Михаил Кагарлицкий

Несколько дней в августе

РАССКАЗ

Привокзальная площадь жила пестрой будничной жизнью. Перемещения людей, машин, чемоданов, тюков и сеток казались бесконечными. И что только не несли встречающие, провожающие и уезжающие. Но особенно богат и разнообразен был наплыв чемоданов. Черные и коричневые, белые и синие, отечественные и иностранные, новенькие и видевшие виды, с одной ручкой и с двумя, с карманчиками и без, со змейками и с замками. Подобное великолепие трудно было представить даже хорошо подготовленному человеку. Марине стало стыдно за свой неуклюжий, невзрачный чемодан с облезлой, залатанной кожей и захотелось его куда-нибудь спрятать, прикрыть, оттолкнуть, но она продолжала стоять. Делать ей было нечего и идти было некуда.

Стоящий на одном месте человек в этом море движения невольно привлекает внимание, и Марина стала ощущать различные взгляды. Недоумевающие, оценивающие, прикидывающие. А вот этот взгляд ей показался опасным. Два парня стояли невдалеке около небольшого белого автомобиля и внимательно смотрели на нее. Оба были коротко пострижены, в белых стандартных маечках, под рукавами которых угадывались жесткие, упругие мускулы.

«Прицеливаются», — поняла Марина.

Один из парней что-то сказал другому, улыбнулся и не спеша, уверенно направился к ней.

Надо было что-то делать. Марина торопливо оглядела проходящих мимо мужчин. Этого не стоит. Этот не лучше. Этот и не остановится. Ага, вот то, что надо. Она мысленно окрестила его «неряхой». Поношенный пиджак, серые мятые брюки и смешные тупоносые ботинки.

Марина вцепилась правой рукой в пиджак Неряхи и спросила:

— Вы не скажете, как попасть на Центральную улицу?

Неряха встряхнул головой, приведя в движение свою необъятную шевелюру, и близоруко прищурился.

— Понятия не имею.

— Послушайте, — не отпускала Неряху Марина, волоча за собой громыхающий чемодан. — Возьмите человека под свою защиту.

— А что, пристают? — Неряха полез в карман, вынул плоский зеленый футляр и, достав очки, надел их на свой длинный нос.

— Нет. Но собираются.

— Тогда прошу! — Неряха взял ее под руку и подхватил чемодан.

Марина оглянулась. Парень, остановившись на полпути, зевнул, сплюнул и вернулся к машине. Охота не удалась.

— Сейчас подойдем к милиционеру и спросим, где Центральная? — предложил Неряха.

— Давайте не будем, пожалуйста, — скороговоркой выпалила Марина.

— Так куда?

Марина пожала плечами.

— В гостиницу…

— Москва. Август. Гостиница. — Неряха рассмеялся и покачал головой. — Вы, случайно, не с луны свалились?

— Нет, — ответила Марина, — я из Калининграда.

— А вообще-то вы бывали в Москве? — спросил Неряха, когда они вышли из метро.

— Да. Один раз. На экскурсии.

— Тоже дело. — Неряха что-то прикинул про себя и улыбнулся. — Столько времени вместе, а не представились. Тоша. Антон Евгеньевич.

— Марина. Очень приятно.

— Прекрасно. Я не спрашиваю, Марина, голодны ли вы? Просто время ужина угрожающе надвигается. Идемте ко мне.

— А вы живете один? — осторожно поинтересовалась Марина.

— Вдвоем с Муратовым. А впрочем, какое это имеет значение?

Дом был старый, кирпичный. И подъезд отдавал старостью и пугал своими размерами и далеко уходящим вверх сводом. А рядом с почтовыми ящиками стояла кадка с пальмой.

— Здорово, — прошептала Марина.

Они поднялись на второй этаж.

Неряха открыл ключом обитую дерматином дверь. Марина поймала себя на мысли, что продолжает называть мужчину Неряхой. Нет, надо привыкать к имени. Антон Евгеньевич. Ан-тон Ев-гень-е-вич. Интересно, почему — Тоша? Тоша…

Тоша внес в коридор чемодан и включил свет. Марина несмело зашла вслед за ним в квартиру.

— Чудеса! — взмахнул руками Тоша. — Вот что значит плохо видеть при естественном освещении. Совсем еще ребенок.

— Я не ребенок, — возразила Марина. — У меня каникулы.

— Ладно, ребенок, — скомандовал Тоша, — мой руки и марш на кухню! Будем делать ужин.

Ужин получился из двух ломтиков черного хлеба, довольно черствого, которые были украшены лепестками плавленого сыра. Зато кофе Тоша умел варить почти профессионально.

«Сколько ему лет? — думала Марина. — Тридцать? Тридцать пять? Сорок? Трудно понять за густой шевелюрой черных лохматых волос, за тонкими дужками очков, за бледными впалыми щеками. Только на кухне у них грязновато».

И еще подумала Марина, что Тошу можно не опасаться, он хороший и добрый. А вот как себя поведет неизвестный ей Муратов?

— Значит, ты приехала наобум, — помешивал ложечкой в чашке Тоша. — А родители знают, где находится их ребенок?

— Отца у меня нет, — сказала Марина. — А мать…

— Я так больше не могу! — Марина вытащила из шкафа чемодан и, раскрыв его, положила на стол. — Я уеду.

— Куда? — раздраженно спросила мать. — На что, дура?!

— Есть! — бросила Марина, укладывая на дно чемодана свои нехитрые пожитки.

— У тебя есть деньги? — удивилась мать. — Где?

— А что? Дать тебе на гуляночку?

— Дура. Боже мой, какая дура! — заголосила мать. — Куда тебя несет? До первого мужика?

— А не твое дело! — отрезала Марина.

— А я-то думала, ты будешь другой, счастливой, — вздохнула мать и, обхватив руками голову, заплакала. — Девочка моя, девочка…

— Мне надо уехать, мама, — сказала Марина, — хотя бы на время.

— Куда?!

— В Москву, — ответила Марина. — Я купила билет.

— А мать… она знает.

Тоша покрутил головой.

— Я привык верить детям. Заночуешь у меня. А там что-нибудь придумаем.

Он встал, сгреб в одну кучу тарелки и чашки и положил их в раковину. Пояснил:

— Нерационально заниматься ими поодиночке. Я жду, когда соберется достаточное количество.

— Спасибо, — легко поднялась со стула Марина. — Пожалуй, я пойду.

— Ну, знаешь, — возмутился Тоша. — Это уже неприлично. Пойдем покажу тебе апартаменты.

«А что делать? — подумала Марина. — Пойдем».

«Апартаменты» представляли собой две смежные комнаты, заставленные тумбочками, шкафами, книжными полками, стульями. Все это покоилось под солидным слоем пыли, словно хозяева квартиры находились уже около года в зарубежной командировке. Марину поразило, что на стенах висели большие овальные зеркала, отражавшие буквально каждый уголок комнаты.

— Какая странная кровать, — сказала Марина, — без спинок и такая широкая…

— Это тахта — объяснил Тоша, — зато в другой комнате у меня настоящая, железная. Со свалки притащил.

Марина провела ладонью по книжному шкафу и чихнула от взметнувшейся в воздух пыли.

— У вас здесь когда-нибудь убирают? — скептически поинтересовалась она.

Тоша виновато развел руками.

— С вами все ясно, — констатировала Марина. — А как же Муратов?

— Муратов абсолютно безалаберное создание.

— Тем более, — вздохнула Марина. — Где у вас ведро и тряпки?

— А знаешь, ребенок, — сказал Тоша, когда пол был вымыт и последний стул очищен от пыли, — что-то в этом есть. Некий запах свежести.

— Он будет каждый день, — отметила Марина, — если не лениться.

— Не то. Ты не представляешь, как для меня это важно…

Он прошелся по комнате легкой, танцующей походкой.

— Само ощущение…

«Странный тип, — подумала Марина, — но на чокнутого не похож».

И тут она поняла, какое несоответствие мучило ее все время, пока она возилась с уборкой. В квартире не было телевизора! Марина тут же вознамерилась спросить об этом, но зазвонила крайняя дверца серванта. Тоша открыл дверцу и вынул из нее телефонную трубку.

— Да! — сказал он. — Хорошо. Несомненно буду.

И трубка снова спряталась в сервант.

— У вас телефон в серванте? — удивилась Марина.

— Конечно. По крайней мере я знаю, где он находится. А то раньше приходилось искать по всей комнате.

— А телевизор у вас тоже спрятан? — спросила Марина.

— Знаешь, — полез правой рукой в свою шевелюру Тоша, и его пальцы заблудились в густых кучерявых джунглях, — с телевизором пришлось расстаться. Мне предложили полное собрание Диккенса… Да и Муратов телевизора не воспринимает.

— Странные люди! — сказала Марина. — Моя мать может продать последнюю книгу, но телевизор — это свято!

— А у нас даже программы телевизионной нет, — грустно сообщил Тоша.

— И вообще, вы очень запущенные, — подытожила Марина и зевнула.

— Ребенок, а ведь тебе пора спать, — догадался Тоша. Он убрал с тахты связку книг и, вытащив из-под стола огромный синий баул, достал из него подушку, простыню и покрывало.

— У тебя есть во что переодеться?

— Да, — Марина потянулась к своему чемодану.

— Отлично.

Тоша еще немного помедлил, потоптался и направился к двери.

— Я буду спать в той комнате. У нас внутренние двери не имеют замков… А впрочем, какое это имеет значение?

Он тряхнул головой и закрыл дверь.

У Марины была хорошая пижама. Правда, она была мужской и, как говорится, на вырост, но в ней было тепло и уютно. Марина свернулась калачиком на тахте.

«Вот так, — подумала она, — милая ситуация. Мама была права: до первого мужика».

Ее рассмешила эта мысль. Марина закрыла глаза и заснула.

Проснулась Марина утром, и разбудил ее разговор в коридоре.

— Я не спрашиваю, где вы шлялись всю ночь, — доносился голос Тоши. — Я учтив и деликатен. Но согласитесь, друже, во всем должны быть свои рамки. Тем более, я не один. Что может подумать о вас наша новая знакомая?

В ответ раздраженно фыркнули. Дверь открылась, и в комнату в сопровождении Тоши вошел большой серый кот. Он заметил завернувшуюся в покрывало Марину и презрительно-вызывающе посмотрел на нее.

— Я так и думал, что мы тебя разбудили, — вздохнул Тоша. — Знакомьтесь: Муратов! — Марина!

Кот подошел совсем близко к тахте и, хмыкнув, еще раз тщательно осмотрел Марину.

— Очень рада! — наклонила голову Марина. — Хотя не в обычаях джентльменов рассматривать не совсем одетую даму.

— Понятно. — Тоша попятился к двери. — Завтрак уже готов. Переодевайтесь.

— Я не буду переодеваться, — сказала Марина. — Пусть он выйдет.

— Муратов, — попросил Тоша.

Кот, презрительно фыркнув, удалился на балкон.

— Муратов — легендарное существо, — помешивая чай, шепотом рассказывал Тоша. — Когда я поселился в этой квартире, он был здесь полноправным хозяином. И прежние жильцы утверждали то же самое. Может быть, это Вечный Кот!

Марина хихикнула.

— Я серьезно, — продолжал Тоша. — Пусть он капризен, ворчлив, но зато как умен и мудр. Я не удивлюсь, если однажды он мимоходом бросит мне какую-нибудь фразу. И на него никогда не лают собаки.

— А почему его зовут Муратовым? — спросила Марина. — После того мультфильма?

— А как же его называть иначе? — удивился Тоша. — Так его называли всегда.

Словно догадываясь, о ком идет речь, на кухню прошествовал кот. Он забрался на свободную табуретку и выжидающе посмотрел на Тошу.

— Молока сегодня не будет, — как бы извиняясь, сказал Тоша. — Но Муратов не откажется и от чая.

— Мы будем дружить, киса? — Марина погладила кота по спине. Кот вздрогнул от подобной фамильярности, но решил не выказывать степени своего недовольства.

Вслед за звонком в комнату вальяжно вошел моложавый мужчина с гримасой превосходства на лице. У Марины даже на какое-то мгновение мелькнула мысль, что это превратившийся в человека кот Муратов. Но Тоша развеял ее мистические заблуждения.

— Владимир Василенко, журналист, — представил он вошедшего. — Марина.

— У тебя девочка? — заинтересовался журналист, брезгливо присев на край стула. — Это что-то новенькое.

Он смерил Марину мимолетным равнодушным взглядом и изрек:

— Не в моем вкусе.

— Владимир — весьма известный журналист, — пояснил Тоша, — его статьи тебе наверняка попадались в молодежных газетах и журналах.

— Мы не выписываем газет, — сказала Марина. — У нас телевизор.

— Хорошо, — улыбнулся журналист. — Репризно. Стоит запомнить.

Он немного поерзал на краешке стула и посмотрел на Тошу.

— Я тороплюсь. Чая не надо. Разговоров тоже. Ты сделал материал?

— Еще на той неделе, — обрадовался Тоша, — надо покопаться, найти.

— Найди побыстрее, — попросил журналист.

Тоша прошел в соседнюю комнату и стал разбирать бумаги на заваленном журналами письменном столе.

Журналист взглянул на Марину.

— Девочка, а ты совершеннолетняя? — спросил он. — А то там совсем другая статья.

— Мне шестнадцать, — ответила Марина. — но я не читала ваши статьи.

— Да нет, — улыбнулся журналист, — я имел в виду статью в Уголовном кодексе.

Тоша принес несколько исписанных листков. Журналист торопливо просмотрел их, оценивающе взвесил на ладони.

— Две бумажки, — сказал он. — Больше не могу. Надо еще обработать, отпечатать, редакторская правка… Да и гонорар у них не очень…

— Конечно, конечно, — согласился Тоша.

Журналист вынул бумажник, достал двадцать рублей и положил их на тумбочку.

— Кути! — усмехнулся он. — Если что наклюнется — звякну.

— Хорошо, — улыбнулся Тоша, провожая журналиста.

— Мне он не нравится, — сказала Марина, вытирая тряпкой пол, на котором темнели следы недавнего гостя.

— Мне тоже, — признался Тоша.

— Но вы ему отдали свою статью. Ее напечатают под его именем?

— Зато у меня есть деньги, — Тоша постучал по табуретке. — Можно будет купить колбасу или торт, а может быть даже и то и другое.

— Послушайте, а чем вы все-таки занимаетесь? — спросила Марина.

— Ты знаешь, — сказал он, присаживаясь рядом с ней на корточки, — я об этом никогда не задумывался.

— Но где-то же вы работаете?

— Состою на государственной службе! — поднял указательный палец Тоша. — Правда, я давно забыл, как называется моя должность и кто меня туда устроил. Работа хорошая: через день я гуляю по определенному маршруту и наблюдаю за фонарями. И если какой-то не горит, я записываю номер и сообщаю в одно весьма симпатичное учреждение.

— Здорово! — воскликнула Марина. — А вы не шутите?

— Но зато зарплата почти символическая, — успокоил ее Тоша, — хватает только на три похода по букинистическим, а когда там что-нибудь попадается, то только на один.

— А остальное?

— Пописываю статьи, помогаю с сюжетами, кое-что советую… Нечто вроде репетитора для творческих личностей. Когда-то я был режиссером, — Тоша вздохнул, — но поставленный мной фильм не увидел экрана. «В нем были допущены определенные искажения наших реальных достижений…» А сейчас этот фильм обвинили бы в беззубости…

— И вы все время так перебиваетесь? — удивилась Марина.

— Понимаешь, не очень удобно брать у людей деньги, особенно за советы, но они сами дают… И если задуматься, в этой проблеме присутствуют определенные моральные сложности…

— А обратно в кино? — Марина мечтательно зажмурилась.

— Ты знаешь, я много подрастерял — жизнь не стоит на месте. Там другие… молодые, красивые, сильные и, наверно, гораздо лучше меня.

— Да, — сказала Марина, — как грустно.

— Ничего, — улыбнулся Тоша, — скоро придет Варвара и что-нибудь споет, может быть даже и веселенькое.

— Какая Варвара?

— Варвара Глотова.

— Сама Варвара Глотова? — удивилась Марина.

— Сама, — вздохнул Тоша. — Ведь я тоже, некоторым образом, причастен к ее созданию. Ну не смотри так, я не в этом смысле. У девушки был голос. Очень сильный голос. Оставалось сделать ей имя, научить двигаться по сцене, создать облик певицы. Мне пришлось здорово поработать с ней. Но результаты, результаты…

— Результаты в каждом киоске, — сказала Марина, — на нее молятся.

— И ты?

— Я — нет. Не люблю то, что нравится всем.

— Не вставай в позу. Варвара трудяга. Придет — сама увидишь.

— Посмотрим, — пообещала Марина.

…Варвара Глотова была пунктуальна. Грациозно сбросив свой плащ, она чмокнула Тошу в щеку.

— Привет, Евгеньич! Живешь-поживаешь?

— Относительно, Варя, — улыбнулся Тоша. — Ты не привела к моему подъезду своих девочек?

— Я вышла через черный ход. Девочкам не удалось сориентироваться. А это кто?

— Это моя.

— Да? — удивилась Варвара. — А я не знала, что у тебя есть дети.

— Знаешь, — признался Тоша, — я сам об этом никогда не догадывался.

Варвара легко, по-кошачьи, прошлась по комнате, посмотрела на себя в зеркала, вздохнула.

— Давай работать! — предложила она.

— Давай! — улыбнулся Тоша. — Начнем с общего впечатления. Варя, твоя программа — отдельные номера. Где более эффектные, где менее. Но Театра нет. Ты пытаешься провести композиционную линию — не удается…

— А что делать, Евгеньич?

— Трудно сказать. Возьмем твой стержень — «Монолог актрисы кукольного театра». «Слова и жесты — все известно, но тренируюсь дотемна ползти, стоять, бежать на месте: была б макушка не видна…» Песня хорошая, и это гвоздь, на котором должна держаться картина. Знаешь, меня всегда поражали куклы-марионетки. Как они опутаны нитями, и каждая ниточка что-то в себе несет. Жест, движение, взгляд. Малейший срыв — и кукла безжизненно замирает. А если присмотреться… Как часто мы зависим от случайностей, совпадений, действий совершенно неизвестных нам людей, чужих слов, слухов, сплетен, неписаных правил, обрушивающихся на нас гигантским водопадом нитей, и мы живем, подчиняясь им, часто не понимая — почему? Но вдруг какая-то нить обрывается, слетает, выскальзывает из предназначенной ей ячейки, а человек, не ведая того, продолжает играть в этом вечном спектакле. И вот тогда он совершает непонятные, на первый взгляд, безумные поступки, он открывает в себе удивительный дар риска и талант правды, он поражает окружающих своей необузданной откровенностью, и в этом его прелесть. Он всесилен, пока уверенная рука режиссера — судьбы не исправит порвавшуюся нить. Марионетки, марионетки…

— Кажется, я понимаю тебя, — прошептала Варвара. — Я подумаю.

Марина вышла на кухню и через десять минут вернулась с чаем.

— Спой для нас свою последнюю, — попросил Тоша, — а потом займемся техникой.

— Просто так? — спросила Варвара.

— Просто.

Варвара опустилась на тахту, откинула копну черных, блестящих волос.

Ласточки летом беспечны,

Но наступает вечер,

Падают на асфальты

Черненькие тела.

Что нам до них, до милых,

Веруя в справедливость,

Мы подбираем утром

То, что звало вчера…

— Мелодия пойдет, — заметил Тоша, — а текст не годится. Кто автор? Олег? Созвонимся, я ему кое-что подскажу.

— А мне понравилось, — сказала Марина.

Варвара была у них до обеда. И Марина удивилась, каким жестким, требовательным, временами упрямым становился Тоша. Они действительно работали, и работали тяжело.

— Вот так, — сказал Тоша, когда ушла Варвара. — А на следующей неделе обещал заглянуть Баринов.

— Как? — изумилась Марина. — Август Баринов?

— Август, — подтвердил Тоша. — Правда, с рождения его звали Алексеем, но посуди сама, какое это имя — Алексей. Ты послушай, как звучит: А — лек — сей. Лек — явно выпадает. А сей? Сей певец? Пришлось придумать — Август. А фамилия подходящая: Ба-ри-нов! Звучит, приманивает! Август Баринов. С этого мы с ним и начали. Помнится: скромный и застенчивый юноша. Вначале краснел от букетов. Когда это было?..

— И он действительно к вам придет?

— Обязательно. У него что-то там не ладится с концовками. И это уже стали замечать.

— Антон Евгеньевич, миленький, — взмолилась Марина, — а можно, я у вас еще немного поживу?

— Поживи, — согласился Тоша.

Марина жила уже вторую неделю у Тоши и Муратова. Она привыкла к многочисленным знакомым и приятелям, заглядывающим в эту захламленную, несмотря на все ее старания, квартиру. К знаменитым случайностям и к случайным знаменитостям, как любил говорить Тоша. Она привыкла ко многому, но никак не могла привыкнуть к некоторым странностям Тошиного характера. Очень часто Тоша «выключался». Он мог забыть, кто он, куда идет, зачем идет, наблюдая за привлекшим его внимание человеком. Мог часами сидеть на балконе, разглядывая находившихся во дворе соседей, мог с открытым ртом стоять на улице, а затем тут же несколько раз повторить поразивший его жест случайного прохожего. Сам Тоша эти странности обосновывал довольно фундаментально.

«Знаешь, ребенок, — говорил он, — величайшее дело в нашем умудренном мире — наличие случайностей. Мне всегда везло на необычное. Надо уметь всматриваться. Сколько жестов, взглядов, ухмылок, движений таит в себе человечество. Недаром сказано: „Так сыграть может только непрофессионал!“ Понимаешь: сыграть — не играя. И я „отлавливаю“ все новое, необычное, интересное. „Отлавливаю“, запоминаю и предлагаю друзьям. Иной раз одного движения губ, поворота головы, взмаха рук достаточно, чтобы сделать образ, показать характер. Детали — важнейшая вещь!»

Марина принимала Тошины оправдания, но ей было все-таки обидно при мысли, что человек, идущий рядом, через секунду может забыть о ее существовании, «отлавливая» гримасу какой-нибудь зевающей старушки.

А иной раз Марине казалось все происходящее сном — откроет она глаза, и не будет этой странной квартиры, не будет Тоши и Муратова, а за дверью раздастся всхлипывающий, полупьяный голос матери, и радио возгласит со стены: «Сегодня в Калининграде ожидается ясная, безоблачная…»

Но нет, она жила в Москве, она гладила Тоше рубашку и брюки, уже к ней, а не к нему, приходил по утрам, за своей порцией молока, самодовольный Муратов, и ее уже знали в соседнем магазине, где один из молодых продавцов, Санек, не раз предлагал ей «составить вечер». И даже фонари на Тошином участке подмигивали ей как старой знакомой.

Нельзя сказать, чтобы Тоша вел упорядоченный образ жизни. Он не пропадал по ночам, как Муратов, но днем был непредсказуем. На телефонные звонки Марина отвечала: «Он будет через полчаса». «Позвоните часа через четыре». И в трубке понимающе благодарили. Судя по Тошиным ботинкам, которые Марина тщательно отмывала, он ухитрялся находить самые грязные дороги столицы. Может быть, именно в этом у него было так много общего с Муратовым? Но зато Тоша мог попасть на любой спектакль. Его все знали и снисходительно прислушивались к его замечаниям. Марина умело напрашивалась на спектакли, о которых с благоговейными нотками в голосе рассказывала ее бывшая учительница литературы. Спектакли были так себе.

А сегодня Марину разбудил Муратов. Он теребил ее за плечо лапой до тех пор, пока она не проснулась.

— Ты совсем обнаглел, Муратище! — возмутилась Марина, но кот уже бодро побежал на кухню. Марина потянулась, застегнула верхнюю пуговицу пижамы и опустила ноги в большущие шлепанцы. За дверью, что-то насвистывая, стучал на пишущей машинке Тоша.

— За столько лет, — громко сказала Марина, — с вашими-то способностями можно было научить кота самому открывать холодильник.

— Проснулся, ребенок? — спросил Тоша, не прекращая стука.

— С добрым утром, Антон Евгеньевич! — Марина поклонилась закрытой двери и пошла на кухню.

Тоша появился на кухне, когда Муратов слизывал последние капли молока с блюдечка.

— Здравствуйте, люди! — сказал он. — Мари, ты не могла бы сегодня на обед сообразить нечто выдающееся?

— Ожидаются гости? Варвара, Баринов или Федор Лутковский?

— Нет, Рина, — улыбнулся Тоша, — из зарубежного турне вчера возвратилась моя давняя знакомая. Ее имя тебе ничего не скажет, а инструмент, коим она владеет, показывают сейчас лишь в музеях да в передаче «Забытые звуки», но она, — его лицо просветлело и он встряхнул головой, — обещала быть!

— Исполним! — ответила Марина.

В магазине, около прилавка, скучал Санек.

— Привет отвергающим! — кивнул он Марине. — Только один вечерок?

— Меняй курс! — усмехнулась Марина. — Нет ли у тебя чего-нибудь этакого?

— Валютой располагаете? — поинтересовался Санек. — Две бумажки.

— Вполне.

Санек исчез в подсобке и вынес оттуда аккуратный сверток.

— Икра, — прошептал он. — И, как понимаешь, не баклажанная. Заграничный товар.

— Работникам торговли пламенный! — попрощалась Марина и побежала в хлебный. До часа надо было еще все приготовить, убрать в квартире и одеть поприличнее Тошу.

Надежда Алексеевна была изысканно красива. Темное, полупрозрачное платье с матовыми просветами на плечах и спине, тонкое, продолговатое лицо, большие голубые глаза — весь облик этой женщины настолько гармонировал с ее движениями, голосом, словами, что казалось, все в ней было досконально, с особой осторожностью, подобрано, а затем подогнано и отшлифовано.

А как она держала ложку и вилку, как легко и бесшумно пользовалась ножиком. Марина не отрываясь смотрела на нее. Муратов, с несвойственной ему прытью, мяукал и изгибался у ее ног, и только Тоша был по обыкновению безалаберным и рассеянным, хотя и его, заметно было, коснулась тень Прекрасной Дамы.

— Все то же, то же, то же, — улыбнулась кончиками губ Надежда Алексеевна. — Милый, добрый Антоша. В Канаде я видела негров, и их смоляные прически-шары напомнили мне о тебе. У тебя в родословной не было негров?

— Нет. У меня дед был евреем, — улыбнулся Тоша.

— Это даже лучше, — невпопад сказала Марина, и все рассмеялись.

— Фатум, — задумалась Надежда, — когда я начинала, ты был знаменит…

— А когда ты знаменита, я неизвестен, — в тон ей продолжил Тоша.

— Ты сам виноват. Надо было стремиться к стабильности, думать о будущем. Зачем ты тогда ушел из театра? Красивый жест, не более. А неудача с фильмом — трагедия всемирного масштаба? Антоша, на земле ежедневно происходят тысячи подобных трагедий, но люди продолжают работать и добиваться своего. Ты оказался слишком слабым. Продавцом иллюзий. И продавал ты их по большей части самому себе…

— Мы с тобой уже не раз говорили об этом.

Они помолчали. Марина принесла открытую баночку икры.

— Угощайтесь! Заграничный товар.

— Спасибо! — Надежда Алексеевна посмотрела на Тошу. — Помнишь? Ты пригласил меня домой, а на столе лежали ломтики хлеба и блюдечко черной икры, и я сказала: «Икру следует подавать по-другому!» Ты всегда был дилетантом. Даже в этом…

— Послушай, ребенок… — прошептал Тоша, — а тебе не жаль?..

У Марины покраснели щеки. Так он называл раньше только ее, Марину. Значит, это имя принадлежало еще кому-то. Ей!

Она заставила себя промолчать, сжала пальцы в кулак, ногти правой руки до боли впились в ладошку. Марина встала и, пнув ногой недоумевающего Муратова, быстро вышла из комнаты.

— О чем ты говоришь? Не стоит… — донесся бархатный голос Надежды Алексеевны. — А то твой приемыш начинает меня ревновать.

— Ах, вы так?! — прошептала сквозь слезы Марина. — Вы так?

Она выскочила из квартиры, с силой хлопнув дверью. Сбежав по ступенькам, Марина остановилась и насухо вытерла слезы.

Около магазина Санек мыл машину.

— Возьмешь? — спросила Марина, открывая дверцу и усаживаясь на переднее сиденье.

— Всегда готов! — удивленно сказал Санек. — Есть возможность попасть в изысканное общество. Избранный круг у меня дома!

— Тогда поедем! — приказала Марина.

— Видишь ли, — произнес Санек, — я живу здесь.

И он кивнул на соседний дом.

— И ты через улицу на машине? — усмехнулась Марина.

— Во-первых, авто всегда перед глазами, так спокойнее, — рассудил Санек, — а во-вторых, — престиж. Должность обязывает.

— Браво! — похвалила Марина.

В комнате было полутемно, мягко светили бра, из колонок неслась музыка. Марина полулежала на мягком диване, а рядом с ней пристроился Санек. В углу шепталась какая-то пара. Остальные танцевали. Здесь верховодила Томка, крупная, дородная, кажется, студентка. Сейчас она прижимала к себе долговязого, усатого Вадика, пытаясь дотянуться макушкой до его подбородка. Вадик танцевал расслабленно, нехотя.

— Ладненькая, — шептал Санек Марине, — ну давай еще одну рюмашку. Не стесняйся. Какая у тебя красивая ножка. Дай-ка мне свои губки.

— Отстань, — отмахнулась Марина. У нее шумело в голове.

— Потерпи, — просил Санек, еще полчасика, и мы будем одни. И все будет ладно. Пригуби!

Он протянул бокал с какой-то жидкостью.

— Расслабляет…

Марина попробовала и чуть не выплюнула напиток, оказавшийся на вкус приторно-сладким.

— Как хочешь, — усмехнулся Санек. — Не настаиваю — демократия!

Писк звонка показался неправдоподобно жалким.

— Это еще кто? — встрепенулась Томка. — У нас полный комплект.

— Побачим, — Санек нехотя поднялся и вышел в коридор.

— Вот, гражданин требует, — сказал он, пропуская в комнату Тошу.

— Марина, пойдем домой, — попросил Тоша.

Марина привстала и с недоумением посмотрела на него.

— Зачем? — выдавила она. — Вы мне кто? Идите к ней.

— Марина, пойдем, — повторил Тоша. — Ты не понимаешь, что делаешь!

— А вам какое дело? — Марина покачнулась. — Вы что, моя мама?

В углу захихикали.

— Я отвечаю за тебя, — серьезно сказал Тоша.

— Перед кем это? — поинтересовались из угла.

— Перед самим собой, — сказал Тоша. — И без тебя я отсюду не уйду.

— Слушай ты, — встал перед Тошей Санек. — Наигрался с девочкой, хватит.

Как Тоша ударил, никто не заметил.

— А-а! — закричал Санек, отлетая к стене. — Бьют!

Вадик взял со стола бутылку и двинулся на Тошу.

— Замри! — крикнула Томка. — Срок захотел? Все замрите. Санек, — она смерила глазами Тошу. — Позвони в милицию и сообщи, что у нас возник хулиган, дебоширит. Пусть прибудут и заберут.

— Марина, — сказал Тоша, — я тебя жду.

И он вышел.

Марина встала и медленно пошла к двери.

— Уходишь? — бросил ей вслед Санек. — Ну и катись! На улицу выйду, пальцем поманю — любая пойдет. Почище тебя…

Марина вышла из квартиры. Голова кружилась. Она, с трудом опираясь о стену подъезда, спустилась по лестнице. На лестничной площадке ждал Тоша.

— Вот я, — прошептала Марина, — возьмите меня.

— Какой ты все-таки глупый ребенок, — сказал Тоша, подхватывая ее.

Очнулась Марина рано утром. Она лежала на тахте, одетая. Голова ныла. Неужели у нее даже не хватило сил переодеться? Марина начала вспоминать события вчерашнего вечера, и ей стало не по себе.

«Ну и ну, — подумала она, — дожила».

Она встала и на цыпочках подошла к двери. Прислушалась. Приоткрыла дверь. Тоша спал. Марина опустилась на пол, легла, прижалась к дорожке и поднесла голову под раскрытую Тошину ладонь. Его пальцы невесомо лежали на ее волосах. Марине захотелось чуть приподнять голову — тогда бы рука скользнула по затылку и как бы погладила ее.

Из дверного проема за ее действиями с интересом наблюдал Муратов. Такого он еще не видел.

Марина вздохнула, осторожно отползла назад и встала. Она по-тошински встряхнула головой и отступила к двери.

«Я люблю его! — испугалась Марина. — Я его люблю».

После вчерашних событий (пинок ногой) злопамятный Муратов объявил Марине бойкот. По вопросам утреннего кормления он обратился к Тоше.

— Даже коты, и те важничают, — осторожно заметила Марина.

— Будешь чай? — спросил Тоша, Спросил как ни в чем не бывало.

— Буду. — Марина присела на табуретку. Как все-таки трудно чувствовать себя виноватой, когда тебя не бьют, не ругают, а просто предлагают сесть и позавтракать.

«Я заслужила хорошую оплеуху, — подумала Марина, — даже две».

Тоша отправился в очередной набег на букинистические магазины, а значит, ждать его можно было часа через два или вечером — это зависело от того, на какую именно книгу он наткнется. Муратов спал на балконе, и даже во сне от него исходили волны презрения по отношению к Марине. Марина взяла сетку и пошла в магазин.

— Привет! — беззлобно сказал Санек. — Шоколадное масло поступило. Тебе отвесить? Будет чем кормить твоего шизика.

Марина отвернулась.

— Ну что ты? — Санек наклонился через прилавок. — Твой мужик ничего. Классно мне врезал. Тут такое дело…

Он оглянулся и продолжил шепотом:

— Старушенции тобой интересовались, активистки. По какому праву живешь? Прописана ли? И так далее… Оформляйся. Могут быть неприятности.

— Дай масла триста граммов, — попросила Марина.

Вернувшись, она вытащила из серванта телефон, узнала по справочному код Калининграда и позвонила домой. Телефон был у соседки.

— Алло! — прозвучал ее зычный голос.

— Это я, Марина! Людмила Ивановна, позовите маму, пожалуйста!

— Мариночка! — обрадовалась соседка. — Откуда ты? Куда ты запропала?

— Потом, Людмила Ивановна, потом. Я скоро приеду. Позовите маму.

— Сейчас, Мариночка, сейчас.

Было слышно, как трубку опустили на стол, и голос соседки, уменьшенный вдвое, кому-то сказал:

— Ее блудливая доченька звонит. Сами понимаете: яблоко от яблони…

Наконец трубку взяла мать.

— Алло, Марина.

— Мама, я в Москве. Ты получила мое письмо?

— Да. Но я ничего не поняла. Где ты остановилась?

— У одного хорошего человека. Ты его не знаешь.

— Ты с ним живешь? — на ужасающе высокой ноте спросила мать.

— Нет! — закричала Марина. — Когда я приеду, принесу тебе справку!

И она бросила трубку.

— Надо уезжать, — прошептала Марина. — Надо уезжать…

Когда Тоша вернулся, держа в руках кипу стянутых бечевкой журналов, Марина встретила его у порога бодрая и веселая.

— У нас праздник? — предположил Тоша.

— Отчасти, — сказала Марина. — Проводы. Мне пора домой.

— Так сразу? — удивился Тоша.

— Да, — подтвердила Марина. — Я звонила маме. Она сердится.

— Ну что ж, — рассудил Тоша. — Будем провожать.

Марина виновато улыбнулась.

— У нас кончились деньги. И мои, и ваши.

Тоша обвел взглядом книжную полку и вытащил из нее несколько книг.

— Я скоро, — сказал он.

— Вот и все, — сказала Марина появившемуся откуда-то Муратову. — Все, котище. Можно тебя погладить?

Муратов подошел к ней и подставил спину.

— Ты знаешь, почему я люблю вокзалы? — говорил Тоша, и Маринин чемодан подпрыгивал в его руке. — На вокзалах поведение людей всегда неожиданно, даже для них самих. Нечто вроде экстремальной ситуации. Сколько чудесных поз, взглядов, пробуждающихся чувств… Какая игра! Один миг встреч и расставаний чего стоит. Иной раз такое уловишь — мороз по коже. И знаешь, на каждом вокзале по-разному: железнодорожные, речные, авто, авиа… Как славно, что у города обилие вокзалов.

— Мы познакомились на вокзале, — напомнила Марина.

— Правильно. Я искал там что-то новое, но ничего не было.

— Кроме меня?

— Кроме тебя, — согласился Тоша.

Он оглянулся и стал судорожно ощупывать свои карманы.

— Знаешь, я, кажется, потерял билет.

— Он у меня, — успокоила Марина. — Мужчинам деньги и документы нельзя доверять.

Вагон они нашли сразу. До отправления оставалось совсем немного. Толстая, но проворная проводница уверенно выставила его:

— Скоро двинем, не прыгать же тебе на ходу. А за дочку не бойся, довезем в целости и сохранности.

Марина стояла в коридоре, прижавшись лицом к вагонному окну. Она пыталась открыть его, но не могла. Окно было заперто или забито.

Тоша топтался на платформе и рассеянно смотрел на нее, на линзах его очков играли солнечные зайчики. На мгновение Марине показалось, что он все понял. Он обо всем знает: и как она его любит, и что она без него жить не может, и что она к нему обязательно приедет через год, через месяц, через…

Но Тоша вдруг улыбнулся, поймав какой-то новый для себя жест, и стал машинально повторять его, стараясь удержать в памяти.

А поезд качнулся и пошел, пошел…

Content

Михаил Кагарлицкий
Несколько дней в августе