр Александрович, разворачивая сверточек.

— Гены? — удивился Генрих.

— Да, мы назвали его Генрихом, но дома и в школе его называли Геной. Так и закрепилось…

— Вы… вы никогда об этом не рассказывали… — смутился почему-то Генрих.

— А что тут рассказывать… Генрих — победительное, королевское имя. В Германии было шесть или семь королей Генрихов, и почти все к тому же императоры Священной Римской империи, в Англии — аж восемь Генрихов, Сменяются одна за другой династии: Плантагенеты, Ланкастеры, Тюдоры, а имя остается прежнее — Генрих. О Франции и говорить не приходится — один только Генрих Наваррский, ставший королем под номером четвертым, чего стоил: блистательный, яркий, смелый, остроумный, а как его любили женщины… Словом, назвали мы сына Генрихом… — Петр Александрович достал из другого ящичка шкатулки орден Боевого Красного Знамени и орден Красной Звезды. — Наш Генрих тоже был победителем, только он погиб, а я так до сих пор и не понял — кого и зачем он побеждал в Афганистане и во имя чего погиб…

Генрих Бургман уехал в Германию, обосновался в Мейсене и продолжал работать как проклятый. Теперь он работал на себя.

За десять лет он многого достиг, стал преуспевающим и высококвалифицированным врачом, владельцем клиники, постепенно расширяющейся и приобретшей известность: к нему приезжали из других городов Германии, из Чехии, Польши, Франции, России.

Кроме того, он занялся созданием и распространением нового медицинского инструментария, стал постепенно продвигать свою продукцию и изделия других фирм в разные страны. Теперь он мог назвать себя состоятельным человеком. Никогда не забывал писать, звонить, посылать деньги и дорогостоящие лекарства Петру Александровичу. Еще будучи в Москве, договорился с медсестрой из клиники, где проходил стажировку, чтобы она дважды в неделю навещала Петра Александровича, готовила обед, прибиралась и строго следила за его здоровьем. Деньги для нее на первое время он оставил у Мити, который тоже обещал навещать или по крайней мере звонить старику.

За десять лет жизни вдали от друзей он научился, знакомясь и сближаясь с новыми людьми, жестко держать невидимую дистанцию и охранять невидимое же пространство вокруг себя. Он не был аскетом, периодически в его жизни появлялись женщины, ему не чужды были и кратковременные романы, но не более того.

Было бы неверным полагать, что он все еще любил Сашеньку. Нет, все обстояло иначе — она оставалась скорее в его памяти, нежели в сердце, как воспоминание далекого детства, когда реальность из прошлого начинает восприниматься как далекая мечта, как повторяющийся прекрасный сон. Образ Сашеньки расплывался, становясь просто образом некой женщины, которую он когда-то встретил или еще встретит — он не чувствовал этого определенно.

В прошлом году он случайно познакомился с очаровательной молодой грузинкой Лали, зеленоглазой и темноволосой. Она закончила искусствоведческое отделение Тбилисского университета и приехала знакомиться с мейсенским фарфоровым производством, писала какую-то заумную работу о ломоносовском и мейсенском фарфоре — то ли их сравнительная характеристика, то ли развитие художественных тенденций двух разных школ в контексте эпохи. «Бред сивой кобылы, — подумал Генрих, — впрочем, чем бредовее тема, тем вернее результат». Это он знал не понаслышке.

Лали вполне сносно объяснялась на немецком, очень старалась продемонстрировать свои знания языка, когда Генрих заговорил по-русски, была страшно разочарована и смущена.

— Ну что вы расстраиваетесь, — успокоил ее Генрих, — если хотите, мы будем говорить только по-немецки. Я понимаю, что, кроме основной работы, вы бы хотели попрактиковаться и в языке.

— Вы правы. Хочется максимально использовать время — сейчас очень трудно получить такую командировку. Но откуда у вас такой безукоризненный русский, без малейшего акцента?

Генрих коротко рассказал о себе, а когда упомянул Болниси, то Лали оживилась, стала уговаривать как-нибудь приехать в Грузию, чтобы посетить места обитания своих предков.

— Знаете, — оживилась она, — там потрясающий храм недалеко, мы называем его Болнисский сион. Его реставрировали, и теперь это — потрясающее зрелище! Можете представить — пятый век! — Заметив, что Генрих более чем сдержанно прореагировал на приглашение и упоминание о пятом веке, она добавила: — В Болниси до сих пор сохранились некоторые дома, построенные немцами, вам будет интересно…

— Вовсе нет, — мягко, но решительно отмел Генрих дальнейшие разговоры о немецком поселении в Грузии — слишком хорошо он знал эту кровавую историю, многократно рассказанную дедом и отцом. Старый Отто считал своим долгом не только помнить, но и передавать молодым историю их рода. Уже перевалив за восьмой десяток лет, он ежедневно писал все, что помнил сам, все, что, в свою очередь, рассказывали ему его родители и деды с бабками, а главное — подробно излагал всю эпопею выселения и медленного врастания, вернее, вгрызания в новые земли. Книгу он озаглавил: «Я, Отто Бургман, рассказываю».

Генрих был прав в своем нежелании знакомиться с местом, политым потом, кровью и слезами не одного поколения немцев.

Не надо возвращаться на пепелище — плохая примета…

— Давайте лучше я покажу вам замок Альбрехтсбург. Это, конечно, не пятый век, а пятнадцатый, но там неплохой музей.

И он повез Лали туда, потом показал готический собор примерно того же возраста и предложил пообедать. Она согласилась.

— Если не возражаете, я хотел бы угостить вас барбекю, что в Грузии, кажется, называется шашлыком. Не знаю, как это вам понравится, ведь грузинская кухня — уникальна, а я не очень силен в кулинарии.

— Спасибо большое, с удовольствием, если только вы позволите помочь вам, а то мне как-то неловко, — ответила она.

— Не беспокойтесь, там уже, надеюсь, все готово, — он мельком взглянул на часы, — а по пути мы заедем за моим приятелем, искусствоведом, чтобы вам было интересно. Вот он по-русски не говорит и ни слова не понимает, так что наговоритесь вдоволь по-немецки.

— А вы любитель сюрпризов, как я вижу, — заметила Лали.

— Пожалуй…

Официальные хроники наверняка отметили бы, что обед прошел в теплой, дружеской атмосфере. Подавала на стол средних лет женщина — спокойно, без суеты, молча и с доброжелательной улыбкой на лице. Лали так и не поняла, немка она или русская, а может, тоже из российских немцев. После обеда все быстро и тщательно прибрав, женщина сняли передник, махнула на прощание рукой и ушла.

Беседа с немецким искусствоведом действительно была интересной и оживленной. Лали вошла во вкус общения на немецком языке и с удовольствием отмечала, как у нее «развязывается» язык.

— У нас, в Грузии, все слова, связанные с искусством и ремеслом, — рассказывала Лали, — начинаются со слова «рука», по-грузински — «хэли». Вот послушайте, как это звучит: «хэлоба» — это ремесло, любое занятие, «хэловани» — художник, «хэловнэба» — искусство, «хэлосани» — ремесленник, мастер. Понимаете, все, что сделано непосредственно руками, а значит, существует в единственном экземпляре, — это искусство, высокое ремесло, мастерство.

— Очень интересное наблюдение, — заметил Генрих. — В русском языке в старину говорили «рукомесло», и еще, пожалуй, бытует и сейчас слово «рукоделие». А больше вроде и нет аналогов грузинским определениям.

Потом они сидели в небольшом ухоженном садике, где цвели гиацинты и ландыши, ковром расстилался какой-то экзотический низкорослый хвойный кустарник, цвели незнакомые медоносы, убаюкивая и одурманивая своим запахом.

Приятель Генриха, взглянув на часы, откланялся, а Лали сидела в шезлонге, то ли ожидая, когда Генрих предложит отвезти ее в гостиницу, то ли просто о чем-то задумалась.

Генрих встал, протянул ей руку и, когда она рывком поднялась из провисшего шезлонга и лица их на какое-то мгновение оказались рядом, обнял ее и поцеловал.

Лали ответила на поцелуй и спросила по-русски:

— Это вне программы?

— Можем включать, как дополнительный пункт, если не возражаете, — ответил Генрих.

— Не возражаю…

Он повел ее в спальню…

Лали осталась до утра, утомившись и утомив своего неожиданного партнера, а Генрих, еще за обедом заметивший обручальное кольцо на ее безымянном пальце, с легкой иронией подумал, что разговоры о верности кавказских жен несколько преувеличены.

Так и остался этот вечер в его памяти под условным названием «грузинская легенда»…

Сразу после зимних каникул родители настояли, чтобы Танька уволилась с работы. Споров и увещеваний было — хоть отбавляй, но она уперлась и ни за что не хотела соглашаться, что ночная работа может повредить ее беременности.

— Пойми, наконец, — еле сдерживая гнев, твердила Сашенька, — мы даем специальные справки беременным, которые заняты на ночных работах, чтобы их переводили на дневную. Ты обязана заботиться о своем здоровье, потому что это непосредственно имеет отношение и к ребенку, и к тому, как будет протекать беременность дальше, к родам, в конце концов.

— Татоша, мама совершенно права. Ты несешь ответственность за вас двоих, — присоединялся отец.

— Ну что вы мне все прописные истины впариваете, как будто я сама этого не понимаю. Но сейчас у меня все спокойно, и даже тошноты нет. Ну почему я должна увольняться сейчас, если можно доработать до конца учебного года!

— У тебя в школе с арифметикой, кажется, не было проблем, а сейчас ты и до девяти сосчитать не можешь. Ну подумай: тебе рожать примерно в первой половине сентября. Когда ты собираешься отдохнуть, подготовиться к родам? И как ты будешь с пузом ходить по палатам, клевать носом за своим столиком? Черт возьми, — вышел из себя Дмитрий, — ты будешь дежурить и ждать визита этого ухаря или как там его еще…

Если это и был специальный расчет, то Дмитрий попал в точку — Танька вспыхнула, покраснела, вскочила, крикнула:

— Это неправда! Ты не имеешь права так говорить! Разве я не объяснила вам, что не люблю его, что он мне не нужен! Почему мне уже не доверяют в этом доме?

— Вот, вот, твой тон и твоя реакция — типичны для беременных, — заметила Сашенька. — Нужно беречь нервную систему, а в клинике среди больных это не так-то легко сделать. Успокойся, обдумай все хорошенько и решай.

— Я просто хотела немного подзаработать денег, и больше ничего, — тихо ответила Танька, виновато поглядывая на отца. — Ну прости меня, папик.

— Прощу, когда бросишь свои дежурства.

Неожиданно Сашенька предложила сдавать квартиру Галины.

— Мне кажется, что Галина думала о тебе перед смертью не просто так, праздно, а хотела быть тебе полезной. Постараемся найти приличных людей и сдадим квартиру. Это принесет тебе значительно больший заработок, чем зарплата клинической сестры, да еще работающей на полставки. Ты согласна?

— Я об этом как-то не думала… А это не кощунственно? — спросила Таня, глядя почему-то не на Сашеньку, а на отца, полагая, видимо, что только он может быть последней инстанцией в таком щепетильном вопросе.

— Я не вижу ничего кощунственного в этом. Мама молодец, она проявила практичность, что весьма поощряется в наше время. Квартира принадлежит тебе по закону, ты уже вошла в права наследования, можешь поступать, как тебе угодно. Галина, насколько я ее знал, была бы только рада и наверняка одобрила такой шаг.

— Хорошо, — согласилась Танька, — только дайте мне несколько дней, чтобы я могла подготовить старшую сестру, дать ей возможность найти мне замену.

На том и порешили.

В тот же день, словно по закону парности случаев, в доме Лили разгорелся скандал — не скандал, но громкий и принципиальный спор между дочерью и мамой.

Мать прекрасно знала о романе Лильки, Леха приходил к ним, даже порой оставался ночевать при матери. Но все это делалось как бы тайно: мать уходила в свою комнату, а Леха оставался. Правда, никаких возражений со стороны матери не возникало, она тоже играла в эту игру — ничего не вижу, ничего не слышу. Кроме того, она часто уезжала по своим «челночным» делам, и тогда все проблемы отпадали.

Но однажды, посоветовавшись с Лехой, Лиля решилась и попросила у матери разрешение на переезд Лехи к ним. Мать отреагировала мгновенно и решительно:

— Ты с ума сошла! Ни за что!

— Но почему? — удивилась Лилька. — Мы ведь все равно вместе, ты же знаешь.

— Не знаю и знать не хочу! Решили жить вместе — ради Бога, я не возражаю, он вроде хороший парень, хоть и Буратино. Только сделайте все по-людски — зарегистрируйтесь и живите себе на здоровье. А так, не расписавшись, даже и не проси.

— Мам, ну какая тебе разница — есть штамп в паспорте или нет? Что это меняет?

— Тебе моего примера мало? — возмутилась мать. — Обрюхатит и бросит. Ты этого хочешь?

— Мама, мамочка, — уговаривала ее Лилька, — разве тебе помог штамп в паспорте, когда отец ушел от нас, забыл и тебя, и меня?

— Он все-таки присылал хоть какие-то деньги… — уже не столь уверенно возразила мать.

— Ты уже и родила за нас ребенка, и развела, да еще про алименты не забыла… — Лилька заплакала.

— Не плачь понапрасну. Сказала нет, значит — нет! — вновь стояла на своем мать. — Почему, если все так просто, вы не идете жить к нему?

— Да потому, что у них двухкомнатная квартира — в одной Леха с младшим братом, в другой — родители. Куда нам деваться? За занавесочку?

— Никак я в толк не возьму, если уж такая любовь, отчего не пожениться? Значит, не доверяете друг другу или он не уверен, что хочет на тебе жениться.

— Совсем не в этом дело. У меня будущий год последний в училище, потом — я уже актриса и буду работать в театре. Надеюсь, и в кино. А Лехе еще два года учиться. Я не хочу иметь мужа-студента, понимаешь? Получится, вроде актриса содержит неоперившегося студента. Это и по моему престижу ударит, и Лехе будет неловко. Вот закончит он свою академию, станет врачом — мы сразу и поженимся.

— А пока, значит, я буду содержать вас обоих? На это не рассчитывай! Я не для того корячусь в этих поездках, себя не жалею, забыла, что я женщина… — И мать заплакала.

Лилька бросилась ее утешать:

— Ну мама, мамочка, не плачь, пожалуйста, я прошу тебя, не будем ссориться… Я знаю, как обязана всем, что у меня есть, тебе, вижу, как трудно добываются деньги, но и ты меня пойми…

— Престиж… — сквозь рыдания произнесла мать, — ты знаешь, что означает это модное словечко? Ты еще заслужи, заработай свой престиж… Думаешь, мне, научному сотруднику, престижно таскать тюки с турецким и китайским товаром!

— Я ведь тоже кое-что зарабатываю — и стипендия, и разовые выходы в спектаклях, а Леха в «Ростиксе» прирабатывает к стипендии, и родители помогают.

— Это пока он живет с ними, а как переедет сюда, так и перестанут помогать.

— Откуда ты знаешь? Ни разу их не видела, а уже все за них решила. Нельзя же так, — возражала Лиля.

Мать ничего не ответила — разговор прервал телефонный звонок. Звонила Танька, сказала, что у нее срочное дело.

Вечер был окончательно испорчен, и Лилька решила, хоть и позднее время, ехать к Ореховым сегодня же.

— Я к Таньке. Ненадолго, — бросила на ходу Лилька и вылетела из квартиры.

Срочное дело заключалось в Танькиной идее порекомендовать на свое место в клинику Леху. Она знала, что он — человек исполнительный, ответственный, быстро обучаемый.

Лилька обрадовалась, тут же стала звонить Алексею, договариваться, потом передала трубку Таньке.

— Почему ты решила бросить работу? — спросил Леха.

— Я тебе потом, при встрече расскажу. Не волнуйся, тут нет никакого подвоха. Главное — произвести впечатление на старшую сестру. От нее многое зависит. Завтра и начнем штурм, идет?

— Договорились, — ответил Леха. Потом Лиля быстренько пересказала свой разговор с матерью и грустно добавила:

— С твоими родителями наверняка такая проблема не возникла бы. Мою маму никак не уломать…

— А ты не при на рожон, пойди обходным путем, — посоветовала Танька.

— Да я уж и так, и эдак — ничего не хочет слышать, вынь да положь ей ЗАГС и желательно Мендельсона.

— Дуреха, все очень просто. Ты должна согласиться с мамой…

— Ну вот еще! — перебила ее Лилька.

— Да погоди ты! Скажи, что все понимаешь, и поэтому вы с Лехой решили снимать квартиру…

— На какие шиши? — снова перебила Лилька.

— Ты можешь выслушать меня или так и будешь перебивать?

— Ну, слушаю.

— Вот так и скажи: решили снять квартиру, комнату, не важно что. Поэтому все ваши деньги пойдут только на жилье, и вам придется голодать, перебиваться с хлеба на воду.

— Гениально! — воскликнула Лиля.

Все получилось, как и задумали подруги: Леху взяли на работу в клинику на Танькино место с условием, что он возьмет полставки без всяких льгот. Леху это вполне устраивало. Это была первая часть женского заговора.

Вторая часть превзошла все ожидания Лильки: когда она объявила матери, что Леха устроился на работу и теперь они станут снимать комнату, та всполошилась не на шутку:

— Да что я зверь какой, чтобы родную дочь из дому выставить? Для кого, спрашивается, я зарабатываю деньги, если ты собираешься голодать где-то там, на чужой квартире! Ладно уж, пусть переезжает, как-нибудь устроимся… если так приспичило… Только сначала я генеральную уборку проверну, чтобы все блестело и нам с тобой не позориться.

Лилька была на седьмом небе от радости, не знала, как благодарить мать, целовала ее, тискала, обнимала, чуть с ног не сбила.

— Мама, мамочка… — только и твердила она.

— Значит, сильно его любишь?

— Да, да…

— Тогда держи его в руках и не возводи на пьедестал.

— Вот и не надо никакой уборки, он ведь уже был у нас, все видел. А когда потребуется, сам как миленький сделает — он такой рукастый…

— Как знаешь, — улыбнулась мать.

…Через три дня Леха переехал к Лиле и вскоре так прижился и расположил к себе будущую тещу, что Лиля диву давалась.

С работой тоже все сладилось: он быстро вошел в курс дела, четко соблюдал распорядок, принятый в отделении и, главное, пришелся ко двору и старшей сестре, и всему медицинскому персоналу.

На четвертом Лехином дежурстве, около девяти часов вечера, когда в отделении все стихло и ничто не предвещало бурных событий, неожиданно в коридоре появился высокий моложавый блондин с красивой шевелюрой. Яркий пуловер обтягивал его стройную спортивную фигуру, которая не очень уверенно двигалась к столику дежурного медбрата. Алексей мгновенно понял, что мужчина пьян, встал, чтобы преградить ему путь.

— Вы куда? Посещения давно закончились.

— Таню позови… — произнес незнакомец, стараясь, как это обычно бывает у пьяных, четко выговаривать слова.

— Какую Таню? Вы понимаете, где находитесь? — начал закипать Леха.

— В Академии имени Сеченова, — все так же подчеркнуто выговаривая каждое слово, ответил блондин. — Мне нужна сестричка Таня… она сегодня дежурит, я знаю…

Леха наконец понял, кого ищет посетитель.

— Таня больше здесь не работает. Пожалуйста, покиньте отделение.

— А где она работает?

— Она нигде не работает, — теряя терпение, ответил Леха и снова повторил: — Прошу покинуть отделение.

— А ты кто? — не унимался незнакомец.

— Я медбрат, работаю здесь. Если вы сейчас же не уйдете, я вызову охранников.

Мужчины стояли друг против друга — один мощный, широкоплечий, другой — такого же роста, но по-мальчишески худой и длинношеий, совсем как молодой петушок.

— Плевал я на твоих охранников, они меня сами пропустили, они меня знают… я здесь лежал…

Только сейчас Леха узнал в посетителе больного из одноместной палаты и стал его терпеливо увещевать — все-таки бывший пациент клиники, мало ли что у него могло случиться:

— Но теперь вас выписали. Если появились какие-то проблемы, лучше прийти завтра днем к вашему лечащему врачу.

— Мне не нужен врач… я хочу поговорить с Таней. Дай мне ее телефон… Я утром уезжаю в экспедицию почти на полгода… у меня сериал… Мне нужен ее телефон.

— Да вы что, какой телефон? Откуда я вам его возьму?

— Она сказала, что ждет ребенка… Можешь ты это понять, медбрат?

Тут Леха позволил себе расслабиться, улыбнулся и спросил:

— Значит, Танька сказала, что ждет ребенка?

— Наконец до тебя дошло, — уже заплетающимся языком выговорил каскадер. — Какие же тупые медбраты в этой академии.

— Еще неизвестно, кто тупой, — обиделся Леха. — Неужели вы не поняли, что она пошутила? Она вообще у нас любит шутить, на КВН иной раз такое отмочит, что все падают.

— Парень! Это ты ничего не понял — она ждет ребенка от меня… а моя жена все испортила, потому что бабам ничего доверить нельзя… Понял?

— Понял, понял, — ответил, еле сдерживая смех, Леха, взял неожиданно обмякшего каскадера под руку и медленно вывел из отделения, посадил в лифт и сам нажал кнопку первого этажа. Потом вернулся на пост, позвонил в охрану и попросил не пропускать в отделение никого.

На следующий день в перерыве лекции по хирургии Леха отыскал Таню и рассказал ей про ночное приключение в клинике.

— Представляешь, явился этот… ну… наш бывший больной из одноместной палаты, сильно поддатый, и требовал тебя.

— Зачем? Что он хотел? — насторожилась Таня.

— Извини, я толком не понял, хотя пытался. Требовал твой телефон…

— Ты дал ему мой телефон? — испуганно спросила Таня.

— Что я — идиот? Конечно нет! Он нес такую ахинею! Я подумал, что он не просто пьян, а изрядно шизанутый. Говорил, что ты ждешь от него ребенка, что его жена все испортила, а бабам вообще нельзя ничего доверить… и что-то еще… Да! Вспомнил! Сказал, что уезжает на полгода в экспедицию. Он что — геолог? Скорее всего он ложится на лечение в дурдом, а «экспедиция» — кодовое слово.

— А как ты с ним разговаривал? — с тревогой спросила Танька.

— Тань, ну как говорят с психами? Я поддакивал, пытался объяснить, что ты пошутила, потому что привыкла шутить и острить в КВН.

— Леха, ты даже не представляешь, как правильно ты ему все растолковал! Ты — настоящий друг!

— А ты сомневалась?

Начинался второй час лекции, пора было разбегаться по своим местам. Ребята разошлись в разные концы аудитории, и вдруг через головы студентов Танька крикнула:

— Лех, он сказал, на полгода?

Алексей только кивнул головой, потому что профессор уже вошел в аудиторию.

Танька послала Лехе воздушный поцелуй, а сама с облегчением плюхнулась на скамью.

Лекция продолжалась…

Генрих готовил поездку в Москву очень тщательно, впрочем, как и все, что он делал.

Прежде всего он составил список тех однокурсников и бывших сослуживцев, которым он хотел бы привезти подарки. Что именно стоит купить — с этим не было никаких проблем, поскольку он жил в столице европейского фарфора. Тут важно только одно — не повториться. Когда с этим было покончено, он занялся подарками для Петра Александровича. Старик писал, что стал мерзнуть, хотя топят в доме вполне пристойно, но уж, видно, такова старость.

Он купил ему два теплых шерстяных свитера и пару нежнейших фланелевых рубашек, потом обошел супермаркет еще раз и наткнулся на высокие, как старинные боты, домашние теплые сапожки на толстом войлоке, с удобными застежками, которые — он помнил это хорошо — маленькая Танюша называла прилипачками — Генрих улыбнулся своему воспоминанию, а проходящая мимо администратор приняла это на свой счет и с готовностью стала советовать, что бы еще он мог купить для гроссфатер, то есть для дедушки. Именно так он объяснил ей цель покупки.

Домой он вернулся нагруженный подарками, как Дед Мороз, и стал тщательно упаковывать вещи.

Билет был заказан на рейс из Франкфурта, потому что он хотел еще заехать к родителям в небольшой городок Фулда, что недалеко от Франкфурта. Почти два месяца он не навещал их из-за чрезмерной занятости — за это время он побывал в Англии, в Италии, в Чехии. Где-то он выступал в качестве поставщика медицинского инструментария, где-то, напротив, в качестве покупателя, в других местах он делал специальные заказы. Этот бизнес Генрих успешно сочетал с клинической работой, открыл филиал своей клиники в Дрездене. Из каждой поездки, помимо деловых связей, привозил какой-нибудь интересный случай, традицию или анекдот. Он не записывал ничего, а просто фиксировал в памяти и теперь, готовясь ехать в Москву, подумал, что Митя, как никто, оценит коллекцию его забавных историй.

Возвращаясь из Италии, он оказался в салоне самолета рядом с солидным итальянцем лет пятидесяти. Тот работал в Германии и теперь возвращался после краткосрочного отпуска из Милана. Самолет задержали из-за погодных условий почти на два часа, и итальянец, горестно вздохнув, сказал трагическим голосом:

— Просто ужас — я опаздываю к ужину!

Генрих успокоил его:

— Знаете, китайцы вообще считают, что ужин следует отдать врагу. Так что не расстраивайтесь.

Итальянец, верный традиции своей родины, где ужин — не только святое, но и основная и самая обвальная трапеза дня, возмущенно изрек:

— Вот пусть китайцы и отдают свой ужин врагу, а мы, итальянцы, будем есть свой ужин сами.

В Праге, где его пригласили на ужин с прекрасным красным вином, вкусными шпикачками и разными незнакомыми ему деликатесами, он решил выпить кружку пива «Гамбринус», которое попробовал накануне и отметил его высокое качество и вкус. Тут же протянутая рука соседа отодвинула от него кружку со словами: «Вино на пиво — то диво, пиво на вино — то говно». Не по-русски, но очень понятно…

Таких курьезов у Генриха набралось много, будет чем попотчевать Митю…

Генрих прилетел в Москву в пятницу и остаток дня решил посвятить визитам к Петру Александровичу и Ореховым. Именно так он договорился с ними по телефону.

Встреча однокурсников намечалась на вечер субботы, так что первая половина завтрашнего дня тоже оказывалась свободной, можно бы сегодня навестить Петра Александровича, а на следующий день съездить к Ореховым. Но ему не терпелось.

Странное дело — десять лет он их не видел, а теперь не хотел откладывать встречу даже на один день.

Петр Александрович встретил его, едва сдерживая слезы, но в достаточно бодром состоянии для своих восьмидесяти двух лет. Он крепко обнял Генриха, прижал к стариковской костлявой груди.

— Вот и дождался я… дождался, благодаря тебе, мой мальчик… твоим лекарствам, твоим заботам…

— Ну вот, слезы почему-то… — улыбнулся Генрих. — Давайте лучше распакуем этот тюк и поглядим, правильно ли я выбрал размер и цвет.

Все оказалось к месту и впору.

— От побежденных — победителям, — грустно проговорил старик.

— Петр Александрович, я — нетипичный представитель Германии, поэтому выпадаю из всяких обобщений в осадок. А теперь давайте пировать. — И Генрих извлек бутылку мозельского красного сухого вина.

Старик расстроился, когда узнал, что Генрих остановился в гостинице. Он ждал, что, как и прежде, тот поживет у него. Но на сей раз Генриху предстояли встречи, контакты с разными деловыми людьми, фирмами, поэтому он заранее забронировал номер в гостинице «Мариотт», что на Петровке, немало удивился безумным ценам, но признал абсолютно европейский уровень отделки, интерьеров, обслуживания.

Он хорошо помнил этот кусочек старой Москвы со знаменитым кафе «Красный мак», маленькой парикмахерской, притулившейся к нему, гостиницу «Урал», выходящую на Столешников переулок, и вплотную к ней небольшой книжный магазин, где также продавались коллекционные почтовые марки… Как печально, что теперь все это безжалостно погребено и задавлено новостроем, хоть и современным, но никак не отражающим индивидуальность Москвы.

Петр Александрович заручился обещанием Генриха, что они еще не раз увидятся, потому что впереди почти две недели пребывания в Москве и еще о многом предстоит поговорить. О чем именно, он пока не стал раскрывать, но в планах была покупка для старика однокомнатной квартиры в доме с лифтом, чтобы он мог спокойно выйти из дому, прогуляться в ближайшем парке или во дворе, по бульвару — не важно, главное — выбраться из проклятой хрущевки, где спуск и подъем без лифта на четвертый этаж практически лишали его прогулок.

Распрощавшись с Петром Александровичем, Генрих поехал к Ореховым, где его уже ждали.

Он позвонил в знакомую дверь. Открыла Танька.

— Сашенька! — воскликнул Генрих, так она походила на мать.

Таня с криком «Гених» — так звала она его в детстве, не выговаривая букву «р», — бросилась ему на шею, поцеловала и прошептала на ухо:

— Я Танька, разве ты не узнал? А я тебя помню — ты совсем не изменился, только капельку седины вырастил на висках.

И вдруг с необъяснимым отчаянием, глядя ему в глаза, произнесла:

— Почему ты так долго не приезжал? Я так ждала тебя…

Генрих ошеломленно смотрел на Таньку, не зная, что ей ответить, потому что вдруг почувствовал, как расплывающийся образ женщины-мечты, преследовавший его все эти годы, воплотился в этой девушке, а еще вспомнились слова Петра Александровича: «Не только я буду ждать вас…»

К счастью, в прихожую вышли Сашенька с Митей, и начались объятия, поцелуи, вопросы, вопросы, вопросы, остававшиеся без ответов, потому что сыпались градом с обеих сторон.

Таня отошла в сторону и наблюдала за происходящим с напряженным жадным вниманием и любопытством, с каждой секундой обнаруживая, что помнит все: и как он водил ее в детский сад, и как приходил обязательно с конфеткой или игрушкой, как стоял позади родителей в школьном дворе, когда она пошла в первый класс. Она вспомнила — нет, узнала — эти светло-серые глаза и коротко стриженные пепельные волосы, прямой нос и жесткие, мужественные губы, однако всегда готовые к улыбке. И еще она помнила, что обычно называла его по имени и на «ты», хотя родители упорно требовали, чтобы девочка звала его дядей Генрихом.

Наконец все сели за стол, и начались бесконечные разговоры, смех, воспоминания, обсуждение планов на ближайшие дни.

— О майн Готт! Я совершенно забыл — у меня есть очень вкусные конфеты для всех. — Последние слова он подчеркнул, хитро поглядывая на Таньку, помня, какой она была сладкоежкой.

— Не волнуйся, всем достанется, я не обжираюсь теперь конфетами, как прежде, — с нарочитой обидой заметила Танька.

Генрих вышел из-за стола, взял кейс, извлек оттуда две великолепные коробки конфет, положил на стол.

— Это к чаю, хотя я до сих пор предпочитаю российские. А сувениры остались в гостинице, потому что я заезжал к Петру Александровичу и боялся лишний раз перекладывать, чтобы не разбить. Как вы, надеюсь, догадываетесь, из Майсена возят только фарфор. И я тоже не оригинален.

— Ты что теперь — богатенький Буратино? — в шутку спросила Сашенька.

— Мам, у нас уже есть один Буратино, — сказала Танька.

— Богатенький? — спросил Генрих.

— Нет, — засмеялась Таня, — совсем бедный. Он мой однокурсник. Просто у него нос, как у Буратино, вот мы его так и прозвали.

— Ты не ответил на мой вопрос, потому что это секрет? — полюбопытствовала Сашенька.

— Конечно, нет! Какие у меня могут быть от вас секреты. Пожалуй, меня можно назвать состоятельным человеком, но я не держу деньги в кулаке или под матрасом, я их все время вкладываю в дело: расширяю клинику, приглашаю специалистов из других стран — кстати, мы с тобой об этом, Дмитрий, еще поговорим, — открываю филиалы. А еще занимаюсь бизнесом, связанным с медицинским оборудованием и инструментарием.

Все десять лет я не имел ни одного дня отпуска или отдыха, потому что сразу же отказался от социальной помощи государства и стал сам зарабатывать.

— Тебе разрешили сразу работать врачом? — удивилась Танька.

— Как это говорится… Держи карман шире! Сначала я должен был сдать экзамен, но для этого нужно знать современный нормальный немецкий язык, а не тот архаичный, который ни в какие ворота не лезет.

— Слушай! — неожиданно пришел в восторг Митя. — Да ты шпаришь русские поговорки, словно только вчера уехал из России.

— Потому что русский как был, так и остался моим родным языком, как это ни парадоксально звучит.

— И как же ты преодолел языковые затруднения? — заинтересовалась Сашенька.

— Обыкновенно — учил, зубрил. Одновременно работал санитаром в психбольнице, потом в урологии и в хирургии. А когда язык встал на свое место, я сразу же сдал экзамен, с первого захода.

— В этом я не сомневаюсь. Однако ты в письмах избегал подробностей, я ничего этого не знал, — признался Митя.

— Зачем жаловаться, плакаться? Все постепенно пришло в норму, я стал работать и, знаешь, не сидел, как у нас говорят, «ди байне юберайнандершлаген»…

— Господи, надо же выговорить такое длиннющее слово! Что оно означает? — спросила Сашенька.

— Все очень просто: «сидеть, положив ногу на ногу» — то же самое, что по-русски «сидеть сложа руки», только в Германии почему-то предпочтение отдали нижним конечностям.

— Неплохая хохма, — немедленно откликнулся Митя.

— Я тебе такую кучу хохм припас — будешь хохотать в свое удовольствие. Есть, конечно, и такие, что не всем понятны, но мы бы с тобой оценили. Вот, например: приезжает к нам сборная Италии по футболу, а у них голубая форма, и команда называется «голубой». Приехала куча их болельщиков. Я, разумеется, тоже поехал на матч. Вот итальянцы пошли в атаку, и болельщики орут, разумеется, по-итальянски, который я немного понимаю: «Голубые — сила! Давайте, голубые!» Я начинаю тихо хихикать, а мои соседи-немцы недоумевают — чего это я радуюсь, когда противник наступает!

— Представляю! — воскликнул, смеясь, Митя.

— У нас эта тема сравнительно недавно была гвоздем программы, — начала рассказывать историю с главврачом и Митиным хирургом Колей Сашенька. А когда она дошла до стихов Мити на банкете шефа, Генрих даже подпрыгнул на стуле.

— Теперь я начинаю понимать твое иносказательное письмо и твое отсутствие на конференции. Неужели так и сказал? Всеми словами? — удивлялся и хохотал он.

— Ты же знаешь, дорогой, из песни слова не выкинешь, — ответил Митя.

— Да-а-а… — никак не мог успокоиться Генрих. — У меня этот поэт на следующий же день остался бы без работы.

— Ты такой строгий и сердитый? — спросила Танька, с любопытством и настороженностью глядя на него.

— Я строгий и справедливый, Татоша, но не злой. Орднунг, то есть порядок, должен быть во всем, в том числе и во взаимоотношениях коллег, тем более с руководством.

— А если руководство — дурья голова, тогда что? — не сдавалась Танька.

— Тогда или уходи, или сам стремись стать руководством.

— Черт с ним, с моим главным, — с досадой сказал Митя. — Будто нам больше не о чем говорить.

— Согласен, — отозвался с готовностью Генрих, потому что тут начиналась опасная тема сравнительной характеристики традиций и правил, бытующих в разных странах. В подобной дискуссии одна из сторон, как правило, оказывается униженной.

Друзья это мгновенно почувствовали и стали вспоминать разные истории, делиться планами на будущее.

— У меня есть отличная идея, — объявил Митя. — В следующую субботу собирается мой курс, намечается отличный вечер, для которого я написал целый капустник. Почему бы тебе не прийти?

— Да как-то не принято ходить на чужой курс… я мало кого знаю из ваших, — неуверенно отвечал Генрих.

— Это не имеет никакого значения, — решительно отмел всякие сомнения Дмитрий. — Ты — мой гость, я тебя пригласил, и ты пришел послушать мой капустник. Мы же проводим не официальное мероприятие, а просто встречу друзей, какие могут быть правила!

— Ты меня убедил, я с удовольствием пойду с тобой, — согласился Генрих.

— Ну вот и хорошо, — подвела итог Сашенька и пошла на кухню заваривать чай. Делала она все самостоятельно, священнодействуя, по собственному рецепту и никого не подпускала даже в помощники.

Генрих воспользовался ее отсутствием и заговорил с Митей о деле, которому придавал большое значение:

— Послушай, Митя, у меня есть для тебя предложение, от которого ты не должен отказываться, потому что это интересно и выгодно. Я уже говорил, что приглашаю специалистов из других стран. Почему бы тебе не приехать и не поработать у меня в клинике? Погоди, не перебивай, дай мне сказать все до конца. Это может быть не обязательно Майсен, ты волен работать и в Дрездене или…

— Чего попусту говорить, — все-таки перебил его Митя, — я же не уролог!

— Не спеши, выслушай. Мне нужны и общие хирурги, я не собираюсь зацикливаться на урологии. Это — моя специальность, но в новых клиниках будет и другое направление.

— А чего это ты, строгий и справедливый, говоришь об этом, когда мама на кухне? — съехидничала Танька.

«Она не только очаровательна, но и умна, тонко чувствует ситуацию», — подумал Генрих и ответил:

— Пусть папа сам скажет маме, это лучше, чем я стану втолковывать им обоим сразу. Поняла, Лиса Патрикеевна?

— Поняла, Седой Лис, — сказала Таня и слегка погладила его по седеющему виску.

Генрих с нежностью поглядел на нее. Митя перехватил его взгляд, встревожился почему-то и обещал подумать над предложением и поговорить с Сашенькой.

— Да, да, конечно. Обсудите все хорошенько, спешки нет. Сашенька у тебя умница и очень практичный человек в подобных вопросах. И учтите, что срок контракта ты можешь установить сам: на полгода, год или больше. Попробуешь, а там будет видно. Главное — наладь контакт со своим главным врачом.

— Шутишь? Как?

— Не знаю… Ну, напиши ему оду.

— Точно! — поддержала его Танька. — И опубликуй в «Медицинской газете»! Вот будет номер, умора!

— У меня есть еще одно важное дело, которое я хотел бы обсудить с тобой, посоветоваться…

Вернулась Сашенька с подносом, на котором звенели еще пустые чашки.

Генрих на минуту умолк, помогая ей освободить поднос, потом продолжил:

— Я должен купить для Петра Александровича другую квартиру, потому что из-за отсутствия лифта он сидит в четырех стенах, как арестант. Ты знаешь, Митя, скольким я ему обязан.

— Правильно, Ген, правильно, долги надо отдавать при жизни заимодавца.

— Я бы не стал так формулировать. Он мне более чем родной человек, я люблю его и отношусь к нему с огромной нежностью и уважением. — Генрих сделал паузу и добавил: — Так же, как и к вам, мои дорогие Ореховы.

Сашенька сразу же предложила одновременно с покупкой новой квартиры продать старую. Это значительно уменьшит расходы.

— Видишь, какая она практичная, — обратился Генрих к Мите, — а я об этом даже и не подумал. Полагаешь, она стоит каких-то денег?

— Жилье в Москве всегда стоит денег, — назидательно заметил Митя. — Только делай все через проверенную фирму, а то обдурят, облапошат за милую душу, это у нас сейчас очень распространенный бизнес, может быть, даже доходнее твоего.

— Я могу рассчитывать на твою помощь? — спросил Генрих.

— Что за вопрос? Разумеется. В понедельник и начнем, а то ведь ускачешь домой и не успеешь.

— Я останусь в Москве столько, сколько потребуется, чтобы все оформить и перевезти старика — ему одному с переездом не справиться, а ты тоже ведь не баклуши бьешь, знаю.

— Ты поразил меня сегодня своими поговорками в самое сердце! Собираешь их, что ли? — удивился Митя.

— Да нет, сам поражаюсь. Они сами вылезают откуда-то, из подсознания, наверное… не знаю, — пожал плечами Генрих.

Сидели почти до часу ночи. Разговорам не было конца. Когда Генрих стал прощаться, договорились, что завтра он приедет пораньше, чтобы привезти подарки, а потом они с Сашенькой отправятся на встречу.

— А ты разве не поедешь с нами? — спросил он Митю.

— Что мне там делать? У них тоска смертная — ни одного остряка, ни одного весельчака. Один был — и тот махнул на загнивающий Запад.

— Ну, знаешь! — только и смогла сказать Сашенька — так она была возмущена.

— Не стоит сердиться, — сказал примирительно Митя, — просто у вас с отъездом Генриха нет равных мне.

— Папик, не хвались так бесстыдно, скромность украшает человека.

— Твоему папику не нужны украшения, он и так красив, — с гордостью за друга заметил Генрих.

— Ты тоже очень красивый, — сказала Танька, откровенно любуясь им, — только ты… нет, не скромный, а… не знаю, как сказать… застенчивый, наверное… — И вдруг залилась краской.

Возникла общая неловкость, и Сашенька постаралась скорее сгладить ее, заявив:

— Ладно, ладно, время позднее, а Генриху еще добираться до гостиницы. Лучше бы вызвать такси.

— Не беспокойся, Сашенька, я еще не разучился ловить леваков.

— Ты собирался заехать за мамой к четырем? — неожиданно спросила Таня.

— Да. Чтобы вместе рассмотреть подарки и успеть к шести на встречу, — ответил Генрих.

— А что ты собираешься делать до четырех часов?

— Может, схожу в Петру Александровичу, погуляю, посмотрю Москву. Еще не решил.

— Давай сходим к нему вместе, а потом я покажу тебе новые здания в Москве, — предложила Таня.

— Я не возражаю, с удовольствием, если ты свободна, — глядя на родителей, неуверенно отозвался Генрих.

Сашенька и Митя не успели ничего ответить, потому что Танька тут же заявила:

— Значит, заметано! В десять можешь приехать?

— Могу.

— Татоша, а как же занятия? — заволновалась Сашенька. — Нельзя же пропускать только потому, что тебе так хочется?

— Если нельзя, но очень хочется, то можно! — с некоторым вызовом продемонстрировала свою независимость Татьяна.

Наступила неловкая пауза.

— Можно подумать, что мы не пропускали занятий, — заметил Митя и обнял Сашеньку, словно хотел успокоить ее.

Генрих как будто ждал этих слов.

— Значит, договорились — завтра в десять, — сказал он на прощанье.

На кухне оставалась гора посуды. Танька знала, что мать терпеть не может, когда грязная посуда остается до утра. Глянула на часы — второй час ночи. Когда же мама справится со всем этим? А завтра ей предстоит сходить в парикмахерскую, сделать, как шутил отец, «гранд-намаз», что означало, в папиной же терминологии, макияж под большое декольте.

Танька отправилась на кухню. Там возилась Сашенька, а Митя помогал ей.

— Ты чего заявилась? Справимся без тебя, иди спать, — сказала мать, — время позднее, завтра тебе рано вставать.

— Лучше ты иди спать, а мы с папиком все сделаем. Должна же ты завтра быть во всеоружии, — возразила Таня.

— Вот что, мои дорогие, — вмешался отец, — идите-ка обе спать. Завтра, Татоша, тебе предстоит прогулка с шикарным мужчиной, и я не хочу, чтобы ты ударила лицом в грязь. А ты, Сашенька, должна предстать перед всем курсом. Не дело, если кто-нибудь скажет, что Орехов держит жену в черном теле.

— Один ты до утра провозишься со своей тщательностью, — заметила Сашенька.

— А ты бы хотела, чтобы посуда сохраняла на себе остатки ужина?

— Митя, тебя послушать, так можно предположить, что я тебя кормлю из грязной посуды, — обиделась Сашенька.

— Родичи мои дорогие, что происходит? Ночной скандал в благородном семействе из-за грязной посуды, — оттеснила у мойки Сашеньку и, схватив немытую чашку, стала ее тереть поролоновой губкой, обильно смоченной жидким мылом. Чашка тут же выскользнула из рук, стукнулась о край мойки, со звоном разбилась и рассыпалась осколками по столу.

Танька охнула и расплакалась.

— Ну что ты, глупенькая, плачешь из-за какой-то дурацкой чашки, — ласково сказала Сашенька, — посуда бьется к счастью.

«Ничего себе счастье, — подумала Таня, — приехал Генрих, а я беременная… А при чем, собственно, Генрих? Почему разбитая чашка, беременность и слово «счастье» вызвали ассоциативно мысль о Генрихе, какое он имеет отношение ко всему этому? Разве что принесет завтра в подарок новую фарфоровую чашку из своего Мейсена. Чушь какая…»

— Вот что, бабы, марш спать, пока не перебили всю посуду! — грянул окрик Дмитрия.

Сашенька и Танька поплелись, сонные, по своим комнатам.

…Таня в задумчивости медленно разделась, улеглась, погасила свет, но ей никак не удавалось заснуть. Она стала считать баранов, насчитала целую отару, а сон не шел. Лучше бы она стояла на кухне и спокойно мыла посуду — порой банальная работа помогает одолеть упорные мысли, которые в постели почему-то особенно назойливо лезут в голову. Смутное чувство тревоги постепенно перешло во вполне четкое ощущение чего-то невозвратно утраченного. Таня стала доискиваться источника этого чувства, и неожиданно, как вспышка, пришло воспоминание: она — десятилетняя девочка, ученица четвертого класса… Учительница разрешила ей выйти из класса, потому что к ней пришел дядя. Его хорошо знали — он дважды в неделю приводил Танечку в школу…

Когда она вышла, Генрих протянул ей подарок, новенький ранец, в котором что-то громыхало, и сказал:

— Это тебе.

Она взяла ранец, открыла, заглянула внутрь, обнаружила коробку конфет, но рассматривать ее не стала и почему-то не обрадовалась подарку. Во рту появились странная сухость и привкус горечи…

Теперь она знала, что это был вкус беды.

— Спасибо, — поблагодарила девочка.

— Татоша, я уезжаю в Германию. Хочу проститься с тобой здесь, потому что закрутился с делами и не успеваю заехать к вам. С родителями я уже виделся. Осталось попрощаться с тобой.

— Попрощаться? — спросила девочка. — Навсегда?

— Не говори так… — И он обнял Таньку. — Мы еще обязательно с тобой встретимся.

— Когда?

Генрих замялся:

— Пока не знаю…

— Скоро?

— Не очень…

— Через год? — допытывалась девочка.

— Нет, Татоша, позже… Понимаешь, мне нужно встать на ноги…

— Разве у тебя болят ноги? — совсем по-детски спросила Танька.

— Нет, конечно, нет. Это такое выражение… Я должен найти работу, квартиру, встретиться с моими родными…

— А со мной ты должен расстаться? Но я же люблю тебя! — с отчаянием произнесла она, словно взрослая женщина, и обвила ручками его шею…

Этот сон наяву, как озарение, расставил все на свои места, и Таня призналась себе: она любит Генриха! Подсознательно все эти годы ждала его, потому и тянуло ее к взрослым мужчинам, потому и случилось с ней то, что случилось. Что же она наделала? Она ждет ребенка от нелюбимого, почти случайного мужчины, а Генриха потеряла, потеряла навсегда.

Таня тихо плакала, уткнувшись в подушку, и в голове зрела мысль, что виной всему родители: почему, по какому праву они запретили ей избавиться от ребенка, который теперь веригами опутал ее настоящую любовь?

Немного успокоившись, она устыдилась: разве родители виновны в ее поступке? Разумеется, самое простое — возложить вину на другого, это приносит облегчение и чудесным образом умаляет собственную вину.

В любом случае поздно рвать на себе волосы…

Таня погрузилась в дремоту и совсем уже было заснула, но вдруг подумала: «Интересно, а живот у меня уже заметен? Генрих успеет до отъезда разглядеть его?»

Она встала, включила свет, сбросила с себя ночную рубашку, подошла к зеркалу и стала крутиться перед ним, придирчиво рассматривая свое отражение. Живота почти не было. Заметит ли Генрих это «почти»?

Опять чушь всякая в голову лезет. Ну зачем ей знать — заметит, не заметит? Что это меняет, какое может иметь значение? Ответ был прост: она хотела решить, должна ли рассказать ему о своей беременности или оставить все как есть — пусть уезжает, а когда родится ребенок, папа наверняка напишет ему в письме, что Татоша сделала его дедом или что-нибудь веселенькое и остроумное…

Ночью, в машине, возвращаясь от Ореховых, Генрих с невероятной силой ощутил такое светлое, радостное чувство от встречи с Таней, что у него не оставалось никаких сомнений — он влюбился.

Да нет же, не влюбился, а любит эту немного странную, притягательную, очаровательную девушку, которую в младенчестве он пеленал, гулял с ней, водил в детский сад и которая с детской прямотой ровно десять лет тому назад объяснилась ему в любви. Он тогда недоумевал: как может десятилетняя девочка влюбиться в тридцатилетнего мужчину? Что за бред! Что за набоковщина! А сегодня понял, что это прежняя Татоша, что чувства ее к нему живы, просто она стала старше, а его любовь к ней, которую он не осознавал до конца, теперь стала реальностью и поселилась в его сердце.

Машина затормозила. Водитель-частник обернулся в недоумении — спит, что ли, пассажир? — вежливо сказал:

— Приехали.

— Да, да, — встрепенулся Генрих, — извините, я немного задумался. — Он расплатился и вошел в гостиницу.

В номере, собираясь ко сну, он продолжал начатый в машине разговор с самим собой.

Так в кого же он был влюблен — в Сашеньку или в Таню? Конечно, он сразу, еще на вступительных экзаменах, увидел и влюбился в Сашеньку. Но она очень скоро вышла замуж за Митю, и для него, воспитанного в патриархальных традициях немецкой семьи, ее брак наложил табу на его чувства. А потом появилась маленькая Татоша, и все каким-то чудесным образом переменилось: она росла, требуя внимания, заботы, как, впрочем, все дети! Он с удовольствием каждую свободную минуту погружался в эти хлопоты, не только помогая молодым родителям, но и получая несказанную радость от того, что у него, бобыля, появился маленький родной человечек.

Кто бы мог подумать, что десять лет назад, простившись с Танечкой, он увезет с собой ростки нынешней любви.

Генрих заснул с ожиданием чего-то праздничного, что должно было случиться завтра.

В десять утра Генрих приехал к Ореховым.

Таня, вчера так непосредственно и искренне встретившая его, сегодня показалась чуть сдержаннее и с постнинкой на лице, будто кто ее обидел.

Генрих посмотрел на нее вопросительно.

Она не знала, что сказать, и с бухты-барахты, видимо от растерянности, объявила:

— А я чашку вчера разбила.

— А я это предвидел, — с улыбкой сказал Генрих и поставил на стол в гостиной огромную коробку, красиво упакованную в яркую с цветочками бумагу, перевязанную разноцветными лентами.

Вышли из спальни заспанные Сашенька и Митя.

— Извини, ради Бога, за такой вид, я сейчас приведу себя в порядок, — бросила Сашенька на ходу и удалилась в ванную.

Дмитрий пожал руку Генриху, взглянул на коробку, глубокомысленно произнес:

— Ого! Впечатляет.

— Татоша, открывай коробку, там и чашки, и кое-какие штучки. Надеюсь, тебе понравится.

— Да ты что! — вскинулся Митя. — Она же все перебьет. Вчера специально тренировалась.

Танька бросила на отца грозный взгляд:

— Как тебе не стыдно, папик! В кои-то веки разбила чашку и то — из лучших побуждений.

— Ген, ты знаешь, что значит бить посуду из лучших побуждений?

Генрих засмеялся:

— По-моему, надо спросить у автора.

Танька вспыхнула:

— Долго вы будете топтаться на разбитой чашке?

— Не на чашке, а на ее осколках, — заметил Митя.

Генрих взглянул на Таньку, почувствовал, что она сегодня совсем не склонна шутить, и назидательно обратился к другу:

— Если у тебя есть фонтан — заткни его!

— Генка, ты не забыл Пруткова! — воскликнул Митя, обнял Генриха и добавил: — Пошли на кухню, я угощу тебя по этому поводу армянским коньяком ереванского разлива.

— Коньяк в десять утра?! — ужаснулся Генрих.

— Так вы же сейчас уйдете, а вечером на встрече дадут тебе какого-нибудь пойла — не обрадуешься. Так что пользуйся случаем и щедростью моего армянского пациента.

Сашенька вышла из ванной, увидела коробку, ахнула:

— Ты что, весь мейсенский фарфор скупил?

— Вы тут, Сашенька, с Татошей разбирайтесь, а мы ненадолго уединимся, — распорядился Митя и повел Генриха на кухню.

Началось священнодействие: Митя распахнул нижние дверцы кухонного шкафа, и перед удивленным Генрихом предстала живописная картина — батарея самых разных по форме и содержанию бутылок.

— Я не знал, что ты коллекционируешь напитки, а то привез бы тебе парочку экзотических.

— Разве я похож на коллекционера? Это приносят благодарные пациенты, уцелевшие после операции, а я руководствуюсь принципом: не бойся данайцев, дары приносящих.

— Значит, у тебя получается, как в задачке по арифметике с бассейном: в одну трубу вливается, в другую — выливается.

— Замечательно! — воскликнул Митя. — Как это мне в голову не пришло?

— Зато пришло в мою голову, — улыбнулся Генрих, явно довольный собой.

Митя выбрал из батареи бутылок ту, где стояла надпись «Арарат», откупорил, поставил на стол бокалы, разлил коньяк.

Они выпили.

Митя посмотрел Генриху в глаза и неожиданно спросил:

— Скажи честно, ты не путаешь Таньку с Сашенькой? И не сердись на меня за этот вопрос.

— Я их не путал никогда. Только посторонний может обмануться их внешним сходством, но не я.

— Я когда-то дал тебе томик Блока, а ты признался, что это — открытие для тебя. Если помнишь, там было одно из ранних стихотворений:

То отголосок юных дней

В душе проснулся, замирая,

И в блеске утренних лучей,

Казалось, ночь была немая.

То сон предутренний сошел,

И дух на грани пробужденья

Воспрянул, вскрикнул и обрел

Давно мелькнувшее виденье.

— Никогда не перестану удивляться твоей фантастической памяти!

— Увы, только на стихи, — вздохнул Митя.

— Признайся, зачем ты прочитал именно эти стихи? Ты не поверил моим словам?

— Я всегда верил тебе и ни разу не ошибся. Надеюсь, и на этот раз. Просто у Блока мое предположение выражено в поэтической форме, что всегда звучит и мягче, и убедительнее: «То отголосок юных дней…»

— Ты знаешь, я прагматик, и никакие отголоски меня не одолевают. Мы поговорим об этом, если возникнет необходимость.

— Согласен.

Они вышли в гостиную, где Сашенька и Танька разложили по всему столу подарки, охали, ахали, с восторгом рассматривая их.

— Спасибо, Генрих, огромное! Это такая роскошь, что даже боязно к ним прикасаться, — поблагодарила Сашенька.

— А тебе, Татоша, понравилось? — спросил Генрих.

Она потянулась было поцеловать его, но смутилась, сделала шутливо книксен и проговорила:

— Данке шён, Гених.

— На здоровье, — отшутился он. — Так мы идем?

— Идем. Я давно собралась. Это вы там коньяки с утра распиваете.

Генрих и Танька ушли в прихожую одеваться.

— Сашенька, — обернулся Генрих, — я заеду за тобой в половине четвертого. Устраивает?

— Да, я буду готова.

На улице долго не удавалось поймать машину — в субботу почти не ездят служебные, а частники проносились на бешенной скорости, не обращая внимания на голосующих. Наконец старая, но ухоженная «Волга» снизошла и притормозила возле них. Они сели и поехали…

Еще дома Генрих заметил перемену в Тане. Спрашивать о причине не стал. А сейчас, в машине, она сидела молча, скованная, глядя вперед, на дорогу. Он не знал, что с ней, как подступиться, о чем говорить. Единственное, чего бы ему хотелось, — это сказать ей о своей любви. Нежные слова так и просились на язык. Но Танька сидела как сфинкс, забившись в угол машины, не глядя на него. «Время ли сейчас?.. В любом случае надо о чем-то говорить, нельзя же молчать всю дорогу», — думал Генрих, чувствуя себя крайне неловко.

Несмотря на внешнюю скованность, внутри у Тяни все топорщилось, она понимала, что ведет себя неприлично, что Генрих не заслужил пытки ее отчуждением, и в то же время чувствовала: о чем бы она ни заговорила сейчас — все будет неправдой, фальшью.

— Татоша, — неожиданно обратился к ней Генрих, — я хочу попросить тебя пока ничего не говорить Петру Александровичу о моем намерении купить ему квартиру. Боюсь, он разволнуется, будет бесконечно думать об этом, ждать.

Танька слегка оживилась, словно ей протянули руку помощи:

— А если ты сразу брякнешь, когда уже покупка совершится: «Я купил вам квартиру», — это не худший вариант, как ты думаешь?

— М-да… — задумался Генрих. — И так плохо, и эдак… Что же делать?

— Давай ничего заранее не планировать. Вот приедем, посидим, поговорим, посетуем, что нельзя вместе выйти, погулять… Там видно будет.

— Великолепное решение — ничего не решать, пусть все идет, как идет, — задумчиво произнес Генрих, думая в эту минуту больше о себе, нежели о старике.

— Какой ты умный, Гених, как ты здорово сформулировал! — внезапно весело воскликнула Таня.

— Подтруниваешь, вроде своего папика?

— Что ты, куда мне до него! Я восхищаюсь тобой, это правда.

Водитель остановился у дома, который ему указала Танька. Они вышли из машины.

Генрих спросил:

— Неужели ты помнишь его дом? Ведь ты здесь бывала еще совсем маленькой.

— Я сюда и позже приходила, когда ты уехал. Иногда с папой, иногда, если он не мог выбраться, одна, по его поручению. Мне с ним всегда интересно, он столько знает, столько помнит. Знаешь, как он готовился к твоему приезду?

— Он мне не рассказывал, — признался Генрих.

— Стал восстанавливать, как он выразился, свой немецкий, даже предложил мне составить ему компанию. А когда я сказала, что вполне прилично владею английским, усмехнулся и заявил, что врачу в любом случае следует знать немецкий язык.

Таня разговорилась и слегка запыхалась, потому что беседа шла одновременно с подъемом на четвертый этаж.

Генрих сразу обратил на это внимание:

— Давай пару минут передохнем.

— Пожалуй, — охотно согласилась Танька.

— Так ты присоединилась к новоявленному ученику?

— Нет, что ты, у меня и так всегда времени в обрез. Но знаешь, что самое главное в нем? Он умеет слушать. Слушать и понимать тебя, как будто говоришь с ровесником. Сейчас ведь такая мода пошла — все хотят высказаться и никто не хочет слушать. А он слушает, не просто молчит и пережидает, пока ты говоришь, а слушает, вникает, чувствует твой настрой, твою проблему. Потрясающий старик!

— Он всегда был таким, — заметил Генрих, — и в этом очень похож на моего покойного деда Отто. Может, еще и потому я так сроднился с ним и искренне люблю.

Петр Александрович встретил их радостно и сразу усадил за стол, хотя время было между завтраком и обедом. Отказаться — значило бы обидеть старика, и Танька с Генрихом сдались.

— Я специально заказал своей несушке эти яства, чтобы попотчевать вас, мои дорогие, — торжественно объявил он.

— Несушке? — недоуменно спросила Таня.

— Это я так называю своего социального работника. Она очень симпатичная женщина и с чувством юмора, что не так часто можно наблюдать у женщин пенсионного возраста. И поскольку она носит мне продукты, я и прозвал ее несушкой. Представьте, она совсем не обиделась.

…Таня и Генрих просидели у Петра Александровича достаточно долго и уже не успевали ни на какие прогулки по городу — пора было ехать домой и отправляться с Сашенькой на встречу однокурсников. Зато удалось втолковать старику, что, возможно, удастся совершить обмен на квартиру в доме с лифтом. Петр Александрович оживился, но тут же засомневался:

— Кто же поедет из приличного дома в хрущевку? Мой дорогой мальчик, спасибо за твою идею и заботу обо мне, но плохо верится в реальность подобной сделки.

Танька вмешалась и очень убедительно разъяснила суть предполагаемого обмена: хрущевки начинают постепенно сносить, через несколько лет дойдет очередь и до этой, а жильцам предоставят другие квартиры, но уже с соблюдением жилищных норм. Так что семья, которая переедет сюда, только выиграет.

— Я попробую заняться этим, наведу справки, уточню наши возможности, — как бы между прочим сказал Генрих.

Вскоре они распрощались и успели вовремя приехать домой. Сашенька была в нарядном костюме, лицо ее сияло, Митя помогал ей застегнуть молнию на новых сапожках.

— Погуляли? — спросила она, когда Таня и Генрих вошли в дом.

— Нет, не успели, мы просидели у Петра Александровича, — ответила Танька.

— Татоша обещала посвятить мне воскресенье. Боюсь, что другого свободного дня не предвидится: в понедельник начинаю заниматься своими делами и квартирой, — сказал Генрих, подал Сашеньке пальто, и они поспешно вышли из дому.

В ту минуту, когда Митя застегивал молнию, а Генрих подавал пальто Сашеньке, Танька неподвижными глазами уставилась на них, а в сердце что-то екнуло…

Раздевшись, она пошла к себе.

— Есть будешь? — спросил Митя, заглянув в комнату.

— Что ты! Нас так накормил Петр Александрович, словно на убой, мы не смогли отказаться — он специально все заранее приготовил. Такой трогательный человек.

— Ну тогда почаевничай со мной, — предложил Митя, и они направились в излюбленный уголок квартиры.

На следующий день, в воскресенье, за утренним чаем Сашенька взахлеб рассказывала мужу о прошедшей встрече, делилась впечатлениями. Главное свое наблюдение она сформулировала так:

— Даже некрасивые девчонки с возрастом стали вполне пристойно выглядеть, а мальчики стали такими благообразными и солидными, что я чувствовала себя девчонкой.

— Ты и есть моя любимая девчонка, которую я углядел на кафедре анатомии в парах формалина, — провозгласил Митя и нежно обнял жену.

Сашенька поцеловала Митю и с укоризной заметила:

— Твои воспоминания со временем обрастают придуманными подробностями, ты не находишь?

— Хочешь сказать, что я подвираю?

— Можно выразиться иначе — фантазируешь, — улыбнулась Сашенька. — Скоро договоришься до того, что извлек меня прямо из чана с формалином.

— Вот этого не будет, потому что хорошо помню, как вкусно пахло от тебя модными тогда французскими духами, которыми наводнили все наши парфюмерные магазины, кажется, они назывались… нет, не помню.

— «Клима», — вмешалась Танька.

— А ты откуда знаешь? — удивился Митя.

— У нас в этом флаконе йодная настойка налита. Сколько себя помню, там всегда йод, а надпись осталась.

Раздался телефонный звонок. Генрих хотел уточнить время и место встречи, предложил заехать за Таней.

— Какой смысл тебе мотаться на юго-запад, все равно мы поедем в центр. Давай лучше я подъеду, и встретимся у старого главного входа в ЦУМ, около Малого театра.

Они встретились в назначенном месте и решили зайти в универмаг, который по случаю конца месяца — 31 марта — работал.

Генриху было интересно взглянуть, как изменился один из самых популярных когда-то магазинов.

Когда добрались до отдела сувениров, он решил заодно сразу накупить всем немецким друзьям и знакомым сувениров, чтобы больше к этому не возвращаться и не терять лишнего времени.

Он набрал такое количество хохломских изделий, что Танька растерялась:

— Как же ты будешь таскаться с этими цацками по Москве?

— Извини, Татоша, мы сейчас заскочим в отель — это буквально одна минута ходу, — я оставлю все на первом этаже, в ресепшен, и мы сразу поедем, куда мой Сусанин меня завезет.

— Хорошо, — согласилась Танька.

Они вышли на Петровку, перешли улицу, и тут внезапно, как порой бывает в Москве в конце марта, налетел ураганный ветер и обрушил заряд крупного мокрого снега. Генрих обнял Таньку за плечи, прикрывая от порыва ветра, оглянулся — не вернуться ли в магазин? — до гостиницы было немного ближе. Он попытался что-то сказать Тане, но ветер относил его голос в сторону, и она помахала рукой, показывая, что ничего не слышит. Капризный, обманчивый ветер будто играл с ними: дул то в спину, подгоняя их, то в лицо, слепя глаза снегом, вырывая из рук два огромных свертка…

Наконец добежали до портика здания и прошли, скользя по полированному граниту, до входа. Вращающаяся дверь втянула их в вестибюль, где они, мокрые, запыхавшиеся, немного растерянные от неожиданного урагана, очутились в тепле и уюте.

Из кафе вкусно пахло кофе, его аромат соблазнительно смешивался с дурманящим запахом трубочного табака.

— Давай попьем кофе, согреемся, — предложил Генрих, но, взглянув на Танькины мокрые сапожки и пальто, засомневался, что этого достаточно, чтобы привести все в порядок.

Танька указала на промокшую бумагу, в которую были завернуты сувениры, и вопросительно взглянула на Генриха:

— А с этим что делать?

— Этим мы сейчас займемся, — ответил Генрих, подошел к дежурной в ресепшен, взял ключи от своего номера и повел Таню к лифту. — Поднимемся ко мне, там все просушим, а кофе можно заказать и в номер. Переждем пургу и поедем дальше.

Думал ли он в тот момент, что останется наедине с Таней? Скорее всего, он руководствовался обстоятельствами, в которых они оказались помимо его воли.

Таня чувствовала такой дискомфорт от мокрой головы, пальто и сапог, что тоже не задумывалась ни о чем, кроме необходимости как можно скорее обсохнуть и согреться.

В номере он снял с нее пальто, помог стащить сапожки, пристроил все поближе к теплым батареям отопления, дал ей свои домашние тапочки, а сам, сбросив мокрую обувь, надел другую пару туфель. Все делал быстро, энергично, скинул на ходу свою утепленную куртку, потом извлек из небольшого чемодана на колесиках фен, протянул Таньке.

— Здесь ванная, высуши волосы, можешь умыться. Пользуйся всем, что тебе понадобится. — Видя, что она колеблется в нерешительности, чуть подтолкнул ее и наставительно, как взрослый ребенку, сказал: — Давай быстренько, не простудись!

Пока Таня находилась в ванной, Генрих позвонил, попросил принести в номер кофе с круассанами, потом полностью переоделся, положил на стол коробку конфет.

Танька вышла через несколько минут со свежеуложенными волосами, увидела конфеты, улыбнулась:

— Коварный соблазнитель, — но конфету взяла.

Генрих сидел в кресле в свежей рубашке с распахнутым воротом, в светлых мягких брюках.

— Ты небось забыл про наши затяжные и коварные вёсны — приехал в легких одежках. — Она показала на его брюки.

— Нет, не забыл. Я приехал во всеоружии, а это просто домашние, не люблю в уличных брюках сидеть дома, особенно если они мокрые. Вот утихнет снегопад, переоденусь. Сейчас принесут кофе, я уже заказал.

Действительно, вскоре принесли кофе и круассаны…

Генрих вытащил из бара бутылку шоколадного ликера, поставил на стол два бокала, плеснул на донышко немного густого, пахучего напитка.

— По капельке ликера, думаю, будет в самый раз.

Танька взяла свой бокал, пригубила:

— М-мм… вкусно! Так можно потягивать, потягивать и потихонечку спиться.

Потом они пили кофе и молчали: вся необходимая процедура по просушиванию, отогреванию и переодеванию была исчерпана, и теперь оба ощутили неловкость, оттого что остались вдвоем, наедине, что оба понимают существующую между ними недосказанность.

Таня первая нарушила молчание:

— Скажи, Гених, ты чувствуешь себя в Германии дома? Ты признал ее своей родиной?

— Пожалуй, нет… Мне там комфортно, я достаточно четко и результативно решаю свои проблемы, оброс определенным кругом знакомых, приятелей, но… как бы выразиться поточнее… всегда думал так: вот вернусь — расскажу… вот вернусь — обязательно спрошу… вот вернусь — увижу… Понимаешь, я без Москвы чувствую некоторую свою неполноценность, что ли… Поэтому последний год стал готовить почву — хочу открыть для начала здесь частную, пока небольшую, клинику. Мои контрагенты уже ждут меня, с понедельника начну переговоры.

Таня хотела что-то сказать, но Генрих, видимо предвосхищая возражения, добавил:

— Я знаю обо всех трудностях, которые ждут меня здесь, ведь я смотрю российское телевидение, читаю московские газеты. Так что представляю достаточно хорошо ваши сложности и проблемы. Но здесь есть то, чего я лишился и хочу вновь обрести, — роскошь общения, радость встреч с друзьями. Вчера вечером я еще раз в этом убедился: моя родина здесь, как бы странно это ни звучало. — Генрих говорил, говорил, пытаясь за спокойными, размеренными словами скрыть свое смятение. — Казахстан минул как дурной сон, хотя, возможно, сейчас там тоже все по-другому, армия не дала мне ничего нового — все те же унижения. А Москва сделала меня тем, что я есть. Без этого я и в Германии не сумел бы достичь ничего.

— Значит, ты возвращаешься в Москву? — с дрожью в голосе спросила Танька. — Как же ты приглашал папу поработать у тебя в Германии?

— Во-первых, я не собираюсь закрывать там клинику и филиалы, и приглашение вполне актуально, во-вторых, все, что я задумал, не делается быстро, на это нужно время. Я должен вновь врастать в московскую реальность.

— Но если здесь твоя родина, то все очень просто, — возразила Таня.

— Одно дело родина, другое — деловые связи. Тут все придется начинать сначала. — Генрих задумался. — Вижу, ты скептически относишься к моему заявлению, что родину я ощущаю именно здесь. Ты спросила меня, признал ли я Германию своей родиной. Думаю, родину нельзя признать или не признать. Как говорил мой дедушка Отто, чувство родины — как любовь: или ты любишь, или нет. Вот я люблю тебя и ничего не могу с этим поделать.

— Это шутка? — Танька вся подобралась, как кошка перед прыжком.

— Шутка?! Я третий день не знаю, как к тебе подступиться, ты такая вся отчужденная, закрытая, скованная… В первый вечер мне показалось…

— Тебе не показалось, — перебила его Танька. — Но ты же любишь маму!

— Я был в нее влюблен, только влюблен двадцать один год назад! Ты представляешь себе — двадцать один год! Когда тебя и в помине-то не было. Потом все изменилось, и моя жизнь наполнилась радостями и проблемами вашей семьи, единственными близкими мне людьми. Конечно, еще был и Петр Александрович, но тут совершенно другие отношения. Ты росла, как цветочек, который я лелеял и холил, но, уезжая, увез смутное ощущение, что все еще впереди и не всегда моя жизнь будет такой безрадостной. Сейчас я знаю, я чувствую… Татоша, солнышко мое, — не мог больше прятаться за словами Генрих, — я люблю тебя, моя маленькая, моя родная… — Он обнял ее, прижал к себе с такой силой, словно кто-то собирался отнять ее у него.

Танька прижалась к нему, ткнулась носом в открытый треугольник его ворота и, захлебываясь от непрошеных и неуместных слез, прошептала:

— Разве ты не знаешь, как давно-давно я люблю тебя… Я просто не знаю, как жила без тебя…

— Почему же ты плачешь, моя маленькая Татошенька, моя любимая крошка?

Он целовал ее мокрое от слез лицо, глаза, губы, не разжимая объятий, не отпуская ее от себя.

— Где ты был… где ты был… — не спрашивала, а словно причитала Танька, теряя волю и решимость не признаваться ему в своей любви, потому что она беременна, потому что она совершенно безнравственна, если носит ребенка от одного мужчины, а любит другого.

— Я здесь, я с тобой, Татоша… я прошу, я умоляю тебя стать моей женой…

Танька вдруг резко отстранилась, посмотрела на него округлившимися испуганными глазами и помотала головой.

Генрих стоял в недоумении, в растерянности, не смея произнести ни слова.

Таня все мотала и мотала головой, словно лошадь, отгоняющая назойливого слепня.

Наконец Генрих спросил:

— Почему? Почему? Я ничего не понимаю…

— Я не могу… — произнесла она шепотом.

— Не можешь?

— Не могу… не могу… — тихо твердила Таня, опустив голову, сжав кулачки.

— Должна же быть какая-то причина! — Он взял ее руки, пытаясь разжать пальцы, но кулаки были так судорожно сжаты, что он побоялся причинить ей боль.

— Не могу… — еле слышно проговорила Таня еще раз.

— Это из-за мамы? — попробовал догадаться Генрих.

— Нет, нет, она ни при чем, я все понимаю…

— Тогда что же тебя удерживает? Я слишком стар для тебя? Скажи, скажи мне!

— Ты стар?! — недоуменно воскликнула Таня. — Да ты моложе всех молодых! Я люблю тебя, я так давно ждала тебя…

«Господи, Господи, Господи, — твердила она про себя, — если я скажу ему все, он отвернется, откажется от меня. Если я скрою сейчас беременность — он бросит меня позже… Что мне делать, если я люблю его, я хочу его, я больше не могу, не хочу отказываться от своего счастья…»

И вдруг, словно черт нашептал, пришла простая до примитивности мысль: пропади все пропадом! провались в тартарары! будь что будет! час — да мой!

Таня бросилась к Генриху, обняла, прижалась. Он, не в силах более сдерживаться, легко поднял ее на руки и отнес на кровать…

Все, что было с ней раньше, что испытала она с другим мужчиной, — была прежняя жизнь. Тогда она думала только о себе, о своем влечении и сладостном чувстве удовлетворения.

Сейчас все было по-другому: она возносилась на вершину блаженства и с радостью и нежностью ощущала и его восторг от близости с ней. Ей хотелось сделать для него все-все, чтобы он испытал те же чувства, что и она.

Прошел день, наступал вечер…

Таня и Генрих все еще оставались в постели, отгородившись от будней и реальности неиссякаемой нежностью.

Буря промчалась, снег прекратился и снова пошел, пушистый, ленивый, он падал так медленно, что успевал растаять у самой земли…

— Значит, ты согласна, мое чудо, моя радость? — спросил Генрих, целуя Таню.

— Прошу тебя, не будем сейчас об этом.

— Но я должен, я просто обязан поговорить с Митей и Сашенькой.

Танька вскочила, села на кровати.

— Если ты хоть словом обмолвишься — я не знаю, что сделаю!

— Родная моя, любимая, ты пойми, что через две, максимум через три недели я должен уехать. Наша встреча, наша любовь не может остаться просто эпизодом!

Танька твердила только одно:

— Не сейчас, не сейчас…

— Как же я посмотрю в глаза твоим родителям? Ты об этом подумала? Что я им скажу?

— Ты им ничего не скажешь. Я скажу сама, когда придет время.

— То есть когда я уеду? Так надо тебя понимать? — волновался Генрих, совсем запутавшись в куче домыслов, которые приходили в голову.

— Ну не терзай меня, не мучай, Геничка, — умоляла его Татьяна.

— А меня терзать можно?

— Я совсем не хочу этого, милый мой, но так получается.

— Ты странно себя ведешь, согласна?

— Согласна. Я странная… А не пора ли мне домой?

— Ты придешь еще ко мне? Как мы встретимся? Где? Скажи, что я должен делать!

— Мой любимый, мой желанный, самый дорогой на свете, Гених! — Танька говорила эти слова, как заклинание. — Что бы ни случилось, как бы ни сложилась жизнь, запомни: я тебя любила, люблю и буду любить всегда.

Генрих подвез Таню до дому, но не стал заходить — было около двенадцати часов.

Митя и Сашенька лежали в постели и читали, вернее, каждый из них делал вид для другого, будто читает. Оба прислушивались к любому шороху.

Первая вскочила мать, за ней и отец. Вышли в прихожую.

Сашенька готова была накинуться на дочь с укором, но Митя взял ее за руку, чуть прижал, и она промолчала.

— Что, Татоша, нагулялись? — спросил он дочь.

— Ага, — ответила Танька, снимая пальто.

— Есть будешь?

— He-а… пойду спать… — И ушла к себе.

Родители вернулись в спальню, легли, погасили свет.

— Мить, ты что-нибудь понял? — после долгого молчания спросила Сашенька.

— Конечно.

— Что?

— Уж коли-ежели таперича смотревши, то оно-то, конечно, так точно, но ежели расчесть всех этих вещов, то получится не более, не менее как вообще.

— Да ну тебя с твоей абракадаброй! — рассердилась Сашенька. — Я тут места себе не нахожу, а ты…

— А что ты хочешь от меня услышать? Может, то, чего не хотела бы слышать?

Она промолчала.

И тогда Митя, ласково обняв жену, сказал:

— Сашенька, у нас взрослая беременная дочь. Дадим ей возможность самой решить свою судьбу. Главное, что она знает: мы всегда готовы прийти ей на помощь.

Недаром говорят, понедельник — тяжелый день…

С утра, когда Сашенька торопилась на работу, как обычно не успев позавтракать, а Митя собирался в больницу, Танька заявила, что не пойдет в академию.

— Ты заболела? — взволновалась мать.

— Нет, просто не пойду, — ответила Танька.

— Ты уже в субботу пропустила занятия, теперь снова… — Сашенька не договорила.

— Я совсем не пойду в академию — ни сегодня, ни завтра, ни вообще — все! — перебила ее Танька.

На недоуменные вопросы родителей обещала вечером все объяснить, а сейчас они опаздывают, а она безумно хочет спать.

На этом разговор закончился, поскольку на самом деле оба опаздывали.

Таня не смогла заснуть. Попробовала почитать, но слова и фразы не воспринимались, получалась какая-то бессмыслица. Она попыталась читать вслух, но оказалось, что это крайне неудобно да и непривычно. Тогда она встала, заставила себя позавтракать.

Во всем теле ощущалась такая расслабленность, такая свобода, словно никаких проблем не существовало. Лишь одна мысль владела ею: она любит, она любима!

Еще раз вспомнила собственное заключение, к которому когда-то пришла: в отношениях между мужчиной и женщиной не существует никаких законов. Подумала, что если она и не права и такие законы есть, то пусть они будут лучше попраны, чем она станет подчиняться им.

Решение, принятое ею сегодня ночью, — не встречаться больше с Генрихом до самого его отъезда — свинцовой тучей вдруг нависло над ней, мгновенно развеяв романтическое настроение и ту кратковременную легкость, что с утра ощутила она. Таня понимала, что Генрих рано или поздно узнает о рождении ребенка, и тогда ее вина перед ним станет ее позором, потому что вчера она обманула его, отдаваясь бездумно, легкомысленно, подло. Он вправе не только разлюбить, но и презирать ее… Пусть это случится, когда он будет вдали от нее. А когда Генрих приедет в Москву по своим делам, он уже будет относиться к ней совсем по-другому — без любви, но, возможно, и без неприязни. Только она останется навсегда несчастной, нелюбимой, виноватой перед всеми.

Вечером предстоял наверняка тяжелый, очень тяжелый разговор с родителями, им надо было втолковать свою идею, и неизвестно, как они ее воспримут. Но до вечера нужно или поспать, что вряд ли удастся, или каким-нибудь другим способом убить время. Если бы Лилька была дома…

Она решила зайти к новым соседям, которым месяц назад они сдали квартиру Галины, вернее, ее, Танькину, квартиру.

Жильцов рекомендовал старинный приятель Мити, поручившись за их безупречную порядочность. Митя познакомился с главой семьи, пожилой армянкой из Тбилиси Марией Аршаковной, которая сразу же попросила называть ее на тбилисский манер тетей Маро, проникся к ней симпатией, и вопрос с квартирой был решен. Им предоставили две комнаты, а в третью снесли вещи Галины, оставив самое необходимое из обстановки новоселам.

Таня позвонила в дверь. Открыла тетя Маро.

— Я не вовремя? — спросила Танька.

— Что вы, деточка, — приветливо улыбнулась тетя Маро, — как раз вовремя: я сварила кофе, а одной пить тоскливо.

Действительно, в квартире стоял неповторимый запах свежесваренного кофе, что мгновенно вызвало воспоминание о вчерашнем дне, об аромате, несшемся из гостиничного бара.

— У вас так вкусно пахнет, — грустно заметила Таня.

— Идемте, идемте, я вас угощу, только не обессудьте, будем пить на кухне.

— Конечно, мы тоже чаевничаем всегда на кухне.

Большие карие, в темных кругах усталости, всегда немного грустные глаза тети Маро улыбались, и морщинки лучиками разбегались от их уголков. Все лицо ее светилось лаской и доброжелательностью. Танька подумала, что в молодости, наверное, она была очень красивой, яркой. Пожалуй, немного портил картину крупный нос, прямой, с резко очерченными ноздрями, зато губы, сохранившие к семидесяти пяти годам форму и даже не утратившие цвет, компенсировали впечатление от крупного носа и делали лицо запоминающимся.

Она усадила Таньку за небольшой кухонный стол, разлила по маленьким чашечкам кофе.

— Вам, Танечка, с сахаром? — спросила тетя Маро.

— Да, пожалуйста, и, если можно, немного молока.

— Ради Бога, — с готовностью отозвалась хозяйка, открыла холодильник, достала пакет с молоком и налила в маленький молочник. — На здоровье, — сказала она, протягивая молочник Таньке, — только это уже не кофе. Впрочем, у каждого свой вкус. А почему вы сегодня не на занятиях? Не заболели?

— Нет, просто прогуливаю, — понизив голос, как будто сообщая что-то секретное, ответила Таня.

— А-аа, понятно. У нас, в Тбилиси, в школе называли такие прогулы шатал — от слова шататься.

— Ой, как здорово! Надо запомнить и взять на вооружение.

— Но это только в школе. В МГУ я себе ничего подобного не позволяла: во-первых, мне было безумно интересно учиться, а во-вторых, я вообще человек ответственный.

— Вы учились в Москве? — удивилась Танька.

— А разве есть еще где-нибудь МГУ? Да, деточка, я закончила в пятьдесят втором году филфак Московского университета.

— Почему же вы не остались в Москве?

— Диплом МГУ — еще не повод поселяться в столице. Я вернулась на родину, стала работать в школе, преподавать русскую литературу в старших классах. Все было замечательно, пока не развалился Советский Союз… — с горечью сказала она.

— Но это ведь хорошо, когда каждый народ приобрел самостоятельность, собственную государственность, — с пылом возразила Таня.

— Это у вас в Москве все вылилось в споры политологов, а для нас наступили тяжелые времена. Пенсию мне назначили такую нищенскую, что по сравнению с ней ваши, российские, пенсии кажутся излишеством.

— Папа рассказывал коротко вашу историю…

— Никакой особой истории нет. Дочь, тоже педагог, осталась без работы, зять работал в райисполкоме, но они ликвидировались. Никакого приработка найти не удалось. Потом устроился на маленький заводик, зарплата оказалась ниже моей пенсии, еле влачили существование. У нас еще двое взрослых детей, мои внуки, близнецы. Они учатся в Тбилисском политехническом институте. Им тоже надо жить, и выглядеть хочется прилично, и девушку в кафе пригласить… — Тетя Маро выдвинула ящик комода и вытащила две фотографии, принесла на кухню, положила перед Таней. — Вот они, мои родные, моя радость.

Таня взяла фотографии, стала разглядывать. На нее смотрели два очаровательных, глазастых паренька, совершенно непохожих друг на друга. На каждой карточке красивым чертежным почерком было надписано: «Гиви Мирзашвили» и. «Леван Мирзашвили».

— Почему у них грузинская фамилия, вы же армянка? — спросила Таня.

— Зять мой грузин, Отари Мирзашвили. А фотографии я сняла со школьного стенда — отличники, оба закончили с золотой медалью.

— Значит, они учились в русской школе?

— Восемь классов закончили в грузинской школе, а потом перешли в русскую, чтобы усовершенствовать язык. Сейчас тоже на грузинском языке учатся. Но я спокойна за их русский. Знаете, одно дело — бабушка, другое — школьная программа.

— А дома вы говорите по-русски?

— И по-русски, и по-грузински, иногда с дочкой по-армянски.

— И зять говорит по-армянски? — вопросы сыпались из Таньки, как из дырявого мешка, — очень интересным показалось такое сочетание и мирное сожительство разных языков.

— Он все понимает, но плохо говорит.

— Вы тоже грузинский знаете?

— А как же! Конечно! Разве можно жить в стране и не знать языка его народа? Это же полнейшее бескультурье!

— Если бы все так думали, — с сожалением заметила Таня.

— Это должно воспитываться с младенчества, и в семье, и в школе, а позже трудно усвоить новый язык.

— Пожалуй, — согласилась Таня, подумав, что родители правильно поступили, начав ее обучение английскому с пяти лет.

— Вот и вся история… Но все это в прошлом, а нынешняя история нашей семьи — это Савеловский рынок, где дочь и зять зарабатывают свои деньги: и на жизнь, и на квартиру, и мальчикам в Тбилиси посылать. А я веду хозяйство, стараюсь, как могу, облегчить быт, сэкономить лишнюю копейку…

— Ой, как же им далеко ездить — с юго-запада на Савеловский, — посочувствовала Таня.

— Это не самое страшное. Страшно, когда на рынке торгуют педагог и инженер. Знаете, Танечка, после окончания университета я переписывалась со своими однокурсниками, а теперь, в Москве, никому не звоню, они даже не знают, что я здесь.

— Почему?

— Что я им скажу? О чем мы станем говорить? О Савеловском рынке? О моих проблемах? Получится, что я жалуюсь, жду от них помощи. Нет, нет… Пусть они помнят меня как автора интересной дипломной работы по Толстому, о которой писала университетская газета, пусть вспоминают веселую Марошу, певунью и плясунью… Нет, не стоит им звонить… Да что это я все о себе да о себе, — спохватилась тетя Маро. — Расскажите лучше, отчего у вас грустные глаза, Танечка?

— Грустные? — Таня удивилась проницательности соседки. — Наверное, из-за пропущенных занятий, — отшутилась она.

— В любом случае, деточка, если будет плохое настроение, приходите, посидим вдвоем, попьем — я кофе, а вы — вот это вот, с молоком. — Тетя Маро указала на Танькину чашку и улыбнулась, сморщив нос, и опять от уголков глаз побежали лучики морщин.

— Спасибо вам за все.

— За что, Танечка?

— За тепло… — Таня еле сдерживала слезы, думая о том, что все хорошее кончается и надо снова погружаться в свою запутанную жизнь.

…Дома ей некстати попались на глаза три роскошные саксонские чашки костяного фарфора, выставленные Сашенькой в горке, и она вдруг озлилась на себя: с какой стати глаза у нее на мокром месте, чего она мается, какие проблемы решает? Вот люди сорвались с насиженного места, бросили сыновей, которые учатся, потому что не теряют надежды, ездят через всю Москву торговать на рынке, выживают, старая женщина не думает, не помнит о своих болячках, которых у нее наверняка навалом. При этом они ни в чем не виноваты. А что я? Что со мной случилось? Чего мне не хватает? Откуда взялись мои проблемы? Кто виноват, если я сама кинулась к случайному мужчине? Ведь я этого хотела, никто меня не насиловал. Теперь я жду ребенка, которого не хочу, уже сейчас не люблю, даже не желаю знать — мальчик это или девочка. В чем его вина? В том, что я люблю не его отца, а совсем другого? И родители мои не железные, за что им такое? Я же на них все выплескиваю. Они молчат, в душу не лезут, папик отшучивается, но я-то знаю, как они чувствуют любое мое настроение. А мама совсем перестала смеяться, не то что раньше — зальется звонко, глаза светятся…

Митя вернулся домой рано. Может, так совпало, а может, он оберегал жену, не хотел, чтобы вся тяжесть серьезного разговора, которым утром грозилась Татоша, пала на нее.

— Покормишь перед казнью или как? — спросил отец, раздеваясь в прихожей.

— Ну уж и казнь! Скажешь тоже! — воскликнула Танька. — Конечно, покормлю, сытые — они добрые.

— Ладно, Сашенька, — обратился Митя к жене, — будем есть, будем пить, будем веселиться.

Наконец поздний обед, или ранний ужин, закончился, и Танька объявила:

— Я решила не ходить на занятия до конца учебного года.

— То есть как это? Что за новости?! — воскликнула Сашенька, и лицо ее покрылось красными пятнами.

— Так кто кого казнит? Дайте мне сперва высказаться! Можете вы меня спокойно выслушать?

— Сашенька, — Митя обнял жену за плечи, — она совершенно права: сначала факты, потом — эмоции.

Таня начала свой монолог, который готовила всю вторую половину дня:

— Через несколько дней у меня начнет проявляться живот. Вы с этим согласны, акушер-гинеколог Орехова? — И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Так вот, я категорически не хочу замечать на себе любопытных и вопросительных взглядов, выслушивать вопросы, отвечать на них или посылать всех к черту. Не хочу! Не желаю являться на экзамены с пузом! Это вы можете понять? Такова эмоциональная сторона вопроса. Теперь учебная. Рожать я буду примерно в первой половине сентября. Учебный год придется пропустить. И это факт, против которого вы тоже не можете возразить. Поэтому я решила прервать учебу сейчас, а на будущий год приступить к занятиям после зимних каникул. Ребенку уже исполнится полгода, и курс будет другой, новые люди и — никаких вопросов. Dixi et animam levavi.

— Что ж, с латынью у тебя полный порядок: «Сказал и душу облегчил». С логикой — тоже. Зря, конечно, ты подалась в медицинский, повторив наш путь, лучше бы шла в юридический — цены бы тебе, как адвокату, не было.

— Папик, я серьезно, не надо отшучиваться.

— И я серьезно — просто отметил достоинства своей дочери. В конце концов, это мое отцовское право. Ну, а что касается твоих логических построений, то по сути ты права, но технологическая сторона хромает Ты упустила деталь, без которой паровоз не поедет.

— Совершенно верно! — не выдержала Сашенька. — И вовсе это не деталь, а самое главное, о чем ты совершенно не подумала.

— Видите, даже между вами нет согласия: ты, папик, считаешь это деталью, а мама — самым главным. Поскольку я поняла, о чем идет речь, и думала об этом, то назовем хромающую сторону главной деталью. И вот тут я бью вам челом, дорогие мои родители.

— Как ты себе это представляешь? — спросил Митя.

— Папик, я никогда не просила тебя ни о чем подобном, не пользовалась твоими медицинскими связями, поступила без малейшего блата в академию. А сейчас очень прошу, помоги мне, договорись с деканом, ты же его знаешь. Скажи что хочешь, сделай как-нибудь. Потому что если ты не поможешь мне, я просто уйду, меня отчислят, и все. Пожалуйста, не говори нет. Я ведь не прошу засчитать несданные экзамены или поставить оценку выше той, что заслужила. Я прошу дать мне отпуск в связи… ну, скажем, с тяжело протекающей беременностью. Если посчитать количество месяцев, то я прошу меньше, чем целый год академического отпуска, который могла бы получить после рождения ребенка.

— Чтобы говорить о тяжелой беременности, потребуется как минимум справка от гинеколога, и ты это отлично знаешь. Но кто тебе даст справку, если ты даже ни разу не зашла к нашему участковому врачу в консультацию. Скоро четыре месяца беременности, а ты нигде не поставлена на учет. Как я тебя ни просила сделать хотя бы анализы, ты упорствуешь, — возмутилась Сашенька.

— Хорошо, я пойду, я учтусь, все сделаю, но как я могу получить справку о тяжелой беременности, если она у меня легкая?

Воцарилось молчание.

Таня выждала паузу, потом встала и начала убирать со стола.

Родители молчали, словно в рот набрали воды.

Таня ушла из кухни, забралась в своей комнате с ногами в кресло, глубоко вздохнула и стала ждать. Несмотря на полную неизвестность, почувствовала облегчение.

Через минут двадцать вошел отец.

— Мы с мамой все обсудили и решили помочь тебе. Как — пока не знаю, но завтра же начну разведку.

— А мама?

— И мама тоже.

— Тогда почему она не зашла ко мне?

— Она плачет. Не трогай ее сейчас — слишком много за последнее время сюрпризов от тебя.

— Папик, спасибо тебе, и не сердитесь на меня… Я совсем извелась… Ты скажи маме, ладно?

Митя обнял дочь и стал, как маленькую, поглаживать по голове, потом посадил к себе на колени, вздохнул:

— Маленькие детки — маленькие заботы, большие детки — большие заботы. Какая банальная прописная истина…

— Не расстраивайся, папик, все прописные истины банальны.

Лиля вернулась с занятий усталая и злая. Репетировали «Горе от ума» Грибоедова, ей дали роль Лизы, в которой ее легкий, воздушный талант раскрывался с блеском и изяществом. Она купалась в возможностях роли, придумала массу деталей, штришков, нюансов. Она играла не просто хитрую, пронырливую горничную, а по-настоящему умную, наблюдательную, знающую всю подноготную семьи Фамусова девицу, успевшую между делом поднабраться хороших манер, слегка образоваться и рассчитывающую, как сказали бы сегодня, на карьерный рост.

Ее самолюбие приятно щекотало, что на репетиции заглядывали студенты с других курсов и даже педагоги, в большинстве своем актеры Малого театра.

О ней говорили.

Но ее партнер-однокурсник, игравший роль Молчалина, мешал ей и портил рисунок ее роли. Он изображал своего персонажа мелким втирушей, подхалимом, ничтожным, жалким человечком, и тогда становилось непонятным — за что же любит его Софья? Лиза, в трактовке Лили, не стала бы потворствовать Софье, если бы полагала Молчалина таким, каким играл его однокурсник.

Лиля не раз твердила ему:

— Пойми ты наконец — Молчалин не дурак, он умный, прозорливый, прагматичный человек, за ним будущее. Настанет время, и он сделает этого Фамусова, как миленького. Сечешь?

Но коллега упорствовал в своем решении роли — то ли не хотел ничего менять, то ли не понимал, а возможно, просто не мог, не хватало мастерства.

Сегодня, после бесплодного разговора с ним, она была в плохом настроении, раздражена. Есть не хотелось — по дороге домой забежала в «Макдоналдс», перехватила чизбургер и теперь мечтала о домашнем крепком ароматном чае, который отлично заваривал Леха. Но Леха был на дежурстве, и пришлось самой тащиться на кухню.

Сначала привычно нажала на кнопку автоответчика на телефоне — мать стала чуть больше зарабатывать и, поскольку за время совместного проживания полюбила Леху со всей искренностью незамужней женщины, постоянно ощущавшей потребность в мужском хозяйском глазе, в каждый приезд из «дальних стран» старалась подарить ему какую-нибудь нужную вещь. Одним из таких подарков стал автоответчик.

Из него раздался голос Таньки: «Лилюш, если можешь, приезжай вечером ко мне. Очень соскучилась, и есть серьезный разговор».

Лилька тут же перезвонила подруге:

— Приеду при одном условии — угостишь нормальным чаем, а то поела в «Макдоналдсе», а их чай пить не могу.

— Условие принято! — радостно воскликнула Таня. — Жду!

Когда приехала Лиля, старшие Ореховы уже были дома.

— О-оо! — встретил ее радостно Митя. — Мадемуазель Яблочкина! Как давно мы не лицезрели вас!

— Да, дядя Митя, и не говорите, я так соскучилась! Только вы ошиблись: Яблочкина всю жизнь оставалась мадемуазель, а я уже мадам.

— Пока ты еще полумадам, — уточнила Сашенька, — вот когда по всем правилам станешь женой Алексея, тогда…

— Мало ее пилила собственная мама, так теперь ты! — возмутилась Танька.

— Ну что вы, девочки, я пошутила, — улыбнулась Сашенька и поцеловала Лильку. — Давайте пить чай.

— Мам, если можно, мы с Лилькой попьем у меня, — сказала Танька.

Она сервировала чай у себя на письменном столе, выложив конфеты, привезенные Генрихом, нежное, вкусное печенье, которым угостила ее тетя Маро сегодня утром, сказав, что пекла сама и раз Танечка не ходит в институт, значит, что-то у нее не в порядке, а в таких случаях очень полезно есть сладкое. Шутила она или интуитивно чувствовала смятение Тани, трудно сказать, но печенье таяло во рту, призывая съесть еще и еще.

Как только девочки закрыли за собой дверь, Лилька тут же кинулась осматривать подругу, повертелась вокруг нее и уверенно заявила:

— Ни фига не видно! Может, рассосалось?

— Если бы…

Удивительное дело: для родителей беременность дочери не была секретом, Лилька, разумеется, тоже все знала, но говорить на эту тему при Сашеньке и Мите она не стала — стеснялась, видимо, потому, что была посвящена в тайну, которая оставалась для родителей неведомой, — кто же на самом деле отец ребенка.

Напившись чаю, наевшись вкусных сладостей, подруги перешли к «серьезному разговору», как сказала по телефону Таня.

Лилька хорошо помнила Генриха, который иногда приводил Таньку в школу, знала по рассказам самих Ореховых, что когда-то он был влюблен в Сашеньку, и теперь слушала Таньку и не верила своим ушам — случается же такое на свете! Как в пьесе: все правдоподобно, и все же не верится.

— Я тебя слушаю, слушаю, но все равно у меня в голове не укладывается.

— Думаешь, у меня укладывается?.. Так вот — взяла и сломала свою жизнь.

— Но что-то надо делать! Это твоя настоящая любовь, твоя судьба, ты это понимаешь?

— Если бы не понимала, не мучалась бы так, — грустно ответила Таня.

— Так скажи ему, скажи! Если он любит тебя, если ты ему дорога, он поймет. Женятся же мужики на женщинах с детьми, даже усыновляют. Когда чувства настоящие — ничего не имеет значения, никаких препятствий не может быть, — с горячностью убеждала Лиля.

— Ты не знаешь Генриха, он натура цельная, он не простит меня.

— Сам-то он что, десять лет монахом жил? Никогда не поверю.

— Это не имеет никакого значения, он взрослый мужчина, — отмела доводы Лили Таня.

— А ты взрослая женщина.

— Ну и что?

— Ты ему что-нибудь обещала?

— Лилька, ты смеешься? Что могла обещать десятилетняя девочка?

— А он просил тебя ждать его? Он обещал приехать и жениться на тебе?

— Ну ты уж совсем довела все до абсурда.

— Никакого абсурда! Он тебе ранец подарил — учись, глупышка. Вот и все, о чем он тогда думал.

— Но я же сказала ему, что люблю его!

— Сказала-мазала, думал не думал… Десять лет прошло! Никаких обязательств у тебя перед ним нет и быть не может! Ты вольна была распоряжаться своей жизнью, как тебе заблагорассудится.

— Вот и распорядилась, — с горечью согласилась Танька.

— Перестань, ради Бога, казниться. Я вообще считаю, что вся проблема надуманная. Надо сказать ему — и все!

— Может, ты и права, только надо было сказать с самого начала, а я струсила…

— Скажи сейчас!

— После всего, что было между нами? Нет, нет, не могу. Сейчас уже это выглядит подло, низко, безнравственно.

— Ох, ох, ну прямо тургеневская девушка!

— Как ты не понимаешь, дело не во мне, а в его восприятии. Не хочу, чтобы он меня бросил и презирал. Лучше я сама его оставлю. Вот возьму себя в кулак — и оставлю.

— Ну-ну, попробуй, может, получится, — с нескрываемой иронией сказала Лиля.

Танька промолчала. Лиля обняла ее, чмокнула в щеку.

— Вот родишь, и все образуется. Попомни мои слова. А я крестной буду.

— Угу, — промычала Танька, уткнувшись ей в плечо.

— Обещаешь?

— Обещаю. Только и ты мне кое-что пообещай. Ты должна поговорить с Лехой…

— О чем? — спросила Лиля.

— Я решила не ходить до родов на занятия… — И Таня подробно рассказала о своем решении.

— А вот это ты здорово придумала, я с тобой совершенно согласна, — заметила Лилька. — Никто не будет пялиться, сплетничать. Но Леха-то при чем?

— Он же спросит, почему я не хожу на занятия.

— Тебя об этом вся группа ваша станет спрашивать.

— Для них я просто болею. В конце концов, найду что ответить. Меня волнует Леха, который так самоотверженно выручил меня тогда с каскадером. Он-то имеет полное право знать правду. И тебе не придется ему врать. Только я очень прошу, очень-очень, чтобы он никому, ни единой душе не проболтался. Пусть он мне пообещает это.

— Танька, ты же знаешь Леху…

— И все-таки.

— Сегодня он дежурит, а завтра обязательно поговорю. Железно. Обещаю.

Дни на этой неделе тянулись бесконечной серой, унылой лентой. Таня не подходила к телефону, боясь, что будет звонить Генрих, и тогда неизвестно, как и куда повернутся события. Днем он точно не станет ее искать — он же не знает, что она перестала ходить на занятия, да и сам наверняка занят по уши делами. Вечерами она забиралась в свое любимое кресло и читала. Родителей просила не подзывать ее к телефону, кто бы это ни был. В глубине души понимала, что, если ее станет спрашивать Генрих, ни отец, ни мать не станут ему врать — с какой стати? Но, скорее всего, он не позвонит: уж если разговор с глазу на глаз не дал результата, с чего бы ему думать, что телефонный звонок может что-то прояснить.

Все эти предположения и напряженное ожидание решения декана о ее отпуске Таня раскладывала в голове, как пасьянс. Но пока ничего не решалось, ничего не утрясалось — пасьянс не сходился.

В четверг, когда мать вернулась после утреннего приема, раздался телефонный звонок.

Сашенька сняла трубку.

— Слушаю, — сказала она привычно, потом заговорила неестественным тоном: — Здравствуйте, Алеша… что-то вы давно к нам не заглядывали… да-да, работаете… Таню? А-аа…

Танька услышала, подскочила, взяла у матери трубку, кивнув ей головой, мол, все в порядке, я поговорю, и оживленно стала приветствовать Леху.

Сашенька только развела руками и ушла готовить обед — Митя утром обещал вернуться пораньше.

Леха уже был в курсе Таниных проблем.

— Знаешь, старушка, ты меня удивила, можно даже сказать, потрясла.

— Я сама потрясена и удивлена, Лех, давай не будем оценивать события, ладно?

— Я не оцениваю события, а говорю о своей реакции на них, но это не должно тебя напрягать — я ж по-дружески. И вообще, Танька, твоя личная жизнь — это твоя жизнь, я, хоть и друг тебе, никогда не стану ни в душу лезть, ни судить или оценивать твои поступки.

— Знаю, Леха, и спасибо тебе за это.

— На здоровье. Меня волнует сугубо медицинская проблема.

— По поводу моей беременности? — удивилась Таня.

— Да нет! При чем это? Я же не акушер какой-нибудь. Понимаешь, я с такой самоуверенностью поставил тому мужику диагноз — поддатый шиз — и разговаривал с ним соответственно, что теперь самому неловко вспоминать. Главное, я был убежден в своей правоте, а получается — лапшу ему на уши вешал. И кто из нас шизанутый, еще надо посмотреть.

— Если потребуется, я могу засвидетельствовать, что ты абсолютно нормальный человек, а в тот день в тебе проявилась колоссальная психотерапевтическая потенция.

— Ладно, когда начнется курс психиатрии, я учту это. Ты вот что, Тань, скажи, а не тоскливо будет тебе сидеть одной дома до родов?

— А что ты можешь предложить? Выездной КВН?

— Нет, этого точно не могу — нынче КВН выезжает только в Юрмалу. А навещать тебя с Лилькой обязательно будем, не возражаешь?

— Что ты! Только буду рада. Приходите, не забывайте — и вместе, и порознь.

— Заметано. Крепись, мы с тобой. И не напрягайся насчет меня — я никому ни слова! Пускай младенец сам возвестит о своем приходе в этот мир. О’кей?

— Спасибо, Леха. Целуй Лильку. Пока.

Сашенька дождалась, когда дочь закончит разговор, и сделала ей выговор:

— Пожалуйста, Татоша, разберись, когда звать тебя к телефону, когда не звать, а то я, как нашкодившая первоклашка, экаю, мекаю в то время, как тебе вдруг захотелось поговорить. А еще лучше — подходи сама к телефону, не заставляй нас выкручиваться за тебя.

Митя вернулся домой с радостным сообщением: с Танькиным отпуском обошлось без особых сложностей. Декан понял все правильно, согласился, что это — оптимальный вариант и не нужно придумывать никаких справок о тяжелой беременности. Ему достаточно обычного документа, удостоверяющего сам факт беременности.

— Так что, Сашенька, тебе не придется ничего изыскивать, никого ни о чем просить. Не откладывайте, сходите завтра же в районную консультацию. Плевое дело, — заключил Митя.

— Ох, папик, просто отлегло от сердца, — вздохнула Таня.

— Ты подумала, чем заняться летом? Я беру отпуск в октябре, мама — в сентябре, чтобы помочь тебе справиться с младенцем в первые два месяца. Летом мы оба будем работать, а тебе одной куда-либо ехать рискованно.

— А я и не хочу никуда ехать. Буду с Петром Александровичем изучать немецкий…

— Зачем тебе это? — перебила ее мать.

— Чтобы знать немецкий — что тут непонятного?

— Так ведь можно и французский учить или испанский, — возразила Сашенька.

— Потому что Петр Александрович занимается немецким, и мне с ним будет и интересно, и полезно. Кстати, папику тоже не мешало бы присоединиться — Генрих же предложил тебе работу в Германии.

— Ну, знаешь, предложение еще не означает, что я готов и согласен. Бросать в Москве отделение, которое я по крупицам создавал, это не пустяк, я даже думать об этом не могу.

— Ты можешь вернуться через год или полгода, — напомнила Танька.

— Вопрос в том, что я найду по возвращении. Собственно, я не совсем понимаю, что мы обсуждаем — чем занять Татоше лето или как трудоустроить меня?

— Не кипятись, Митя, мы просто беседуем. — Сашенька боялась обострений, которые грозили возникнуть в связи с предстоящими событиями в семье. Потом обратилась к дочери: — Как же ты будешь мотаться к Петру Александровичу через всю Москву с пузиком?

— Ой, мам, я как-то пропустила эту деталь, — засмеялась Танька. — Так была озабочена реакцией своих однокурсников, что не подумала о Петре Александровиче. Вот уж кого мне не хотелось бы включать в число посвященных.

— Почему? Он мудрый человек, думаю, все поймет, — заметил Митя.

— Не знаю, не знаю… — засомневалась Сашенька, — мудрость мудростью, а все-таки он человек старых правил, старой морали…

— Я согласна с мамой, не нужно этого делать.

— Но когда-нибудь он же узнает, ведь мы не собираемся прекращать общение с ним. А возможно, он уже знает.

— Откуда? — удивилась Таня.

— Генрих мог обмолвиться, — невозмутимо обронил Митя.

— Генрих?! — взвилась Таня. — Кто ему сказал? Это вы! Вы! Кто вас просил? Зачем вы это сделали?

Сашенька и Митя пытались что-то сказать ей, но она не слушала, нервно металась по комнате и без остановки выкрикивала обвинения. Началась настоящая истерика.

Мите пришлось крикнуть, чтобы унять дочь:

— Да угомонись ты! Никто ни слова не говорил Генриху! Я просто предположил, что ты сама ему рассказала. Что тут особенного, он же наш друг.

— Ничего я ему не рассказывала! — снова крикнула Таня.

— Ну зачем же так кричать, Татоша? Я могу только повторить, что ни я, ни папа с Генрихом о твоей беременности вообще не говорили.

— Я вас заклинаю, ни слова Генриху! — все еще возбужденно сказала Таня.

— Будто мне, кроме твоей беременности, не о чем с ним говорить. Я и так сегодня полдня ловил и умасливал твоего декана. Неплохо бы отцу и спасибо сказать, а ты, дщерь неразумная, еще и напраслину на меня возводишь.

Таня заплакала, стала ластиться к отцу, просить прощения. Когда она ушла в свою комнату, Сашенька, понизив голос, спросила:

— Мить, зачем ты ее провоцируешь?

— Я хотел убедиться в своем предположении.

— В каком?

— А ты не догадываешься?

— Увы, догадываюсь, — вздохнула Сашенька.

— Теперь я убежден, что между ними что-то есть, и, скорее всего, это серьезно. Только почему «увы»? Разве Генрих плох для Тани? Слава Богу, мы с тобой знаем его как облупленного: он порядочный, отличный парень, не мне тебе говорить.

— Я в его достоинствах не сомневаюсь, но разница в возрасте…

— Если это не волнует их, то почему по этому поводу должны беспокоиться мы? На мой взгляд, самая большая проблема в том, что он не знает о ее беременности. И это проблема не только ее, но и наша с тобой.

— Но мы-то при чем? — недоуменно пожала плечами Сашенька.

— Ну как ты, мать, не понимаешь! — с досадой сказал Митя и увлек жену в спальню, чтобы не шептаться. — Танька делает грандиозную ошибку, скрывая свою беременность, а мы с тобой своим молчанием покрываем ее ложь. Выходит, что мы сообщники. Вот что меня угнетает.

— Пожалуй, ты прав — некрасивая получается история… Может, попробуем поговорить с ним?

— Как? О чем? Ты же слышала — наложен запрет. Нам остается помалкивать и ждать.

В пятницу вечером позвонил Генрих и попросил Митю и Сашеньку приехать утром в субботу на «смотрины» квартиры, которую предложил ему риэлтер.

— Ты извини, Мить, что я отвлекаю тебя в такой день, но я просил сделать все срочно и сейчас не могу отступать от своих слов, — сказал Генрих.

— Какой такой день? О чем это ты? — не понял Митя.

— Разве не завтра встреча твоего курса?

— Ах, это… Успею, времени до четырех часов много. Ты говори, где встречаемся, какой район?

— Недалеко от метро «Белорусская», Новолесная улица. Давай в десять утра. Устроит?

— Вполне. Приедем.

Они встретились у метро «Белорусская»-кольцевая, рядом с выходом на Заставный переулок.

— Здесь пешком спокойным шагом минут десять, — сообщил Генрих.

Вышли на Лесную улицу, прошли по ней до Новолесной и свернули налево. Искомый дом стоял примерно в середине короткой, очень чистенькой и зеленой улочки. Перед ним раскинулся заросший кустами и деревьями участок с детской горкой и качелями. Несколько скамеек обрамляли пятачок с песочницей.

— Прекрасное место, — заметила Сашенька, — тихо, чисто, можно погулять, посидеть, отдохнуть. Дорожки выложены плиткой, все ухожено.

— Вот это меня и привлекло: рядом, в двух шагах шумный Бутырский вал и Тверская-Ямская, а сюда завернешь — как будто попадаешь в другой город. Даже птицы поют — впервые за неделю пребывания в Москве услышал их пение, — улыбнулся Генрих.

Вошли в парадное. Ореховы отметили как большое преимущество для Петра Александровича, что никаких ступенек, ведущих к лифту, столь обычных для других домов, здесь нет.

Квартира располагалась на третьем этаже. Там их уже ждал риэлтер. Митя и Сашенька тщательнейшим образом обошли и осмотрели всю квартиру, особенно придирчиво женским глазом проверила все в туалете и в ванной Сашенька. Небольшой застекленный балкончик выходил на восток.

Словом, квартира понравилась, особенно порадовали свежесделанный ремонт и вполне пристойная сантехника.

Риэлтер, довольный, что сделка состоится, собрался уходить, предварительно договорившись с Генрихом встретиться в понедельник.

— Тогда и оформим все документы и финансовые дела. Да, чуть не забыл — на квартиру, которую вы мне показывали в хрущевке, я уже нашел покупателя, так что эта, — он обвел рукой пространство комнаты, — вам обойдется совсем недорого.

Все вместе вышли, риэлтер запер квартиру и распрощался с клиентом.

— Вот это темпы, вот это скорость! — восхитилась Сашенька. — Только бы Петру Александровичу понравилось.

— Так я вчера уже смотрел квартиру, потом съездил к нему, привез сюда. Он в восторге. Теперь остается все оформить и перевозить вещи.

— Ты скажи когда, а мы приедем, поможем — там же книг уйма, — сказал Митя.

— В любое время, когда сможете. Книги придется увязывать, а полки я куплю готовые, застекленные — его самодельные пусть так и остаются в старой квартире, им уже столько лет, да и возиться с ними никакого времени не хватит.

Пошли пешочком к метро, беседуя на ходу.

В глубине души Генрих надеялся, что разговор так или иначе коснется Тани. Нет, конечно, он и не ждал, что она приедет вместе с родителями смотреть квартиру, — что она в этом понимает! Но когда говорили об упаковке книг, посуды, одежды, он полагал, что участие Тани значительно ускорит этот кропотливый процесс, и рассчитывал, что Митя и Сашенька тоже понимают необходимость еще одной пары рук и скажут что-нибудь о ее готовности помочь или по крайней мере о ее занятости и невозможности включиться в работу.

Но Ореховы о дочери ни слова не проронили, и это глубоко ранило Генриха.

Прощаясь, Митя неожиданно обратился к нему:

— Ген, ты смог бы подъехать на встречу на часик раньше, к трем, пока народ еще не набежал?

— Нужна помощь с капустником?

— Нет, тут все уже сделано, хотя есть некоторые непреодолимые сложности.

— Какие могут быть сложности в капустнике, да еще непреодолимые? — удивился Генрих.

— Не в самом капустнике, а в ребятах, которые заняты в нем.

— Точнее было бы сказать — бывших ребятах, — вставила Сашенька.

— Ну да, конечно. Понимаешь, все стали важными, солидными, ну просто чистоплюи и ханжи. Простые, обиходные русские слова, видите ли, коробят их, звучат неприлично. Вот, к примеру, я предложил переделать некоторые пословицы, ну, скажем, известное выражение «Свежо предание, а верится с трудом» можно переосмыслить так: «Свежо питание, а серится с трудом». Наш известный остряк Витька аж перекосился весь, выпятил губу и говорит: «Это звучит скабрёзно, это не пойдет!» При этом букву «ё» произносит, как немецкое «ӧ» — «умляут». Противно смотреть. И еще один роскошный прикол с его легкой руки отвергли, даже не прикол, а реальный факт, который можно легко обыграть. У нас работает дежурантом молодой парень, закончивший медфак Университета дружбы народов. Толковый, с хорошими руками. Он не то из Индии, не то из Бангладеш, не помню. Женился здесь на русской девушке, говорит вполне прилично по-русски, но иногда, конечно, ошибается. Так вот, прихожу утром после его дежурства, читаю запись в истории болезни поступившего ночью мужчины с диагнозом «непроходимость кишечника». Там написано так: «Больного не оперировали, потому что после два раза очистительной клизмы у него было много-много стульев, и он стал совсем здоровый».

Сашенька с Генрихом расхохотались, невольно привлекая внимание прохожих.

— Неужели так и записал в истории болезни? — сквозь смех спросила Сашенька.

— Ну да, в том-то и дело! Кстати, все сделал правильно, грамотно и своевременно. Но мне не дали включить это в текст — тот же Витька, снова выпятив свою слюнявую, красную, как у вурдалака, губу, заметил: «Это пахнет натурализмом». Тут я вконец разозлился и сказал, что если это чем-то и может пахнуть, то только говном и его, Витьки, неизвестно откуда взявшейся щепетильностью… Самое забавное, что в годы учебы он слыл самым ярым матерщинником. Вот такие у меня сложности… Но я не об этом. Мне просто надо с тобой потрепаться.

— О’кей, буду в три часа, — ответил Генрих и распрощался, направляясь к «Белорусской»-радиальной.

Митя и Сашенька поехали по кольцевой линии. Войдя в вагон, Сашенька спросила у мужа:

— Зачем ты все это вывалил на Генриха?

— А ты не заметила, что, несмотря на явную удачу с квартирой, он был очень напряжен и в плохом настроении? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Я просто хотел немного растормошить его, отвлечь.

— А о чем ты собираешься в три часа с ним говорить?

— Сашенька, не учиняй допрос, это так на тебя не похоже. Могут два мужика, которые не виделись десять лет, потрепаться без свидетелей? Вон Татоша и то, стоит появиться Лильке, сразу — шмыг в свою комнату и дверь закрывает. Обыкновенный мужской разговор старых друзей.

Генрих пришел к шестьсоткоечному корпусу, который студенты окрестили крокодилом из-за зеленоватой окраски здания и его непривычной высоты на фоне старых клиник, за десять минут до назначенного Митей времени.

Митя уже ждал его.

Они решили не заходить в помещение, чтобы никто не мешал их разговору, а пройтись в сторону Новодевичьего монастыря.

— О чем будет треп, о великий и неповторимый автор капустников? — с несколько напускной и деланой беспечностью спросил Генрих.

— Помнишь, несколько дней назад ты сказал, что мы поговорим, если возникнет необходимость?

— Конечно, помню, — ответил Генрих.

— Ты не находишь, что такая необходимость уже возникла?

— И да, и нет…

— Может, расшифруешь свою формулировку…

— Пожалуй, да, хотя я связан обещанием ничего тебе не говорить. Но меньше всего мне хотелось бы выглядеть в твоих глазах подлецом. Видишь ли, я сделал предложение Татоше, а она отказалась выходить за меня замуж. Вот все, что я могу сказать.

Митя сглотнул, остановился, не зная, как реагировать на новость.

— Ген, скажи мне честно, она объяснила тебе причину своего отказа?

— Ни единым словом, — ответил Генрих.

— Но ты мог потребовать объяснений, — взволнованно заметил Митя.

Генрих улыбнулся, с горечью сказал:

— По какому праву я должен у нее что-то требовать? Я объяснился ей, прости, что не просил по всем правилам у отца руки его дочери. Она сказала, что любит меня, но замуж выйти не может.

— Так и сказала? Не может? — переспросил Митя.

— Именно так, слово в слово.

— М-да…

— Митя, — Генрих взял его за руку, — пожалуйста, скажи мне теперь ты: разве ты не знаешь разгадки такого поведения?

— Догадываюсь, но сказать ничего не могу. Это ее жизнь, это ее решение. Я был бы только рад, да что говорить — счастлив, если бы этот брак состоялся…

— Спасибо, Митя, на добром слове. А Сашенька?

— Муж и жена — одна сатана. Но что мы? Это проблема Татоши. Даю тебе честное слово — я ничего не могу изменить, не могу повлиять на нее, к сожалению.

— Я бы хотел увидеть ее, — нерешительно проговорил Генрих и взглянул вопросительно на друга, словно просил у него разрешения.

— Конечно, — с готовностью отозвался Митя. — Завтра воскресенье, вот и приходи к обеду.

У него мелькнула робкая надежда, что встреча может изменить решение дочери.

Они повернули обратно и молча, медленным шагом дошли до «крокодила».

— Что ж, спасибо за приглашение. А теперь надень на себя улыбку — как-никак тебе вести капустник, — посоветовал Генрих.

В воскресенье Митя поднялся рано и как ни старался не шуметь, а все же разбудил Сашеньку.

— Ми-итя, побойся Бога… ну куда ты в такую рань? Поспать не даешь… — не открывая глаз, проворчала Сашенька.

— На рынок, за бараньей ногой. Ты же знаешь, солнышко.

— Мог бы чуть попозже поехать…

— Чуть попозже ничего не купишь — рестораны и шашлычные все задние ноги разбирают.

— Купишь переднюю… — вяло протестовала жена.

— Давай-ка спи, о преимуществе задней ноги перед передней поговорим позже.

— Что значит «перед передней»? Там еще одна пара ног? Их всего шесть, как у насекомых? — таким же сонным голосом поинтересовалась Сашенька.

— Я хотел сказать — «по сравнению с передней», спи! Нашла время для стилистических изысканий.

Сашенька хихикнула и свернулась калачиком. Митя нагнулся, поцеловал ее и вышел из спальни.

Танька еще не проснулась. Ее натура жаворонка за время беременности дала сбой — постоянно хотелось спать, кажется, никогда прежде она так много и крепко не спала, несмотря даже на все ее тревоги и беспокойства.

Проснулась она только в полдень, вышла в халатике на кухню. Там стояла ваза со свежими фруктами.

— Все мытое, — сказала Сашенька, — можно есть. Папа уже успел сбегать на рынок. — Она обняла дочь, поцеловала. — Доброе утро, Татоша.

— Доброе утро. Пойду умоюсь, а то снова спать хочется. — Танька сладко потянулась и ушла в ванную.

Митя читал в гостиной вчерашнюю газету, которую не успел еще просмотреть: утром встречались с Генрихом, потом снова разговоры, вечером капустник в честь двадцатилетия выпуска… Жизнь бурлит, а что в мире делается, приходится узнавать с опозданием. Он усмехнулся себе под нос: «Дома такие проблемы, единственная любимая доченька черт-те что творит, а меня волнует, что происходит в НАТО и в ООН… Однако пора заняться бараньей ногой, время поджимает», — подумал он и вышел на кухню.

Шпиговать чесноком баранью ногу и запекать ее в духовке всегда было его прерогативой, и делал это Митя виртуозно, не подпуская к плите женщин. Их участь была гарниры, закуски, салаты и все остальное.

Танька завтракала и, увидев, что отец занялся готовкой, насторожилась:

— У нас сегодня праздник или что?

— Или что, — ответил отец. — Пальчики оближешь!

— Предполагаются гости? Вы ничего не говорили, — допытывалась она.

— Просто Генрих придет на обед, — ответила Сашенька.

— Генрих? — Танька вскочила. — Почему меня не предупредили? Я же тоже член семьи, могу иметь собственное мнение!

— Собственное мнение по поводу чего? Обедать ли нашему другу у нас? Прости, но я отказываюсь понимать тебя, — рассердился Дмитрий.

— Татоша, твои друзья приходят, когда тебе хочется, — вмешалась в разговор Сашенька, — мы всегда рады им, и я не помню, чтобы ты нас с отцом хоть раз заранее об этом оповещала, конечно, за исключением дней рождения, праздников, когда требуется что-то приготовить. Почему же мы должны заранее согласовывать с тобой визиты наших друзей?

Танька почувствовала, что зарвалась и совсем запуталась.

— Простите меня, пожалуйста, я совсем не это имела в виду. Мне просто сейчас не хочется встречаться с Генрихом.

— Он тебя обидел чем-то? — спросил Митя.

— Папик, не делай вид, что ничего не понимаешь. Зачем я стану демонстрировать ему свой живот?

— Помнится, дней восемь назад ты спокойно весь день прогуляла с ним и со своим животом, — заметила Сашенька.

— Взгляните на меня, — Танька вскочила и обтянула на себе халат, — уже все видно. Генрих начнет расспрашивать, не слепой же он. Вы считаете, что я должна ему все откровенно рассказать?

— Это должна решить ты сама. Но как будем выглядеть мы, когда родится ребенок? — спросила Сашенька.

— А его к тому времени не будет в Москве, он не увидит, как вы выглядите, — парировала Танька.

— Не остроумно, — заметила мать.

— Глупости говоришь, дочь. Прежде всего он собирается открывать здесь клинику и сейчас ведет переговоры об аренде помещения. Так что наверняка будет часто приезжать. Но как бы там ни было, рождение ребенка нельзя утаить от всех на свете, разве ты этого не понимаешь? — Митя старался подвести Таньку к логическому выводу, что Генриху следует знать о ее беременности.

Всегда рассудительная, умеющая логически — петелька к петельке — мыслить и излагать, Татьяна сейчас не воспринимала никаких доводов родителей.

— Я просто уйду из дому. Вернусь вечером, когда он уедет. Могут ведь и у меня быть свои дела, своя жизнь, — уперлась она.

— На улице дождь, куда ты пойдешь? — всполошилась Сашенька. — Генрих до своего отъезда еще не раз придет к нам. Кроме того, предстоит переезд Петра Александровича — ты забыла? Мы обещали всем семейством помочь ему. Так и будешь сидеть в подполье, как заговорщица или революционерка?

— Как Саддам Хусейн, — добавил Митя.

— И по-вашему, это остроумно? Ну и веселитесь… А меня сегодня точно не будет дома, спущусь к тете Маро.

— Любопытно, как у тебя все шиворот-навыворот получается: Генрих живот заметит, а старая, мудрая женщина, тетя Маро, не заметит. Может, оставишь живот дома? — Митя, продолжая возиться со злополучной ногой, искоса взглянул на дочь.

Лицо сосредоточенно, лоб нахмурен, глаза сухие, глядят в одну точку. «Уперлась», — подумал он и безнадежно махнул рукой.

— Делай что хочешь…

Примерно за час до прихода Генриха Таня убрала с вешалки свое пальто, переставила сапоги в комнату, взяла моток шерсти и, предварительно испросив разрешения по телефону, спустилась к тете Маро.

Та, по обыкновению, встретила ее радушно, предложила накормить обедом.

— Сама я уже пообедала, а то бы составила вам компанию, Танечка.

— Тетя Маро, называйте меня на «ты», пожалуйста, даже неловко, правда, — сказала Таня, но от обеда отказалась.

— Ну что ж, на «ты», так на «ты», не возражаю… Вижу, ты шерсть прихватила, хочешь, чтобы я тебе что-нибудь связала? — спросила тетя Маро.

— Я собиралась попросить вас, если можно, научить меня вязать крючком. Вы так ловко это делаете, даже когда разговариваете! Как это у вас получается, что вы и не смотрите на вязание, а пальцы сами собой создают узор?

— Это делают за меня годы труда и терпения. У тебя тоже когда-нибудь получится.

— Неужели? Даже не верится.

— Давай попробуем начать. Раз не будешь обедать, садись сюда, на тахту, сейчас принесу крючок — и начнем.

Она принесла из другой комнаты два крючка и еще один моток шерсти.

— Я тебе буду показывать, а ты в точности повторяй все за мной. Начнем с пинеток?

Таня опешила:

— Почему с пинеток?

— Потому что младенцу теплые пинеточки, особенно собственной вязки, никогда не помешают, — невозмутимо ответила тетя Маро.

Таня молчала, пытаясь вспомнить, когда она могла проговориться соседке. Нет, такого быть не могло.

— Откуда вы знаете? — в недоумении спросила Таня, уставившись широко открытыми глазами на старую женщину.

Та обняла ее, прижала к себе, погладила своей мягкой, ласковой рукой по щеке.

— Ох, деточка, да разве я слепая?

— Но у меня живот только несколько дней всего как стал заметен. Как вы могли догадаться?

— Живота у тебя и правда не было, зато кое-что другое я заметила. Когда долго на свете живешь, начинаешь видеть и понимать то, что ускользает от глаз людей помоложе.

— Но вы ни разу ничего не сказали мне, ни о чем не спросили… — никак не могла прийти в себя Таня.

Тетя Маро засмеялась:

— Зачем спрашивать? Это доктор всегда задает вопросы, потому что ему некогда смотреть на человека — он карточку заполняет. А я спрошу, когда родится ребеночек: как ты его назвала?

— А может, ее… — задумчиво произнесла Таня. Она категорически отказывалась узнать пол ребенка и просила врача, проводившего исследование, ей не говорить, а только записать в истории болезни, или карточке, как назвала это сейчас тетя Маро.

В один из ближайших вечеров Сашенька и Митя поехали к Петру Александровичу упаковывать книги, посуду и кучу мелких, на их взгляд, ненужных вещей, на сохранении которых старик настаивал.

Петр Александрович волновался — не так-то просто на девятом десятке жизни вдруг сорваться о насиженного места и переезжать. Он беспомощно и беспокойно ходил между увязанными стопками книг, которые пирамидками стояли на полу, время от времени останавливался, поглядывал на часы, потом, видимо не в силах унять тревогу, спросил:

— Вы не знаете, почему до сих пор нет Генриха? Возможно, он вам что-то говорил. Его пунктуальность можно занести в Книгу рекордов Гиннеса, но уже прошел час, как он должен был приехать. Не случилось ли чего…

— Петр Александрович, не волнуйтесь, раз обещал — приедет. Последние дни в Москве, дела набегают одно за другим… — стал успокаивать старика Митя.

Но тот не дослушал, сказал с беспокойством:

— В наши дни с иностранцами в Москве любое может приключиться.

— Какой он иностранец! Вы бы послушали, как он шпарит русские поговорки, как сыпет остротами!

— У него и акцента-то никакого нет, — поддержала мужа Сашенька.

— Все это я знаю, однако встречают по одежке, а акцент — уже потом, к сожалению, — вздохнул Петр Александрович.

И тут раздался звонок — пришел Генрих, возбужденный, радостный, с двумя большими полиэтиленовыми сумками.

— Простите, Петр Александрович, только вырвался, даже позвонить не мог. Не сердитесь. Зато все у меня получилось!

— Все-все? — по-детски радостно спросил старик.

— Ну-у, не совсем все-все, но то, что задумывалось на первом этапе. Вот и пришлось отметить с представителями фирм это событие в ресторане. Я там кое-что прихватил и для нас, так что продолжим отмечать дома. Мить, тут по твоей части — парочка бутылок.

Митя потер руки как истинный любитель, и они удалились на кухню.

Возможно, у Генриха теплилась слабая надежда застать на кухне Таню, потому что стоило мужчинам удалиться, как улыбка и радостное выражение мгновенно исчезли с его лица.

— Таня занята, как и в воскресенье? — спросил он.

— Видимо, так, — мрачно ответил Митя.

— Понятно… Не может же человеку во всем везти. Вот с делами у меня полный порядок — все работает, как часы. А в остальном…

Вошли Сашенька и Петр Александрович.

— Мы тут с винами разобрались, а ты, Сашенька, управляйся со снедью, — сказал Митя.

— Еда несколько экзотическая, — пояснил Генрих. — Я случайно набрел на армянский ресторан в помещении Союза писателей, в крыле так называемого дома Ростовых. Потрясающая кухня и прелестное название — «Старый фаэтон». Мои фирмачи были в восторге. Мне там настолько понравилось, что я сразу же договорился устроить у них и отвальную.

— А я ждала, что соберемся у нас, — разочарованно протянула Сашенька.

— Прости, но думаю, так лучше, — с грустью ответил Генрих.

— Может, ты и прав… — задумчиво завершил тему Митя.

Генрих улетал крайне разочарованный. Его досада и обида сменились раздражением и чувством оскорбленного самолюбия. С такой страстью Таня отдалась ему, столько слов любви произнесла — и все фальшь? Если у нее есть причина отказаться от замужества, то зачем же прятаться от него, ведь он не проходимец или насильник какой-нибудь, не искатель приключений. Даже не нашла времени поговорить по телефону, попрощаться.

Оставалось зажать свое чувство в кулак и пережить безответную любовь так же, как это было двадцать с лишним лет назад. Но тогда он был молод, и жизнь сулила массу перемен, а увлечение Сашенькой принесло ему горечь, но не отчаяние. Любовь же к Татьяне стала для Генриха последним светом в окошке, и потому так больно было сознавать, что она безнадежна.

По приезде в Германию Генрих с жадностью набросился на работу, не оставляя себе никакого просвета для раздумий — вечером валился в постель и засыпал как убитый, утром, как обычно, вставал в шесть, потом пробежка, легкий завтрак — и снова работа.

Первоначально он планировал вернуться в Москву через пару месяцев, но по здравом размышлении решил, что июнь не лучший месяц для деловой поездки, так как по опыту знал, что летом Москва вымирает и никого не найти на месте, не поймать. Генрих сообщил об изменении намерений своим контрагентам, и те сразу же согласились с ним, впрочем, они всегда соглашались с этим странным немцем, который генерировал идеи и предложения, формулируя их аргументированно, четко и ясно.

Решили, что в Москву он приедет в сентябре.

Московское лето Таня переносила тяжело: было жарко, душно, скучно и одиноко. Лилька с Лехой забегали к ней периодически, приносили фрукты, словно их в доме Ореховых не было. «Не могу я навещать беременную подругу с пустыми руками», — заявляла Лиля, когда Таня журила ее за излишние траты.

У Лехи появились в голосе покровительственные нотки, но неизвестно — только ли по отношению к Таньке или он теперь со всеми говорил именно так. Дело понятное, все-таки почти женатый человек, семейный, не мелочь пузатая, студенческая.

Потом у ребят началась сессия, а позже они уехали отдыхать на какие-то озера, а Тане пришлось довольствоваться только обществом тети Маро.

Она открывала в этой старой женщине блестки литературного таланта, которые когда-то щедро дарились ее ученикам, а теперь оставались невостребованными. Вообще в ней поражало сочетание широкой образованности и интеллекта с необыкновенной, почти деревенской уютностью, домовитостью и рачительностью.

Дома Танька старалась делать всю нетяжелую работу, чтобы к приходу матери был обед или ужин, в зависимости от часов ее приема в консультации. Отец почти каждый день спрашивал, не слишком ли она перегружается хозяйственными делами, но Таня неизменно отвечала, что делает лишь то, что не требует физической нагрузки.

Главным и обязательным ее занятием были прогулки, вернее, выхаживания после завтрака и после обеда предписанных матерью километров.

В конце июля, когда после завтрака Танька отшагала свой привычный маршрут и перед возвращением домой присела отдохнуть на скамейку возле пруда, что находился недалеко от них, к ней неожиданно подсел Михаил. Она не заметила, как он подошел.

— Здравствуй, моя девочка, я вернулся.

— Я не твоя девочка, — резко ответила Таня и встала.

— Погоди, посиди со мной, мы ведь так давно не виделись. Прежде ты не боялась меня, отчего же испугалась сейчас? — Он взял ее за руку, пытаясь удержать. — Давай поговорим.

Танька выдернула руку, хотела уйти, но передумала: раз уж он нашел ее, то будет приходить снова и снова. Лучше сейчас поставить все точки над «i».

Она тяжело опустилась на скамью, не глядя на него, спросила:

— О чем ты хочешь поговорить?

— О нас с тобой и о нашем ребенке.

— Ты, видимо, не в ладах с местоимениями, опять ошибся: ребенок не наш, а мой. Я не стану говорить с тобой о моем ребенке.

— Таня, Танечка, ты все забыла? Нам же было так хорошо вдвоем.

— Не вдвоем, а втроем. Ты не сосчитал Вику.

— Она дура! Я с ней разойдусь.

— Это ваши проблемы, не надо меня грузить ими. Давай на этом закончим, — стараясь быть спокойной, сказала Таня.

— А ребенок? Как с ним быть? Хочешь, чтоб про него говорили «безотцовщина»?

— Почему проблемы моего ребенка так волнуют тебя? Чего ты хочешь? Можешь объяснить конкретно? — занервничала Таня.

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, — решительно заявил Михаил.

— Не смешно.

— Я говорю серьезно.

— Послушай, не пытайся повернуть все с ног на голову. Да, мы какое-то время были близки, но любовь между нами так и не возникла — ты ни разу не сказал, что любишь меня, так же как и я тебе. Назовем все своими именами: это было недолгое сожительство — и все.

— Ты стала циничной, — заметил Михаил.

— Я стала взрослой.

— Ты не можешь решать судьбу ребенка одна, в таком вопросе должно быть два мнения — и женщины, и мужчины. Я тебе когда-то это уже говорил.

Таня не выдержала, повысила голос:

— Что же ты не решал его судьбу раньше? Ты уклонился, обманул и исчез, а вместо себя прислал свою жену с мерзким, чудовищным предложением. Ты не смеешь обвинять меня в цинизме, не смеешь! Ты дважды предал и меня, и ребенка!

— Неправда, я тебя не предавал, просто должен был уехать, — пытался оправдаться Михаил.

— Ты обещал встретиться со мной через две недели и все вместе обговорить. На самом деле трусливо отсиживался дома, в Москве, предоставив мне самой выкручиваться, а уехал значительно позже. Тогда предал нас в первый раз, а второй раз, когда рассказал этой вульгарной женщине о нас. Если и было между нами что-то хорошее, то оно все давно растоптано и умерло.

— Ты не имеешь права так разговаривать со мной! Это мой ребенок, и я тоже волен решать его судьбу!

— Откуда ты знаешь, что это твой ребенок? Кто тебе сказал такую глупость? Тебе же объяснили, когда ты пьяный явился в клинику, что я пошутила.

— Хороши у тебя шуточки! Только я знаю точно, что это, — он указал на Танин живот, — мой ребенок. Девочка, моя вкусная, сладкая девочка, я же первый у тебя…

— После первого был второй, и третий, и… — Таня не договорила, потому что Михаил вскочил и залепил ей пощечину.

В то же мгновение проходивший мимо молодой лейтенант, увидев эту сцену, подбежал и заломил руку каскадеру. Тот от неожиданности растерялся, но быстро опомнился, и завязалась драка.

Таня сидела, держась за щеку, хотя пощечина не причинила ей особой боли, но все произошло так стремительно, что она застыла в изумлении и некотором страхе.

Как водится на Руси, в одну минуту у почти безлюдного пруда образовалась небольшая толпа, раздались угрозы, возгласы, подначки, посыпались вопросы любопытствующих. Кто-то успел позвонить по сотовому, даже не разобравшись в ситуации, и правильно: раз драка — зови милицию.

И милиция, которую порой не дозовешься, довольно быстро прибыла к пруду в лице одного младшего лейтенанта и одного капитана. Они вышли из «жигуленка», немедленно разняли дерущихся и усадили в машину на заднее сиденье.

Таня подошла к капитану милиции и сказала, что она тоже поедет с ними в отделение.

— Нет, гражданка, — заявил служитель закона, — в вашем положении нет необходимости ехать.

— Именно мне и следует ехать, потому что я — свидетель происшествия.

— А я вам говорю — не нужно! — приказным тоном распорядился капитан.

Таня решительно встала перед машиной и объявила:

— Вам придется взять меня с собой, иначе вы не уедете.

— Да не связывайся ты с беременной бабой, — сказал младший лейтенант капитану, — хочет — пусть едет.

Таня открыла дверцу и уселась на переднее сиденье.

— Дамочка, — возмутился капитан, — это, между прочим, мое место.

— Не хотите же вы, чтобы я села между этими мужчинами, — с брезгливостью сказала Таня.

Делать было нечего: капитан сел на заднее сиденье, младший лейтенант повел машину.

В отделении милиции после довольно долгих препирательств между Михаилом и лейтенантом, защитившим Таню, после предъявления документов капитан милиции обратился к Тане с требованием тоже показать документы.

— Я их не ношу с собой, а свой адрес и фамилию я вам уже назвала.

— Ладно, сам разберусь, — бросил капитан и стал листать паспорт Михаила. — Вот здесь печать ЗАГСа, вы — Виктория, его жена?

— Пусть мужчины помолчат хоть пять минут, и я вам все объясню. Еще раз повторяю: моя фамилия Орехова, зовут Татьяной, я не жена этого смелого рыцаря. — И она с презрением выделила последние слова, указав на каскадера.

— А чего же они подрались? Разве не из-за вас?

— Рыцарь дал мне пощечину, а лейтенант защитил меня. Вот и все.

Капитан милиции обратился к лейтенанту:

— Послушай, лейтенант, зачем ты драку затеял? Придется составлять протокол.

— Если бы у тебя на глазах ударили женщину, да еще беременную, ты бы прошел мимо? Ответь, капитан.

Капитан на мгновение замялся, потом изрек:

— Есть и другие способы, не обязательно драться.

— Понятно, — усмехнулся лейтенант, — следовало прочитать ему нотацию, желательно подлиннее, покачать головой и сказать: «Ай-я-яй!» Так, что ли?

Милиционер смутился, но продолжал свое расследование, обращаясь уже к каскадеру:

— А ты что руки распускаешь? Такой верзила, а женщину ударил, тем более она не жена тебе.

— Она носит моего ребенка, — заявил каскадер.

— Это правда, гражданка?

— Я еще сама не знаю, кого я ношу, — ответила Таня, — может, и не ребенка, а котенка!

— Вы в милиции, а не на вечере юмора! Отвечайте, раз уж приехали сюда.

— Вы правильно сказали: я в милиции, а не в роддоме. Кого я ношу — мое дело. Послушайте, капитан, — неожиданно более спокойным тоном сказала Татьяна, — пощечину я, скорее всего, заслужила, поэтому у меня нет претензий к этому, как вы его назвали, верзиле. А лейтенанту я благодарна за истинное мужество и благородство. Очень прошу вас, отпустите их обоих, только не сразу, то есть не вместе, а то они снова подерутся. И мне пора домой, иначе я начну прямо здесь, у вас, рожать… Сил моих больше нет… — И она заплакала.

Капитан милиции обратился к младшему лейтенанту:

— Слушай, отвези-ка ты ее домой, а то хлопот с ней не оберешься.

— Есть, — с готовностью ответил тот и пригласил Таню: — На выход, гражданочка.

Он довез ее до подъезда и, высаживая, посоветовал:

— Держитесь подальше от драчунов, мало ли что может случиться…

— Спасибо, я учту, — ответила Таня и вошла в парадное.

Поднялась в лифте на свой этаж и тут же поняла, что не может оставаться в пустой квартире — мать вела утренний прием, отец вернется не скоро. Пожалуй, это даже хорошо, потому что, будь отец дома, он бы вмешался наверняка, а ей совсем не хотелось, чтобы папик столкнулся с каскадером.

Танька постояла в раздумье у своих дверей и спустилась к тете Маро. Ей казалось, что в машине, пока ее везли домой, она успокоилась, но когда тетя Маро открыла дверь, увидела ее опрокинутое лицо и спросила: «Что с тобой, деточка?», она повалилась ей на руки.

С огромным трудом старая женщина удержала ее, пыталась дотащить до тахты, но не смогла и тогда осторожно опустила прямо на пол, на мягкий палас, который остался лежать в комнате со времен Галины. Потом она бросилась в ванную, к аптечке, смочила нашатырем кусок ватки и поднесла к самому носу Тани. Та вдохнула пару раз, сморщилась, замотала головой и попросила не вызывать «скорую».

— И не собираюсь, — успокоила ее тетя Маро. — У тебя все в порядке, сейчас полежишь немножко и сама дойдешь до тахты. Не волнуйся, ничего не бойся, детка, я с тобой, все будет хорошо.

Таня попыталась что-то объяснить соседке, но она замахала на нее руками и велела поглубже дышать.

— Лежи спокойно, постарайся не думать ни о чем, кроме своего ребенка. Я посижу с тобой, пока все не пройдет. Живот не болит?

— Нет, — ответила Таня, — ничего не болит.

— Вот и хорошо, — тетя Маро с трудом опустилась на палас и тихим голосом запела казацкую колыбельную Лермонтова:

Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю,

Тихо смотрит месяц ясный в колыбель твою.

Стану сказывать я сказки, песенку спою,

Ты ж дремли, закрывши глазки, баюшки-баю…

Таня опустила веки, и тихие слезы полились из ее глаз… Через четверть часа она почувствовала себя лучше, встала с помощью тети Маро и прилегла на тахту. Однако прежде потребовалось самой тете Маро подняться на ноги. Это было грустное и одновременно забавное зрелище, когда старая женщина с трудом встала сначала на едва сгибающиеся коленки, а потом с кряхтеньем доползла до стула, взялась за него и наконец выпрямилась.

— Артроз проклятый… — проворчала она. — Голова еще варит, а ноги не держат. Врачи говорят, ходить надо, разминать суставы… Эх-хе-хех… — Она села рядом с Таней, взяла ее за руку, легонько поглаживая по плечу. — Все будет хорошо, детка, все образуется…

Таня, растроганная и благодарная, неожиданно для себя рассказала ей всю историю своей беременности, своей любви, своего безвыходного положения. Она говорила с такой откровенностью и искренностью, как даже с Лилькой не смогла бы, пожалуй. Маро слушала ее молча, ни о чем не спрашивала, не прерывала, не комментировала. А Таня все говорила, изливала свою боль, свои тревоги и печали.

Когда она замолкла, соседка посмотрела на часы:

— Танечка, позвони домой, чтобы мама не беспокоилась, скажи, что ты у меня.

Сашенька уже вернулась с работы и начала беспокоиться, почему нет дома Татоши. Услышав ее голос, сказала, что сейчас спустится.

— Александра Андреевна, — сказала тетя Маро, встречая Сашеньку. — Я вот что решила, если вы, конечно, не возражаете: будем гулять с Танечкой вместе — и ей нужно, и мне полезно. А то какие-то дураки дрались на улице, перепугали ее. Со мной наверняка и спокойно, и безопасно — я с палочкой хожу, чуть что — пущу ее в ход.

— Спасибо вам огромное, я только могу радоваться такому предложению, но вам же с палочкой трудно гулять, — заметила Сашенька.

— Палочка для форса, она старинная, с серебряным набалдашником, еще от моего деда. Надо ведь и старухе чем-то отличиться, пококетничать, — лукаво улыбнулась соседка.

— Пойдемте к нам, пообедаем вместе, — предложила Сашенька. — Скоро вернется Митя с работы, посидите с нами. Кстати, вы всегда можете брать у нас книги и журналы, вам же одиноко целый день только с телевизором.

— Вот за журналы и книги в ножки кланяюсь! До того мне не хватает здесь чтива, сказать не могу. А с телевидением я не очень дружна — с экрана льется такой кошмар, что и русским языком-то его не назовешь. А еще говорят — лицо кавказской национальности! Сами-то какой национальности, на каком языке разговаривают? Уши вянут, слушая их.

— К сожалению, вы правы, полуграмотная речь так быстро распространяется, что начинаешь даже привыкать к ней. Что же, пошли к нам?

— С удовольствием.

Они поднялись к Ореховым. Маро отобрала несколько журналов — для себя и для дочери с зятем.

Пришел с работы Митя, искренне обрадовался неожиданной гостье. За обедом в общем разговоре прозвучал почти в благостном варианте рассказ об эпизоде с дракой неизвестных парней, которые напугали Таню.

— Нет, я теперь ее одну не оставлю, будем гулять вместе. Мы уже с Сашенькой договорились. Осталось только Танечку спросить, не против ли она старухи, которая будет плестись за ней тенью.

Татьяна с укоризной взглянула на тетю Маро:

— Да я бы сама и не додумалась, и не осмелилась просить вас об этом. Конечно, я согласна, милая тетя Маро! Мы будем не только гулять, а еще и беседовать.

— Нет, нет, нет! — возразила соседка. — Я возьму на себя труд разговаривать, а точнее, болтать, а тебе, детка, придется слушать и дышать — глубоко и ритмично. Я правильно говорю, Сашенька?

Все засмеялись.

Перед уходом тетя Маро неожиданно сказала:

— Когда родится ребенок, я вам помогу, чем смогу: и с купанием, и с прогулками в коляске, и посидеть в случае чего. Ну, там посмотрим…

— Господи! Да я мечтать об этом не могла! — воскликнула Сашенька. — Вы просто ангел и спасительница наша! Мы будем платить вам…

Тетя Маро вытянула вперед ладонь с растопыренными пальцами, как будто хотела остановить машину, помотала отрицательно головой и сказала взволнованно:

— Не надо обижать меня. Я очень полюбила вашу Танечку, привязалась к ней, как к родной. Мое предложение идет от самого сердца…

От вечерней прогулки с отцом Таня отказалась, сославшись на то, что сегодня перевыполнила свою норму и устала. Спать она легла пораньше, немного почитала и погасила свет.

Ночью ей приснился кошмар: каскадер Михаил сидел в милицейской машине, которая медленно погружалась в ледяную воду. В воде плавали холмики нерастаявшего снега и льдинки. Шофер в генеральской милицейской форме с улыбкой, держась за руль, что-то говорил каскадеру, а на крыше машины, уютно свернувшись калачиком, лежал котенок, очень похожий на тигренка. Татьяна бегала вокруг машины прямо по воде и кричала, чтобы они не утопили котенка, но никто ее не слышал, и машина все погружалась и погружалась… Тогда она решила еще раз крикнуть громче, потому что в закрытую машину звук плохо проникает…

На крик Таньки прибежала Сашенька, за ней — Митя. Стали тормошить ее, разбудили. Она была в поту с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, словно и не спала вовсе.

— Татошенька, родная, что с тобой… проснись… успокойся, мы здесь…

— Они хотели погубить котенка, — пролепетала еще совсем сонная Таня.

— Какого котенка, Татоша? Это сон, глупость… Проснись. — Митя обнял ее.

Таня окончательно пробудилась, взглянула на родителей, провела рукой по лицу и постаралась улыбнуться.

— Чепуха какая-то приснилась… бред…

— Спи, солнышко, все хорошо, завтра наступит чудесный день. — Сашенька поцеловала дочь, и они с Митей на цыпочках вышли из комнаты, потому что Танька уже спала, словно ничего и не произошло.

Утром, после завтрака, она впервые отправилась по своему маршруту с тетей Маро.

— Спасибо, что не сказали о моем обмороке, а то мама сразу же отправила бы меня в клинику.

— Я же обещала, как можно не сдержать слова!

— А мне такой сон приснился, я всех перебудила, сама еле очухалась, все казалось, что это наяву. — Таня хотела рассказать тете Маро свой сон, но старая женщина остановила ее, предупредив, что не верит никаким снам, и не стоит его вспоминать, тем более что он неприятный.

Она шла, не отставая от Тани, время от времени с изяществом опираясь на свою трость…

В начале сентября, как и предполагалось, Татьяна родила. Ее положили в акушерскую клинику академии — такая традиция принимать своих студентов существовала с давних пор.

Роды прошли нормально, без осложнений. Мальчик укладывался во все параметры здорового ребенка. Молока у роженицы было предостаточно. И в самые оптимальные сроки Таню с ребенком выписали из клиники.

Все нашли, что малыш похож на мать, как две капли воды. Сама Таня еще не разглядела сходства, но с радостью соглашалась с такой оценкой внешности сына.

Сашенька сразу же оформила отпуск, по предварительной договоренности с главным врачом консультации.

По настоянию Тани ни кроватки, ни коляски не стали покупать загодя — кто-то надоумил ее, что это якобы плохая примета. Поэтому в субботу, на второй день пребывания Тани с новорожденным дома, Сашенька и Митя поехали за кроваткой и экипажем, оставив Таню на попечение соседки.

Тетя Маро с первого же дня так ловко и ненавязчиво стала отлаживать изменения в быту, связанные с появлением нового члена семьи, что все сложности постепенно, как бы сами собой, решались…

Маро посмотрела на часы и вошла в комнату, которая снова, как и в детстве Татоши, стала называться детской.

— Танечка, детка, пора кормить. Приготовься, а я сейчас перепеленаю его.

Пока еще безымянный малыш лежал на двух сдвинутых стульях, защищенный с одной стороны Таниной кроватью, с другой — спинкой кресла, приставленного к стульям.

Таня уселась поудобнее, взяла поданный Маро сверток с ребенком и стала кормить, наблюдая внимательно за движениями губ и мимикой ребенка. Это было маленькое чудо, которое она еще не до конца осознавала и ощущала себя в какой-то степени более наблюдателем, нежели участником событий.

Тетя Маро на цыпочках вышла в гостиную, притворив за собой дверь, чтобы не мешать этому божественному интимному процессу.

Зазвонил телефон.

Маро сняла трубку:

— Я слушаю… Их нет дома, поехали за коляской… Обыкновенной, детской… Что вам непонятно? Я — соседка… Танечка не может сейчас подойти, она кормит… Как кого? Своего ребенка… Конечно, новорожденного. Они вчера только выписались из роддома. А что передать?.. Ну вот, разъединилось. Совсем как у нас, в Тбилиси, — проворчала она и так же, на цыпочках, зашла к Тане.

— Кто звонил, тетя Маро?

— Не знаю, не сказал, не успел — разъединили. Наверное, перезвонит.

Ореховы вернулись с покупками. Митя сразу же начал собирать кроватку в гостиной. Таня пошла смотреть коляску, восхищаясь всякими приспособлениями в ней.

Когда кровать была собрана, Сашенька извлекла из шкафа матрасик, простынку, покрывальце, которое Таня сама связала под руководством тети Маро. Все впору, красиво, приятно ласкало глаз.

Кроватку занесли в детскую, ребенка переложили со стульев в кроватку. В комнате стало уютно, и Тане показалось, что так всегда и было или должно было быть. «Странное чувство, — подумала она. — Как и почему оно возникло?»

Митя то и дело подходил, смотрел на ребенка, пожимал плечами и приговаривал:

— Я — дед, черт возьми, но не чувствую себя дедом. А ты, Сашенька?

— Погоди ты записывать меня в бабушки, еще успею.

— Вот когда он скажет вам «ба-ба», уже никуда не денетесь, — задумчиво проговорила тетя Маро. — У меня так было: мои близнецы первое слово адресовали мне, как ни старалась дочка научить их выговаривать «ма-ма», они повторяли «ба-ба».

— Татоша, мне совсем не нравится, что мой внук еще не обрел имени, — решительно заявила Сашенька. — Давай подумаем вместе. У тебя есть какое-нибудь имя на примете?

— Нет… — вяло отозвалась Таня, — я еще не думала над этим. Дайте мне прийти в себя. Имя, это, конечно, важно, но нужно еще и отчество…

Наступило молчание.

— Ну, я пойду к себе, пожалуй, — сказала тетя Маро, — сегодня я вам больше не нужна. Если что — зовите.

— Спасибо большое, — ответила Сашенька и пошла провожать ее до двери. Там она шепотом пожаловалась: — Не знаю, как вывести ее из этого состояния…

— Время само поставит все на свои места, поверьте мне, старой, опытной женщине. Не надо насильно раскрывать бутон, пусть сам дозреет и раскроется, тогда и жить будет дольше. До свидания.

…Генрих положил трубку в полном смятении. Он звонил Мите, чтобы предупредить о своем приезде в Москву во вторник и кое-что поручить ему. Разговор с соседкой так ошеломил его, что он, вопреки своей безукоризненной вежливости, бросил трубку, даже не попрощавшись. Таня, его любимая Татоша родила! Как это могло случиться, если в конце марта она отдалась ему и говорила о своей любви? Мысли хаотично набегали одна на другую, сбивались, путались, не давая возможности сосредоточиться и спокойно, со свойственной ему логичностью, все обдумать. Он мерил шагами комнату, потом совершенно бесцельно подошел к открытому окну, поправил занавеску, чуть вздувшуюся от легкого ветерка, снова прошел по комнате, взял с журнального столика недочитанную вчера газету, раскрыл — буквы прыгали перед глазами, не выстраиваясь в понятные слова. Он скомкал газету, швырнул на пол.

Простой подсчет показал, что Таня была с ним близка, уже зная о своей беременности. Как только он понял это, все сразу встало на свои места: и ее отчаянный порыв, и нежелание продолжать встречи, и отказ стать его женой. Значит, есть мужчина, от которого она родила и который ей небезразличен. Тогда зачем она была со мной, зачем твердила слова любви? Лгала? Нет, так не лгут! Он еле сдержался, чтобы не схватить телефонную трубку и не позвонить в Москву сейчас, немедленно, и не поговорить с ней. По здравом рассуждении решил позвонить вечером, разговаривать с Митей. Теперь он понимал его: с одной стороны, любящий отец, который не может предать дочь, с другой стороны, многолетний, верный друг, ни разу ни в чем не обманувший его. Мысль о том, что Митя, как и он, все это время жарился на сковородке, не в силах ничем помочь, немного смягчила взрыв негодования, но боль в душе никак не утихала, разливаясь и заполняя его целиком.

С трудом дождался вечера.

Позвонил.

Подошел Митя.

— Поздравляю с пополнением семейства, — сказал Генрих сдержанно, — с новым званием и новой ролью дедушки. Только не знаю, внук у тебя или внучка.

— Спасибо, — растерялся Митя. — Кто тебе сказал?

— Я звонил, не застал тебя. Соседка сказала. Собственно, я по другому поводу — во вторник приезжаю в Москву. Просьба такая: подъехать по адресу, который я тебе оставил, и убедиться, что оборудование действительно прибыло и монтируется, а потом перезвонить мне. Я не очень тебя обременю?

— Ген, я все выполню. Только давай, старик, не делать вид, будто ничего не произошло.

— Я не делаю вид, я поздравил тебя с рождением… а вот кого, ты мне не сказал.

— Послушай, Генрих, Татоша родила сына…

— Прекрасно, — прервал его друг. — Как назвали внука?

— Пока никак.

— Кто отец?

— Сие мне неизвестно, мы имели честь познакомиться только с его женой, и это знакомство никакой радости нам не доставило.

— Постой, постой, — теперь голос Генриха звучал растерянно, — я ничего не понял. Он что, женат?

— Именно это я и хотел тебе сказать.

— Значит, она полюбила женатого мужчину?

— Тебя она полюбила, дурень! Ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?

— Я тебя слышу, Митя, не надо кричать. Да вот понять не могу…

— А что тут понимать? Ну связалась девка с опытным мужчиной. Никакой любви — одна физиология. Ты еще не забыл, что это такое? Весь эпизод длился месяц, а из-за отсутствия опыта — еще восемь месяцев. Она хотела прервать беременность, но тут мы с Сашенькой встали стеной. Вот и все.

— Где он сейчас?

— Ты меня удивляешь! Где же быть новорожденному, как не дома. — Митя немного успокоился, и в голосе его появились привычные насмешливые нотки. — Спит и сосет, сосет и спит.

— Да я не про ребенка спрашиваю. Отец где? — допытывался Генрих.

— А черт его знает! Ни Татошу, ни нас с малышом это не интересует.

— То, что вы с Сашенькой ничего мне не сказали, я еще могу понять, но Татоша… как она могла промолчать, утаить!

— Думаю, боялась твоей реакции. А лучше сам у нее спроси, раз уж собрался приехать, — ответил Митя.

Распрощавшись, Генрих положил трубку и произнес, обращаясь неизвестно к кому:

— И спрошу! Обязательно спрошу!

Таня не слышала телефонного разговора отца — она купала в ванной малыша под наблюдением и при участии тети Маро.

Сашенька на протяжении всей беседы сидела затаив дыхание напротив Мити, не спускала с него глаз и по односторонним репликам мужа пыталась догадаться, как воспринял Генрих новость.

— Что он сказал, что? — вскинулась она, стоило ему положить трубку.

Пересказав весь разговор с Генрихом, Митя заключил:

— Татоше ничего не надо говорить. Вот приедет — пусть сами и разбираются.

— Правильно. А мы уйдем из дому, — предложила Сашенька.

— Давай ничего сейчас не решать. Там посмотрим, — устало проговорил Митя. — Думаю, я все правильно ему сказал… Черт знает, как я устал… — И он опустился на диван.

Ждать до вторника Генрих не мог. Решение пришло мгновенно — он должен завтра же быть в Москве, чтобы увидеть Татошу, все доподлинно узнать, во всем разобраться.

Субботний вечер ушел на хлопоты по перебронированию номера в гостинице, билета на самолет и на сборы.

К Ореховым он свалился как снег на голову.

Таня спала после беспокойной ночи: малыш требовал есть через каждые три часа, независимо от времени суток, и ей приходилось кормить его и в три ночи, и в шесть утра. К счастью, наевшись, он тут же засыпал и до следующего кормления никого не беспокоил.

Приближалось время ужина.

Сашенька возилась на кухне, Митя смотрел по телевизору футбол.

Позвонили в дверь. Митя нехотя оторвался от телевизора, пошел открывать, ворча себе под нос: «Интересно, кого это принесло…»

На пороге стоял Генрих с букетом цветов.

Друзья молча обнялись и стояли так некоторое время, похлопывая друг друга по спине.

— Митя, кто там? — послышался Сашенькин голос из кухни. Не дождавшись ответа, она вышла в прихожую и замерла: дверь была распахнута, а на пороге стояли, обнявшись, Митя и Генрих.

— О Господи, Генрих! Это же можно людей заиками сделать! — воскликнула она. — Что, так и будете стоять или войдете в квартиру?

Суматоха в коридоре разбудила Таню. Она встала, набросила халат, собираясь выйти. В это время тихонько приоткрылась дверь, заглянула улыбающаяся Сашенька.

— К тебе можно? — таинственным шепотом спросила она.

— А кто там? — зевая, спросила Таня.

— Сама увидишь, — ответила мать и отступила в сторону. Вошел Генрих, увидел румяную, чуть встрепанную после сна и удивительно домашнюю Татошу. У него перехватило горло, и никакого желания выяснять отношения, задавать вопросы не осталось. Ни слова не произнеся, он сгреб ее в охапку, прижал к себе и стал целовать.

— Это ты… это ты… — шептала Таня, обнимая его. — Ты простил меня?

— За что, моя Татоша?

— За все…

— Мне не за что прощать тебя, я только досадую, что ты не поверила в мою любовь, не доверилась мне, а вместо этого нагородила тайны мадридского двора.

— Я верю тебе, я люблю тебя… просто я наделала кучу глупостей.

— Значит, у меня будет глупенькая жена, — сказал Генрих и, спохватившись, спросил: — Но ты будешь моей женой?

— Да, да, да! — почти крикнула Таня.

Генрих испуганно приложил палец к губам:

— Ты разбудишь ребенка, тише…

— Его может разбудить только голод, а это произойдет, — Таня взглянула на часы, — через тридцать пять минут.

— Он очень похож на тебя. — Генрих пристально, внимательно вглядывался в малыша.

— А ты опять уедешь? — с тревогой спросила она.

— Теперь все изменится: мы будем жить в Москве, а в Германию я буду ездить в командировку, и когда тебе позволит время — вместе с тобой.

— Значит, мне надо учить немецкий.

— Я вижу, как в твоей глупенькой головке пробиваются ростки здравых мыслей.

— По-твоему я не безнадежна?

— Нет, радость моя, солнышко мое, все у тебя будет в порядке. А как мы назовем его?

— Если бы он был твоим родным сыном…

— Татоша! — резко перебил ее Генрих. — Я ничего не слышал и надеюсь, никогда не услышу от тебя подобных слов. Это наш сын. Прости, я перебил тебя.

— Давай назовем его Отто, — предложила Таня и вопросительно взглянула на Генриха.

— Об этом я мог только мечтать.

Юная наивная студенточка Таня «залетела» от красавца-каскадера — и с ужасом узнала, что ее избранник ЖЕНАТ — и попросту собирается использовать ее в качестве «суррогатной матери» своего ребенка.

Таня с негодованием отвергает предложение «продать» свое дитя — и с гордостью принимает трудную долю матери-одиночки.

Казалось бы, молодую женщину ждут только бедность и одиночество… но однажды в ее жизнь входит немолодой, обаятельный иностранец, когда-то безнадежно любивший ее мать…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Толерантность — терпимость к чужому мнению и вере.

2

Височная кость (от темпорале).

3

Корнцанг — длинные медицинские щипцы.

4

Мнемоника — совокупность правил и приемов, помогающих запоминать нужные сведения.

5

В порядке (нем.).

Content

Нелли Осипова
Вторая молодость любви

Примечания