Уличная магия 3: Турнир (СИ)

========== Предисловие: о горячих углях ==========

От автора: эта песня перевернула мой мир. Я слушаю ее на протяжении двух месяцев - почти каждый день. Поэтому, думаю, она как раз сюда впишется (перевод литературный, но не детально-оригинальный).

…Нам слова не дают сказать,

Ведь правда колет им глаза.

Конечно, проще нас связать

И подчиниться приказать!

Но я из тех, кто не молчит.

Моя душа за всех кричит.

Я эхо тех, чьи голоса

Ушли уже давно в лета…

Свергнем эту власть,

Мы свергнем эту власть!

Мы не дадим украсть,

что нам принадлежит

Свергнем эту власть,

И ей придется пасть!

Мы встали, пробил час

Борьбы не насмерть, но за жизнь.

(с) Le Roi Soleil – Contre ceux d’en haut

- Слышишь, Саске?

Он молчит и смотрит в сторону, только чтобы не встречаться со мной взглядом. Только чтобы не показывать своей слабости.

Город. Сложно понять, что я чувствую, видя неприступные колонны небоскребов, гордые зубцы новеньких высотных зданий и морально устаревшие многоэтажки. Конечно, они не столь величественны, как офисные собратья, но зато многое пережили. Теперь в них живут не только люди, но и что-то еще.

Что-то совершенно особенное.

В то же время город – разделенная на ячейки бетонная коробка, безликое убежище, грязный и пыльный мир равнодушия. Большой муравейник для больших муравьев, которые привыкли считать себя венцом эволюции.

Странно.

Я не испытываю страха, хотя в первую очередь ожидал почувствовать знакомый ледяной захват где-то в области горла. Здесь я едва не погиб. Здесь умерли мои родители, и кажется, что в каждом углу поджидают опасности и ловушки.

Но тут же я встретил Саске. Был по-настоящему счастлив. Здесь же я оставил свои незавершенные дела и… прошлое.

- Саске…

Наконец, он поворачивает голову. Готов – я вижу. Когда мы подъезжали к главной дороге, его руки дрожали и пальцы соскальзывали с руля, как змеи с раскаленной кочерги. Я чувствовал и видел страх Саске, но не мог объяснить его происхождение. А пробовал спросить – слова застревали в горле распорками и зазубренными стрелами.

- Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, - тихо просит он, и на лице тают остатки растерянности. Учиха съезжает к обочине в подходящем для разговора месте – мы только что выехали за пределы торговой зоны, и за поворотом начинается дорога к частным домам.

- Так, начало мне уже не нравится. Хочешь, чтобы я пообещал не высовывать нос за прутья своей золотой клетки?

- Почти, - заглушив двигатель, Учиха поворачивается ко мне. А я опускаю взгляд в притягательную галочку, образованную воротом легкой синей рубашки.

- Слушаю.

- За этой чертой может произойти все, что угодно. Я просто хочу, чтобы ты не рисковал и не делал глупостей. Заварушка, в которую ты угодил, была создана мной и мной же будет устранена. Но я не смогу этого сделать, если буду все время беспокоиться.

- Ты уже пробовал засунуть меня куда подальше, и что из этого вышло? Мы оба чуть не сдохли. Не проще ли сделать меня союзником, а? Ты же знаешь, что я не смогу сдержать обещания, если случится что-то плохое.

- Дело не в этом. Дело в том, что ты - моя единственная слабость. Данзо знает об этом. Да, черт, все об этом знают. Но уничтожать тебя бессмысленно, иначе я стану неуязвим. Но если пойти другим путем – тогда я встану на колени.

- Саске…

- Нет, подожди. Я долго думал, как объяснить все это, чтобы дошло. Пожалуйста, не перебивай. Наруто… - Учиха трет лицо ладонью и снова переводит на меня серьезный взгляд. – Я прекрасно понимаю, что держаться вместе – это наилучший вариант. Даже такой придурок, как я, способен делать выводы. Дело не в клетке. Я хочу, чтобы ты лишний раз не дергал за уши кошку, понимаешь? Так уж получилось, что мой возлюбленный - мастер наживать неприятности на свою задницу. С того момента, как мы решили вернуться, начался новый цикл. Это не игра. Одна ошибка может стоить чьей-то жизни… твоей, моей, Кибы, Гаары, Конан или Кабуто – пострадать может кто угодно. Прежде, чем совершить шаг, ты должен, нет, просто обязан все обсуждать со мной. Я обещаю тебе то же самое – никаких спонтанных действий, пока нет гарантий победы.

Повисает неуютная пауза. Дожидаясь ответа, Саске нежно дотрагивается до моей щеки и оглаживает контур лица. Контраст нежности с почти грубыми словами знакомо опаляет нервы. Мне кажется, или в стенах города это чувствуется намного острее?

- Как же ты любишь все усложнять.

- Просто скажи «да». Да, я не буду глупить. Я буду думать прежде, чем делать.

- Саске, боюсь, это не зависит от чьего-то желания. Когда дело касается тебя, я просто теряю разум.

- Наруто, пожалуйста.

- Хорошо. Ладно. Я не буду делать глупостей, а ты не будешь вести себя как ублюдок с воспалением заботы. Идет?

- Если ты лжешь, то мы оба в дерьме. Понял?

Мягкое урчание мотора сводит на нет мое раздражение. С одной стороны, он прав. С другой… я просто не способен согласиться с подобным положением вещей. Контроль над эмоциями – это не мое, уж Учиха-то должен знать.

- Я связался с Конан. Она оставила ключи в почтовом ящике.

- Ключи?..

Наконец, губ Саске касается легкая ухмылка.

- Ты правда поверил, что я продал наш дом?

Когда-нибудь я точно убью его.

***

Распахнув дверь, Саске без лишних слов пропускает меня вперед и прячется от взгляда под челкой. Мы вернулись в привычное, знакомое место, но ощущения такие, будто ступаем по раскаленным углям. Я думал, будет легче. А Саске знал – не будет.

Страсть.

Любовь.

Желание.

Привычка.

Боль.

Ненависть.

Горечь.

Ностальгия. Ностальгия на краю губ, на кончиках пальцев, в ускорившемся пульсе. Танцует неизвестный беззвучный танец на каждом углу этого дома.

Одноэтажная студия. Две спальни – хозяйская и гостевая, одна из которых оборудована под магический кабинет с реквизитом. Две ванных комнаты. Царская Кухня, где каждый сантиметр пропитан сухой сдержанностью Учихи. И оранжевая, до рези в глазах яркая стена в гостиной. Я кладу на нее ладонь и едва сдерживаю жгучее желание повторить вопрос:

«Слышишь, Саске?…

Мне кажется, там что-то бьется».

Не хватает шумного Кьюби, но мы оставили и его, и Шарин на попечение знакомых из другого мира. Учиха боится, что у нас не будет времени, чтобы ухаживать за ними. Я боюсь, что им будет смертельно скучно без моря, солнца и семьи.

Мы оба боимся, что придется убегать, бросая все, что нам дорого. Поэтому лучше оставить их в безопасности.

Неуверенное прикосновение к плечам – мне горячо даже сквозь плотную ткань серого растянутого свитера. Касание отдается дрожью, но я не поворачиваюсь.

Он прижимает меня к треклятой стене всем телом. Давит так, что легкий страх и растерянность почти перерастают в панику. Но касания как всегда очень нежные, никакого принуждения.

- Только попробуй меня обмануть.

Угрожающий тон ничего не колышет в моей душе. Я уже успел подавить в себе ярость по поводу этого глупого обещания. Саске нужна железная уверенность, клятвы, заверения. Обязательность.

Он хочет мне верить.

- Саске, ты опять играешь не по правилам. Не провоцируй странных ситуаций, чтобы мне не пришлось рисковать.

- Это, по-твоему, честно?

- Вполне.

- Господи, Наруто! – его нервозность не удивляет. Тоскливая мина – тоже. Учиха заставляет меня повернуться лицом и в бессильном порыве утыкается куда-то в шею. А затем снова выпрямляется, и я вижу в нем прежнего Саске. Болвана, который слишком сильно боится потерять. Настолько, что готов сделать это раньше и специально.

По-моему, глупо выбрасывать кошелек с кредитками в окно, только из-за страха когда-нибудь не найти данный предмет на привычном месте. Еще глупее, спотыкаясь, бежать по лестнице, осознав, что сделал глупость. А потом прыгать за куском кожи и пластика под колеса.

Ладно хоть я - человек, а не вещь.

- Тебе страшно. Думаешь, мне нет? Я прекрасно понимаю, что мы ныряем в кипящий котел. Со смертью Дейдары ничего не закончилось – ты же должен это понимать. Ты должен понимать, что может случиться все, что угодно.

- Вот именно.

- Тогда чего ты хочешь от меня? Обещания, что я не переступлю порог дома, если ты будешь в опасности? Идиот, да?

Злой поцелуй заставляет меня захлебнуться воздухом и словами. Кипучими, едкими. За два года я почти забыл, что поцелуи Саске бывают такими жесткими, на грани с болью. Если честно, мне немного не хватало острых лезвий под кожей.

- Черт тебя раздери.

Он отпускает меня и уходит в сторону кухни. Громыхает там чем-то металлическим, наверное, любимыми кастрюлями. Сегодня на ужин будет нечто очень вкусное… вместо извинений.

А я позволяю себе сползти по оранжевой стене и сесть на пол.

Мы вернулись…

В этих словах понамешано столько всего, что в ушах звенит от переизбытка эмоций. О каких углях я забыл, когда входил в дом?

Сцена.

Публика.

Фокусы.

Наша стихия. Наверное, мы оба успели немного подрастерять навыки. Пальцы Саске стали грубее – он приноровился чистить рыбу за минуту, между делом жонглируя ножами. Мои волосы выгорели и теперь бережно хранят запах морского бриза. Еще я могу из досок сделать лодку и уплыть куда-нибудь подальше.

И в кармане джинсов лежит маленький мешочек с моими собственными разномастными жемчужинами. Вот и все, что с нами случилось.

Куда бы их приспособить? Может быть, сделать какой-нибудь арт-объект? Ночью пришью Саске на кухонный фартук, пусть радуется.

Учиха, конечно же, проявляет любопытство по поводу того, что смешного я нашел в пыльной гостиной. Он ждет, когда я успокоюсь, скрестив руки и прислонившись к дверному косяку. Ждет терпеливо. Просто наблюдает. Однако, дождавшись, задает несколько неожиданный вопрос.

- Куда ты хочешь двинуться первым делом?

Поднимаю взгляд и долго рассматриваю его – уже спокойного, собранного, внимательного. Конечно же, это вызывает новые подозрения. Саске не из тех, кто соглашается с неопределенностью. Он что-то задумал. Что-то решил.

Самостоятельно. И показывает это, чтобы я понял – не надейся, мы не закончили.

Ублюдок.

- В парикмахерскую. Потом я хочу увидеть Кибу. И Гаару тоже. Еще Конан. И знаешь… Какаши, пожалуй…

- Наруто, скажи, что ты меня любишь.

- Зачем? – хмыкаю, склонив голову к плечу.

- Я очень давно не слышал этих слов.

Холодок подбирается к моему сердцу, а слова громом отдаются в голове. Как это? Давно не слышал?.. Разве?

Лечение было очень долгим и не должно давать последствий. Но иногда, только когда дело дрянь, я чувствую, как орган перекачки крови в моем теле превращается в колючего ежика и ерзает между органами.

Саске об этом не знает. И знать не должен.

- Я люблю тебя.

- Уверен?

- Ну, конечно, а как иначе? Слово эльфа, - я улыбаюсь, выродок улыбается тоже. Надеюсь, он воспримет напряжение в моей улыбке как последствие неприятного разговора.

- Поехали.

Все изменилось, но осталось прежним. Я не могу доказать свою искренность, он не может отбросить страхи. Мы снова будем барахтаться в рыболовной сети… два угря с толстыми мордами – юркие, но физически не способные пролезть через маленькую дырку.

И я встаю, чтобы догнать Учиху у самого выхода. Чтобы обнять со спины, почти так же жестко как он несколько минут назад обнимал меня в гостиной.

- Я готов умереть за тебя, придурок. Неужели ты думаешь, что я чувствую это только потому, что мне жаль? Что я привык? Саске, я даже представить не мог, что возвращение напугает тебя так сильно.

Мы садимся у закрытой двери и утыкаемся друг в друга – будто мальчишки, сбежавшие от злой мамки с ремнем и нашедшие поддержку друг в друге.

- Может быть, стоит вернуться?

- Нет. Нет, мы же решили, что готовы. И справимся. Не раздувай из мухи слона раньше времени. Наше убежище никуда не денется.

- Наруто, я… я такой идиот, - Саске зарывается пальцами в челку и вдруг ухмыляется. – Ты не будешь с этим спорить.

- Не буду. Я тоже так думаю. И я даже рад – раньше ты все держал в себе, а теперь проявляешь свои чувства хоть как-то. Тупо, конечно, и по-идиотски. Но проявляешь.

- Давай выпьем, когда вернемся?

- Давай. Если тебе станет от этого легче – давай даже займемся необузданным животным сексом на грязном пыльном полу.

- Еще слово, и я никуда не поеду. Потому что со стояком в этой машине сидеть невозможно.

- Старая была лучше.

- Однозначно.

Учиха прижимается к моему лбу. Я уже привык к этому жесту – это значит, что мы друг друга поняли. Хотя бы частично.

- Добро пожаловать домой.

- С возвращением.

Больно оставлять позади место, в котором мы могли спрятаться от любых ужасов.

Но если ничего не изменится, то я никогда не перестану просыпаться от кошмаров, а Саске никогда не обретет уверенность в завтрашнем дне. Будущее не прояснится – так и останется далеким призраком, перебирающим в руках самые ценные и жгучие угольки.

Страсть. Любовь. Желание. Привычку. Боль. Ненависть. Горечь. Сцену. Публику. Фокусы.

Иногда мне кажется, что в нашем случае все это – единое и неразрывное целое.

- Все, поехали. Я хочу как можно быстрее вернуться к последнему пункту твоих грандиозных планов.

Голос Саске совершенно неожиданно выдергивает меня из облака сумбурных мыслей. Поэтому я говорю первое, что падает на язык.

- Ты так соскучился по Какаши?

- Я соскучился по грязному животному сексу на Нашем ковре.

- О, и правда. Уверен, ковер тоже соскучился по твоей заднице.

- По твоей, - небрежно, но уверенно кидает Саске.

Бросив ему безразличную мину, молча поднимаюсь и иду следом.

Все будет хорошо. Слышишь, Саске?

Наверное, не нужно спрашивать. Слышит. Невозможно не услышать, как звенят струны наших душ. Как смеется мечта. Как поет улыбчивая ностальгия.

Нам страшно, но мы этого хотели. Поэтому все хорошо.

Все обязательно будет хорошо.

========== О сюрпризах, стрингах и мигающем свете ==========

- Я буду скучать по ним. Нет, правда, буду. Ты был похож на педика и, когда я стоял рядом, становилось ясно, кому ты принадлежишь. Но и так тоже неплохо.

- Нда? – одариваю Саске чувственным подзатыльником. – Раз ты так жалеешь, хочешь, я буду одеваться в розовое? Маечки там, гольфики.

- Не забудь про мини-юбки. О да.

- Множественное число? Хочешь, чтобы я надевал сразу несколько? – перекидываясь едкими замечаниями с Учихой, ерошу ладонью остатки моей растрепанной шевелюры. Немного непривычно – но здорово. Надеюсь, цвет волос тоже со временем вернется в обычное состояние. А то как педик, ей-богу.

- Лесенкой. А под ними – колготки в сеточку.

- Если бы ты не вел машину, я бы ударил тебя лицом об асфальт.

- К сожалению, это сразу разрушит твой новый гомо-образ. И вообще, чего ты такой раздражительный?

- Иди нафиг. Куда мы вообще едем? Я не помню этой дороги.

- Киба прислал мне адрес на е-мейл. И, если я правильно понимаю, мы почти приехали.

Когда я вылезаю за край лобового стекла, накатывает почти мучительное желание увидеть Кьюби. Я знал, что буду скучать по нему, но не ожидал, что это произойдет так скоро.

- Погоди-ка… адрес? Новый адрес?

- Новый.

- Он переехал?

- Я скажу больше, он живет не один.

Наверное мои брови решили покинуть лицо, устав от эмоциональности хозяина.

- С Гаарой?!

- Давай, ори громче.

Вместо ора я смеюсь, запрокинув голову назад.

- Натурал он, ага. Волосатые яйца Учихи, бр-р-р, ужас какой!

- Чего?..

- Насколько я помню, Киба был категорически против твоих гениталий.

- Будь добр, объясни, почему вы их вообще обсуждали?..

- Просто пытаюсь сказать, что его несколько беспокоило мужское начало в партнере. Такие дела.

- Нет уж, не увиливай от темы! Какого хрена?

- Саске, давай обсудим это дома? Не веди себя как доебчивая женушка.

- Это я-то доебчивая?! Наруто, мать твою! – более-менее ровно свернув к парковке во дворе, Саске дарит мне взгляд из коллекции «Специально для Узумаки». «Раздраженный обыкновенный», я полагаю. – Даже не думай, что мы закончили.

Выскользнув из машины, развожу руками и поднимаю глаза. Отличный выбор, если это то, о чем я думаю. Интересно, давно они решили жить вместе?

Саске возвращает мне подзатыльник и проходит мимо, к подъездам.

Ждать приходится недолго. Киба легко распахивает дверь, не потрудившись вытащить изо рта зубную щетку. В одних семейниках, с совершенно невозмутимым выражением лица.

Которое ме-е-е-едленно приобретает характерные признаки шокового состояния.

- Кто там? – мягко интересуется голос Гаары откуда-то слева. Видимо, он только успел подойти к дверному проему.

- Фафке и… Нафуто… э…

Акамару, периодически обладающий куда более стремительным полетом мысли, чем его хозяин, решает не терять времени даром. Протиснувшись между ногой Кибы и дверью, он одним тяжелым прыжком сбивает Саске с ног.

Его. Не меня.

Сволочь лохматая. Лохматая и неблагодарная.

- Привет, Киба. Интересно, почему я последний узнаю о том, что вы успели свить себе гнездышко?..

- Наруто! – пока Инузука пытается выйти из состояния еррора и покрывается краской с головы до кончиков пальцев ног, Гаара ныряет у него под рукой и лезет обниматься. – Ты больше не похож на педика! А жаль!

- Помогите, - как-то обреченно просит Саске. Как человек, которому точно никто не поможет. Но позвать надо. Ради сохранения традиции.

- Гаара, ну а ты-то какого черта молчал? Почему я не знаю о том, что вы живете вместе?

- Почефу мы не снаеф о тоф, что вы собфались вефнуться? – возмущенно перебивает Киба.

- Ребят… - удушенный Учиха не бросает попыток спастись. Я думал, он уже потерял надежду.

- По такому случаю надо выпить, да, Наруто? – Гаара странновато ухмыляется, заставляя меня вспомнить наши первые встречи и разговоры. Наверное, эти воспоминания теперь будут лезть буквально отовсюду?..

- Как скажешь, Саске как раз накрыло, - перевожу взгляд на бесполезно упирающегося любовника. Акамару хитрый пес – он не просто придумал способ удерживать его на месте, но и умудряется при этом тщательно вылизывать лицо. Боюсь, примени он эту способность против меня, то любое сопротивление было бы бесполезно. У Саске есть хотя бы шансы.

И надежда.

- Только мы еще сегодня собираемся навестить кое-кого. Поэтому давайте не перебарщивать.

- Ну, неф, пить - так пить! – ворчит Киба. – Дальше на такфи поедете.

***

Сопротивляться уговорам Кибы, когда он настроен решительно – абсолютно бессмысленное занятие. В этом плане они с Акамару как два сапога, и мне даже жаль, что Саске этого еще не понял.

- Что вы собираетесь делать дальше? – тихо спрашивает Гаара, переодевшийся в растянутую до жутковатых размеров футболку со Спанч Бобом и шорты, покрытые неприлично улыбчивыми кокосами. – Плыть по течению?

- Нет, - пока эти двое обсуждают что-то на балконе, у меня есть время перекинуться с Гаарой парочкой адекватных слов. – Мы хотим вернуться на сцену. Только немного иначе. Не порознь – вместе.

- То есть?

- Хотим совместное шоу, как тот концерт. Настоящую феерию.

- Какаши в курсе? Он должен знать об этом.

- Вообще-то мы собирались поговорить с ним сегодня. Но, как видишь, нас засосала ваша гостеприимность. Кстати, Гаара, как тебе удалось? Он же… черт, когда вы приезжали, я был удивлен, но не верил, что все настолько серьезно. Он был гомофобом…

- У того, кто называет себя гомофобом, самый большой заеб на мальчиках, Наруто. Я умею разворачивать полюса.

Мистическое мерцание глаз Гаары завораживает. Неспроста он всячески выделяет их косметикой.

- Это шокирующая новость. Но я очень рад за вас.

- Ты хорошо выглядишь. Я рад, что тебе стало лучше. Этот отдых был необходим, верно?

- Как воздух. Но… если честно, проблемы никуда не делись. Может быть, их стало даже больше.

- Зато теперь вы способны их решить.

- Так, вы двое! – быстро приблизившись, Киба громко ставит пиво на край стола. – А ну давайте пейте! Сидят, щебечутся! Вы мужики или нет?!

- Наруто – не совсем… - скромно дополняет Учиха с балкона, чем вызывает у меня спонтанное желание кидать тяжелые предметы. – Он носит мини-юбки. И колготки.

- В сеточку? - елейным голоском добавляет Гаара. – Интересно, а мне пойдет?

- Сеточка стройнит, а ты и так глиста, - вступаю я, несколько раздраженно открывая новую банку. Хотят дури – сейчас они ее получат. – Это вон, Саске надо сеточку. А то жопа скоро будет из трусов выпадать.

- Не понял, - хмыкает Учиха. – Хочешь сказать, что я жирный?

Лохматая физиономия высовывается из-за двери и пеленгует меня «критически раздраженным».

- Ты в зеркало давно смотрел?

Пока я пытаюсь издеваться, Киба пристально осматривает фигуру Саске. Учиха совершенен – уж мне-то это не знать, но я ведь не могу простить ему шутки про колготки?

- Вряд ли я успел катастрофически расползтись за час.

Салютую ему банкой пива.

- Хмель и солод. Жуткая штука. Поделай приседания, говорят, это возвращает пердакам приличную форму.

Тут Гаара не выдерживает и начинает заливаться хохотом на упомрачительно недосягаемой ноте.

- Какие же вы все-таки придурки, - глубокомысленное изречение Кибы как топором обрубает продолжение спора, которое я успел придумать. А жаль, там были не такие уж глупые варианты.

- Ну я хотя бы веду себя по-мужски, - Саске все-таки отпивает из своей банки, которую опасно вертел в руке. Кажется, желание метать предметы пробуждается не только во мне.

Раунд два.

- Поставь банку, а то корсет не сойдется, Жемчужинка.

В мои планы совсем не входило доводить Гаару до истерики. Честно.

- Когда будем в магазине, не забудь напомнить мне про стринги, Наруто. Я натяну их тебе на голову.

- Их не на голове носят. Очень жаль, что ты не знаешь столь очевидных вещей. Хотя, что это я, свои-то ты наверняка потерял в жировых складках.

- Заткни-и-и-ите-е-есь, - воет Гаара, держась за живот. Акамару подвывает ему – чисто за компанию. Киба очень сдержанно хихикает. Он ведь на стороне выродка.

Зачем-то я пытаюсь представить Саске потерявшего в жировых складках свои стринги. Святые единороги, фантазия, что ж ты делаешь!..

- Тебе конец, - почти дружелюбно улыбается Учиха. – Если есть последнее желание, лучше скажи его сейчас.

- Есть. Хотелось бы умереть от руки тощего человека. Личные предпочтения.

Я говорил, что неплохо уворачиваюсь от летающих объектов? Это я заметил еще в школе, на уроках физкультуры. Правда, от пивных брызг увернуться не получилось, но это не беда.

Пока Гаара загибается от смеха, а Киба серьезными мужскими доводами пытается усмирить Саске, Акамару радостно лает в мою сторону. Наконец-то понял, что я больше всех рад его видеть.

- Ты мой мальчик! Иди сюда, иди ко мне! Да ну к черту этих Учих и Инузук, давай жить вместе? Акамару, хороший пе-е-е-ес, - неподъемная белая туша ластится ко мне, но хотя бы не пытается опрокинуть. И то хлеб.

- Узумаки, ты просто не представляешь, что тебя ждет! – уверяет голос Саске, внезапно ставший приглушенным. Подняв голову, обнаруживаю, что Киба снова утащил агрессора на балкон, вести серьезные беседы и крепко прикрыл дверь.

Спустя минут пять, Гаара приходит в себя. Правда, его щеки раскраснелись, а взгляд стал лихорадочным.

- Наруто, мне так тебя не хватало. Вас обоих. Ты просто не представляешь.

- Почему же. Мне тоже. Саске всегда такой ублюдок, но он тоже очень рад.

- Это видно. Ты изменил его, Наруто. И сам ты тоже изменился. Я почти перестал беспокоиться.

- Почти?

Как всегда переход к серьезному разговору у Гаары получается неожиданный.

- Тебя что-то тревожит. Помимо всех этих волнений, связанных с вашим возвращением. Есть что-то еще, да?

И как ему всегда удается понять, что не все так просто? Не знаю. Магия какая-то.

- Есть проблема с моим сердцем, - понижаю голос до полушепота и стираю с лица пивные капли. – Саске не знает.

- Что значит, есть проблема?

- Если объяснять коротко и твоим языком – свет мигает. Непорядок с пушкой*.

Легкая озабоченность на лице Гаары уступает место настоящему волнению.

- Почему он не знает?

- Иначе не согласился бы вернуться. И сейчас лучше ничего не говорить – лишняя паника ни к чему, а он может сделать из этого настоящую катастрофу.

- Мне стоит подсказывать, что ты поступаешь неправильно, утаивая такие важные вещи, как серьезные проблемы со здоровьем?

- Нет. Мне и не хочется, поверь, но и отказываться от сцены не хочу. Это убьет меня гораздо быстрее.

- А если что-то случится? В самый важный момент?

- Не случится. Разве я говорил, что все настолько серьезно? Это мелкая неисправность. Просто немного беспокоит… и все.

- Я надеюсь, ты знаешь, что творишь. Мы ведь помним, что утаивание не приводит ни к чему хорошему?

Стараясь деть куда-нибудь свою нервозность, закусываю губу. Гаара прав – молчание иногда приводит к куда более опасным последствиям, чем высказанная в глаза правда.

Я знаю это на своем опыте, тогда почему?..

Саске будет в ярости. И в ужасе. Потому что не знает, насколько все серьезно. Я тоже не знаю, так?

Есть еще одна мысль, от которой я не могу отделаться, как бы сильно ни хотел.

Будет ли он действительно напуган?

Этот трусливый вопрос из тех, которые родились в болоте моего недоверия. И живут в его изрядно подсохших, но все еще деятельных слоях…

- Эй, а теперь-то чего носы повесили? Обсуждаете какую-нибудь мелодраму? – Киба уже достаточно выпил, чтобы не замечать серьезной атмосферы. Так что нам это даже на руку.

- О, Марио был так жесток с Эсмеральдой! Мама мия, - пафосно возвещает Гаара.

Я благодарю его улыбкой. Саске нужно подготовить. Он должен видеть, что со мной все хорошо. Если не давать трусливым мыслям волю, и просто верить.

Этому я тоже успел научиться.

***

- Саске, насколько ты силен в караоке? – голос Гаары доносится до меня как сквозь плотное поролоновое одеяло. Но чувство важности вопроса выдергивает из омута сна, и я практически просыпаюсь – даже пригревшись на уютном кожаном диванчике.

- Нет. Только не это.

- Гаара, нет, - вторит ему Киба. – Пожалуйста.

- Наруто, а ты? Силен ведь?!

- А то! – все-таки продрав глаза, я героически перебираюсь через тушку Саске. Тушка пытается всячески помешать моему шествию: удерживает за руку, потом за край джинсов и под конец – за штанину. Последнее и вправду почти что останавливает, но жгучее желание растормошить сонное царство все-таки сильнее.

- Что будем петь?

- Что-нибудь веселенькое, - Гаара увлеченно щелкает пультом. – Микрофон нужен?

- И так сойдет.

- Гаара, только не хренов…

- Оп-па гангам стайл!

- Я знал, что ты жестокое чудовище… но чтобы настолько…

- Ну ладно, можно что-нибудь менее въедливое… Nirvana подойдет?

- Врубай!

Оставшуюся часть ночи мы наверняка проведем под мои и вопли Гаары - очень, очень хреново поющего “Smells like teen spirit”. Где-то к середине песни я понимаю, что Саске тоже подвывает нам. Тихонечко.

А потом все становится дымчатым и густым.

Хорошо навестили друзей, ничего не скажешь.

*Наруто имеет в виду «пушку» светотехников - это белый луч света, который подсвечивает главное действующее лицо на сцене.

========== О кофе, чуткости и креветках ==========

Удивительно, как человек может измениться за два года. Стиль, вкусы, предпочтения, привычки и прочие особенности могут стать не просто другими – полностью противоположными первоначальным. Не стоит говорить о том, что и мир вокруг таких людей кардинально меняется и это совершенно нормально.

Но, если честно, я никак не ожидал столь разительных перемен.

Цвет ее волос сбросил яркую пелену и сменился на естественный, темно-каштановый, теплый - удивительно прекрасный. Горячий янтарь глаз приобрел оттенки домашних, сладких ирисок. Дерзкая одежда уступила место простой хлопковой ткани, и вся непокорная чувственность спряталась под личиной самоуверенной, довольной жизнью, спокойной женщины.

Конан.

Вместо приветствия она расслабленно пожимает плечами, как будто тут нет ничего особенного. И не скрывает изменений – выделяет жестом и усмехается. Все вместе вызывает у меня приступ эйфорического трепета.

- Сколько?

- Восьмой месяц.

Саске кажется растерянным. Он и вправду подрастерял умение прятаться за масками. Иногда, как сейчас, замирает в недоумении, примеривая одну за другой – то ли рад, то ли удивлен, то ли…

- Я знаю, что ты хочешь спросить, Узумаки, - Конан со всей силы сжимает мое плечо. – Попробуй угадать.

- Неужели Кабуто?

- Бинго, детектив.

Мы обмениваемся взглядами, в которых заложено куда больше, чем можно объяснить словами. Целый рассказ – ее искрами, моими улыбками.

- Я сделаю вам кофе, - Хаюми весьма изящно, для своего положения, ныряет вглубь квартиры.

- С ума сойти.

Вот и все, что я могу сказать. Саске кивает. И правда.

- Не забудь помолиться своим единорогам, чтобы роды были успешными.

Беременная Конан.

Просто с ума сойти.

***

- Итак, я весь во внимании, - приземлившись на стул, протягиваю Хаюми руку. Она без колебаний сжимает пальцы в дружеском захвате, и я снова чувствую ту самую молчаливую, бескорыстную поддержку, с помощью которой она когда-то спасла одного почти незнакомого человека.

Эта девушка мне как сестра. Не знаю, чем я заслужил – просто так получилось, что мы стали родными друг другу.

Саске смотрит внимательно, без подозрительности. Наверное, он уже заметил звенящие нити доверия, и больше не способен воспринять ее как соперницу или угрозу. Или, может быть, просто верит мне? Снова мерзкое насекомое из болота неуверенности зудит где-то под сердцем. Надеюсь, это действительно доверие…

- А что рассказывать, Наруто? Ты же видишь. Вот, кому-кому, а тебе не нужны лишние объяснения, не так ли?

- Я удивлен. Понимаешь ли, предполагалось, что встретить беременного Обито куда вероятнее, чем тебя.

Она улыбается, естественно, без всякого смущения. Конан остается собой в любом образе, это я знаю со времен «Синтагмы». Мысль о ненавистном клубе резко выдергивает наружу неприятные воспоминания - Дейдару, Хидана, Данзо и болезненный водоворот чувств, венами и артериями пронизывающий тот эпизод моей жизни.

Ежик на мгновение дает о себе знать. Саске не замечает, а вот Конан очень чутко улавливает это. Сначала я замечаю в ее глазах легкую тревогу и понимаю, что невольно сжал пальцы сильнее, а затем осознаю - попался. Она еще хуже Гаары, когда дело касается фальши.

Хотя и тут есть утешение. Конан не станет поднимать эту тему без острой надобности, потому что когда-то мы решили делить все наши темные тайны на двоих. Без слов и обещаний.

- Как там счастливый семьянин? - спрашивает Саске и я, наконец, позволяю Хаюми заняться приготовлением обещанного кофе. Почему-то мне совершенно не хочется отпускать ее от себя. Надеюсь, я не успел заразиться от Учихи воспалением заботы…

- Будет минут через десять. Побежал в магазин, - я слышу смешинки в ее высоком голосе, и удивленно перевожу взгляд на Саске. Он выбит из колеи не меньше моего. - У меня недостаток креветок в организме. Беременность, чтоб ее. Вам растворимый набадяжить или по-серьезному, молотый?

- Растворимый, - отвечаю за двоих, потому что Учиха, похоже, выпал в астрал. - Не утруждайся.

- Узумаки, даже не думай, что в отношении тебя что-то изменилось. Если еще и ты будешь нарезать вокруг меня круги с бубном - нос разобью. Понял?

- Ладно, давай молотый.

Ну, я рад, что хоть что-то в этом мире не меняется.

Вид Кабуто шокирует не меньше, чем разительные перемены в поведении Конан. Вместо ожидаемого врачевателя с коротким мышиным хвостиком в кухню влетает одухотворенный мечтатель с пакетами креветок. Волосы растрепанной копной ниспадают на плечи, вместо нелепых круглых очков «а-ля Гарри Поттер» - стильные узкие стеклышки без оправы. Неприлично счастливое лицо можно печатать на этикетках сладких батончиков или молочных ломтиков, а горящими глазами освещать самые темные улицы. Даже при виде прифигевших гостей, он, совсем как «хозяюшка», не испытывает никакого замешательства.

- Я знал, что вы вернетесь.

Оказывается, Конан не преувеличивала, когда говорила о танцах с бубном. Такой суеты вокруг человека я не видел никогда в жизни. И, да, беру свои слова назад - У Саске очень легкая форма воспаления заботы. У Якуши сей странный вирус развился в хроническую болезнь.

Чтобы не пугать людей отсутствием двух пальцев, он носит протезированную перчатку. Не самая реалистичная имитация, но лучше так, чем совсем никак. Хотя манера держать предметы тремя пальцами лишь добавляет ему странности. Безумный хирург-аристократ какой-то.

Пока Кабуто пыхтит над креветками, у нас есть время поболтать с будущей мамашей. В целом разговор получается банальным - мы рассказываем, почему вернулись и что собираемся делать, она вещает о планах на будущее, между делом объясняя, как вообще получилось, что она и Кабуто решили создать семью.

Впервые с момента возвращения, я чувствую себя как дома. Может быть потому, что с этим затяжным походом по гостям, мы не успели даже пыль разгрести? Только заехали переодеться - и дальше…

Почему-то все это напоминает бесконечную беготню по родственникам. Учитывая, что у меня никого нет, а у Саске осталась только дальняя родня - и те психи - немного странное ощущение.

- Наруто, как твое лечение? - тихо спрашивает Кабуто, торжественно выставив перед Конан внушительную пиалу с креветками.

- Нормально…

Ненавижу врать. Особенно сейчас, когда все счастливы. Я хотел обсудить это дело с Якуши, но стоит ли? Сейчас ему точно не до этого, верно?

И откуда во мне эта странная трусость?

- Ты уже проходил диагностику? Помнишь, я рассказывал о ней?

- Эм… еще нет, пройду, когда будет время.

- Диагностика? - чертов хороший учиховский слух. Ну естественно, у всех хищных тварюг должен быть такой. А как же.

- Обычные тесты, ничего особенного, - отмахивается Кабуто. Слава богу, он относится к этому спокойно - иначе вряд ли получилось так легко уйти от темы. Лишь бы не нагнетал…

- Это необходимо?

- Да, обязательно.

- Наруто не говорил.

О, отлично, только этого не хватало. Может быть, у Саске тоже неплохо развиты интуитивные чувства - ведь неспроста он воспринимает это настолько серьезно.

- Ребята, давайте обсудим это потом? - я улыбаюсь Конан, надеясь, что уж она-то меня поддержит. - Сейчас как-то не хочется думать о проблемах.

- Только не глупи, - спокойно отвечает она и жестоко раздирает пальчиками очередной морепродукт. - Мы тебе не враги.

Черт возьми.

- Конечно.

Во взгляде Саске подозрительные крючки. Я слишком хорошо его знаю, чтобы не заметить или проигнорировать их. Может быть, стоит уже рассказать? Как-нибудь мягко. Очень мягко.

- Ну ладно! - Кабуто с энтузиазмом соединяет ладони и нехорошо улыбается, спасая меня от необходимости говорить что-то еще. - Давайте выпьем за встречу.

Я погорячился. Пожалуй, даже хорошо, что у нас не так много «родственничков».

Еще одной попойки и караоке я просто не переживу. Саске - тем более.

***

Кто бы мог подумать, что встреча с Кабуто и Конан заставит нас обоих так глубоко задуматься?..

Обратная дорога проходит в полной тишине, хотя и я, и Саске, несколько раз порываемся начать разговор. Кажется, это должно быть легко, но вопросы кажутся глупыми, шутки – неподходящими, а наблюдения - пугают.

И все же ближе к дому он все-таки решается.

- А тебе хотелось бы стать отцом?

Ну молодец, выбрал самую неуютную и скользкую тему из возможных.

- Конечно. И тебе тоже – я знаю, не отнекивайся.

- Нет… я… думаю о том, что… может быть…

- Так уж получилось, что ты не женщина. Я тоже. Будем дядями для их мини-мэна. Дядя Саске и дядя Наруто. Тоже здорово.

- Дядя Саске и тетя Наруто, - улыбается ехидно и немного нервно. Не самая удачная попытка разрядить атмосферу.

- Ты лучше скажи, с чего тебя вообще посещают такие мысли? Точнее, с чего они тебя беспокоят? Сначала «скажи, что любишь», теперь это… кризис что ли?

- Нет. Просто спросил. Есть еще кое-что. Почему ты не сказал о диагностике? - зародившаяся было слабая веселость сразу угасает – как не бывало.

- Саске…

Пока мы подъезжаем к дому, у меня есть несколько секунд придумать нейтральный ответ. Если из-за какой-то проверки такая настороженность, что будет, когда я скажу про боли и неприятные ощущения? Черт возьми…

- Я решил, что лучше сделаю ее здесь. Все-таки квалифицированные клиники. А потом забыл, - пожимаю плечами, захлопывая за собой дверцу, и сразу отвлекаюсь на покупки. Бытовая ерунда для уборки, комплекты постельного белья, продукты. Вроде ничего не забыли?

Саске вылавливает меня у двери и заставляет заглянуть в тревожную черноту его глаз. Не хотелось бы вспоминать, какой глубокой она бывает.

- Поедем завтра.

У меня нет причин возражать. Холодок бежит по коже - я коротко киваю, дожидаясь, пока он откроет дверь.

- Угу…

- Почему-то мне кажется, что ты боишься.

- С чего бы?

- Ну, не знаю. Вряд ли ты хотел дотянуть до последнего, да?

- Саске, перестань.

Он помогает дотащить пакеты до кухни и еще разок смотрит в глаза. Так сказать, контрольный.

- Ладно, хватит. Давай займемся делом.

Волнение отпускает, и я снова пытаюсь улыбнуться. Сейчас у нас и правда очень, очень много забот. Не время для мелких дрязг.

Надеюсь, он тоже это понимает. И не станет снова копать яму на пустом месте.

Ну… на почти пустом.

========== О возне, Олимпе и пропаданцах ==========

Вся возня с уборкой занимает не больше четырех часов. Очень даже оперативно, учитывая, что я рассчитывал потратить по меньшей мере день на наведение порядка и раскладывание вещей.

Думаю, я мог бы справиться быстрее, если бы не настырные следы воспоминаний. От некоторых – дрожь, от некоторых - невольная улыбка и мурашки по коже. Фантомы прошлой жизни кусают, обволакивают, греют, грызут, царапают. Слишком разные цвета, слишком яркие образы, чересчур волнительные тени. И не спрячешься, не отвернешься – ходят по пятам, сидят в углах, прячутся за спиной, шепчутся…

Но есть еще один отвлекающий фактор, который не дает мне покоя. Если бы я только знал, что Учихе так идет бандана. Какой-то несчастный кусок темной ткани – но сколько сексуальности и готовый яркий образ! Думаю, пират из него тоже получится интересный. Весьма каноничный. Тем более, что к бандитской морде прилагаются и сволочной характер, и врожденная воинственность.

Завершающий круг по дому – мытье окон. Энтузиазм давно снизошел на нет, и стекло в спальне постепенно превращается в холст. Я долго копошусь с фигурными завитушками, каплями, какими-то спонтанно-хаотичными линиями, не желая покидать подоконник. Постепенно они складываются в нечто, отдаленно напоминающее домик на берегу моря.

Саске цепляется ко мне со спины - запускает руки под футболку и тянет назад.

Приходится подчиниться, оставив шедевр незавершенным.

- Не перетрудился? - хмыкает. - Художник.

Сарказм в его голосе заглушает любопытные нотки.

- Мне как раз стало скучно, - упав в объятия Саске, не остается ничего другого, кроме как покорно расслабиться и откинуть голову назад. Учиха кладет ладонь мне на лоб и смахивает неестественно светлую челку.

- И я должен тебя развлечь?

- Покажи мне фокус?

Саске с неуверенной ухмылкой вытаскивает из кармана бридж колоду карт.

- Забавное совпадение.

Прямо у меня перед носом его пальцы смыкаются на стопочке картонок. А ведь это те самые – любимые.

Напряженно наблюдаю, как в нескольких сантиметрах разворачивается давно изученное действо: аккуратный перебор, четкие движения, все те же плавные жесты…

И словно не было никакого перерыва в долгих два года. Если изменения и есть, то даже я, человек, проводящий рядом с бывшим заклинателем змей уйму времени, не могу их увидеть.

Саске тихо выдыхает, приподнимая карты выше, чтобы мне не прилетело по носу. Раскрывает колоду веером, подбрасывает в воздух. Собирает в ладонь.

Я незаметно вытягиваю руку и стаскиваю одну картонку в движении. Он не мог заметить – угол обзора не позволяет. Наверное, из меня получился бы неплохой вор…

- Саске… - осторожно касаюсь бледного подбородка краем украденной карты.

Учиха переводит на меня немного затуманенный, тяжелый взгляд.

- Твою мать.

Колода рассыпается в пальцах. Немыслимо изворотливый рывок – и я прижат к постели сильным телом агрессивно настроенного чудовища в бандане.

Он не дает мне спросить, в чем дело. Сбивает дыхание губами, хватает одной рукой за шею, другой – крепко стискивает запястье.

- Это последняя капля, Узумаки, - почти нежные интонации срываются в рычание.

- А… были… предыдущие?..

- О, да ты уже успел подзабыть?

Мы цепляемся друг за друга, зло избавляясь от необходимого минимума тканевых преград. Саске не собирается тратить время на то, чтобы по-нормальному снять одежду. Ненадолго отрывается, чтобы вытащить из верхнего ящика баночку смазки. Мышцы живота сводит волнительной судорогой - его руки дрожат, как у мальчишки, рискнувшего впервые заняться сексом с парнем.

- Последняя капля. Извини, - горячий шепот усиливает это странное ощущение в несколько раз.

Каким-то невообразимым образом, понимаю, что именно он имеет в виду. Опять извиняется за свою порывистость. Только зачем? Если попробовать посчитать, сколько раз я говорил ему забыть об этом, не хватит известных науке чисел…

Мимолетный холодок смазки и сразу же – щадяще-терпеливый толчок. Медленный и все-таки несдержанный. Рука Учихи снова падает мне на шею, рядом ложатся губы, и я теряюсь между неприятными, болезненными и обжигающе-пламенными ощущениями его прикосновений.

- Наруто…

Сиплый выдох выводит меня из головокружительного транса. Он зовет, чтобы я откликнулся, показал, направил в нужную сторону – ведь я всегда это делаю. Но у меня нет слов и желания разбавлять водоворот бешенной жажды близости трезвыми мыслями, потому что всё… правильно.

Всё верно. Уютный кокон нашего маленького убежища рассыпался в тот момент, когда мы пересекли линию невозврата. А вместе с ним исчезло и слепое пятно, закрывавшее обзор друг на друга.

Все - иллюзия.

Тяжело. Тяжело, но я – пожалуй, единственный, кто способен выдержать это почти без потерь. Почти. Все-таки, чтобы изучить каждый неподъемный миллиметр характера Саске и каждый сантиметр его души, нужно быть как минимум таким же чокнутым. Дальше – больше, надо быть спокойным, как соляная долина, и непоколебимым, словно древние горы. Так как и первым, и вторым я обделен, то из подобных столкновений всегда выхожу разобранным на кусочки.

Но мне хотя бы удается после собирать себя заново.

Цепкие пальцы в волосах, губы – кусают, глаза – выворачивают наизнанку. Ничего нового, потому что Саске всегда остается собой. Разница лишь в том, что он стал во всех отношениях внимательнее ко мне.

Вот и все.

Фокусы – наш общий фетиш. Самый сильный, самый пагубный. Как мы будем работать вместе? Нет, правда, как? С постоянным каменным стояком? С нечаянно-намеренными прикосновениями, короткими встречами в туалете и бесконечной усталостью?..

А после – с бешеными домашними марафонами? Да я же загнусь в первый же день. Невозможно.

Удовольствие разливается по венам и мне становится как-то не до печальных выводов. В попытке немного ослабить сумасшедшее желание, я отталкиваю его и ложусь на бок – так есть хотя бы шанс остаться невредимым.

Только вот, надолго ли?..

Короткий вскрик бьется в горле – Саске больно кусает за руку, так нагло выкравшую у него карту прямо из-под носа. Не могу сказать, что не горжусь собой. Пусть злится, пусть оставляет синяки. Небольшая встряска ему на пользу.

Точнее, на пользу нам обоим.

- Сволочь, - мимолетно усмехается он. – Ты ведь знал, что так будет…

Естественно знал. Надеюсь, он увидит это в моем лице, потому что я не в состоянии ответить.

- Наруто… - Саске практически соединяется со мной, притягивая ближе, вталкиваясь глубже. – Сколько еще ты собираешься продолжать это? Сколько? Дальше уже некуда, понимаешь? Некуда…

Так хочется уточнить, нужны ли ему обведенные на календарике даты – но голос подведет и дрогнет. Не сейчас. Потом.

- Вечность, да? Не так ли? – тон голоса Саске напоминает мне какого-то киношного маньяка-психопата, сюсюкающегося со своей жертвой. И чего он так завелся – я что, один виноват?

- Ты первый начал, - все-таки мне удается ненадолго восстановить контроль над телом и голосовыми связками. – Так что теперь, Учиха – терпи…

Он хмыкает, нежно оглаживая мою поясницу под одеждой. Все в порядке – к перепадам настроения я уже привык, правда вот…

Если это будет повторяться, придется после каждой репетиции приковывать его к батарее.

***

Не помню, как давно тишина между нами была настолько знакомо-дикой. Наверное, только во времена бесконечной борьбы? Хотя, может быть, все это было не так давно?

Саске лежит в императорской позе, чуть-чуть облокотившись на тумбу и подперев голову ладонью. Я – поперек кровати, возложив ноги на его несравненное величество.

- Ты хоть представляешь себе, как будет тяжело? – первым решаюсь нарушить неустойчивый баланс. Все равно кому-то придется. – Все это – ненормально. Не-нор-маль-но.

- Говоришь так, как будто что-то в нашей жизни можно назвать нормальным. Все ненормальное. Начиная с ориентации и заканчивая домом.

- Кстати о доме – я хочу посмотреть подвал.

Успевший немного расслабиться Саске мгновенно мрачнеет.

- Зачем?

- Просто покажи. Когда захочешь, я не тороплю тебя. Потом…

Он кладет руку мне на коленку и чуть сжимает.

- Не хочу вспоминать.

И снова тишина. Знать бы, где зарыты мины. Хотя бы примерно – но нет. Если наступлю, так точно в цель.

Приподнявшись, уверенно стискиваю его пальцы.

- Придется.

Мы обмениваемся взглядами, и Саске тихо стонет, как будто я воткнул ему нож в руку, а не сжал в едва ощутимом захвате.

- Тебе обязательно?

- Если мы будем бояться прошлого, то никогда не сдвинемся с мертвой точки. Страх он привязывает, знаешь? Вот, хочешь, например, забыть о высоте и пойти вперед по канату. Но… нет. Не сдвинешься с места, как будто тебя прикрепили цепью. Если ты собираешься и дальше лелеять свои ужасы, то я разочарую – не получится. Я не позволю.

Саске едва заметно поджимает губы.

- И что ты сделаешь?

- Столкну. Мне-то наплевать: пойдешь ты по канату или свалишься на батут. Обидно будет тебе одному.

- Узумаки.

- Что еще?

- Говори такие вещи почаще. Ладно?

***

«Каллапсо». Все такой же – огромный и величественный.

Современный Олимп. Только вот внутри не боги, а самые обыкновенные смертные.

Ненадолго останавливаюсь у самого входа, а по телу снова ползет холодок – мне немного страшно. Если уж я не могу собраться, то у Саске, должно быть, внутри развернулась настоящая буря.

- Вот и всё, - произносит он, прежде чем шагнуть к двери. – Всё.

- Не говори так, как будто это конец нашей жизни, - бросив вдогонку, захожу следом. Кажется, в холле сделали ремонт. Теперь здесь совсем не мрачно – точечное освещение, теплые, нежные оттенки персикового и кофейного цвета. На фоне всего этого даже Саске выглядит жизнерадостно.

- Ну, конец спокойной жизни. Снова репетиции и споры с Какаши… - он говорит небрежно, словно недоволен, но я вижу, что это совершенно не так. Насколько я помню, Учиха всегда жаловался меньше всех остальных.

- Странно думать, что когда-то ты меня терпеть не мог, - хмыкнув, шутливо дергаю за прядь черных волос.

- Не помню такого. По-моему, я всегда тебя обожал, - чуть надменно откликается Саске. - Как думаешь, стоит зайти в кабинет Какаши или поднимемся сразу в зал?

Слова про «обожал» сбивают с мысли. Учиха какое-то время ждет ответа, а потом оборачивается и всматривается в мое лицо.

- Выглядишь так, как будто я сказал нечто невероятное.

- Саске, когда ты говоришь подобные вещи, мой мир рушится и земля уходит из-под ног. Иногда я перестаю понимать, где было настоящее, а где фальшивое. Ты всегда продумываешь свои действия наперед, и я не знаю…

- Могу повторить еще раз. Я всегда тебя обожал, - Саске хмыкает. – Но это не мешало мне тебя ненавидеть.

Вздохнув, зарываюсь пальцами в свои волосы.

- Окей, давай поднимемся сразу в зал.

Конечно, этого следовало ожидать. Тут все, кого мне так хотелось увидеть: Шикамару машет какой-то внушительной стопкой пожамканных листов, Ли отвлекается от сооружения внушительной косы на голове Ино, Сакура хлопнув Тен-Тен по плечу, показывает в нашу сторону. Тут и Неджи с Хинатой, стало быть, по каким-то своим делам. Гаара тоже на месте – что-то кричит из будки светотехников, но я не могу расслышать ни слова, из-за галдежа вокруг.

Какаши едва заметно улыбается, но подходить не спешит. С ним нам необходимо поговорить наедине.

- А вот и наши пропаданцы, - первым нас приветствует Нара. – С возвращением.

- Это естественный загар? – удивленно приподнятые брови Ли заставляют меня содрогнуться. – Что ты сделал со своими волосами?!

- Саске, я так надеялась, что ты вернешься! – Сакура очаровательно улыбается, в, как всегда, совершенно бесполезных попытках очаровать Учиху. Неужели она до сих пор не поняла, что мы неспроста пропадали два года… вместе? Что он не из ее лагеря? Нет, ну правда, как можно этого не заметить?

- А ты повыше стал, нет? – ТенТен крепко жмет мою руку. Неджи успевает заснять это на камеру. Честно говоря, я успел подзабыть, что он никогда не расстается со своим фоторужьем.

- Поговорим? – последним к нам неторопливо подгребает Какаши. Я вижу в его лице какую-то странную смесь радости и тихого спокойствия. Вспоминаются слова Гаары о том, что он всегда готов помочь тем, кого по-настоящему уважает. Хатаке, в отличие от остальных, ни капельки не изменился – словно застыл во времени и пространстве.

Прежде чем ответить, мимолетом бросаю взгляд на сцену. Сцена…

Как всегда – прекрасна. Кажется, я не видел ее сотню-другую лет. Словно с того момента успел прожить новую жизнь, в которой не было места чему-то настолько… небезопасному.

Это мой единственный алтарь. На который я готов возложить все – даже свою жизнь.

А ведь верно.

Саске тянет меня за рукав, следом за Какаши. Мы возвращаемся в кабинет директора, но мыслями я остался в зале. Сколько всего там случилось… сколько всего еще может случиться?

- Вы тут неспроста, верно?

- Да. У нас к вам дело, - отвечает Саске, видя, что я пока что не в состоянии вести переговоры.

Какаши мягко ухмыляется и кивает.

- Я надеюсь, оно связано с вашим возвращением как артистов?

- Все верно. Новое шоу будет на уровень выше всего, что раньше происходило на сцене «Каллапсо».

Наконец, я возвращаюсь к бренной реальности. Что? Откуда такая уверенность?..

- Звучит интересно. Вы мне нравитесь, ребята, и я готов предоставить вам место в программе. При условии…

Дверь в его кабинет легко распахивается.

- Десять процентов прибыли уйдут рабочему персоналу, остальные девяносто разделим на три части. Любой реквизит в вашем распоряжении. Насчет фонового оформления поговорите с Сакурой Харуно. Музыка, свет и все остальное должно быть проработано со мной. А теперь давайте подпишем бумаги для вашего спокойствия.

Саске смеется, и я сразу подхватываю его сдержанный смех.

Слово-в-слово, да, Какаши-сан?*

*на всякий случай, для тех, кто не помнит, поясню, что в прошлый раз в кабинете Какаши сказал абсолютно то же самое.

========== О невозмутимости, колибри и кубике ==========

- Куда дальше?

- В больницу. Даже не думай спорить.

- Да я и не собирался. С чего бы? – отворачиваюсь и наблюдаю за тем, как «Каллапсо» исчезает за огромным стеклянным небоскребом.

Все прошло куда лучше, чем я ожидал. Какаши хочет, чтобы мы встретились с Джирайей и кое-чему подучились. Сакура жаждет расширить сцену, сделать по центру длинный подиум и вообще счастлива снова работать с нами. Точнее с Саске.

Ли сделал несколько интересных предложений по поводу костюмов, но в процессе обсуждения я решил, что лучше все сделаю самостоятельно. Нужен образ, подходящий мне нынешнему. Но какой?

- Слушай, а какой цвет, по-твоему, мне к лицу?

- Черный.

- Очень смешно.

- Это правда. Лучше черного на тебе смотрится только пустота, - Саске говорит это с таким серьезным лицом, что я едва сдерживаю смех. К этому темно-фиолетовому кардигану надо ту бандану и все, готов засранец, выпускай на сцену прямо сейчас. Подлецу все к лицу.

- Пустота говоришь… голый иллюзионист - это как-то жутковато.

- Я уже вижу эти афиши, - Учиха уверенно входит в поворот, перед светофором пристраивается к серебристому ниссану и надменно задирает подбородок. - «Голый иллюзионист, только сегодня, только у нас! Заставит исчезнуть все, что угодно».

- «Даже зрителей».

Фыркнув, Саске деловито поднимает бровь, но свои мысли решает оставить при себе.

- Размышляешь над костюмами?

- Угу. Я же герой, мне нужно что-то шикарное. Что-то совершенно неотразимое.

- Пустота – самое оно.

- Заткнись.

- Как будто я вру. Ладно, как насчет черного?

- Наряд смерти с косой?

- Почему же. Например, кожаные ремни…

- Саске! Ты ужасен! Все, больше на эту тему не хочу слышать ни слова!

- Все-все, теперь я серьезен… это должен быть латекс.

На этот раз я не выдерживаю и больно дергаю его за ухо. Отворачиваюсь. Правда, в данном случае напускать оскорбленный вид бесполезно, и через мгновение я опять готов пытать Саске вопросами:

- А ты каким себя видишь? Без Орочимару… и вообще… кстати, где он?

- У Элифеса в лаборатории сидит, Кабуто его там оставил. Я же спрашивал, ты уже не помнишь?

Пытаюсь припомнить окончание вечера, но это пустые усилия. По большей части я разговаривал с Конан.

Через несколько минут замечаю по левой стороне огромное, вытянутое вдоль дороги белое здание. Табличка, проплывающая мимо, оповещает о том, что это больница имени какого-то там очень талантливого врача. Внутри снова что-то прыгает и колется – это ощущение возникает всегда, когда я начинаю испытывать страх.

- Пойдешь со мной?

- Спрашиваешь? Наруто, в чем дело?

Мы подъезжаем к парковке. Машин немного, поэтому место удается найти сразу, но пока Саске занят процессом, стараюсь его не отвлекать. Как бы объяснить так, чтобы он не начал беспокоиться на ровном месте? Молчать дальше не получится.

- Помнишь, я говорил тебе о последствиях лечения?

- Помню, - наконец, он обращает ко мне все свое внимание.

- Как-то мне не хочется знать, есть ли они. Мне уже надоело зависеть от… таблеток.

Серьезный взгляд смягчается – Саске кладет руку мне на плечо, едва-едва касается шеи кончиками пальцев.

- Лучше разобраться с проблемами сейчас, ведь потом они все равно дадут о себе знать. Пойдем.

Кивнув, соскальзываю с сиденья. И все равно я ничего толком не объяснил – только пожаловался. Ладно, надеюсь, диагностика просто выявит все, что есть.

Страшновато, конечно, но деваться уже некуда – да и Саске не позволит мне сбежать.

***

К сожалению, на диагностику можно попасть только по направлению врача - некой Юхи Куренай. Подпинывая меня в кабинет, Саске ободряюще улыбается. Наверное, если бы его здесь не было, я бы не смог толкнуть дверь. Страх стискивает горло, как будто я иду на казнь, а не в кабинет к человеку, который должен мне помочь.

За столом сидит миловидная женщина с густой копной черных вьющихся волос. Почему-то ее вид и невозмутимое лицо помогают расслабиться. Наверное, потому что я привык иметь дело с невозмутимыми лицами.

Вообще сама по себе больница очень красивая: все светлое, успокаивающее, новенькое, будто вот-вот сошло с конвейера. У них отличное финансирование, раз есть возможность закупать новейшее оборудование. Или лечение обходится очень дорого, кто знает.

Стало быть, мне просто повезло. Или Саске позаботился обо всем – но врач явно знает свое дело. Сначала она спокойно проводит опрос, в ходе которого уточняет все факторы, беспокоящие меня. После чего интересуется образом жизни и стрессовыми ситуациями, в которых я когда-либо бывал. Ситуаций оказывается многовато, но я рассказываю только основное - что мне неоднократно грозила смертельная опасность и имело место серьезное химическое отравление.

Тогда Куренай предлагает провести осмотр и пальпацию вен. Ледяной аутоскоп – не самое приятное ощущение, и когда она шутит на этот счет, я расслабляюсь окончательно.

- Есть шум, и частота сердцебиения усиленная, - наконец, врач садится напротив меня. – Возможно, мерцательная аритмия. Скорее всего, тахикардия. Необходимо проверить, есть ли дефицит пульса, сделать электрокардиограмму, сдать анализы крови. Сейчас выпишу вам направление.

- Доктор Куренай, скажите… это серьезно?

- Проблема в том, что любые подобные отклонения могут не вызывать опасных симптомов вплоть до осложнений. Я ничего не могу утверждать, пока не увижу результат электрокардиограммы.

Она какое-то время молчит, сосредоточенно заполняя необходимые бумаги. А затем, подняв на меня серьезный взгляд, спрашивает почему-то очень тихо:

- Скажите, вы испытываете чувство беспричинного страха?

- Бывает.

На лице женщины отражается неясная эмоция. Немного подумав, она добавляет еще одно направление.

- Ясно. По возможности сдайте все анализы сегодня. Завтра они будут готовы, и я запишу вас на прием.

- Хорошо. Спасибо.

Когда дверь за спиной закрывается, невыносимое волнение сразу отступает. Саске, заметив в моих руках стопочку бумаг, хмурится и встает с небольшого диванчика.

- Ну что?

- Надо сдать кое-какие анализы.

- Почему тебя вообще на них направили?

- Проверка.

- Наруто, врач сделал это по какой-то причине, а не ради своей прихоти, – он понижает голос, что уже само по себе недобрый знак. – Говори уже, иначе я сам все узнаю.

- Она предполагает, что есть небольшая тахикардия, - отвечаю очень осторожно, тщательно подбирая слова. - Ничего серьезного.

- Тахикардия? – мы равняемся друг с другом около процедурных кабинетов. – Что это значит?

- Сердце бьется быстрее необходимого. Как у колибри, - улыбаюсь уголками губ, но Саске от этого только сильнее напрягается. – Такое иногда случается.

- Почему ты молчал?

- Я понятия не имел, что у меня что-то там увеличено.

- Как-то странно этого не почувствовать.

- Не ной. Сегодня сдам анализы, завтра заявлюсь на прием. Доктор Куренай выпишет мне те же лекарства, что и Кабуто. Конец. Все живы и здоровы. Смекаешь?

Пока Саске не успел ответить, ныряю в кабинет ЭКГ. Разводить споры на эту тему нет никакого желания.

***

Не так давно мне казалось, что все самое страшное уже случилось. Я испытывал боль и страх самых различных оттенков. Мир бывает удивительно находчив, когда дело касается страданий. И хоть вроде бы ты знаешь, что такое настоящая боль – всегда найдется что-то еще, куда более страшное.

Последствия подобных событий могут варьироваться от терпимых до катастрофических и даже несовместимых с жизнью. Порой они настигают нас даже спустя несколько лет, как будто шли по следу и искали, вынюхивая.

Это должно было случиться – я знал. Решив вернуться, мы рисковали не только своим настоящим, но и будущим. Такое решение было принято обдуманно, мы оба понимали, что ставим на кон. Это все равно, что выйти на поле боя почти незащищенным, но с хорошо заточенным оружием и армией уверенных бойцов.

Синтагма – сборище аферистов, а не убийц. Я оперировал этим фактом, когда пытался доказать Саске, что риск будет минимальным, если мы не будем прятаться. Более того, нам необходимо привлечь внимание. Вернуться туда, откуда начали, встретиться с теми, кого оставили в прошлом, заявить себя в качестве воинов, взявших тайм-аут, а не трусливых псов, сбежавших от опасности.

Хотя, наверное, в нашем случае произошло именно второе.

- Я думал, ты будешь рад меня видеть, - как всегда слегка ехидный голос припечатывает к месту, заставляет вбирать воздух полной грудью и лезвия в моем сердце впиваются в ткани, царапая и раздирая плоть.

- Хидан, - я не произношу, а шепчу его имя. Будто шумный набор звуков может лишь усилить напряжение, возникшее в каждой клеточке моего тела.

Не поддаваться панике. Не терять лицо. Я должен знать, что они собираются делать и откуда ждать первого удара.

- Ты действительно отчаянный идиот, - хмыкает он, и низкий голос для меня перекрывает все уличные шумы. – Если считаешь, что вас просто упустили из виду.

- Наверное.

То, что он нагрянул ко мне в одиночку – весьма странный ход. Я ожидал увидеть эскорт и целую толпу бандитов, как-то подзабыв, что Хидан в сопровождении не нуждается. Слушая позади звук коротких уверенных шагов, я выпрямляюсь и стискиваю зубы – внутренняя уверенность в собственной правоте не позволяет обернуться.

Хидан кладет руку мне на затылок в прикосновении-угрозе, но любому случайному наблюдателю покажется, что это всего лишь попытка привлечь к себе внимание. Так они действуют, настоящие хищники – осторожно, крадучись, медленно.

- Зачем ты явился? Добить меня?

- Это было бы так скучно и предсказуемо, не находишь? Лично мне интересно, чем ты сможешь нас удивить. Я поручился перед Данзо, что ты не доставишь Синтагме хлопот. Ведь на этот случай у нас есть малышка Конан.

Это ожидаемые слова – и все равно больнее настоящего удара под дых.

- Я пришел, чтобы предупредить. Не вставляй палки в чужие колеса, и никто не будет дергать тебя за хвост. Возможно, даже погладят и предложат зайти на ужин.

- Я не собираюсь возвращаться.

- Не спеши с выводами. Ты ведь талантливый фокусник, каких не так уж и много, Узумаки Наруто. Твой талант по какой-то причине пришелся Данзо-саме по душе, а это значит, что отныне ты – драгоценный камушек, к которому приставлена охрана. Прости, но на самом деле никакой свободой ты не обладаешь. Только, разве что, маленьким кубиком личного пространства…

- А Саске? – собравшись с силами, поворачиваюсь к ублюдку лицом. Он ни капельки не изменился, даже выражение лица осталось таким, какое отпечаталось в моей памяти.

- При чем здесь Учиха?

Интонации в голосе Хидана подмораживают внутренности и будят плохое предчувствие. Нет, все должно быть хорошо. Я уверен в этом.

- Что…

- Саске – человек, из-за которого погиб внук Данзо-самы. Ему вряд ли сойдет это с рук. Хотя, убивать его тоже незачем.

Вот она, трещина в моем плане. Как я мог забыть об этой связи?! Как я мог упустить это из виду?..

- Ведь это было бы так скучно и предсказуемо?..

- Это было бы глупо. Даже самый крепкий алмаз может треснуть и потерять все свои ценные качества. Удиви меня, мышонок.

Он разворачивается и вальяжно уходит, подставив спину – как всегда, как делал миллион раз, разбив меня на арене в пух и прах. Через несколько минут громкая трель врывается в шокированное сознание.

Черт, наверное, я еще не скоро привыкну к тому, что теперь мы вроде как должны вливаться в прежний режим жизни. Выступления, фокусы, репетиции… Телефонные звонки. Ужасы.

«Кабуто».

- Да…

- Наруто… где ты сейчас?

- Проверял магазин реквизита для фокусов. Я уже закончил…

- Саске только что доставили в больницу.

- Что?..

- Не волнуйся, он жив.

- Что случилось?!

Старые ловушки – вот что я не учел. Мы оба не учли, да, Учиха?..

Паника затапливает сознание, сердце прорезает невыносимой и вполне реальной болью, и я вжимаю телефон в ухо, буквально вбирая обрывистое дыхание на «том конце провода». Кабуто торопился предупредить.

Откуда он знает о Саске? Меня не было рядом всего несколько часов – как это могло произойти?..

Воздуха одновременно слишком много и слишком мало. Только бы Хидан говорил правду, только бы игра интересовала их больше, чем месть.

Только бы выдержать этот удар!.. Только бы…

- Пулевое…

Капкан на моем сердце оглушительно захлопывается.

========== О пуле, эскизе и горбатых ==========

Запах жареных фисташек. Холодок чужих пальцев на подбородке. Бережная поддержка. Боль в груди – удар за ударом, цикл за циклом, разгоняет сама себя…

Жутко.

Никогда раньше мне не приходилось принимать помощь настолько естественно, будто падения посреди улицы с приступом дикой боли в сердце давно являются частью моей жизни. Правда, если бы в хрупких руках неожиданного спасителя не было столько реальной силы и властной уверенности, я бы решил, что ко мне заявился ангел, и это - точно конец.

- Куда? – как сквозь толщу каменных стен произносит незнакомый голос. Хлопает дверца машины. Пытаясь сосредоточиться на звуках, я делаю только хуже - боль опять усиливается. Человек или ангел произносит какие-то слова, но я не могу уловить смысл – вязкая дымка беспамятства опять набрасывает свои заплесневелые сети на мое напряженное сознание.

Саске…

Где он, что с ним? Кто посмел причинить ему боль?

Второй раз меня накрывает, когда я воссоздаю перед внутренним взором его глаза – непроглядно-черные, родные до боли, огненные и серьезные. Глаза человека, который знает о том, что по его душу могут явиться в любой момент. Готового к любому исходу.

Знал, да? Сволочь, всё прекрасно знал…

- Что с ним? – снова спрашивает скрипучий голос со стороны. Выжимаю из себя последние силы, пытаясь вслушаться в разговор:

- Похоже на сердечный приступ, но он еще в сознании. Пульс надорванный. Поспеши.

Мягкие, уверенные нотки. Ни удивления, ни страха, ни замешательства.

- Твое задание, насколько я знаю, состояло не в том, чтобы помогать.

- Это мое дело. Будь добр, занимайся своим, - почти приветливые краски накладываются на властный и снисходительный фон. Боль на мгновение отступает, и я тут же цепляюсь за эту краткую секунду, чтобы открыть глаза…

Черты лица слишком плавные, почти женственные. Длинные каштановые волосы перекинуты на одно плечо, белая рубашка застегнута на большую часть пуговиц, серьезные карие глаза с пушистыми ресницами смотрят куда-то поверх сидений – на дорогу. Прищурившись, замечаю маленькую серебристую серьгу в нижней губе.

Этот человек мне совершенно точно не знаком. По какой-то причине он помог незнакомому человеку в опасной ситуации, усадил в личную машину и теперь поддерживает за шею, не давая упасть. Ладонь едва-едва теплая, кажется, будто и не греется совсем.

- Кто ты?..

Мой неуверенный голос привлекает его внимание. Выражение внимательных карих глаз почти не меняется. И ответа нет.

- Его зовут Хаку, - ехидно отвечает голос водителя. – А остальное лучше не знать. Мы приехали.

Хаку сперва помогает мне выбраться из машины, затем устоять на ногах. Почему?

Едва возникшее любопытство резко сменяет новый приступ ужаса. Из-за этой чертовой слабости я не смогу увидеть Саске. Не смогу узнать, что с ним…

А следующей волны боли оказывается достаточно, чтобы полностью выбить из меня сознание.

***

На этот раз беспамятство ужасающе глубокое. Тишина бесконечная и голоса людей звучат не за дверью, в тесноте больничных коридоров, а в ином мире, на дне самого глубокого колодца. Едва успев почувствовать, что ежик уснул, а сердце, едва очухавшись, толкает кровь в привычно-правильном ритме, предпринимаю попытку вырваться из тьмы.

Странное ощущение. Словно стоит сделать одно неверное движение, и мне обеспечены падение вниз, сломанная шея, перекореженное тело… Под грудной клеткой стайкой снуют тонкие маленькие лезвия. Хрупкая надежда устало хрустит под ботинком реальности – естественно, я под лекарствами, все это затишье временно. Но…

- Я в больнице с Узумаки. Не вижу смысла делать это сейчас.

Тишина подталкивает меня в спину, силой выталкивая из глубокой бездны – двигайся, иди, сражайся же! Ты за этим вернулся, не так ли?!

- Можете разобраться с этим на месте, Данзо-сама.

Вот оно. Спасибо, Хаку, этого мне хватит.

- Черт…

Писк аппаратуры набирает скорость и почти сразу выравнивается под давлением чудовищного усилия воли. Разлепив веки, замечаю юношу прямо напротив моей постели. В медицинском халате, спокойного, собранного, совсем как там, в машине. Наши взгляды цепляются друг за друга почти отчаянно, но без страха или удивления.

- Позже, - Хаку небрежно завершает разговор.

Вот так запросто сбрасывает Данзо?..

- Думал, что ты очнешься через пару дней.

- Какого?..

- Не думай, что я сделал это ради тебя.

Внутри все пугливо сжимается. Снова.

Конан произносила те же слова, но сейчас они звучат в разы весомее. Могла ли девушка-стриптизерша неизящно копировать мысль, подачу и взгляд этого человека – на вид молодого мальчишки, по ощущениям – столетнего старца?..

Длинные волосы Хаку все так же лежат на плече, поза расслабленная и при этом очень… правильная. В нем есть что-то, чего не было ни в одном человеке из всех, кого я когда-либо знал.

- Тогда зачем?

- Я здесь, чтобы довести до конца одно дело. Обстоятельства изменились. Ты можешь умереть, а это нам не нужно.

- Нам?

- Мне.

Уголки губ Хаку едва заметно дергаются, но сразу же возвращаются в прежнее положение. И выражение лица кажется непрошибаемо равнодушным.

- Кстати, если хочешь повидаться со своим Клайдом*, то он в двести седьмой палате. Это недалеко.

Биение в груди снова набирает игольчатый темп. В голове остается только один вопрос – как?

Хаку медленно достает что-то из кармана брюк, зажимает в кончиках пальцев и показывает мне издалека. Пуля.

- Она принадлежит тебе, Узумаки Наруто. Однажды Хидан вытащил ее из пистолета и благодаря этому поступку твое сердце все еще бьется. Но эта пуля так и не достигла адресата. Меня отправили, чтобы исправить эту ошибку, и я вернусь, чтобы проводить металл по назначению. Только не сейчас.

Вот оно что. Ну конечно, а как иначе.

- Значит… Саске… тоже?

- Да. Им занялся мой напарник. Между прочим, многие вас ждали с распростертыми объятиями, - Хаку подходит ближе и, профессиональным движением иллюзиониста спрятав пулю обратно, облокачивается на край моего царского ложа. – Ну, хотя бы мозги у тебя работают.

- Я засуну эту пулю тебе в задницу… вместе с пушкой, ублюдок…

Хаку чуть приподнимает бровь.

- Разве так разговаривают с тем, кто тебя спас?

- Ты сделал это не ради меня, - почти выплевываю слова, приподнявшись на больничной койке. Отличное решение – хватит уже валяться, нужно найти Учиху. Боже… неужели он просто позволил себя ранить? И даже не попытался это остановить?

- Ты живешь только потому, что я терпелив. В отличие от остальных.

- Да что вам всем от меня нужно?!

Откуда силы? Не знаю. Я умудряюсь оторваться от всевозможных проводков-электродов с капельницей, и сделать несколько быстрых шагов, чтобы вцепиться в тонкое жилистое плечо. Если бы хватило сил, сжал бы горло, но Хаку без особо труда перехватывает мою руку – совершенно безболезненно.

- Нужен ты. Если интересно, я даже подскажу, когда тобой заинтересовались.

- И когда же?!

- Черный Маскарад. Слышал о таком, Наруто?

Вырвавшись из захвата Хаку, отхожу на шаг. Лекарства действуют на полную катушку – сейчас я ему не противник. Странно, что оборудование надрывается, а сюда до сих пор не рискнула войти ни одна медсестра.

Это ведь из-за него?

- И что… теперь?

Хаку понижает голос до вкрадчивого шепота. Глаза жутковато мерцают, и я с ужасом узнаю этот черный огонь в зрачках – как у Дейдары. И Нагато. Взгляд убийцы.

- Либо всё, либо ничего, Бонни*. Всё, до самого конца – или ничего. Совсем.

Он уходит, оставив меня наедине с писком, притупленной колюще-режущей болью и дикой, неконтролируемой, жгучей злобой.

Оборачивается у самого выхода, чтобы выпустить ее на свободу.

- Вот это уже похоже на тебя настоящего.

***

Вдох-выдох. Длинный болезненный вдох и сиплый усталый выдох. Нельзя срываться на невинную девушку, которая просто выполняет свою работу. Даже если я сделаю это сейчас, то никогда не смогу себя простить.

Все хорошо. Все нормально. Саске живой. Я тоже.

- Вам еще нельзя вставать! Ну что же вы! – медсестра пытается меня отчитывать, но лицо виноватое, и взгляд бегает из угла в угол. – Пожалуйста, ложитесь.

- Мне нужно кое-кого увидеть, - шепчу, пытаясь-таки поймать ее глаза в ловушку. – Мне уже лучше, правда. Я не смогу… успокоиться, пока не увижу этого человека. Он здесь, в вашей больнице…

Она внимательно слушает меня – хоть за это спасибо.

- А он может сам к вам прийти?

И снова – отчаяние и затяжная боль.

- Боюсь, что нет. Он ранен.

- Вы знаете номер палаты?

- Двести семь. Пожалуйста, позвольте мне… или проводите меня? Ведь будет лучше, если я, наконец, перестану волноваться?

Понятия не имею, как мне удается перетравить агрессию в почти сносную улыбчивость.

- Прошу вас. Пожалуйста.

- Ладно… давайте попробуем. Только потом – сразу в постель!.. Я провожу.

***

Когда в последний раз я видел его таким? Слабым, тревожно-обессиленным, тихим… Спящего неглубоким болезненным сном?

На груди Саске сквозь тонкое покрывало просматривается линия бинтов - с левого плеча и вокруг торса. Какая удачная рана… Подозрение снова вспыхивает огненным флажком. Он знал. Это то самое наказание, к которому Учиха готовился. И для меня – предупреждение.

Осторожно усевшись на край, кладу ладонь на прохладный лоб. Темные брови чуть-чуть сходятся вместе, и я оглаживаю правую кончиками пальцев.

- Почему всегда остается что-то, о чем мы не можем друг другу рассказать, Саске? Хотя… если бы я был рядом, проблем стало бы больше? Я бы не позволил и мы… мы…

Сев чуть ниже, обхватываю его ладонь. Было время, когда эти руки меня пугали. Удивительно ловкие, жутковатые, с выпирающими острыми костяшками. Способные причинять боль и удовольствие одновременно. Способные разрушать до руин и творить настоящее волшебство.

Уникальные.

Саске мягко сжимает мои пальцы в ответ.

- Почему ты… в больничном? - едва раскрыл глаза, а там уже поселился полубезумный страх. Сначала мне не хочется отвечать, а секунду спустя слова приходят сами собой:

- Потому что я тоже сдался.

Привычно обжигаем друг друга злыми взглядами, но наши пальцы нежно переплетаются над моей раскрытой ладонью.

- Тоже?

- Как плечо?

- Отвратительно. Наруто, что значит «тоже»?..

Даже спрашивать не буду - и так ясно, что мои чувства не подвели.

- Ты знал.

Не вопрос - просто утверждение. Саске молчит, а его дрогнувшей руки мне достаточно.

- Все повторяется, да?

- Зато теперь все закончилось. Мы в безопасности… хотя бы на время.

- Какая тут безопасность, Учиха?!

- Наруто. Ты ведь тоже это чувствовал. Скажешь, нет?

- …ничего не закончилось.

«Все или ничего, Бонни».

- Что с тобой случилось?

Отвожу глаза и утыкаюсь в окно. Как же мне надоело прятать правду. Пусть она летит на все четыре стороны – вместе со своими грузами, тяжестью и болью. Достала.

- Сердце. Мне жаль, что узнаешь вот так, но… все намного хуже, чем я думал. Пока что не могу сказать точно, но это не «проблема колибри»…

- Что значит… - Саске теряется и смотрит так, словно видит меня впервые. Снова превращается в неудачный эскиз самого себя – небрежный, растрепанный, немного размытый.

- Думаю, это был сердечный приступ. Хорошее начало для…

- Наруто…

- …концертной программы, хех.

- Из-за меня?

Мы замолкаем. Он в состоянии взведённого курка, я - уставшей пружины.

- Я до смерти испугался.

Больше ничего говорить и не нужно. Саске отворачивается к окну. Пальцы судорожно стискивают мою ладонь - едва не до хрустящих косточек.

- Это тебе не шутки… – после недолгой, но очень тяжелой паузы, вдыхает он. - Идиот…

Несколько мелких капель падает на простыню. Меня парализует до боли знакомым ужасом загнанной мыши. Страхом доведенной до грани жертвы, к которой подкралось отчаяние в виде большого жуткого хищника.

Дрожащей рукой тянусь стереть слезы с упрямого подбородка, но Учиха ускользает, а затем шипит от сильной боли.

- Прости меня. Прости, я… Не думал, что все настолько серьезно.

- Да ты вообще мало думаешь, - Саске выливает на меня непередаваемо-ядовитый коктейль из сильнейшей обиды, язвительности и ехидства. И добивает каплями отчаяния на самом дне.

- Наверное. Но уже ничего не изменишь. Я… собираюсь бороться до конца. А ты?

- Конец? А ты уже давно готов, да? Не терпится?

- Саске, прошу тебя, успокойся. Стал бы я возвращаться, если бы искал смерти? - наконец, мне удается прикоснуться к его лицу и поймать взгляд. Здесь и сейчас вся глубина его души. Найдется место и для ненависти, и для любви, и для злости, и для страха. Для волнения и обиды тоже. Думаю, могло бы поместиться еще что-то невозможное, но сил не хватит контролировать всех жильцов.

- Ты делал и большие глупости.

- Как и ты. Мы друг другу подходим! – растерянно посмеиваюсь, и Саске расслабляется, задрав голову к потолку.

- Как же я тебя ненавижу. И ты тоже меня ненавидишь. Дырки в теле можно залатать, Наруто… а вот сердце не зашьешь так просто.

- Я что-нибудь придумаю. Если ты не будешь задницей, то и тебе позволю принять участие.

- Какой великодушный.

Приподнявшись, касаюсь губами его виска. Затем – щеки. И, наконец, тонких солоноватых губ.

- Как только ты поправишься, я расскажу тебе всё. Всё, что осталось. Ладно?

- Хорошо. Я тоже. Обещаю.

И больше не будет никаких недомолвок? Хотя…

Наверное, таких горбатых, как мы, исправит только общая могила.

* Бонни и Клайд - известные американские грабители, действовавшие во времена Великой депрессии.

========== О двух мирах, безумной идее и готовности ==========

От автора: криворукий рукожопик продолжает осваивание планшета. Представляю вашему вниманию Сасыча, который меня более-менее радует :D

http://i020.radikal.ru/1403/2b/8c56c96f0f3c.jpg

Не уходи!

Говори, что хочешь,

Но только скажи, что останешься

Навсегда, до конца моей жизни,

Потому что мне нужно больше времени,

Да, мне нужно больше времени, чтобы всё исправить.

(с) Oasis - Don’t Go Away

Ночью я снова нашел возможность сбежать к Саске. Этот тиран, недолго думая, приказным тоном отправил меня на поиск бумаги формата А4 и пригрозил, что если я вернусь без нее, то он будет складывать журавликов из «угадай кого». Чтобы добыть небольшую стопочку, мне приходится очаровать двух строгих медсестер. Да настолько удачно, что они верят клятвенным обещанием прямо сейчас лечь спать и не провожают меня в палату.

А потом мы с выродком в полной тишине сворачиваем оригами. Три часа подряд.

Точнее, Саске делает журавлей, драконов, рыбок и лягушек, а я - скрюченных уродов, лишь очертаниями напоминающими своих собратьев. Узрев мои поделки, Учиха с траурной миной терпеливо складывает их заново. Лично мне в этот момент хочется позорно разреветься – поскольку от этого зрелища щемит все существующие нервы сразу. Я так и не смог дать выход эмоциям с того момента, как увидел его, раненного, бледного, слабого.

- Как твоя рана? - наконец, первым нарушаю тишину. И понижаю голос – громкий разговор могут услышать патрулирующие коридоры медсестры. – С мышцами, вроде бы, не все так плохо?

- Ну да… пуля пошла насквозь, потому что выстрел произвели в упор, - Саске пожимает плечами и пытается перевести тему. - Третий раз приходил Ибики - пришлось снова врать про ограбление. Они завели дело, но какой смысл, если оно таинственно прикроется уже завтра… это же Синтагма, в конце концов.

- Кстати, на нашей улице ведь установлены камеры наблюдения?

- Конечно. И мой гость прекрасно об этом знал.

Чуть-чуть двинув плечом, Учиха морщится. Типичный мазохист, блин! Может быть, ему просто нравится бередить болючее место? Господи, о чем это я… в этом ведь весь Саске.

- Сильно болит?.. – невыносимо хочется прикоснуться к его ране. Сделать хоть что-то – поцеловать, подуть, как делала мама в детстве. Только бы перестало доставлять ему дискомфорт. Жаль, что я не способен на подобные целительские чудеса…

- Просто ноет. Обезболивающее действует прекрасно, но… лучше просто не двигаться лишний раз, - Саске говорит отстраненно, словно его это вообще не касается. Сидит, сухо рассказывает о неприятностях незнакомого, постороннего человека. И я не знаю, что так задевает меня в этом демонстративном безразличии. Может быть, то, что он сам позволил этому случиться? И ни капельки не злится? А теперь мне приходится лелеять эту ярость за двоих.

- Тебе хоть полегчало? - немного помолчав, перевожу взгляд на кучку оригами.

- Не очень. Надо выучить что-нибудь новенькое. Кроме того, это хорошая тренировка для моей запылившейся моторики. Если ты все еще собираешься осваивать трюки с переодеванием и открытым огнем – нам это понадобится…

Саске чуть приподнимает бровь.

- Чему ты удивляешься, Наруто?

- Я… на минутку… на малюсенькую секунду подумал, что произошедшее выбьет тебя из колеи. Хорошо, что это не так.

- Никакие катастрофы мира не заставят меня отступиться, - Саске хмыкает, позволив себе сладковатую ностальгическую улыбку. - И тебя тоже, не так ли?

- Пожалуй. Ладно… раз все в порядке, я пойду. Тебе нужно поспать.

- Наруто…

- Ась?

- Что сказал врач?

- Куренай отправила анализы. И это… похоже на, блин, как там… дилата… чего-то там… кардиомопатию. Вроде бы так.

- Он рассказал что-то новое?

- Ну… Только то, что пока трудно сказать, нужна мне операция или нет. Нужно провести еще кое-какие исследования, прежде чем врач придет к окончательному решению. Вот.

- Как ты себя чувствуешь?

- Мне тоже дают хорошие лекарства. Боли почти нет, - кладу ладонь на грудь. – Медсестра сказала, если не понадобится операционное вмешательство, меня выпишут на днях. Только показываться надо будет регулярно и снова таблетки…

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно. Только вот эти спектакли уже давно не действуют на Саске.

- Иди сюда.

Глубоко вздохнув, покорно наклоняюсь. Саске при помощи здоровой руки осторожно притягивает меня ближе. Глубокий поцелуй и знакомый запах дурманят, мысли вмиг становятся вязкими, тягучими…

Он целует меня совсем как раньше и совершенно по-другому. Этот собственнический дух, хорошенько приправленный нотками тоски давно знаком нам обоим. Но…

Так бывает, когда человек, необходимый до физической боли, недоступен или может исчезнуть в любой момент. Исчезнуть навсегда – просто раствориться, оставив после себя тысячу следов-воспоминаний.

В его губах я чувствую горькую, больную зависимость. Чувствую страшное «я умру, если с тобой что-нибудь случится». Чувствую отголоски ужасной душевной боли…

И почему-то в мыслях всплывает вечно забытый мной тюбик зубной пасты, второпях скинутая одежда, скомканные полотенца, шампунь с идиотским названием «Эдемский Сад», который так сильно понравился мне по запаху. Еще книги – глупые детективы, ненагружающие мозг, или наоборот, нагружающие, философские заметки Пауло Коэльо.

Флешки с музыкой. С самыми разными сборками: попсятина, рок, оркестровая. Саксофон и труба, вперемешку с виолончелью – единственное, что не так уж сильно бесит Саске. Любимая кружка со сколотым уголком, который иногда, в процессе чаепития зачем-то зализывается. И много чего еще… что может остаться после меня.

А после Учихи?..

Прекрасные грани его мира. Идеальные, но в чем-то небрежные и даже издевательски упрямые. Саске не задвигает тапочки под кровать, даже зная, что я могу об них запнуться в темноте. Не убирает мои вещи с пола – только отпинывает ногой в углы. И я даже знаю, какое у него выражение лица в этот момент…

Раздраженно-смешливое. Прекрасное.

Эти его заботливые ежемесячные чистки кухонной утвари! Сначала специальным средством, растворяющим жир, потом жесткой щеточкой, потом мягкой. И до зеркального блеска – тряпочкой. Кулинарные книги, сложенные неизменной стопкой. По размеру, пирамидой: от большей к меньшей. Вместо записок – журавлики из салфеток. Коллекционная перьевая ручка, подаренная женщиной, с которой он поделился собственным рецептом.

Как же давно мы вместе, если перестали замечать, насколько глубоко наши миры проникли друг в друга? Насколько они дополняются и как восхитительно сосуществуют, взаимодействуют?..

Отстранившись, Учиха ласково стирает слезы с моих щек. Видно, что он хотел бы и вторую руку задействовать, сжать мое лицо, запутаться в волосах, как делал это тысячу раз…

Моя смерть уничтожит его. А его смерть уничтожит меня. Потому что наши миры уже не в силах существовать друг без друга, как сердце без мозга и мозг без сердца.

Запереться бы вдвоем в белой комнате с мягкими стенами, круглыми углами и здоровой пищей. В изоляции, в безопасности, в клетке. Но нет. Нам подавай пули, ужасы, страхи и бешеный адреналин.

Риск.

Пока я плачу, Саске гладит мою грудь, тихо шурша больничной рубашкой. Ладонью – вниз, вверх, прямо над сердцем. Даже несмотря на то, что ему явно больно шевелиться.

- Я никому тебя не отдам, - шепчу, пристально вглядываясь в длинные опущенные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. – Если кто-то посмеет…

- Не посмеет, - наконец, он поднимает взгляд. – Кто захочет связываться с таким непредсказуемым идиотом как ты?

- Действительно, - мы одновременно улыбаемся и снова обмениваемся поцелуями. Именно обмениваемся – все честно.

В этот самый момент мне приходит в голову самая безумная идея из тех, которые уже успели там побывать. Она занимает все окружающее пространство, бьется и пульсирует, как новое сердце.

Саске бы убил меня за подобные мысли.

Убил бы… чтобы умереть следом.

***

На следующий день в мою палату заявляются Киба с Гаарой. Они оба напуганы до чертиков, так что приходится успокаивать их целый час, не меньше. Киба все время держит меня за руку, Гаара в процессе допроса несколько раз отзванивается приставучему Какаши. И только удается более-менее их успокоить, заставив поверить на слово, во время буксирования друзей к выходу на пути возникают Конан с Кабуто. Последний выкладывает присутствующим информацию о моих болячках и раздает советы по поводу лечения, как на духу. Как бы между делом упомянув еще и ранение Саске!

Далее на меня сыпятся вопросы о том, что случилось. Вообще-то Учиха просил никому не говорить, чтобы его не беспокоили лишний раз, но благодаря Кабуто все чудеснейшим образом выплыло наружу.

Когда-нибудь я отомщу ему за это. Хорошенько отомщу, рассказав его будущему ребенку всю подноготную, как только мелкий «Конабуто» начнет понимать человеческую речь!

А спасает меня врач, так вовремя прошедший мимо нашей шумной толпы. Он загоняет всех по своим местам – меня обратно в палату, этих придурков – в приемную, чтобы остыли. Спасибо доброму человеку.

Через три дня меня выпускают на свободу. Под тысячу обещаний выполнять все рекомендации и ни в коем случае не пропускать прием лекарств. Лечащий врач у меня отличный, пусть и строгий. Очень хороший, профессиональный дядька.

Первым делом я беру такси и заезжаю в аптеку, чтобы приобрести все необходимое: «любимые» блистеры, порционный контейнер, прибор для измерения давления…

Саске придется поваляться в больнице еще как минимум две недели - это мне сейчас только на руку. Пусть отдыхает, набирается сил и лечит лапу. Впереди у нас куча дел, уйма тренировок и эпическое возвращение к работе. Средства, отложенные на «черный день», скоро закончатся. Сосать лапу Саске не любит, а умение сосать что поинтереснее от безденежья не спасет.

Ладно, работа работой, но помимо этого есть еще и дела. У меня – одно. Самое важное, самое безумное.

Я ждал этого момента с таким нетерпением, что по возвращении домой в глазах троится от волнения. Приходится немного постоять, прислонившись спиной к стене. Это все равно не помогает, потому что я тут же начинаю носиться по дому, собирая все самое необходимое и подбирая одежду. Сейчас это важно. Правда важно.

Да, Саске был прав. Лучше пустоты на мне смотрится только черное. Особенно сейчас, когда лицо чуть осунулось, и под глазами проявились тени. Кинув взгляд в зеркало, останавливаюсь на минутку, пытаясь узнать в отражении привычного себя.

На-ру-то У-зу-ма-ки.

Почему-то в мыслях мое имя звучит и произносится голосом Саске. Его нежными урчащими интонациями – Наруто, и ехидно-злобными – Узумаки. Что не говори, я слишком сильно привык к своему сожителю.

Привык к тому, что Саске рядом и защищает от всяческих проблем. Теперь – это не работает. Я должен отказаться от прошлого.

Если я не справлюсь с задуманным, то влипну в дерьмо по самую макушку. Сам. Один. А если справлюсь…

Да. Надо просто верить. Кроме веры у меня ничего нет. И быть не может.

Отражение молчаливо мерцает синими от страха глазами. Надо оставить весь этот ужас здесь и сейчас. Я должен выйти из дома другим человеком. Тем человеком, который надерет задницу Хидану. Ублюдку Данзо. И всей Синтагме.

Вдох-выдох. Это всегда помогало, верно?

Узумаки Наруто мягко и зло ухмыляется мне. В синеве его глаз больше нет слабости – она стала по-настоящему ядовитой и крепкой, как мятный абсент. Теперь и мне некуда деваться. Потому, однажды сняв кандалы с загорелой шеи, обратно демона уже не загонишь.

Бешеный сердечный ритм постепенно выравнивается, и я чувствую, что готов.

Действительно готов ко всему.

========== О хороших учениках, тварях и Джокерах ==========

Всегда было интересно, о чем думал человек, распределяя роли в иерархии игральных карт? Хотел ли он придумать нечто гениальное или просто сходил с ума от безделья?

И кто же такой туз, если не единица? Венец, вершина группы, ее лучшее звено? Или казна. Так сказать, денежная власть. Ведь в нашем мире часто бывает так, что за деньгами остается последнее слово. Или оружие, типа бомбы? Бабах – и нет никакого врага…

Может быть, нам дают возможность самим решить, чем или кем для нас является туз? Самым дорогим, самым ценным, самым сильным элементом. Что ж, если в моей жизни и существует такая деталь, то сейчас самое время внедрить ее в игру. А вот козырная ли – время покажет.

Жаль, что я не смогу сдержать обещания. Скорее всего, после моего Отчаянного Похода Саске сделает из меня жаркое. Он узнает – я сам, лично обо всём расскажу. Конечно, если жив останусь.

Двери распахиваются легко и до неприличного шумно. Любому нормальному человеку должно быть стыдно за этот зашкаливающе-пафосный жест. Но нет. Ни капли. С таким-то навыком глупого поведения мне даже посоперничать не с кем в искусстве вторжения на частную территорию.

Первым на меня обращает внимание бармен. Яхико поднимает взгляд и удивленно вытягивает губы в ухмылке. Пока я иду через ряды столиков, преодолевая расстояние с непойми откуда взявшейся легкостью, на горизонте появляется еще одна фигура. Даже не знаю, стоит ли радоваться тому, что в первую очередь мне посчастливилось нарваться именно на него…

- Неужели мышонок собственной персоной? – Хидан садится на барный стул и скучающе подпирает голову рукой. Видок у него, конечно, самый расслабленный, но взгляд острее любых лезвий. – А, нет, не совсем…

Изворотливая тварь успевает избежать удара. Только ненадолго. Точно зная, что эффект неожиданности против Хидана не сработает, я задумал кое-что поинтереснее предсказуемой драки, из которой чертовски трудно выйти победителем.

Хидан неуверенно хмыкает, когда я вжимаю ему в шею собственное оружие, с немыслимой ловкостью выдранное из кобуры на поясе. Кожаный карман был лишь едва прикрыт рубашкой – еще одно доказательство, что сегодня я обречен на несказанное везение. Плюс, все-таки чему-то научился у наглых пальцев Саске.

- Пустынный Орел, не так ли? Большой и нелепый, для устрашения вариант наилучший?

- Какой хороший ученик.

- Где Данзо?

- Малыш, брось игрушку. Я тебе не по зубам. Тем более, ты даже на курок нажать не сможешь.

Приходится продемонстрировать свои добрые намерения, одним рывком прижав дурную голову к барной стойке. От столкновения лба с гладкой поверхностью вымытые бокалы тихо звякают. Якихо – мрачнеет, Хидан – зло выдыхает сквозь зубы.

- Терять мне нечего, котеночек, - изогнув большой палец, передергиваю рычажок. Заряжено. Прекрасно… - убить не убью, это правда. Но неужели у тебя есть лишнее ухо или отрастают новые пальцы, как у ящерицы?

- Ты не из тех людей, - ну, наконец-то он начинает воспринимать меня всерьез. Слабо дергается в захвате, и я перевожу оружие прямо под ушную раковину.

- И ты снова прав. Был не из тех людей. Не из таких, как ты.

- Ты хоть одну муху за свою жизнь обидел, Узумаки?

- Никогда не поздно начать!

- Ну давай, чего медлишь?

Наверное, я действую не так, как должен. Это не я – кто-то другой. Или все-таки я. Другой я.

Оглушающий грохот. Кровавая полоса на поверхности барной стойки «под мрамор». Звон разбитых бутылок.

Мы оглушены оба – и я, и Хидан. Разлетаемся, как разрубленная пополам змея. Он со звериным рычанием и с кровоточащей раной вместо уха. А я – в компании Пустынного Орла, дрожащих рук и сильнейшего головокружения.

- Тварь!

Шоковая пелена, пронизанная высокочастотным писком, спадает от приглушенного звука - голоса Хидана. Далее я слышу ругательства Яхико. И перевожу на него оружие.

- Заткнись.

Затыкается.

На звук выстрела никто не появляется. Я не удивлюсь, если эти двое одни во всем здании клуба. Видимо, слишком раннее время для выхода на охоту убогой нечести.

- Я спросил, где Данзо. Надо повторить вопрос?

- Ну-ну, не надо так буйствовать.

А нет, они не одни.

Почти ожидаемо в мой затылок вжимается прохладный металл. Страха нет – куда страшнее наблюдать за болезненными мучениями Хидана. Зато он больше не насмехается. И вряд ли рискнет.

- Опусти пистолет, - голос Хаку такой же спокойный и ровный, каким запомнился тогда, в больнице.

- Думаешь, я боюсь смерти? – самое время вспомнить о том, что я вроде как хотел воспользоваться планом. – Сердце может подвести меня в любой момент. Избавь жертву обстоятельств от возни с больницами, а Саске – с похоронами, сделай милость?

- Зачем ты явился? – да, голос ровный, но быстро меняется – от слова к слову. То невозмутимо-холодный, то едва раздраженный, то…

- К Данзо.

Вместо каких-либо новых угроз, Хаку прихватывает меня за подбородок сзади и обжигает кожу дыханием:

- Зачем. Ты. Явился?

- Поставить его на место.

- Думаешь, получится?

- Я попытаюсь. Терять мне нечего.

- Ты забылся. Я знаю, где живет Конан.

- Кабуто не так глуп, как ты думаешь. Сунешься к Элифесу?

- Саске не нужна еще одна дырка где-то в районе груди?

Как раз в том районе у меня кусает болью, но я не позволяю себе даже вздрогнуть.

- Минус он, минус я. Хотелось бы лежать с ним в одной могиле, но если закопаешь мое тело в какой-нибудь канаве – не обижусь.

Хаку отступает на шаг. И вдруг разворачивает меня к себе, дернув за плечо. Потасовка получается короткой – он сильнее, ловчее и без слабых мест. Орел летит к Хидану на пол, барная стойка впивается в спину.

- И все-таки ты выбрал проблемный путь? – Хаку крепко удерживает мои руки по бокам, с такой чудовищной силой, что хочется вскрикнуть от боли.

- Алмазы – очень проблемное вещество, не правда ли?

Сглатывает. Я тоже.

- Яхико, брось это. Он нам нужен, - в карих глазах Хаку нет ни намека на злость или раздражение. И даже… наоборот?..

Чуть повернувшись, вижу, что Яхико прицелился мне в голову. Хорошенько же я их разозлил.

- Он нужен только тебе! – бармен рычит, осматривая раненого преступника. Кровь обильно залила шею и щеку полубессознательного Хидана. У говнюка запоздалый болевой шок, наверное…

- Что с ним? – Хаку продолжает будничным тоном опрашивать Яхико, рассматривая мои губы. Чудесно, мать вашу.

- Хорошенько оглушило – но жить будет… дай я этого паскуду прикончу, а?

- Нет, - ядовито отрезает «новый друг». И, наконец-то, выпускает меня из своих жестких объятий.

- В десятый раз спрашиваю: где Данзо?

- Должен быть наверху.

Хаку достает сотовый. Набирает номер по памяти.

- Вы сами всё видели.

Весьма прохладное начало разговора с большим начальством, не правда ли? Старческий сухой голос что-то отвечает, но я не вслушиваюсь, оглядываясь в поисках камер наблюдения. Чувствую, скоро меня будет тошнить от одного вида этих маленьких мерзких устройств – куда не ткни, везде их гаденькие глазки за спиной.

- Прямо сейчас?

Пока Хаку разговаривает с этим ублюдком, он неотрывно смотрит на мое лицо. А я – куда угодно, только не в холодно-безмятежные глаза. Странный он человек. Вроде бы ни во что не ставит, но в то же время почти одержим какой-то собственной идеей… собственным видением меня настоящего.

Когда разговор заканчивается, мы не сговариваясь двигаемся к лифтам, оставляя у бара Хидана и Яхико. Яростный, пробирающий до костей взгляд последнего я чувствую на своей спине до самого поворота.

По дороге меня мучает вопрос – нет, все-таки, козырной ли мой туз? Судя по тому, что я нарвался на Хаку, ничего подобного.

Кнопка под изящными пальцами убийцы тихо щелкает. Мы заходим внутрь, дверь закрывается, и узкое квадратное пространство наполняется зверским напряжением.

- Странно, что тебя пришлось ждать так долго, - необычно мягкими интонациями начинает Хаку. Немного погодя, делает шаг ближе, упирается руками по бокам от моей шеи.

- У всех синтагмийских уродов есть одна отвратительная черта… они почему-то думают, что имеют право делать с человеком всё, что им заблагорассудится.

- А ты попробуй убедить синтагмийских уродов в обратном.

Не скрывая ликования, демонстрирую ему украденную пулю, которой он засветил еще в больнице.

- Кажется, это принадлежит мне.

Рука Хаку опускается поверх моего запястья. Впрочем, он не предпринимает попыток отобрать имущество обратно – просто придерживает, рассматривая.

- Оставь у себя. Когда придёт время, она сыграет свою роль.

- Да неужели?

- Ты сам принесешь её мне, Узумаки, - сиплый шепот обдает щеку. Хаку наклоняется, мимолетно касается губами моей скулы. – Сам же попросишь пристрелить тебя. И я пристрелю. Пущу пулю в голову, между глаз. Так убивают бешеных собак.

- С какой это стати?

- Веришь или нет, игра только началась.

Хаку первым покидает лифт, зачем-то придерживая меня за руку, как малолетнего ребенка. От знакомых роскошных декораций по спине бегут мелкие мурашки. Приходится согнать их одной решительной мыслью – я пришел сюда ради победы. Ради неприкосновенности. Ради Саске. И ради себя самого.

Ублюдок практически заталкивает меня на поклон к Данзо. Старик, при всей его ужасной репутации, сейчас совсем не выглядит угрожающе – обычный дедушка в шикарном черном кимоно, рассевшийся в широком кресле у своего рабочего стола. В том же самом кимоно, которое было на нем, когда я стал свидетелем пытки Кабуто.

Теперь ясно, почему его никто не может опрокинуть. Данзо – потрясающее чудовище.

- Рад нашей встрече, Наруто-кун, - светлые, почти бесцветные глаза осматривают меня с головы до ног. – Присядь, пожалуйста.

Я послушен – сейчас не время и не место для пререканий. Набравшись наглости, вальяжно сажусь в кожаное кресло напротив. Подумать только…

Меня могут убить прямо сейчас. Прямо здесь. Или повязать и засунуть в какой-нибудь подвал, как Кабуто, а потом долго и мучительно пытать. Но ничего страшного не происходит, Данзо все так же учтиво мягок, Хаку – невозмутим.

- Итак, зачем ты травмировал моего человека? Неужели подзабыл, где можно меня найти?

Мысли спотыкаются об этот вопрос. Ответ слишком очевиден, чтобы игнорировать его. Но в то же время…

- По какой-то причине Хидан решил, что я – его игрушка. Мне пришлось показать, что он ошибается.

Данзо вдруг смеется. Ужасный смех – неискренний и сухой, сиплый, как крик старой больной птицы.

- Ты мыслишь совсем как я, молодой человек. Интересная особенность характера – желать мести тогда, когда нужно получить выгоду. Ты знал, что я не оставлю этот поступок без внимания, правда ведь?

- Знал, - сделав глубокий вдох, кладу руки на подлокотники кресла. – Я пришел, чтобы договориться.

- Договориться ли?

- Не совсем. Я пришел, чтобы поставить Синтагму перед фактом.

Данзо смотрит прямо, но его эмоции невозможно разобрать.

- Очень интересно.

- Мы с Саске – больше не собираемся участвовать в разборках Черного Маскарада и Бала Элифеса. Все, что было раньше, с этого момента остается в прошлом и никак не должно влиять на наше будущее. Ни я, ни Учиха, не будем втянуты в ваши игры, это я могу обещать.

- И что же ты сделаешь, если я втяну тебя прямо сейчас?

Он едва заметно переводит взгляд на Хаку. Тот приставляет к моему горлу свою крутую пушку.

- Убейте меня, - пожимаю плечами. – Или убейте Саске. Я хочу сказать, что мы с ним будем идти по выбранному пути, не смотря ни на что. Я не боюсь смерти. Я и так каждое утро просыпаюсь в ее объятиях.

Данзо чуть щурится. Как довольный сытый кот. Похоже, ему нравится мое отчаянное бесстрашие.

- А если я скажу, что могу предложить тебе приятную награду за работу в Синтагме?

- Деньги? – мы хмыкаем одновременно – и я, и Хаку.

- Информация о том, как на самом деле погибли твои родители.

Оглушительная тишина сходится вокруг непроницаемым коконом. Легкая боль пробивается к сердцу, от удара крови в виски кружится голова.

Что?

- Они были больны.

- В самом деле? А что, если я скажу… - Данзо складывает руки замком. – Что я знаю о твоей семье всё? Что если я знаю о тебе то, чего не знаешь даже ты сам?

Немного погодя, поднимаюсь на ноги.

- Хорошая попытка. Но сейчас моя семья - это Саске.

- И что же, ради него ты готов убивать?

- Ради него я готов умереть, - они оба слабо усмехаются этому предсказуемому ответу. – Убивать я буду только ради себя.

Ухмылки исчезают. Сразу.

А я непринужденно сбиваю пистолет Хаку ладонью.

- Но работать на Синтагму я не собираюсь. И на Джирайю – тоже. Вы все сидите у меня в печенках. Я – сам по себе. И бороться, если это потребуется, буду только за самого себя.

- Предлагаю тебе немного подумать, - Данзо разводит руки в стороны. – Ты уникальный человек, Призрак-кун. Ты мог бы проворачивать аферы, которые не снились никому из моих подчиненных. Потому что тебе поверит даже самый подозрительный человек в мире. Тебе, как и Минато, поверит кто угодно.

Упоминание имени отца – еще один подлейший, жестокий трюк. Но я не ведусь.

- Значит, вы тоже мне поверите, - наблюдаю за тем, как Хаку опускает пистолет. А затем смотрю Данзо в глаза – это уже совсем не страшно, и ни капельки не жутко. – Сегодня меня либо убьют, либо оставят в покое. Навсегда. «Если» и «либо» не существует. Попытка затянуть в эти дела моих друзей или мертвых родителей может закончиться плачевно. Я натравлю на вас всех собак, каких смогу найти. Информаторов. Психопатов. И, блядь, единорогов. Не советую игнорировать последних, уж поверьте мне.

Странный звук привлекает мое внимание. Хаку… смеется?

- И если они не разрушат тут все к чертовой матери, то хотя бы войско проредят. Это я могу обещать.

Данзо пожимает плечами. По крайней мере, мне удалось его озадачить – уже достижение. Судя по всему, рычаги давления никогда не подводили этого мистера я-все-про-тебя-знаю.

- Что ж. Мне нравится твоя уверенность. Но надолго ли это?

- Буду верить, пока не сломаюсь.

Самое время свалить, пока цел. Весь недолгий путь до лифта я напряженно жду выстрела в спину. Но ничего не происходит. Ничего столь жуткого – однако, Хаку все-таки нагоняет меня и просовывает ладонь между закрывающихся створок. Мы снова оказываемся один-на-один в маленьком пространстве. От его непосредственной близости воздух кажется густым. И… до невозможности, нестерпимо тяжелым.

- Как ты там сказал?.. синтагмийские почему-то думают, что имеют право делать с человеком всё, что заблагорассудится? Как думаешь, я один из них? – спрашивает, смахнув с лица длинные темные волосы.

- Нет. Я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь.

От выражения лица Хаку кидает в дрожь. Боже, такое ощущение, что он готов сожрать меня прямо здесь, вместе с костями, внутренними органами и одеждой. Взгляд пристальный до физического дискомфорта. Рядом с ним я чувствую себя зверем – всё внутри приходит в полную готовность ответить на любую атаку. На бросок. На удар лапой. На укус. Это что-то животное и… слишком, чересчур…

Яростное?

- О, все просто… - он впервые усмехается во весь рот. В губе мерцает тонкое металлическое колечко. – Я ловлю оборотней. И позволяю им есть из моей кормушки.

- Приручаешь?

- Нет. Если сделать оборотня домашним, он станет обычной, заурядной собачонкой. Гораздо интереснее позволить ему считать тебя своей добычей. И подпустить ближе…

Хаку снова беспардонно нарушает мое личное пространство. Еще немного и я ему челюсть раскрошу, да так, что зубы мозаикой полетят.

- Покалечиться не боишься?

- Бояться следует тому, кто сам не может покалечить.

- А ты еще не убедился, что я не безобидный щенок?

- Я скажу больше. Убедился, что ты – самый злобный из всех оборотней, которых я когда-либо видел. Ты придешь ко мне сам, Бонни. Обязательно придешь. Потому что такие, как ты, кормушек не упускают…

Наши губы соприкасаются на самом краю – мне приходится пойти на это, чтобы выскользнуть между приоткрывшихся створок лифта первым. В ощущениях остается послевкусие – контраст холодка пирсинга и горячей кожи. Пока не вернулось головокружение, стремительно миную зал первого этажа. Напоследок бросаю взгляд на кровавые разводы около барной стойки.

Я должен верить, что поступил правильно. Но жуткая мысль, что мой визит похож на нападение кровожадной твари, не выходит из головы на протяжении всего обратного пути.

Саске сделает из меня не жаркое. Консервы. И расфасует по баночкам. Ну, зато теперь я точно знаю, что тузов у меня нет.

Остались только непредсказуемые, безумные Джокеры.

========== О флиртовалке, сережках-подружках и причинах ==========

- Чего на звонки не отвечаешь?

- Делами занимаюсь. Будешь дома – расскажу. А ты чего названиваешь? Уже соскучился?

- Размечтался. Хотел попросить, чтобы ты не приближался к кухне и ничего там не трогал. Пожуешь пока свою лапшу.

- Как скажете, сэр. Только местами переставлю, и все - никаких прикосновений.

- Шути дальше, пока шутилка цела.

- Я весь трепещу, господин Дырявое Плечо.

- Что у тебя с голосом?

Прислоняюсь лбом к оконному стеклу, сжимая мобильный телефон влажными пальцами. Меня все еще потряхивает от пережитого, но ведь Саске об этом знать не нужно? По крайней мере, не сейчас. Вот вернется из больницы – поговорим. Я смогу всё ему рассказать перед тем, как стану паштетом. А пока…

- Ну, я-то уже соскучился.

- Пф. В свой розовый дневник не забудь записать.

- Еще одна подобная шутка и не быть тебе больше сверху, Учиха.

Секундное замешательство.

- Ты, вообще-то, первый начал.

- Когда это?

- Кто из нас двоих чаще шутит про платья?

- А, ты о Жемчужин…

- Заткнись уже! Все, я пошел… пофлиртую с медсестрой.

- Боюсь огорчить! Даже если вы сойдетесь в интересах, у тебя на нее флиртовалка не поднимется.

- Предлагаешь присмотреться к врачам? Ладно, твоя взяла. Ты мог еще сказать, что мне пока что запрещено шляться без присмотра.

- Хорошо, помимо проблем с ориентацией, тебе пока что запрещено шляться без присмотра. Побереги силы.

- Наруто… слушай, ты заедешь завтра? Ненадолго?

Отлепившись от стекла, сажусь вниз, на пол. Ну и что, спрашивается, мне теперь делать? С этой кошмарной копией старого Саске? То дергает за поводок так, что больно дышать, то снова отпускает в свободный полет. Ублюдок.

- Ты все-таки скучаешь?

- Неа. Хочу, чтобы ты притащил цветную бумагу и книжку по оригами.

- Запрос, достойный настоящего мужчины?

- А то.

Он смеется, и я расползаюсь по полу, вслушиваясь в хрипловатый смех.

- Конечно, приеду. Может быть, что-нибудь еще? Ноутбук, зарядку? Машинки или кубики твои захватить? Погоди, а маленькие геи обычно с куклами играют в детстве, да?

- А… да. Возьми зарядку. А то все время одалживать у Сачи не вариант. Можешь еще карты притащить?

- Хорошо, будут тебе и кубики тоже.

Мы одновременно замолкаем, но и не спешим прощаться. Это продолжается всего несколько секунд. Очень долгих, тяжелых секунд…

- Как ты себя чувствуешь?

- Нормально. Завтра пойду на обследование, а потом сразу к тебе.

- Я сегодня… узнал, как правильно называется твой диагноз и почитал немного в интернете, - непринужденные интонации голоса разлетаются пылинками.

- Саске, ты параноик. Все люди болеют, такое случается…

- Ты знал, что при дилатационной кардиомиопатии есть вероятность внезапной сердечной смерти?

- Слушай…

- Ты можешь упасть и всё. Мертвый. Теперь скажи-ка мне еще раз, что у тебя «ничего серьезного».

Невозможно описать, сколько сил он тратит на то, чтобы поддержать этот ироничный, едкий тон. Я чувствую это даже через дыхание – едва улавливая в тишине короткие глотки воздуха.

- Это может случиться только в самом запущенном случае. Я под наблюдением хорошего врача, так что не переживай, ладно?

- Что насчет операционного вмешательства?

- Ну… можно провести несколько процедур. Врач говорил про какой-то сетчатый каркас… и еще про механические желудочки. Будет забавно, если мне придется ставить насос. Стану киборгом. Сойдет за новый псевдоним?

- Я рад, что тебе весело.

- Ну, перестань. Ты сам говорил, что всё будет хорошо. Мне хочется в это верить.

- Господи… и откуда ты свалился на мою голову? И в морду не дашь за твои издевательства над моими нервами…

- Эй-эй, моя морда достаточно далеко от сердца, чтобы не возникло проблем со взаимодействием первого и второго. Хотя можешь меня отшлепать, например, я не против такого наказания.

- Ты бы не был так самоуверен, а. Я же запомню.

- Запомни, будь добр.

- Наруто… - на фоне слышен какой-то шум, потом Учиха раздраженно вздыхает. – Мне обед принесли. Обсудим это позже. Я буду ждать.

- Меня или оригами?

- Вас обоих.

Вздохнув, киваю.

- До встречи, Саске.

- До встречи.

Мы одновременно сбрасываем звонок. Несколько минут после разговора я лежу, распластавшись на полу во весь рост, и рассеяно смотрю в потолок.

Странно. Сейчас нам обоим не о чем волноваться – Учиха в порядке, я вроде бы тоже, но сердце колотится странно, гулко и непривычно обреченно. Словно у приговоренного. И ноет уже несколько иначе. Или я просто привык?

Сунув руку в карман, вытаскиваю из штанов маленькую пулю. Холодный металл быстро теплеет от жара моих пальцев. Неприятно думать, что окажись она в другом месте в другое время, я бы погиб, и сейчас меня бы не существовало. Да и Саске тоже. Мы же с ним сережки-подружки, если дело касается страданий.

Получается, Хидан спас меня. Спас нас обоих. А я отплатил ему…

Нет, нельзя об этом думать. Он преступник. Я не должен его жалеть. Ведь он никогда меня не жалел, правда? Никогда не давал спуску, регулярно причинял боль и, фактически, пытался уничтожить.

Какое-то время после возвращения, я не давал себе даже возможности окунуться в воспоминания и задуматься – что я вообще сделал? И зачем?

И теперь, лежа на полу посреди комнаты, я понимаю, что рискнул не только нашими жизнями. Я поставил на кон что-то большее. Абсолютно всё.

Теперь, как говорится, пан или пропал.

***

Карты, словно сопротивляясь тому, что их взяли чужие руки, рассыпаются и в десятый раз падают на пол. Господи боже, как эта ловкая тварь проделывает свои трюки? Это же какой-то кошмар – надо все время держать ладони напряженными, не отвлекаться на посторонние мысли и звуки. Почти медитация, глубокая и всепоглощающая. Только я и молчаливые упрямые карты…

С горем пополам через два часа мучений у меня получается что-то отдаленно похожее на «домик» Учихи. Хотя, кому я вру, это похоже на фокусы в исполнении косолапой курицы. Саске умудряется управляться с ними так легко и непринужденно… у него даже выражение лица не меняется…

Ну ладно, я хотя бы попытался.

Сейчас невостребованная и заброшенная магическая комната кажется унылой и пыльной. Одиноко стоящие тренировочный и концертный реквизит, сумки с вещами. Пустой террариум Орочимару тоже не добавляет декорациям оптимизма, честно говоря. Может быть, съездить отобрать кишку у Джирайи? Я бы и Шарин, и Кьюби с его неадекватной семейкой забрал… но будет ли у нас время уделять им всем достаточно внимания и заботы? Хрен там, конечно же. Ладно. Плевать. Сейчас мне нужно сосредоточиться на делах.

Я и так слишком долго откладывал этот момент.

Необходимая сумка обнаруживается между шкафом со всякой неиспользуемой мелочью и террариумом – прямо у стены. После неудачной попытки стряхнуть с нее пыль, приходится несколько минут провозиться с замком. И, наконец, спустя пять минут мучений, взгляду предстает то, что можно назвать моей старой кожей.

Белый сценический костюм. Немного нелепый, немного странный, но такой… родной, что ли? Столько воспоминаний…

Повесив костюм на вешалку, касаюсь пальцами блестящего светлого ворота и нежно пропускаю ткань сквозь пальцы. Я так давно не был Призраком, что уже забыл, почему взял этот псевдоним. А ведь все потому, что мне нравилось исчезать из поля зрения. Ну и маска тоже делала свое дело.

Только теперь всё должно быть по-другому. Невольно опускаю взгляд на распахнутую сумку – там аккуратным свертком лежит костюм Учихи.

Легкая рубашка с рукавами-парашютами, обтягивающие штаны и сапоги. Что не говори, по сравнению со мной он был внушителен. Пугающий образ разбойника. Усмехнувшись, поддаюсь порыву напялить его рубашку на себя и, перебравшись через разобранный гроб для распиливания, стираю ладонью слой пыли с зеркала «под старину». Да уж… все-таки черное. Нет ничего лучше.

Я стал таким серьезным. С лица сполз слой загара, да и оптимизма тоже. Наивности и, пожалуй… Человечности.

Интересно, при других обстоятельствах я мог бы убить Хидана? Убить человека?

По спине бежит дрожь, и я даю себе минутку перетерпеть страх. Меньше всего хотелось бы стать чьим-то палачом. Но если бы кому-то из моих близких грозила смертельная опасность, я бы выстрелил. Я бы стал одним из них. Как Дейдара. Как Нагато. Как Хаку.

Медленно упираюсь руками по бокам от зеркала. Сейчас так невыносимо сильно хочется забыть о принципах и просто представить, что было бы, если бы я решил бороться с обстоятельствами немного иначе? Что было бы, если бы я принял предложение Данзо и воспользовался его связями?

Я мог бы войти в его структуры и, приблизившись на расстояние шага, найти брешь в защите. Мог бы накопать компромата, перевернуть Синтагму вверх дном и разрушить ее крепкую броню изнутри.

Мог бы. Но…

Но?

А есть ли сейчас это «но»? Что меня останавливает?

Близкие люди? Правила игры? Сделанное заявление? Опасность? Или желание Саске?

Смешно признавать, но лишь последнее действительно имеет вес как причина. Тяжелая такая, громоздкая причина. Чтобы реализовать подобный план в одиночку, мне придется разрушить наши отношения. То, что строилось камень за камнем, по ошибочным чертежам, фанатично, отчаянно.

То, что, будучи разбитым, уже никогда не станет прежним.

Если бы мне пришлось защищать Саске, я бы пожертвовал всеми мечтами, идеями, будущим и жизнью. Такая одержимость человеком просто не может не оставить след на психике.

Вот почему я не могу оставить его сейчас.

Что касается псевдонима… почему бы не использовать избитое «Наруто»? По-моему, звучит неплохо. И характеризует меня как можно лучше.

Смеюсь. Ну, все, пока крыша, здравствуй беседа у зеркала со своим внутренним «я».

Оттолкнувшись от стены, бросаю в зеркало последний взгляд и отхожу куда подальше. Надо подумать насчет нашей программы.

Первый пункт в моем списке - фокусы с переодеванием. Многослойность и застежки. Необходимо составить хитрый набор одежды. Всего мы собираемся перевоплощаться около трех раз, так что сложностей с конструированием ткани под слоями не возникнет – но что делать с брюками? Никогда не видел, как делают смену брюк на брюки. Особенно если учитывать, что в шоу с переодеванием обычно задействованы девушки, потому что с платьями нет таких проблем, да и ткани нужно поменьше.

Саске бы сообразил. Но я не Саске, поэтому, идем дальше по списку.

Открытый огонь.

А вот разобраться с этим мне под силу. Надо залезть в интернет, поискать…

Черт, как же я мог забыть! С огнем умеет обращаться Джирайя. Похоже, настало время переговорить с ним? Что такого в том, чтобы разведать парочку секретов старого короля фокусов?

Стянув с плеч рубашку Саске, складываю ее обратно в сумку. Надо бы найти контакты мастера по костюмам. А ради этого придется разгрести старые вещи – моя записная книжка с контактами должна была остаться где-то здесь.

Надеюсь, до момента выздоровления Учихи, я успею сделать хоть что-то полезное. Иначе он точно разберет меня на запчасти.

В очередной раз.

========== О честности, недоговорках и устройстве ==========

«Лист» изменился. От места, в котором когда-то разворачивались боевые действия между двумя непримиримыми иллюзионистами, осталось лишь расположение стен и крыльцо. Всё остальное: мебельные внутренности, дизайн помещения, даже расположение зон теперь совсем другое…

Неужели прошло так много времени? Наверное, я никогда не устану этому удивляться.

Где-то здесь Саске однажды сказал Неджи, что я великолепен.

Где-то здесь мы впервые поняли, что обожаем друг друга больше, чем ненавидим.

Где-то здесь…

От размышлений меня отвлекает шум возле столика. Старик запнулся о ножку стула и теперь стоит, неловко оправляя хвост длинных седых волос.

- Сто лет не видел тебя, Узумаки!

- Добрый день!

Мы обмениваемся приветствиями и практически сразу, без подготовки переходим к делу:

- Могу я доверять тебе, Наруто? – усмехается Джирайя, приземляясь на место слева от окна. – Хочу быть честным. Я сомневаюсь.

- Поэтому мы не можем встретиться в вашем доме? Вы думаете, я что-то задумал, раз вышел на вас в такое время?

Старик с минуту молчит, разглядывая меня. Затем спокойные темные глаза скользят по стопке буклетов на столе: «только у нас самые дешевые обеды», «купи порцию – вторая бесплатно»…

- Наруто, ты замечательный фокусник. И отличный человек, насколько я знаю. Но почему-то мне кажется, что ты взволнован. В чем причина? Переживаешь из-за меня? Или из-за слежки?

- Что вы имеете в виду?

- Неужели ты думаешь, что все это время был сам по себе? – на его лице искреннее удивление. Поправив рубашку, Джирайя подзывает официантку и дает мне пару минут подумать.

Получается, он знал, что происходит? Знал, что мы в опасности, но не предпринял никаких попыток предупредить или…

Предупредил. Но всё рассказал Саске.

- Сэр, вы что-нибудь будете?

- Чай, - бросив беглый взгляд на девушку, пытаюсь улыбнуться. – И ванильное мороженное, пожалуйста.

Пока официантка, небрежно покачивая бедрами, отчаливает от нашего столика, мы молчим. За это время я успеваю провернуть в голове все события с момента возвращения.

- Почему вы доверяете Саске больше, чем мне?

- Я знаю, что Данзо хочет заполучить тебя. Это значит, что нам нельзя действовать неосмотрительно, а тебе - однозначно выбирать сторону. С юным Учихой ничего не случится, куда бы он ни сунул свой нос.

- Вы уверены, что я выберу именно вас?

Джирайя вздыхает и складывает руки на груди. Сейчас он похож на великого мудреца, случайно оказавшегося в популярной забегаловке. Эта мысль помогает мне справиться с напряжением.

- Очень жаль, что я не могу рассказать всё до конца. Ты должен просто поверить мне на слово. Или не поверить, конечно.

- Вы ведь… предоставили Саске возможность найти Дейдару. В те дни случилось много всякого дерьма, но… черт, неприглядная правда лучше сладкого молчания. Неужели не проще рассказать всё прямо сейчас, чтобы я знал, к чему готовиться?

- Не хочу волновать тебя лишний раз. Насколько я знаю и вижу – у тебя непорядок с сердцем, верно? Синяки под глазами, бледность. А еще иногда ты делаешь резкие вдохи, как будто не хватает кислорода.

- Это уже мои проблемы.

- Прости, Наруто. Не только твои. Если я сделаю ошибку, и кто-то причинит тебе вред, Саске не простит. Он может даже убить меня. Такое возможно, - Джирайя слабо улыбается уголками губ. Отвечать на его улыбку нет никакого желания.

- Вам известно, почему Данзо прицепился ко мне?

- Думаю, он считает, что ты справишься с делом его жизни как преемник.

- Что?..

- Понимаешь… - старик склоняется вперед. – Данзо способен рассмотреть и оценить потенциал человека. Раньше он подбирал себе хороших пешек. Теперь хочет лидера. И лучшим вариантом для него было бы… принять смерть от твоей руки. Тогда бы он знал, что сделал верный выбор. Все, что Данзо делает сейчас, похоже на испытание. На проверку. И на исследование.

- Я что, чей-то эксперимент?

- Некоторые события в твоей жизни. Да. Эксперимент. Но ведь ты захотел встречи со мной не поэтому?

- Да я… сначала хотел выведать у вас секреты фокусов с огненными мечами. Но сейчас, честно говоря, уже не хочется думать о работе.

И снова наша беседа прерывается из-за официантки. Она ставит на стол заказ Джирайи – какой-то легкий салат с креветками. Еще кофе, моё мороженное и чай.

- Я расскажу тебе всё, что знаю сам, - зацепив пальцем тарелку, в какой-то момент Джирайя кидает девушке странноватую ухмылочку. А после провожает ее задницу взглядом.

Извращенец.

- Но… с чего бы? Учитывая ваши слова…

- Я не хочу подвергать твою жизнь опасности, вываливая всю информацию. Но ты мне нравишься – поэтому я не против помочь с вашим мероприятием.

- Вы и о нем уже знаете?

- Информаторы, - помахав перед моим носом вилкой, Джирайя принимается за еду.

- М… Учихи? – стоит припомнить мрачного Мадару и сумасшедшего Обито, как хочется расхохотаться в голос. А последний… до сих пор не верю, что он способен на серьезную работу!

- И не только они. На своем поле я держу оборону. А вот справишься ли ты на своем – тот еще вопрос…

- То есть?

- Видишь ли, ваше выступление - это как бы вызов. Не только для Данзо, но и для всех участников Черного маскарада. Какие там ветра слухов дуют - страшно подумать. Кто-то уже сейчас верит, что ты станешь новым лидером «Синтагмы». И тогда ваш выход из тени… как бы помягче… большая красная тряпка для сотни-другой быков. Но это интересно.

- А если я не собираюсь никем становиться? Если я сам по себе?

- Докажи это.

- Как?

- Ты должен найти способ. Если бы все было так просто, я бы не беспокоился о благополучии всех, кто связан с тобой. И я бы мог доверять. Не могу, но… хочу. Поэтому можешь рассчитывать на меня.

- Кто поможет мне с фокусами?

- Я устрою все, как только Саске выйдет из больницы. Вам необходимо работать сообща.

- Тогда, может быть, я могу узнать, какой реквизит необходимо подготовить?

- Сброшу информацию смс-кой, - Джирайя с удовольствием отпивает кофе и вдруг подозрительно щурится. - Я думал, что ты разозлишься.

- По поводу?

- Ну… не знаю. Просто думал. Ты не такой, каким мне тебя описали, и теперь я хочу развеять свои предубеждения.

- Попробуйте, - наконец, и у меня тоже улучшается настроение. Мороженое приятно холодит язык, а скованность полностью исчезает.

- Ты когда-нибудь кого-нибудь бил? Дрался то бишь? Или, может быть, ранил кого?

- Да. Пришлось. И не так давно. Почему вы спрашиваете?

- Мальчик, которого я видел в образе Звездочки, не был способен причинить человеку вред. А ты – другое дело.

- С тех пор многое изменилось. Иногда мне кажется, что все это было в другой жизни. А бал… он будет в этом году?

- Конечно. Не хочу изменять традициям. Если заявитесь – хорошенько маскируйтесь.

- Как всегда. - Киваю. – Не хочу изменять традициям.

Переключив внимание на свои напитки, мы какое-то время молчим. Не могу назвать эту тишину приятной, но и прежнего напряжения в ней больше нет.

- Ты честный. Это замечательное качество.

- Не могу сказать то же о вас.

- Я тебе не врал. Недоговаривал, да. Но не врал.

- И то, и другое считаю одинаковым злом. Однажды оно уже сыграло с нами… со мной и Саске очень злую шутку. Мы чуть не погибли из-за того, что решили «недоговорить». Больше я не совершу этой ошибки.

- А Саске всё знает? Всё-всё? – проницательный взгляд Джирайи будто снимает с меня кожу слой за слоем.

- Не всё, - отпиваю чая. Вкусно между прочим… - Сперва ему надо выздороветь. Когда он узнает, то будет так зол, что захочет меня придушить.

- Тогда не лучше ли рассказать правду, пока он недееспособен?

Представив, как Учиха пытается вцепиться мне в горло с кровоточащей раной, сглатываю. Не самое приятное зрелище.

- Спокойствие больного на первом месте.

- Знаешь, Наруто… не нужно его недооценивать. Учиха такой же фанатик, как его родственники. Будет лучше, если ты наберешься решимости. Просто поверь мне.

- Хорошо… полагаю, тогда мы договорились?

- Да. Я все сообщу, когда подготовлюсь.

- Спасибо… эм… за этот разговор.

- Не за что.

Джирайя кивает и одним глотком допивает свой кофе. Думаю, мы увидимся с ним в ближайшее время.

И однажды я заставлю его выложить мне всю правду. До последнего слова.

***

- Судя по результатам всех анализов… - Юухи поджимает губы. – Необходимо операционное вмешательство. Медикаментозное лечение проблему не решит. Ваше сердце уже немного видоизменилось и работает хуже, то есть… перекачивает меньше крови. Каркас почти бесполезен, но вот микронасос…

- Да, я слышал это от другого врача. В той больнице, куда меня доставили после приступа.

- Мы можем провести операцию в ближайшее время. Вам придется походить с ним не очень долго – около двух недель, поскольку болезнь все еще в начальной стадии. Это запустит процесс самовосстановления.

- Что из себя представляет этот микронасос?

- Устройство, которое будет стимулировать работу желудочков, поддерживать необходимое давление и объем перекачиваемой крови. Постепенно улучшается функция сердца. Если использовать насос с аккумулятором, то наружу будет выведена трубка, а это не очень удобно и поначалу довольно болезненно. Но он быстрее поставит вас на ноги чем менее мощный, который заряжается от индукционной катушки…

Да уж, не самая приятная новость.

- А что со вторым?

- Для постоянной работы второго необходимо подносить к груди «зарядник» каждые два часа. Если этого не сделать, оно разрядится и перестанет работать. Но может быть заряжено без извлечения. С ним вам придется походить около месяца.

- Боже… одно другого веселее.

Куренай сочувственно вздыхает.

- Я понимаю. Все это неприятно, но необходимо для вашего полного выздоровления.

- Мне нужно, чтобы не было трудностей с передвижением… наверное, второй вариант лучше.

- Уверены? Конечно, не очень приятно ходить с трубками, зато все случится быстрее. Еще вторая версия будет реагировать на ваше состояние. Если вы будете сильно нервничать или вдруг произойдет аритмия – устройство будет сигнализировать об этом.

- То есть мне нельзя напрягаться?

- Нет, почему, можно. Ваше сердце способно выдерживать нагрузки и сейчас. Диагноз поставлен вовремя, так что проблема должна решиться быстро и без осложнений.

- А можно подумать?

- Конечно. Только недолго, хорошо? Чем быстрее мы все сделаем, тем лучше. Запишитесь на прием завтра или послезавтра.

После разговора с Юухи на душе остается пепельный осадок. Конечно, я был готов к такому повороту. Но, черт, как же все это мешает моим планам…

Интересно, а как эта штука будет сигнализировать о том, что я волнуюсь? Пищать? Или, может быть, играть какую-то мелодию? Саске, наверное, оценит. Чувствую, насос еще не раз выставит меня полным идиотом.

Итак, теперь мысли снова возвращаются к Учихе. Слова Джирайи о том, что не стоит его недооценивать грызут изнутри с момента нашего разговора. Это правда.

Саске легко может что-то разузнать на стороне, даже будучи в больнице с пулевым ранением, поэтому я не могу тянуть с объяснениями. Лучше я сам ему все расскажу.

Но, черт…

Теперь-то я прекрасно понимаю, что всего на всего боюсь, а не забочусь о его состоянии. Боюсь реакции, резких слов. Боюсь, что Саске снова может сделать что-нибудь безумное.

Хах… а я ведь до сих пор его не простил, верно? До сих пор лелею в нежной колыбельке обиды прошлого, цепляюсь за тени ошибок, причем как моих, так и его. Как это глупо!

Телефон звонит очень вовремя - еще чуть-чуть и я в порыве злости пнул бы какой-нибудь бордюр по дороге из больницы к парковке.

- Привет. Ты скоро? – голос Саске немного хриплый. Видимо, он только что проснулся.

- Еду-еду. Тебе больше ничего не нужно захватить?

- Нет, можешь и то, что я просил, не брать. Лучше приедешь и заберешь отсюда меня.

- Что значит…

- Я договорился с врачом. Что-то случилось и сейчас в больницах ажиотаж, нет свободных мест. Некоторых тяжело раненых размещают прямо в коридорах. А я чувствую себя неплохо, так что буду долечиваться дома.

- Саске, тебе лучше быть под присмотром врачей!

- Ну, у меня на примете есть один врач, - спокойный голос меняется на интригующий, низкий. – Он всегда присматривает за мной на дому.

Ну, отлично. Значит, деваться некуда – придется нам поговорить в ближайшее время. Прямо сегодня что ли?

Больше нельзя тянуть…

- Хорошо. Я скоро буду, не скучай.

- Жду.

Всё. На этот раз некуда бежать.

В конце концов, раньше я делал и большие глупости. Он должен все понять…

Должен ведь? Верно?..

========== О восковых полосках, миротворце и шишках ==========

Я просто хочу жить, пока я жив.

Bon Jovi - It’s my life.

Бледный. Конечно, оттенком кожа Саске и в обычное время напоминает ванильное мороженное из «Листа», но на этот раз ее белизна почти завораживает. А темнота глаз на контрасте – пленит и затягивает вглубь, дальше, под физическую оболочку, к обжигающе горячему пеклу под сердцем.

Он больше не боится. Ничего не боится, в отличие от меня.

- Наруто… - Учиха хмыкает, смахнув волосы с щеки. – Что случилось за эти пару дней?

- У меня тот же вопрос, - отвечаю шепотом, пустив все силы на то, чтобы выдержать тяжелый пронизывающий взгляд и не отвести глаз. Не думал, что после случившегося в «Синтагме», это будет так непросто.

Боже мой, неужели я прожил рядом с этим чудовищем несколько лет?.. Как вообще это могло произойти?

Нет, правда…

Как?

- Я думал, мне показалось, - Саске прихватывает мой подбородок здоровой рукой. – Но это не так, правда?

- Я всё тебе объясню. Дома. Сразу, как приедем.

И он снисходительно принимает условия игры.

Ну почему, мать вашу, перед смертельно опасным врагом, таким, как Данзо, в моем теле не дернулось ни одного мускула, а перед Саске всё внутри сводит узлами и вибрирует? Почему руки дрожат, коленки подкашиваются и в глазах звездочки от волнения?..

Перед этим больным, хроническим параноиком с царскими замашками и отсутствием тормозов! Который, при всем хорошем, вряд ли захочет прибить жертву на месте. Сначала помучает как следует. Протрет пыль моим лицом по всем углам, например. Заодно и оттрахать можно… А что? Два зайца одним выстрелом…

Всю дорогу до дома мы молчим. Что-что, а молчание – это самое большое испытание для меня, особенно когда дело касается Саске. И он об этом знает.

Но заведи я сейчас разговор, всё обязательно выкатится к тому, что я натворил. И если я выскажусь, будучи за рулем, вероятность того, что мы не попадем в аварию, упадет до симпатичного нуля.

Зато есть немного времени подумать и расставить ключевые моменты рассказа, как фигуры на игровом поле. О чем не стоит говорить сразу – так это о Данзо. Начнем с Джирайи. Дальше что? Про Хидана лучше рассказать в конце или в начале?

А про Хаку?

Черт, Хаку…

Лишь ощутив боль в губе, понимаю, что безжалостно грызу ее изнутри. Коснувшись языком, чувствую – маленькая ранка, крови нет. Крови нет, но это ненадолго.

Что сказать про Хаку? Если я решил раскрыться, надо быть честным, но… все шишки за случившееся рухнут на меня. А шишки под кодовым названием «необоснованные ревнульки» у Саске размером с дом. Двадцатиэтажный.

Хотя, можно ли назвать эти ревнульки необоснованными?

Достаточно одного воспоминания о поездке в лифте - меня обволакивает жар и душит злоба. Мысли окунает в животную энергетику, выцарапанную из воспоминаний. Еще чуть-чуть, хоть шаг, неосторожный вдох… рывок и раздробленные кости…

- Что с тобой, Наруто? Ты сейчас руль сломаешь.

Тонкие пальцы поверх моих – нежно и властно, как всегда. Саске лишь едва касается побелевших костяшек, но это сразу приводит в чувство.

Придется рассказать всё. Придется. Мы же хотели и обещали, так? Тогда, получается, это - мои последние минуты перед смертью? Супер, всегда мечтал провести их за рулем!

Глушу мотор, толкаю дверь и топаю помогать Учихе с пакетом. Ожидаемо отказавшись от помощи, говнюк делает всё самостоятельно. Что никогда не меняется, так это его попытки казаться независимым и сильным. Едва заметно морщится от боли, но терпит.

Как только дверь за нами закрывается, Саске сбрасывает ношу, оборачивается и выжидающе впивается в мое лицо. Даже свет не включает - не нужен.

- У меня для тебя… много новостей. Может быть, лучше пойдем на кухню?

- Нет. Выкладывай, я слушаю.

Неужели он что-то знает?

- Сегодня я виделся с Джирайей. Мы поговорили немного, он пообещал помочь с огненными фокусами.

Саске молчит, чуть-чуть склонив голову к плечу. Рассеянные лучи, волшебным образом добравшиеся из комнат до коридора, высветляют очертания его лица. Красиво и жутко.

- Еще, - сглатываю. – Я не сдержал обещания.

- И?

- Я был в «Синтагме».

Удар рядом с левым ухом отдается тихим звоном в голове. Бахнул в дверь и не очень-то сильно - всего лишь всплеск эмоций.

- Зачем?

- Хотел поговорить с Данзо. И мне это удалось.

Вдох-выдох. Напряжение возросло или уменьшилось?

- О чем?..

- Я угрожал ему. Сказал, что натравлю на него весь мир, если он не оставит нас в покое.

- Тебя могли убить.

Прикрываю глаза, вслушиваясь в надорванное, сдержанное дыхание. При желании можно даже ощутить пульсацию и волны тепла, исходящие от тела Саске.

Либо он, либо я. Кто-то из нас точно дрожит.

- Могли, но не убили. Я… прострелил Хидану ухо.

- Что?..

- Я стрелял в него. Из пистолета.

Саске чуть-чуть отстраняется, и теперь я вижу в его взгляде что-то новое или забытое. Ужас? Страх?

И, кажется, нотку огненного любопытства?

- Что-то ещё?

Сдерживается. Изо всех сил. Стоит мне сказать «всё» и будет активирован пусковой рычажок.

- Там был Хаку… он…

Учиха шевелится, чуть-чуть меняет положение, и я замолкаю, словно это движение несет с собой какую-то угрозу. Хотя он терпелив. Терпеливее, чем я ожидал.

- Хаку имеет на меня виды. Ему нравится, когда я веду себя определенным образом, он выводит меня на…

- Как? Как ты ведешь себя? – вот они, ожидаемые злые интонации. Может быть, даже лучше, что я вываливаю информацию вот так, сразу, а не постепенно? Быстрее ранит, быстрее заживет.

Это как восковые полоски. Если медленно и долго – больно. Если быстро и рывком…

- Когда злюсь. Он говорит, что в такие моменты я показываю настоящего себя.

- А какой настоящий ты, Наруто? Я вот столько времени живу рядом и никак не могу понять, какой ты. Кто ты.

Наверное, он никогда не произносил мое имя таким тоном. И злобно, и нежно, и горячо, и холодно, как плеткой по губам, лезвием по нёбу…

- Когда мне кажется, что я уже поймал тебя, ты снимаешь кожу и ускользаешь сквозь пальцы. Словно чертова змея, - Саске кладет ладонь мне на шею, заставляет поднять голову и обводит большим пальцем кадык. – Ты столько времени притворялся миротворцем, и это… просто не может быть случайным совпадением.

- Я не притворялся.

- Тогда как так получилось, что ты взял в руки оружие? – наконец, в театрально спокойный голос Саске прорезаются угрожающие и отчаянные нотки. – Как так вышло, что ты, ты… тот, кто твердил о прощении…

Его губы касаются моих на самом краю, но это не поцелуй. Какая-то особенная, изощренная пытка.

- Ты, кто больше всех скулил о любви. Как ты можешь так любить?

Кажется, мое сердце останавливается на этих словах. Но я не подаю вида, что внутри хлестнуло, обожгло, кольнулось.

Потому что у меня есть ответ.

- Иди к зеркалу. И задай этот вопрос еще раз, Учиха.

Мы держим зрительный контакт так долго, что минуты растягиваются в часы. Он знает – я прав. Из нас двоих Саске - больший безумец.

- Я, по крайней мере, не скрываюсь. Вот прямо сейчас – я такой, каким ты меня видишь.

- Редкий момент. Не сказал бы, что разбалован этим.

- А в моем случае… что? Запрет на правду? Ты запрещаешь мне видеть?

- Может быть, - эти слова срываются с моих губ неконтролируемо, зло. – Этого лучше никогда никому не видеть. Может быть, я не хочу, чтобы ты знал меня таким…

- Тогда почему открываешься другому?

- Он видит и так. Без масок. Хаку…

- Замолчи.

Хватка чуть-чуть усиливается. Я лишь послушно глотаю столько воздуха, сколько дают. Всё в порядке.

В глазах на миг мутнеет, но я смаргиваю пелену. Саске не может увидеть это в темноте – и слава богу. Мне слишком хочется продолжить этот разговор, чтобы выяснить всё до конца.

- Ты… тоже не совсем белый кролик, не так ли? Ты не рассказал мне о предупреждении Джирайи. Уже второй раз.

- Это бы ничего не изменило.

Зол… чудовищно, невозможно зол.

- Правда?

Снова пелена. Закрываю глаза и жду. Что дальше? Ударит? Оттолкнет и уйдет? Поцелует? Убьет?..

Это один или два удара сердца? Кажется, я впервые физически ощущаю, что с этой подлой мышцей не так. Мое сердце будто… бьет само себя изнутри?

- Эй?..

Соскальзываю, сползаю, вцепившись в грудь на уровне болезненного огненного цветка. Сначала ни звуков, ни крика, только чистая боль и огонь по венам. Затем Саске что-то делает – я чувствую его руки, но не могу понять, где и как. Глоток воздуха, еще раз, снова и снова.

Лопнувший шарик в легких - дряблая резина блокирует каждый вдох.

- Наруто!!!

Страх. Он захватывает меня в свои объятия, душит, тянет куда-то, вытаскивая внутренности через горло. В маленький, короткий миг осознания, успеваю просипеть что-то отдаленно похожее на «таблетки». Опять какие-то прикосновения, вяжущая нитка на языке. И вдруг – тепло…

Его тепло, знакомое каждой клеточке моего тела. Беглое движение языка и влаги. Понимаю – таблетка, и даже сглатываю, но пытаюсь отчаянно удержать губы своими, как будто это наш последний поцелуй.

Идиотский спасательный?

- Сейчас, сейчас…

Еще раз. Другая. По гладкости – пилюля. Да, это должно быть, нужная.

Я киваю, и он понимает, держит, тихо постанывая мне на ухо от боли в плече. А между стонов какие-то слова – то ли попытки успокоить, то ли обещания убить скорейшим образом. По тону не отличить.

Тьма убаюкивает, как и объятия Саске. Если бы не боль, я бы, наверное, поспал.

- Ты здесь? Ты со мной? – он спрашивает и ждет, а под моим ухом, кажется, влажная дорожка. Или ощущения обманывают меня, или я вспотел от напряжения, или у него опять истерика.

- Нытик, - хриплю, слегка потеревшись щекой о горячий висок. – Я живой, сейчас… отойду. Это просто спазм.

- Прости меня, прости, я… я потерял голову и…

- Не извиняйся. Если ты вздумаешь меня жалеть и беречь, то я и тебе ухо прострелю.

- Идиот.

Смеемся. И оба, почти одновременно шипим от боли, будто спаривающиеся змеи.

А после наступает самое чудесное мгновение покоя из всех, которые я знал. Кто мог представить, что вывалить на него всю правду будет настолько трудно? Зато теперь так спокойно на душе…

По-настоящему.

- Меня очень сильно пугает то, что с тобой творится, Наруто, - ясное дело, Саске не готов отказаться от своих эмоций так легко. Ну, хотя бы понимает, что сейчас не время для разбора полетов и многоэтажных шишек. И то хлеб.

- Я не могу обещать, что на этом всё закончится.

Учиха осторожно опускает меня на пол, затем снова всматривается в лицо. Только на этот раз света категорически не хватает. Как он вообще нашел мой порционный контейнер с таблетками в этой темноте? Как провернул это с такой ловкостью?

А, блин. О чем это я. Передо мной же Заклинатель змей.

- Жестоко, знаешь?

- Прости. Мне кажется, ради тебя я могу пойти даже на убийство, Саске. И это не моя вина.

- Не надо… - шепчет. – Прошу тебя, не теряй голову. И не говори так. Черт, просто…

Щекочущее прикосновение волос к щеке подсказывает, что он наклонился вперед. Но из-за раны держит весь вес на одной руке.

- Просто?

- Просто будь со мной. И всё, не нужно кидаться в огонь и рисковать.

- Я так не могу.

- Можешь, но не хочешь.

- Хорошо, не хочу. Это что-то меняет?

Вместо ответа - поцелуй. Я тянусь за касанием, пытаясь углубить, хоть немного задержать, но почти безуспешно.

- Тогда я больше не отойду от тебя ни на шаг. Если придется – буду сажать на поводок.

- Хорошо. Если хочешь. Но я не могу обещать, что не вырвусь и не сбегу. Прости…

Замолкаем. Саске аккуратно ложится сверху, стараясь не давить всем весом. Мои мысли сразу же путаются и ежик в груди сворачивается, чтобы на время уснуть.

Удивительно. Один и тот же человек может подарить мне и жизнь, и смерть. Лишь бы только сам не перепутал, где что…

Что бы потом ни о чем не жалеть.

И не страдать понапрасну.

========== О бинтах, хирурге и облаках ==========

От автора: песня под настроение, сопровождала меня всю главу:

Мои глаза вдруг открылись,

И все стало таким четким…

Все вокруг светится.

Свет сияет даже на наших лицах.

(с) Hurts - Illuminated

- Боже, за что? За что мне эта калечная тварь в облике ангела? – абстрагировавшись от моего присутствия в комнате, Саске лежит на постели и трет ладонями лицо. То ли истерика продолжается, то ли это уже последствия. Хотя, может быть, новый психоз? Мда, в этих дебрях черт ногу сломит, вывихнет запястье и, в довершении, ударится головой о какую-нибудь особенно витиеватую мысль.

- Как плечо? Рана не открылась?

- Отвали, я молюсь. Впервые, блин, в жизни молюсь. И даже тут ты умудрился влезть.

- Прости, - сев рядом, ласково смахиваю черные пряди с чуть влажного лба. – Понятия не имею, о каком таком облике ты говоришь. По-моему, я всегда был калечной тварью. Отличная пара для нытика…

Саске разводит ладони и смотрит внимательно, вдумчиво.

- Это всего лишь стресс. Так мой организм реагирует на страх.

И, прикрыв глаза, трется о мою ладошку.

- Ты не ответил. Как рана? Может быть, ее надо перевязать? Или мазью намазать?..

- Я бы предпочел, чтобы ты «намазал» что-нибудь другое.

- Извращенец… - хотелось укоризненно, а получилось как всегда. - Пошлые шутки тоже реакция на стресс?

- Да из-за тебя вся моя жизнь - сплошная реакция на стресс.

- Иди ты.

Саске усмехается и гипнотически-медленными движениями затягивает меня в ленивый поцелуй. Дыхание сбивается, темные глаза затуманивает мраком возбуждения – я даже счастлив такому легкому переходу от болтовни к делу. Он соскучился, хочет, буквально готов съесть меня целиком, как змея – мышку, но медлит. Сдерживается.

- Я не сломаюсь, если ты случайно дотронешься до меня как-то не так, - с трудом и явным нежеланием оторвавшись от поцелуя, шепчу в губы. – Это произошло из-за того, что я не принял лекарство вовремя. Сейчас все хорошо.

- Ты нарушил обещание. Как я могу тебе верить?

- Если не хочешь – не верь, - трусь щекой о его подбородок. – Но заниматься сексом можно и без веры. Иногда даже без любви можно. Но у нас с этим порядок, правда?

Саске в знак согласия опять притягивает меня к себе. Другая рука ловко, но так же медленно скользит под одежду, собирая ее в складки, оголяя кожу. Наверное, это больно, учитывая ноющее плечо, однако Учиха не жалуется. Мы давно не возились и не дурачились в постели, я даже успел подзабыть, что он способен вести себя как ленивец, несмотря на сильнейшее обоюдное желание.

- Просто хочу… насладиться. В прошлый раз я слишком быстро потерял голову.

- А она у тебя вообще есть? – осторожно расстегиваю белую рубашку. Под тонкой тканью повязка – тоже белая, значит, рана не открылась. Снова мучительно хочется снять бинты и увидеть, что там под ней и как.

- Хочешь посмотреть? – безошибочно улавливает Саске. – Если интересно – сними.

- А это не опасно?

- Бинты все равно надо бы поменять.

Расстегнув рубашку до конца, аккуратно поддеваю повязку пальцами. Учиха не мешает, только чуть-чуть приподнимается, чтобы мне было удобнее и внимательно подглядывает из-под полуопущенных ресниц.

Под предпоследним слоем проглядываются следы от сукровицы, а самый последний приходится отдирать. Саске молчит, даже не морщась.

Рана выглядит не так уж и плохо, как я думал. Края уже розоватые.

Но от ее вида ноет внутри.

Осторожно, насколько это вообще возможно, касаюсь губами обнаженного плеча. Саске тихо сглатывает и вздрагивает, то ли от неожиданности, то ли от неприятных ощущений.

- Больно?

- Когда ты касаешься – нет, - приобнимает меня одной рукой. – Черт, Наруто, я так на тебя злюсь. Прибил бы, если бы мы оба не были калеками.

- Я нашел отличное время, чтобы достать тебя, правда? Я молодец?

- Какая же ты мразь… - только Саске может сказать это так, чтобы у меня внутри все перевернулось и упало комом вниз живота.

- Не мог выбрать кого-нибудь лучше? – перехожу с плеча к шее, бегло целую, ненавязчиво оглаживаю каждый изгиб кожи.

- Ты самый лучший и самый худший на свете.

- Прости, - замерев около его уха, провожу кончиками пальцев от виска – вниз, к линии челюсти. – Прости, но я под стать тебе. Так получилось.

Саске смотрит устало, с фальшивым спокойствием. Один из самых моих любимых взглядов. То ли врежет, то ли поцелует… непонятно. И от этого на душе становится спокойно. Видимо, он давно знал, что я обязательно где-нибудь накосячу.

Следующий поцелуй немного странный. Мы ласкаемся, медленно сталкиваемся губами, растягиваем каждое прикосновение, как тянучку. Обычно все совсем не так, а быстро, жадно, зло. Сдерживаемая страсть кажется мне бомбой замедленного действия, но вопреки ожиданиям, Саске ведет себя иначе.

- Если хочешь… - начинает он, но я, каким-то образом догадавшись, о чем речь, касаюсь пальцами чуть покрасневших от поцелуев и укусов губ.

- Мне пока что нельзя слишком активно двигаться, так что твоя задница в безопасности. Но я обязательно воспользуюсь предложением, когда стану киборгом.

Улыбается.

- Ну, наконец-то, - обвожу тонкие губы по краю. - А то я уже начал думать, что ты лишил меня возможности ее видеть в качестве изощренного наказания.

- Это было бы слишком просто.

- А вот тут ты не прав… - перевернувшись, небрежно стягиваю с себя всю одежду. Как только дело доходит до трусов, живот предательски урчит и это явно поднимает настроение выродка еще на один пункт.

Саске послушно ждет, а потом вдруг кивает в сторону тумбочки.

- Ты отработаешь по-другому.

- Знаешь, это сейчас звучало так, как будто ты только и ждал момента!

- Доставай ту свою подружку и иди сюда.

Понятия не имею, почему мое лицо начинает пылать. Вроде бы он видел меня всяким, во всём, везде, но это, черт возьми, совсем край.

- Саске, может…

- Живее.

Со вздохом достаю из нашего тайника эту гребаную игрушку, презерватив и смазку. Почему я не догадался ее выкинуть еще во время уборки, а? В порядок ведь привел эту секс-Нарнию, чтоб Учиха был неладен…

От одних воспоминаний по телу бежит дрожь. Господи, я реально пытался соблазнить его таким образом? Точнее успешно соблазнил, но не в этом суть!

- Учиха, ты - чудовище.

- Тебе под стать.

Саске с очень, очень нехорошей ухмылкой приглашающе разглаживает перед собой одеяло. Теперь его движения кажутся еще более текучими, на грани изящества и напряжения.

Сую ему эту дурацкую анальную пробку и остальной инвентарь, добытый из волшебного шкафчика. И не глядя сажусь спиной. Почему, блин, ну почему мое лицо так горит?! Что за новости?

- Что такое, стыдно что ли? – щебечет Учиха, явно наслаждаясь моим смущением, смакуя каждую секунду. Пока позади раздаются звуки, характерные для ситуации: звук разрываемой упаковки, резиновый щелчок и скрип крышки тюбика, мне удается немного угомонить свой бешеный пульс. Хорошо, что таблетки полностью снимают все последствия такой нагрузки на сердце – оно бьется почти как обычно, только чуть мягче. Врач не советовала сильно напрягаться, но разве я могу что-то сделать в данном случае?

- Мне не стыдно, мне странно. Как будто я никогда такого не делал.

- Может быть, ты поумнел?

- Это вряд ли.

Саске одной рукой тянет меня назад и заставляет сесть на колени. Целует в загривок, размещая игрушку в нужном месте. Смазанные пальцы нежно скользят по промежности, но только поверхностно.

- Давай, ты же сам умеешь. Я не буду помогать.

Другая ладонь опускается на мои плечи. Это движение одновременно успокаивает и раззадоривает. Откинувшись назад, позволяю Учихе управлять каждым моим действием при этом располагаясь так, как удобно мне самому.

Сначала почти не больно. Я даже помню, как это было тогда – пожалуй, чуть полегче. Правда сейчас от этой ситуации волосы стоят дыбом, горит лицо и огненный жар возбуждения давит на живот неподъемной тяжестью. Эта черногривая сволочь, как обычно знает, что ему сделать и в какую позу меня загнуть, чтобы вокруг все начало беспомощно искриться.

Стоит опуститься буквально на сантиметр, Саске останавливает. Придерживает и снизу, за ягодицы, и сверху тоже.

- Не торопись, - прижимается горячей грудью к моей спине и выжидательно замирает. Испытующий взгляд при этом, конечно же, направлен на мое лицо. Жжет так, что хочется отвернуться или спрятаться под подушкой.

- Подвигайся немного. И хватит уже так нервничать, ты ведь уже делал это при мне.

Деваться некуда. Причем, даже если бы я рискнул сбежать – все равно никуда бы не делся, разве от него смоешься?

Притащит назад безо всякого поводка.

- Если ты беспокоишься о моторе, то… не нужно. Сердце точно выдержит, - я бормочу, кое-как соединяя звуки в слова. Туман в голове уже давит на черепную коробку, а ведь еще ничего интересного не случилось.

- Хотя, знаешь, нервничай. Мне нравится, когда на твоем лице выражение великой скорби и похоти одновременно.

Саске давит на мое плечо, позволяя продолжить. Я послушен и пробка входит чуть глубже, опять совсем ненамного. Но и этого уже достаточно. Стон вырывается сам собой - жалостливый, надломленный. В основном потому, что хочется прикоснуться к себе, но я прекрасно понимаю, что не дадут.

Его укусы в плечо становятся болезненными.

- Стой.

Краем глаза вижу, как он вытягивает ногу, соскальзывает с кровати и встает. Обхватывает подбородок руками, заставляет посмотреть наверх. Затем смахивает с моего лица челку.

- Ты в порядке? – о, вот и интонации помешанного психопата. Здравствуйте, мы вас ждали.

- Да.

Саске одним взглядом разрешает мне качнуться назад. Одной рукой так же придерживает волосы, обводя большим пальцем излом бровей, второй – надавливает на губы. А я наблюдаю за тем, как между мышцами на коже двигается след от пули.

- Давай… - шепчу, почти умоляюще глядя в темные, как окна брошенных домов, глаза. Он понимает меня без лишних слов и чуть качает головой, одновременно смахивая смоляную челку с лица. Чтобы Учиха отказывался от минета? Что-то новенькое.

- Обязательно воспользуюсь этой возможностью, когда ты станешь киборгом. Сейчас меня не отвлечь, даже не пытайся.

Снова приподнявшись и опустившись на игрушку всем весом, позволяю беспрепятственно оглаживать мое лицо. Позволил бы всё, что угодно, черт бы его побрал. Саске наклоняется, чтобы поцеловать, крадет стон и снова нежится. Откуда у него столько терпения?

- Нравится тебе, ублюдок?

- О… видишь? – он опускает взгляд на заметную выпуклость, перетянутую джинсами. – Очень. Как думаешь, дальше войдет?

Еще немного растрепав мои волосы, он опять размещается позади, изучающе проводит кончиками пальцев по анальной пробке.

- Вся, - отвечаю скорее назло, чем всерьез. На самом деле в тот раз было намного проще – мы же занимались сексом, как кролики.

- Не переборщи… - Саске трется о затылок носом, затем зарывается лицом в волосы и блаженно вдыхает, словно так и жил бы – у меня в волосах. Хочется пошутить о том, что он был бы отличной блохой, но живот скручивает изнутри. Всего одного прикосновения к члену достаточно, чтобы у меня сбились все мысли, а вместо них остались только пушистые облака удовольствия.

Я действую по наитию, как всегда осторожно прощупывая все ощущения по самому краю, за которым начинается что-то опасное. Боль и жжение намекают, что мои планы в этот раз неосуществимы, если только не придется заниматься растяжкой ближайший час. Ощущение наполненности не дает даже на секунду расслабиться. Саске это замечает и, огладив низ моего живота, припадает губами к уху:

- Так у тебя ничего не получится. Это из-за меня?

Пальцы чувствительно давят на живот, прощупывая жесткие мышцы. Другой рукой Саске изучающе касается сзади. От его любопытства у меня опять полыхает лицо.

Ему нравится изводить меня так сильно, что собственное возбуждение отходит на второй план.

- Правильно. Нервничай.

Резко выдохнув, с упорством барана продолжаю свое хитрое и непростое дело. Осталось немного, но это кажется почти невозможным. Почти.

- Подтолкни ее… - не помню, когда в последний раз мне приходилось просить его о чем-то таким тоном. Но это скорее провокация. Может быть, рехнется? Шанс всегда есть.

Саске прижимается лбом к моему плечу, делает несколько равномерных вдохов и выдохов. Хитрая сволочь. И снова касается кончиками пальцев там, внизу.

- Сейчас это опасно. Хватит уже.

- Нет уж, я зря корячусь, что ли?

- Совсем не зря. Совсем.

На тот раз он идет у меня на поводу. Давит, помогает. Короткая болезненная вспышка заставляет невольно выгнуться. Саске тоже тихо стонет – я случайно задел его плечо.

И даже колокольня в моей голове снова дает о себе знать. Вот же извращенцы, а.

- Все нормально? – он быстро очухивается, запрокидывает мою голову назад, чтобы заглянуть в лицо. – Наруто, черт, как ты это делаешь…

- Хочешь научиться? – усмехаюсь, постепенно привыкая к болезненно-сладкому коктейлю ощущений в теле. – М…

- Так, всё. Давай я…

- Не очкуй, Саске-чан. Я выносливый.

Несмотря на слова, он толкает меня вперед, вынуждая перенести вес на руки, и настойчиво вытаскивает гребаную пробку. От этого, последнего действия начинает кружиться голова и плывет перед глазами, так что короткий вскрик вырывается совершенно бесконтрольно.

Скинув игрушку с постели, Учиха отпускает своих внутренних демонов на волю. Одним толчком заталкивает в меня пальцы, давит в нужное место и сразу же добивается своего. Пока меня скручивает в экстазе, он расстегивает свои джинсы. Едва слышно зашипев от боли, вымещает злость на моей многострадальной шее - сжимает кожу зубами, держит, немного тянет на себя, заставляя меня повиноваться. Животное. Мое больное животное.

Сложно назвать это обычным сексом. Скорее уж физическим столкновением, спонтанной дракой на уровне инстинктов.

- Значит, он имеет на тебя виды? Ха? Правда, неужели? – рычит, толкаясь в меня до упора, одним рывком. – Как ты там сказал, выводит на злость? Вот какой настоящий ты, Наруто. Настоящий ты – мой. Буду повторять… мх… столько, сколько понадобится. Пока не дойдет…

- Господи, Саске!..

До меня только сейчас доходит, что он опять ревнует. Теперь к Хаку. Что ж, не без причины.

Я срываюсь на вскрики. Все тело болезненно чувствительно к любым прикосновениям. В какую-то секунду появляется колючее ощущение в груди, но оно быстро проходит, стоит мне сделать глубокий, затяжной вдох. Я не дышал?

Учиха не дает вывернуться в другую позу, обхватывает член ладонью, надрачивает в такт злым толчкам. Как же он сейчас взбесился, если забыл даже о том, что было полчаса назад?

Пусть так. Это даже хорошо.

Последней мыслью перед второй волной оргазма становится паническое осознание, что мы слишком разошлись. Но только после того, как плотная дымка удовольствия чуть-чуть отпускает нас обоих, мне удается изогнуться и бросить взгляд на Саске. Он весь вспотел, волосы прилипли к щекам и, к моему ужасу, на плече появились красные разводы.

- Она открылась, - полухриплю, превозмогая негу и усталость в теле. – Саске!

Учиха чуть ведет плечом, ускользая от моего прикосновения.

- Нормально. Прости, я…

- Ты, придурок, истекаешь кровью! – шипя от боли в заднице, соскальзываю с кровати и как дурак начинаю носиться по комнате в поиске аптечки. Саске смотрит на все это дело с каким-то нелепым отчаянием, а потом выдает веселое, насмешливое:

- А ты со всех сторон истекаешь спермой, но я же не ору.

И ржет. Так ржет, как не ржал, наверное, никогда. Просто до слез. Может быть, слезы от боли, но очень похоже, что от смеха. Кто его разберет, этого психопата.

- Мы все простыни заляпали, - продолжает веселиться Учиха. – Тут как будто пробежалось стадо озабоченных умирающих слонов!

Наконец, отыскав многострадальную коробку, приземляюсь рядом, уже не обращая внимания на его истерику. И с сосредоточенностью хорошенько оттраханного хирурга-фанатика пытаюсь колдовать над раной. Саске все еще посмеивается, что несколько мешает процедуре.

- Угомонись уже!

- Это был самый рискованный секс в моей жизни. Хотя, нет, надо было забраться на какую-нибудь вышку. Может быть, попробуем заняться сексом в небе? Прямо в воздухе? Неудобно, конечно, да и по-быстрому придется.

Психанув, бью его свежей пачкой бинтов по голове.

- Я тут для кого стараюсь? Мне в душ надо, так что заткнись уже, - вместо строгого тон получается смешливый, даже ласковый.

- Я уже вижу, как твои трусы повисают на линиях электропередач.

- Саске, блин!

- И сперму на облаках… - сделав неопределенно-театральный жест рукой и обозначив тем самым, видимо, облака, он снова начинает ржать.

- Так, все, иди-ка ты в задницу! – кое-как сдерживая смех, зажимаю ваткой кровь. Дальше сам разберется. И, эпически запутавшись в собственных ногах, едва добираюсь целым до выхода из комнаты.

- Неувязок, - прилетает вслед. Показав ублюдку «фак» и напоследок хорошенько хлопнув дверью, гордо удаляюсь в ванную комнату.

Почему-то с одной единственной мыслью: лишь бы только весь этот ужас никогда не заканчивался.

========== О душах, убежищах и живых единицах ==========

Пусть все твердят, что мир жесток.

Не страшно.

Ведь в душах бьётся волшебство.

Живое.

Он отдаёт себя мечте.

Отважно.

Ты веришь в силу его слов.

Вас двое.

Но вновь реальность бьёт тоской.

По нервам.

Мечты сбываются, но зря.

Так странно.

Он исчезает навсегда.

Наверно.

И память ноет и болит.

Как рана.

Всё важно в этом мире снов.

Всё верно.

Спираль событий как змея.

Кусает.

Не завершённым жестом он —

Отвергнут.

Так почему же ревность жжёт,

Кто знает?

Подняться, выстоять, понять.

Так просто.

Когда ты знаешь, путь назад -

Химера.

Ведь побеждают силой слов.

Не ростом.

И силой воли, и души,

И веры.

Пусть все твердят, что мир пустой.

И скучный.

Что жизнь полна и нечистот,

И спеси.

Он точно знает ты — живой.

И лучший.

Ты просто веришь — он с тобой.

Вы вместе.

(с) «Пусть все твердят, что мир жесток» Вероника Амброзова.

Кухня всегда была стратегическим убежищем Саске. Здесь он в своей стихии, где никто ему не указ, где бесполезно и бессмысленно спорить, где вредный ублюдок перестает быть занудой и превращается в одухотворенное спокойное существо. По крайней мере тогда, когда никто не отвлекает его от процесса приготовления пищи.

Мне хочется еще раз предложить помощь, но разрушать святую гармонию Учихи, кастрюлек и ножей — почти кощунство. Хотя, разве это меня когда-нибудь останавливало?

Наблюдать за ним тоже интересно, учитывая, что он умудряется практически все делать одной рукой. Лишь в крайних случаях задействует больную, но опять же, никак не показывает что ему неприятно. Не ноет, не выглядит уставшим. Скорее наоборот, бодрым, полным сил.

– Ты уверен, что не нуждаешься в помощи? – все-таки решившись, спрашиваю тихо и ненавязчиво.

– Узумаки, отвали. А еще лучше закрой рот и посиди тихо, дай мне насладиться любимым делом.

– Еще чего, – удобно укладываю подбородок поверх сложенных на столе рук. – Я здесь для того, чтобы ежедневно портить тебе сладкую жизнь. Если я буду молчать, ты станешь довольным и скучным, но тебе же нравится страдать, да, Саске?

– Иногда так и хочется отрезать тебе язык… – провернув в руке нож, Саске оглядывается через плечо.

– Тогда мои навыки в постели снизятся, – отвечаю с наигранно капризными нотками. – А еще мне придется искать другой способ тебя изводить. Ты же не хочешь просыпаться с головы до пят измазанным в пене для бритья?

– Это не так ужасно, как твой бесконечный треп.

– Да ты сегодня прямо-таки рассыпаешься в комплиментах.

– Не зазнавайся. Я все еще злюсь.

– Тогда просто отрежь мне язык.

Учиха поворачивается лицом и отключает плитку. Снова прокручивает в жутких пальцах остро заточенный нож. Затем смотрит на меня исподлобья, пристально и раздраженно, как на самого непонятливого паразита в мире.

– Не здесь.

И, отложив свое орудие, протягивает ладонь.

– Давай спустимся в подвал.

Наверное, мое удивленно-подозрительное лицо выглядит впечатляюще – Саске даже выдавливает из себя неуклюжую ухмылку.

– Ты же хотел увидеть? Пойдем.

Заторможено хватаюсь за теплые пальцы. Слишком уж резкий переход, не может быть, чтобы он только что принял это решение. Что я упустил?

Может быть, выродок что-то надумал пока был в больнице? Страшно представить, какими окольными путями его мозг родил мысль, что пора решить проблему здесь и сейчас. А пока я лихорадочно ищу причину, Саске тащит меня в магическую комнату, молча отодвигает столик с картами, вытаскивает ключ из крайней колоды и щелкает замком. Люк послушно поддается.

Он спускается первым и, щелкнув выключателем, снова тянет мне руку.

Бледная ладонь, лезущая по вашу душу из какой-то непонятной каморки, - то еще зрелище. А еще мне требуется время, чтобы перебороть внутреннее противоречие и подавить все сомнения. Но Учиха только смотрит и ждет. Даже не язвит, что уже по умолчанию странно.

Решив, что хуже все равно не будет, осторожно сжимаю его руку. Спуск вниз крутой, достаточно удобный, но я даже до конца лестницы не дохожу – увиденное заставляет остановиться и замереть, забыв, что для нормальной жизнедеятельности организма необходим воздух. Я ожидал увидеть все, что угодно, кроме этого. Пыточную камеру, «убежище Джеймса Бонда», склад оружия или пустую комнату с голыми стенами.

Но…

На потолке, то есть на полу первого этажа на невидимых ниточках разной длины развешаны оригами. Просто немереное количество. Кое-где между ними тревожно качаются маленькие зеркала, благодаря чему по стенам скачут блики и световые пятна.

Внизу три стола, плотным рядком, друг за другом. В дальнем углу два монитора и системный блок, под тонкой сероватой пеленой пыли больше похожий на небольшой шкаф. На обитых деревянными панелями стенах – рисунки. Абстрактные картины, без четких фигур или образов, мрачноватые, грубые.

– Это что, ты…

– Да, я.

Ни на одном рисунке нет названий, нет никаких рамок. Сами изображения, на мой взгляд, невероятно красивые. Вот здесь что-то с мелкими узорами, там – резкие разноцветные треугольники в обрамлении пятен. И спирали, и круги. Всего я насчитал одиннадцать рисунков.

– Мы уже четыре года вместе, а я понятия не имел, что ты умеешь так красиво рисовать.

– Раньше увлекался. Сейчас нет настроения и желания. После смерти Итачи я практически все время проводил здесь, понемногу делая ремонт в остальных комнатах. Даже спал иногда тут, прямо на полу.

Его голос спокойный и тихий, необычно бархатистый, с нотками сожаления. Я привык, что Саске разговаривает со мной немножко грубо или насмешливо, поэтому для меня это - лучшие в мире звуки.

– Компьютер работает?

Саске молча вытягивает шнур из-за стола, втыкает в розетку и вдавливает кнопку на боковой панели системника.

– Я хочу, чтобы ты сам все увидел и никогда больше не поднимал эту тему.

Пока компьютер загружается, Учиха рассказывает обо всем остальном:

– Здесь, – он касается кончиками пальцев следующего стола, – схемы. Все тайны моих иллюзий и приемов, а еще… черт, нет.

Саске трет лицо рукой, а потом отворачивается от меня, пряча взгляд и румянец.

– Лучше посмотришь сам. Там, – кивает на следующий, третий стол, – тайник. Важные вещи.

Мне нечего сказать, поэтому я просто молчу, дожидаясь, когда мне позволят удовлетворить любопытство.

Как только компьютер, наконец, подает признаки жизни, подхожу ближе, чтобы рассмотреть рабочий стол. На сером унылом фоне нет ничего, кроме стандартных значков и ряда папок с нумерацией «01», «02»…

– Это разделение по дням, записи с видеокамер. Я хочу, чтобы ты их удалил.

Пока Саске не сказал что-то еще, неловко стряхиваю пыль с холодной мыши.

– Я могу посмотреть?

– Если хочешь. Можешь залезть туда, куда считаешь нужным, Наруто.

Странно, но сейчас такое ощущение, словно Саске позволил мне проникнуть в свое сокровенное, пустил туда, куда сам себе поклялся никого и никогда не пускать. Больше ему нечего скрывать, негде спрятаться от моего любопытства и интереса, а значит, между нами действительно не осталось стен. По крайней мере, с его стороны.

Как будто мне позволили заглянуть не только в сердце, но и в душу, даже глубже, чем раньше.

Щеки Учихи горят, и острый блестящий взгляд кажется лихорадочным, немного даже напуганным. Сейчас он похож на ребенка, в один миг потерявшего все – ориентир, идеи, зрение и память.

Неужели подпускать к себе вплотную настолько страшно? И несмотря на то, что мы знаем друг друга так долго, это пугает его до дрожи?

– Больше ничего не осталось, – Саске как будто читает мои мысли и выдает именно то, что напрашивается само собой. – Совсем. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю и как сильно ненавижу. Больше мне прятать нечего и незачем. Просто пойми, что спустившись сюда, ты не сможешь уйти бесследно. Я не шучу и никогда не шутил, когда говорил, что ты значишь для меня.

– Я не хотел…

Саске останавливает меня рукой.

– Дай договорить, потому что ты больше этого не услышишь.

Отложив несчастную мышь, киваю.

– Мы оба рискуем из-за нашей связи. Это какой-то проклятый замкнутый круг, из которого уже не вытащишь ни тебя, ни меня. Знаешь, почему я на самом деле вернулся сюда? Не потому, что сцена для меня – все, а потому, что есть ты, которому быть здесь жизненно необходимо. Тебе ведь нравится влипать в истории, нравится жить на краю, среди опасностей, нравится дышать, зная, что каждый вдох может быть последним? Тебе хочется управлять не только своей жизнью, но и чужими и, самое главное, тебе нужен такой, как я. Тот, кто будет сидеть внутри и шепотом напоминать о том, что такая жизнь – опасна. Напоминать, что с последним вдохом все исчезнет. Не будет у тебя больше этих твоих отвлекающих улыбок, не будет теней, не будет фокусов. Ты понимаешь? Не останется ничего. Я не прошу тебя перестать кидаться в водовороты, я прошу тебя иногда, хотя бы иногда думать головой. Наруто, твои чувства всегда ярче и понятнее мыслей. Ты не кричишь, но у меня такое ощущение, что сейчас меня раздавит прямо здесь. Поэтому я выскажу все, что хотел сказать, пока этого не случилось.

– Почему сейчас?

– Да потому, что ты внутри меня, вот почему, – Саске бегло машет рукой в сторону столов и рисунков, а я делаю несколько вдохов, чтобы напряжение отпустило.

Почему-то его слова сейчас как ножом по мозгам, не очень-то приятно, но и боли нет.

– Хватит. Я хочу сказать, что больше не собираюсь быть тихим голосом без формы. Хотел сюда все это время, теперь терпи. Придется выслушать, иначе я тебя убью к чертовой матери.

Он разводит руки в стороны и сглатывает.

– Я не позволю тебе делать все, что вздумается. Ты вообще понимаешь, что в человека стрелял? Что навредил и это теперь не исправить. Мне плевать, с кем ты это сделал, меня пугает то, что это делает с тобой. Ты меняешься. Уже сейчас я перестаю узнавать в тебе того человека, который когда-то смущенно «создавал» для Сакуры настоящую розу из бумажной. Ты становишься жестче, впрочем, это не так уж страшно, если бы я не чувствовал, что, обрастая скорлупой снаружи, ты становишься таким же непроницаемым внутри. Обманывай кого угодно, корчись как хочешь, но мои ощущения тебе не обмануть. Если так пойдет дальше, то ты не то, что перестанешь слышать мой голос, ты даже от себя откажешься, решив, что лучше решить проблему и умереть, чем бросить вызов и победить. Я лучше сам тебя убью, чем позволю этому случиться. Без шуток, Наруто.

И его огненный взгляд говорит, что да - без шуток.

– Верю.

– Ты привык ко мне, не так ли? Думаешь, что мои чувства к тебе сильнее всего остального? Думаешь, что сможешь и дальше держать меня в клетке? Так вот, не надейся. Не получится. Если ты собрался защищать нас обоих от Синтагмы, я займусь всем остальным, включая тебя. Поэтому, предупреждаю. Предупреждаю здесь и сейчас. Мы снова станем врагами, если ты посмеешь еще раз сделать подобную глупость у меня за спиной. Это… – Саске касается кончиками пальцев своего плеча, – всего лишь последствие. То, что сделал ты – причина. Понимаешь разницу?

Медленно смахнув с лица челку, снова киваю. Он прав.

– Если Данзо хотел спровоцировать нас, то ты подтвердил его теории. Сейчас он не станет давить, о нет, ты больше не послушная кнопка, ты – живая единица. Человек, которого можно направить в нужную сторону. И если ты закроешься от меня, то пойдешь по дорожке, которую для тебя топчут. Еще раз повторюсь. Я. Тебе. Не. Позволю.

– Почему ты думаешь, что я изменился? Не хочешь признавать, что я с самого начала был таким? То, что ты называешь моей темной стороной, всегда существовало. Это не другой я, это я и есть. С самого начала. С моим демоном можно договориться, но суть не меняется. Я хочу, всегда хотел быть лучше, выше этого. Я взялся за птичьи перья и левитацию только ради улыбок. Но перед тем, как это произошло, мне пришлось смыть кровь со своих рук. И пусть после нашей первой встречи я смог поверить в то, что могу быть лучше, прошлого не изменишь. Ты не такой, Саске, внутри ты…

Перевожу взгляд на висящие рядом картины.

– Добрый. Ты замечательный. Ты искренне любил брата, и я уверен, обожал своих родителей. Это твое внешнее зло – всего лишь Маскарад, театр и великолепная постановка. Занося кулак, ты просто защищаешься и никогда не преследуешь цель причинить боль. Сначала ты защищал себя, а потом – меня. В тебе нет ничего уродливого, как бы ты не пытался убедить в этом весь мир. Я знаю. Именно поэтому я готов быть кем угодно ради тебя. Хоть самим Дьяволом, Саске. Я все отдам за одну твою улыбку. Ты можешь злиться, можешь прямо сейчас нести свой нож или вообще закрыть меня тут. Можешь избить, если полегчает. Я готов поддаваться тебе во всем, начиная с секса и заканчивая жизнью.

Несколько минут мы молчим, просто внимательно разглядывая друг друга. Его взгляд смягчается, и выражение лица становится прежним.

– Сейчас я оставлю тебя здесь. Когда выйдешь, скажешь, кто мы теперь друг для друга. Хочу услышать новую версию, потому что это уже не семейные отношения.

Всё. Он разворачивается и молча уходит, безнадежно погрузившись в свои мысли. Как только шаги затихают, я несмело придвигаю стул к компьютеру и сажусь, пытаясь обуздать ураган чувств в груди. Ну и разговорчик получился – ничего не скажешь. Наверное, самый честный за все четыре года.

С одной стороны эта забота даже приятна. С другой – ужасна. И пугает. Только вот выбора нет, остается слушать и терпеть.

На самом деле меня интересует только одна папка из всей учиховской коллекции. Последняя. Так как сам я практически ничего не помню, хотелось бы знать, что произошло тем вечером. Мои мысли мечутся бешеными искрами, а запись открывается словно нехотя, подтормаживает. Затем на экране появляется четыре изображения, по количеству камер.

От воспоминаний по телу ползут пугливые мурашки.

Первые несколько часов приходиться промотать, там ничего интересного. Останавливаю запись как раз в тот момент, когда Дейдара толкает меня на постель. Странное ощущение – смотреть и видеть, что происходило, но не помнить и половины. В упор не помню, как пытался его оттолкнуть, не помню, как Дейдара дергал меня за волосы. Внутренности словно покрываются ледяной коркой, но и удалить видео, не посмотрев, я не могу. То ли мазохизм опять проснулся, то ли желание освежить всё в памяти и вспомнить, за что я ненавижу таких людей.

Сложно представить, каково было Саске. Если бы всё было наоборот, я – за экраном, а Учиха – в чьих-то руках, мне бы уже тогда сорвало резьбу. Первым делом я пошел бы не спасать Саске, а убивать Дейдару, чтобы такого больше никогда не повторилось. Вот она, простая и понятная разница между нами. От понимания, что моя черная ярость когда-нибудь может коснуться Учихи, становится так страшно и больно, что я едва сдерживаю порыв куда-нибудь сбежать. Идиот. Господи, какой же идиот…

Послушно досмотрев до конца, одним движением выделяю все папки на столе и удаляю. А затем чищу корзину.

Чтобы как-то отвлечься от невеселых мыслей, далее лезу в тайник Саске. Здесь не так уж много вещей – в маленьком шкафу педантично собрана всякая мелочь, добытая из наших давних стычек. Скрепки, какие-то фигулины, мелочевка и даже одна засохшая красная розочка. И как он умудрился ее стащить?

Рядом в прозрачной коробочке лежит кольцо. Видимо, ранее принадлежавшее Итачи. А под ним - какая-то тетрадь. Аккуратно смахнув коробочку, вытаскиваю тетрадку на свет.

По первой же странице видно, что здесь личные заметки. В начале указано, что эти записи рекомендовал делать школьный психолог. Учиха записывал свои ощущения, но это совсем не похоже на дневник. Так, разные мысли, обрывки воспоминаний. Хочется окунуться в них, но почему-то страшно. С другой стороны, я и так знаю, что там ничего компрометирующего. Может быть, потом залезу, когда буду готов узнать о нем что-то еще.

В глубине шкафика замечаю свой старый сотовый, который разбился во время землетрясения. В другом углу еще несколько предметов, но о них мне ничего не известно.

Ладно, пожалуй, на этом все. Тайны иллюзиониста – святое, к ним я не стал бы прикасаться без крайней необходимости. Да и что-то очень сильно смутило Саске, когда он пытался объяснить, что лежит в шкафчиках. Зная его, могу со стопроцентной уверенностью сказать, что он пытался разгадать мои фокусы. Изучал их, пытался повторить, понять. Ничего удивительного, я тоже этим занимался. Хоть и не планировал использовать его уловки в своих программах.

Почему-то перед тем, как покинуть подвал, меня буквально магнитом притягивает к рисункам. Сейчас рисование кажется каким-то таинственным волшебством. Я никогда не мог понять, что чувствовала моя мама, с головой погружаясь в творчество, но… она делала потрясающие вещи. Саске тоже. Это в очередной раз доказывает мою теорию – внутри он куда чище и прекраснее, чем пытается показать.

Когда я выбираюсь из тайного убежища, то нахожу Саске на своем любимом месте. Кухня наполнилась чудесными запахами приправ, ароматом жареных овощей и чего-то еще, сладковато-пряного. Мне не хочется ничего говорить, поэтому я просто обнимаю его со спины и утыкаюсь в теплый изгиб шеи, стараясь не задеть больное плечо.

И он не отрывается от своего дела, ничего не спрашивает, не ждет от меня ответа. Мы не враги. Мы не семья. Мы не любовники, не влюбленные. Мы – это просто мы, так уж получилось.

Ведь всё ясно и без слов. Я люблю его телом и сердцем. Он любит меня душой.

И какая любовь сильнее – это нам еще предстоит выяснить.

========== О приманке, розовых соплях и неожиданностях ==========

Следующим утром я просыпаюсь немного раньше обычного из-за тихого стука – любопытная птичка решила проверить, нет ли чего вкусного на нашем подоконнике.

Забавно, но мой организм до сих пор не может привыкнуть к тому, что не нужно каждый день подскакивать и мчаться на работу. Что не нужно идти куда-то, открывать лавку, часами корпеть над непослушной древесиной, иногда выгрызая из пальцев занозы и подставляя затылок жаркому солнцу. Не так давно это было частью моих повседневных дел, и теперь я просыпаюсь от любого незначительного шороха.

Зато имею удовольствие понаблюдать за глубоко спящим Саске. В отличие от меня, у сволочи никогда не было проблем с биологическими часами. Даже завидно немного.

Помнится, до эпизода с поездкой на море, утром бы грызлись по поводу и без. Не могу не радоваться тому, что всё изменилось. Теперь это время для размышлений.

Спокойное. Безмятежное. Тихое.

Вчера Учиха крепко вымотался. После подвала ему пришлось решать, как и когда мне лучше сделать операцию, что тоже не способствовало обретению внутренней гармонии. Так как мы решили разобраться с этим безотлагательно, придется нам обоим собраться с силами и как следует постараться. Зато потом все будет хорошо.

Саске чуть слышимо сопит, дышит медленно и глубоко. Лицо невероятное. Любоваться им немного мешают темные пряди на щеке, и я аккуратно убираю их – не касаясь кожи, подцепив волосинки подушечками пальцев. Зачем-то на глаз определяю длину потревоженной пряди. Очень скоро растущая из головы Заклинателя проволока будет задевать плечи. И мне это нравится, длинные волосы делают его упрямое лицо мягче.

Прикоснуться хочется так сильно, что я едва не начинаю скулить от желания, как собака. Сделать хоть что-нибудь, хоть укусить за нос.

Слишком сладко спит, слишком открытый, слишком доступный. Это все равно, что топтаться рядом с мышеловкой и разглядывать соблазнительный кусочек приманки. Гадство…

Конечно же, мое терпение лопается. Но вопреки желанию оставить на безмятежном лице кровавые отметины, касаюсь губами жестких ресниц, поднимаюсь по веку вверх, к виску. Целую лоб, затем глажусь о кожу, почти как кот. Чувствую себя сопливой девчонкой, которой вдруг захотелось розовых нежностей, но ведь даже враголюбовники могут позволить себе такое хоть иногда?

– Я уж было решил, что меня похитил какой-то нежный извращенец. Узумаки, ты сдурел?

– Я не похож на нежного извращенца? – ну всё, задача выполнена, вулкан разбужен, поэтому по обыкновению наваливаюсь на Саске всем весом.

– Внешне ты напоминаешь человека, с которым я имею несчастье на протяжении четырех лет жить бок о бок. Только ведешь себя странно.

– Если я делаю это редко, не значит, что я веду себя странно…

Невольно увлекаюсь этой небрежной игрой, сую ладонь под одеяло и поглаживаю горячий бок засранца. Затем оглаживаю тонкий край ребер, согрев руку в жаркой впадинке. Саске молчит, видимо, прислушиваясь к ощущениям.

Самой большой странностью во всем этом является скорее то, что я до сих пор не огреб коленом под дых или подушкой по морде. Податливая покорность Учихи придает смелости. Ласки кажутся почти невинными, даже когда я осмеливаюсь перейти на соски и тягучими движениями касаюсь кожи вокруг них.

Опять же, хочется укусить, ущипнуть, оставить след, причинить мимолетную боль, но я сдерживаюсь. Возможно, обходиться с этим телом ласково – еще хуже, чем устраивать сексуальные пытки, ибо это напрочь выбивает господина Дырявое Плечо из зоны комфорта.

– Наруто? – ну вот, началось. Саске не скрывает тревожные нотки в голосе и пытается поймать мой взгляд, но я не смотрю и даже забираюсь под одеяло, дабы не спалиться раньше времени. В безмятежные поглаживания вступает язык, и под тяжелой тканью разворачивается настоящее представление – я пытаюсь залезть везде, где можно и нельзя, старательно глотая смешки и улыбки.

Целую ключицы, не забывая обводить знакомые линии пальцами, выглаживая каждый сантиметр, словно что-то потерял в этой коже и старательно ищу пропажу. Прерываюсь только на то, чтобы отвести руку от своего лица или перетянуть сдернутое одеяло обратно.

– Да что… такое? – Учиха нервничает и об этом мне подсказывает сладкое биение под губами. Ускоренное, живое, горячее. Игнорировать вопросы становится опасно, терпение Саске тоже отнюдь не железное, поэтому я отвлекаю его легкими касаниями в самом низу живота. Мышцы напряжены – мне есть чем заняться.

Его дыхание сбивается, но стонов не слышно. Упрямится, как всегда.

– Наруто…

– Успокойся, – шепчу в живот и под одеялом, но он слышит.

Наверное, именно послушание разжигает во мне такой дикий азарт. Перехожу на ноги и опять без укусов, без боли. В каждом прикосновении только томная нежность, и откуда ее столько взялось?

Я разливаю ее по жилистым бедрам, выцеловываю коленки, лодыжки – особенно косточки, глажу поджатые пальцы. Просто помешательство. Мне нравится так сильно, что я готов провести за этим занятием несколько дней, но, боюсь, это чревато сотрясением мозга.

На самом деле хороший удар может прилететь уже сейчас, когда я дохожу до чувствительной области ступней. Саске ненавидит щекотку, так что тут приходится действовать с максимальной осторожностью.

Лишь обследовав каждый сантиметр длинных ног, возвращаюсь к горячему твердому члену. Учиха сдавленно стонет от первого же касания, от простого поцелуя. Но я хочу еще немного его помучить, поэтому сначала уделяю внимание дорожке жестких волос и яичкам. Уже через минуту чувствую пальцы Саске в моих волосах – крепкий злой захват по идее должен заставить перейти к делу, но я слишком увлечен, чтобы слушаться.

Даже сиплое «пожалуйста» меня не подкупает. Зато когда я все-таки приступаю к самому интересному, то наградой мне становится жалобный и протяжный стон, полный удовольствия. Я неслабо вспотел из-за жара тел и кожа Саске тоже быстро покрывается испариной.

Как ни странно, он не задает темп. Уже понял, что сейчас меня не заставить и не сдвинуть с места. Наверное, с утра это слишком, но я не могу удержаться от желания доставить ему удовольствие – только если позволит.

Использовав немного слюны, осторожно касаюсь сжатого ануса. Саске вздрагивает, но ничего не делает, и я принимаю это за согласие. Только снова никуда не тороплюсь – долго поглаживаю, прислушиваюсь к отзывчивому телу. Первый палец входит с трудом, медленно, под аккомпанемент стонов сквозь зубы. Я не собираюсь трахать его сейчас, а то пришлось бы тратить на разминку не меньше получаса, но почему бы немного не поиздеваться?

Стоит немного надавить – Саске подкидывает бедра, толкается мне в рот. Из-за второго пальца он шипит, как змея, но не пытается меня прервать. Это единственная боль, которую приходится причинить, и я извиняюсь за нее активными ласками, нежностями, тягучими касаниями языка.

Он сам не так давно предлагал мне себя, не так ли? Только вот подзабыл, наверное, что это непросто.

Я довожу его все такими же, ласковыми, нежными движениями. Это почти жестоко – у каждого из нас свой стиль пыток. Только от моих силков синяков не остается…

Вскрик звенит в ушах и на языке разливается терпкая горечь. Я сглатываю, опять чувствуя себя до идиотского счастливым. По уши влюбленным фанатом, не меньше.

И только потом позволяю ему вызволить меня из тканевого кокона.

О, черт, ради этого взгляда и выражения лица стоило все это устроить!

– Доброе утро, – хриплю, наконец, позволив себе рассмеяться.

Смахнув с лица прилипшие пряди, Саске внимательно вглядывается в мои глаза. Садится. И серьезно шепчет:

– Иди, пей свои таблетки и возвращайся.

Горящий взгляд опускается вниз, на мой член. Не могу вспомнить, по какой причине на нас двоих из «одежды» только повязки на плече Учихи, но это как минимум забавно.

– Сейчас я не буду тебя… надевать. Тебе надо сначала попривыкнуть. И вообще, может мне не повредит немного воздержания?.. – посмеиваюсь, буквально впитывая взглядом довольное, румяное и чуть сонное лицо. Вот же красивый, чертяка. Даже утром, даже лохматый, даже обкончавшийся минуту назад!

– Повредит, это точно. Что случилось-то?

– А должно? Чтобы тебя погладить, мне нужен повод? – встаю, кивнув на повязки. – Как плечо?

– Завязывай кудахтать над моей раной. И вообще… теперь это называется погладить?

– Ну, в основном да…

Саске целует меня в щеку и ухмыляется.

– Доброе утро, Наруто. В следующий раз я так тебя поглажу, что ты не сможешь ходить два дня.

– Зануда! Вот и делай тебе после этого приятное!

Учиха треплет мои волосы, и мы встаем вместе, чтобы завершить пробуждение в душе. Наверное, странно вести себя так спустя четыре года совместной жизни. Но на самом деле, я считаю, что все зависит от людей. От чувств, которые они испытывают.

От желания любить и быть любимым.

***

Так бывает, что по какой-то причине то, что необходимо сделать за несколько недель, получается всего за пару дней. То ли вдохновение, то ли удачное время, то ли какая-то другая магия, но что-то явно вмешалось в процесс подготовки к нашему совместному мероприятию.

Идеи посыпались, как из бездонного мешка. За несколько вечеров мы разобрались с львиной долей концертной программы, размахивая друг перед другом чертежами и руками. Точнее, кто руками, а кто одной рукой, но суть не меняется – мы наконец-то начали работать.

Мне пришлось отрываться от этой увлекательной возни только для того, чтобы прискакать на обследование или сдать анализы. Даже операция на сердце, вроде бы серьезное и волнительное событие - становится фоном для творчества. И, слава богу, все страхи и волнения по этому поводу просто не имеют возможности воплотиться во всей своей красе, не могут помешать нам творить.

Куренай-сан оформляет документы быстро и без заморочек, правда, с настроением у нее явно бардак – врач кажется очень грустной и невозможно уставшей. Но, несмотря на это, операция проходит без проблем, а мое восстановление после кажется почти феноменальным. Только за эту долгую неделю в больнице я в полной мере ощущаю себя живым, счастливым, довольным жизнью и всеми ее проявлениями. Может быть, именно это влияет на мое здоровье. А может и сильнейшее желание поскорее покинуть стены неприятного места. Я же не старик какой-то, чтобы проводить все время в больнице, верно же?

Лишь две вещи портят настроение: необходимость каждые два часа подзаряжать насос и непривычные, немного болезненные ощущения в груди. Иногда я отчетливо ощущаю что-то лишнее и твердое, хотя по идее такого быть не должно. Куренай-сан говорит, что это психосоматическое и что мне надо перестать думать о своем сердце.

Саске таскает в больницу свою стряпню, по-шпионски пряча вкуснятинку между половинками яблок. Если бы кто-то увидел, с каким заговорческим лицом он меня кормит, то, наверное, уже никогда не смог бы воспринимать Учиху всерьез.

Всё идет своим чередом и когда уже кажется, что ужасы позади, случается нечто странное – мне звонит Джирайя и просит не говорить Саске об этом звонке, но привести его в штаб, как только закончится период восстановления после операции. Голос старика надломленный и слишком серьезный.

– Вы хотите, чтобы я все-таки проник в структуры? – без задней мысли усмехаюсь, рассматривая осенние деревья за окном. – Помнится, кое-кто не хотел подпускать меня слишком близко.

– Вопрос очень серьезный. Ты должен быть рядом с Саске, но я не хочу, чтобы он знал о случившемся заранее.

– А что произошло?..

– Думаю, тебе лучше самому… самому услышать. Ты поймешь. Только ты и поймешь.

В трубке раздается шорох. Затем звучит приятный, низкий голос, с легкими бархатистыми нотками. Абсолютно незнакомый и ни на что не похожий.

– Узумаки Наруто, верно?

– Да. Кто это? – недоуменно выдыхаю, откинувшись на подушку. Но ответ заставляет меня подскочить и, дрожащими руками перехватив аппарат, сесть прямо. Невозможно… это невозможно!

– Мое имя… – собеседник выдерживает паузу, будто собираясь с мыслями. – Учиха.

– Неужели… ты…

– Учиха… Итачи.

========== О лавине, гаптофобии и опоре ==========

Признаться честно, за время существования болезни, я настолько привык к неприятным ощущениям, что практически всё время жду, когда они вернутся. Сейчас боли нет – остался только страх, но я всё равно неосознанно сжимаю больничную рубашку на груди. Конечно, небольшой хирургический надрез и шов всё еще ноет. Зато это не так страшно, как боль неизвестности.

– Итачи? – повторяю, как попугай. – Ты Итачи… Итачи…

– Точно, – в низкий голос собеседника прорывается насмешливая нотка, и я с изумлением узнаю её. Те же интонации, та же бархатистость. Никаких сомнений. Я мог бы отнестись к случившемуся с подозрением и броситься проверять, действительно ли это небезызвестный брат Саске, но мою внутреннюю чуйку не обмануть. Учихарадар подтверждает, что это правда.

Осознание обрушивается как лавина – внезапно и разрушительно. На мысли, на чувства, на ощущения. Боже мой…

– Мы думали, что ты мертв… почему? Что произошло? Почему ты не связался с ним раньше? Почему первым делом звонишь мне? – заваливаю Итачи вопросами, даже не осознавая этого. Слова вырываются сами собой.

– Меня не было в городе. Это не моя прихоть.

– Тебя где-то удерживали? Насильно? – удивление резко растворяется в неконтролируемой ярости. Это же очевидно – если бы Итачи мог, он бы обязательно дал знать, что жив. – Как тебе удалось сбежать?

– Не удалось. Скорее всего, даже сейчас я не могу распоряжаться своей жизнью. Я понятия не имел, что меня везут обратно. Джирайе удалось узнать об этом, конечно… но, боюсь, это тоже часть какого-то плана.

– Так сейчас под чьим-то надзором?

– Если я выйду на улицу и попадусь кому-то из Синтагмы на глаза, меня тут же увезут, – он пытается смеяться, но я слышу в голосе нервозные интонации. До боли знакомые, ставшие родными.

– Что с тобой случилось?

– Это не телефонный разговор. Наруто, у меня есть просьба. Я очень хочу увидеться с Саске, но боюсь, что… После того, что со мной случилось, я не способен на контакт с людьми. Это психологическое и неконтролируемое. Я боюсь причинить ему вред только потому, что он наверняка захочет меня придушить.

Что же с ним сделали? Получается, всё это время жизнь Итачи была сплошным мучением… А мы даже не подозревали, считая его мертвым.

Я так зол, что готов прямо сейчас пойти и хорошенько покалечить тех, кто к этому причастен. Всех до единого.

– Ты хочешь, чтобы я подготовил его к встрече?

– Да. Джирайя-сан сказал, что ты единственный человек, способный контролировать Саске. Не стоит рассказывать всё раньше времени, иначе он сорвется с места и прибежит сюда. И наверняка доставит кучу проблем своим всплеском эмоций. Кто-то должен быть готов. Если Саске и Джирайя доверяют тебе, то я тоже доверюсь.

– Ты боишься людей? – не знаю, зачем я спрашиваю об этом. Все мысли из моей головы вымело веником, а их место заняла оранжевая пустота. Красная ярость и радость – желтая, солнечная. Странное сочетание, но я тоже странный, так что всё в порядке.

– Да, – нехотя, но честно отвечает Итачи. – Если меня переклинит, я вряд ли смогу понять, кто передо мной стоит. Должно пройти какое-то время. Понимаешь?

– Конечно… я сделаю все от меня зависящее.

– Спасибо. Говорят, ты отличный парень. Я очень хочу познакомиться с тобой, Наруто. Вы вместе уже четыре года, верно?

– Ну да. Если не считать пары месяцев.

– Удивительно, что кто-то смог выжить рядом с Саске так долго, – старший Учиха пытается шутить и звучит это тоже очень знакомо, только интонации мягкие, непринужденные, а не едкие. Стало быть, Итачи очень сильный человек, раз может после стольких лет кошмара так себя вести. Это радует.

Хотя нет, не просто радует… это делает меня до слез счастливым.

– Ну как сказать смог, – рассеянно ухмыляюсь. – Я должен был умереть как минимум раз десять. Если считать все те случаи, когда Саске крыло башню, то раз сто наберется.

– Да уж, ты развеял мои страхи.

– Скажи, как я могу помочь ему? Как подготовить?

– Самое главное, чтобы ты был рядом в этот момент. Достаточно удержать Саске от глупостей, – Итачи тихо вздыхает. На фоне слышны какие-то копошения и чей-то знакомый голос. Какаши, что ли? – Я слышал, ты в больнице. Кстати, что случилось?

– Сердце случилось, – невольно посмеиваюсь, откинувшись на подушку. – Саске старательно пытался довести меня до инфаркта. Почти удалось.

Думаю, не стоит сейчас рассказывать Итачи про Дейдару и весь тот кошмар, который мне пришлось пережить. Ему и так непросто. Тем более, он всё узнает в свое время.

– Как это похоже на Саске – вредить всем вокруг… – этот тон, этот нежный голос, в нем столько любви и нежности к брату, что я едва не захлебываюсь чужими чувствами. Меня охватывает жалость и сильнейшая тоска. Это ужасно – хотеть увидеть родного человека, но бояться потерять контроль.

– Судя по всему, он занимается этим давно? – пытаюсь отвлечь Итачи от печальных размышлений по мере своих сил.

– Ну, в детстве он крушил всё, к чему прикасался. И когда хватило сил поднять медведя, первым делом помчался лупить им меня. Так что не удивляйся, у него с пеленок желание наставить синяков самым близким людям. Зато есть, что вспомнить.

Я не сдерживаю смех – просто потому, что вряд ли у меня будет возможность еще где-то узнать о том, каким Саске был в детстве. Ой, чувствую, Итачи – моя золотая жила. Он тоже тихонько посмеивается и это полностью развеивает остатки напряжения между нами.

– Я все сделаю. Меня выпишут через три дня. Тебе хватит этого времени?

– Даже если у меня будет год – вряд ли. Но ничего не поделаешь. Будь осторожен и поправляйся. Ближе к делу я сообщу адрес штаба.

– Ты тоже будь осторожен. Мы справимся.

– Спасибо, Наруто.

– До связи.

– Всего хорошего.

Когда бархатистый голос подменяют короткие гудки, от урагана эмоций и чувств остается только слабость. Я должен узнать, что случилось с Итачи. Кроме того, я должен сделать так, чтобы этого больше не повторилось. И защитить его. Его и Саске - их обоих.

И я сделаю всё, чтобы больше никто не пострадал.

***

Мне казалось, что три дня – это долго. Раньше время шло медленно, вилось тягучей полосой, но после звонка Итачи словно оживилось и побежало, сломя голову.

Самая сложная задача – скрыть произошедшее от Саске. Всем уже давно известно, что выродок обладает страшно развитой интуицией и безостановочно анализирует моё поведение. Пришлось делать вид, что на меня напала сильнейшая сонливость, задерживаться у врачей или отмазываться от встреч. Но уж лучше так, чем накосячить в столь деликатном деле.

В последний день Итачи сбросил адрес. В сообщении не было ничего, кроме информации о местонахождении штаба и это значило, что я должен действовать, как договаривались.

Саске забирает меня после шести и мне совершенно не хочется откладывать дело на потом, поэтому легенду приходится выдумывать на ходу:

– Саске, мне надо поговорить с Джирайей. Желательно не откладывать это в долгий ящик, ага? Давай заедем прямо сейчас? – непринужденно развалившись на сидении и заняв руки поиском моей «батарейки», стараюсь говорить непринуждённо. Устройство для подзарядки насоса лежит прямо на самом видном месте, поверх всех вещей, но я копошусь как можно дольше.

– У тебя что, шило в заднице? Только из больницы – и сразу в дела? Давай-ка ты сперва отдохнешь?

– Да я всё это время валялся в постели! Не могу больше отдыхать. Мы быстро, ладно?

Он вздыхает и, крепко обхватив руль, кивает на дорогу.

– Куда едем?

Как только Саске слышит адрес, то сразу расслабляется. Пожалуй, штаб Элифеса – второе место в этом городе, после «Каллапсо», где он чувствует себя в безопасности. Жаль, что наш дом не попадает в этот список.

Я молчу всю дорогу. Просто потому, что волнение не даст даже завести нормальный разговор. Сейчас самое неподходящее время для глупых ошибок.

– Знаешь… в больнице мне показалось, что ты меня избегаешь.

Ну вот, получите – распишитесь. Внимательная гадость!

– Ты все-таки параноик. Может тебе тоже в больнице полежать, полечиться маленько?

Саске усмехается. Такого ответа ему достаточно, по крайней мере, пока.

Как только машина останавливается, сразу выскакиваю наружу. Этот идиот со своим воспалением заботы не дает мне даже двери открывать самостоятельно. Хорошо, что теперь у него появится еще один объект, нуждающийся в опеке.

Погода сегодня самая что ни на есть осенняя. Слякотно, промозгло. Мне как всегда хочется просто постоять под дождем и позволить небесной воде промочить меня с ног до головы.

После – обязательно так и сделаю.

Штаб находится в самом обыкновенном жилом доме, в многоэтажке. Если хочешь спрятать что-то, лучше всего сделать это на видном месте и среди мелочей. То есть практически в центре города и среди таких же квартирок. Помимо всего прочего, это богатый район, значит, всюду напичканы камеры наблюдения. Просто так не заявишься, а с пистолетом наперевес – тем более. Зная Данзо с его боязнью компромата, место прямо-таки с многоуровневой защитой.

Не то что мы, два придурка, живущие на отшибе. Надо повесить на дверь табличку: «Убейте нас, пожалуйста».

В лифте я осмеливаюсь начать объяснять, что к чему. Не напрямую, конечно, издалека и с шуточками. Так, чтобы у сволочи не возникло лишних вопросов и подозрений.

– Кстати о психических расстройствах. Ты знал, что человек может бояться прикосновений? Реакция может быть любой, поэтому к нему просто так не подойти, надо сначала походить кругами…

– М? О чем ты?

– Узнал в больнице. Подумал, что тебе будет интересно.

– Намекаешь на то, что я болен разновидностью данного отклонения?

– Я не намекаю, я уверен, что ты гаптофоб. Убедился уже.

– Очень смешно.

Мы прибываем на восьмой этаж. Площадка не просто огромная – гигантская. Какая бессмысленная растрата полезного пространства, почти как в нашем зале с оранжевой стеной.

Квартир на площадке всего шесть. А нужная дверь простая, черная, совершенно непримечательная. Я первым подскакиваю к ней и жму на кнопку указанное в сообщении количество раз. Открывает мне сам хозяин парада в небрежной домашней одежде и с полнейшим беспорядком на голове.

Проскользнув мимо Джирайи, бегло стягиваю с себя кроссовки и куртку, путаясь в собственных пальцах из-за волнения. Итак, мы приплыли – только бы не накосячить где-нибудь!

Ведомый желанием поскорее все уладить, я сам беру Учиху за руку и молча, без объяснений веду его следом за Элифесом. Саске что-то там ворчит, пытаясь добиться внятных объяснений, и полный игнор с нашей стороны вводит его в ступор. Но ненадолго.

Итачи ждет посередине самой первой гостевой комнаты. Он высокий, на полголовы выше Учихи. И очень худой. А вот глаза такие же, пронзительные, темные. Только ресницы пушистые и улыбка очень мягкая, невесомая. Распущенные волосы спускаются по плечу длинными прядями. Одет неброско, в водолазку и джинсы, ничего особенного, но крайне симпатично. Надо сказать, в духе остальных представителей этой конченой семейки.

По дрогнувшей в моих пальцах руке я понимаю, что их взгляды встретились. И просто стою рядом, готовясь в любой момент удержать Саске на месте.

Он ничего не произносит, не спрашивает. Впервые вижу настолько ошеломленное выражение лица. Учиха даже не моргает, застыл, перестал дышать. Атмосфера вмиг становится невыносимо напряженной, до искр и сдавливающей виски тяжести.

Несмотря на это, я ни на секунду не забываю о своей миссии. Первым делом приходится придержать Саске от падения – его колени подгибаются. Паучьи пальцы больно впиваются в мое плечо в попытке ухватиться за что-то знакомое и твердое, потому что весь мир для Учихи становится зыбким, головокружительно непонятным. Я вижу, как опускаются густые ресницы, когда он смаргивает влажную пелену с глаз, и не выдерживаю, несмотря на то, что изначально обещал себе не поддаваться эмоциям.

– Помнишь, что я говорил про фобию? Возьми себя в руки.

Наконец, заметив, как Саске слабо кивает, перевожу взгляд на Итачи. Он тоже плачет, но как-то спокойно, что ли. Неуверенная улыбка блуждает по губам, бледность кажется уже не такой болезненной. Полумертвый человек оживает на моих глазах.

– Ты как? – тихо спрашивает у него Джирайя.

– Я хочу к нему прикоснуться.

То, что происходит дальше, мгновенно попадает в мой личный топ самых эмоциональных моментов в жизни. Итачи протягивает подрагивающую руку. Саске, наконец, обретает опору в моем лице и делает неловкий, ломаный шаг. Потянувшись навстречу, прихватывает лишь самые кончики пальцев брата. Это неуверенное, мимолетное касание почему-то действует на всех нас, как общая кнопка сброса. Джирайя отводит покрасневшие глаза, я реву уже не прячась, Итачи вздыхает – то ли от радости, то ли от испуга. А шокированное лицо Саске преобразуется в гримасу нестерпимой боли.

– Ты жив…

Мы хнычем все втроем, как психи в одной камере. Саске всё понял, мое вмешательство больше не требуется. Осторожно отпускаю его и ликвидируюсь к Джирайе, подальше от этого урагана страданий и безудержного счастья. Хотя разве от него спрячешься? Нас и на краю света зацепит.

Без моей поддержки Учиха все-таки падает на колени. Впервые ему настолько всё равно, как он выглядит в чужих глазах, впервые он настолько человечный, обнаженно-уязвимый, беззащитный…

– Саске. Пожалуйста… не двигайся… – хриплым голосом просит Итачи и одним рывком стискивает его в объятиях. Саске послушен, он только дышит, вдыхает, глотает воздух и плачет навзрыд.

Черт, хорошо, что это случилось после операции. Боюсь, мое сердце просто на просто не выдержало бы этой встречи. Я бы умер прямо тут, глядя на этих двух придурков, на коленях обнимающих друг друга.

– Думаю, лучше оставить их одних, – старик кивает на одну из дальних дверей.

Кое-как справившись с собственными эмоциями, я молча следую за ним.

========== О белых фигурах, игроках и шахматах ==========

И раз никто не верит нам,

Пусть убедится в этом сам.

(с) Thousand Foot Krutch – Be Somebody

Какое-то время мы сидим в полной тишине. Слава богу, из зала не доносится и звука, иначе я еще долго не смог бы прийти в себя.

Это невыносимо. Словно сверху упала огромная каменная глыба и с каждой секундой становится всё тяжелее. Я должен радоваться, ведь все закончилось удачно, но зная, какое сильное потрясение он испытал, не могу даже свободно вздохнуть. Сколько времени понадобится, чтобы всё опять вернулось на круги своя?

Как скоро Саске сможет взять в руки карты, сколько дней пройдет, прежде чем из его пальцев полностью уйдет нервная дрожь?

Когда я увижу в его глазах спокойствие и умиротворение, чистое, честное, не разбавленное ничем? Никто не сможет ответить на эти вопросы – как всегда.

Во мне кипит столько эмоций, что хочется взять и потерять сознание, дабы ничего не чувствовать. Наверное, Джирайя это понимает – старик молча ставит на низкий столик бутылку с каким-то алкоголем, быстро наливает жидкость в мизерные стаканчики. Затем насильно сует мне холодное стекло в дрожащую белую ладонь и зло щурится, намекая, что заставит выпить силой, если я не справлюсь.

Я действую на автомате. Алкоголь легко проходит в сухое горло, будто обычная вода. Ощущение жжения приходит лишь спустя несколько долгих минут.

– Что это?

– Абсент.

Замечательно.

– Объясните, что произошло. Какого черта?

– Не думаю, что ты захочешь знать всю правду, – немного помолчав, вздыхает бывший фокусник. – Хотя ты уже должен понимать, какую роль играешь в случившемся.

– Честно говоря, я думал об этом. Не хотел, но думал. Если Итачи вернули специально – то вариантов не так уж много. Либо это чтобы отвлечь нас, либо чтобы добавить к уже имеющимся новый рычаг давления, либо чтобы использовать самого Итачи.

Слова выскакивают сами собой, как будто кто-то в моей голове открыл одновременно все задвижки, все краны, замки. Сейчас из меня с одинаковым успехом могут высыпаться как пространственные догадки, не подтвержденные ничем, так и самые важные стратегические тайны. Плевать.

– Зная Данзо, могу предположить, что причин много. Ты только в одном ошибся – не вас, а Саске. Он хочет отвлечь персонально его. От тебя. Я думаю, он специально слил новость о возвращении Итачи информаторам, чтобы я вмешался. Он знал, что я не смогу проигнорировать это. Теперь всё идет по плану – Итачи здесь, покидать штаб ему нельзя, Саске будет разрываться между вами двумя.

Как только мой мозг начинает работать, сквозь пелену шока пробивается окружающая действительность. Сам по себе дом, может быть, снаружи и не выглядит как пристанище богача, но зато внутри квартирка та еще пещера – роскошь здесь, разве что, не такая мерзкая, как на седьмом этаже Синтагмы. Дорогущая мебель «под старину» с уникальной резьбой, вперемешку с самыми обычными, современными предметами интерьера вроде стеклянного столика или большого музыкального центра, выглядит несколько нелепо. Но не так уж и плохо, по крайней мере, этот контраст не бросается в глаза.

Благодаря плотным шторам, в помещение не проникает и лучика естественного света. Зато искусственного завались, буквально на каждом углу разбросаны маленькие точечные светильники. Не подсвечены разве что ножки дивана, на котором я расположился. Ну и плинтус, соединяющий воедино панельные стены и дорогой кремовый паркет.

– Почему вы не скрыли тот факт, что Итачи жив?

– Подумай сам, чем это чревато. Во-первых, Данзо всё продумывает заранее. Наверняка он уже придумал способ забросить «удочку». Мне не хотелось бы нарываться на гнев Учихи, учитывая, каким он может быть в ярости. Если бы Саске узнал о случившемся от кого-то со стороны, то я уже никогда не смог бы вернуть его доверие. Кроме того, Итачи безумно хотел этой встречи, несмотря на то, что он больше всех знает о жестокости и подлости Данзо. Этими двумя руководит отчаяние. Я не мог остаться равнодушным.

Джирайя уверенным движением подливает мне в стаканчик ярко-зеленой гадости. Потом, немного подумав, достает из дальнего шкафа узкую коробочку с особенными сигаретами неизвестной марки.

– Не курю, – сразу отнекиваюсь я. Естественно, бесполезно. Мое неубедительное лепетание сейчас не имеет веса даже в моем собственном разуме. Я точно не курю? – Он меня прибьет.

– Саске сейчас не до тебя, – успокаивающим тоном домашней сиделки вещает Элифес, всовывая мне сигарету в свободную руку. – Давай-давай. Сначала выпил, потом вдохнул.

– Мне нельзя. У меня насос стоит. Я же под наблюдением врача.

– Сейчас ты под моим наблюдением, и пока не докуришь, я тебя отсюда не выпущу.

Второй глоток абсента куда более ощутим, чем первый. Чиркает зажигалка и я, с неуклюжестью юного курильщика, пытаюсь вдохнуть едкий дым. Гадость-то какая…

– Чего морщишься?! Знаешь, сколько одна такая штука стоит?!

– Слава богу, нет, – хриплю сквозь кашель. – Что случилось с Итачи? Как он выжил? Вы знаете?

Густое дымное облако рассеивается и, наконец, выражение лица Джирайи становится серьезным.

– Он рассказал мне далеко не все. То, что с ним произошло, это тщательно спланированная месть. Данзо, он же, тварь, как шахматист. Никогда не убирает фигуры с поля, пока не будет уверен, что они полностью отыграли партию. Он может довести тебя до грани, до самого безумного поступка, но сохранит жизнь, потому что жизнь в его глазах единственно ценная штука. И разве он не прав? Фигуры могут пригодиться в любой момент, и чем их больше, тем интереснее игра. Так знай же, чем бы он ни угрожал, какие бы слова не говорил, ты или кто-либо еще в этой партии не умрет. Саске, твои друзья, твои знакомые, фанаты и недруги, они все – ценные фигуры. Есть только одно «но». В подчинении у Данзо имеются люди, мнение которых может расходиться с его собственным. И практически каждый из них ведет свою собственную игру на стороне, а уж какое отношение к пешкам у этих господ – совсем другой разговор…

От слов Джирайи по спине бегут мурашки. Чтобы хоть как-то успокоить себя и мурашек, снова делаю небольшую затяжку. Да, все-таки, это моя первая и последняя сигарета в жизни. Как можно безостановочно этим дышать? Это ж испытание похлеще жизни с Учихой…

– Это я знаю не понаслышке. С чего все началось? Откуда растут корни конфликта?

– Долгая история, малыш, – кажется, в голосе старика звенит сожаление. – Когда-то было время… мы понимали друг друга. И начинали мы с одной тропинки, но, как видишь, пути разошлись. Данзо был одним из тех, кто, научившись проворачивать неплохие трюки, пытался своровать кошелек у каждого встречного. Он избрал для себя путь афериста и очень скоро нашел единомышленников, таких же фокусников без мечты, жаждущих наживы. Ты просто представить себе не можешь, сколько трюков и обманных схем у него в запасе, сколько людей пострадало от этих хитроумных махинаций. Со временем схемы стали детальнее, подельники – серьёзнее и умнее, суммы крупнее, обманы масштабнее. Как видишь, это позволило ему сколотить целое состояние и пропихнуть всех «своих» на руководящие посты. Синтагма – это даже не место и не группа головорезов. Это скопище очень опасных людей, способных обмануть кого угодно. Это сеть, в которой подвязано не меньше сотни ядовитых пауков. И… знаешь, не в обиду тебе сказано, я понимаю, почему Данзо стал интересен именно ты. Ни Саске, ни кто-либо другой… не смог бы сделать того, что можешь сделать ты. Твой потенциал, твоя энергия совсем иного уровня.

– Лучше бы я был посредственным существом, – немного расслабившись, откидываюсь на спинку дивана. – Эта «особенность» приносит одни беды.

– Мне хочется верить, что он ошибается в тебе. Что твоя светлая сторона, не контрастна темной. Мне страшно подумать, что этот огромный потенциал можно использовать как на стороне добра, так и во зло, как бы пафосно не звучало. Мне просто хочется тебе верить. Верить тебе и в тебя тоже.

Джирайя замолкает и подливает новую порцию алкоголя нам обоим. Я не спешу опрокидывать в себя новую порцию – от сигареты поверх абсента меня и так неплохо развезло.

– Мне тоже хочется верить… в то, что он ошибается.

– Хочешь сказать, ты сам не понимаешь, где подвох?

– Иногда мне кажется, что внутри сидит чудовище, способное на всё. Особенно сильно это проявляется, когда происходит что-то вроде… – медленно киваю в сторону двери. – Как бы я хотел сейчас вытрясти из Данзо правду о том, что он сделал с Итачи! Всю, до последнего факта. Это желание такое сильное, что я мог бы даже… я мог бы стать таким, как он. Я мог бы расставлять ловушки и капканы, ломать судьбы. Если бы меня заставили убить ради Саске, я бы это сделал, не задумываясь. Никакой моральный выбор не может оправдать подобное. Смешно ли, что вывернись история наизнанку, рука ведьмака и иллюзиониста-тени дрогнет, а моя, рука волшебника – нет?

– Ты говоришь так, основываясь на том, что уже пережил. Но, Наруто, в каждом человеке есть хорошее и плохое, согласен? Проблема лишь в том, фигурами какого цвета ты собрался играть.

– В шахматах нет плохих и хороших. Есть только две стороны, мы ведь уже говорили об этом? Почему мне так хочется оказаться поперек всего этого, на третьем поле, вне игры? Почему мне хочется быть не черным и не белым, а вообще оранжевым? Притом… оранжевой королевой. Короли, они только на одно поле ходят…

Джирайя добродушно хохочет, салютуя мне стаканчиком.

– Ты уже в говно, парень. Можешь поспать на диване, пока эти двое не разгребут мусор своей жизни. Боюсь, это долгий и мучительный процесс.

Кое-как ткнув истлевшей сигаретой в пепельницу, с удовольствием валюсь на жесткие декоративные подушки.

Почему-то вся нестерпимая тяжесть куда-то испарилась.

И слава богу.

***

– Наруто? Эй… алкоголик. Ты спишь? – наполненный усталостью голос Саске пробивает сквозь сумбурный сон о качелях. И несмотря на явно разбитое состояние, я нахожу в себе силы возразить.

– Я не алкоголик, понял? Я пил с кем-то и не по своей воле, это не считается.

Кое-как разлепив веки, обнаруживаю Учиху около своей головы, уперевшегося подбородком в жесткий край дивана.

У него красные глаза, опухший нос и такой вымотанный видок, будто несчастный несколько недель блуждал по далеким пустыням, а потом вдруг наткнулся на пчелиный улей. Прямо посреди Сахары.

Зато глаза горят огнем, вот-вот что-нибудь рядом воспламенится.

– Поехали домой?

– Может быть, хочешь остаться?

– Нет уж. Хватит на сегодня.

– А где Итачи?

Услышав имя брата, Саске слабо вздрагивает. Еще не привык.

– Ему тоже нужен перерыв. Он вымотался похлеще моего… да и Джирая устроил беспредел. Старикан напился в доску. Так что сейчас самое время бежать, пока целы.

Почему-то мне кажется, что Элифес на то и Элифес, что очень хорошо притворяется. Ну да кто знает, что у этого старого черта на уме.

– Прости за то, что мне пришлось скрыть от тебя правду.

Саске хмурится, но почти сразу расслабляется и даже позволяет себе слабую улыбку.

– Спасибо. Будь я один, я бы сошел с ума.

– Саске…

– Что?

– Ответь не задумываясь, ладно? А будь жизнь похожа на шахматы, какие фигуры ты бы выбрал: черные или белые?

Немного помолчав и окинув меня пристальным взглядом, Учиха отвечает тихо, полушепотом:

– Белые. Когда играешь белыми, никто не ждет подвоха.

Вот же он, простой и понятный ответ. Никто не ждет подвоха от белой фигуры, просто потому, что она белая. Цвет доверия, чистоты, мира – лучшая из иллюзий, самый восхитительный фокус. Цвет, который отсутствует в палитре Данзо, ублюдочного художника-коллекционера.

Неужели он хочет отдать мне эту корону?

Неужели он действительно видит меня в роли своей самой необычной пешки?

Неужели Данзо хочет сделать меня своей идеальной иллюзией? Я – просто часть его реквизита, совсем как платок или карты…

И мое мнение тут не имеет никакого значения.

– Наруто? – Саске садится напротив, осторожно берет мою ладонь в свою. – Тебе плохо?

– Я вдруг понял, что со мной не так. Благодаря тебе. Благодаря Итачи. Я все понял, Саске. Теперь я знаю…

Мы в ловушке. Никто не сможет этому сопротивляться – даже Джирайя до сих пор не может покинуть пределы клетки. Но самое интересное не это…

Игра еще даже не началась. Всё, что со мной происходило раньше, лишь прелюдия, подготовка, репетиция.

Мы только выставлены на поле.

И, боюсь, Итачи – последняя играбельная пешка. Теперь начнется что-то ужасное. Я чувствую это.

Что бы я не сказал, что бы не сделал, какое бы решение не принял. Ни одно мое слово не имеет никакого веса.

Это фокус ради фокуса. Иллюзия. Обманка. Что будет дальше – может решать только Игрок.

И, к сожалению, это совершенно точно не я.

========== О розовом закате, росе и поднебесной ==========

Странно. Вроде бы мы возвращаемся домой, но я не чувствую прежнего спокойствия. Если раньше оставалась хотя бы иллюзия свободы, независимости, то теперь я сам же её уничтожил, позволив Джирайе дорисовать белые пятна в картине происходящего. Это было глупо. Очень в моем стиле, не правда ли?

Саске ведет машину осторожно – он устал, старается быть предельно внимательным, но все равно периодически проваливается в свои мысли и перестает следить за дорогой. Благо, на дворе уже ночь: фонари раскрашивают влажный асфальт огненными пятнами, вдалеке расплываются серые многоэтажки, сияя квадратами-окнами в мягкой тьме и машин намного меньше, чем днем. В лицо бьет поток свежего воздуха, влажного и капельку стылого, осень на дворе, как-никак.

Перед отъездом Джирайя сунул бумажку с сотовым фокусника, который поможет нам освоить огненные фокусы. Это будет интересное знакомство, и мне не терпится начать учиться чему-то новому. Надо отвлечься, надо забыть об опасности и отдаться тому, что получается лучше всего.

Я хочу наслаждаться жизнью, пока есть такая возможность. Наслаждаться близостью, отношениями, сценой и работой. Могу себе это позволить, так ведь? Пока не случилось ничего ужасного, пока не сделан первый ход. Хотя, кто знает, может быть и это меня не остановит? Может быть, надо упереться рогом и всегда оставаться на плаву, на виду, чтобы противостоять?

Хотел бы я иметь власть подобную власти Джирайи. Была бы возможность спихнуть всю работу на кого-то еще, чтобы после со спокойной душой и стаканом дорогого алкоголя в руке наблюдать, чем дело кончится. Хотя старик давно потерял запал и желание бороться с всеобъемлющей сетью Данзо. А есть ли у меня этот самый запал? Хочу ли я подвергать опасности всё, что мне дорого?

Нет, само собой, вернувшись сюда, я уже сделал выбор. А навестив Данзо в его кабинете – бросил камень в опасного противника. Но ведь еще не поздно решить, хочу ли я стоять под копьем, когда терпение этого старого хмыря лопнет? Могу ли я действовать иначе, не напролом? Могу ли искать лазейки, чтобы добиться желаемого?

Наверное, даже если я решусь, то не найду подходящего пути. Или мне придется пройти по головам близких людей…

– Приехали.

Саске тихо выдыхает и касается моей шеи холодной ладонью.

– Тебе надо зарядить «сердце».

Точно. Я уже успел подзабыть об этой обязанности. Хорошо, что резервный заряд позволяет мне забывать. Жаль, что он не бесконечный.

– Наруто… слушай…

– Что? – вытащив из кармана зарядку, поворачиваюсь к Саске. В свете одного-единственного тусклого фонаря он выглядит как призрак, ладно я хотя бы их уже не боюсь.

– Можно мне?

– В этом нет ничего интересного, – пожав плечами, протягиваю тонкое белое устройство с лампочкой, напоминающее электронный термометр, только большего размера. – Ты даже ничего не заметишь.

– Сегодня ты делал это только один раз? А если он отключится?

– Внутри есть небольшой резервный заряд для подобных случаев. Создатель понимал, что человек может попросту забыть о том, что внутри него находится насос для сердца. Но резерв нельзя использовать постоянно, это опасно.

Саске берет с ладони зарядку и, пересев чуть ближе, наклоняется к моей груди.

– Неприятно думать, что эта штука может быть опасной.

– Издержки. Лучше так, чем ходить подключенным напрямую к аккумулятору.

Учиха осторожно расстегивает молнию куртки, а затем и толстовку, хотя в этом нет особой необходимости. Бинты отсутствуют – шов едва заметен и заживает, по словам медсестер, очень быстро.

– Ты чувствуешь что-нибудь? Чувствуешь, как он работает?

Наклонившись к ключицам, Саске медленно проводит зарядкой над моей грудью. Раздается писк, сигнализирующий о том, что сигнал пойман и устройство готово к работе.

– Держи так.

– Долго?

– Около минуты.

– Хм…

Мы недолго молчим, прежде чем я собираюсь с силами, чтобы ответить.

– Куренай-сенсей говорила, что я не должен ничего чувствовать. Ничего, кроме легкого дискомфорта во время активной физической работы. Но мне постоянно кажется, что внутри что-то давит, распирает легкие. Это не мешает им работать, как и сердцу, но немного… настораживает что ли.

– А вдруг что-то не так?

– Нет, всё должно быть хорошо. Одна из медсестер упоминала – впечатлительные люди говорят, что даже «слышат» аппарат, хотя это невозможно.

– Уверен?

Учиха без предупреждения наклоняется еще ниже и прижимается ухом к моей груди. Вот бы хоть раз поверил на слово, а.

Бессмысленно путаюсь пальцами в его растрепанных волосах, вбирая ощущения, как губка. Страшно представить, что творилось в этой больной головушке несколько часов назад. Да и что творится в ней сейчас – та еще загадка.

– Слышишь что-то?

– Между ударами… перестук. И всё.

– Ну вот, говорил же, ничего интересного. Тебе надо отдохнуть, Саске. Пойдем в дом.

Мы не спеша вываливаемся из машины, вместе подходим к двери. Зачем-то обмениваемся взглядами на крыльце. Очень хочется знать, что он сейчас чувствует. О чем думает, что его беспокоит. Но спрашивать напрямую не вариант – надеюсь, что Учиха сам все расскажет, когда посчитает нужным.

– Наруто, – неожиданно напряженный голос бьет по нервам. – Здесь кто-то был. Посторонний. Замок закрыт на два оборота.

Мы снова переглядываемся, прежде чем переступить через порог. Усталость Саске и моя рассеянность отходят на второй план – мы крадемся сперва по коридору, откуда Учиха заглядывает на кухню, затем так же осторожно идем в сторону зала, стараясь не перегонять друг друга и не шуметь. В нашем доме был кто-то. А может быть, есть до сих пор. Посторонний.

От одной мысли внутри всё холодеет. Что он тут делал? Искал? Вынюхивал? Или кто-то пришел за нами?

Опасения рассеиваются, когда я натыкаюсь взглядом на любимую оранжевую стену. Больше она не пустует. Лишь убедившись, что поблизости нет никакой опасности, включаю свет и застываю в нелепой позе, с прижатой к выключателю рукой.

Устройство зарядки в кармане начинает истошно пищать, сигнализируя о том, что скорость ударов перешла через нежелательную границу. Саске касается руки, потом слабо дергает меня к себе за плечо, но я вырываюсь из цепкой хватки и двигаюсь в сторону стены.

Кто-то повесил на нее три картины.

На первой – россыпь ярко-желтых и алых мазков и белое сияние солнечного диска. На второй тонкая капля, повисшая на краю огромного алого цветка. На третей изображены пятна облаков, видимые сквозь красивые осенние ветки. В уголке каждой картины замысловатая подпись «Хабанеро».

«Розовый закат», «Роса» и «Поднебесная».

Это картины моей матери.

В памяти всплывает один из самых чудесных дней – все были дома, вместе, в отличном расположении духа. Мы с папой наблюдали за тем, как рождалась «Поднебесная», подкалывая маму насчет аккуратности. Она вся, с ног до головы, была вымазана в голубой краске. И когда у неё не получилось создать нужный эффект кистью, мама начала рисовать облака пальцами. Мы были заворожены, но смущались признать это и прятали восхищение за смехом и улыбками. Когда мы окончательно ее достали – оба получили палитрой по голове. В тот же день, вечером, я подслушал один интимный разговор – отец спрашивал, о чем она думала, когда рисовала эту картину…

Ответ стал для меня настоящим откровением.

«О Наруто. О его мягкости – в этом небе… и о его решимости. В осени есть решимость, желание начать все заново. Только слепые дураки называют осень временем увядания. Эти же идиоты, кстати, называют смерть – концом всего».

Я помнил, что красный цветок символизирует Кушину. А нежный пламенный закат – это рисунок о Минато.

Сейчас места названий занимали другие таблички. Из бестолковых слов складывалась фраза. Но мне потребовалось больше минуты, чтобы подавить в себе ураган эмоций и понять, какой смысл в них заложен.

«Не желающий. Знать. Правду».

Не помню, чтобы я когда-либо испытывал такую сильную ярость. Все мои недавние впечатления, ощущения, эмоции сносит волной сильнейшего гнева. Да куда там – я забываю обо всем на свете. На миг кажется, что я растворяюсь в яде злости, что теряю себя в этом огненном мареве и это уже не исправить – слишком сильный удар, слишком глубокий провал в пропасть.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем меня приводит в чувство легкая боль – Саске аккуратно бьет по лицу раскрытой ладонью. Это помогает, но временно.

– Да что с тобой?! Что это?!

– Это картины Кушины Узумаки, – Учиха вздрагивает, наконец, став единственной точкой сосредоточения моего внимания. Отвратное впечатление дополняет еще и голос – ядовитый, пропитанный жгучей горечью. На фоне тревожно пищит гребанное устройство, но сейчас это последнее, о чем хочется думать.

– Наруто? – в растерянном взгляде Саске постепенно появляется осознание, а затем и эмоции.

– Саске, пожалуйста… я не могу. Дай мне минуту.

– Это же не настолько… ты же…

Мы просто смотрим друг на друга – и впервые не знаем куда деваться. Саске тянет руку, но я сбиваю ладонь в полете, не позволяя прикоснуться. Звонкий хлопок заставляет вздрогнуть нас обоих.

– Не трогай меня.

– Что ты… что это значит?

И тут внутри что-то надламывается, крошится. Слова вырываются сами собой, как и ураган разрушительных эмоций.

– Эти твари напоминают мне, что я игнорирую правду о смерти моих родителей, ясно?! Я не хочу допускать даже мысли, что их смерть – не несчастный случай, не стечение обстоятельств, но не могу с этим бороться!

– Ты же знаешь, что это – провокация!

– Я пытаюсь, Саске! Я пытаюсь держаться за это, черт возьми! Но как…

Сильный толчок к стене выбивает из меня дух и боль волной проходит по телу – от груди, до колен. Лицо Учихи тоже искажено, он смотрит мне в глаза, теряясь перед чем-то абсолютно незнакомым.

– Успокойся!

– Я же попросил не трогать меня!

Истерический писк переходит в другой – более громкий и протяжный, что означает, что мой пульс приближается к недопустимому. Этого не должно происходить, и я усилием воли заставляю себя вникнуть в суть проблемы. Надо собраться. Надо погасить эмоции.

– Успокойся сейчас же, – шипит Саске. Но сила его влияния на меня встречает сопротивление – злость. Злость, с которой мы оба еще не имели несчастья столкнуться, злость, делающая меня сторонним наблюдателем и полностью поглощающая разум.

– Убери руки.

Он не убирает ладоней, не слушает, не хочет – как всегда. Поэтому я вырываюсь сам, перебарываю сопротивление и отхожу в другой угол, как раздразненный зверь, подальше от источника моих страданий.

– Наруто, ты…

– Дай мне прийти в себя, черт тебя раздери! Отвали и не действуй на нервы хоть минуту! Я знаю, что ты собираешься сказать!

– И что же?!

– Что я должен вспомнить кто я такой! Я знаю – и видишь?! – рывком развожу руки в стороны. – Да, во мне есть и это! Разочарован?!

– Какой же ты идиот, – ядовито выплевывает Саске, прежде чем обжечь меня взглядом и уйти из комнаты.

А я, беспомощно глядя ему в след, окончательно теряю твердую почву под ногами и хватаю первое, что попалось под руку – сувенир, корабль в бутылке. Звон разбитого стекла как лезвиями по барабанным перепонкам, но ярость не уходит, а лишь сильнее жжет изнутри.

Чертова клетка. Чертова Синтагма. Чертов Данзо и его игры. Я должен был знать, что столкнусь с чем-то подобным, но это всё равно оказалось шоком.

Навернув с десяток кругов и обессилев окончательно, оседаю рядом с разбитым кораблем. Ну почему я чувствую это? Почему сейчас, уже сейчас мне хочется плюнуть и пойти на поводу у эмоций, сделать то, чего они добиваются?

Да куда там.

Твою мать.

Какой же я идиот…

========== О помощи, прощении и фаерщике ==========

За свою короткую жизнь я делал много глупостей. Я попадал в такие неприятности, что сейчас должен быть как минимум смелым камикадзе или бесчувственным убийцей. Я видел пытки, подвергался насилию, получал опасную дозу яда и неоднократно бывал на грани жизни и смерти.

Но в этот раз, в эту самую секунду все пережитое ранее кажется детским лепетом. Простое чувство вины иногда бывает намного хуже, чем любая физическая боль. Хуже, когда ты сам загоняешь себя в лабиринт, а потом и в тупик. Когда не на кого свалить проблемы и приходится принимать тот факт, что ты, именно ты во всем виноват – сам поддался порыву и наломал дров.

Намного проще свалить ответственность на кого-нибудь другого. Сказать, что тебе причинили боль, что ты ничего не мог поделать. Обвинять других – как это удобно…

Первым делом я иду, конечно же, на кухню. Там гробовая тишина и никаких признаков присутствия кухонного принца. Следующее место – спальня. Тоже никого.

Магическая комната…

В глаза бросается яркий прямоугольник света. На самом деле, это было очевидно и предсказуемо, но в глубине души мне хотелось, чтобы Саске был в другом месте. То, что он спустился в подвал, означает, что в пылу скандала я проехался по самым чувствительным местам. От этого паршиво, что аж выть хочется.

Ощущаю себя каким-то шпионом и иду крадучись, но чуткий слух Учихи не обмануть, хоть по потолку ползи – все равно попадешься.

– Я тебя слышу.

Как и ожидалось, в хрипловатом голосе переливаются ледяные грани. Собираю все свое мужество и волшебную силу, чтобы перебороть страх и спуститься. Бедные единороги – опять не работа, а сплошной стресс.

Учиха сидит в углу, рядом с одним из рабочих столов и медленно сворачивает оригами. Когда он нервничает, то делает это резко, рывками, просто потому, что насворачивал тысячи фигурок и складывает на автомате. Так ему легче переживать, легче жить с эмоциями, легче чувствовать.

Но сейчас дело в другом – на сердце слишком тяжело, в каждом движении усталость. Саске медлителен и рассеян.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, подхожу ближе. Он не поднимает взгляда, даже голову не поворачивает. И на лице знакомая, излюбленная маска: «Узумаки, мне на тебя наплевать с Эйфелевой башни».

– Прости меня.

Длинные пальцы вздрагивают, но продолжают загибать бумагу. Тогда я сажусь напротив и, снова переборов в себе какой-то внутренний блок, беру один лист из стопки.

– Я не должен был срываться на тебя. Ты ведь ни в чем не виноват. И всегда пытаешься помочь. Прости.

Воздух спирает в легких, когда Саске вдруг бросает свою поделку и переставляет мои пальцы так, как ему угодно. Когда мы одновременно давим на лист, сгиб получается ровным, правильным, без вмятин.

– Я не пытался тебе помочь. Только поддержать. Помощь предполагает ответственность за решения и поступки другого человека. Этот груз – только твой.

Он все еще не смотрит мне в глаза. Черт возьми.

– Пусть так, но я все равно поддался эмоциям и взбесился. Я знал, что однажды случится что-то подобное…

Пока я пытаюсь исповедоваться, Саске ненавязчиво подправляет мои пальцы, где-то даже придерживает за костяшки, чтобы получился настоящий журавлик, а не какой-нибудь кривошейный уродец с крыльями вовнутрь. А я не устаю поражаться тому, насколько интимным он может сделать любое действие и сколько смысла способен вложить в процесс создания чего-либо. Хоть тех же бумажных фигурок.

– Пожалуйста, прости.

– Я знаю, что всегда действую тебе на нервы, – наконец, он поднимает взгляд. – Но ты сам сделал этот выбор. Я не заставлял тебя отвечать на мои поцелуи. Я не заставлял тебя смотреть в мою сторону и не просил о магических поединках. Ты делал это сам. Как сейчас – делаешь этого журавлика. Это твое решение и твоя ответственность.

– Что ты пытаешься сказать?

– Тебе не надо просить у меня прощения. Проси его у себя.

– Но как тогда…

– Не «прости меня», а «я сожалею». Тебе не кажется, что «прости» – это перекладывание ответственности на чужие плечи, а? Это всего лишь просьба, а не признание своей вины. Если ты сожалеешь, я прощаю. Но у меня тоже есть, что сказать.

Невольно поджимаю губы. Саске придерживает мои руки, не давая шелохнуться.

– Я уже говорил, что если ты пойдешь по протоптанной для тебя тропинке – я сделаю все, чтобы это остановить. Теперь послушай еще кое-что. Если ты позволишь кому-то пошатнуть наш мир, я отделаю тебя так, что не останется ни одного живого места. Если ты еще раз заденешь этот гребанный кусок хрупкого говна, который держится на соплях и зовется отношениями, я тебя в асфальт закатаю. Понял?

– Саске, знаешь, иногда ты такой милый, что аж мурашки по телу. Но я понял.

Почему-то на лицо лезет довольная ухмылка. Видимо, хрупкий кусок говна одинаково сильно дорог нам обоим.

Руки Учихи расслабляются, и он кладет на ладонь более-менее сносного журавля. Неуловимое движение навстречу – я оглаживаю изящное запястье, прощупываю крепкую косточку там, где начинаются жилистые мышцы.

Саске просто смотрит. То ли печально, то ли серьезно, то ли устало. А может и всё вместе. Когда наши взгляды сталкиваются, он хмурится, но ничего не говорит.

– Я люблю тебя. И очень сожалею, что наговорил всякой ерунды. Ты не можешь разочароваться во мне, ведь я потрясающий, верно?

– От скромности не сдохнешь. А жаль, – хмыкает Саске, наконец, расслабившись. – Ты такое уёбище, что разочаровываться уже некуда, Узумаки.

– Полностью согласен, поэтому можно я отымею тебя прямо здесь? Разочаровываться ведь некуда…

– Это перебор даже для тебя.

Несмотря на недовольные нотки в голосе он легко поддается моим рукам, как пластилин, как глина. Мы оба настрадались и намучились – он с Итачи, я со своим прошлым, сейчас самое время оставить всё это вне подвала. И отдаться самому простому, что есть между нами.

К своему несчастью я замечаю, что Саске хочет спасти одну из своих поделок – убрать подальше от наших неуклюжих тел, дабы не помялась. И, забыв подумать, краду бумажную собачку прямо из холодной руки. Тоска в темных глазах уступает место опасному огоньку. Саске утаскивает оригами у меня из-под носа и снова проигрывает, рискнув переложить его в другую руку.

Маленькое сражение на фокусах – показатель того, что наш общий купол, внешний щит… имеет место быть. Что не случилось ничего страшного, и мы всё так же чувствуем друг друга. Даже в иллюзиях. Особенно в иллюзиях.

Это настройка. Переустановка. Перезагрузка программы чувств, которая дала сбой.

В результате собачка мнется, но никакой печали по этому поводу Учиха не испытывает – наоборот, его настроение меняется. Даже усталость отступает в тень глупой радости.

Пока я избавляю выродка от одежды, как всегда стараясь избегать прикосновений к почти зажившему плечу, Саске ощупывает шрам на моей груди. Это не больно, хотя кожа все еще ярко-красная на самом краю разреза, и поперек, там, где заметны проколы от швов.

Коктейль чувств слишком сложный, чтобы его можно было разделить на составляющие. Вина и сожаление душат, поэтому я избегаю зрительного контакта – зацеловываю шею, плечо, ключицы и руки, как помешанный, лихорадочно. Каждый палец, каждый миллиметр, и Учиха спокойно принимает ласку, позволяя мне всё. Будто император - своему дорогому и единственному слуге.

А после ерошит мои волосы, гладит небрежно, как непослушную псину. Неожиданно тянет за пряди требовательно, по-хозяйски, и заставляет посмотреть наверх.

Сложно понять, нравится ему или, наоборот, неприятно видеть в моем взгляде фанатичное «я сделаю для тебя всё». Хренова двойственность – от нее нам плохо и хорошо одновременно.

Любовь и ненависть.

Принятие и отторжение.

Признание и зависть.

Как кубики, как пазлы для игр. Игр, где мы сами такие же беспомощные детали.

Саске раскрывается мгновенно. И снова вкладывает в секс со мной свой собственный смысл. Наверное, это вошло в привычку – объяснять себе, с какой стати он раздвигает ноги. Что бы не происходило, всегда есть причина. А началось все с желания сделать меня врагом телу и душе, чтобы боль и унижение разрушили нашу кошмарную тягу друг к другу.

Интересно, он когда-нибудь ещё думал об этом? А о том, что было бы, случись всё по-другому? Если бы только тот план сработал…

– О чем напрягаешь извилины? – спрашивает Учиха, обхватив ладонью мою шею, пока я расстегиваю его ширинку, не забывая оставлять поцелуи на коротко вздымающейся груди.

– Пытаюсь представить, о чем ты думаешь.

– Честно? Я не могу, когда ты об меня трешься. Я даже злиться на тебя не в состоянии.

– Сдаешь позиции, Учиха.

Как это похоже на наши стычки… не важно, кто снизу, Саске всегда ведёт партию. Даже если мои пальцы внутри него, даже если он подставляет зад и изгибается дугой. Даже если иллюзионист-тень распластан подо мной и кусает губы от боли – роли в нашей паре определены по особому принципу. У кого крыша съезжает быстрее, тот и у руля. Я отдаю эту власть без сомнений. Саске психопат и мы оба этим довольны.

Я знаю, что ему невыносимо. Знаю, что действую слишком грубо и тороплюсь, но лишь потому, что он этого хочет. Хочет физической боли – так легче перетерпеть душевную.

И я даю. Переворачиваю одним движением, кусаю за шею, толкаюсь резко и рывками, в почти нерастянутого, со смазкой из слюны, унизительно прижав грудью к полу. И как в трансе повторяя:

– Я сожалею, слышишь. Мне жаль. Мне так жаль…

Саске как будто только этого и ждал – теряется в прикосновениях, молчит и двигает бедрами навстречу не толчками, ударами. Да, все верно. Все правильно.

Он даёт мне выплеснуть эмоции, и сам получает желаемое. Ведь моя нежность для него всегда хуже любой пытки, когда дело касается самого простого, что есть между нами…

Уж лучше, чтобы больно, чтобы зубы скрипели от напряжения, чтобы синяки по всему телу и пот вперемешку со слезами.

Ему такая связь всегда была понятнее, чем искренность или нежность.

Когда он кончает первым с вывихнутой в захвате рукой, прижавшись щекой к полу и болезненно постанывая, я осознаю, что да.

Безнадежно больные.

Мы оба.

Потому что я тоже способен получать от этого удовольствие.

***

– Меня зовут Утаката Ши. Я занимаюсь работой с огнем уже двенадцать лет. Никого лучше меня вы не найдёте, так что можете прямо сегодня выбирать себе аксессуар и приступать к тренировкам.

– Мы оба хотим научиться работать с мечами. В концерте будет боевка, – отвечает Саске. А пока он рассматривает огромный зал, этот фриканутый фаерщик рассматривает Учиху.

Всё как всегда, ничего в этом мире не меняется. К Саске липнут мухи, а я должен отгонять ухажеров тухлыми лососями. Справедливость вообще существует? Почему ему достаются такие вот необычные личности, а ко мне так и тянет всяких моральных уродов, включая самого Саске?

Утаката, номер которого нам заботливо подогнал Джирайя, тот еще кадр: старательно прилизанные волосы скрывают один глаз, а тот, что на виду - хитрый до безобразия. Необычный цвет, в янтарь. И наглость, прущая из всех щелей тоже необычная.

Одет фаерщик в серо-голубую водолазку под горло и обтягивающие джинсы. Он интересный, сразу видно, что человек талантливый и помешанный на своём деле, но наглость…

– Я многое слышал о вас двоих. Говорят, вы связаны с Синтагмой. Это правда, что вы живете вдвоём?

Спрашивает-то он у двоих, но обращается непосредственно к Саске. Я как будто вернулся в былые времена – сиди и наблюдай за тем, как с Учихой кто-то флиртует…

Как же бесит. И ревность какая-то странная, вспыхнула мгновенно, подпалила изнутри всё, что только могла подпалить. Хорошо, что зарядку от сердечного насоса я оставил в машине – наверняка она вовсю надрывается, сигнализируя об ускоренном пульсе. Надо взять себя в руки. Перетерпеть.

Глупо будет затевать тут разборки только потому, что мне не нравится этот Ши со своим пожирающим взглядом.

– Да. Мы вместе, – прохладно отвечает Учиха. – И уже довольно давно. А что касается Синтагмы, это только наше дело.

Рассматривая широкий рабочий стол для создания всякого рода огненных аксессуаров, изо всех сил пытаюсь сдержать улыбку. Саске в своём репертуаре… слава богу. Но мне ли не знать, каким образом обычно действует его холодность?

Когда я поворачиваюсь, они смотрят друг другу в глаза. Саске – упрямо, Ши – с подозрением и любопытством. Хочется вмешаться, но ведь добром это не кончится, как пить дать.

И почему только в такие моменты я замечаю, насколько Саске неприступный? Этот парниша просто еще не знает, что довеском к приятной внешности идет сквернейший характер. Хотя сквернейший… слабо сказано. Препреотвратный. Это уже ближе к правде.

Хотя, чем дальше, тем сильнее видны изменения. Саске уже не такая нестерпимая тварь, какой был раньше. С другой стороны, если я смог рассмотреть под гаденьким слоем настоящую драгоценность, вдруг кто-то еще может увидеть сияние его души?

Утаката кивает на стойку с мечами в дальнем углу. Тут очень много реквизита: начиная с факелов, заканчивая огненными веерами. И сама студия чем-то напоминает наш дом, только комнаты значительно больше.

– Переодевайтесь. Начнем, пока у меня есть время. Сразу предупреждаю, тренировки будут жесткими.

Наконец, фаерщик обращает внимание на меня. Жесткими, значит? Вряд ли что-то может быть хуже тренировок Хидана.

– Удиви.

Саске переводит взгляд и чуть приподнимает брови, мол, я – понятно, но ты-то чего шипишь? Как известно, Учиха обладает неплохой смекалкой, быстро сопоставляет два плюс два, и через мгновение смотрит уже иначе, заинтересованно, с хитрецой. Как будто не знает, скотина, что я тоже ревнивый собственник.

Пока я пытаюсь взглядом передать ему весь спектр своих отрицательных эмоций, Утаката ехидно ухмыляется. Вот же мерзкий тип…

– Узумаки Наруто, Призрак-кун. Признаться честно, я думал ты несколько… крупнее. Меч-то удержишь?

Я вытаскиваю первую попавшуюся заготовку из скрипящей от напряжения стойки. Действительно нелегкая ноша, но, честно говоря, пистолет тоже не самое легкое оружие.

Рукоять удобно лежит в ладони, и внезапная мысль о том, что я мог бы вызвать на рыцарский поединок ублюдка, посмевшего засмотреться на ее величество Принцессу-Жемчужинку, сразу поднимает настроение.

Интересно, долго я проживу, если скажу это вслух?

========== О психопатах, зомби и настоящих чудесах ==========

Металл пищит и взвизгивает, когда клинки в очередной раз ударяются друг о друга. Пока я пытаюсь восстановить сорванное дыхание, Саске до боли закусывает губу – он едва выдерживает нагрузку на плечо, но и сдаваться, сволочь, не собирается.

Если бы я только знал, что работа с оружием отнимает столько сил! Это же какой-то кошмар – нельзя ни на секунду расслабиться. Потерял бдительность и на тебе, получай, удар сверху, а потом еще и еще. С Саске, конечно, попроще, чем с Утакатой… но проблема не в силе, а в хитрожопости.

В отличие от меня Саске умеет управлять своим телом и центром тяжести. Он без труда ориентируется в пространстве, непринужденно импровизирует, переносит вес и уходит от атак в самый последний момент, из-за чего сражение превращается в бесконечный ребус. Наблюдать за ним, конечно – сплошное удовольствие, но лишь пока мы не вступаем в ближний бой. Тут уж не до наблюдений, вертись как можешь, если не желаешь лицезреть на своенравном лице врага ухмылку победителя.

Если бы не плечо, я бы уже давно проиграл… куда мне переть против таланта и звериной реакции Саске? Но несмотря на разницу в базовых навыках, я не отступаю. И это тоже приносит свои сладкие плоды.

Иногда Утаката поправляет нас, подсказывая, как будет правильнее – в целом тренировка проходит лучше, чем я предполагал в начале.

Если бы еще не было этих дурацких многозначительных взглядов со стороны Ши…

Домой мы едем изнеможённые и довольные, хотя немного злые. На протяжении всей тренировки я чувствовал, что Саске что-то тревожит, не дает полностью погрузиться в дело. И по дороге домой ощущения обостряются до горечи, до сухого жжения на языке. Невыносимо.

Так нельзя.

– Саске, ты поедешь к Итачи. Не отнекивайся – иначе я тебе врежу.

– Не могу, – наигранно спокойно отвечает Учиха, делая вид что на дороге развернулся Цирк дю Солей – ну очень увлекательно. – Мы и так несколько недель провалялись в больнице. Сейчас надо работать, чтобы добиться желаемого… и работать усердно.

– Саске, – кладу руку на его плечо, когда машина притормаживает у пешеходного перехода. – Ты серьезно? Издеваешься что ли? Хатаке сказал же, что заказал новое световое оборудование и материалы для подиума. Пока все это будут монтировать, у нас полтора месяца в запасе.

– Наруто, прошу, не нагнетай. Я решил…

– Что ты решил? Что лучше отрабатывать хреновы фокусы, нежели провести время с братом? Он нуждается в тебе не меньше, чем ты нуждаешься в нем, придурок!

– Дело не только в фокусах, – Учиха убирает мою руку со своего плеча, из-за чего в груди разливается холодок. – Если я поеду, то… то это займет не час и не два. Тебе нет смысла сидеть там с двумя психопатами…

– А мне-то зачем? Останусь дома.

– Тоже не вариант.

– Да с какой стати?!

– Ты останешься один. Надолго. Мне не нравится эта затея, учитывая, что не так давно к нам вламывались синтагмийские твари.

– Ох, боже… ну ты и мудак иногда, честное слово…

Заглушив мотор, Саске делает глубокий вдох.

– Я не знаю, как быть.

Раздражение тут же сходит на нет. Учиха смотрит на меня как сквозь запотевшее стекло, рассредоточено, неуверенно. Будто и не видит почти.

– Саске, напоминать тебе, что в спарринге на мечах я победил трижды? У меня хватит сил защитить себя в экстренной ситуации… и вообще…

Мой героический монолог прерывает ненавязчивая мелодия звонка.

– Ответь, – фыркает выродок.

– Учти, мы не закончили.

На экране высвечивается «Кабуто», и я торопливо прикладываю трубку к уху.

– Да? – киваю на дверцу. Но как только Саске дергает ручку, чтобы выбраться наружу, затягиваю иллюзиониста обратно.

– Что? Р-рожает?! Когда?!

Глаза Учихи комично расширяются. Секунда замешательства – мы обмениваемся паническими взглядами. Затем Саске без лишних телодвижений заводит мотор.

– Так, Кабуто, не ори, объясни нормально! Какая больница? Сейчас приедем. Да, конечно. Не ссы, с женщинами роды иногда случаются, это нормальное явление, понял? Все, держись, будем через пятнадцать минут.

Пальцы дрожат, когда я вдавливаю кнопку отбоя. Волнение захватывает с головой, и мир на несколько мгновений теряет материальность. Устройство вовсю пищит, Учиха испуганно поглядывает в мою сторону, однако дает минутку собраться с мыслями.

Успокоившись, называю адрес больницы и полпути мы молчим, ошарашенные и оглушенные. Несмотря на то, что это должно было произойти, я все равно оказываюсь не готов…

Ребенок. Вот где заканчиваются иллюзии и начинаются настоящие чудеса.

– Знаешь, Наруто, если бы не ты, то могло сложится иначе. Конан пошла за тобой, поверила тебе и смогла уйти из Синтагмы – это твой лучший поступок.

– Я ничего не сделал, чтобы заслужить такую преданность. Только разок танго станцевал… и то коряво.

– А была бы возможность, сделал?

– Да… Слушай, Саске, давай отправим их на побережье? Хотя бы на первое время. Там безопасно, и Джирайе не придётся их прикрывать. Не хочу, чтобы ребёнок был затянут в эти игры.

Немного помолчав, Саске просто кивает. Что ж, хоть в чем-то сошлись без спора. Это можно считать новым уровнем отношений?

Зеленого от волнения Кабуто мы встречаем прямо на крыльце больницы – он курит и ходит туда-сюда.

Заприметив нас, Якуши едва ли не падает в обморок и слова слетают с его губ как дождевые капли, коротко, мелко.

– Она уже час, – без приветствия выдыхает он. – Рожает.

– Мы уже поняли, не нужно так переживать, слышишь? Тебя не пустили в палату?

– Я хотел. Конан отказалась.

Кабуто переводит полубезумный взгляд с меня на Саске и обратно.

– Я столько раз видел операции. Но сейчас…

– Ее тоже можно понять, Кабуто, – его взволнованно-напряжённое состояние быстро передаётся и мне. – Всё будет хорошо, ведь она девять месяцев была под наблюдением отличного врача.

Не знаю, каким чудом мне удается немного его успокоить. В больницу мы возвращаемся вместе, более-менее адекватные и готовые ждать столько, сколько потребуется.

И как всегда…

Самое тяжелое – ожидание. Кажется, оно длится целую вечность. Учиха, негласно признанный самым спокойным и уравновешенным, иногда ходит проверить что да как к медсестрам. Ну и периодически курсирует к маленькому магазинчику на первом этаже, за едой.

Ближе к утру Кабуто вырубается у меня на плече. Скорее всего, он не спал несколько дней подряд – суровые синяки под глазами стали ещё темнее, а веки покраснели и припухли.

Интересно, а как было у моих родителей? Были ли они вместе или папа, как Кабуто, ждал новостей в общем зале?

Наверное, он тоже безумно волновался и переживал за нас. Черт, я бы сейчас всё отдал за возможность задать один-единственный вопрос.

Когда двери распахиваются, мы одновременно вздрагиваем – Кабуто вскидывает голову, Саске привстает. А медсестра улыбается, наблюдая эту картину маслом… настолько мы разные, до рези в глазах.

– У вас девочка. Три пятьсот. Мамаша в порядке, роды прошли хорошо.

Девушка отчаливает к другой вымотавшейся компании, а мы, наконец, растекаемся по стульям, расслабленные и сонные.

– Имя придумали? – подтолкнув Кабуто плечом, с замиранием сердца наблюдаю, как он стирает скупые слезы из-под очков.

– Назовем в честь тебя. Идиотская идея, но так хочет Конан.

– Не надо называть девчонку «Наруто», проблем потом не оберетесь, – улыбка Саске сейчас похожа на ту, редкую, самую ценную. И даже возражать ему не хочется. Пусть глумится на здоровье.

– Не «Наруто», а «Наруко», – всё. Кабуто сносит крышу, и он начинает невпопад то смеяться, то реветь, то трясти меня за плечо в порыве эмоций. – Она родилась! Родилась! Моя девочка!

– Папаша, тебе бы поспать хоть пару часов. Ты выглядишь как зомби-истеричка. Если с такой рожей появишься перед дочкой – обратно полезет.

– К черту! Я так… я думал… что буду чувствовать… а оказывается оно вот так…

Мы с Саске сдержанно посмеиваемся, слушая причитания врача. Странное чувство, вроде бы ужасно устали, тело неподъемное и каменное, но в душе легкость, почти эйфория. Хочется нежничать и делать глупости – и я соединяю два желания в одно, обнимаю их обоих, этих придурков, совершенно не умеющих выражать эмоции по-человечески.

Кабуто едва не вырубается, и советом из двух человек принято решение буксировать его в наш особняк. Пусть хоть отоспится немного, пока не разрешат увидеться с семьей. Тем более, Конан сейчас тоже надо отдохнуть, дело-то непростое.

Сто лет не помню ничего подобного – Саске задумчивый и добрый, как плюшевый медведь, хоть тискай, хоть целоваться лезь, ноль раздражения, минимум удивления. Якуши что-то пробормотал и отключился на заднем сидении, так что шокировать его нашими телячьими грубостями не улыбалось.

Мы едем домой, не думая ни о чем. Синтагма, Элифес, концерт и прочие проблемы пусть катятся к черту, когда тут такое!

Разве что на мягкой улыбке Учихи осела грусть. Удивительно ли, что в такой момент ему хочется увидеться с единственным по-настоящему родным человеком?

– Сворачивай, придурок. Тебя высадим у площади, на такси домой доберешься, а я, так и быть, сам Кабуто довезу.

Саске трет красный глаз кулаком. Когда-нибудь он убьет меня этим детским жестом, гарантирую.

– И что я сейчас, разбужу его? Что я…

– Саске, отставить идиотизм! Ты думаешь, Итачи не поймет, если ты всё объяснишь? Он же не черствый пень! Ты когда-нибудь научишься делать то, что хочется, а? Люди поймут – кому-то вообще будет пофиг, а кто-то даже обрадуется, что не один такой. Может быть, наш братан вообще не спит, а только и думает о том, чтобы поговорить с тобой, увидеть тебя еще разок? Ей-богу, нахрена тебе весь твой нереальный талант, если ты такой тупой? Если не можешь два плюс два сложить, когда дело касается сердечных дел, на это есть я!

– Я не тупой, – лениво отбрыкивается Учиха, все-таки послушно выкручивая баранку. – Напомни потом отомстить, ага?

– Обязательно напомню. Давай-давай, только не вырубись где-нибудь по дороге, окей? Ты главное дойди, а там уж Итачи сам разберется, что с тобой делать.

– Очень здорово – пришел увидеться с братом и уснул, едва открылась дверь.

– Увиделся же!

Мы опять смеемся и, наконец, Учиха притормаживает напротив нужной площади, через дорогу. Город только начинает стряхивать с себя ночное оцепенение – сейчас никто не удивится еще одному сонному прохожему.

– Всё, вали уже. И передай от меня пламенный привет.

– Я вернусь, как только…

– Да-да, господи, Учиха, пошел вон!

Он задерживается еще на секунду – чтобы коротко поцеловать и нагло усмехнуться мне в губы. Точно ведь отомстит, черногривая бестия, как только найдется время.

Когда я пересаживаюсь за руль, растрепанная челка Кабуто высовывается между сидениями.

– К Итачи?

– Ага. А то достал уже со своими страдашками. Есть такой тип людей, блин, которым страдать в кайф – только дай повод. Тяжело нам, оптимистам, иметь с ними дело.

– Ты знаешь, что информацию об Итачи слил Мадара?

– Нет… это важно?

Поворачиваюсь к нему – Кабуто все такой же зелено-сиреневый от усталости, но взгляд за квадратными стеклами острый и внимательный.

– Есть предположение, что Мадара играет на две стороны. Я ему не доверяю. И ты не обманывайся. Если есть человек, позволяющий Данзо играть в кубики, так это он, Учиха Мадара. Не верю я, что за все это время у Синтагмы не было ни одного черного пятна, за которое Джирайя мог бы зацепиться. Скорее всего, информация, которой он владеет и которую поставляет – различна по своей сути. На него есть только одна управа, но я тебе об этом не говорил, понял?

– Кто?

– Хаширама Сенджу. Он держит одну крупную фирму и уже давно помогает Элифесу с финансированием. Только высовываться не любит. Я слышал, у них с Мадарой в свое время было то же, что у тебя с Саске. Этот человек без особого труда может вывести Мадару на чистую воду, но только станет ли?

– Думаешь, стоит перепроверить? Если есть шанс, что Мадара в любой момент может нас сдать, хотелось бы знать об этом… слушай. Я давно хочу спросить, но никак не решаюсь. Чем занимается Джирайя помимо поддержки иллюзионистов и поиска «черных пятен»?

Кабуто смаргивает пелену с глаз, а я отвлекаюсь на дорогу.

– Элифес – это не менее мутная структура, чем Синтагма. Разве что построенная на более прочном фундаменте. Он вливает свои и доверенные деньги в прибыльные мероприятия, вроде бы заведует аудитом. Кстати! Мне птичка нашептала, что ты сцепился с Хаку и Забузой.

– Хаку, да… но… Забуза?

– Если он еще не появился, значит, появится. Забузу можешь не опасаться. Он прямой, как палка, и просто выполняет приказы. Ждать от него подлости – пустая трата времени и сил. А вот Хаку та еще фигура. Прошу тебя, никогда не действуй в одиночку. Одиночество – это твоя слабость.

– Ты знаешь, чем он занимается?

С минуту Якуши молчит, а потом говорит всего два слова, но этого оказывается достаточно, чтобы все струны в одно мгновение натянулись до треска, и инстинкт охотника погнал кровь по венам.

– Он работорговец.

И вдруг становится ясно, кто именно виноват в фобиях Итачи.

– Черт.

– Ага, всё еще хуже, чем ты думаешь… вокруг творится черте что. А я отцом стал, представляешь?!

Да уж, могу представить.

Такое ощущение, словно им стал и я тоже.

========== О символе войны, предложении и магии жизни ==========

Утром меня выманивает из сна восхитительный запах жареного мяса.

С кухни доносятся звуки бурной деятельности, сквозь новенькие жалюзи пробивается рассеянный солнечный свет, на душе тепло – жизнь абсолютно и безоговорочно прекрасна.

Наверное, я уже никогда не смогу с былым удовольствием есть полуфабрикаты или еду быстрого приготовления. Вкусовые сочетания, которые создает Саске, нельзя даже сравнивать с фальшивыми усилителями вкуса. В последний раз даже любимая лапша из коробки показалась мне мокрыми нитками, плавающими в бульоне.

Что поделать, если учиховский рамен – это поистине царское блюдо?

После первой же попытки подняться на ноги становится ясно, что любые тренировки сегодня отменяются. Мышцы болят невыносимо, притом те, о существовании которых я даже не догадывался.

Как эта зараза еще и нож держать может? И, вот зуб даю, наверняка он одухотворенно вальсирует со своими приправками по всей кухне.

Дабы убедиться в своем предположении воочию, осторожно крадусь по коридору и замираю подальше от входа, так, чтобы видеть прямую спину с милым белым бантиком – работа на побережье приучила Учиху к фартуку, шапочке и заколочкам.

Да, как я предполагал, процесс идет полным ходом. То он овощ разрезает в воздухе, то что-то пробует на вкус, то замирает, размышляя о чем-то своем, домохозяюшкином.

– Ты так и будешь там стоять? – спустя пять минут вопрошает Учиха, очевидно, ощущая чужое присутствие и взгляд затылком. А может и задницей, фиг поймешь.

– И где мой торт с сексуальным стриптизером?

– Я не похож на сексуального стриптизера? – он оборачивается, ухмыляясь беззлобно и тепло. – Иди сюда.

– Знаешь, что… наряд не очень неподходящий.

Когда я приближаюсь, Саске мягко касается щеки губами, потом проводит кончиками пальцев – медленно, тягуче. От него пахнет едой: зажаркой, приправами, зеленью. Коротко говоря, домом.

Когда ваш возлюбленный самый лучший повар на свете, иначе и быть не может.

– С днем рождения, – шепчет он, мельком заглядывая в глаза. – Подарки будут позже.

– Стриптиз же? Ну, колись.

– Могу устроить антистриптиз.

– Это как?

– Раздеть тебя. Медленно и под музыку. Прокатит?

– Вот же сволочь. Ну хоть бы раз пошел на поводу, а.

– Узумаки, я делаю это регулярно, так что заткнись и иди напяль футболку. А то я чувствую некоторое желание что-нибудь в тебя засунуть.

– Фетишист, – припечатываю я, подставляя обнаженное плечо под жадный поцелуй. – И извращенец. И собственник. И вредина, и вообще.

– Да-да. Если ты закончил, дуй отсюда.

Дыхание коротко опаляет руку, и Саске снова впадает в свой кастрюлько-сковородковый транс, полностью игнорируя мое присутствие.

Приняв освежающий прохладный душ и подзарядив насос, все-таки прислушиваюсь к совету мастера теней. А то как-то не хочется весь свой день рождения проваляться с болью в причинном месте, под строгим надзором и насильственной опекой.

Как только я заканчиваю с шортами, в спальне материализуется Учиха с гигантским длинным свертком. И сунув подарок мне в руку, делает шаг назад.

– Откроешь сейчас?

– А ты думаешь я дотерплю до вечера? Сдурел?

– Да уж, глупая мысль, – сложив руки на груди, Саске спокойно ждет. Судя по его уверенности в себе, подарок отличный, просто шикарный. Нет, даже еще лучше.

Когда мне удается, неаккуратно подцепив уголок цветной праздничной обертки, добраться до внутренностей, тело охватывает приятное волнение. Обалдеть, это же самый настоящий меч факира! Еще и не простой – сделанный по заказу, с гравировкой, специальными выемками для асбестовой веревки. По всей длине инкрустирован камнями. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но голубой цвет с тонкими золотистыми прожилками отлично смотрится на холодном стальном полотне.

Рукоять удобно ложится в руку – он весь сделан под меня, даже впадинки на ручке идеально совпадают с кончиками пальцев.

– Потрясающий…

– Мне напомнил Экскалибур.

– А что здесь… в гравировке?

– «Возлюбленный», – и отвечает ведь непринужденно, зараза, репетировал, что ли? – Санскрит. Меч, символ ненависти и войны, с таким названием, на мой взгляд – очень в духе наших отношений.

– Как романтично.

– Вовсе нет.

Он хмурится и смотрит чуть неуверенно. Тогда я, наконец, расплываюсь в самой довольной улыбке из возможных. И, поудобнее обхватив рукоять, падаю на кровать со своей новой шикарной игрушкой.

– Я вас оставлю? – фыркает Учиха.

– Саске, это невероятный подарок. У меня даже нет едких слов, представляешь? Немыслимо же…

– О, ради этого стоило ночью вымерять твои пальцы.

Я смеюсь практически до слез, как обычно в ярких красках представив его, с бешенным взглядом и линейкой… почему-то в зубах.

– Наруто, это еще не всё.

Оставив меч в покое и кое-как собрав свое тело в кучу, подхожу близко-близко, чтобы поцеловать, но Саске непринужденно ускользает от ласки.

Я понял – ему надо собраться с силами, чтобы сказать что-то важное.

– Мы с тобой уже сто лет вместе, да? Так долго… – он вздыхает и берет мои руки в свои. Странновато-серьезный, немного нервный.

– Сто лет? У тебя что-то с математикой, чувак! Эй, ну что ты так набычился? Хочешь сделать мне предложение? – посмеиваюсь, а Саске смотрит так, будто во мне сосредоточен весь смысл его жизни.

– Почти.

Когда я замираю, пораженный, на безымянном пальце левой руки словно из воздуха образуется нечто металлическое, холодное. Саске не дает мне отвлечься, гипнотизирует этим своим уникальным взглядом магистра ужасов, и я медленно осознаю, что этот подарок – в разы важнее.

– Мы уже сто лет вместе. Я хотел бы, чтобы так было всегда. Но никто не знает, как далеко нам придется зайти. Я хочу, чтобы ты всегда помнил о том, что есть человек, у которого из-за тебя помутилось в голове и никак не размутится обратно. Хочу, чтобы ты помнил, что все началось с колоды карт, а закончится может в любой момент. Хочу, чтобы ты знал, что у меня нет никого ближе тебя, Узумаки Наруто.

Серьезный голос, насквозь пронизанный чувствами и любовью, сменяется привычно-ехидным, как только мои глаза становятся влажными.

– Поэтому предлагаю тебе свою почку и ногу, пожалуйста будь моим.

– Пошел ты, ублюдок, – бормочу я уже куда-то Учихе в шею, не зная, то ли ржать, то ли реветь взахлеб из-за всего этого кошмара. – Саске…

Лишь обняв его, я могу посмотреть на украшение: изящное кольцо из белого золота, без излишеств, с красивыми узорами по краю. Наверняка там тоже что-то интересное написано, Саске ведь не может без пафосного символизма. И я обожаю эту его черту.

Саске гладит мою спину там, где сквозь ткань можно прочувствовать узорчатый шрам в виде трех игральных карт. И мы имеем счастье слушать, как пищит несчастная зарядка на полочке у кровати.

– Успокойся, – он целует меня куда попало, куда получается, то в ухо, то в висок, то в глаз, специально отвлекая от переживаний, навеянных сказанными словами.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. У меня ведь тоже нет никого ближе и важнее, черт подери.

– Спасибо. Ты всегда дарил отличные подарки, но в этом году превзошел сам себя.

Сердце щемит и, наконец-то, я могу поцеловать Саске как следует. Непринужденное касание быстро переходит в требовательное, злое. Укусы и ласка, как всегда, вперемешку, беспорядочно, привычно.

Сладко.

– Пойдем поедим? Праздничный обед, все дела.

– Просто признай, что ты все это время думал о еде. Я тут распинаюсь, несу какую-то чушь, а ты как всегда!

– Я достаточно многофункционален, чтобы меня хватало на всё.

– Обжора, – фырчит Саске, но интонации слишком уж довольные, чтобы я поверил оскорбленному виду.

***

Она такая бледная. Совсем-совсем. Почти фарфоровая кукла. И янтарные глаза в обрамлении густых темных ресниц выглядят нестерпимо яркими на фоне светлой, матовой кожи.

Мудрые, спокойные, внимательные. Понимающие.

– Привет, – тихонько выдыхаю я.

– Привет, – так же неслышимо произносит Хаюми.

У нее на руках самым спокойным сном в мире спит ребенок.

После короткого кивка подхожу ближе и медленно сажусь на стул для гостей, стараясь не создавать ни одного лишнего шороха.

Она такая красивая…

Маленькая, просто крошечная. Малюсенькие розовые губы чуть приоткрыты и светлые ресницы подрагивают, видимо, девочке снится что-то необыкновенное.

Магия жизни, как она есть, во всей своей непорочной, чистой красоте.

– Я решила назвать ее Наруко, – серьезно говорит Конан, и когда я испуганно поднимаю взгляд, добавляет:

– Она дрыхнет, как слон – пушечным выстрелом не разбудишь. Так что не делай такое лицо.

– Извини.

Мы усмехаемся друг другу. Напряжение полностью рассеивается.

– Я благодарна тебе, Узумаки. Кто бы мог подумать, что всё так обернется.

– Я не сделал ничего особенного.

– Сделал. Ты был. Этого достаточно, чтобы человек изменился и поверил в чудеса. Теперь я это знаю.

– Было бы замечательно, если эти слова оказались правдой.

– Слушай, у тебя ведь день рождения? – осторожно поддержав дочку одной рукой, Конан убирает каштановую прядь за ухо.

– Ага. Недалеко мы с Наруко ушли, забавно даже.

– И Саске тут?

– Он решил дать нам время побыть вдвоем. Ну, то есть, втроем. Он лучше других знает, как это важно.

Наруко просыпается, а я замираю каменным изваянием, как последний дурак. Большие глаза неопределенного, темного цвета смотрят неосознанно и пристально, оттого человек, ими обладающий, кажется еще таинственнее.

– Пробудилось, чудовище, – фырчит Конан. – Никогда бы не подумала, что мне будет в кайф таскать на себе мешок с костями.

– Ты такая очаровательная мамаша, – не могу не подколоть я. – Обычно говорят «моя девочка проснулась» и «никогда бы не подумала, что так здорово быть мамой».

– Я же не героиня сопливой мелодрамы, – отмахивается эта необыкновенная женщина. – Сосать будешь, Наруко? Смотри, а это тот самый мужик, из-за которого у тебя такое идиотское имя! Ему сегодня… тебе сколько?

– Двадцать пять.

– Ему сегодня двадцать пять! А тебе еще ноль! Завидуй молча.

Пока я пытаюсь отсмеяться в ладонь, Конан дает своей малышке грудь. Естественно, мадам этот процесс ни капельки не смущает. Ну… а я уже неоднократно видел ее обнаженной.

– Мы решили отправить вас на побережье. Так будет лучше для семьи – Данзо об этом месте ничего не знает. Мне хочется, чтобы вы были в безопасности.

– Ты же знаешь, что я отвечу.

– Что мы идиоты.

– Да. Но я согласна. Теперь у меня есть слабое место. Намного слабее, чем Кабуто или ты. Если с ней что-то случится, я вряд ли поднимусь на ноги снова, это будет конец всему.

– Верно. Именно поэтому вы должны спрятаться на время, пока шумиха не утихнет.

– Я и Наруко – мы уедем, но Кабуто должен остаться.

– Конан…

– Он единственный хороший врач у Джирайи. И не спорь со мной.

– Нет, я буду спорить. Он ведь только-только стал отцом. Дай ему возможность насладиться этим, прошу тебя.

Наши взгляды сталкиваются в немой борьбе. Конан поджимает губы и качает головой.

– Нет.

– Почему?

– Если Саске будет ранен, а Кабуто окажется на другом конце страны, и из-за этого оборвется жизнь, что ты скажешь тогда?

Фантазия живо рисует мне бледное лицо, пустой взгляд, направленный в никуда и холодные ладони с невозможно тонкими пальцами. Я отгоняю видение усилием воли, но оно возвращается снова, настырное, наглое.

– Это наши проблемы, Конан. Мы сами виноваты в том, что происходит и готовы расстаться с жизнью в любой момент. Тем более всегда остаются обычные врачи. Сейчас я жив и здоров, верно?

– Может быть…

Сталь разогрета, можно ковать дальше – я берусь за дело со всей самоотдачей, на какую только способен.

– Уверен, среди людей Джирайи есть еще кто-то, способный держать скальпель. Тем более я не хочу, чтобы Кабуто подвергал свою жизнь опасности, когда у него растет дочка. Кстати, ты бы видела, как он истеричил, когда мы сидели в общем зале…

– Прекрати, – Конан отворачивается и быстро стирает слезинку тыльной стороной ладони. – Черт, ненавижу тебя за это. Я была уверена, что мое решение непоколебимо.

– Не реви, ребенка напугаешь, – строго комментирую, осторожно положив руку ей на плечо. – Не переживай. Мы выкрутимся, обещаю. Ах да, я же принес тебе одну хреновину…

Вытаскиваю из сумки небольшой мешочек, полный разномастных жемчужин, нанизанных на нитку.

– Пускай это будет оберег от дяди Наруто.

Конан с любопытством вытаскивает край нити, вертит в пальцах.

– Это жемчужины?

– Да. Я сам их вырастил на побережье. Хотел пришить Саске на фартук, но вот, нашелся вариант поинтереснее.

– Они все разные.

– Я экспериментировал. Повесишь над кроваткой – уверен, ни один монстр к Наруко не подберется.

Наконец, Конан улыбается искренне, от уха до уха.

– Там хоть мебель есть?

– Конечно. Всё, что нужно. И морской берег в придачу. Через дорогу, на другой стороне улицы, отличная закусочная, где работал Саске. А! Буду благодарен, если ты заглянешь в лодочную мастерскую к Ируке-сану, передашь от меня привет.

– Мы будем ждать вас в гости, – кивает она, бегло коснувшись моей руки. – Спасибо, Наруто. За все. Правда.

– Не благодари. Мы обязательно приедем и съедим ваши запасы.

– Оба, – прохладно добавляет она. – Живые, целые и невредимые, понял?

– Обязательно.

Когда я поднимаюсь, чтобы уйти, Конан вдруг приостанавливает меня.

– Дай палец.

– Зачем?

– Заткнись и дай.

Я протягиваю указательный палец. Хаюми подсовывает мою руку «мешку с костями». Хватательный рефлекс работает отлично – Наруко тут же сжимает новый объект пальчиками. Она уже наелась и смотрит по сторонам в поисках чего-нибудь интересненького.

Пока я стою, как истукан, обалдев от ощущений, Конан откидывается на подушку и смеется.

– Вот и стой так. А я посплю немного, ага? И смотри аккуратно, она у меня силачка, руку на раз-два сломает.

– Мамочки.

– А то.

Через несколько мгновений малышка отпускает мой палец, но прикосновение остается на коже нежным фантомом.

– Поздравляю, кстати.

– Спасибо, – расчувствовавшись, целую Конан в лоб. И она спокойно позволяет мне это, словно так и должно быть в нашей маленькой корявой семье.

Всё в порядке.

Ухожу я, с удивлением обнаружив в своем сердце давно забытое ощущение материнской близости. Мягкое чувство – спокойное, безмятежное.

Саске ничего не говорит, даже заметив на моем лице странную смесь боли и любви, в чистейшем ее виде.

Как только мы садимся в машину, достаю из сумки телефон. Два пропущенных от Гаары.

Саске молча заводит мотор, пока я вслушиваюсь в протяжные гудки. Как только они обрываются, и надломленный голос едва связывает буквы в слова, тело цепенеет и холод растекается от сердца, вниз, по коже и позвонкам, смывая спокойствие тонкими ледяными лезвиями.

– Киба… пропал.

Похоже, началось.

========== О достоинстве, кандалах и палаче ==========

Интересно, будь душа осязаемой и материальной, можно было бы снять с нее оболочку? Заживо, без предупреждения и без какой-либо подготовки? Подцепить острым стеклянным крюком и содрать кожу, игнорируя крики, просто потому, что кому-то так захотелось?

Я верю. Ведь мир постоянно убеждает нас в том, что это реально почувствовать. А то, что проявляется в чувствах, не может быть иллюзией.

Безумие. Вот что я вижу в непроглядно-темных глазах Саске, когда он отнимает сотовый от уха. Видеть больно, больно невыносимо, но слышать – еще хуже, еще кошмарнее.

Потому что его голос звучит как расстроенный музыкальный инструмент, который никто и никогда не сможет настроить снова.

– Джирайя звонил. Итачи поймали.

– И Кибу, – добавляю я. Реакция и шок у нас одинаковые, но чувствуем мы по-разному. Как будто и не жили вместе последние четыре года.

Хочется сказать что-то еще, спросить, обнадежить, но голос не слушается, а тело становится ватным. Мне это знакомо – однажды я уже смог выжить, обратившись куском мяса между двумя бетонными плитами.

– Мы едем в штаб, – давясь бессильной злостью, предупреждает Учиха.

Я даже не пытаюсь что-то сказать – сейчас это опасно. Не хватало попасть в аварию по дороге к Джирайе.

Что я могу сделать? Пойти сразу в Синтагму? Или сначала надо разобраться в том, что происходит?

Было бы отлично, если бы паника и лихорадочно бьющееся сердце не мешали думать. Эмоции приходится давить мыслями о том, что Данзо не идиот, а шахматист. Он не стал бы никого убивать просто так, ради веселья или развлечения.

У всего этого есть какая-то цель. Фигура должна быть поймана в ловушку, снята с доски, а не уничтожена.

Но как только эта идея формируется в убеждение, я вспоминаю, что есть другие игроки – вроде Хаку, Хидана или Кисаме. Убийцы и ублюдки, способные вести собственную партию на стороне.

Устройство истерически пищит – чтобы его заткнуть, мне приходится зажать в ладони динамик. Это не помогает, тогда я дрожащими пальцами выдергиваю из выемки аккумулятор.

– Черт возьми! – рычит Саске, проскочив на красный.

Как правило, он водит аккуратно, но сейчас правила дорожного движения – последнее, о чем он способен думать. Наша машина влетает в повороты и перескакивает с полосы на полосу, но слава богу, Саске хватило ума выехать на «дорожные» улицы, где много подземных переходов и пешеходных нет в принципе.

– Не торопись, мы не сможем никому помочь, если попадем в аварию!

– Почему это произошло сейчас?!

– Потому что самое время, – отвечаю как можно тише. – Первый ход… сразу шах и мат.

Дальше я ничего не осознаю – преследую Саске на автомате, полуразумным роботом, механической ищейкой.

Знакомый двор, полупустая парковка, лифт, дверь, взъерошенный Джирайя. Обмен фразами между ним и Саске, состоящими, в основном, из обвинений и оправданий. Я даже не пытаюсь вникнуть в суть воплей – не до того, а успокаивать обоих – пустая трата времени.

В штабе уже собралась «штурмовая» компания: бешеная Карин, Суйгецу и парень, имя которого я благополучно забыл. Учихи тоже тут: Мадара и Обито, как всегда, сидят с ноутбуками и что-то лихорадочно печатают. Еще на полу сидит девушка с яркими малиновыми волосами и быстро листает фотографии в планшете.

– Что у нас есть? – закончив спорить с Джирайей, следом за мной в зал влетает Учиха и без приветствий берется за дело. Его страх и с трудом сдерживаемую злобу чувствует каждый, так что народ сразу вникает, что лучше обойтись без лишних вопросов.

– На Итачи был жучок, – первой отчитывается малинововолосая. – Он в Синтагме.

– Ну, конечно, где же еще!

– Я взломал камеры наблюдения, сейчас просматриваю архив за последнее часы, – непринужденно подхватывает Обито. – Пленников двое, Инузука Киба и Учиха Итачи. Их развели по разным этажам, оба двигались «якобы по собственной воле». Сейчас они находятся там, где нет камер наблюдения. Итачи в подвале. Предположительно, ранен.

– Что с Кибой? – не своим голосом спрашиваю я.

Обито бросает в мою сторону настороженный взгляд.

– Инузука на седьмом, в «мраморной». Это комната предназначена для пыток. Вместе с ним наверх поднимались двое: Хаку и Забуза. Данзо присутствовал, но два часа назад уехал на личном лимузине.

– Можно как-то узнать, что с ним сделали? – на слабых ногах опустившись в кресло, пытаюсь надышаться и взять себя в руки. Я не должен поддаваться ярости. Не должен.

Не должен!

– В прошлый раз Кабуто оставил в пыточной микрофон. Судя по крикам, множественные ушиб… – продолжает Обито, но Саске прерывает его на полуслове.

– Хватит. Как думаешь, он сможет идти сам или понадобится помощь?

– Скорее всего, повреждений много. Нужна помощь.

Обито говорит полуживым голосом автоответчика. И я тоже чувствую себя ни живым, ни мертвым – наполовину. Лишь бы штука под моим сердцем не вышла из строя. Лишь бы, лишь бы…

У меня слишком много дел, чтобы сейчас свалиться Саске под ноги!

– Его жизнь в опасности, – сухо тянет Суйгецу. – Надо выдвигаться немедленно. Только нас не хватит на двоих, остальные за пределами города – придется вытаскивать их по очереди. К Инузуке надо продираться через главный вход, только вот, там слишком тихо. Это ловушка.

– Инузука в опасности, но мы не знаем, что с Учихой, – Карин опасливо обходит Саске. – Вполне возможно, что его тоже пытают. Это очень в духе Синтагмы – заставлять нас делать выбор.

– Сначала… – Саске нервно трет лоб. – Сначала мы…

– Не будет никакого выбора, – вклиниваюсь я, рывком поднявшись на ноги. – Я пойду за Кибой. Вы – за Итачи.

– Ты останешься здесь и никаких альтернатив.

– Даже не надейся. Мне плевать, что ты там себе решил.

– Наруто, черт тебя раздери! – Учиха срывается на крик. Ребята вздрагивают и переглядываются, Обито чуть-чуть отодвигается от нас к дальнему углу помещения. – Ты останешься здесь, даже если мне придется тебя связать!

– Повторю еще раз. Мне плевать, что ты там решил. Я не собираюсь куковать в штабе, когда ты подвергаешь себя опасности, а Киба и Итачи в лапах у этих уродов. Меня там ждут, и не надо делать вид, что ты не знаешь об этом!

– Да неужели? – Саске дергается в мою сторону, однако Суйгецу вовремя хватает его за плечо.

– Так и есть.

Учиха вырывается, смахивает волосы с лица и зло шипит в сторону остальных.

– В машину. Сейчас же.

Ребята без вопросов покидают зал, а мы тратим драгоценное время на какие-то дурацкие разборки. Неужели нельзя хоть раз довериться мне?

– Именно потому, что тебя там ждут, я не могу позволить тебе пойти.

– Саске…

– Прости.

Он снова делает это мгновенно. Даже не так – молниеносно. Короткий удар в живот выбивает из меня дух и вялое сопротивление становится бесполезным – Саске совсем не боится причинить боль и попросту сильнее. Через некоторое время я очухиваюсь у батареи, прикованный наручниками.

Боль постепенно отступает, а этих недоделанных героев уже и след простыл. Только Джирайя сидит неподалеку в кресле, сгорбившись и уткнувшись взглядом в пол.

– Поговорим? – тоскливо спрашивает он. Но я не собираюсь затевать диалог. У меня нет времени на болтовню…

Саске никогда не был нежен в попытках меня защитить, но всё это уже перебор. Если бы он верил мне, то не делал бы подобных глупостей. Значит, не верит, доверять не может, слушать не желает.

Значит, я этого не достоин.

Пытаюсь высвободить руку раз-другой. Бесполезно. Слышал, можно вытащить сустав большого пальца и освободиться – только получится ли в первый раз, да еще и без подготовки?

– Наруто, даже если ты освободишься, я тебя не выпущу. Я не самоубийца.

– Я вырублю тебя и выбью дверь. Если надо – спущусь по пожарной лестнице.

– И не посмотришь на то, что я старик?

– Нет.

Боль в запястье кошмарная – за минуту я умудряюсь стереть кожу до крови. Джирайя вздыхает, качая головой.

– Не надо так, себе навредишь и не сможешь исполнять фокусы.

– Я не привык сдаваться на полпути.

Всего одно усилие. Я могу – знаю, что могу. Выбить этот чертов палец одним ударом. Кибе сейчас намного хуже, чем мне…

Пошарив в кармане, вытаскиваю единственный подходящий предмет – сотовый. Сломается, плевать, куплю новый. Замахиваюсь и бью прежде, чем Джирайя успевает подняться. Вспышка боли обдает ладонь огнем и на какое-то время взгляд заволакивает звездочками шока. Не получилось…

Еще раз.

– Да стой же! – он все-таки ловит мою руку в воздухе. – Ты что, с ума сошел?! Наруто!

– Выпусти меня, Джирайя. Иначе будет хуже – в ярости я не лучше, чем Саске. А ты ведь не самоубийца, правда?

Нехотя, скрипя зубами и матерясь себе под нос, он все-таки расстегивает наручники. У меня есть пара секунд подумать, что делать дальше.

Тело терзает нервной дрожью, поэтому подняться на ноги удается не с первого и не со второго раза. Но очень скоро движения опять подхватывает автопилот, я надеваю куртку, сую ноги в ботинки, как будто не случилось ничего страшного.

Как будто мне совсем не больно.

– На какой машине они уехали?

– Взяли рабочую, там все оружие и… господи, Наруто, прошу тебя, остановись, – Элифес предпринимает последнюю попытку как-то повлиять на мое решение. – Своим вмешательством ты можешь все разрушить, понимаешь?

– Я не могу сидеть здесь, сложа руки! – отвечаю я уже на лестнице.

И старику не остается ничего другого, кроме как бессильно смотреть мне в след. Надо будет потом замолвить за него словечко или придумать какую-нибудь более драматичную историю о побеге из штаба.

***

Хорошо, что Саске – не единственный обладатель ключей от машины, иначе пришлось бы ловить такси. Садиться в таком состоянии в чужое авто было бы по меньшей мере глупо. Меня бы привезли в психушку или еще куда, но только не в место назначения.

Не знаю, что и как собираюсь делать. У меня нет ни оружия, ни прикрытия, ни плана, ничего, что могло бы упростить задачу.

Есть только ярость – заточенная и отполированная до невозможной остроты, ярость, которую я должен был принять, как данность, сто лет назад.

Не сопротивляться. Поддаться тьме будет правильно. Иначе я потрачу силы на борьбу с самим собой впустую и бесцельно, а мне есть с кем бороться, помимо себя нелюбимого. И первый на очереди – Хаку. С этим гадом не сладить словами или насилием. Он не человек. Он стихия. Тут поможет только одно – сила того же уровня.

Я уверен, что всё это его план. Заставлять нас делать выбор придумал совершенно точно не Данзо. Это крестики-нолики, а не шахматы. Крестики-нолики с бесконечно длинным полем…

Двери Синтагмы, как ни странно, приглашающе распахнуты, мол клуб готов принять всех желающих. Но это впечатление оказывается обманчивым – внутри, на входе и на первом этаже нет ни одной живой души.

Ниндзя из меня и вправду хреновый. Пробираюсь не боясь, что меня могут увидеть, в наглую, напролом. А что? Если и увидят, то мое появление ни для кого не станет сюрпризом.

– Вот и звезда вечера, – едкий голос цепляет у самых лифтов. – Я уж подумал, что ты струсил и отправил своих пешек делать всю грязную работу.

Хидан подпирает плечом дверь, ведущую на лестницу. Изуродованное ухо прикрыто волосами, теперь он зачесывает всю белесую копну на один бок.

– Хочешь меня остановить?

– Нет, что ты. Скорее наоборот, – он кидает мне что-то, и я рефлекторно ловлю предмет в воздухе.

Пистолет. Иерихон. По тяжести легко определить, что обойма полностью забита пулями.

– Почему?

– Интересно, чем все кончится. И, может быть, ты пощадишь старину Хидана и сделаешь своей правой рукой? Кто знает.

От радужной перспективы работать с Хиданом меня передергивает, но ураган эмоций всё еще остается под контролем автопилота.

– Я могу убить тебя прямо сейчас.

– Будет печально, – хмыкает он. – Но не так уж удивительно. Я давно работаю на Данзо и смерти не боюсь. Кстати, у тебя классный голос – пожалуй, отдам эту запись Кисаме, он сделает отличный микс. Трек так и назовем: «Я могу убить тебя прямо сейчас».

– Что?..

– Я записываю всё, что слышу. Кстати, спасибо за тот раз – получилось просто отлично. А теперь иди-иди, Хаку уже заждался.

Хидан сам вдавливает кнопку лифта. И ждет, посмеиваясь, пока я зайду внутрь.

– Я могу убить тебя… туц-туц… – слова догоняют меня в маленькую щель закрывающихся дверей.

Тут-то и приходит опустошение.

Злости больше, чем хотелось, но зато большая часть меня готова ко всему. Даже к тому, что Киба уже мертв.

Но реальность оказывается снисходительнее – он жив, хоть и едва дышит. Растянут, словно кукла, в уродливой конструкции между двумя трубами. Слабый. Истерзанный.

Киба поднимает глаза на шум распахнувшихся дверей. Когда он видит меня, брови изламываются в страдании.

Все его тело уродуют следы побоев, на коже алеют крупные пятна и порезы. Сильнее всего повреждена левая нога – видна кость и по лодыжке стекают крупные кровавые дорожки.

Мне плохеет, но прохлада в голосе Хаку быстро приводит в чувство. И возвращает решимость.

– Я думал, что он умрет раньше, чем ты явишься.

Рука с пистолетом поднимается совсем не автоматически – осознанно. Это я способен сделать самостоятельно, без помощи рефлексов.

Хаку сидит на небольшом полупрозрачном ящике, до отказа наполненном пыточными инструментами. В шоколадном свитере под горло, весь шикарный, напыщенный, драматично-пафосный. Не преступник, а картинка с баннера салона красоты.

Только пристальный взгляд Кибы не позволяет мне выстрелить.

И еще… где-то должен быть подвох.

Из дальней двери появляется еще одно действующее лицо. Судя по всему, этот огромный мужик и есть Забуза – чувствуется, что он самый опасный человек из синтагмийского сброда убийц. Хищное животное на длинном поводке.

Он весь перепачкан в крови. Нет никаких сомнений, что все раны на теле моего друга нанесены его руками.

Я перевожу ствол.

Тихий смех Хаку действует как удавка – лишает возможности дышать и думать.

– Быстро доходит в стрессовой ситуации. Ты молодец.

Ублюдок соскальзывает со своего трона и обходит всю постановку по кругу, медленно, размеренно, так, что каждый шаг бьет по мозгам.

– Я хочу вас познакомить. Это мой лучший слуга – Момочи Забуза. Момочи, это тот-самый-Узумаки-Наруто-сама. Наш будущий господин.

– Иди к черту.

– Обычно Забуза выполняет мои приказы. Калечит людей по выходным, собирает расходный материал, учит новеньких…

– Я знаю, чем ты занимаешься на самом деле. Оставь свои нотации для Данзо и отпусти Кибу, иначе я пристрелю вас обоих и освобожу его сам.

– Что ж ты такой нетерпеливый, Бонни? – Хаку в два шага оказывается за моей спиной, прижимается близко, заставляя глотать ярость и теряться, нервничать. – Я так старался, чтобы сделать этот разговор возможным, а ты пытаешься воспротивиться. Дослушай – тебе будет интересно.

– Тогда освободи его и говори. Я не хочу никого убивать.

– Ты меня не обманешь. «Не желающий» не стал бы наставлять на человека оружие. Не надо пушить хвост перед своим другом – думаю, он и так знает, кто ты на самом деле. Верно, Киба?

– Наруто… не слушай… его…

Один удар – крик Кибы врезается в нервы раскаленным колом. Забуза молча отводит руку с какой-то тонкой острой палкой.

– Погоди стрелять. Ты еще не знаешь самое интересное. Момочи-чан – мой лучший слуга. Но плечо твоему драгоценному Клайду он прострелил по собственной воле. Понравился след от пули?

– Замолчи…

– Еще раньше, до того, как поступить в мое распоряжение, Момочи-чан был фигурой Данзо. Лучшей – потому что убивал так, что никто не мог догадаться, в чем дело… загадку решали просто – это болезнь. Обыкновеннейшая.

– Нет…

– Лично мне понравилась история о том, как прекрасная Хабанеро просила оставить сына в живых. Хотите послушать, Бонни-сама? – окончание фразы Хаку произносит неслышимо, шепотом, прямо мне на ухо.

Я ошибался.

Дейдара не так уж плох – его мотивы были искренними и простыми.

Я так ошибался…

– Наруто?!

Грохот двери и родной голос заставляет замереть и удержать палец на курке – на секунду. Всего на миг.

Хаку отходит в сторону и недовольно смотрит за мою спину.

Не знаю, не вижу, не понимаю, как и когда Саске оказывается неподалеку. Но его голос проникает внутрь, словно воздух, с каждым новым вдохом. Естественно.

Необходимо.

– Пожалуйста, опусти пистолет.

– Это он. Он… сделал это с Кибой, стрелял в тебя и… он… убил…

– Наруто, пожалуйста. Ты… не такой.

– Откуда ты знаешь?!

В зале тихо – только позади раздается звук тяжелого дыхания. Видимо, кто-то из команды Учихи тоже тут. Торопились. Бежали.

– Это не выход. Чужая смерть ничего не исправит.

– Зато предотвратит будущие ошибки!

Шаг. Еще один. Саске загораживает Забузу собой, дуло пистолета почти упирается ему в грудь. Какие-то жалкие сантиметры между Учихой и смертью.

Его темная рубашка и пальто в грязи. Видимо, пришлось подраться, чтобы освободить брата из темницы.

– Отойди. Прошу тебя, Саске, отойди.

– Что ты вообще здесь делаешь?

Его лицо я хотел бы видеть в последнюю очередь.

Глаза, полные боли, в особенности. Впервые в его взгляде я не могу уловить что-то еще.

Только боль, концентрированное страдание.

И опустить оружие тоже не могу.

Всё это слишком. Уже чересчур.

– Просто. Уйди. С дороги.

– Нет, – Учиха медленно стискивает пистолет пальцами и подходит в упор. Прижимается к оружию уязвимо, открыто. Грудная клетка вздрагивает рвано, словно у раненого. Его тоже колотит, как и меня, но решимости продолжить говорить хватает. – Если хочешь кого-то убить, то ты знаешь, что делать. Я в первую очередь виноват в том, что случилось с Кибой. Я виноват во всем. И уже давно готов так умереть – пожалуй, это был бы лучший вариант из всех возможных.

– Что…

– Если ты сможешь нажать на курок, то мне нечего больше… мне незачем здесь быть. Если ты можешь – значит, мы уже мертвы. Мы оба. Ты убьешь меня раньше, чем выстрелишь в человека.

Я плачу? Или смеюсь? Разве можно так сильно и глубоко ранить одними словами?..

Саске точно плачет. Совершенно точно, но на его лице нет и следа истерики. Всё та же кошмарная, тихая боль.

Несколько долгих минут мы смотрим друг на друга взглядами пленников на эшафоте – прощаясь, умоляя, надеясь на что-то. Как будто другой человек может изменить ситуацию, может волшебным образом остановить топор палача и сломать кандалы силой мысли.

Руке холодно от стали пистолета. Я помню, что это значит: «Ты мне не хозяин». Почему же тогда не получается остановить это и опустить оружие?

– Ты ведь ненавидишь меня, правда? – Саске ловит ртом воздух и говорит так, будто в горле застрял осколок стекла. – Я приму это. Я приму всё. Только не иди у них на поводу, умоляю тебя.

Моя рука разжимается и иерихон падает вниз.

Может быть, кандалы мы взломать смогли…

Но от топора палача так просто не отделаться.

– Я разочарован, Бонни-сама. Оказывается, вы всего-навсего домашний питомец? Забуза, план Б, – звук шагов затихает, и наши с Саске взгляды снова схлестываются в болезненной агонии. – Убить собачника.

========== О бойне, вуали и гипнозе ==========

Грохот, шум. Несколько выстрелов один за другим – Суйгецу и Карин ранят Забузу, Хаку сцепляется с молчаливым рыжим парнем.

– Джууго, у него нож!

Я бросаюсь к Кибе и пытаюсь освободить его, не обращая внимания болезненные стоны. Если сейчас буду думать о том, каково ему, то просто рехнусь.

Крови много – мажет пальцы, руки, лицо. Запах металла бьет в нос, но зато страх уходит, как только друг оказывается в моих объятиях. И уже практически не важно, что происходит вокруг.

Лишь бы только вытащить Инузуку из этого кошмара. Ценой всего.

Ценой жизни, репутации и отношений. Плевать.

– Я знал, что… ты остановишься, – лепечет Киба, когда я помогаю ему сделать первый неловкий шаг. – Ты не убийца… а они хотят… хотят сделать тебя убийцей. Чтобы ты… сам…

– Помолчи, – я тащу его к выходу, принимая на себя весь вес. Скоро и Саске присоединяется к нашей неуклюжей процессии.

Молчаливый и преувеличенно-спокойный. Всё правильно, наши проблемы можно решить позже. Я тоже это понимаю. Я всё прекрасно понимаю…

Но как усмирить эмоции?

Когда мы добираемся до лифтов, нас догоняют остальные. Все более-менее целы и невредимы, только у Джууго на лице алеет широкий порез. Он размазывает кровь по щеке и с размаху бьет по кнопке.

– Забуза без сознания, Хаку смылся. Надо уйти до возвращения Данзо, и прибытия подкрепления, иначе нам всем крышка.

Больше никто не произносит и слова. Так даже лучше.

– Сядем в разные машины, – у выхода хрипло говорит Саске. – Если я поеду с Узумаки, то убью его к чертям. Хотелось бы, чтобы сегодня все-таки обошлось без смертей.

– Я поеду с ним, – неожиданно вызывается Джууго.

Мы помогаем Кибе подняться в микроавтобус и лечь на один из диванов. Как только голова дрессировщика касается горизонтальной поверхности, он отключается, обессиленный.

– Ему надо в больницу… – тихо комментирует Итачи, зажимая рану на плече. По сравнению с Кибой, с ним всё более-менее в порядке. Задета рука, одежда кое-где порвана и взгляд усталый, печальный. Как долго ему пришлось просидеть тут, дожидаясь всех?

– Не вариант. Хаку держит больницы, безопасных я не знаю, – оспаривает Мадара. – Едем в лабораторию Кабуто. Там есть все необходимое. Кто-нибудь, перевяжите рану.

– Я всё сделаю, – кивает Карин, обращаясь почему-то ко мне, а не к Саске. – Не беспокойся.

Выскакиваю из микроавтобуса, пока мы с Учихой не сцепились друг с другом, и полной грудью вдыхаю холодный воздух. Жгучий огонь отчаяния, метастазами расползающийся внутри, этим не потушить, но всё равно становится немного легче.

Постепенно чувства обязательно притупятся. Таким образом моя психика защищается от полных разрушений. Сегодня моментов краха было несколько, и не факт, что всё закончилось.

А сил не так уж много. Джууго понимает без слов и подставляет руку, когда я спотыкаюсь. Колени подгибаются, взгляд затягивает мутной пеленой. Меня тошнит и, возможно, насос вышел из строя.

Всё не важно.

Я едва не убил человека своими собственными руками.

Я наставил оружие на Саске. Боже, это могло произойти только в худшем из кошмаров.

Но это было на самом деле.

Наверное, Джууго – единственный человек, который сейчас может сбалансировать весы моей психики. Спокойный, чужие терзания принимает как нечто естественное, ничего не спрашивает, в душу не лезет. Лишь один раз показывает свое участие – осторожно хлопает по плечу, когда мы выходим из машины около лаборатории.

– Извини, что оставили тебя у Джирайи-сана. Саске ведет себя глупо, когда ты рядом.

– Я тоже, – сухой язык прилипает к небу, звуки получаются смазанными. – Мы одинаково безрассудны.

Хочется добавить «и одинаково слепо влюблены в страдания», но это лишнее.

Ребята всё делают сами. По слаженности работы, скорости и уверенности, им не в первой заносить куда-то человека без сознания. Как и стрелять, и лезть в пекло.

По какой-то причине я не могу смотреть Кабуто в глаза. Возможно, ему пришлось умолчать об этом вызове. Возможно, пришлось оставить жену и дочь одних, без поддержки и защиты.

«Хаку держит больницы, безопасных я не знаю» – не так давно сказанные слова звучат в мыслях, как приговор. Конан тоже может пострадать. Они…

– Джууго, иди сюда, обработаю рану, – спокойно произносит Карин.

Я иду куда глаза глядят и оседаю в первом попавшемся коридоре. Взгляд цепляется за блеск не так давно подаренного кольца. Станет ли этот день, мой день рождения, концом всего?

Может ли быть еще хуже?..

– Прохлаждаешься? – если бы горечь могла проливаться ядом, то с губ Саске стекало бы на пол.

– Я знаю, чего ты хочешь, – снова двигаюсь на одних лишь рефлексах. Вот оно как, оказывается, тело человека может работать и без вмешательства души – достаточно доверять своим инстинктам. – Ты не хотел мне верить. И правильно делал.

– Правильно делал, значит? – он сжимает кулаки и говорит обрывисто, клочками.

– Если бы я с самого начала мог обдумать свои действия, было бы иначе. Но ты заставил меня карабкаться через паутину. Головой я понимаю, зачем ты это сделал. Но сердцем – не хочу понимать. Почему, Саске, почему раз за разом мы обречены совершать одни и те же ошибки?..

Ответа нет, и я не уворачиваюсь. Принимаю первый удар лицом, без страха. Но этого, первого, достаточно, чтобы во мне вспыхнули новые силы.

От ответного удара хрустят пальцы – Учиху отбрасывает к стене сломанной куклой.

И начинается то, что можно было бы назвать двойным предательством: драка, где нет победителей и проигравших. Где нет чувств, а есть только животная злоба, отвратительная грызня двух доведенных до грани существ. Бессмысленная и беспощадная бойня, лишенная смысла и каких-либо рамок.

Мы деремся, как бешенные собаки. Отчаянно и со всей силы, по больным местам, по ребрам, по шрамам. Изредка вскрикивая от боли в промежутках между ударами и даже не стирая кровь, текущую из разбитых губ и носов.

Не помню, когда нас было так мало. Мы, я и Саске, остались где-то в параллельном мире, в полусне, уставшие и измученные борьбой духа. Теперь пришла очередь сражаться материи, а материя не знает ничего похожего на сострадание.

Просто плоть, просто хрустящие кости и капли крови. Ушибы, содранная кожа, какие-то обрывки ткани. Взгляды чудовищ.

Не для того, чтобы доказать свою правоту.

Только для того, чтобы причинить боль.

Кое-какие просветы появляются, когда меня зажимают Джууго и Обито. Саске в другой конец коридора оттаскивают Итачи и Суйгецу. С трудом и криками. Уж я-то лучше других знаю, как он силен, когда не контролирует себя.

– Хватит! Вы же поубиваете друг друга!

Мы бы поубивали. Потому что любовь легчайшим дуновением страха превращается в ненависть. И такая лютая любовь, как у нас, могла стать только самой сильной ненавистью на свете.

– Я предупреждал тебя! – кричит Саске, окончательно срывая голос. Осознание в нас просыпается одновременно.

– Ты никогда мне не верил! Никогда!

– Да, не верил! Как можно тебе верить?!

– Я думал, что мы будем решать проблемы вместе! Почему ты опять выбрал другой путь, Учиха?! Почему я должен плестись за тобой, вместо того, чтобы идти рядом?! Ты так и не изменился!

– А ты изменился?! Ты никогда не думаешь о том, что я буду чувствовать!

– Это не повод приковывать меня к батарее, ублюдок!

– Ты вообще понимаешь, что чуть не убил человека?!

– Так ты приковал меня не потому, что боялся за мою жизнь, а потому, что был уверен в моей слабости?..

Мы оба прекратили попытки вырываться, но уводить нас подальше никто не спешит – дело дрянь, и здесь лучше не мешать.

– Да. И ты бы не справился. Ты бы убил его. Запросто.

Саске сплевывает кровью. Какое-то время в коридоре слышны только надрывные вдохи, попытки восстановить дыхание.

В груди болит. Да что там, болит везде.

– То есть… ты… ты что, думаешь… мне это нравится? Думаешь, мне нравится?

– Чудовище.

Киваю, зло рассмеявшись. Хорошо, что все наконец-то прояснилось. Только вот спорить я не стану – Саске прав.

Он всегда был прав.

– Теперь я знаю, что ты думаешь на самом деле. Как здорово, что больше не придется притворяться!

В моем голосе такая же глухая хрипота и усталость. Хочется лечь – да только поддерживающие руки не позволяют упасть.

Вот так. За раз мне удается узнать, что я ошибся дважды.

Дейдара не был самым большим ублюдком в моей жизни.

Самый большой ублюдок всегда находился рядом со мной.

– Всё, хватит. Закройте Саске в спальне. Наруто давайте в ванную, – на приказы Обито я не обращаю никакого внимания. Грудь разрывает от глухих рыданий – и я слышу, как хнычет Саске.

– Не хочу… тебя… видеть! – наконец, подводит итог Учиха, сквозь надрывные всхлипывания. – Лучше бы тебе было умереть тогда! Нам обоим было бы лучше умереть!

Аккуратно сопроводив меня в ванную, Джууго закрывает дверь. И я делаю то, что давно хотел сделать.

Разваливаюсь. Если бы кое-где в теле не было мышц и костей, я бы распался на кусочки, потому что склеить детальки больше нечем.

Тишина.

Давно ее не было. Хотя, на этот раз она куда мрачнее, в серой вуали и кружевном платьице, как на похоронах.

Мне больше не надо сдерживаться, не надо молчать, не надо ни о чем думать.

Просто дать выход эмоциям. Как я мог не видеть, не чувствовать, что Саске теряется в ненависти и любви ко мне? Как я мог этого не замечать?..

Я рыдаю, а где-то на фоне слышны новые крики – может быть, Учиху не могут усмирить, может быть, как раз пытаются при помощи успокоительного.

Постепенно, словно с тела стягивают тонкое шелковое покрывало, возвращается физическая боль. Сначала ноги, потом живот – внутри сворачивается тошнотворный узел, но мне удается подавить неприятные ощущения. Боль в груди приходит с хрустом и больным шипением в легких.

Но и это терпимо.

Господи, лучше бы он вырубил меня раньше, чем сказать правду.

«Лучше бы мы вообще никогда не встречались». Да?

Так он будет думать завтра?

«Лучше бы мы оба погибли».

Это, в самом деле, конец?..

Как нам теперь восстанавливать равновесие? Где спрятаться, пока затихает буря?

Я не собираюсь сдаваться и опускать руки, значит, он убьет меня раньше?

Как я могу…

Дверь щелкает – внутрь просовывается Кабуто. Видя, что я не способен сопротивляться, он медленно садится и ставит аптечку рядом.

– Не думал, что вы можете быть такими идиотами.

Я не отвечаю, и он мягко откидывает мою голову на бортик ванной, чтобы остановить текущую из носа кровь.

– Даже не думай терять сознание.

– Помоги Саске, – зачем-то прошу я, но Кабуто лишь устало вздыхает.

– С ним сложнее. Ничего, в рукопашную трудно нанести повреждения, несовместимые с жизнью. Им пока займется Карин, она тоже кое-что умеет. Наруто, что случилось?

– Как ты и сказал, Кабуто… в борьбе против Данзо, одиночество – это моя единственная слабость.

– Почему ты не послушал?

– Благодаря Саске, я оказался один. А потом всё пошло наперекосяк. Не знаю, что на меня нашло – я не смог противостоять Хаку… ничего не смог сделать. Вообще ничего.

– Хочу рассказать тебе кое-что о нём… – Кабуто включает воду, осторожно смывает полотенцем кровь, обрабатывает ссадины и кровоподтеки, ищет повреждения. Натыкается на шрам посередине груди и мрачнеет. – Хаку – профессионал своего дела. Поверь, проиграть ему не так уж зазорно. Он манипулятор. Умнейший психолог. И еще… способен использовать гипноз. Всё указывает на то, что под его влиянием люди не только убивали сами себя – но и пытали других пленников Синтагмы.

Перебираю в голове какие-то незначащие мелочи – прикосновения, ухмылку, равномерные шаги и бархатный голос. Мог ли я попасть под его «особенное» влияние?

– Поэтому я и говорил, что он очень опасен. Я изучал его стиль по заметкам Обито и пришел к выводу, что воздействие растянуто во времени. Его появление в жизни всех «жертв» связано с операциями, поэтому он держит практически все больницы в своих руках. Когда люди находятся на грани жизни и смерти, легче всего создать свой психопортрет в чужой памяти. Я хотел рассказать тебе об этом, но не успел.

Прохладная рука ложится на лоб. Поднимаю благодарный взгляд – Кабуто печально улыбается.

– Дальше следует подготовка. Усиление образа гипнотизера в памяти человека. У Хаку подходящая внешность, идеальные черты лица, он всегда движется и действует медленно, не торопится, не совершает ошибок. Никому не дает возможности сомневаться в его «силе» и «влиянии».

Прощупав мою грудь пальцами другой руки, Кабуто хмурится.

– Господи, неужели перелом… подожди, я схожу за корсетом.

Пока Якуши где-то бродит, я пытаюсь расшевелить затекшую спину. Глаз заплыл, в висках отдает набатом. Просто отлично.

По возвращении Кабуто затягивает грудь в нечто эластичное и крепкое, дабы не шевелился лишний раз. Делает два укола. Всё не так уж плохо?

– Что тебя заставляли сделать?

– Убить человека.

– Ну да, не удивительно. Кого?

– Забузу. Ты говорил о нем.

– А… да, думаю, Забуза давно находится под влиянием Хаку. Может быть, Данзо тоже. Конан не хочет даже говорить о нем. Да все, кто так или иначе связан с Синтагмой, и заикнуться о Хаку не могут.

– Ты же не думаешь?.. Ты не думаешь, что Хаку там главный?

– Не главный, но это и не важно, пока он способен управлять людьми по собственному желанию. Думаю, ему выгодно всегда быть в тени. Этот человек – самая черная лошадка, с которой нам приходилось сталкиваться. Ты сам видел, что он сделал с Итачи.

– Кстати, у него же гаптофобия… но там, в коридоре, он не побоялся прикоснуться к Саске.

– Еще одно доказательство того, что эффект запрограммирован кем-то со стороны. В стрессовой ситуации Итачи действует смело. Кстати… хочу тебя предупредить. Недавно я осматривал его. У Итачи на груди такие же шрамы, как у тебя. Он отказался отвечать, и мне очень не нравится это совпадение.

– Мне делали операцию. Ставили насос для сердца.

Мы с Кабуто одновременно поворачиваем головы друг к другу.

– Хаку действует в больницах…

– С тобой… с тобой сделали то же самое, – Якуши оседает на стену и трясет головой. – С Итачи что-то сделали. И с тобой тоже, Наруто. Там…

Кабуто кивает на мою грудь.

– Может быть всё, что угодно.

Хах, прекрасно.

Лучше просто быть не может.

– Это не важно. Мне наплевать, я…

Сознание расплывается, идет рябью, и я чувствую, как Кабуто осторожно придерживает меня за плечо.

– Отдохни, – шепчет он. – Мы обязательно во всем разберемся…

«Только не будет ли слишком поздно, Бонни»? – отвечает моё подсознание почему-то шелковым голосом Хаку.

========== О посреднике, шипах и гранях ==========

Сон – особое состояние человеческого сознания.

Незащищенное, уязвимое. Ты словно раскрытый морской гребешок – достаточно кольнуть иголкой, чтобы повредить чувствительное нутро. Нет времени захлопнуть створки, нет возможности пошевелиться. И кричать тоже не получается.

Еще это единственный способ достучаться до подсознания. Что-то вроде одной из множества стадий человеческого созревания, во время которой происходит распределение информации по ячейкам памяти.

На самом деле всё до смешного просто. И, одновременно, ужасно сложно.

Как известно, одной из самых важных составляющих личности являются воспоминания. Детали. Ощущения. Образы. Всё это влияет на нас больше, чем мы думаем. Больше, чем хотелось бы. Иногда достаточно всего одного мгновения, одного сказанного вскользь слова, чтобы маленький осколок человека осел в памяти и своей колкой гранью начал рыться в голове…

Менять важные установки. Разрушать робкие идеи.

Кромсать детские мечты.

Я назвал его «Посредник» – и это знакомство началось неожиданно для нас обоих. Просто я провалился в темноту, а он поймал, подставил руки. Рефлекторно, пытаясь защитить себя самого.

У Посредника спокойный взгляд, бархатистый голос и уверенный тон. Его образ узнаваемый и навязчивый, но несколько неполноценный, как будто кто-то вылил воду на рисунок – идея осталась, но цветное марево красок криво поплыло по холсту.

Мы не знакомимся друг с другом. Просто начинаем диалог, как будто так надо, как будто не произошло ничего необычного. Подумаешь, боль добралась до мягкого нутра устрицы.

В конце концов, такое случается каждый день.

– Всё вернулось на круги своя. Что же ты не рад?

– Я не хотел, чтобы так получилось. Я не хотел ранить Саске. Всё случилось само… так быстро… я ничего не успел понять.

– Ничего не случается само, Бонни.

Он мягкий. Мягкий, гибкий, текучий, постоянно перемещается, не дает мне сфокусироваться. Словно неуловимая тень, её призрачное отражение на глади тихого озера – не попадается на глаза, реагирует быстрее, чем я успеваю подумать.

– Есть вещи, которые человек не в силах изменить, как бы ему не хотелось.

– Всё это – просто оправдания. Скажи мне, ты счастлив? Чьей жизнью ты живешь сейчас?

– Меня зовут Узумаки Наруто. Я – иллюзионист. Я…

– Чудовище?

Неожиданно его голос разбивает металлический лязг. Крошево мыслей оседает на моих висках, больно обжигая вены, отдаваясь пульсацией. Это новый сон? Или меня просто лихорадит?

Цепи. Нет, дело не в металле, меня пугает не звук и не холод, не старые страшилки. Это самая кошмарная, самая уродливая конструкция в мире. Точнее не конструкция… структура.

Меня с детства ужасала ее замкнутость, предопределенность. Так же сильно, как безысходность, бессилие, отсутствие цели и центра.

Цепь – это символ бесполезности и слабости.

– Саске-Саске-Саске… – Посредник одаривает меня своей бесцветной, неискренней ухмылкой. – Как много места он занимает в твоем разуме, подумать только. Кстати говоря, у меня есть теория, что Саске наконец-то разглядел в тебе «слишком много себя». Теперь он будет бежать. Бежать без оглядки, как можно дальше, потому что считает это… «нечто» опасным.

Где-то совсем рядом раздается звон и скрип, словно надломленное дерево пытается устоять под порывами сильного ветра. Я иду на звук – с головой погрузившись в неприятные ощущения, в больной и обжигающе-ледяной поток отчаяния. От этих чувств ни выдохнуть, ни вдохнуть.

Невидимые губы синеют от недостатка воздуха.

В самом конце коридора я натыкаюсь на ломкий, жуткий силуэт. Учиха распят в уродливой конструкции из труб, лицо пустое. На нем нет ничего, кроме губ и кожи, натянутой на череп. И вместо рук почему-то торчат окровавленные ветки.

«Лучше бы нам было умереть» – хрипит ужасное существо, и я просыпаюсь.

Без крика, даже не вздрогнув, просто распахнув липкие веки и уперевшись рассредоточенным взглядом в потолок.

Когда я пытаюсь осмотреться, внутренности скручивает всполохами боли. С третьей попытки мне удается прощупать ребра сквозь плотный корсет и чуть-чуть повернуться. Чертовски больно. Но не это самое страшное.

Я чувствую себя настолько одиноким и пустым, что даже в космосе, в пространстве до краев наполненном вакуумом, больше живого. И нужного.

Небольшой террариум – единственный источник света в комнате. Внутри расположился Орочимару, свернувшись вокруг ветки крупными белыми кольцами и щупая воздух тонким белесым язычком. А гадёныш подрос. Разжирел.

И я даже рад его видеть.

Кроме меня и кишки, в помещении никого. За дверью мертвая, неестественная тишина, как будто кто-то выкрутил регулятор звука в ноль.

Лежать без движения невыносимо, поэтому я сажусь, сдавливая тягучий шарик ушиба внутри, через боль и дискомфорт. Постель скрипит под весом и через несколько ударов сердца в помещении появляется сонный, растрепанный Кабуто.

– Да что же вы такие неугомонные? – поправив очки, ворчит он.

– Как Киба? – спрашиваю, и не узнаю собственный голос. Я наорался на всю жизнь и сорвал всё, что только мог сорвать. Наверное, теперь всегда буду хрипеть и дребезжать, как старая повозка.

– Я сделал всё, чтобы сохранить ногу, но пока он не сможет уверенно ходить. Кость не пострадала, мышцы сильно повреждены. Понадобится очень много времени, чтобы их восстановить. Как только он пришел в себя, то позвонил своему другу… Гааре, же? Сейчас они оба в операционной.

Пауза повисает в воздухе тяжелой, грузной тучей. Чтобы хоть как-то ее развеять я задаю первый пришедший на ум вопрос.

– Как думаешь, Данзо причастен ко всему этому?

От одной мысли, что Киба из-за моих ошибок не сможет нормально ходить, горло и легкие сжимает стальными тисками. Кажется, я тут и умру. Задохнусь, захлебнусь ненавистью к себе.

Что я могу сделать? Как всё это исправить?

– Боюсь огорчить – сейчас мы имели несчастье сыграть с Хаку один-на-один. Данзо не имеет к этой ситуации никакого отношения. Не его стиль, слишком очевидные дыры. Прежде чем подставлять себя, своих людей и всех остальных, Данзо разрабатывает план. Это может занять месяцы, или даже годы. Я еще никогда не видел такой откровенно-наглой структуры. Хаку мог просчитаться по всем фронтам… но, знаешь. Сейчас не самый лучший момент для таких разговоров.

Кабуто подходит ближе и кладет руку в перчатке мне на плечо. Сжимает неощутимо, мягко. По-дружески.

– Наруто, ляг, пожалуйста. Я уже перезарядил твой насос, но у тебя трещина в ребре. Да и всё остальное не в лучшем состоянии. Хотя, если честно, я думал, всё будет намного хуже. Учитывая, что вы дрались чуть ли не насмерть, тебе еще повезло.

– Где сейчас Саске? – спрашиваю опасливо, боясь услышать что-то… боясь услышать правду. В последнее время от нее одни проблемы.

– Уехал с Суйгецу и Итачи несколько часов назад. Прости, но я не знаю, куда именно.

– Как он?

– Оправится через недельку-другую. Ну, физически. Спрашивал, что с тобой, и я ответил, как есть. Так что, извиняй. Саске выглядел… уставшим. Ну, оно и понятно, только вот я никогда бы не подумал, что он способен полностью потерять над собой контроль. Еще я рассказал ему свои предположения насчет Хаку. О твоих шрамах умолчал.

Следом за Кабуто в комнату неожиданно заходит Гаара. На бледном лице искрой-росчерком проявляется грустная, тоскливая улыбка.

– Простите, я услышал голос. Киба уснул, поэтому… можно я поговорю с Наруто? – мягко просит он, и Кабуто кивает, пропуская светотехника вперед.

– Если понадоблюсь, зовите.

Он выходит, и несколько минут мы молчим, растерянно разглядывая друг друга. Глаза Гаары наполнены тоской, обидой, неуверенностью, но я чувствую, что он не держит на меня зла. Или просто еще не знает всей истории целиком?

Если честно, больше всего я боялся, что они отвернутся от меня, узнав всю правду. Близкие, родные люди, моя неполноценная семья – куда я без них? Кто я без них?..

– Как ты себя чувствуешь, Наруто?

– …тебе честно?

– Можешь соврать, но я и так вижу, что ты никакой. Что случилось?

– Я… снова все разрушил. Уже в который раз… не смог сопротивляться одному ублюдку и подставил всех под удар.

– Эй… ты же не собираешься впадать в крайности?

– Пока не знаю, Гаара. Может быть, сейчас нет другого выхода.

– Наруто, ты говоришь так, словно собираешься застрелиться, как только я уйду. Мне не нравится это твое псевдоспокойствие. Если ты переживаешь насчет Саске – вы обязательно помиритесь. Ты же знаешь, это дело времени.

Наконец, он аккуратно садится на край постели. А потом и залезает с ногами, ложится рядом, обнимает как можно аккуратнее, стараясь не причинить боли.

– Если бы только всё было так просто, – я сжимаю руку Гаары в своей, и он снова улыбается. – Он сказал, что мне было бы лучше умереть. Самое смешное то, что он прав. Но если я сдамся, это будет конец всему.

– Саске на эмоциях наговорил тебе всяких глупостей и на самом деле он так не думает. Наверняка уже сожалеет о том, что сказал.

Похоже, больше я не могу держать моих друзей в неведении. Подвергать их опасности и молчать при этом – как-то чересчур низко.

– Гаара, я по уши в дерьме. Настолько, что мне никогда не отмыться, даже если придется снять с себя кожу. Вы все в опасности – все, до единого. Я не хочу, чтобы ты или Киба были втянуты в это снова.

– Наруто? – Сабакуно приподнимается на руке, пытаясь всмотреться в мои глаза, но я промаргиваюсь и на всякий случай отворачиваюсь. – Не говори так, словно ты совсем один, прошу тебя…

И тут Гаара начинает гладить меня по голове. Аккуратно, нежно, как маленького ребенка, который ушиб пальчик. Тогда мои до предела натянутые нервы не выдерживают.

Хватит.

– Я… думал, что поступаю правильно. И верил в это. Со мной что-то происходит, Гаара, что-то такое, с чем никто не сможет помочь. Хаку вскрыл всё самое плохое, что есть внутри меня, вытащил это наружу и дал проявиться. И теперь…

– Этот твой Хаку мог сделать что-то подобное с любым, Наруто! В каждом человеке есть плохое и хорошее. И где грань – это решаешь только ты, так ведь?

Не первый раз я слышу подобные слова. Хотя, нет, пожалуй, эти мысли принадлежат и мне тоже. Только вот как я могу верить, после всего?

Получается, я сам решил поднять оружие на Саске?

– И что я должен почувствовать, увидев моего парня в постели с лучшим другом?

Голос Кибы заставляет нас обоих вздрогнуть и подорваться. Когда боль раскаленным колом пронзает грудь, я сжимаю зубы и заставляю себя поднять взгляд – это не так важно, как Инузука здесь и сейчас.

Он стоит, прислонившись плечом к косяку и удерживая вес на одной ноге. Перебинтованный с шеи до ног, в синяках, но глаза горят невыносимо ярко: лихорадочным, счастливым блеском.

Какой же он настоящий и искренний сейчас – это просто страшно. Как будто на нем ни кожи, ни мяса не осталось.

Одни чувства.

– Как насчет присоединиться? – мягко смеется Гаара, и Киба ковыляет к нам, чтобы с шипением сесть на край и развалиться поперек моих ног.

Совсем как собака.

– Узумаки, твою же налево, что ты натворил? Какого лешего, а?

И тогда я начинаю говорить. Да так, словно ждал этого всю свою жизнь.

Я рассказываю им все. От начала и до конца: как связался с Дейдарой, как во всем этом замешан Саске, что происходило раньше и что произошло вчера. Рассказываю о том, как сильно Хаку влияет на меня, о том, что он теперь словно сидит у меня в голове и выжидает подходящего момента, чтобы нажать на спусковой крючок.

Рассказываю про Данзо, про стычки, про нежеланный навязанный титул черного короля. Даже про то, что во всем этом круговороте дерьма в первую очередь виноват я один.

Хотелось бы в некоторых местах обойтись без Учихи, но очень скоро я понимаю, что это невозможно. Он уже неотделим от меня, слился с сердцем, проник всюду, заполнил каждый уголок моей жизни. И сколько шрамов ублюдок оставил на каждом участке – подумать только! Сам же ставит, и сам же потом зашивает – маньяк-психопат-швей-моторист…

Куда он смылся и какого черта? Почему всё должно быть именно так, через задницу, через шипы и минное поле? Почему нельзя доверять друг другу, почему нельзя обойтись без черни, без предательств?..

Как только я замолкаю, пытаясь перевести дух после долгого рассказа, внутри вскипает злость. Под одеялом жарко – я пытаюсь выкрутиться и осторожно спускаю ноги с края постели, благо Киба переполз поближе к Гааре и освободил мои лодыжки.

В висках все еще пульсирует и меня охватывает чувство бессмысленности, бесполезности, никчемности. Раньше я без труда отмахивался от цепей отчаяния всеми своими ментальными силами. Черт…

Нельзя опускать руки. Нельзя сдаваться. Я справлюсь, всегда справлялся. С Саске или без, с друзьями или без них.

Всё обязательно наладится.

«Ты правда в это веришь?» – ехидно шепчет Посредник.

– Я… понятия не имел, что все настолько серьезно, – неуверенно начинает Гаара. – Ты рискуешь жизнью. Ради чего?

– Ради нее и рискую. Я привязан к своей мечте, Гаара. Если я не буду бороться за нее, то кто будет?

– А если ты проиграешь? – тихо интересуется Киба.

– Тогда я вряд ли успею расстроиться.

Хорошо звучит.

Лгать нельзя, но я и так был слишком откровенен. Киба не знает самого главного – так даже лучше.

Я должен победить Хаку. Сначала того, что посередине, потом настоящего.

Просто должен. Прежде чем бросаться на поиски Саске, чтобы набить ему морду еще раз. Прежде чем решится судьба концерта. Прежде чем Киба снова сможет нормально ходить.

И, кажется, с этой победой мне придется поторопиться.

========== О роскоши, отшельнике и торте ==========

Все произошло так быстро.

Там, на седьмом этаже «Синтагмы», под ошарашенно-испуганным взглядом Саске во мне кто-то умер.

Боль была жуткой – помню, как задыхался, словно легкие цепляло когтями одуревшее от страха животное. Помню, как пелена ненависти погребала под собой реальность и глушила крики совести.

Да, во мне совершенно точно кто-то умер. Но тут же ожил слепой и ничего не понимающий ребенок, знать не знающий о том, какой кошмар пришлось пережить его предшественнику. Это было полное обновление, очистка, с переустановкой всей системы. Старая версия подверглась атаке сотен вирусов и предпочла уничтожение спасению.

Я должен был измениться.

Но…

Именно из-за моей внутренней слепоты и слабости короткая битва телефонного звонка заканчивается мгновенной капитуляцией. Я поднимаю белый флаг до того, как осознаю сказанные слова, до того, как из горла вырывается болезненный стон и в голове проносится что-то путанное, скомканное, отдаленное похожее на молитву.

Потому что с номера Конан мне звонит Хаку – и он царственно-спокоен. Безмятежный, вежливый.

Он победитель по умолчанию.

– Добрый день, Наруто-сама.

– Боже… пожалуйста, Хаку.

– Ну-ну, что сразу в крайности? Я всего лишь зашел проведать малышку и молодую мамочку. Интересно же, в конце концов. Она крутилась передо мной на шесте не один год. И даже не два.

– Прекрати.

– Я ничего ей не сделаю. Женщины и дети – как-то не серьезно, правда, господин? Другое дело ты… кстати говоря, как насчет встречи?

Он спрашивает, но это приказ, не требующий моего согласия. И что я должен ответить? «С радостью?».

– Где?

Хаку называет адрес, медленно тянет каждый звук, судя по всему, наблюдая за чьей-то реакцией. Конан в курсе, куда он меня зазывает, так ведь?

Посредник смеется, и я мрачно поддакиваю ему, прокручивая на пальце кольцо и хмурясь от внутренней боли. Вот же чертова тварь. Вот же…

– Не злись. Все будет цивильно.

И пока я пытаюсь придумать достойный ответ, Хаку отключается. Короткие гудки вгрызаются в ухо, но злость затихает практически сразу – несмотря ни на что, этому ублюдку легко верить. Он действительно не причинит Хаюми вреда, пока все идет по плану.

Остывший чай допивать не хочется. Тошнота свернулась спиралью в животе, страх опять дерет едва-едва сросшиеся, нежные нитки чувств. Нет, медлить я не стану. Не могу.

– Куда собрался? – разочарованно спрашивает Кабуто, поймав меня за рукав куртки у самого выхода.

– Хочу проветриться.

Но он по взгляду понимает, что нет. Я не вернусь. Не сейчас, не потом. Протягивает руку для рукопожатия, стискивает пальцы в своей неполноценной хватке почему-то с усилием, до боли. А я с секунду смотрю в серьезные кофейно-серые глаза, пытаясь передать одну-единственную мысль.

Так надо.

– Что мне сказать твоим друзьям? И Саске… если он вернется?

– Перед ними – извиниться, – шепчу я. – Саске можешь передать, чтоб шел к черту. И там ждал, если кишка не тонка.

Кабуто слабо улыбается и до последнего пытается давить на меня неодобрением. Но знает, что он мне сейчас не указ. Никто не указ.

Кроме Хаку.

– Не забудь.

Он берет с полочки в прихожей устройство подзарядки и сует мне в ладонь. Тоже нехотя, неуверенно.

Мы ведь до сих пор ничего не знаем о том, что зашито в моей груди. Если работу сердца действительно поддерживает насос, то можно не волноваться, правда? Ну… а если эта зарядка поддерживает что-то… еще? Что-то кроме?

Ладно. Сейчас есть проблема поважнее, кроме того, раз Хаку назначил мне встречу, почему бы мне не спросить прямо у него?

На улице колючая морось режет лицо и ветер лохматит волосы, словно стервозная игривая девчонка. И как назло, по пути к парковкам, моя голова снова наполняется мыслями о Саске. Я хочу его видеть.

Точнее, нет. Я хочу снова его понимать.

Хотя, вдруг этот «антракт» нам жизненно необходим? Если он сейчас дома, пусть лучше пьет виски в компании брата, чем треплет нервы всем и вся. Хренов выродок.

На ближайшем перекрестке ловлю такси, по ходу дела обращая внимания, что от лаборатории не так далеко до штаба, буквально полчасика пешком. Один поворот к площади, откуда рукой подать до «Каллапсо»… Даже странно немного, что все это сосредоточено в одной зоне.

В такси у меня есть немного времени расслабиться и приготовиться к худшему. Хотя от Хаку можно ожидать чего угодно, начиная с новой порции токсина, который однажды едва не оборвал мою жизнь, заканчивая… да нет, тут и закончить нечем, на горизонте безграничная радуга удовольствий.

Он непредсказуем. И от этого еще страшнее. Неизвестность.

Меня слегка колотит, но не только от волнения. Кабуто дал кое-какую сменную одежду, припрятанную как раз на такие случаи – то, что осталось после драки с Саске вряд ли можно напялить снова. Однако прохладно, ибо нечего щеголять в футболке под куртку в разгар такой неприятной осени. Ну да ладно, я же не бреду пешком по пересеченной местности. Перетерплю.

Буквально через десять минут машина подъезжает к небольшому трехэтажному домику. Жить в таком доме, в центре города, когда рядом жадно раскинулись многоэтажные небоскребы и офисы – роскошь. Но это и не удивительно, зная привычки работничков Синтагмы.

К этому моменту мне так сильно хочется все закончить, что я буквально взлетаю по лестнице вверх. Слава богу, дверь распахивается сразу, как только я касаюсь дверного звонка – ждать еще хуже, чем знать, что сейчас от меня начнут отрезать особо лакомые кусочки.

И первым же делом меня шокирует видок злейшего врага: на Хаку самый обыкновенный шелковый халат, мокрые волосы сгрудились на плече, ухмылка непринужденная, довольная. И на свободной руке висит полотенце.

Ну, просто отлично.

– Еще раз здравствуй, – тянет он, явно довольный произведенным эффектом и моим замешательством. А затем отходит в сторону, предлагая пройти внутрь.

Я делаю этот шаг автоматически, словно заведенная кукла.

– Зачем? – почему-то мне так страшит неизвестность, что хочется сразу же определиться с правилами игры. Меня убьют? Пощадят?

– Поговорить, – невозмутимо пожимает плечами Хаку. – Давно хотел в непринужденной обстановке. В конце концов, я знаю о тебе не так уж и много…

Слышу уже знакомые насмешливые нотки в бархатисто-высоком голосе – издевается. Он знает всё. С самого начала и до конца. Он выкопал всю мою биографию и препарировал ее, расковырял, вытащил самое интересное. И наверняка… уже давно.

Пока я дрожащими пальцами борюсь с молнией на куртке, пока нервно снимаю обувь, Хаку наблюдает и ждет, прислонившись плечом к стене.

У него тут, в целом, не так уж и плохо – мрачноватый стиль под стать Синтагме, но «теплее», эдакая деревенская старина, убежище отшельника. Я бы не удивился, наткнувшись в зале на камин, вычесанную медвежью шкуру и охотничье ружье.

Вместо того, чтобы требовать ответов, просто иду за ним – спокойно и обреченно. Но к моему огромному изумлению, Хаку приводит меня не к жертвенному алтарю, чтобы древним загнутым клинком вспороть живот, а к уютному дивану и столику с… тортом?

Торт. Ага.

Я, Хаку, диванчик и торт.

Что с этим миром не так?

– Не надо делать такое удивленное лицо, – добивает меня теневой лидер Синтагмы, располагаясь в вельветовом кресле. Кстати, у него под ногами не медвежья шкура, а волчья, но суть не меняется.

– И какое лицо я должен сделать? – неожиданно ехидно, даже для себя, парирую я. – Я же должен вроде как слушаться? Или ты правда не тронешь Конан?

– Не трону, – Хаку начинает с умилительной бережностью вычесывать свою мокрую копну волос, распутывать колтун, да так увлеченно, что даже я проникаюсь. – Достоинство есть даже у меня.

– Я устал от твоих… безумных шашек… или во что ты там играешь? Я пришел и тоже буду задавать вопросы.

– Этого я и ждал, – наконец, удовлетворившись состоянием прядей, Хаку переводит на меня внимательный взгляд. Странные у него глаза, при рассеянном освещении светлые, карамельные, с золотистой каймой вокруг зрачка, а при таком, торшерном и небрежном свете – древесные, холодные.

– Ты расскажешь мне правду о моей семье? Если я сделаю то, чего ты хочешь?

– Сядешь-таки на трон ради этой информации? Хм… как бы тебе сказать. После того, что недавно случилось в клубе я тоже сменил поле. Мне стало интересно провести тебя по этому пути до самого конца.

– Что это значит?

– Это значит, что за правду о твоих родных я потребую кое-что для себя. Сущий пустяк для такого, как ты.

– Такого, как я? – хриплю, и Хаку благосклонно кивает на кружку с моей стороны.

Неужто… крепкий черный чай с ароматом персика? Раз уж торт «тот самый», почему бы и нет? Шоколадный с черносливом мама готовила на мой день рождения. Если он знает даже ее любимые рецепты, значит, в курсе всего остального. Знает, что мы все обожали персиковый чай и скупали его в магазинах при любой возможности, словно какие-то наркоманы.

Любопытство пробивается сквозь напряжение – я позволяю себе обхватить кружку кончиками пальцев и вдохнуть ароматные клубы пара.

Персиковый.

– Наруто, я – не Дейдара. Он был полным идиотом. Упустил важную нить информации, упустил Кабуто, упустил тебя. Его смерть – неизбежный результат этих ошибок. Кстати, я был на балкончике второго этажа, когда Конан его пришила. Честно говоря, эту запись оставил бы себе, если бы Ищейки не подтирали все улики против Данзо. Отличное получилось шоу.

– Хватит. Я знаю, почему она сделала это. Разговор был не о том.

– Верно. Дейдара пытался добиться от тебя чего-то силой. Я не стану. Ты сам этого захочешь.

– Ну и что же? Что я могу тебе дать? Не деньги же, – мне довольно быстро удается побороть в себе бурю эмоций, связанную с этим чертовым тортом и чаем. – Тело?

– Почти, – он прищелкивает кольцом в губе и вдруг начинает заинтересованно гладить пальцем нож для десерта. – Я хочу загипнотизировать тебя.

Странно, но ощущение такое, что Хаку сам смущен этим фактом – на секунду, всего на мгновение, он дает эмоции вырваться из-под безупречной маски холодной сволочи.

– Есть один нюанс. На время гипноза я буду распоряжаться тобой, твоими мыслями, желаниями и телом так, как посчитаю нужным. И ты не будешь об этом помнить.

Он втыкает нож в сердцевину торта и отвлекается на разделку, давая мне возможность переварить информацию.

– Стать твоей игрушкой? И надолго?

– Мне хватит пары часов. А потом ты получишь все ответы.

Опускаю взгляд на свою руку. Как странно…

Мне совершенно наплевать, что со мной будет дальше. Страшно за Кибу, за Конан, за Гаару, за Саске… за Кабуто. За всех.

За себя – ни капли. Хотя одну вещь все-таки хочется знать.

– Прежде чем я соглашусь, у меня есть еще один вопрос.

– Валяй. И ешь. Всё специально для тебя, – от этой его усмешки мороз по коже.

– Что ты сделал с Итачи? И со мной?

Расслабленное состояние Хаку плавно перетекает в настороженно-пугающее. Он встает, обходит свое кресло по кругу, ведя тонкими пальцами по шее, затем складывает руки на груди.

– У тебя нет платы за эту информацию – она ценнее твоей жизни. Конечно, пока я сам не решу ею воспользоваться. Не переживай, это скоро произойдет, Бонни. Ты все узнаешь и прочувствуешь достаточно… ярко.

– Я могу умереть?

– Можешь. Ты мог умереть уже сегодня, но жив ведь, правда?

Странно. Это очень странно, потому что складывается ощущение, что ему не нравится то, что приходится говорить. Не нравится говорить со мной так – на дурацкие шутки и ехидство Хаку спровоцировать намного легче.

Что это? Мои галлюцинации, очередной спектакль? Или что-то действительно изменилось с той постановки на седьмом этаже?..

Пока рациональная часть меня пытается победить шоковое облако в голове, я беру маленький кусок торта. И правда, вкус один в один. Все повторил, до мелочей.

Откуда он может это знать? За нами следили уже тогда? Кто и зачем? Конечно, друзей, людей и посторонних в моем родном доме всегда было очень много. Но можно ли сейчас найти место утечки?

Черт…

– Вкусно. Кто его приготовил?

– Я. Десерты – это мое хобби. Видишь, мы уже немного больше знаем друг о друге.

– Хаку… ты ведь не такой ублюдок, каким хочешь выглядеть. Почему ты все это делаешь?

– Есть вещи, которые знать не нужно.

Выражение его лица снова становится холодным, отчужденным. Хаку поворачивается и вдруг одним мягким движением рассоединяет края халата на своей груди.

Шрам.

Отложив тарелку и чашку подальше, я поднимаюсь, осторожно подхожу ближе, боясь разрушить что-то кристально-хрупкое, что только что выстроилось между нами. Доверие? Понимание?

Шрам у него не один.

Мои швы по сравнению с этим месивом выглядят… ссадинами.

– Есть вещи, которые знать не нужно. Но ты узнаешь. Потому что я тебя заметил, Наруто.

Впервые он зовет меня так – без издевки, серьезно.

– Потому что ты дал себя заметить.

В этот самый миг животное напряжение между нами снова поднимает голову и встает на лапы.

– Что я должен делать?

– Мы договорились?

– Да. Только после – дай мне ответы.

– Тогда закрой глаза.

Я стою и понимаю – Саске никогда не простит меня за этот вечер.

Хотя, нужно ли ему будет прощать, если я своим поступком всё окончательно разрушу?

========== О ювелирах, камнях и розе ==========

Есть ли здесь кто-нибудь…

Кто слышит, как я рыдаю?

Я умираю…

Есть ли здесь кто-нибудь?

Когда всё закончится, когда?

(c) System Of A Down - Whoring Streets

Руки цепляются за мягкое серебро – я медленно пропускаю его сквозь пальцы и невольно улыбаюсь. На ладони остается ощущение шелкового прикосновения, и мрак окончательно расступается, позволяя лунному покрывалу спрятать нас от целого мира.

Как глубоко Хаку опустил меня в подсознание, позволив это почувствовать?

– Что? – шепчу, когда прохладный гладкий нос бьется в ладонь. Рог сияет – так красиво, что я замираю, пораженный образами в собственном сознании.

Возможно, я не так уж хорошо использовал собственную фантазию на самом-то деле?

– Это, значит, и есть символ твоей свободы? – интересуется Посредник, пока я изучаю свою новую игрушку. – Как-то странно.

– Я и не говорил, что у меня всё в порядке с психикой. Тебе предстоит узнать много нового. Например, то, что я на самом деле эльф.

Подняв голову, единорог недовольно сипит в сторону этого надоедливого мудака. Всё верно, а еще было бы неплохо наподдать копытом по наглой сраке. Проверим?

Щелчок.

Я открываю глаза и от неожиданности вздрагиваю – Хаку кладет руку на мой лоб, наглядно упрашивая лишний раз не шевелиться.

– Что-то запомнилось? – спокойно интересуется он.

– Я видел… единорога, – самому странно от этих слов, но Хаку воспринимает их совершенно серьезно. – Больше ничего не помню. Но… так ярко…

– Ясно.

Поднявшись, теневой лидер уходит в сторону окна. В помещении полумрак, поэтому узнать новое место дислокации с первого взгляда не удается. Мы передвигались?

– Я узнал достаточно. Поэтому расскажу тебе всё, что знаю. Спрашивай.

– Сначала… можно я поинтересуюсь, что ты вообще со мной делал? Или это тоже страшная тайна?

Хаку встает в пол оборота, а на его губах впервые расцветает странная, почти нелепая улыбка капризного мальчугана из подворотни, который только что упер у прохожего кошелек.

– Я тебя читал. Мне понравилась корка – хотелось полистать страницы и понять, не ошибся ли я с выбором книги. Если бы ты не согласился, ничего бы не получилось. Такие книги раскрываются по собственному желанию.

– Поэтому ты показал мне свои шрамы?

– Поэтому. Причин много, но тебе знать не обязательно. И так достаточно увидел и почувствовал.

– Я ничего не почувствовал… – почему-то злюсь.

Ожидалось, что я проснусь как минимум без пары конечностей. Развороченный до последней косточки и мышцами наружу.

А получилось так: мне хорошо. Тоска, боль, пустая злость отступили, понурив головы. Тишина вообще осталась где-то на другом этаже, закрытая под семью замками.

Тело болит не так сильно – хотя без футболки и без корсета, внутренняя боль стала тупой, тихой. Улики указывают на то, что Хаку мне помог. Физически, морально.

Он взял моего ребенка за руку и показал какой-то новый мир, еще неизученный, непонятный.

Остался только один вопрос.

– Зачем?

– Тебя так шокирует всё случившееся?

– Да, меня шокирует! – вспыхиваю, резко подскочив и скорчившись от укола боли. Только вот это не сводит на нет эмоции. – Ты придурок, что ли?! Ты меня шантажировал, угрожал, издевался так, что все опять разрушилось к чертям, а теперь, значит, спасти пытаешься?! Вот как?!

Хаку наблюдает за моей истерикой снисходительно, взглядом врача, прекрасно знающего, что за ударом молоточка по коленке последует реакция нерва, бессмысленная конвульсия.

– Нет. Это не спасение. Я сделал это не ради тебя, Наруто.

– Тогда ради чего?

– Ради продолжения. Мне нельзя потерять тебя сейчас, когда мозаика почти сложилась до конца. И… мне жаль, но дальше будет хуже. Если сейчас тебе хорошо, это не значит, что завтра не будет плохо. Не надо вписывать меня в список своих друзей только потому, что я решил восстановить равновесие твоей психики.

– Я не могу… – горько отвечаю, сгребая в руку серую футболку Кабуто, – не могу принять всё это, как данность.

– Придется.

Наконец, Хаку превращается в самого себя. Холодный, жесткий, словно алмаз под светом полной луны.

Почему-то в голову приходит мысль, что алмазы так блестят не потому, что им хочется. А потому, что некто ювелир на живую спилил все естественные наросты, все углы и природные впадинки. Ювелир берет чудесный, восхитительный белый камень, и обтачивает его до состояния вот такой вот, невыносимой, непреступной красоты.

Но, мать вашу, он стачивает и пилит, он создает трещины, он разрушает. Потому что так надо.

Я понял – вот что Хаку делает со мной. Он в нашей паре не Посредник, а Ювелир. Ему можно всё. Бить, кромсать, резать, подставлять мои бока под шлифовалку.

– За что убили мою мать? – наконец, смирившись, вопрошаю я. Шевелиться и лишний раз одевать что-то на себя не хочется, но надо.

– Если на то пошло, лучше я разъясню всё с самого начала. Так будет понятнее.

Сделав мне жест рукой, Хаку уходит. Я ползу следом. И мы вместе возвращаемся к тортику с диваном.

– Твой отец был важным звеном в финансовой структуре. Очень важным, очень… действующим. К тому моменту, как Данзо начал всерьез поднимать свои активы, Намикадзе Минато держал в своих руках связи с первыми линиями. Он распоряжался всеми деньгами, не брал на душу ни гроша, и мог бы отследить любое движение в своей сфере. Аудит при работе Намикадзе напоминал охранную систему «Синтагмы» – одно движение, и ты под прицелом его внимательных глаз.

Я притих, снова заграбастав себе недоеденный кусок торта. Пошло оно все к черту, торт-то обалденный. Да и кусок, при мыслях об отце, не встал поперек горла.

Я всегда гордился его влиянием, хотя мог только догадываться, как на самом деле обстоят дела. Знал только, что мой отец – образец для подражания. Знал, что при работе в банковской системе, он брал ровно столько, сколько ему полагалось по занимаемой должности. Мы ни в чем не нуждались. Но и не сыпали деньгами направо и налево.

– А Данзо было нужно подмять это звено под себя. Только и всего. Всё, что случилось с твоей семьей, результат того, что Минато оказался крепким орешком. Его не пугали угрозы, не брали взятки. Он был слишком упрямым и слишком чистым для мира Синтагмы. Шантаж не помог, тогда Данзо решил разрушить семью до самого основания. Узумаки Кушина пала жертвой на алтаре этой идеи.

– Что… произошло?

– Ее отравили. Кстати, тем же составом, которым Дейдара пытался отравить тебя, только большей дозой. Она приняла его сама в обмен на обещание, что ты будешь жить. Но Минато не согласился на условия… даже когда узнал о ее смерти. Тогда Данзо понял, что и твоя смерть ничего не даст – этот человек не сломается. И Намикадзе тоже был выведен из игры.

– Кто его убил? – боли нет, осталась только глухая тяжесть под сердцем. Я горд за него, черт возьми.

Так сильно, что просто не могу не уважать подобную смерть.

– Зецу Старший. Он же занял место Минато, но драгоценное время было утеряно. Данзо пришлось поработать в два раза больше, чтобы вернуть все обрубленные связи. Хотя их до сих пор меньше, чем было у Намикадзе. Кроме того, всей этой истории изрядно мешал Хаширама. Он был покровителем твоего отца и долго пытался что-то сделать со сложившейся ситуацией. Но не смог.

Хаширама. Не в первый раз я слышу это имя…

– А почему меня оставили в живых?

– Ты был не нужен Данзо. Он не убивает без причины. Тем более, тебе легко впихнули сказочку про то, что неизвестная инфекция скосила кучу народа.

Мы оба замолкаем. В этом затишье нет ничего, что я привык чувствовать по отношению к Хаку – нет злобы, нет ненависти, нет ярости.

– Могу я узнать что-нибудь о тебе?

– Задай вопрос, а я решу, можешь ли ты что-нибудь предложить за мой ответ.

– Работорговля, – планку беру высокую, под самый потолок. И предложить в обмен мне нечего. – Как ты оказался затянут в эту сеть?

Хаку молчит, зло пялясь в окно. А оттуда на него валится мерзкая осень, подчеркивая тяжелую линию губ, хмурые брови, жесткое выражение лица, от которого у меня мурашки разбегаются по загривку. Кстати, в данном случае мурашки не побежали бы только у Саске. Они бы проигнорили.

Потому что этот урод выражением из разряда «я ненавижу этот мир и всё, что с ним связано» пользуется ежедневно.

Пока я пытаюсь представить Саскины равнодушные мурашки, распивающие английские чаи на бледной пояснице, Хаку отлипает и поворачивается. Но только он раскрывает рот, нас прерывает трель телефона.

Смахнув волосы с лица, Хаку берет его с подоконника.

Разговор длится недолго, буквально пару минут. Больше похоже, что ему отчитались о выполненной работе.

Сбросив вызов, он тихо говорит:

– Твои вернулись. Значит, это неизбежно, – не мне. Сам себе, для себя. А я почему-то знать не хочу, какое отношение имею к теме, кто «твои», куда «вернулись» и что именно «неизбежно».

– Ты ответишь на мой вопрос?

– У меня не было семьи. Зато ненависти было предостаточно. Мы разные. И не смей даже пытаться нас сравнивать. А теперь уходи.

Чувствую – задел за живое. Больно задел, глубоко. Так нельзя поступать с людьми вроде Хаку.

– Спасибо. За всё это.

– Не спеши благодарить. Довольно скоро ты передумаешь.

Он тихо следует за мной, дождавшись, пока я полностью оденусь и вырулю в коридор. Так же молча ждет, пока напялю куртку и обувь.

– Бонни, – зовет Хаку, когда я вскрываю замок входной двери. Голос не предвещает ничего хорошего – сиплый, больной, пронизанный нитками боли и тянущий ее из глубин сердца. Слава богу, я стою спиной и не вижу выражения лица.

Иначе не смог бы ненавидеть.

– А?..

– Не умирай. И верь Итачи.

Холодок растекается от шеи и вниз.

– Постараюсь.

Дверь захлопывается.

Он попрощался. То есть…

Он попрощался со мной навсегда.

***

Когда я вталкиваю ключ в замочную скважину, внутри творится что-то вряд ли поддающееся описанию: гребанная буря.

Всё как всегда, если не считать, что всё, мать вашу, совсем по-другому.

Неспешный разговор и голоса, доносящиеся откуда-то из глубин дома, резко стихают. Я слышу шаги и дрожу так, как будто во мне сидит пятьдесят насквозь замерзших единорогов, а рядом нет ни огня, ни батареи.

Саске замирает напротив, непонятно для чего занеся руку. Мой ядовитый внутренний холод передается ему мгновенно. Лицо распрекрасное: ссадины покрылись коркой, синяки расцвели всеми цветами радуги, но хотя бы припухлость спала.

И глаза тоже распрекрасные – живые, блестящие, испуганные. Стоит ли говорить, что эта ебучая скотина выглядит в миллион раз лучше, чем я? У него треснутая губа – сексуальность, синяк на скуле и под глазом – тренд.

Взял и прибил бы к чертовой матери, этого полоумного Императора При Смерти.

Он молчит. Я тоже не могу и слова из себя выдавить. А что сказать, после того, как он назвал меня чудовищем и пожелал скорейшей смерти?

– Нару…

– Сдохни.

Так мы и стоим, выпиливая друг в друге узорчатые дырки, пока на сцене не появляется Итачи. Посмеиваясь, встревает между.

– Долго будете стоять? Народ, я все понимаю, у вас обида и проблемы, только давайте без рукоприкладства? А то, боюсь, второй раз вас разнять без десятка человек в запасе просто не получится.

– Ты в порядке? – после глобальной такой, говорящей паузы, интересуюсь у Итачи.

У этого паучьего говнюка, именуемого младшим Учихой, спрашивать не надо. И так видно, что жив-здоров, сверкает. Платье еще надеть и вот она, звезда вечера.

– Кабуто меня подлатал, спасибо за беспокойство, – мягко улыбается Нормальный Учиха. – А ты?

– Кабуто подлатал, – фыркаю, стягивая с себя куртку.

– Где был? Киба дозванивался Саске, чтобы наябедничать, что ты смылся без предупреждения.

– Свежим воздухом дышал.

Тут-то и наступает то, что я назвал бы ударом в спину, если бы не был предупрежден заранее.

Что-то тихо пикает – с лица Итачи вдруг слетает умиротворение и спокойствие. Я запинаюсь о собственную ногу, подрезанный болью в груди, как сухая трава – косой.

Что это? Я никогда не чувствовал…

– Наруто, где боль? Где? Отвечай! Сейчас же!

Чувствую его руки, как странно – именно руки Итачи поддерживают меня в этом неизящном пируэте к полу. Мы оба задыхаемся, глотаем один воздух и делимся такими говорящими взглядами, что все ранние «гляделки» с Саске рядом не стояли.

– Здесь, – хриплю я, ткнув куда-то в грудину.

– Что происходит? – сквозь весь этот кошмар прорывается надломленный голос Императора. Лучше бы просто заткнулся!

– У него Роза, – лепечет Итачи, взваливая на себя весь мой вес, весь целиком. Он матерится сквозь зубы и тащит меня на кухню – окосевшего, потерянного в пространстве. – Твою же… активирована…

– Роза? – пытаюсь вникнуть я.

– Этой хренью рабов заставляют слушаться, – путаясь в словах, отвечает Итачи, раскладывая меня на столе, как какую-то курицу. Стоит заметить, очень бережно. – Эта дрянь раскроется в твоей груди через десять минут. Если мы не успеем ее вытащить, ты умрешь.

Вот оно что.

Вот что ты хотел сделать, Хаку… проверить, смогу ли я выжить? Смогу ли я поднять ту тяжесть, что ты свалил на мои плечи?..

– Саске, дай нож! Твою мать, что ты стоишь, быстрее!

Кухня на мгновение меркнет, а потом я касаюсь руки Итачи – коротко, поверхностно. Учиху трясет. Еще одна операция по извлечению игрушки-для-рабов просто убьет его. Сколько раз он делал это с собой? Сколько раз… это делал сам Хаку?..

– Саске, – шепчу я. – Пусть это сделает Саске. Он сможет.

Наши взгляды перекрещиваются. Выродка – ни живой, ни мертвый, тяжелый, как многотонный булыжник. И мой. Способный оцарапать насмерть.

Он сможет, мы оба это знаем. А всё потому, что наша любовь так же сильна, как и ненависть. Теперь, судя по всему, мы умеем управлять каждым чувством по отдельности.

Так вот, сейчас мне нужна ненависть, Саске. Твоя – самая чистая и самая черная ненависть в мире.

Грудь разъедает новая боль, и я невольно выгибаюсь под чужой ладонью.

Может быть, у меня больше не будет возможности подумать об этом, но…

Как же я, черт возьми, его люблю.

Всего. До последней блядской реснички.

– Сдохни, Саске, – зачем я выкручиваюсь из рук Итачи? – Если не можешь – сдохни прямо сейчас!

И Тишина в своем маленьком карцере зачем-то прикрывает глаза.

Да уж.

Наверное, на это лучше не смотреть…

========== О котятах, дипломе и черном мире ==========

Ты улыбаешься в объятиях солнца…

Если друзья будут рядом, ты будешь жить дальше,

А вместо прежних войн в сердце воцарится покой.

Мир ждет только тебя.

(c) Renegade Five – Loosing Your Senses

Причина – следствие.

Вот что приводит людей к краю. Раз за разом, к самому обрыву в никуда.

Причина подводит, соблазняет, ведет за собой, а Следствие затягивает дальше. И ничего ты с этим не поделаешь, если оказался под влиянием Причины и заинтригован ее формами.

Мне в голову лезет какая-то чушь. Чушь – её всегда много. Самой разной чуши. Просто водоворот.

Например, рядом с мыслью о неизбежности происходящих событий гарцует какой-то бред о том, что Саске одинаково к лицу красный и фиолетовый.

Синяки и кровь.

– Наруто, я буду держать твои руки. Обопрись.

Делаю, как приказано, и чувствую спиной грудь Итачи – он встал позади стола. И как только умудряется руководить нами в такой момент? Нами, ничего не соображающими идиотами, одуревшими от боли. Я – от физической. Саске – от душевной.

– Дыши в такт со мной. Давай. Вдох.

Пытаясь выскоблить контроль над телом из спайки болевого клубка, я постепенно настраиваюсь, улавливаю такт, погружаюсь в ритм. Медленный, глубокий вдох. Сдержанный выдох. Всё просто.

Только Итачи дрожит и мне кажется, что дыхательная гимнастика одинаково необходима нам обоим.

Бледное лицо Саске очень мешает сосредоточиться. Его испуг я чувствую тяжелым камнем, не менее реальным, чем стол, на который Итачи меня затащил.

Душит. Его просто выворачивает наизнанку от одной только мысли, что придется резать без всяких обезболивающих, анестезий, когда я нахожусь в сознании и способен прочувствовать это во всех, так сказать, красках.

– Саске, слушай сюда, – удивительно приказной тон у старшего, между прочим… властный, строгий. Он ведь не сломался под таким страшным гнетом. Так что мне, если проиграю, будет позор и вечный стыд. – Роза находится рядом с соединением мышц, расположена вдоль, прямо внизу, чтобы не царапать и не мешать дыханию. Слушай меня внимательно, ты, черт!

– Итачи, я слушаю, – белыми губами вышептывает Саске.

– Надо сделать разрез по шраму, прямо по шву, но короче. Ниже. Только один. Ты понял? Если рука будет дрожать и соскользнет – повредишь важное. Дошло?

Другими словами, он может меня убить? Одно неверное движение…

Я слышу, как Саске делает резкий глубокий вдох. Еще, еще один… урывками. Нам всем определенно необходима дыхательная гимнастика.

– Саске, время идет! Ее еще нужно достать, уже прошло больше двух минут!

Руки Итачи дрожат, но он способен направлять всех и каждого – под жестким руководством Саске задирает мою футболку, я прижимаю ее подбородком, Итачи снимает корсет. Мы действуем очень быстро и слаженно, несмотря на чертовы эмоции, мешающие процессу.

Пока Саске подбирает инструмент, Итачи сует футболку мне в рот.

– Кусай.

Вряд ли это поможет, но я уже привык его слушаться.

Не знаю, не вижу, как и когда Учиха взял острое – я просто не могу собрать рассеянное внимание в кучу. Боль ужасная. Хотя, бывало и хуже.

– Ты готов? – безжалостным, не терпящим неподчинения тоном спрашивает Итачи. У нас обоих.

Я киваю.

– Да, – выдыхает Саске. И, наконец, смотрит мне в глаза.

О.

Вот оно. Вот как выглядит безумие, мешающее нам собрать осколки мира в правильном порядке.

Это чудовище каждый раз убивает в Саске едва-едва окрепшую веру, а во мне – желание идти трудным путем.

Оно погребает под собой разум, мысли, все главные составляющие его многогранной личности. Вот кого нам обоим жизненно важно победить.

А это, между прочим, шанс.

Саске прижимается к моей щеке своей, пряча взгляд, а с ним и всё, что творится под непрошибаемой оболочкой. И мне становится так спокойно от этого простого жеста – он же рядом, он напуган не меньше моего, но вместе мы справимся.

Только вместе.

Да и вообще, из нас троих у Саске самые ловкие руки.

Режущая, огненная боль заставляет мои мысли спутаться и куда-то качнуться, как нелепых котят в корзинке, едва-едва перебирающих лапами. Резь приходит в виде вспышки, короткой, но такой яркой, что все чувства разом оказываются ослеплены.

Чувствую, что бестолково дергаюсь, но Итачи держит крепко. Чувствую, что челюсть свело от напряжения, но, кажется, не издаю ни звука. На живот льется теплое – от этого факта особенно жутко, а смотреть нельзя. Не сейчас.

Самое главное, что Император всё сделал правильно.

– Успокойся. Пожалуйста, успокойся. Все будет хорошо. Это скоро закончится, слышишь? – я цепляюсь за голос Итачи всеми крючками и защелками, всем, чем только можно зацепиться за звук. – Потерпи еще чуть-чуть. И, пожалуйста, дыши. Да-да, вот так… вдох. Молодец. Саске… зажми, чтобы кровь текла не так сильно. Теперь дальше – Розу надо подцепить за узкий край. Она крепится изнутри – ткань надо срезать, когда найдешь. Быстро, одним движением. Ты понял?

И снова, холодное, нестерпимо холодное «да».

Дальше реальность обваливается на меня страшными вспышками боли. Пальцы в открытой ране. Тело сводит судорогой от малейшего движения, но, боже, как же мне невероятно повезло, что Учиха – самый ловкий выродок на свете.

Где-то среди этого кошмара однажды возникает голос. Голос человека, который пытается спасти нас обоих.

– Да, край должен быть раскрыт. Выдергивай!

Это как занозу достать, получается? Глубоковато, конечно, но у меня на груди даже след от нее имеется.

Что происходит…

Зря я разлепляю глаза и опускаю взгляд. Зря. Но чтобы в таком состоянии оценить красивые разводы на бледной руке – надо быть идиотом в высшей степени. Вот есть вторая, есть третья, четвертая, по списку, а у меня высшая степень идиотизма. Диплом выдан самой природой.

Один рывок. И без того размытое сознание мутнеет, покрывается звездочками и пятнами. Меня опять утягивает в водоворот какой-то чуши и страха – вперемешку, а Тишине нет до этого никакого дела.

– Наруто, ты тут? Мы почти справились. Ты почти справился, – ладонь Итачи мягко наглаживает мой влажный лоб. Приятно. – Саске, тащи всё, что…

Старший Учиха говорит, а я, кажется, растекаюсь по столу в прямом смысле этого слова. Он просит Саске что-то принести, потом кричит, видимо, чтобы привести брата в чувство. Почему мне от этого смешно?

Так больно. Но смешно.

Положение из полу-сидячего неожиданно становится горизонтальным, а потом снова – голос, какие-то осторожные касания.

– Я не дам тебе умереть.

Как я умудряюсь собраться с силами, чтобы задать вопрос? Видимо, так хотел победить шок, что заодно победил и здравый смысл, и страх. И еще выплюнул футболку. Когда?

– Который раз… тебе… с такой раной?

– Седьмой, – тихий ответ. А потом вдруг возвращается чувствительность – но лучше бы свалила к черту. Саске тоже возвращается, но лучше бы и он свалил, честное…

– Наруто…

Пока Итачи занят борьбой с раной, Саске разворачивает меня лицом к себе, гладит, как собаку. И кажется, ляпает по щеке моей же кровью.

– Саске, черт, ты… назвал меня… чудовищем. Серьезно?

– Да ты… ты же моё, твою мать, чудовище, – Саске хрипит, уже явно неспособный что-то там где-то контролировать. – Моё чудовище, черт побери…

– При… ты придурок.

– Ты только сознание не теряй, хорошо?.. Эй…

Он снова меня гладит, видимо, испугавшись увиденного и плотно закрытых глаз. Тогда я поднимаю веки специально для него – между прочим, почти подвиг.

Безумия в глазах больше нет. Может быть, оно с Тишиной сцепилось и сдохло, наконец? Нет, они оба сдохли, вот точно говорю. Перегрызлись друг с другом. И сдохли.

– Еще ты сказал, что лучше бы… я умер, – медленные вдохи даются тяжело, но я знаю, что Итачи это очень важно, он ведь шьет и собирает мои сосуды в единое целое.

– Лучше бы, – кивает Саске, а черная гладь зрачков, в которой мне так сильно хочется утонуть, искрится. Искрится, я не шучу. – Лучше бы я вообще никогда всего этого не чувствовал. Всего этого.

Саске коротко целует меня в лоб, касается губами виска. Так бережно – я даже немножко прихожу в себя.

Как же больно.

– Ты точно… придурок, – подытоживаю я наш содержательный диалог. – И урод.

Почему-то сейчас вспоминается первая встреча и первый взгляд. Чувствовал ли я тогда что-нибудь? Или я был просто заворожен его лицом? В Саске с самого начала вмешалось столько магии, что это захватывало дух.

Магия природы, какие-то образы, мыслеформы. И совы.

Совы были на первом месте.

Такие… круглоглазые, с огромными-огромными темными зрачками. Это было в Саске – таинственность, животная притягательность. Это еще в кошках есть. В самых большеглазых. В самых красивых.

– Саске, я спать хочу, – бормочу, утыкаясь куда-то ему в лицо.

Итачи что-то говорит. Судя по тону, одобрительное.

Но Учиха всегда против.

– Мне страшно. Если ты уснешь, то я сойду с ума. Окончательно. Так что пока… не уходи. Мы еще не всё сделали.

В этот раз ухватиться за мысль не получается – снова пятна и вспышки, я вздрагиваю, а Саске придерживает за плечи. Говорит что-то успокаивающее на ухо, просто безостановочно, всякую бессмысленную хрень. А мне хорошо.

Кстати, он говорит про единорогов? Типа будут скучать, куда ж они без меня-то? Про эльфов говорит, про деревья. Про Кьюби, про Шарин, про ракушки и устрицы. Про перья и фокусы, про сцену. Про добрую магию, светлую, без которой мир станет черным. Тёмным, как сама тьма… а черный мир, кому он нужен? Отвратительный, страшный, до краев наполненный страхом и болью, извергающий ее из себя мерзкими черными сгустками?

Боже, кому он нужен, такой мир?

Про себя. Как же много он говорит про себя, эгоист.

Про то, что я – его свет. Только его. Что мне нельзя исчезать. Типа будет скучать, куда ж он без меня-то? Что мне надо только собраться, как мы всегда это делали перед выступлением. И врет, что крови уже нет, что Итачи почти справился, только бы я всё это выдержал.

Потом он говорит, что любит меня больше жизни. А голос-то голос… сама боль, как она есть. Как будто мне и так её мало.

Свет софитов бьет в глаза изнутри, в ушах почему-то звучат аплодисменты. Браво, Саске, здорово сказанул. Как боженька смолвил.

Только в знак согласия мне сказать нечего – киваю и отключаюсь.

Но я тебя, скотина, не брошу.

Не дождешься.

========== О грязных лапах, уязвимости и бутоне ==========

Приятно, когда тебя помнят. Не важно как, не важно почему – просто помнят и всё.

Дату дня рождения, событие с твоим участием, даже необдуманно сказанную мысль…

Когда я открываю глаза, Саске преспокойно дрыхнет на моем животе. Волосы разметались по одеялу и задницей утки стоят на затылке. Лицо в разноцветную пятнышку синяков – мордой в краску упал, не иначе. Веки припухли, покраснели, видно, что долго не спал.

Учиху просто отключило.

Прикасаюсь ладонью к щеке, как к первому снегу – не растаял бы. Не исчез и не утек водой сквозь пальцы. Его ведь так легко ранить.

Ресницы вздрагивают, чуть дергаются. Меня обволакивает сонный взгляд, полный непонимания, после чего осмысленность растекается по темной-темной радужке и при теплом свете отбликивает испугом.

– Мы живы, да?

– Похоже на то, – шепчу, чувствуя, что если начну говорить в голос, и вибрации разойдутся по телу, то опять вырублюсь от боли. – Ужас. Я так надеялся, что уже никогда не увижу твою рожу.

Саске ловит мои пальцы, грабастает в какую-то непонятную кучу, сжимает, касается губами костяшек.

– Думаю, ты запомнил меня так, что уже и в другой жизни не отделаешься. Не забудешь.

Я чувствую его улыбку. Она растекается по коже и прячется в ладони. Потом Саске покусывает не так давно подаренное кольцо – единственную вещь, которая удерживала мой разум в стабильном состоянии, пока мы были в раздрае.

Ах да, как я говорил, приятно знать, что тебя помнят. Приятно, поэтому я не скажу Саске о том, что всё, о чем я думал и помнил в объятиях смерти – это его морда. Обойдется.

– Да кому ты нужен, – фыркаю, осторожно осмотревшись по сторонам. – Как Итачи? В порядке?

– Скоро сам увидишь. И вообще, меня начинает бесить, что ты беспокоишься о нем больше, чем обо мне.

– Если я буду это показывать, ты станешь еще невыносимее. Так что иди к черту.

Глупая радость то отпускает, то снова накрывает с головой. Как же здорово, что таких моментов у нас завались, а вот кошмаров на двоих по пальцам пересчитать…

– Наруто, послушай… Я сожалею.

– Который раз ты это говоришь?

– Первый раз. Так – первый.

Что ж, и возразить нечего. Это правда.

– О чем, Саске? О том, что мы с тобой ходячие косяки и в стрессовой ситуации не способны поступать правильно?

Он кивает. А возразить, блин, всё еще нечего.

Где-то в коридоре раздаются подозрительные шумы, смех. Незнакомый смех. Этот звук сразу сводит на нет желание пропускать через мясорубку наши проблемы, чувства и общую боль. Как показала практика, котлет с этой каши не приготовишь – какой тогда толк снова ее мусолить?

– Я тоже сожалею. Мы оба поступили глупо.

– Это точно, – лицо Учихи вдруг белеет, даже сереет, но он быстро берет себя в руки.

– Саске? Тебе нехорошо?

– Когда закрываю глаза, вижу нож и… я раньше спать не мог из-за этого, но видимо, организм все-таки взял своё. Мне было так… так страшно, Наруто.

– Эй… – переборов себя, все-таки хватаюсь за спутанную жженую проволоку. – Перестань. Ты справился. Не мог не справиться, у тебя же демоны в руках! Или ангелы? То, что ты ими делаешь, никакому описанию не поддается…

– Не болтай много.

– Да оно что болтай, что не болтай – одинаково приятно, – пытаюсь улыбнуться я.

Дверь приоткрывается, Итачи робко заглядывает в комнату.

– К вам можно? А то я один с ними тремя не справляюсь.

– Тремя? – выдыхаю я. И тут…

Лай.

Лай. Моей. Собаки.

Я переглядываюсь с Саске, он переглядывается со мной. Убить сволочь хочется, и так же сильно – поцеловать.

– Кьюби! – от неожиданности прорезается голос. Больно, однако на это хочется наложить кучу размером с небольшой, а то и большой небоскреб. – Ты мой рыжий засранец!

А эта несчастная тварюга бежит ко мне со всех корявых ног, как обычно запинаясь и высунув язык на плечо. И грязными лапами по одеялу, конечно же.

Саске пытается все это как-то контролировать, орет, что у меня сейчас шов разойдется, а тут не съезд дипломированных врачей, но так пофиг! Уж после того, как во мне поколупались без перчаток и зашили подручными средствами – в край.

Кьюби, рыжей счастливой тушей сгрудившись сбоку, в один миг облепляет всё лицо своим языком. А мне, кроме этого, ничего больше не надо. Хотя, нет, рука Саске нужна, без нее как-то пусто.

Жаль, подольше побарахтаться с балбесом не дают – скоро и Итачи вступает в борьбу за мое здоровье. Нашлись мамочки, ей-богу!

А вообще…

Я чувствую себя слишком счастливым, наблюдая за тем, как Итачи сгребает в кучу эту рыжую фигню, как Кьюби усердно и тупо пытается бежать ко мне по воздуху, как Саске выпихивает всю веселую компанию за дверь. В довершение в проеме появляется улыбчивый Суйгецу с Шарин на руках, а та всем острющим десятком когтей вцепилась ему в толстовку. Бедняга!

Итачи, кстати, отлично выглядит в белом – на нем футболка Саске и его же короткие бриджи цвета хаки. Он как будто… оттаивать начал? Заражаться от нас идиотизмом и беспричинной радостью жизни?

Что сказать, ему идет.

Пока они там пытаются разобраться, кто кого вытолкнул раньше, я осторожно ощупываю свою грудь. Интересно все-таки…

Хаку запугал Куренай, чтобы провести эту операцию, несомненно. Может, шантажировал. Но я всё еще не понимаю, должен ли переживать по поводу сердца. А не аукнется ли новыми проблемами?

Пока я пытаюсь сопоставить всё, что узнал за последнее время, генерал внутренних семейных войск все-таки проскальзывает в комнату.

– Как самочувствие? – Итачи слабо ухмыляется и трет шею – то ли смущен, то ли растерян.

– Терпимо. Лучше, чем могло было быть.

– Я не Кабуто, но ран повидал много, так что, возможно, всё обойдется. Сам понимаешь, после всего случившегося в больницу тебе нельзя.

– А ты разве не должен быть в штабе?

Итачи пожимает плечами. Растрепанные после потасовки волосы распались по плечам и спине, очень сильно контрастируя со светлой одеждой и кожей. Если Саске как-то связан с совиным семейством, то Итачи больше напоминает ворону – глянцево-черную, с тяжелым, глубоким взглядом одной из самых «ведьминских» птиц. У него и руки немного другие, ничего общего с пауками. Пальцы короче, но изящнее и угловатее.

Мысли сбиваются в стайку, когда в «палату» возвращается Саске.

– Наруто, ты голоден?

Тут я вспоминаю про кусочек торта и невольно морщусь. Встреча с Хаку – еще одна тайна, вытаскивать которую на поверхность нет ни желания, ни сил. Но надо, как только настанет подходящий момент. Иначе мы ничему не научимся.

– Нет, я… в норме. Итачи, а можно тебя попросить… знаю, что это неприятно и, наверняка нелегко, но не мог бы ты показать мне, что это за Роза такая?

Он коротко кивает, сует руку в карман и переводит взгляд на Саске.

– Думаю, тебе не стоит слушать.

Вот она, связь. Сразу видно, что одна кровь.

Я даже не подумал о том, что Саске может быть непросто.

– Я в порядке, – отмахивается младший Учиха.

Итачи кидает в его сторону полный подозрения взгляд, но все-таки решает не спорить и садится на стул рядом с постелью.

В тонких пальцах поблескивает маленькая металлическая капсула, не больше пяти сантиметров в длину. На первый взгляд ничего особенного.

– Я в этом не очень-то силен, но пока мы пытались найти способ ее обезвредить, узнали кое-что. Внутри электромагнит, катушка и механическая распорка. Пока заряд есть, электромагнит удерживает лепестки вместе. Как только заряд кончается или послан сигнал активации…

Он одним движением вскрывает «бутон». Внутри оказывается много лезвий – сами «лепестки» и наискосок.

– Она раскрывается. С сигнала – не сразу, постепенно, пока ослабевает магнит. Длины лезвий достаточно, чтобы добраться до сердца, разрезать диафрагму, задеть легкие и мышцы.

Итачи складывает Розу обратно. Мы одновременно переводим взгляд на Саске – его качнуло и немного повело.

Лицо белое.

– Саске? – не выдерживаю я, слабо дернувшись, а Итачи подскакивает на ноги.

– Наруто, даже не думай. Лежи.

Он быстро преодолевает комнату и хватает брата за плечи.

– Саске, успокойся. Всё закончилось. Мы все живы, опасности нет, ты слышишь?

– Прости, я… Я понял.

– Ты когда ел в последний раз?

Быстро помотав головой, Саске выкручивается из рук. А затем уходит, неловко споткнувшись о порожек.

Некто внутри меня, кажется, за эти несколько секунд успел натянуть все нервы на дыбу, до скрипа в груди. Первый раз в жизни я стал свидетелем того, как Саске выпадает из реальности.

И это еще хуже, чем видеть его уничтоженным.

– Не волнуйся, – Итачи обращает внимание на меня. – С ним всё будет хорошо. Саске сильный, хоть и впечатлительный. Наруто?

– Да, да. Я просто немного… испугался. Никогда не видел его таким.

– Я же предлагал уйти. Но нет, мы пока не обожжемся, не поймем, – Итачи возвращается на стул. – У него всегда была эта проблема, с детства. Саске, не трогай горячий чайник. Не лезь в кладовку без света. Не грызи пробки. Пф-ф. У нас зона действия определяется ожогами, синяками и сломанным зубом.

– Пробки? – напряжение чуть-чуть ослабевает благодаря непринужденному тону Учихи. Умеет же человек успокаивать.

– Не спрашивай. Просто не надо, иначе нас с тобой обоих линчуют.

Мы ненадолго замолкаем, наслаждаясь доверительной атмосферой. Потом Итачи отодвигает стул ближе к стене и устраивается поудобнее.

– Я держал Розу в руках семь раз, – тихо начинает он. – Первая и вторая были моими. Один раз пришлось самому, но… мне сунули снова.

– А остальные?

– Другие рабы. Дважды это заканчивалось смертью, потому что я не успевал, – он усмехается с такой болью, что хочется протянуть руку и стереть эту улыбку с губ. Да так, чтобы никогда больше не появлялась.

– Ты делал всё возможное, – я вижу, от моих слов ему становится легче. Надо взять планку выше. На самый максимум. – Итачи, прошу тебя. Расскажи мне всё? Что с тобой приключилось…

Он трется затылком о стену, снова складывает руки на груди. Кусает губы.

И при этом выглядит удивительно расслабленным. По красивому лицу, с едва заметными следами усталости разливается бледность, в глазах мерцает неуловимая эмоция. Читать его в разы сложнее, чем Саске, будто пытаешься при свете свечи разобрать фолиант на неизвестном языке.

– Как ты знаешь, я был ретрансом. Заключал сделки, расторгал договоры, приносил людям плохие и хорошие вести. Чаще плохие. Уже тогда я понимал, что знаю слишком много – меня просто так не отпустят. Убить не убьют, но никогда не оставят без присмотра.

– Ты был уверен, что тебя не убьют? Почему?

– Быть ретрансом означает держать в голове кучу информации. Такие вещи иногда могут быть полезны – если кто-то что-то хочет разузнать. Ходячая база данных. Потом… всё началось с Сасори. Он делал много глупостей из-за своих безответных чувств, и в результате подставил всех. Всё пошло наперекосяк. Меня не волновало, что со мной будет дальше – лишь бы Саске не затянуло, лишь бы он остался редким участником потасовок и встреч. Слава богу, к тому моменту, как меня продали младшему Зецу, я смог свести к нулю влияние Синтагмы на жизнь брата. Взрыв и то, что случилось в итоге, Данзо провернул для Дейдары. Он отличный фокусник, как ты можешь догадаться. Я хотел только одного – сделать так, чтобы Саске остался цел и обеспечить его неприкосновенность. И предупредил Данзо, что раскрою все его тайны первому же ублюдку, если с головы мелкого упадет хоть один волосок. Убивать меня он не хотел. И мы имеем, что имеем.

Мысли Итачи текут плавно – он и в самом деле отличный рассказчик. Его хочется слушать.

– Человек, которому меня продали, держал целый дом с такими, как я. Информации не было ни у кого, но я не хотел умирать только потому, что знаю больше остальных. Поэтому… я просто был. Выживал, пытался сбежать, как и все. Помогал сбежать другим. Но непонятная страна, полное незнание языка, другие законы и правила не оставляли нам даже шанса. Я видел, как раскрывалась Роза. Видел, как люди умирали, пытаясь ее вырезать. Всего этого ужаса было так много, что в этот раз я не смог справиться с эмоциями. Слава богу, Саске был рядом.

– Вас использовали как рабочую силу?

– Нас использовали как угодно, – он чуть ухмыляется, склонив голову к плечу. Усталость прорезается снова, но Итачи быстро давит секундную слабость. – Иногда как силу, иногда как прислугу, иногда как тела для развлечения. Не всё так страшно – это можно пережить. А я всегда знал, ради кого мне жить. Знал, что пока я держусь, Саске будет в порядке. Ты представить себе не можешь, каково было мое удивление, когда я проснулся и вместо привычного потолка, обнаружил салон автомобиля. Из меня уже вырезали Розу и везли назад. Данзо я так и не встретил, зато со мной говорил Хаку. Он коротко объяснил, что я под присмотром и в любой момент могу оказаться в пыточной. Тут уже вмешались люди Джирайи. Но… возникло ощущение, что он дал им вмешаться. Информацию обо мне просто слили кому-то – Синтагма таких ошибок не допускает. Таким образом, Данзо снова сделал меня и Саске уязвимыми. Он очень хорошо меня знает, знает, что я не стану трепать языком, пока не буду чувствовать, что нет никакой опасности. А я не хочу ради сомнительной победы потерять семью.

Слово «семья» с губ Итачи слетает как первая дождевая капля. Она кажется такой одинокой и холодной, несмотря на то, что после должен начаться ливень…

Мы снова молчим. Итачи без утайки рассматривает мое лицо.

– У меня ощущение, что ты и мой брат тоже, – зачем-то говорю я. – Спасибо тебе за всё. Я просто не знаю, что бы мы делали…

– Без меня в твоей жизни не было бы львиной части кошмара, – Итачи скручивает волосы в спиральку. Видимо, сил держать лицо уже не осталось.

– Был не только кошмар. Хорошего было больше. Саске ведь из-за тебя фокусами заинтересовался. А я… будь возможность отмотать назад, ничего не стал бы менять.

Мы обмениваемся быстрыми, но говорящими взглядами.

– Я рад, что ты не держишь на меня зла. Хочешь узнать что-то еще?

– Ты знаешь что-нибудь о Хаку? Он показывал мне свои шрамы. И просил тебе верить.

Изумление. Странно, я думал, Итачи уже сложно чем-то удивить.

– Эта история прозвучит еще хуже, чем моя. Давай я пока сменю твои бинты?

Киваю, и он пересаживается на кровать, ловко выудив из-под нее аптечку.

– Хаку… – начинает Учиха, неспешно отгибая одеяло. – Уникальный случай. Он заслужил свое место таким страшным упорством, что мне даже трудно представить, каково это было. Хаку сирота, вырос в детском доме. Над ним часто издевались из-за девчачьей внешности. Когда он стал юношей, то начал привлекать внимание парней постарше и, сам понимаешь, это всегда заканчивалось очень плохо для него. В результате Хаку попал в поле зрения обоих Зецу. На нем, можно сказать, испробовали все варианты Розы – раньше она была больше, работала по-другому и разносила тело напрочь. Но он выдержал все операции. И неоднократно вырезал ее сам. Я пытался найти хоть какую-то информацию о том, сколько раз это повторялось, но нарвался на неприятности и предпочел уйти в тень, пока не схлопотал по голове. Удивительно, но этим своим упорством Хаку заработал статус и в результате был притащен на поклон к Данзо, где и получил шанс стать тем, кем стал в последствии. Уже тогда в нем было что-то ужасающее – такая жесткая уверенность в своих действиях и непреклонность, что убить его было проще, чем уговорить что-то сделать. Как только с Хаку сняли «кандалы», начались подвижки в слоях. Он начал учиться влиять на людей. Мало-помалу Хаку разругал братьев Зецу, а те оказались по уши в него влюблены – это могло закончиться для Синтагмы полным крахом, но вовремя вмешался Данзо. В какой-то момент младший решил свалить из страны. Влияние Хаку крепло, он подминал одного за другим, словно какой-то пуленепробиваемый танк, но… я помню, каким он был тогда. И каким он стал сейчас. Получив эту свою свободу, подчинив даже самого Данзо, Хаку… изменился? Это выглядит именно так. Я не понимаю, как он мог сказать тебе что-то вроде «верь Итачи», ведь это же Хаку…

Всё верно. Я тоже ничего не понимаю.

– Если он завоевывает твою симпатию, это для чего-то нужно. Если выставляет себя тварью – тоже. Такой вот Серый Кардинал Синтагмы.

Честно говоря, от всего этого у меня просто-напросто закружилась голова. Приходится на минутку закрыть глаза и дать новой информации улечься в голове. А эмоциям – в сердце.

Вот почему он так разозлился когда я спросил про работорговлю…

Когда Итачи начинает снимать с моей груди ватный слой, в комнату заглядывает Саске.

– Нужна помощь?

Я замечаю, как Кьюби бьется носом в маленький проем в попытке пролезть, но Саске стоит железно. И выглядит значительно лучше.

– Я справлюсь, – спокойно отрезает Итачи. – Иди поешь. Тебе лучше не видеть это снова.

На этот раз Саске не лезет проверять свою психическую устойчивость. Мне невыносимо хочется поговорить с ним, понять, что у него на уме, но лучше пусть отойдет немного – нервы ни к черту.

Как только дверь закрывается, брови Итачи сходятся вместе.

– Прости. Останется очень грубый шрам. Кто бы мог подумать, что я буду так нервничать…

– Всё в порядке, – чуть сжав запястье Учихи, ехидно усмехаюсь. – Перед кем мне красоваться, перед Саске?

И Итачи в ответ улыбается уголками губ.

– Думаю, хватит на сегодня болтовни. Нам всем надо выспаться, как думаешь?

– Думаю, ты совершенно прав. Спасибо за то, что рассказал мне правду.

Здорово у Итачи выходит – движения медленные, изящные, крайне аккуратные. Хотелось бы когда-нибудь увидеть, как он обращается с картами…

И мотивы Хаку тоже хотелось бы понять, но…

Пока что у меня есть только предположения. Предположения, от которых душа и сердце не на месте.

Зато теперь я точно знаю, что вместе мы справимся. Должны справиться.

Обязательно.

========== О магитайне, латино и свободе движений ==========

– Наруто, а ты знал, что у вас есть фан-сайт? – присев на край постели, непрошибаемо-серьезно спрашивает Итачи. Приоткрытый ноутбук в его руках подсвечивает лицо рассеянными белыми бликами, глаза горят любопытством и диким азартом.

Мрачные мысли, осевшие в моем мозгу после разговора с Кибой моментально разбегаются по черепу шустрыми тараканами. Чего-чего?

– Фан-сайт? – пробую перевернуться на бок, чтобы увидеть, что там такого интересного Итачи выкопал из амбаров интернета, но глядя на мои бесполезные попытки, он сам разворачивает экран. И ухмыляется так… коварненько.

– Ага. Его создали после вашего совместного концерта. Как я понял, сначала он был посвящен работе и творчеству, но постепенно… превратился в кое-что поинтереснее.

Итак, одна только шапка способна шокировать своим содержимым – на фотографии Саске пафосно «умирает» у меня на руках. Слева большими буквами горит странноватое название «Магитайн», а ниже идет текст, воспевающий фокусы.

Но!

Мы с Саске везде! Везде и всюду!

– Итачи? – кое-как справившись с недоумением, хриплю я. – Что они там обсуждают?

– Вашу горячую любовь, – с готовностью отвечает тот. Нет, я ошибся, среди этой семейки нормальных людей нет. У них идиотизм в крови, по венам течет и формируется в костном мозге. – Тут есть раздел фанфиков. Есть арты. И даже ваши случайные фотографии «вне дома». Как я понял, эти ребятки не знают, где вы живете… но свято верят, что живете вместе, представляешь? Знали бы они, как близки к правде!

– Что за ерунда? – с каждой секундой краснея все сильнее, спрашиваю я.

И тогда Итачи показывает мне раздел «арты». С загадочным подразделом «NC-17».

Подстава пришла, откуда не ждали.

После короткого экскурса в народное творчество мне хочется закопаться с головой прямо в матрас, сквозь ткань. Протиснуться в пружины и остаться там навсегда.

А Итачи заливисто хихикает, глядя на мое серо-зелено-красное лицо. Нет, не спорю, есть рисунки действительно красивые, но твою мать!

– Зачем?

– Чтоб было, – пожимает плечами Выродок Старший.

Хочется дать ему чем-нибудь тяжелым по темечку, но под рукой только подушка и та неподъемно-тяжела для раненого. Несмотря на то, что прошло уже два дня, и рана вроде бы не представляет никакой опасности, не стоит лишний раз рисковать.

Тут возмущение отходит на задний план, уступив место странно-идиотскому всплеску интереса. Видимо, это заразно. У меня тоже учихавирус в крови, причем давненько…

– Саске уже видел?

Широко распахнутые глаза Итачи сужаются до очень, очень плохих щелочек.

– Еще нет.

И лыба расползается шире.

– Я хочу на это посмотреть! – фыркаю, перекатившись на край постели. Шевелиться еще больно, но ради такого я хоть с парашютом прыгну. Вот прямо сейчас прыгну, честно.

– Уверен?

Итачи внимательно наблюдает за моим гордым шествием от кровати к выходу. Видимо, пытаясь оценить, насколько хреново я выгляжу. Судя по молчаливому преследованию, моя оценка на сегодня «с пивом покатит».

Саске обнаруживается в зале, задумчивый и тихий, разглядывающий картины на стене. По лицу можно определить, что он думает о чем-то мегадепрессивном, чем загоняет себя в еще большую тоску – все мы знаем, что Саске любит ковырять старые и новые раны, делая из них настоящие кровоточащие дыры, и из любой несуществующей мухи раздувать слона размером с планету.

На наше появление младший придурок реагирует с запозданием – сама по себе картинка настолько нелепая, что его мозг не сразу принимает увиденное за реальность.

– Итачи, какого хрена? – наконец, интересуется Саске, рывком поднимаясь на ноги. – Наруто надо лежать…

– Ты знал, что у нас есть фан-сайт? – вместо отмазки забрасываю удочку. Итачи стоит рядышком, как стюардесса на демонстрации – улыбаясь мило-премило, прям-таки ангельски.

Да-да, Саске, подстава пришла, откуда не ждали.

***

На самом деле нет ничего удивительного в том, что мы постоянно попадаем в неприятности и никак не можем наладить стабильный быт. Когда в людях нет ничего постоянного, их жизнь похожа на вечную беготню за десятью зайцами: бывает так, что зайцы ловятся – но даже в этом случае охота не всегда заканчивается радужно. Зайцы бывают клыкастыми или когтистыми, и раны от их маленьких ножей заживают далеко не сразу.

Эта мысль посещает меня в тот момент, когда старший Учиха организует брату пятый стакан виски. У моих ног лениво развалился Кьюби, на спинке дальнего кресла вытянулась Шарин. Тишина, покой, одни только мы страдаем какой-то хренью.

Что хуже – Саске с маньячным блеском в глазах сёрфит ссылки на чертовом «Магитайне». А я… А что я – у меня дырень в груди, обезболивающее постепенно давит боль, так что хочется смеяться и говорить о каких-нибудь глупостях. Например, о зубастых зайцах.

Особенно с Итачи. Он вообще отдельная тема для книги-пособия: «Первое впечатление обманчиво или как я промахнулся в своих предположениях». Название длинновато, но это черновой вариант.

Коротко можно просто «Кошмар». Нет, «Кошмар и его длинные ресницы». Так определенно лучше.

Он псих. Если Саске любитель сходить с ума по поводу и без, то Итачи профессионал – ему нет равных в этом непростом деле.

– Наруто, мы вообще похожи на братьев? – он обводит рукой часть своего лица и лица Саске. Последний на миг отрывается от чего-то крайне интересного, громко хмыкает, и снова погружается в чтение.

– Похожи. Но…

– Но?

– Иногда ты выглядишь младше. Хотя нет, вы кажетесь почти ровесниками.

– Как близнецы?

– Нет, не совсем. Тебе правда интересно?

– Давно думал об этом, так что да, мне интересно.

– Ну… у Саске глаза совсем чернющие. У тебя с кофейным оттенком… да и черты лица у вас, в целом, разные. Подбородки одинаковые. И скулы.

Громко захлопнув крышку ноутбука, Саске тянется за виски. У него моральный шок – вон, румянец растекся по щекам, что уже само по себе событие.

– Что вычитал? – осторожно интересуется Итачи.

– Фанфик прочитал, – коротко отрезает Саске, прежде чем залпом опустошить стакан. И всем своим видом дает понять, что вдаваться в подробности не будет. Ни. За. Что. – Итачи, включи музыку, а.

Старший братец оперативно тырит ноутбук и оставляет нас один на один примерно на десять минут. Саске уже развезло – подперев голову рукой, он начинает разглядывать меня из-под полуопущенных ресниц. Серьезно, вдумчиво. В таком уютном молчании мы сидим до самого возвращения Итачи – а тот, судя по выражению лица, придумал что-то весьма небезопасное.

Кстати говоря, сколько эти двое выжрали? Я как-то не следил…

Скоро комнату заполняет музыка. Что-то отдаленно похожее на… сальсу?

Расслабленное лицо Саске вытягивается, потом он округляет глаза и мотает головой.

– Итачи, даже не думай! Слышишь, ты! Завязывай с этим!

– Что? Что такое? – кипишую, обращаясь, в основном, к старшему – тот уже плавает по комнате по одному ему понятным траекториям.

Страдальческий стон, случайно вырвавшийся из горла Саске, напоминает предсмертный волчий вой. Все очень плохо.

– Он занимался латино, – выдает заклинатель змей, отползая в угол дивана. А Итачи с хитренькой ухмылкой пританцовывает к стороне брата.

– Пошли. Да не ной ты, чего как баба?

– Мне уже не пятнадцать, Итачи, мать тебя раздери!

– Хочешь, чтобы моей партнершей стал Наруто?

Саске переводит на меня взгляд. На лбу у него бегущая строка: «Боже, за что мне это?». Но сквозь панику пробивается осмысленное «Никому не позволю страдать».

Героизм. Вот что отпечатывается на его лице, когда выродок встает на ноги. Медаль на грудь повесить и вот она, надежда всея мира.

– Шаги помнишь? – полностью игнорируя ярко выраженную жертвенность на лице брата, спрашивает Итачи.

– Нет.

А то, что творится дальше, дает мне убедиться наверняка: они оба одинаково сумасшедшие.

Итачи медленно шагает – уже первые несколько движений гипнотизируют, настолько плавными и изящными они выглядят. Саске со стоном повторяет, правда, ему явно недостает отработанности.

Когда они ускоряют шаги, я очень жалею, что в руках нет чего-нибудь записывающего – хотелось бы потом пересмотреть видео, чтобы убедиться, что это было взаправду. Но я рад, что могу хотя бы смотреть, широко раскрыв глаза, глупо улыбаясь и стараясь не пропустить ни одного движения.

Невероятно же.

Итачи танцует безупречно. Двигается, как ленивый, сытый кот, пригревшийся на солнышке – плавает над полом легчайшими шагами, невесомо, будто лапами перебирает. Это не просто любительский уровень. Профессиональный, не хуже, чем карточные фокусы Саске, а может даже и лучше…

Но не в этом вся соль, нет. Саске с самым печальным лицом, на которое только способен, берет его протянутую руку, и они курсируют по залу латино связочками. Не очень сложными, но тут даже такой танцевальный пень, как я, поймет – это происходит не в первый и не во второй раз.

Господи.

Саске танцует латино! Скотина! Он даже пьяный неплохо вышагивает между прочим!

Почему я об этом не знал?

Хотя, логично, конечно, все связанное с танцами напоминало о «мертвом» брате, так что вряд ли он горел желанием вспоминать этот навык. А теперь вот, пожалуйста…

Раз, два, три, раз, два, три.

Видимо, мое надутое лицо что-то там шевелит в мозгах Итачи – он закручивает Саске обратно на диван и подает руку мне. Но я-то трезвый!

– Ты сдурел? – дыша через раз, сипит младший придурок. – Он же…

– От кизомбы не упахается, – фыркает Итачи. Я как-то механически цепляюсь за тонкие пальцы. – А ты вообще сиди жри свои яблоки, понял? Если не съешь, я тебя еще разок прогоню. Бачату будешь плясать. Женскую партию.

– Иди ты! – сквозь улыбку шипит Саске.

Но разве этому маньяку кто-то указ?

Не то, чтобы меня это смущало. Итачи действует непринужденно и естественно. Очень скоро вообще перестаешь замечать, что танцуешь с парнем – он умеет одним видом вызывать в душе космическую гармонию. Думаю, если бы Итачи гулял по городу полностью обнаженным, окружающие бы принимали это как само собой разумеющееся. А что тут странного, действительно?

Мне достаются куда более простые связки, да и Итачи аккуратно прижимает к себе почти вплотную, не давая сделать лишнего движения. Танец совершенно неспешный, похож на ленивую прогулку. Кизомба, ха?

– Женская партия в кизомбе выглядит упомрачительно, – шепчет он. – Но, боюсь, если я покажу тебе все движения, Саске меня прибьет.

– Почему? – выдыхаю, стараясь дышать как можно медленнее – боль пока не беспокоит.

– Слишком откровенно.

Мы делаем всего два круга по залу – медленно, почти ни о чем. Зато мое настроение прыгает куда-то до небес. Забавно…

Когда я плюхаюсь на диван, Саске бросает в мою сторону тяжелый взгляд. Он становится куда более понятным и читаемым, когда выпьет. Хоть сейчас бери и составляй пособие «десять способов отличить пьяного Саске от трезвого и понять его чувства». Это будет моя вторая книга, ага-ага.

– Ты чего?

– Опять ты танцевал и не со мной, – фыркает, закинув руки на диван. – И вообще, надо выселить этого нахлебника – а то, глядишь, через неделю-другую спать с нами будет. Ему только дай волю.

Пока я сдавленно хохочу, Итачи меняет музыку. Латиноамериканские ритмы переходят во что-то мелодичное и интересное. Затем Учиха разваливается на полу, тянется в шпагате минуту-другую.

Не то, чтобы я удивлен. Он ведь Учиха, а эти сволочи все в чем-то да талантливы. Даже иногда чересчур – смотришь на них и думаешь, есть ли какой-нибудь край? Потолок там. Рамки?

У Итачи явно никаких рамок нет – ни приличия, ни загонов, ни комплексов. Последние несколько лет он только и занимался тем, что подчинялся чужим правилам… после такого наверняка хочется свободы от любого эмоционального груза. Я удивлен, как он до сих пор не пошел в разнос, а только нас с Саске разворошил, заставляя чувствовать, понимать и видеть, как прежде. Как было до Розы и ситуации с Кибой…

Кстати, гаптофобия Итачи по отношению к нам больше не работает. Осталась только некоторая настороженность к чужим людям, а перед своими он даже не заморачивается – делает, что хочет. И как хочет.

Вот и сейчас…

Короткий взмах. Прыжок, больше похожий на падение – акробатические трюки ему даются просто и непринужденно. Итачи красиво выгибается, тянет руку.

И начинает танцевать так, как будто находится совершенно один. Только он, музыка и полная, безграничная свобода движения.

Это похоже на ураган из карамели – нечто тягучее и мягкое, плавное и грациозное, в сочетании с резкими разворотами и отточенными движениями.

Он похож на пантеру. Хотя, нет, на какое-то немыслимое, мифическое существо. Гибкий, непредсказуемый, как черт – не поймешь, что сделает в следующий момент. От каждого «па» на обнаженных руках проступают стальные мышцы и майка взлетает к подбородку – легкий…

Одинокое безумие. В его танце много чувств, эмоций, и плохого, и хорошего. Я бы поверил, что Итачи только что сошел с ума, если бы не знал, что он и так полный псих.

И лицо удивительное.

На одном из таких небезопасных рывков с него слетает резинка, волосы растрепанной копной облепляют чуть румяное лицо. И прячут от нас с Саске лихорадочные, блестящие глаза.

Кстати о Саске – не дышит. Замер, стальной пружиной собравшись в углу дивана. А потом он встает и уходит, но я успеваю заметить страдание на лице и прижатую к груди руку.

Хочется пойти за ним, успокоить, но я не могу.

Итачи по барабану есть ли кто-нибудь в комнате. Это важно только для меня – я должен досмотреть до конца.

Он не обращает внимания, что Саске ушел – и будь я на его месте, тоже бы не обратил. Просто Итачи утонул в своих воспоминаниях…

Это начинает проявляться в изломах – словно бы вывернутых руках, наигранно-неправильных движениях. Думаю, ему не хочется быть настолько откровенным в этом танце, но оно идет само.

Совсем как у меня, когда руки вдруг становятся деревянными. Чувства, эмоции, накрывающие бездонный колодец вдохновения тяжелой железобетонной крышкой…

Чужая жестокость. Отвращение. Страх.

Итачи легко передает это – словно перетанцовывает свою историю, собственную судьбу. Заново.

И когда он заканчивает, моя внутренняя крышка трескается и рассыпается в пыль.

– Почему? – спрашиваю обо всем и ни о чем одновременно.

Итачи падает рядом на диван, на место Саске и тяжело дыша, начинает рассказывать:

– Однажды… была какая-то тусовка, вроде вечеринки. Там была девушка, совсем новенькая, лет двадцати, ей только-только сделали операцию… ее заставляли танцевать.

– Ты тоже «участвовал»?

– Я занимался кухней – таскал напитки, убирал тарелки. И я просто не мог смотреть на это…

– Что ты сделал?

– Рискнул выставить себя. Гости долго ржали, но в конце концов позволили мне попробовать.

– И что из этого вышло?..

Итачи стирает ладонью капли пота со лба.

– Я танцевал двое суток. Безостановочно. Потом меня чуть не продали одному из гостей за целый особняк. Понимаешь… свобода человека и свобода тела близко связаны, но все же это разные вещи. Я никогда и никому не позволял отнять у меня свободу движения. Пускай они имели надо мной власть, но… с этой возможностью я становился выше и лучше них. Я научил этой свободе всех, кто был со мной в плену – забываться без алкоголя и наркоты, без страха и без боли… Кто-то пел. Кто-то рисовал. Кто-то мог вытащить монетку из уха… все мы искали свою свободу. Хаку тоже не понаслышке знает, что это значит.

«Это символ твоей свободы» – эхом звучит в моем разуме.

– О чем ты мечтал?

– О чем?.. Мечтал о доме. О том, что когда-нибудь смогу уснуть на собственной подушке, укрывшись своим одеялом. Еще я мечтал еще хоть раз в жизни… один разок дать Саске пендаля и отправить его жрать яблоки.

Итачи переводит на меня взгляд и слабо улыбается.

– Иди. Только ты сможешь с этим справиться. Сейчас он мягкий, как глина, так что не ошибись.

– Понял, – киваю и, собрав себя в кучу, топаю в сторону подвала.

С совершенно пустой головой. Если я начну думать – точно ошибусь.

Комментарий к О магитайне, латино и свободе движений

Музло для ознакомления:

Танцулька братишек :‘D

Juanes - A Dios Pido

Juanes - La camisa negra

Кизомба:

Asty - Curti Ma Mi

Stony - Danca Kizomba

Я так и не смогла найти музыку для последнего танца Итачи. Если что-то нашлось - бросьте в комментарии или на стену в мою группу, буду крайне благодарна :3

Музло настроения:

Anberlin - The Feel Good Drag

Anberlin - God Drugs & Sex

Sia - Chandelier

========== О хлопках, бездне и событиях ==========

Сутулая спина, растрепанная копна темных жестких волос. Тихий шорох бумаги, игривые блики света. Неспешный танец зеркал, висящих между угловатыми телами кошек, собак и журавлей.

Приглушенное сияние двух тусклых настенных ламп.

И одиночество.

Мне больно лезть. И так же больно смотреть – Саске отгородился от всего мира, словно нет вокруг ничего, что может помочь. Если бы человек умирал от смертельной болезни и не было бы никакого лекарства, способного хоть как-то оттянуть конец, думаю, он выглядел бы так же…

И, черт возьми, как же мне хочется снять симптомы хотя бы на время.

Я подхожу осторожно, тихо, насколько это вообще возможно. Саске не реагирует, мне приходится сесть напротив и накрыть его подрагивающие руки своими, чтобы привлечь внимание.

Оригами всего одно. Всего одно – единорог из тонкой шершавой бумаги. Да, идеальный, красивый, сложнейший единорог, но он один. Значит, даже проверенный способ успокоиться, давно заменивший Саске поход к психологу, не работает.

Учиха вздрагивает, поднимает глаза. Серьезные, сухие. А меня в один момент придавливает многотонной тяжестью этого взгляда. Так сильно, что хочется упасть у бледных лодыжек и обессиленно свернуться калачиком.

– Я напугал тебя?

– Нет. Я напугал себя сам.

Какое-то время мы молчим, внимательно рассматривая друг друга. Не хватает слов, чтобы объяснить свои чувства – приходится начинать с самого начала.

– Пожалуйста, давай поговорим. Нам это необходимо. Я больше не могу, Саске.

– Я тоже больше не могу, – с его слов это звучит в разы ужаснее. И я вижу – вот они, опущенные руки, поникшие плечи, невидимые кандалы. – Я устал…

– Что тебя гложет? Просто расскажи. Я могу помочь.

– Мне уже никто не поможет, потому что ничего не исправить. Я совершил столько ошибок, что проще умереть, чем разгребать всю эту чертовщину. Когда ты дрался с Хиданом на арене, я пил в компании Суйгецу и Карин. Когда Итачи танцевал для каких-то ублюдков я сидел здесь и перебирал карты. Чертовы карты… Наруто, почему ты снова простил меня?

– Не знаю. Хотя, нет, знаю – ты не желал никому зла. Ни тогда, ни сейчас.

– Я бил тебя в грудь, ты помнишь? – Саске резко скидывает мои руки и поднимается. – Бил, потому что был уверен – так ты сдашься быстрее! Так ты… наконец…

Он замолкает, зло кусая губу. Пользуясь паузой, я тоже поднимаюсь на ноги.

– Ты винишь себя? Винишь себя во всем, что произошло?

– Если бы я еще и это игнорировал, то был бы последним ублюдком, не находишь? – Саске отвечает едко, откидывает единорога куда-то в угол, и вся спесь сразу слетает с лица. Когда он снова начинает говорить, мое тело покрывается колючими мурашками.

Слишком много боли.

– Я бил тебя в грудь. А там была Роза. Эти ужасные лезвия, там, внутри тебя!

Двигаюсь резко – почти как в драке, но еще решительнее. Обхватываю запястье с такой силой, что Учиха шипит сквозь зубы. И прикладываю ладонь к своему свежему шраму, поверх бинтов и футболки.

– Теперь ее там нет. А знаешь почему? Потому что ты меня спас. И Итачи тоже. Не так давно, ты помнишь?

– Я делал то, что считал правильным, но если бы я раньше поступил иначе, не пришлось бы никого спасать!

Сквозь едва удерживаемую маску спокойствия проскальзывают настоящие чувства. Постепенно она трескается, рассыпается, сыпется пылью, а под ней – мой Саске. Оголенный нерв, натянутый до предела. Еще чуть-чуть и разорвется.

Учиха пытается убрать руку, но я держу крепко. Хотя тут же приходит другая идея – приходится его отпустить. Когда я, шипя от боли, сдергиваю футболку, Саске просто испуганно наблюдает. Когда рву бинты – задыхается.

– Не надо… пожалуйста, я….

– Дай мне руку.

– Нет, Наруто, я не могу… я…

– Если ты сейчас не дашь мне руку, Саске, клянусь – я выйду из этого дома, и ты никогда меня больше не увидишь.

Мы оба ошеломлены услышанным – я не хотел ставить на кон всё. Не хотел, но разве я могу позволить ему навсегда закрыть свои створки?

Это не лучше, чем расставание.

– Дай. Мне. Руку.

И он протягивает, словно в трансе. Медленно. А я, обхватив пальцами тонкое запястье, снова прижимаю ладонь к своей груди. Контраст холодных пальцев и горячей кожи бьет по нервам нам обоим.

– Саске, события, которые привели нас к этому моменту, должны были произойти. Если ты будешь винить себя во всем, то никогда не сможешь подняться с колен. То, что случилось с Итачи и со мной – это наш выбор. Наша ответственность. Ты забыл?

– Я мог сделать хоть что-то…

– И тогда всё могло сложиться совсем иначе, это правда. Но кто даст тебе гарантии, что другая реальность была бы лучше? А вдруг кто-то мог умереть? Как же ты не понимаешь, что самая большая ценность – это жизнь? Без неё все остальное становится бессмысленным. И пока она у нас есть, остальное не так важно.

– Тогда почему мы просто не остались на побережье? – Саске ощутимо потряхивает, и он пытается отвести ладонь от моей раны.

– Какая может быть жизнь наполовину, Учиха? На побережье было существование. Мы с тобой жадные и мы захотели большего. Но кроме этого есть и другая сторона. Ты представить себе не можешь, как я боюсь тебя потерять. Я боюсь, да, всё верно, но не даю страху меня уничтожить! Посмотри на себя, боже… ты же скоро окажешься там, откуда все это время вытягивал меня. Давай просто держаться друг за друга, как мы всегда это делали? Тебе уже и оригамитерапия не помогает!

– А если я снова причиню боль людям, которых люблю?

Мы замираем, почему-то тяжело дыша и вгрызаясь друг в друга глазами. Вспоминается острое, жгучее безмолвие драки и огонь в мышцах. На несколько мгновений становится так тихо, что слышно, как кровь шумит в артериях - безмолвие.

Всё стабильное в нашем мире покосилось, накренилось, как старый прогнивший дом. И теперь стоит, зияя трещинами и дырами, пустотами и рыхлыми древесными пучками. Неправильное, уродливое…

– Мы ничего не добьемся, если будем снова и снова рвать друг друга на части.

Саске тихо выдыхает, обессиленно откидывая голову назад и открывая мне вид на белую шею.

– Вот именно. Ничего. Из-за меня мы так и не сдвинулись с мертвой точки. Так не может продолжаться.

Все верно. Того, кто не может твердо стоять на земле или хотя бы почувствовать её, гораздо легче поймать в ловушку. А мы больше не можем позволить себе смотреть на мир сквозь ржавые прутья.

Выпрямившись, он начинает говорить надсадно, хрипло. Стараясь максимально отстраниться от слов, мол, эти чувства его не касаются, ему не принадлежат. Иначе просто не смог бы.

– Это я потащил тебя в больницу. Из-за меня…. чертовы Дейдара и Хаку – моя вина… я причинил тебе боль тогда, причинил снова, причиняю сейчас, а ты меня прощаешь, как будто ничего страшного не произошло.

– Постой.

– Я сам, своими руками, уничтожаю всё, что мне дорого. Думаю, что поступаю правильно, а в результате делаю еще хуже.

– Саске…

– …не знаю, что мне теперь надо сделать, чтобы хоть что-то… исправить…

– Саске, пожалуйста, – кладу руки ему на шею, затем беру лицо в ладони. – Делать ошибки и поддаваться эмоциям – это нормально!

– Нормально? Но я не хотел драться с тобой тогда! Я хотел поговорить. А пелена упала и всё, не помню, как, когда и из-за чего всё это… в голове помутилось.

Осторожно ослабляю захват, а потом и вовсе убираю ладони с теплых щек. Учиха смотрит настороженно. Слабые отголоски солнечных зайчиков, пляшущих под потолком, оседают на потерянном лице и растрепанных волосах.

Итачи был прав – это самая настоящая глина. Одно мое слово может превратить его в невнятный ком чувств и эмоций, как и вернуть прежнюю форму. Однако, между нами выросла мембрана недоверия – слышим, пониманием, киваем друг другу, а поверить не можем. Или не хотим. Насколько было бы проще, если бы хотя бы один из нас умел бороться с подобными препятствиями…

– Давай-ка вспомним, как было с самого начала: Итачи сам пришел в Синтагму. Ты его туда не звал – это его выбор. И я туда тоже пришел сам. Да, пускай, мне не свезло, но ты здесь играешь не такую уж важную роль. А Сасори? Что поделать, если он был придурком и отказ воспринял в штыки? Ты не предлагал ему покончить жизнь самоубийством, так ведь? Тогда за что ты снова себя коришь?

– Я разрушил твою жизнь.

– Ты ее украсил, дебила кусок. Я не представляю на что она должна быть похожа без тебя.

Приходится снова хорошенько прижать его руку к шраму. Думаю, его можно сделать символом нашей откровенности.

– Можешь проверить. Тело заживает, а я живучий. Чтобы меня убить нужно что-то посерьезнее Розы, яда и твоего кулака. Я уже не знаю, кто со мной – демоны ли, ангелы или единороги, но чтобы меня заполучить, смерти нужно постараться. И, думаю, Итачи тоже ни разу не слабак. А теперь… хочу, чтобы ты запомнил самое главное.

– Что?

– Я все еще хочу спрятать тебя в какой-нибудь научно-исследовательский комплекс, под землю, на минус трехсотый этаж, в мягком гробу и металлическом коробе. И чтоб еще никто подойти просто так не мог – всё по пропускам, вахта, сканер радужки и отпечатков пальцев. И то не факт, что я был бы за тебя спокоен. Но как себя будешь чувствовать ты, находясь под опекой?

– Ужасно.

– Точно. И пока ты не веришь мне, пока пытаешься защитить, откидывая с первых рядов в тыл – я тоже буду чувствовать себя ужасно. И буду проигрывать. Так у нас ничего не получится. Никогда.

Он кивает и, наконец, перестает выворачивать руку. Кладет пальцы поверх раны – очень осторожно, неуверенно. Ведет подушечками вниз, по линии. Почти так же, как тогда, на кухне. Только без лезвия.

Его немного потряхивает, взгляд подернут дымкой, но в целом испытание пройдено.

– Каково это было? – тихо спрашивает, утыкаясь в мою шею. Поцелуй короткий, невесомый. Нежный.

– Страшно. Очень. Но мы живы.

– Ты прав. Мы живы.

Эта простая истина звучит из его уст как нечто удивительное, невероятное. Руку даю на отсечение, он даже не задумывался об этом, занимаясь самобичеванием. Всему-то их учить надо, Учих этих…

Саске обвивает меня руками и гладит спину – так медленно, что успевает пальцами прощупать каждый позвонок. Неспешные, немного ломанные движения перетекают в мягкие и уверенные.

– Хочу кое-что тебе показать, Наруто. Только не смейся, хорошо?

– Ничего не могу обещать.

Учиха морщит нос, а затем выпускает меня из объятий и поворачивается спиной. Затем чуть-чуть оттягивает ворот своей футболки. Сначала я вылавливаю острую черную полоску на белой коже – сердце ухает вниз, к почкам, и продолжает остервенело биться уже там. Тяну ткань ниже и полотно раскрывается полностью.

У него тут…

Перо.

– Перо? – тупо повторяю я.

И доходит. Долго доходит, с минуту, наверное.

Левитация маленьких предметов – это мой коронный навык. Если бы кому-то требовалось найти штуку, которую я брал в руки так же часто, как Саске – карты, он бы нашел именно перо.

– Когда успел? – спрашиваю, а большой палец обводит покрасневший край татуировки. Кожа всё еще немного воспалена.

– После… той «операции», мы ездили к Саю и были «полотнами»…

– Итачи тоже?

– Ага. У него теперь какой-то санскритский треугольник прямо под волосами, на шее. Понятия не имею, что он значит. Я в подробности разговоров этих двух даунов с синдромом поиска глубинного смысла не вдавался.

– Вы с Саем помирились? – осторожно касаюсь губами самого кончика пера. Саске откликается с задержкой, изо всех сил стараясь расслабить плечи.

– Наруто, – наконец, предупреждающе вздыхает он.

– Прости. Я так соскучился…

Учиха мягко выкручивается из моих полуобъятий.

Короткий поцелуй обжигает кожу щеки. Саске прижимается ко мне совсем как тогда на кухне, прежде, чем огненная боль разрезала реальность пополам.

– Я тоже соскучился.

Так мы и стоим, прикрыв глаза и просто дыша общим воздухом. На душе штиль – ветер утих, волны сошлись в ласковой глубине и всё встало на свои места. А может быть, и заняло новые.

Саске небрежно прикасается к моей шее, ведет незамысловатую дугу к уху. Тепло разливается под кожей, постепенно гася шипящий, злой мороз.

– Мы должны встать на ноги как можно скорее, – тихо урчит он. – Ты слышишь? Мы не можем больше спотыкаться.

– Ни за что.

Касания постепенно становятся менее осторожными, более требовательными. А ему на самом деле нравится трогать мои болячки? Вот ведь двуличная скотина.

– Пойдем.

– А Итачи…

– Итачи ушел.

– Откуда ты знаешь?..

– Он же мой брат.

Мы тихонько поднимаемся по лестнице, не размыкая рук. Приклеились ладошками. Намертво.

В доме тихо – чуйка Саске не подвела, Итачи решил оставить нас одних на время.

Хороший он, все-таки, хоть и псих.

В спальню мы забегаем, цепляясь друг за друга до хруста в пальцах, лихорадочные, больные. Хлопает дверь и что-то хлопает между нами: может быть, та самая пелена, за время знакомства ставшая неизменным спутником по жизни. Я уверен, когда-нибудь она вернется обратно, но зато сейчас ее нет, дыхание общее, намерения обнажены и желания кристально-чистые, ясные.

Два шага – Учиха валит меня на кровать, но тут же обжигается о красную линию на груди, замирает, выдирая у жадного пространства маленькие клочки воздуха. Немного поразмыслив, опускает голову и целует самый край, не рану, но самое близкое место. А я путаюсь пальцами в его волосах и чуть-чуть надавливаю, заставляя, как в подвале, быть откровеннее. И он подчиняется – дыхание касается кривого шва, а затем на коже остается болезненное ощущение недопоцелуя.

– Это всего лишь тело, Саске. Всего лишь…

– Ты шутишь, да? – такими недопоцелуями он добирается до моей шеи, и, удерживая вес на руках, возвращается к прикосновениям. – А да, шутишь…

– Хочется, чтобы ты перестал об этом думать.

Ради спокойствия его величества, перекатываюсь с ним к краю кровати и оказываюсь сверху. От одеяла пахнет чем-то лекарственным, от Саске – домом, прохладой, теплом. Прижав мои бедра к своим, он тихо выдыхает через нос.

– Черт, Наруто, как ты умудряешься… быть таким сексуальным в ранах и синяках?

– Секреты соблазнения Узумаки, – посмеиваюсь, обводя пальцами следы моих кулаков на чужом теле.

И мы забываемся. Так, как умеем. В прикосновениях, в невнятных извинениях, в ласках и в сожалении обо всем случившемся. Нам бы пару суток вот так копошиться, есть виноград, смеяться и болтать о каких-нибудь глупостях. Но нет, за дверью всё тот же мир, полный несправедливости и опасности, где расслабление может стоить слишком дорого.

Саске сам не понимает, что чувствует, и его эмоции сменяются со скоростью гепарда в погоне, а у меня вообще проблемы – двигаться больно.

Боли много. Вспыхивает в нечаянно задетых синяках, в груди, в ушибах и ободранных пальцах. В глазах тоже. Близость причиняет страдание нам обоим – столько же, сколько удовольствия.

Невыносимо. Я так и говорю – невыносимо, Саске. А он целует, обводит руками родные линии тела, трется лбом о мои ключицы и кивает. Да. Да, невыносимо. Это ужасно. Мы ужасные, чувства наши – просто кошмар, и всё что мы делаем – сплошное сумасшествие.

Но по-другому быть не может.

Он так и говорит:

По-другому… никак, Наруто.

И прежде чем окончательно потонуть в этом лихорадочном водовороте страсти, ненависти и обожания, я шепчу, словно от этого зависит наша жизнь:

– Мы с тобой враги, Саске. Это навсегда. И пока мы оба живы, это не изменится. Ты веришь мне?

Темные глаза горят удивительной, пробирающей до костей смесью эмоций.

Я бы все отдал, чтобы остаться в этой бездне до конца своих дней.

– Верю. Враги и любовники, семья, соперники. Пока мы оба живы…

Наконец-то дошло. Дурак.

Ведь по-другому быть не может.

Комментарий к О хлопках, бездне и событиях

У турнира появилась обложечка! Решила накарябать, последняя часть всё-таки :3

http://s55.radikal.ru/i149/1502/b1/5c53f54a1064.jpg

========== О представлении, удочках и проклятии ==========

Забудь, что натворили мы.

Не виноват ни я, ни ты.

Шоу должно продолжаться!

Некогда бояться… шоу должно продолжаться!

Mandopony – The show must go on!

Мягкий теплый свет обволакивает мою фигуру огромным овальным куполом. В ладони теплеет рукоять меча, блики играют в догонялки на поверхности инкрустированного лезвия, путаясь в острых гранях голубых камней «возлюбленного».

Саске соскальзывает с платформы и, благодаря тросам, преодолевает весь путь по залу за пару секунд. Он приноровился болтаться на веревках, как паук – ни звука, ни вздоха, лишь где-то под потолком лязгают крепления и шуршат полы длинного белого плаща.

На эти звуки мне и приходится ориентироваться – я успеваю среагировать в самый последний момент. Вскидываю оружие одним резким броском, и два влажных от горючих растворов лезвия сцепляются друг с другом. В ушах звенит, от столкновения высекается искра, и лицо обдает жаром открытого огня.

Его катана пылает обычным насыщенно-оранжевым пламенем, мой меч – маслянисто-голубым. Только вот жжется он сильнее и дышит жарче, жадно, угрожающе, словно голодный зверь на поводке у безумца.

Перед следующим ударом успеваю мазнуть взглядом по незнакомо-чужому лицу – удивительная штука. Будто бы не было совместно выстраданных лет, не было никакой близости, не было оранжевой стены, Синтагмы и Элифеса.

Была жестокая война – а он, монстр в облике человека, здесь и сейчас сражается насмерть со своим злейшим врагом. И мне приходится принять правила игры, чтобы дать отпор. Не потому, что это необходимо для шоу, нет.

Просто иначе мы не сможем стоять на одной сцене.

Металл снова схлестывается. В сантиметрах от лица и костюма летят пылающие капли, по залу разносятся испуганные вздохи каллапсовских ребят – слишком жутко это выглядит. Ну, не зря же мы столько дней подряд провели в магической комнате, мучая друг друга тренировками до полного изнеможения.

Только там в длинную череду репетиций мы вплетали заботу, а здесь на это нет ни сил, ни желания. Позже Какаши наверняка похвалит за реалистичность, похлопает по плечу и скажет, что мы молодцы. Отработали и эмоции, и ярость на сто процентов.

А между нами останется правда – это не актерское мастерство и не притворство. Всё по-настоящему. Удар за ударом, не постановка, каждый раз заново. Маленькие смерти и возрождения, ошибки и синяки, боль и гнев.

Учиха запрокидывает голову и выдыхает огонь, а я зажимаю в ладони хрупкий теплый стебелёк. Музыка сменяется с агрессивной на затянуто-предвкушающую. И Саске как по команде соскальзывает с подиума, играючи прокрутив в руке свою катану. Черные бездны с ненавистью пеленгуют мое лицо – если бы могли метать молнии, я был бы уже мертв.

Помню, как он неловко цеплялся за веревки на первых репетициях. Сакура бегала кругами, наводя панику и пытаясь объяснить, что и как нужно делать, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Потом к панике подключился Шикамару и Ино, а тренировка ожидаемо превратилась в балаган.

Но ведь научился. И теперь летает так, будто всю жизнь только этим и занимался – изящный, гордый, и черт его подери, тихий, как туман. Белый плащ летит следом, развивается легким полотном за спиной. Завораживающее зрелище.

Пока Саске возвращается к своей платформе, я выполняю левитацию маленьких горящих шаров одной рукой. Взлетев над моей ладонью и несколько раз перевернувшись в воздухе, яркие огоньки исчезают так же быстро, как появились. Не самый сложный трюк, зато один из самых опасных. Стоит только на секунду потерять бдительность и вспыхнет рукав, а за ним и всё остальное.

Ради этой короткой минуты я едва не сжег кожу на ладонях, отрабатывая трюк несчетное, бесконечное количество раз.

У нас нет права ошибаться.

Ведь мы иллюзионисты. Мы вводим в заблуждение, заставляя верить в магию и высекая улыбки. Думаю, это касается не только фокусов. Вся наша жизнь, дьявол бы побрал такую жизнь, похожа на представление.

Свет гаснет, а затем Саске появляется на платформе уже в черном. Трюк с переодеванием тоже отработан до глянцево-сладкой идеальности, за первую часть с огненными фокусами мы «меняемся» костюмами два раза. Не сказать, что это удобно – помимо потайных карманов повсюду холодят кожу металлические заклепки и крючки…

Но зато эффектно, в чем позволяет убедиться всплеск оваций.

Когда я бегу в сторону платформы, аплодисменты затихают. Саске уже потушил меч в специальной емкости под ногами и теперь шокирует всех пылающими в руках картами. Он держит их в перчатках, но впечатление производит крышесносное – я был просто поражен тем, насколько эффектнее смотрятся карточные трюки с этим «небольшим» дополнением. Хотя трудно назвать эти штуки картами. Всё-таки от привычных аксессуаров осталась одна форма.

У меня осталась последняя часть.

Как только софиты над Саске гаснут, я разворачиваюсь к зрителю. Музыка почти исчезает, на контрасте это момент абсолютного затишья.

Словно из неоткуда в моей руке появляется яркая до рези в глазах синяя роза. Нежные лепестки блестят под теплым искусственным светом. Почти как настоящие, издалека совсем не отличить. Вспышка – огонь скользяще лижет языками подушечки пальцев, и лепестки осыпаются сизым пеплом.

А нас глушит воплями.

Первая часть ожидаемо подняла на уши весь персонал «Каллапсо». Даже Какаши хлопает, пряча скромную довольную улыбочку. Они все знали, что именно мы планируем показать, но еще ни разу не видели вживую, целиком и по-концертному.

Прежде чем слушать восторженные отзывы, Саске, пробормотав что-то про заклепки на костюме и «дайте нам минутку», изящно соскальзывает с платформы. Цепляет меня за ворот, тащит за кулисы, по дороге закидывая «возлюбленного» в бочку с водой.

Стоит только плотной темно-синей бархатистой ткани скрыть нас от горящих глаз команды, снова начинается этот кошмар.

Короткий поцелуй жжется не хуже огня. Отстраниться или выскользнуть из объятий я уже и не пытаюсь – сам виноват, получите-распишитесь…

– Ты был великолепен, – зло усмехается Учиха, залезая носом под мой ворот и утыкаясь в шею. От него пахнет керосином и жаром, да и на губах осталось маслянисто-горькое после «дыхания дракона».

Только такие мелочи ему ни по чем. И мне тоже, что уж там.

– Ты тоже.

Надо переждать. Просто переждать. Всего пара минут в объятиях друг друга и всё будет хорошо, мы сможем продолжить, не вцепившись друг другу в глотки и не занявшись сексом прямо на сцене.

– Поговори со мной, а?

– Давай приготовим сегодня на ужин что-нибудь необычное? Заливное там или гренки… я помогу.

– Как будто я тебе позволю помогать, – наконец, Саске выпрямляется, и в подведенных глазах с синими бликами пляшут сумасшедшие черти.

– Порядок? Успокоился?

– Было бы просто отлично, если бы ты перестал так на меня смотреть.

– Как «так»? – посмеиваясь, толкаю его в плечо.

– Как будто собрался приготовить на ужин заливное из меня.

Когда мы возвращаемся, в зале прогрессирует новое, не менее жаркое представление – обсуждение всего увиденного с активной жестикуляцией, воплями и эмоциональными возгласами.

Первым ко мне подходит Неджи.

– Шедеврально. Пока что это лучшее, что я видел в вашем исполнении.

– Спасибо, Неджи.

Хьюга разворачивается полубоком и кивает на будку Гаары, где на время ухода за Кибой, его заменил Канкуро.

– Ты в курсе, кто второй гость?

Подняв взгляд, замечаю темную макушку в углу окошка, а потом и любопытные глаза старшего Учихи. Итачи аккуратненько машет мне ладонью, стараясь сильно не палиться. Он пришел в тайне от Саске.

А я этим двоим болванам потакать не собираюсь.

– А что?

– Интересно, – невозмутимо бросает Неджи, ослепив меня вспышкой. – Уже несколько раз в кадр попадал. Не помню, чтобы он был на других репетициях.

– Знаешь, спроси лучше у Саске. Погоди, ты сказал «второй»? А кто первый?

Опустив фотоаппарат, Хьюга кивает куда-то на задние ряды, где обычно ошивается Какаши. Организатор и правда торчит там не один.

На соседнем кресле сидит мужчина в представительном серебристом костюме. Похож на бизнесмена, да только внешность необычная – лицо красивое, в обрамлении темных длинных волос. Черты мягкие, словно бы немного размытые.

Стоит нашим взглядам встретится, он встает и подходит ближе.

– Замечательный номер, Наруто-кун. Это тайная линия? Заклепки на внутренней стороне костюма?

– Между складок, – смущенно потираю нос. Редко встретишь человека, хоть сколько-нибудь разбирающегося в вопросе.

– Мое имя Сенджу Хаширама. Я давно хотел встретиться с тобой.

– И почему же тянули?

Я пытаюсь искренне улыбнуться, но вместо моськи получается что-то отдаленно похожее на гримасу грустного клоуна.

– Слышал кое-что о вас, Сенджу-сан, – наконец, я первый нарушаю неловкое молчание.

– Готов поспорить, какую-нибудь сплетню обо мне и Учихе? – серьезное, красивое лицо вдруг рассекает такая озорная ухмылочка, что все мои тревоги мигом сматывают удочки.

– Не только. Еще немного о вас и моем отце.

Хаширама жестом предлагает мне покинуть зал. Перед тем, как выйти за ним в коридор, показываю Саске большой палец. Чтоб не беспокоился, а то мало ли наделает шума на ровном месте.

– Не скажу, что рад это слышать, – тихо начинает Сенджу, сунув руки в карманы пиджака. – Обо мне и Минато знают немногие. А знающих я не могу назвать… хорошими людьми.

– Мне рассказал Хаку.

– Если хочешь, позже я отвечу на все твои вопросы. Но пока мы не перешли к более серьезным темам, позволь предупредить тебя. Я… пришел не только потому, что хотел увидеть, чем занимается Какаши и почему он так старательно перестраивает драгоценное «Каллапсо» под чьи-то нужды…

Сказанное почему-то ужасно смущает – к щекам приливает кровь, даже в глазах плывет от осознания до смешного очевидного факта. Хатаке ведь, и правда, вложился в это шоу так, как не вкладывался никогда и ни во что. А мы маемся дурью, трахаемся и валяемся по больницам…

Неблагодарные идиоты.

– В чем же дело?

– В деньгах, Наруто. Какое-то время я отслеживал денежные махинации одной небольшой фирмы. Будь я чуть более глупым, то подумал бы, что ты грабишь банки и переводишь награбленное на счета подельников. Но я не дурак и понимаю, что это делает кто-то другой – под твоим именем.

– Чего-чего? – от шока я едва не падаю на задницу прямо посреди коридора.

Махинации? Только этого, черт возьми, не хватало для полного счастья!

– Да, я уверен, ты к этому непричастен. Кто-то действует под именем «Намекадзе Наруто». Но… я так понимаю, все ниточки сходятся в одном месте. У тебя есть тайны, о которых мне следовало бы знать?

– Тайны… вы говорите о «Синтагме»?

– Именно. Как ты связан с Хаку и Данзо? Хотя нет, не так… есть идеи? Что им от тебя нужно?

– Я… теперь точно ничего не понимаю. Хаку давно моет мне мозг, но зачем… деньги? Сейчас?

– Значит, ты понятия не имеешь, почему именно ты?

– Есть одна догадка, – мы останавливаемся неподалеку от выхода на балкон.

Хаширама приоткрывает тяжелую дверь и высовывает нос на свежий воздух.

– Слушаю.

– Это угрозы. Попытки выбить меня из колеи. У Хаку на меня собственный расчет и, похоже, Данзо тут ни при чем.

Когда я выхожу на балкон следом за Сенджу, он едва не повисает на перилах. Трет ладонями лицо, смахивает длинные пряди назад и тяжко вздыхает.

– Видимо, придется снова увидеться с ним…

Какое-то время мы тянем общую нитку молчания, а после я решаюсь спросить:

– Что случилось между вами и Мадарой?

За один долгий миг Хаширама стареет, наверное, лет на сто. В лукавых темных глазах оседает мука, брови сходятся вместе, уголки губ прорезают жесткие складки.

– Я потерял его. Тот Мадара, которого ты знаешь, даже близко не похож на того, кто остался в моей памяти. Он был таким… просто невероятным. Знаю, это странно, но ты должен понять. Ты тоже любишь Учиху.

– Они все немного странные.

– Это мягко сказано. Мой брат всю семейку на дух не переносит. Но дело не в том, что произошло между нами в прошлом. Я предал его. Не смог остаться рядом.

– Что случилось?

– Он потерял память. Обычная авария, ничего сверхъестественного. Но для меня это было пыткой – лучше бы он умер. Или я, в конце концов. Или мы оба. Чем… видеть, как человек, который был мне дороже всех на свете, превращается в…

– В чудовище?

– Хуже. У него не осталось никаких эмоций. Сначала я не верил, думал, что это маска или шок. Он знал, чувствовал, что я храню какую-то важную информацию о нас, но я не хотел рассказывать. Зачем, если никаких чувств уже нет и быть не может? Пытаясь найти ответы, он стал тем, кем стал. Только выбрался из больницы и начал рыть, как червь, в поисках правды о себе, о семье, обо мне. Ни один человек, ни одна база данных не могла знать того, что знаю я. Накопав кое-что поверхностное о Сенджу, он возненавидел меня. Но не так, как ненавидел бы настоящий Учиха. Холодно. После нашей встречи в больнице, я видел его всего несколько раз. Мадару никто и ничто не интересует. И никакие катастрофы мира этого не изменят.

Я не могу удержаться. Не могу – мысли не остановишь, как не пытайся. Расписанная картинка легко ложится на нас с Саске. Совпадает с рельефом, идеально, паз в паз, деталь в деталь.

Сожаление – очень слабое, неполноценное определение тяжелого, гадкого чувства, которое я испытываю.

– Факты плывут. Информация просачивается на обе стороны. Я знаю – мои люди говорят о том, что Мадара творит черте что. Я должен хотя бы попытаться это остановить. Ты видел его, Наруто?

– Видел. Мы даже разговаривали. И вы правы – еще тогда мне показалось, что он не хочет или не может… что-либо чувствовать.

Хаширама смеется. Только вот этот смех больше похож на попытку скрыть удар под дых.

– Я постараюсь разобраться в твоей проблеме. В этих… денежных потоках и махинациях. Что-то происходит, Наруто, и мой долг присмотреть за тобой. Поэтому я сообщу сразу, как только найду источник. Ради Минато.

– У меня всего один вопрос, Сенджу-сан. Каким он был на работе?

– Ответственным. Серьезным. Ну и очаровательным, куда без этого. Все вы такие, Кушина тоже была чудесной женщиной… ты сын своих родителей, верно?

– Не уверен, что достоин таких слов. Но спасибо.

– Будь сильным, Наруто. И… заботься об Учихе. Они, эти черти, быстро сходят с ума без надежды и веры в лучшее.

– Я сделаю всё, что от меня потребуется.

Хаширама напоследок проницательно заглядывает мне в глаза, кивает и уходит не прощаясь. Я остаюсь на балконе еще несколько минут – наслаждаясь красотами города, его бетонным очарованием и ресницами-проводами.

А Саске находит меня, наверное, по следам. Проскальзывает на балкон бесшумной тенью, мягко касается плеча.

– Ты в норме, Наруто?

– Да. Думаю, да. Я в порядке. Просто немного устал.

– О чем вы говорили?

– Обо всем понемногу. Что-то происходит, Саске. Что-то очень плохое. Но мы с тобой уже никуда не денемся с выбранного пути.

– До концерта всего две недели, а у нас готово только процентов шестьдесят. Естественно, мы никуда не денемся. Закроемся в магической комнате и будем пахать, как проклятые.

– Да, ты прав. Как проклятые…

А может, так и есть? Может быть, мы просто прокляты, кто знает?

Хотелось бы верить, что я могу хоть как-то изменить печальное будущее. Хоть немного.

А если нет…

Тогда нам остается только встретить свою судьбу с высоко поднятой головой.

========== О лапках, опоссуме и сладком кругляше ==========

Такого я еще не видел. Саске всё-таки полный псих, готовый на всё, лишь бы напугать зрителя до усрачки. Готовый на риск, на любую боль. Всё, что угодно, к вашим услугам…

Учиха продает талант за адреналин – это единственная валюта, способная оплатить все его жертвы и старания. И стоит признать, он быстро пополняет свой банковский счет.

Темные волосы змейками расплываются в воде, заволакивая слегка безумный взгляд. Иллюзионист-тень бултыхается в стеклянном ящике вниз головой, с шеи до ног обвитый тяжелыми цепями. Изнутри в его сторону направлены острые загнутые шипы, делающие смертельно опасным и без того небольшое свободное пространство.

Мне тревожно.

Хотя куда там! Это один из кошмаров наяву: Саске окружает так много опасностей, что голова идет квадратами, треугольниками и спиралями.

Этот трюк может пойти наперекосяк из-за любой мелочи. Если он не справится с креплением, если начнет терять сознание, если случайно напорется на шип и на секунду растеряется…

От волнения я начинаю петлять туда-сюда между рядами, курсировать до лестницы на сцену и обратно, заставляя присутствующих оглядываться и пытаясь убедить в очевидном самого себя:

Саске слишком хороший фокусник, чтобы допускать нелепые ошибки.

У него за спиной годы успешной практики.

В конце концов, он истинный гений.

А ведь верно…

Последняя мысль беличьими лапками цепляется за мое одуревшее от паники сознание.

Он гений. Гениальный иллюзионист, психолог и кухарка. Ему всё дается легко. И даже если случится что-то незапланированное, Саске ставит на склонность к импровизации. Он уверен, что в любой ситуации найдет выход, так почему же я так переживаю?

Пока я тихо схожу с ума, Учиха еще и дразнится, чтобы всем и каждому стало не по себе – тянет время, наигранно хмурится, борется с креплением, мол, связан слишком крепко.

Волнение отпускает только когда стеклянный ящик исчезает за ширмой и насквозь мокрый Учиха собственной персоной возникает слева от бархатного темно-фиолетового полотна. Дышит отрывисто, с трудом, но несмотря на бушующий в крови адреналин, не забывает бросить мне излюбленную императорскую усмешку.

Каллапсковские хлопают, одобрительно покачивая головами, а я отчаливаю к выходу, чтобы в гордом одиночестве выдрать клок-другой волос. Саске догоняет меня в коридоре, взъерошенного, дерганного и до чертиков взволнованного.

– Ты опять?

– Не люблю, когда ты так рискуешь на забаву публике. И когда меня рядом нет, чтобы помочь, если вдруг что случится, – вываливаю, как на духу. Хотя почему «как»? Его безопасность давно стала частью меня.

– Я профессионал, Наруто, – Саске вытирает лицо полотенцем, а затем с удовольствием присасывается к бутылке с негазированной водой. С минуту я имею честь наблюдать плавно вздрагивающий кадык этой сексуальной твари. – Тебе давно пора перестать волноваться.

– Я не могу.

Учиха смотрит с подозрением, но теплые искорки на дне зрачков его выдают.

– Ты сомневаешься во мне?

– Да нет же. Я не сомневаюсь, просто… волнуюсь. Программа почти готова и все движется к логическому завершению. Страшно оплошать в такой момент.

– Так о ком ты переживаешь? Обо мне или о себе?

– У нас одинаковые шансы натворить дел.

– Что ж, это верно, – Саске невесело усмехается. – Лезешь на высокую гору – будь готов очень больно упасть. Но я облазил слишком много вершин, чтобы свалиться сейчас.

Раздается ненавязчивая вибрация телефона, и я с облегчением беру трубку. По необъяснимой причине этот разговор меня нервирует.

– Да?

– Наруто, это я.

Насмешливо-ехидные интонации в голосе Конан в один миг разгоняют тучи над моей головой. Как же я рад ее слышать…

– Как вы там, еще целы?

– Целы. Как мелкая?

– В данный момент пытается сожрать твои жемчужины, но я контролирую ситуацию, так что полный порядок.

С секунду мы молчим, наслаждаясь чем-то понятным только нам двоим. Стало быть, это и есть «иллюзия безопасности». Лучший фокус на планете.

Когда-то я точно так же молчал с мамой. Мы сидели на кухне, глазами смотрели кто куда, а сердцами – внутрь себя. Это была общая привычка, и папа, любящий обсуждать с нами всё и вся, часто оказывался не в теме.

Убедившись, что мы снова на своей волне, он обиженно грыз печеньки, но оттаивал, стоило маме разок улыбнуться.

– А ты?

– Ну… мне нравится быть мамой и не нравится прятаться. Глупое чувство.

– Это ради вашей безопасности, ты же знаешь. Я больше никому не позволю пользоваться моими привязанностями. Как Кабуто?

– Знаешь… ты был прав. Сложись иначе, я бы не находила себе места. Хорошо, что он здесь.

– Я знал, что со временем ты поймешь. Отец должен быть рядом со своей семьей. Кроме всего прочего, даже вдали от нас вы не защищены на сто процентов.

– Учти, что как только все закончится, я жду вас с гостинцами.

Она смеется, и я невольно подхватываю воздушный, удивительно мягкий смех.

– Понял. Спасибо, что позвонила.

Конан сбрасывает первой, не прощаясь.

– Хорошо, что они смылись за пределы города. Ты не смог бы работать в полную силу, постоянно волнуясь о друзьях, – комментирует Учиха.

– Точно. Было бы еще лучше, если бы мы могли как-нибудь полностью обезопасить и Кибу с Гаарой.

– Когда ты в последний раз говорил с ними?

– Позавчера. Гаары на шоу не будет. Он не хочет работать, пока Инузука не в состоянии ходить самостоятельно.

– Ну, на его месте я бы тоже взял отпуск.

– Он молодец, отлично держится. Я, признаться честно, даже… не ожидал, что Гаара возьмет всё в свои руки. Ладно, пойдем репетировать дальше?

Когда я поднимаюсь, Саске ловит меня за локоть и, небрежно притянув ближе, шепчет:

– Перестань волноваться. Смятение нам не помощник, помнишь? Ты сам это говорил.

– И я был прав. Но теперь твоя очередь нарезать круги, понял?

Саске кивает и, улыбаясь, великодушно позволяет мне вернуться в зал.

– Какие мы мстительные.

***

Не знаю, зачем я это делаю. Подслушивать откровенные разговоры это как-то низко, но и устоять перед искушением невозможно.

Просто Учих нечасто можно поймать беззаботно болтающими друг с другом. Они же ехидна с дикобразом, всегда в колючках и пузико подставляют только в моменты абсолютного расслабления, какие случаются крайне редко.

– Я думал, что мне ничего не нужно. Даже, нет, был уверен, что больше никогда не…

– Не создашь связей? – подсказывает Итачи.

– Да. Связь, семья, узы. Все эти глупости. Зачем, когда и одному живется неплохо?

Раздается шуршание ткани и мне приходится затаить дыхание, чтобы случайно не выдать свое стратегическое убежище.

– Когда ты передумал? Когда встретил Наруто?

– О, нет. Я… боялся. Мне казалось, что сделай я шаг навстречу и под моими ногами разверзнется бездна. Думал, что не выдержу такой жизни.

– Что изменилось? И когда?

– Когда мы стали… были вынуждены работать вместе. Я никогда не чувствовал такого сильного желания сделать глупость. Ни с кем. А потом оказалось, что это взаимно. Чудесно звучит, не правда ли?

Саске хмыкает, в тишине слышатся сдержанные глотки и треньканье льда о стекло.

– У вас необыкновенные отношения. Лучше я еще не видел. Пожалуй, никогда.

– Итачи, знаешь… я… только хотел сказать, что нет ничего прекраснее, чем быть уверенным в завтрашнем дне. Ты, Наруто и работа – это всё, что мне нужно. Но я чувствую, что долго так продолжаться не может. Намечается что-то грандиозное, придурок играет в этом не последнюю роль. Я же не идиот и всё понимаю.

– Говоришь так, как будто уже попрощался.

Наступает тишина, от которой у меня мороз ползет по коже. Знал бы, что разговор зайдет об этом, не стал бы сидеть под дверью…

Любопытство кошку и сгубило!

– Я попрощался тогда, когда мы решили вернуться сюда. Никто не в силах стать препятствием для Узумаки.

– Даже ты?

– Даже я. Особенно я.

– И что ты решил? Сдаться?

– Нет, Итачи. Я сделаю всё, что смогу. Все, что в моих силах. Вопрос в том, хватит ли этого.

Благодаря Кьюби, решившего погонять кошку на ночь глядя, мне удается уйти незамеченным. В голове от всего услышанного раздувается резиновый шарик – напряжение и пустота…

Конечно, нам обоим есть что скрывать.

Я до сих пор не рассказал Саске о том, что со мной сделал Хаку в нашу последнюю встречу. А что даст этот факт кроме новой порции недоверия, отчуждения и пустой злобы? Пускай Учиха в последнее время стал спокойнее, это не гарантия, что внутри у него так же лощено-гладко, как снаружи.

Хотя активная работа и выступления в ресторанах хорошо повлияли на нас обоих, нельзя наверняка говорить о равновесии и балансе в наших душах. Плюс, Учиха думает, что не имеет на меня влияния…

Да, мы сделали всё, что могли. Рассыпали за собой крошки, как в сказке о Гензель и Гретель, возвели китайские стены, снарядили пушки, расправили паруса. Мы выкладываемся на все сто. Каждый безумный день.

Но равны ли мы сейчас? Способны ли понять друг друга и вместе найти путь к сердцам зрителей? Способны ли противостоять внешним и внутренним демонам?

В одном Саске прав. Мы уже попрощались.

Когда дверь в спальню тихонько щелкает, я сам не зная зачем, включаю опоссума и притворяюсь коматозником. Саске присаживается на край кровати, на которой я развалился, и сидит так, в полной тишине, минут десять. Затем он изящно вытягивается рядом, обхватывает мой подбородок кончиками пальцев и ровно произносит:

– Когда ты спишь, то дышишь в два раза медленнее, Наруто.

– От тебя за километр несет алкоголем. Я решил, что лучше притвориться мертвым, чем сталкиваться с тобой лицом к лицу.

– Не строй из себя недотрогу, умник. Чего не спишь?

– Не знаю. Размышляю обо всем подряд.

– И как?

– Не очень. Мыслей много, выводов мало, – немного поерзав, поворачиваюсь к Учихе лицом. – Как там Итачи?

– Выводов много, мыслей мало. Может вам надо уединиться?

– Пошел ты.

Саске замолкает, касается моей щеки губами и трется носом, словно слепой кошак.

– Осталась всего неделя. У тебя нет ощущения, что на нас вот-вот обвалится небо?

– Есть. Но не бойся, я спасу твою рыхлую шкурку.

– Посмотрим еще кого в итоге придется спасать, – Саске целует в уголок губ и неожиданно прикасается лбом к моему лбу.

Один взгляд в его глаза вселяет в меня пугающее спокойствие. Очищает, умывает, словно я с головой окунулся в живительный источник. Чистота и покой заполняют голову до самых берегов разума.

Мы оба знаем больше, чем хотим рассказывать, но не осуждаем друг друга за важные тайны. Мне не хочется терзать Саске, а ему – пытать меня. Всё честно.

Надо же, потребовалось всего четыре года, чтобы научиться верить друг другу. У нас туговато с учебным процессом, когда дело касается чувств.

Молчание не кажется неуютным. Скорее наоборот, уместным. Воздух между нами застывает, густеет, тянется резиной.

Затемненных углов не осталось. А я ничего не боюсь.

Мои единороги наточили рог, напились вдохновения, почистили копыта. Им больше незачем прятаться и некого охранять – я больше не могу быть неподвижным деревом. Может быть, в этой войне мне предстоит переродиться в одного из них.

Мир становится чертовски простым, когда находишь решение загадки собственной личности.

Да, пожалуй.

Одно я знаю точно – уличная магия, которую я создал под каменными завалами, всё ещё действует.

Ее хватит, чтобы выиграть нашу гонку за жизнью.

Потом будет финиш, алая лента, сладкий кругляш медали победителя. Будет триумф. Будет покой. Непременно.

А ты в это веришь… Саске?

========== Об озорстве, парашюте и турнире ==========

Это мост между небом и землей,

Между вами и нами,

Едва изученный путь,

Несмотря на преграды, мы связаны.

(с) Le Roi Soleil – Entre Ciel Et Terre

– Сердечный ритм в норме, вот, взгляните сами, – медсестра протягивает мне лист с результатами анализа и улыбается во все зубы. Надеюсь, она просто любит свою работу.

– Да, действительно, – пока я пытаюсь сделать вид, что что-то понимаю в неровной линии на мелкоразлинованной бумаге, она записывает данные в моем направлении. – Простите за любопытство, но вы случайно не знаете, что случилось с Куренай-сан?

– Ей пришлось уехать, – печально вздыхает девушка. – Очень грустно, она ведь чудесный врач, стольких людей на ноги поставила…

Действительно, чудесный врач, который вместе с насосом зашил в пациента смертельно-опасное устройство. И пусть она хоть тысячу раз хороший человек, даже угрозы – не оправдания.

Конечно, часть меня всегда будет жалеть её. Другая часть – ненавидеть. Однако, будь я на месте Куренай, я бы нашел способ хотя бы сообщить об опасности.

– Спасибо. Что мне делать дальше?

– Запишитесь на прием. Вас поставят в очередь на операцию по извлечению насоса перекачки крови и всё, свобода!

Медсестра мягко кивает на бумаги.

– Долго мне придется ждать своей очереди?

– От недели до месяца, в зависимости от занятости хирурга.

– Что ж, всё ясно. Спасибо.

Покидая кабинет, я думаю о связи Хаку с местными больницами. Что помешает Синтагме вмешаться в ход событий и опять засунуть в меня свой «цветок любви»?

Есть и другой вариант. Когда мы разберемся с шоу, я могу довериться Кабуто, если он возьмется за операцию на сердце. Или, на край, попросить помощи у Джирайи…

– Чего такой мрачный? – Саске поджидает меня у машины.

На него заглядываются все прохожие, особенно дамочки – смотрят чуть заинтересованно и одухотворенно, будто вдруг заметили произведение искусства посреди скучного городского пейзажа.

В мечтательном фиолетовом шарфике поверх длинного черного пальто, рядом с взятым напрокат фольцвагеном, весь нафуфыренный, распричесанный и гордый, как тысяча статуй свободы, он и вправду выглядит обалденно. Без шуток.

Только кто ж ему скажет.

– Я тут подумал… как насчет прогулки? Завтра концерт, вряд ли мы сможем что-то изменить за одну ночь. А так хотя бы проведем время с пользой.

– С какой это такой «пользой»? Время, проведенное в твоей компании, как правило, потрачено в пустую, – ехидно отзываюсь я, запрыгивая в салон.

Вместо ответной едкости Саске молча садится и заводит машину, что уже само по себе странно.

– Что сказали в больнице?

– С моим сердцем полный порядок, но вот извлекать насос теперь придется по записи к новому врачу. Не хочу ложиться под нож в больнице. Кстати, ты же у нас теперь практикующий хирург, как насчет еще одной маленькой операции?..

– Узумаки, ты сегодня точно огребешь.

Пока я давлюсь сдавленным смехом, Саске выруливает на главную дорогу и тихо продолжает разговор, словно прочитав мои мысли:

– Я доверяю Кабуто. Ладно, разберемся с операциями после. Время еще есть.

В салоне так тепло и уютно, что я с удовольствием расстегиваю верхние пуговицы своего ярко-голубого пуховика и растекаюсь по сидению. Может быть, Саске прав, сейчас нам необходимо отвлечься от работы. Усталость и натруженные мышцы в самый ответственный день никому не пойдут на пользу.

К моему огромному удивлению, Учиха паркует машину напротив одного из самых дорогих заведений в центральном квартале. Минуту-другую я в недоумении перевожу взгляд со стильной вывески на Саске и обратно.

– Ты серьезно?

– Можем же мы хоть раз хорошенько расслабиться?

– Потратив половину накоплений?

– Да ладно тебе, концерт всё окупит. Пойдем.

И мне не остается ничего, кроме как плестись за сим новоявленным авантюристом. Хотя какая тут авантюра, скорее уж игра в богатых и успешных.

Внутри нас встречает знакомый дизайн. Очень похоже на первоначальный вариант ремонта в квартире Учихи, эдакий современный модерн а-ля потомок графа Дракулы, строгая серость, мокрый асфальт, прямые углы и чистота линий.

Саске выбирает столик с диванчиками, у дальнего окна, прикрытый ширмой с принтом ночного Нью-Йорка. Тут внезапно обнаруживается, что под пальто у него безупречно выглаженная рубашка. А я, как дурак, без задней мысли выперся из дома в самой обычной яркой толстовке.

– Если ты запланировал это заранее, то мог бы меня предупредить. Я бы надел что-нибудь… подходящее.

– Мне нравится, когда ты выглядишь естественно. Так сказать, в своей шкуре.

Когда он проходит мимо, ситуация начинает весело вилять хвостом, ибо следом тянется шлейф до боли знакомого аромата, от которого у меня происходит маленький коллапс психики. Мурашки разворачивают на коже ритуальные танцы, ноги резко подкашиваются. Но в процессе неизящного падения ниц, я успеваю схватиться за крепкое плечо.

– Учиха…

– Нравится? Производитель на время прикрыл эту линию, но спрос рождает предложение, хм.

Я не отвечаю и, грохнувшись на диванчик, сосредотачиваюсь на глубоких вдохах. Не помогает.

– Ты всегда балдел от него, правда? – с невинным любопытством усмехается Саске. Пока его высочество Превосходство делает заказ, я постепенно прихожу в себя.

Моим мнением он особо не интересуется, но я доверяю домохозяину в вопросах еды. Он как никто другой знает о моих вкусовых пристрастиях.

Боже, ну почему этот аромат так убийственно действует именно на меня?

Так, всё, Узумаки, соберись!

– Смотрю тебя накрыло, – Саске подпирает голову рукой, расслабленно наблюдая за тем, как умилительно офранцуженный официант плывет в сторону кухни. – Я рад, что всё еще могу сразить великого Призрака наповал одной маленькой хитростью. Тайное оружие, ха…

– Ублюдок. Вообще к чему ты тут хвост-то распушил, а?

– Завтра важный день. Так, как может случиться что угодно, я хочу… немного продлить этот момент.

– Думаешь, у нас уже не будет возможности беззаботно посидеть вот так, наедине?

От сказанного по шее ползет холодок, но мне удается удержать на лице слабую улыбку.

– Не знаю. Пока есть возможность, почему бы и нет. Тем более, я хотел с тобой поговорить.

– М? О чем?

– О нас. Что мы будем делать дальше, Наруто? У тебя есть какие-нибудь планы?

– Хм… Я хотел бы в отпуск. Куда-нибудь в незнакомое место, подальше от всей этой кутерьмы.

– К морю?

– Нет. Хочу в неизвестные города. Поглазеть на древние памятники. Куда-нибудь. Ты, я и куча иностранцев. Дикарями.

– Звучит здорово.

– А ты?

Официант чинно ставит перед нами бутылку красного итальянского вина и два бокала. Саске молчит, дожидаясь, пока он разольет вино и оставит нас одних.

– Думаю, я тоже хотел бы поглазеть на другие страны. Попутешествовать. Так что наши планы схожи.

– Тогда, за воплощение идей?

– Ага, – Саске мягко касается моего бокала своим и неожиданно дарит одну из тех самых, редких, уникальных улыбок во все тридцать два, с демонстрацией ути-пути-ямочек на щеках.

Всё, я готов, уносите.

– Чел, кто ты и куда ты дел мою занозу в заднице? Ну знаешь, такой, сволочной говнюк, ходит, ворчит и шипит на всех…

– Сегодня я за него, – пожимает плечами Саске. – Он устал шипеть, наверное.

Через двадцать минут мы принимаемся за ужин, болтая обо всякой ерунде. Саске выбрал блюда с морепродуктами, дабы я в полной мере оценил уровень поварского искусства, сравнив его творчество с работой элитного профессионала.

Саске готовит в миллион раз лучше, но мне удается скрыть своё восхищение. Или не удается. Ну, я пытаюсь.

После ужина он тащит меня на крышу. В глазах пляшет озорство и что-то похожее на детство, где шалости становились способом сбежать от больших проблем. Мы гуляем по краю, держась за руки, словно на первом свидании, сидим на выступе, свесив ноги в сторону проезжей части и думаем – каждый о своем и друг о друге.

Ближе к ночи Саске окончательно сносит потолок. Он включает на телефоне какую-то нудную тягучую мелодию, бросает аппарат на бетонное ограждение и вдруг склоняется передо мной в идиотском бабском реверансе.

– Как насчет танца, Ваше Придурковатое Высочество?

– Нет, слушай, верни моего ублюдка, – почему-то краснея, сползаю с нагретого места. И крепко сжимаю его протянутую ладонь. – Ты очень рискуешь, приглашая меня на танец. Хочешь появиться на концерте со сломанными ногами?

Он фыркает и, мягко притянув меня к себе, утыкается в шею. Спокойный темп медляка убаюкивает, и я быстро теряю желание спорить – слишком хорошо…

– Всё в порядке, – шепчет Саске. – Давай просто побудем так еще немного?

– В тебе умирает романтик? – хмыкнув, аккуратно трусь о теплый висок.

Саске чуть-чуть отстраняется, но я первым поддаюсь навстречу и затягиваю сволочь в долгий, мучительно нежный поцелуй. Тепло губ на контрасте с прохладным осенним ветром, на фоне пьянящего аромата, с утроенной силой будоражит моё прихмелевшее сознание.

– Ты лучший, Учиха. Я люблю тебя.

Это срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать, так что звучит даже чересчур откровенно.

Саске молчит, но выглядит таким серьезным, словно от выражения его лица зависит вердикт строжайшего судьи.

– Не просто. Не просто любишь.

И после этих слов мир для меня меркнет где-то на границах органов восприятия.

– А что же тогда?

Учиха вновь наклоняется к моим губам и шепчет пронзительно, самоуверенно, так, что кровь стынет в жилах:

– Ты от меня без ума.

***

Слияние со сценой – это уникальное чувство. Полное и безоговорочное единство с идеей, ощущение принадлежности делу жизни, истинное волшебство.

На вкус оно как пересахаренный шоколадный пудинг: и тошно, и невероятно, и хочется добавки. Приторная сладость, тающая на языке волнением и незамутненным счастьем, вот что такое сцена.

На ней прошли самые лучшие мгновения моей жизни. Коктейль из дерева, покрытия и чистого теплого света, до отказа наполненный магией, являет собой то, ради чего я существую.

Каждый шаг перед зрителем – это испытание. Кто-то способен возрождаться из пепла каждую секунду, кому-то подобные мучения не по силам. Кто-то ищет в этом избавление, кто-то – выгоду, а мне нужна только любовь.

Десятки голубей разлетаются над головой, аплодисменты звенят в полную силу, и я чувствую искристое, кристальное блаженство. Ради этого стоит сражаться до последней капли крови и умереть, если потребуется, самой страшной смертью.

Сладость растекается под сердцем, течет по артериям, кружит голову.

Я наркоман.

Сцена – мое маленькое, но очень гордое эльфийское королевство. Я здесь хозяин. И как король, я просто не могу проиграть Саске. Только не ему.

За несколько часов шоу мы возрождаемся и расправляем крылья тысячу раз подряд. Если на то пошло, то это самое безжалостное очищение на свете.

Что может быть серьезнее, чем испытание духа перед публикой?

Я отдаю себя ей.

Мое тело.

Мою жизнь.

Мою душу.

Не примут? Пусть.

Не поймут? Бывает.

Полный зал людей. Сотни любопытных глаз. Так много, что стоит только подумать о масштабе, коленки начинают дрожать и в груди замирает, как перед прыжком с парашютом.

Они пришли сюда ради грандиозного обмана. Думаю, желание быть обманутым заложено в нас с самого рождения. Люди хотят верить в вечную любовь, в инопланетян, атлантов, богов и жизнь после смерти. Иной раз мы обманываемся, даже не подозревая об этом. Ищем в пустом тайнике вечных истин то, чего там быть не может, ходим тропинками, ведущими в никуда. И это только ради самих себя.

Простейший принцип самообмана так стар, что укоренился в нас на уровне костей и жил. Глубоко. Глубже, чем живое существо может себе представить.

Иногда кажется, что обман и есть сама суть человека.

Нам лгут близкие, далекие. Звери, глаза, книги. Голоса и мечты. Звезды на небе, даже само небо – все вокруг соткано из ткани человеческих иллюзий.

Так что нет ничего странного в том, что людям нравится обман. Правда – слишком жестокая и пугающая штука. Одна мысль о том, что вне наших маленьких сознаний осталась бесконечность, пугает до чертиков.

Мы лжем себе, что являемся центром мира. Лжем, что знаем всё. Лжем, что понимаем эту маленькую планету-теплицу и изучили космос. Игнорируем то, что один шаг к разгадке тайны открывает перед исследователем сотни новых неизведанных дорог.

Кому хочется знать, что бога нет, а тело после физической смерти, не способно сохранить то, что называют личностью?

Кому хочется видеть, что небо – прозрачное, космос – пуст и бесконечен, история человека – всего лишь череда случайностей?

Лучше пусть будет рай, инопланетяне и судьба. Пусть будут единороги и истинные, проходящие сквозь время и пространство, чувства.

Именно это я и рассказываю своим зрителям.

Верьте в обман. Тогда, возможно, если все мы хорошенько постараемся, фантазия может стать нашей реальностью. Пусть в душе будет Турнир между перченой правдой и сливочной ложью. Пусть у каждого будет своя собственная истина.

Я искренне верю в то, что могу управлять предметами на расстоянии, зажигать лампочки без розеток, заставлять снег появляться из пустоты и падать на головы мирных зевак. Я могу проходить сквозь зеркала, телепортироваться и, конечно же, летать.

Саске может безболезненно и безвредно разбирать людей на составляющие, читать мысли, гнуть металл, ускользать из любых ловушек.

А если совсем честно, только по секрету…

Мы можем всё. Абсолютно.

Секрет в том, что никакого секрета нет.

Мы всего-навсего люди.

Комментарий к Об озорстве, парашюте и турнире

Мелодия, под которую парни кружатся на крыше:

Le Roi Soleil – Entre Ciel Et Terre

========== О нежеланном, улыбке и разрушенной судьбе ==========

Я снова пойду по пути огня.

Не важно, насколько больно.

Поскольку, известно точно

Света много, а ночь длинна.

Теперь я знаю правду.

И я могу улыбнуться

Наконец-то, я понял…

Что я и есть солнце.

(с) Кiuas – Lights are many

После концерта, как и в прошлый раз, вокруг наших разнеженных вниманием персон много шума и беготни. Сразу за кулисами начинают поздравлять помощники и коллеги, далее идет продолжительная фотосессия с гостями и персоналом. Буквально за полчаса этих метаний я устаю так, как не уставал даже после особо суровых тренировок Хидана.

– Ты этого хотел, – невозмутимо бросает Саске, хотя и под его веером бесконечных масок змейкой проскальзывает усталость. – Теперь терпи.

– Я уверен, половина этих кадров отправится на сайт, строчить новые истории о нас. Итачи будет в восторге.

– Кстати о птичках, не знаешь, где он? – Учиха бегло сканирует толпу постепенно рассасывающихся людей и снова поворачивается ко мне.

– В последний раз я видел его с Неджи. Около гримерок. Они фотки просматривали.

Ни разу не бережно хлопнув меня по плечу, Саске кидает:

– Не дрейфь и отвлеки их. А я попробую его найти.

И исчезает по направлению к дальней лестнице.

Ближе к началу официальной тусни, мне удается смыться и найти временное убежище в кабинете Какаши.

– Поздравляю с удачным шоу! – но не тут то было. Хатаке, выслеживающий меня с холла, заходит следом и ухмыляется во всю хитрую морду. – Сегодня я был готов поверить, что магия существует.

– Так и есть, Какаши-сан, – стянув с себя изрядно потрепанный народом плащ, подхватываю со стола бокал ароматного розового шампанского. – Мы душу продали за то, чтобы ею управлять.

– Балбес, – беззлобно бросает директор «Каллапсо». – А если серьезно, чудо, что всё завершилось настолько хорошо. Я до последнего не верил, что вы рискнете засветиться на весь город… тем более перед толпой акул, которая наведалась к нам в гости.

Я так и застываю с недонесенным до губ бокалом.

– Вы это сейчас о чём?

– Что? – поправив безупречно подобранный галстук, Хатаке позволяет себе задержаться в моих глазах. – Ты же не думал, что тебя оставили без присмотра? Ты слишком видная фигура, чтобы разгуливать по охотничьим угодьям маскарада в гордом одиночестве. Саске за телохранителя можно не считать, он не меньшая опасность, чем пьяный водитель за рулем грузового автомобиля.

– Вы? Вы следили за мной? Если речь о маскараде, то… вы на стороне Данзо?

– Не совсем, но я уже давно выбрал сторону. И как бы странно не звучало, ты будешь рад, что всё сложилось так, как сложилось.

– Буду, значит? – опасливо отставляю бокал. Надеюсь, там не было какого-нибудь яда или чего похуже. – А как же…

Боже, когда все это началось? Неужели я сделал ошибку уже тогда, когда принял приглашение в «Каллапсо»?

– Не стоит так переживать. Пойми, я не желаю тебе зла. И никогда не желал. Но я был вынужден выполнять данное обещание.

– Стоп, при чем тут обещания?

– Давай попробуем еще раз. Наруто, я не на стороне Данзо. Просто тебе следует знать, что твоя семья играет важную роль в моей жизни. Прости, что вываливаю это вот так, но мне приходилось держать тебя поблизости.

– Тогда я не понимаю. Я…

– Не ломай голову. Всё проще, чем кажется. А теперь, прошу меня извинить.

– Стойте! – но мой крик летит Хатаке в спину, и дверь за ним громко захлопывается. Бежать следом, чтобы добиться ответов, не хочется совершенно. Если всему этому суждено так закончиться, пусть.

Лишь оставшись в одиночестве, я понимаю, насколько ужасна наша шахматная партия. Оказывается, у меня не было возможности выбирать. С самого начала.

Львиная часть моей жизни – заранее спланированный спектакль? Куда еще судьбоносные сволочи засунули свои длинные пальцы?

Пока я верил в чудо, оно было таким реальным.

А разочарование похожее на печаль человека, случайно узнавшего секрет исчезающего слона. Стоило заметить поддерживающие тросики и зеркала – всё волшебство рассыпалось серой грязью.

Что же мне теперь делать с этим знанием? Есть ли смысл пытаться вырваться из ловушки, когда пружина уже сработала?

И зачем всё это, в конце-то концов?..

Когда дверь снова приоткрывается, я готов увидеть там свою смерть, но это всего лишь Итачи. Каким образом он нашел меня и путь к директорскому кабинету, остается загадкой.

– Я не могу дозвониться до Саске. Ты его видел?

– Он пошел тебя искать. Видимо, вы размину…

Тут я вскакиваю с кресла, словно в лицо брызнули кислотой. От резкого рывка оставшиеся на подносе бокалы соскальзывают и рассыпаются у деревянных ножек стола осколками и розовыми брызгами.

– Итачи, скажи, что ты шутишь.

Учиха сначала смотрит удивленно, но постепенно и до него доходит.

– Пошли. Быстрее, давай!

Реальность смазывается в однообразное полотно: коридоры, улыбающиеся люди, знакомые лица, светлые цветные пятна. На нас оглядываются, окликают, кто-то смеется, кто-то бесполезно пытается что-то спросить.

Саске нигде нет.

Паника съедает едва распустившиеся лепестки счастья в моей душе. Усилием воли я заставляю себя остановиться около лестницы на третий этаж, чтобы подумать. Кто мог его видеть? Где он мог задержаться? Что могло произойти?

– Это тебя, – голос Итачи иглами врывается в сознание.

Я беру мобильный, словно в трансе. И уже прижимая трубку к уху, понимаю, что теперь ловушка действительно захлопнулась.

– Бонни, – шуршит мягкий, низкий голос. – Ты знаешь, где меня искать.

– Если хоть один волосок…

– Клайд будет в порядке, если ты не станешь задерживаться. Только старшего не бери, он здесь нежеланный гость.

Гудки.

Короткие, тяжелые, убийственно равнодушные гудки.

Саске…

***

Когда кто-то говорит о счастье, которое у каждого «под носом», за которым «не нужно гнаться», он, как правило, ничего не смыслит в борьбе за место в жизни.

Это ребенок, еще не ступивший на тропинку самостоятельности, с молочным ореолом вокруг губ и блеском чистой наивности в глазах.

Ныть, страдать и жалеть себя в сотни раз проще, чем каждый день просыпаться с улыбкой. Счастье – это работа. Тяжелая, ежедневная, изнуряющая борьба.

Борьба с жестокими реалиями. Борьба с болезнями физического тела, борьба с томлением души.

Будь счастливым!

Кричит тебе очаровательный мир рекламы, психолог и социальный плакат в метро.

А кто-нибудь где-нибудь пытался объяснить, что же это за «будь» такое мифическое? С чем нужно мириться, чтобы «будь»? Кем надо стать, чтобы «будь»? Кого надо найти, чтобы «будь»?..

Каждый для себя решает сам. И каждый сотню раз ошибается.

Отношения, дом, мебель, хобби, работа, дети, отпуск, поиск смысла и ответов.

Маленькая часть сотен путей, где через каждый шаг кровавое пятно от чьего-то разбитого носа. Так и выглядит жизнь – это пятна. И счастлив, пожалуй, тот, за чьими пятками этих пятен больше всего.

Будь счастливым!

«Наруто, пожалуйста, будь счастливым».

Так говорила моя мама, когда думала, что я сплю. Она считала счастье единственной ценной валютой, необходимым жизненным минимумом. Она просыпалась с улыбкой, рисовала с улыбкой, готовила с улыбкой и смотрела на нас так, будто мы – то единственное, ради чего стоит улыбаться.

Машина тормозит у крыльца моего излюбленного ночного клуба, и Итачи, заглушив двигатель, поворачивается через плечо. На его лице удивительное равнодушие – ледяное, пугающее. А я пытаюсь держать уголки губ приподнятыми, хотя они дрожат, а всё остальное тронуто мукой.

Зато теперь я вспомнил самый главный урок моей матери.

За счастье надо бороться. Каждый день, каждую секунду.

– Со мной нельзя, Итачи.

– Я не могу отпустить тебя одного.

– Прости. Я прошу тебя остаться здесь. Возможно, нам придется убегать. Лучше, если кто-то будет к этому готов.

Он знает, что я прав. Знает, и всё равно бьет кулаком в руль от злости.

Это первый раз, когда я вижу Итачи таким.

– Иди. И, пожалуйста, вернитесь целыми. Вы оба.

Старший Учиха прикрывает глаза рукой, и я выскальзываю из машины, пока не увидел его слабости.

Итак, мое единственное оружие – это улыбка.

И я иду навстречу неизвестности, прикрываясь ею, как щитом.

***

Лифт приветливо пищит и распахивается на седьмом этаже. Кстати, почему-то именно сейчас мне приходит в голову, что эти семь этажей, как семь смертных грехов. Похоть – первый, общий зал. Праздность – второй, зал с балконами и барными стойками. Зависть это, наверное, третий этаж, полный комнат местных бандюганов. Гнев – арена…

А этот, верхний, похож на гордыню.

В пыточной меня ожидает Данзо в своем любимом шикарном кресле и темном кимоно. Над ним бесстрастной фигурой возвышается Хаку. Больше в комнате нет практически ничего, словно всё было продано или вынесено в другое место.

– Добрый вечер. У меня к тебе новое предложение, Призрак-кун. Присядь, прошу тебя.

Молча сажусь на стул напротив. Но стоит мне столкнуться взглядом с Хаку, как слова сами слетают с губ:

– Вы ничего не добьетесь, пока я не буду знать, что с Саске.

– Он цел и невредим, – с наигранным спокойствием отвечает старик. – Я хочу рассказать тебе правду, Наруто.

Он разводит сухими руками, улыбается тепло. Эдакий добрый старичок-садовник, протягивающий милой девушке самый симпатичный цветочек с клумбы.

– Всё дело в том, что ты на…

Выстрел.

Я успеваю закрыть глаза, прежде чем капли горячей крови веером рассыпаются в воздухе и окропляют мое лицо.

Когда я вновь поднимаю веки, голова Данзо запрокинута вбок, лицо окаменело в маске наигранной доброты, пустые глаза смотрят прямо на меня и из темного отверстия от пули стекает крупная алая капля.

С другой стороны его череп раскурочен. Видны ошметки и угловатые края разбитой кости.

Зрелище действует на меня предсказуемо. Тело, мозг и душу окутывает темное полотно шока.

Но страха нет.

Хаку делает несколько шагов. Звук отражается эхом, как в каком-нибудь глупом фильме о серийных убийцах в чистеньких смокингах и лакированных туфлях – цок-цок-цок.

Он мягко кладет оружие на шикарную тумбу из какого-то там благородного лакированного дерева, давая мне минуту-другую переварить ситуацию.

Я не могу даже удивиться. Просто предательство. Просто от людей, связанных с Синтагмой, не стоит ожидать ничего другого.

– Не люблю я такие смерти. Он даже понять ничего не успел.

– Он ведь был твоим боссом, – непонятно зачем говорю я. Шок проходит, уступает место тошноте и ужасу, тянущему в бессознательное. Его кровь на моем лице… на моих губах…

Данзо мертв.

– Именно. Был. Знаешь, я ждал этого так долго. Ждал вашего шоу. Ждал… как Хатико. Когда же, наконец, мой хозяин выйдет из своего маленького замкнутого мирка…

Хаку подходит ближе, наклоняется, стирает костяшками пальцев кровавые разводы с моей щеки. Ласково. Но я слишком хорошо знаю, как много фальши в этом человеке.

– Ты доволен? А теперь, почему бы тебе просто не отпустить меня?..

Рука Хаку опускается ниже. Тонкие пальцы охватывают шею, словно паук – брыкающуюся муху. Дыхание обрывается. Боль пронзает позвонки, когда ублюдок дергает меня вверх, заставляя встать на ноги. Стул падает, и этот грохот приводит в себя, помогая вернуть контроль над телом.

– Разве ты не хочешь покончить с этим? – кольцо пирсинга почти касается моих губ. – Я должен сделать из тебя достойного игрока.

От резкого удара в животе раскрывается огненная воронка. Хаку отбрасывает меня, словно кукольного болванчика, к дальней стене. Но за время тренировок с Саске тело так привыкло цепляться за равновесие, что я возвращаюсь на ноги автоматически, на уровне рефлекса.

– «Должен», значит? Слишком много людей считают, что имеют право лезть в мою жизнь! Какого черта вам всем от меня надо?! Я не собираюсь становиться ни боссом, ни чьим-то мальчиком на побегушках, ясно тебе?!

– Правильно. Злись, – Хаку изящно вытаскивает странный двухсторонний кинжал откуда-то из-за спины. – Без гнева эту партию тебе не выиграть.

– Да не собираюсь я выигрывать!

Прежде чем мне удается проанализировать свое положение, Хаку нападает. От холодного оружия мало шансов защититься голыми руками, но у меня в запасе есть парочка хитростей Хидана. Они помогают уйти от прямой атаки, несмотря на явный перевес сил.

Я устал. Как же я устал от всего этого…

– Почему бы теперь тебе не возглавить шайку отбросов?!

– Со мной уже покончено.

Его ответ вызывает замешательство на какую-то несчастную секунду. Однако этого достаточно, чтобы выбить меня из ритма боя. Кинжал падает на выставленную в защитном жесте руку, боль отрезвляет и активирует тайные запасы энергии в моем выжатом под ноль теле.

Краем глаза я цепляюсь за пистолет, непредусмотрительно оставленный на тумбе.

– Ты принес пулю, Наруто? – рассматривая кровавый след на лезвии кинжала, Хаку тянет время. Или просто наслаждается нашим танцем смерти. – Пулю, которая дважды спасла тебе жизнь?

– Она всегда со мной.

Благодаря заминке, мне удается перехватить преимущество, ударить по уязвимому месту и сбить гипнотизера с ног. Я срываюсь раньше, чем он успевает пошевелиться и дрожащей рукой хватаю пистолет.

От нескольких коротких ударов звенит в ушах. Хаку оказывается ловчее, и прижимает меня к стене, едва не вгоняя лезвие в живот. Я перехватываю кинжал поверх его руки. И прижимаю дуло пистолета к лихорадочно бьющейся вене.

– Ради бога, Бонни. Ты не сможешь.

– Уверен, что настолько хорошо разбираешься в людях?

Бросив взгляд вниз, я убеждаюсь в том, что кинжал действительно с двумя лезвиями. Это не украшение рукояти.

– Нравится? – хриплый голос снова звучит практически внутри меня, в моем собственном разуме. – Я заказал его специально для нас. Ты ведь не нажмешь на курок, а тут… только погляди – ослабеешь, и я вгоню иголку тебе в кишки.

– То же касается и тебя…

– Верно. Но так даже интереснее.

– Что значит «покончено»?.. Что ты хочешь этим сказать?

В холодных и темных глазах Хаку проскальзывает тень сомнения. Мне непонятно, с чем это связанно, но я пробую поймать мысль за хвост.

Надо вытянуть из него суть.

– Только что на твоих глазах я убил Данзо. Ты понимаешь, что это значит?

– «Синтагма» лишилась головы? – разговор поддерживать всё тяжелее – моя рука устает, острие кинжала впивается в кожу.

Я должен что-то сделать, пока могу. Хоть что-то!

– Она таракан, Наруто. Может жить дальше и без таких мелочей. Видишь ли, какая история… камер здесь нет. И ты единственный свидетель.

– Почему сейчас? Почему ты не сделал этого раньше? Я не понимаю… зачем тебе я? Зачем всё это? Поддельные счета, эта глупая игра в «босса»? Роза? Зачем?

– Я должен был проверить, достаточно ли сильно ты любишь жизнь.

Давление внезапно усиливается настолько, что я практически не могу сопротивляться. Лезвие вгрызается в мясо, тянет жуткой болью. Мой влажный палец скользит на курке пистолета.

Одно усилие. Всего одно.

Я должен его убить.

– Ты не застрелишь меня. Саске не хотел бы этого, правда?

Что?

– Саске никогда не простит… но ты можешь сказать ему, что это была самооборона. Придумать что-нибудь. Хотя после того, как ты всё поймешь, это не понадобится.

– Хаку, зачем?

Он склоняется вперед, заставляя меня буквально вжаться в стену и пустить остаток сил на борьбу с кинжалом.

– Что же ты? Я вот-вот тебя убью. И ты не станешь стрелять?

Шепчет. От этого шепота внутри меня волнами поднимается отчаяние. Здесь я и погибну. Именно здесь всё закончится.

– Только не для собственной защиты, да?..

Мы смотрим друг другу в глаза так долго. Невыносимо, нестерпимо долго. Когда у меня не остается сил, Хаку говорит в голос:

– Я рад, что сделал правильный выбор.

И расслабляется, позволяя мне загнать лезвие ему в живот. Это происходит быстро, слишком быстро, чтобы можно было хоть что-то сделать.

Защитить себя в этой схватке означает держать клыки в чужой шерсти, пока не перестанет течь кровь. Пока один из нас не сдастся.

Она льется на мою руку, на запястье. На одежду, когда я роняю пистолет и пытаюсь поймать оседающего Хаку за шею. Мы сползаем по стене вместе, в объятиях, но у меня нет сил разжать белые от напряжения пальцы и выпустить оружие.

– Да. Всё правильно. Всё верно… – словно в пустоте, голос проникает сквозь меня невидимыми нитями. – Не бойся, мне не больно. Я умею контролировать боль. Правда, гипноза хватит ненадолго.

– Зачем? Зачем? Ну… зачем? – словно идиот повторяю я, пытаясь хоть как-то зажать открытую рану темной тканью его водолазки. Если вытащить оружие, он умрет за пару минут.

Хаку сдавленно смеется.

– Ты любишь жизнь, правда? Какой бы она ни была… темной или белой. Это странно – любить свои фигуры. А теперь, послушай.

Его руки обхватывают мои щеки, а глаза снова впиваются в лицо. Только теперь я его не узнаю. Это не Хаку. Кто угодно, но только не он.

– Тебя больше не существует. Ты – сила. Ты должен уничтожить всё. И стереть «Синтагму» подчистую.

Что?

В два удара сердца всё встает на свои места. Один-единственный вопрос заполняет мое естество, словно по венам текут слова.

Что? Что?

– Что?

– Прости, ладно? Это был самый сложный фокус в моей жизни. Куча смертей. И одна разрушенная судьба. Но…

По подбородку Хаку течет темная капля, но он продолжает говорить, как ни в чем ни бывало:

– Но ты можешь это сделать. Отказаться от себя ради спасения чужих жизней. Только ты.

– Чьих?

– Тысяч таких, как я. И Итачи. Рабов. Пленных. Они все были живые. Ты понимаешь, Наруто?.. Живые… а они… они резали нас. Они заталкивали в нас свои Розы, веря, что могут победить одной только силой. Но ничего не вышло. Хах… а я ведь его вытащил. Я смог убедить Данзо, что Итачи нам нужен. Смог спасти… хотя бы его.

Хаку сглатывает и прикрывает глаза, смаргивая влажную пелену.

– Это очень тяжелое бремя. Но у тебя будет команда. Я позаботился об этом, – его губы на секунду трогает улыбка. – Команда отличных орудий. Лучших из лучших. Но отныне тебя, Узумаки Наруто, больше не существует.

– Почему я? Почему не ты?

– Я больше не могу бороться, – остаток улыбки стирает чудовищная мука. Это первая сильная эмоция, которую я вижу на этом удивительно красивом лице. – Я устал. Так устал… Понимаешь, ты… больше некому. Кто-то же должен. Кто-то чистый. Кто-то упрямый, с несгибаемой волей.

– Я не такой…

Хаку кладет голову мне на плечо.

– Такой. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я наблюдаю так давно, что изучил даже твои привычки. А ты же прозрачный, Бонни…

– Как давно?

– Когда-то ты пригласил меня к себе за стол…

Вспышками из моей памяти появляется юноша с Бала Элифеса. С того самого, где Саске впервые появился в образе Жемчужинки.

Лисья маска.

Он образовался в моей жизни гораздо раньше, чем я думал. Чем я мог себе представить.

– Неужели нельзя было обойтись без… всего этого?

Хаку снова выпрямляется. Его лицо белее снега. Я не заметил, как много крови вылилось из раны.

И не смог бы.

Меня просто не существует.

– Смерть – это лучшее, что ты можешь для меня сделать.

Когда он поднимает глаза, мне кажется, что мир вот-вот перевернется вверх тормашками. Он пережил такие ужасы, что смерть кажется ему сказочным королевством отдыха.

Тонкие брови сходятся вместе, дыхание Хаку сбивается.

– Всё. Это больно. Пока я еще могу, слушай… Теперь ты должен измениться. Саске – твоя ахиллесова пята. Его убьют первым. У тебя не должно быть никаких слабостей. Ты же знаешь, что одна спасенная жизнь стоит сотен разрушенных судеб. Всё это – стоит. Вся эта… ложь. Ты обещаешь спасти их всех? Всех до единого?

– Хаку? Нет… я…

Он слабеет, опадает на меня, обрушивается на плечи, на руки.

– Пусть моя пуля станет символом твоей непоколебимости. Обещай.

– Да. Я смогу.

Его пальцы начинают дрожать. Лицо снова искажает чудовищная мука.

– Пожалуйста, сделай это.

– Нет. Нет…

– Тебе придется убивать. Не раз и не два. Я твой учебный… полигон. Взлетная полоса. Учись стрелять из жалости. Отныне и навсегда ты больше не имеешь права быть слабым.

В неловком порыве он вытаскивает пистолет из густой лужи крови.

– Ты же не станешь наблюдать, как я делаю это сам?

Вкладывает в мою руку. Находит в себе силы поднять голову и посмотреть понимающе, с мудрой теплотой. Я позволяю ему обнять меня до боли, до дрожи в мышцах.

– Знаешь, я никогда не любил. Но, мне кажется, это было близко…

Хаку касается моей щеки губами. На коже остается холодок металла.

Последние слова он вышептывает сквозь болезненные стоны.

А потом я нажимаю на курок.

И пока затихает его пульс, в моем сознании, словно на повторе звучит страшное, тяжелое, последнее:

«Я сделал всё это только ради тебя».

И больше ничего не остается.

========== О неудачном дне ==========

Я хотел быть сильным.

Хотел быть на шаг впереди. Хотел заранее знать дорогу, по которой собрался идти впервые. Найти лазейки, преодолеть препятствия, обойтись малыми жертвами ради большой победы. Но, если подумать, с самого начала у меня не было шанса найти этот путь. Всё познается кровью, и земной ад – не исключение.

Я хотел быть сильным.

Сильнее всех. Всегда.

Это мой навигатор, вектор, направление, стрелка компаса и звездный ориентир. Не сдаваться. Не опускать руки. Быть сильным. Но на моих ладонях чужая кровь. А значит, один из выбранных поворотов привел к тупику. И оказавшись один на один с непреодолимой стеной я слабее, чем когда-либо.

Обрывистый звук шагов звучит пугающе-спокойно.

Наши глаза сталкиваются и правда рассекает трещиной то, что называлось… а, впрочем, у этого до сих пор нет подходящего названия.

Из его разбитой губы течет по подбородку. С моих рук капает на пол.

Красное.

Под тревожной темнотой глаз залегли страшные тени, волосы облепляют лицо скомканной черной паутиной. Он не удивлен. Не испуган, не шокирован даже. Просто… ранен.

Саске выдыхает тяжелый воздух, сглатывает и на мгновение прячется под светлыми веками. Давит любые эмоции. Если он даст им волю, страх разрушит то, что осталось.

Я понимаю. Понимаю всё: проблеск бешенства в ледяной решительности взгляда, пустой глазок нацеленного на меня оружия и дрожащие плечи. Понимаю и волнообразные приступы боли, накатывающие ударами, словно в самый суровый шторм. Потому отвечаю прежде, чем Учиха успевает спросить.

– Я убил Хаку.

Какая-то невидимая струнка рвется. Рвется, звенит и разлетается на мелкие жалкие кусочки.

Саске опускает взгляд вниз, на моё окрашенное в алый концертное одеяние. И спрашивает медленно, тихо, по слогам:

– Что произошло?

Он знает, что я не стану ничего объяснять. Он слишком умён, чтобы питать какие-то эфемерные надежды. Саске, в отличие от меня, никогда не ждал подходящего момента, милости с неба и удачных дней. Так что и сейчас он спрашивает только потому, что должен хоть что-то сказать. Хоть как-то зацепиться за реальность.

Но это чертовски больно, верно?

Как соленым крюком под сломанные ребра.

– Ты не сможешь. Ты не сможешь выстрелить. Так что не надо, Саске.

Пришибленный и замороженный, он начинает оттаивать. Точнее, таять. У нас ведь еще не придумали безопасного способа вернуть в относительно живое состояние человека из морозилки?

Интересно, кому с ним пришлось драться? Хидану, Кисаме? Или, может, Нагато? Кто сейчас лежит без сознания в той комнате, где он пришел в себя?

– Я предупреждал тебя, – сдавленно выдыхает Учиха. – Предупреждал…

– Ты хотел бы выстрелить. Но не сможешь, – я позволяю себе запрокинуть голову и полной грудью вдохнуть отвратительный запах свежей крови. Почему я даже тошноту не чувствую? Раньше ведь терял сознание…

– Посмотри на меня, Наруто.

Я слушаюсь.

Похоже, это и правда конец, да?

Лицо Учихи похоже на треснувшую маску старой фарфоровой куклы. Но даже сейчас он красивее всех живых, которых мне приходилось встречать на своем пути. И красота эта не только физическая – чистый огонь его души горит так ярко, что способен затмить всё вокруг.

Я в окружении трупов, но могу смотреть только на него. И так было бы с любым, не только со мной. Я не особенный и не избранный.

А Учиха кристальнее любой чистоты. Весь такой из себя мрачный, темный, заклинатель змей, иллюзионист-тень, злодейшество зла…

– Тебя… заставили?

– Ранить. Но не убить. Так что… нет.

Мое фальшивое равнодушие срезает поддерживающие тросы. И Саске срывается, зло отбросив пистолет. Хватает за ворот, встряхивает как следует и рычит разъяренным зверем.

Зверь…

Но воспоминание о нашей единственной по-настоящему жестокой драке удерживает от первого удара. А еще он видит, что я не стану бить в ответ. Мне нечего отстаивать в этом споре. Для Хаку я – что-то вроде последней надежды, но для Учихи всё верх тормашками, и что бы я не сказал, это не изменится.

Саске убьют первым.

Я не могу взять его с собой в эту битву…

– Я предупреждал, что остановлю тебя.

– Если я скажу, что так было нужно, ты поверишь?

А было ли когда-то просто? Нет, не было.

Он всё-таки бьет. И я впервые узнаю, каково это, когда Саске не жалеет и не контролирует силу. Он мог бы вырубить меня с одного такого удара, но, благо, попадает в острую кость скулы.

Когда я нахожу силы, чтобы открыть глаза, он стоит, согнувшись пополам. С кончика носа капают прозрачные капли, руки сжаты в белые кулаки и теперь тоже перепачканы.

– Нет…

– Отойди от него, Учиха.

Как только в наш разрушающийся мир пробивается чужой голос, во мне активируется аварийная система тревоги. Я узнаю и тембр, и интонации, но рефлекторно прикрываю Саске собой, даже зная, что опасность никому не грозит.

– Опусти пушку, Хидан, – не знаю, откуда у меня берутся стальные нотки в тоне и почему вдруг становится так легко говорить. – Он не опасен.

Хидан переводит цепкий взгляд на мертвое тело Хаку, которое я, как мог, привел в порядок.

– Значит, всё кончено.

Затем он смотрит в мою сторону. Между нами возникает понимание. Полное и безоговорочное. Он – из моей новоиспеченной команды, скорее всего, тот, кто должен ввести в курс дела. Или что там Хаку мог ему поручить…

– Хидан, у меня задание для тебя, – я не хочу видеть Саске после того, как скажу это. Поэтому отворачиваюсь и отхожу в сторону Данзо, навечно застывшего с нелепой улыбочкой на морщинистом лице. – Уведи его отсюда. Внизу с левой стороны стоит машина, там ждет Итачи.

– Наруто? – этот сиплый, сдавленный хрип наверняка будет сниться мне в кошмарах. В тех же, где у людей из плеч растут ветки, где цепями звенит тишина и заточен психослед Хаку.

Сжав руки до боли в пальцах, мне удается перетерпеть спазм в груди.

– За его безопасность ты отвечаешь головой.

Наконец, я собираюсь с силами, чтобы обернуться.

– Ты…

– Я остаюсь.

– Что?..

– Я остаюсь. Здесь. Ненадолго, но, я думаю, у меня есть пара часов, пока информаторы не прознали о смерти Данзо и Хаку.

– Уже, – вмешивается Хидан. – Большая часть руководителей еще не знает, что произошло, но информация уже поползла. Здесь нет камер, но есть взломанная прослушка. Остановить это невозможно, так что нам пора, пока есть шанс скрыться.

– Что значит «остаюсь»?! – Саске цепляется за слова, просто потому, что зацепиться больше не за что. – Ты… что?..

– Хидан.

Преступник без особого труда скручивает Учиху в относительно безопасном захвате, чтобы не вырывался по пути из здания. Мне приходится наблюдать за этим, но лучше так, чем не видеть совсем…

Вдруг это самый-самый последний раз?

Саске думает о том же. Мы вообще стали думать почти одинаково за то время, что были вместе.

Столько ошибок было совершено. Столько носов разбито и крови пролито…

– Наруто!

Он кричит и упирается, но Хидан всё-таки сильнее. Мне ли не знать.

Перед тем, как исчезнуть за поворотом к лифтам, Учиха сбрасывает все маски и, кажется, готов умолять. Готов всё мне простить – и убийство, и этот спектакль, и наигранное равнодушие.

Наши взгляды отчаянно сцепляются. Будто тело за душу и душа за тело – в момент смерти. Это агония. Конвульсии.

Жалкие попытки.

Если бы я только знал, что такую боль можно испытать, я бы выбрал другой способ умереть.

Наигранное равнодушие…

Весь мой ублюдочный костюмчик рассыпается в пыль, стоит ему пропасть из поля зрения. Болью прошибает всё – живот, грудь, то место, где должно быть, рвется моя душа. Я даю себе слабину, дождавшись, когда звякнет лифт, и затихнут звуки борьбы.

Как хорошо, что в этой комнате звукоизоляция.

Как хорошо, что никто не слышит мой крик.

Такое выдержать не каждому под силу – это хуже, чем отрубленная конечность или обнаженные нервы. Это смертный приговор, с моей подписью и печатью. Будет приведен в исполнение… как только я закончу то, что начал Хаку.

Как только я переверну вверх дном, разложу по кирпичикам и перетру в пыль всю эту гнилую систему человеческой купли-продажи, грязных денег и больных на всю голову руководителей.

А пока я могу только рыдать и душить в себе желание сорваться, чтобы сейчас же догнать его и, обняв до хруста в руках, уверить в том, что это глупая шутка. Это была шутка, да, совершенно точно…

Но это правда.

Правда.

Иллюзий больше нет и быть не может. Никаких фантазий. Никаких фокусов. Никакой доброй лжи.

Единорогов не существует.

Любви не существует.

И меня тоже нет.

Но я так хотел быть сильным…

***

– Ты расскажешь мне правду?

Хидан откладывает влажную серо-красную тряпочку, которой пытался оттереть пятна со своих пальцев и слабо усмехается.

– Я не умею плести паутину из слов, как эти чертовы ретрансы. Так что придется тебе потерпеть.

– «Чертовы»? Их было много?

Кивнув, Хидан быстро проверяет стык в темных бархатистых занавесках, прикрывающих салон джипа от внешнего мира. Ему явно нечем занять руки.

– Хаку тоже. Только он был намного хуже. Он вообще был… намного хуже их всех. Сначала Сасори – сосунок без тормозов, потом Итачи, потом Дейдара, потом Хаку. У Данзо было много приближенных, но эти выделялись особенно – то своим умом, то хитростью, то долбанутостью на всю голову. Ладно, суть не о том… ты ведь правды хотел.

– Почему ты согласился помогать мне?

– Сразу перед вашим возвращением в Синтагме кое-что произошло. У Данзо была одна отличная точка по продаже душ. Мягко говоря, это и была центральная казна, – но кто-то настучал в нужное место, и ларек накрылся тазом, а репутация Данзо – ссаной тряпкой. Власти начали суетиться, появились подозрения и шевеления, которые могли повлечь за собой полный крах, но старперу, как всегда, удалось вовремя сунуть конец в воду. Никаких доказательств, никаких свидетелей, даже здание было взорвано – он стер пыль со стола вместе со столом. Начался активный поиск виновника или зачинщика. Другими словами, чистка. Шею мыли всем, и я не исключение. Как ты мог заметить, клуб перестал принимать посетителей, а личные разборки с вами, Зецу, Элифесом, Властями, Учихами, Сенджу и их Банком временно потеряли статус важности. А ты думал, почему вас с Саске до сих пор не размазали по стеночкам ровным слоем? У Данзо были проблемы посерьезнее, так что он доверил эту часть ответственным лицам. Поиск крысы – Нагато, геев-фокусников – Хаку, Элифес и Сенджу – Кисаме и Мифунэ. Но старика уже накрыла паранойя. Он по-громкому ехал с катушек, убивал и пытал всех подряд. Последней каплей стала продажа Яхико. Да-да, он просто сунул ему розу, объявил крысой и продал, пока рядом не было Нагато. Ниточка привела к Мадаре, но это уже и не важно – мы поняли, что находимся в опасности и всё это пора сворачивать. Хаку взял на себя роль поводыря, готового разрушать изнутри ради сохранности чужих шкурок. За последнее время он нажил столько врагов, что попадись кому-нибудь из них, то непременно оказался бы на сковороде. Его бы снова сделали рабом.

– Он хотел освободиться?

– Сама по себе свобода Хаку не интересовала, а вот месть – другое дело. Он просил дать ему прервать жизнь Данзо и убедил, кого мог, что мы должны помочь тебе доделать дело крысы и спилить оставшиеся столбы. Спасти людей. И Яхико. Но это… еще и наша работа. Мы наемники, прятаться по углам не привыкли. Плюс, теперь все средства Синтагмы на твоих счетах. Хаку искал кого-то, кто мог бы, получив многонулевые чеки, доделать дело, а не свалить куда-нибудь на острова. Нам он не доверял. Тебе вот, доверился.

– И сколько же их, оставшихся?

– Я полагаю, сотни. В карман текло рекой. Данзо мог позволить себе нанять людей, купить людей, порезать их на квадратики, заплатив другим людям. И попридержи коней Хаку еще чуть-чуть, думаю, всё до этого бы и дошло. Проблема в том, что Данзо параноидальничал на всех фронтах и народ в курсе, что где-то в центральном гнезде была крыса. Им проще устранить всю толпу, чем искать виновника. Наша задача устранить их до того, как они устранят нас.

– Но при чем здесь я?

– Скажу честно, я сомневался. И пытался отговорить Хаку. Но теперь, вижу – ты там, где должен быть. И пока наши цели совпадают, мы будем сопровождать тебя. Наемники есть наемники, Наруто. Хаку не хотел бороться, а мы – не станем, если никто не пообещает достойную плату. Но… скажем так, есть кое-что еще.

Нагато за рулем бросает на нас взгляд сквозь зеркало заднего вида. Когда я без сил оседаю на спинку сидения, Хидан рассеянно ухмыляется.

– Но давай об этом после, босс. Советую поспать. Вряд ли тебе удастся нормально отдохнуть в ближайшие несколько дней.

Моя нервная система настолько истощена, что мозг воспринимает совет как руководство к действию. И даже неприятно прилипшая к телу ткань и неудобства не способны помешать моему сознанию уйти в тень.

Хочется забвения, но…

Мне снится Саске. Совсем мелкий. Шелковой лентой проскальзывает в сон, стоит лишь немного прикрыть уставшие веки. Он сидит ко мне спиной на небольшом старом пирсе и смотрит куда-то в серовато-синюю дымку горизонта. Мне чертовски хочется подойти, но страшно. Так страшно, что колени сводит нервной дрожью.

Еще он снится мне юношей. Немного странным, с заскоками, злым, как тысяча голодных волков, и с холодным, прошивающим насквозь взглядом. Но я знаю, точно знаю, что внутри он не такой – а пламенно-горячий, до ядовитого жжения. Если чувства обжигают изнутри, не остается ничего другого, кроме как спрятаться под слоем льда…

Он бывает разным. Ликующим победителем на арене. Внимательным и прилежным учеником. Жертвующим воином. Испуганным мальчишкой. Он бывает даже добряком – я беру из его руки коробку с рисом, почему-то дико голодный, но такой счастливый…

Саске снится мне в обрамлении злых молний и огненных всполохов. Снятся его удивительные руки, синеватые вены на запястьях, пальцы, сжимающие рукоять оружия. Его спина, исчезающая в полотне дождя.

И даже искаженное мукой лицо – четкий профиль. Будто мы лежим с ним на камнях и медленно умираем вместе от потери крови.

Сквозь сон я даже удивляюсь.

Как странно.

Вместе?

Последней вспышкой перед глазами проскальзывает его спокойная, теплая, благодарная улыбка.

И я, вздрогнув, открываю глаза.

В щели между занавесками летят огни фонарей незнакомого шоссе. На периферии расплывается силуэт величественного, далекого города.

В ощущениях осталось тепло чужой руки. Фантомом – на пальцах…

Но вместо ладони в моей руке горячая пуля.

Хидан делает вид, что ничего не замечает. И слава богу. Мне нужно еще немного времени, чтобы приглушить боль.

И я закрываю занавеской мерцающие капли света, полный уверенности в том, что завтра обязательно станет легче.

Чуть-чуть. Совсем немножко. Перестали бы ножи танцевать на сердце, а с остальным я разберусь.

Должно быть, это был просто неудачный день.

Комментарий к О неудачном дне

Сон - Trailerhead - Translucent

Общее настроение - Trailerhead - Falling Into Inertia

========== О самом-самом главном ==========

Крупные, пушистые белые хлопья, медленно кружась, оседают полупрозрачной вуалью на крышах многоэтажек. Зима расщедрилась и игриво распустила хвост – в этот раз снежной пыли в разы больше обычного.

Мысль о том, что Наруто подолгу мог торчать во дворе, подставляя дурную голову то под дождевые капли, то под снежную крошку, то под солнечные лучи, приходится задавить другой. Жалкой и пустой. О том, что хочется курить и спать.

– Саске, – Итачи зовет мягко – не дай бог нарушить минуту покоя. – Будешь есть?

Мне не хочется отвечать. Шевелиться.

Даже дышать.

Кажется, полгода назад он сказал это точно так же. «Будешь есть?». Это был самый первый вопрос, прозвучавший вслух, после того, как он смог вытащить меня в мир живых.

Когда я закрываю глаза, из глубин памяти выплывает красный ком – печать «вечер после концерта». Кажется, я кричал – вслух, срывая горло, и не мог остановиться. Помню, как перешагнул порог дома. Помню пол под ладонями и щекой – ледяной, с запахом моющего средства.

И демонически злого зверя, царапающего грудную клетку изнутри.

Отвратительное чувство.

– Может, позже.

Пора бы уже говорить «когда-нибудь». Когда-нибудь есть, когда-нибудь Саске, когда-нибудь буду. Звучит терпимо и смысла не теряет. Хотя кому он нужен, этот смысл. Смысла нет и не было. Или, может быть, в этой реальности мне не за что зацепиться – остались, разве что, картинки за окном.

Эта зима такая долгая…

– У меня для тебя новости, – наконец, вздыхает брат.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, с каким выражением лица он собрался резать правду-матку. Ничего необычного. Ретрансовое равнодушие – глаза серьезные, спокойные, губы нейтральной линией, каждая мышца расслаблена. Всё просто: по правилам «Синтагмы» гонец с плохими вестями должен быть сильнее господина, чтобы его не убили на первом же задании. Данзо был умен.

Был.

– И?

– Наруто.

Наверное, мне удается сохранить внешнее спокойствие. Это такая игра – я спокоен, Итачи спокоен, и мы оба закованы в лед ужаса по самое горло. Хотя ужас – не то слово, неподходящее. Я с радостью предпочел бы «ужас» тому, что со мной происходит на самом деле.

Казалось, время лечит. Так говорят – лечит. Боль, будь она физическая или душевная, со временем обязательно смягчается и превращается в колючий фантом. Так ведь? Только вот время не хирург – отрезать не умеет. Моё время здесь бессильно.

То, что давно должно было стать фантомом, каждый раз душит меня во сне и бьет под дых, стоит только открыть глаза.

Пауза затягивается. Кьюби успевает пробраться в щель приоткрытой двери, чтобы прижаться потрепанным калачиком к ногам. Я глажу его автоматически – всё равно мои ласки и подачки не заменяет ему хозяйского тепла.

Не ему одному нечем заменить тепло.

– Итачи, я слушаю.

– Два дня назад Наруто был под юго-западным тоннелем. Помнишь сообщение о взрыве? Там, мол, провода упали на трубопровод.

– Да.

– Они вытащили людей и подорвали старые подвалы. Никто не пострадал. В госпиталь привезли восемьдесят пять женщин и четверых мужчин. У всех… – Итачи показывает на грудь, и я отвожу взгляд. – Врачи Сенджу едва успели повытаскивать.

– В этом месяце точек больше. Это седьмая, если я не ошибаюсь.

– Седьмая. Из тех, что нам известны.

– Это всё?

– Обито нарыл кое-что о покушениях. Вряд ли тебе будет интересно. Случайно ли или намеренно, они оставляют за собой дорожку из трупов. Многовато смертей для тех, кто вершит правосудие.

– Это не правосудие, это бойня. А Хаширама?

– Наруто звонил ему дважды, распорядился перевести большую часть денег в фонды благотворительности, нажив себе сотню врагов, в добавок к той, что уже была. Хаширама пытался его предупредить, но Узумаки отмазался тем, что меняет номера, машины и внешность каждую неделю… и что так надо.

– Команда?

– Они поступают так же. Сквозь пальцы посмотреть – делают благое дело. Еще бы убивали поменьше.

Почему-то во мне просыпается глупая привычка защищать этого придурка.

– А что ещё делать с руководителями, Итачи? – когда я сажусь на подоконник с пачкой в руке, брат качает головой – мол, табак не поможет. Не осуждает. Знает. И от этого тошно до зубного скрежета – прав. – В тюрьму? Они продавали людей. Наказание своё заслужили. Даже если их посадить, пока не перебит весь скот, найдется кто-то, кто попытается эту дрянь вытащить на волю – так всегда происходит. Как они Хидана доставали, разве ты не слышал?

– И что, теперь ты поддерживаешь методы чистки?

– Нет. Но у меня есть сила признать, что не будь Наруто в центре урагана, я бы отмахивал им флагами поддержки и пританцовывал с помпонами на чьих-нибудь мозгах.

– Ты в курсе, что несешь чушь, когда злишься? Кстати говоря о вытаскивании и мерзавцах – Хидан ведь отмотал срок. Не всем убийство сходит с рук.

– Не весь.

– По твоей логике, Наруто тоже стоит отмотать?

– Может и стоит. Руку стоит сломать для начала. Ту, при помощи которой он размахивает пистолетом. А потом пусть мотает сколько хочет и что хочет.

Я отворачиваюсь, чувствуя, что начищенные до блеска фразы снова подтачивает ржавчина сожаления. Брат, почувствовав мой настрой, проницательно молчит. К сожалению, недолго.

– Саске, если это тебя успокаивает – верь. Только ты и пальцем его не тронешь. Ну, не ради тяжких повреждений.

И снова зудит в венах, в тугом пучке мышц под ребрами – прав. Ненавижу за то, что всегда прав.

– Знаешь, иногда я думаю, что лучше бы ты не воскресал.

– Тут ты прав, но тогда тебе не на кого было бы сливать желчь. Наруто способен это нейтрализовать, но с меня, ты уж прости, стекает. Я не верю ни единому слову. Боже, да ты сам себе не веришь…

Итачи подходит ближе, но не пытается прикоснуться. Ему-то я руку могу сломать и запросто.

– Что тебе нужно, Итачи? Что тебе надо от меня?

– Я беспокоюсь. Время идет, а ты даже из штаб-квартиры никуда не рвешься. Где тот Саске, которого я вечерами искал по подворотням?

– Сдох в канаве. И это я еще несу чушь? Ты себя послушай. Куда мне рваться? За деньгами? Я отлично живу на сборы с концерта. Денег много. Вторую половину отдать некому. Хотя, нет, есть кому – но его, мать твою, надо искать по подворотням! Знаешь, сколько на нашем счету еще осталось?

Брат дает мне время приоткрыть окно и чиркнуть зажигалкой. Откуда ни возьмись поднимается желание содрать слой с подсохшей раны памяти – я так и не избавился от этой привычки, с тех пор, как…

Он бы сказал: «Учиха, ты курить начал? Рехнулся?».

Я бы ответил: «А чем еще я могу занять руки, когда тебя нет рядом? Тебя нет так долго…»

Тяжелые слова блуждают в голове неприкаянным эхом – сказать некому, поэтому они придавливают своей слоновьей тяжестью только меня.

– Давай сходим на Бал-маскарад?

– Что я там забыл?

– Себя ты забыл, Саске.

Снова эта осточертевшая пауза. Итачи знает, где и как давить, чтобы эмоции через край – да, мне плохо, но это реакция. Так он думает. Он расставляет ловушки на каждом углу. Мол, пока я попадаюсь в них, пока кровь течет, я живой. И как только перестану ловиться – я мертв.

– Чего ты от меня хочешь?! Чтобы я радовался жизни, катался на велосипеде и играл в догонялки с уличными собаками?! Ничего уже не будет так, как раньше! Мы враги, ясно тебе?!

– Не кричи. Пожалуйста, Саске, не кричи. Я достаточно хорошо слышу тебя, даже когда ты молчишь.

– Просто заткнись.

– Знаешь, кататься нельзя – поймают. И будут твоим телом шантажировать Наруто. Но вот от пары улыбок я бы не отказался.

Дождавшись первой затяжки, он забирает у меня сигарету. Апельсиновый свет огонька на секунду разбавляет вечерний тягучий полумрак. Дым плывет рваным, но густым облаком – курить Итачи умеет лучше, чем я. И хотя бы наслаждается.

– Когда я был один, меня поддерживала вера в то, что всё не напрасно. Я вернулся из ада не для того, чтобы видеть, как мой брат пытается сгнить заживо. Если так будет лучше – мы уедем. Хоть на край света, если пожелаешь. Но ведь ты не хочешь бросать его здесь одного, Саске.

От проницательного взгляда с теплым отблеском сигареты хочется спрятаться. Подвал бы помог. Всегда помогал. Да только я не возвращался домой уже полгода и, возможно, не вернусь никогда.

Сначала была причина – слишком опасно. Потом… потом просто жутко. Зайти, увидеть, вдохнуть пыльный воздух.

Его там нет.

– Есть шанс, что Наруто явится на Бал. Небольшой, но есть. Ты ведь сам говорил, что вы никогда их не пропускали.

– А если нет? Что тогда? Что мне это даст?

Итачи пытается положить руку на плечо, и я отстраняюсь. Хватит этих глупых прикосновений. Когда он так делает, создается ощущение, что я здесь – Кьюби, а его рука – моя собственная ладонь. Наруто говорил – чертов белый паук.

– Я готов рискнуть, если ты хоть на секунду вылезешь из скорлупы, – Итачи обводит взглядом комнату, которую мне любезно предоставил Джирайя для временного или постоянного проживания. Отмазался, мол, ему скучновато одному.

– Да что вы заладили… со своей скорлупой!

– А на что это похоже, по-твоему? По мне так в гробу можно интереснее провести время, чем здесь. Саске, ты же…

Брат поджимает губы – его ретрансовые навыки дают сбой. Огонек свободнее блуждает по влажным глазам, и я снова отвожу взгляд.

– Ты умираешь.

Я не отвечаю. Зачем? Всё уже сказано за меня. Да и мертвые не разговаривают.

Умираю, значит? Пусть так.

Тогда и терять мне тоже нечего.

***

Я не мог его ненавидеть. Очень хотел. Хотел до наркотической жажды, до ломки. Я лез на стены, громил магическую комнату пока не сломал костяшки пальцев о старое зеркало, сжег вещи, уничтожил всё, кроме меча, картин и нескольких мелочей. Всё, что я посчитал важнее собственной жизни, спрятал в сокровищницу – и, будто какой-то полоумный дракон, запер её на непреодолимый замок, запаяв, к чертовой матери, люк в подвал.

Я разрушил, расщепил на атомы всё, что носило на себе его отпечаток. Даже пепел от рубашек закопал, воя от безысходности на заднем дворе.

Но так и не смог возненавидеть. Потому что такой отпечаток был на мне, внутри меня. И чтобы от него избавиться пришлось бы сжечь и закопать себя самого.

Когда всё началось, мы были уверены, что не переступим черту. Когда черта стерлась, мы возвели стены. Но сами того не осознав, создали дверь. Когда стены стали бесполезны, мы придумали молчание. Оно загнало нас в клетки, и чтобы слышать друг друга, приходилось кричать.

А теперь есть что-то, что тянет из меня душу и удерживает на месте. На том месте, откуда Наруто никогда и никого не услышит.

В этот, последний день, для меня всё так же, как в первый. Всё так же дико просыпаться с прохладной подушкой под ладонью. Дико умываться в тишине, дико стучать кухонным ножом ради самого себя. Человек удивительно быстро привыкает к сентиментальщине.

Я привык так, что теперь остается только притворятся, что мне это не нужно.

Неприятно осознавать, но даже будучи неизвестно где и неизвестно почему, Наруто и его вера в лучшее ставит меня на колени. Снова и снова. Я готов упасть – сотню раз, если потребуется. Готов стереть в кровь всё, что у меня есть, готов пожертвовать и жизнью, и смертью, и тенью. Что еще у меня есть ценного?

Всем пожертвовать, только бы он вернулся. Живым.

Я думаю об этом, замерев в ловушке искусственной каменной кладки, в жалкой импровизации средневекового замка. Думаю – и не могу понять, зачем снова и снова дергаю надежду за хвост.

– Я нашел тебя первым.

Топор паузы сокрушительным ударом обрушивается на мои мысли и превращает их в жалкий комок бессмысленных букв.

Никаких шансов уничтожить отпечатки.

Теперь – точно никаких.

– Ты…

Наруто накрывает мой рот ладонью, криво улыбаясь из-под широкого капюшона. Прошло полгода, но я видел эту улыбку совсем недавно. Во вчерашнем сне.

Споткнувшись о мой взгляд, он пытается что-то сказать. Слова застревают в горле, как занозы. Деревянные, тяжелые и злые. И вытаскивать их приходится с шипением и слезами.

– Ты похудел… надо было присылать тебе обеды?

Я смахиваю его руку, чтобы можно было заорать погромче, но голос превращается в воздух. И мозг тоже. Мне нужны слова – здесь и сейчас, а их нет. Ни единого. Как у новорождённого младенца.

Как же ими пользоваться?

Это не объятия. Это отчаяние в форме жеста – так бывает. Лучше бы мне не знать, что бывает.

– Костюмчик смерти? Получше ничего не нашлось?

– Я слышу это от дьявола? Серьезно, Саске, дьявол?

Его хрипловатый голос и запах обволакивают меня вязкой пеленой. Шмыгнув носом, Узумаки сует нос мне под ворот. Этот жалкий жест заставляет огромного монстра в моей груди склонить голову.

Я снова проиграл.

Нас тянет куда-то – то ли я веду, то ли он… по необъятному залу, заполненному людьми в костюмах.

– Если честно, я думал, ты попытаешься меня убить, – шепчет Наруто, проскальзывая мимо вальсирующих пар. От его рук по запястьям ползет дрожь и смешивается с моей в тонкую трусливую вибрацию. Мне хочется выдрать руку, чтобы этого не чувствовать, но нет сил.

Вот он, герой. Герой, который по утрам, топая за хлебом, прячется от снайперов за машинами. Герой, ценой собственной жизни вытаскивающий ошалевших от страха людей из самых темных дыр.

Демон, с которым никто не в силах совладать.

Герой, от которого у меня мороз по коже.

– Попытаюсь. Будь уверен.

Сонная ярость сворачивается внутри беспомощными кольцами. Наконец, возвращаются слова и способность более-менее внятно выражать мысли.

– Ты предал меня. И себя. Всё, что мы создали. Ты должен был сказать мне, что собираешься делать. И взять с собой.

– Я не могу, Саске. Рядом с тобой я…

Наконец, затащив меня в какую-то подсобку, Наруто нервно стягивает капюшон с головы. Его волосы отросли и теперь напоминают патлы Перис Хилтон. На лице появился шрам – свежий, у виска. А тот, что под нижней губой, спрятался под слоем белесой кожи.

Узумаки молчит долго, так, что мы успеваем стянуться в пружину, готовую разжаться при любой возможности. Но мы оба слишком рады встрече, чтобы это допустить.

– Рядом с тобой я слаб. Я никому не смогу помочь.

Стоит нам на мгновение вспомнить, что это такое – растворяться в чужом дыхании, раздается первый выстрел. Я не успеваю сориентироваться, и Узумаки прижимает меня к стене. В зале звенят крики и посуда, паника вспыхивает, будто спичка в жарком костище.

– Они пришли сюда за тобой, – шепчет он, бережно заводя мои волосы за ухо. Касается щеки осторожно, поверхностно. Не увлечься бы, да? Мне это знакомо.

– А ты?

– Спасти.

– Там Итачи!

– Успокойся. Его уже вывели.

Сопротивление не помогает – хватка Наруто стальная, а решимость непоколебимая. И только теперь я, наконец, понимаю, зачем всё это было нужно.

Все дело в жизни. Пока мы живы, связь не разорвать. Пока мы живы, существуют и наши стены, наши двери, наши клетки.

Чувства.

Как бы я хотел его ненавидеть… ненавидеть так, чтобы сейчас выдрать руку и ударить со всей силы, со всего размаха. Так, чтобы брызнуло на стену, и в его глазах угас огонь чудовищной силы, который снова и снова выжигает мои внутренности, когда мы оказываемся поблизости.

Вытолкнув меня из двери черного входа, Наруто вдруг замирает – на лице удивление и непонимание.

Стреляют в спину. Я рывком подставляю руки, но в этом нет необходимости. Узумаки твердо стоит на ногах. Прежде чем скривиться от боли, он успевает вытащить из крепления под рукавом пушку и выстрелить в преследователя из-под локтя.

Молниеносно.

Вот оно что.

Я еще никогда не видел его таким. Для этого у меня нет названия. А как назвать того, кто жертвует всем, ради тех, кто даже не поймет, что произошло?

– Порядок. Бронежилет, – переводя дыхание, коротко сипит он.

Долгое, тягучее мгновение мы буравим друг друга взглядами. И я даже рад, что хоть это не изменилось – и мне, и ему всё так же хочется сорваться с цепи.

– Видимо, тебе не в первой получать пулю в спину.

Наруто нелепо хмыкает. Тут некто широкой ладонью смахивает с него слой человечности. Теплый небесный свет глаз фиксирует ледяная корка. Машина с визгом тормозит в шаге от нас и выпускает Хидана на волю.

– Внутри кто-то есть? – сухо интересуется он.

– Да. Проверь второй этаж, – командным, не терпящим пререканий тоном чеканит Узумаки. И мне открывается новая грань его личности.

Чудовищно страшная грань…

– Подберете меня у главного входа, – кидает он в спину своему подчиненному. Иначе не назвать.

Может быть, теперь получится возненавидеть?

Наруто поворачивается ко мне, и полумертвая надежда обрести почву под ногами рассыпается наивными блёсточками.

– Мне пора.

Моя машина подъезжает справа. Итачи, сжимая руль до побелевших костяшек, не смотрит в глаза – значит, уже в курсе событий.

– Хочешь сказать, что теперь ты просто свалишь?

Он касается моих волос. Это прикосновение, медленно, но верно лишает рассудка. Красный ком из прошлого нависает над головой, обещая сладкие объятия бессонницы, новый приступ и бесконечную пустоту.

– Я не просто свалю. Я свалю счастливым. Чертовски здорово увидеться с тобой.

Наруто кидает мне слабую улыбку. И уходит. Обратно, в пекло. Он и так потратил на возню со мной непозволительно много времени.

– Мы уезжаем. Навсегда. Я и Итачи.

Печаль в его взгляде, брошенном через плечо, болезненно-осознанная, взвешенная. Невыносимая.

– Значит, потом я буду тебя искать.

– Это вряд ли.

– Не указывай мне, Учиха. Ты единственный враг, ради которого я готов свернуть горы.

Когда он исчезает за дверью, мне уже почти всё равно.

Слепые зимние тени пятнами рассекают присыпанную снегом дорогу. Итачи молчит, но едет в два раза медленнее обычного.

Я достаю карты, взятые скорее по привычке, нежели ради фокусов. Моментально пересчитав колоду, до боли закусываю губу.

Тридцать пять.

– Ну, вот. Ничего хорошего из этого не вышло. Ты рад, что мы выбрались из штаба? Это ты хотел увидеть? Меня – таким?

– Перестань, Саске. У тебя хреново получается дерзить, когда ты счастлив.

– Я – счастлив?

Итачи поворачивается в мою сторону. И вдруг приподнимает уголки губ, увидев колоду в руках.

– Ты бы на себя в зеркало посмотрел, прежде чем ныть.

Я откидываюсь на сидение.

Тридцать пять. Он забрал ее.

Забрал червонного короля.

Нет, Итачи, зеркало мне не нужно.

Я имел честь узреть себя в глазах самой тупоголовой смерти на свете.

Чего еще я могу желать…

***

«Эй, я на камерах видел, как какой-то блондинчик влез в твоё старое гнездо. Подумал, что тебе будет интересно. Симпатичные нынче воры пошли».

Суйгецу.

Странно, что именно Суйгецу – тот, кто должен был сообщить об этом.

Машина глохнет на повороте к жилой зоне, и я, проклиная всё на свете, выскакиваю из салона, едва не зажав дверью пальто.

Через квартал ноги начинают гудеть. Я дышу, как учил Итачи, пытаясь занять меня беговой дорожкой в тренажерке, но надышаться не получается. Легкие горят, грудная клетка трещит от саднящей внутренней боли. Я падаю практически у самого входа – разбиваю колени и руки в кровавые ссадины.

Но не задерживаюсь.

Только бы…

Дверь оглушительно хлопает. Ставшие незнакомыми запахи щекочут нос. Я не был здесь целый год.

Целый чертов год… или больше?

Пять шагов – дверь. Короткая боль в ладони, кровавый след на ручке.

– Зачем ты запаял подвал?

Он сидит у дальней стены и печально осматривает груду обломков. Да, всё это мало напоминает бывшую магическую комнату. Скорее уж склад никому не нужной рухляди.

Я не могу ответить – дышу. Пытаюсь.

– Ты…

– Да. Я.

Он встает, крадется ближе, будто к какому-то раненому животному.

– Саске, эй… тише-тише… ты знаешь… всё закончилось. Синтагмы больше нет.

– Закрой рот, придурок… чертов! Ни слова. Я не хочу слышать… ни слова.

И всё.

Срывает.

Крыши, башни, резьбу, болты, покровы, маски. Всё рассыпается, становится чужим, за гранью. Я целую его, пытаясь не захлебнуться воздухом, и ничего не получается – ни поцеловать толком, ни выдержать это безумие.

Мы тремся лбами, щеками, подбородками, грыземся, кусаемся и обнимаемся, то ли пытаясь убить, то ли переломать все кости и срастись мышцами, кожей, поглотив друг друга без остатка.

Я сдираю хреново кольцо с его шеи и бросаю куда-то в кучу хлама. Туда же летят ошметки одежды, всё лишнее, шкуры и ремни.

Пожалуйста, боже, прошу – пусть это будет не сон.

Наруто смеется и, неуклюже рухнув на пыльный пол, утягивает меня следом. Его волосами теперь можно подметать полы. Еще как вариант смастерить из этой соломенной кучи гавайскую юбку для Наруко.

Дьявол бы его побрал…

Шрамы-полоски я замечаю лишь под удачным лунным лучом. Внутренности скручивает смесью страха, ярости и желания.

Дьявол бы его побрал!

– Всё позади, – ласково шепчет Наруто, позволяя мне делать с его телом всё что угодно. – Мне бы подстричься только…

Я не обманываюсь.

Он изменился.

Во взгляде больше нет наивности. Хотя для меня он всё такой же идиот.

– Так ты похож на эльфа.

Сожаление растекается по его лицу солеными каплями. Я собираю каждую – с сероватых, страшных шрамов.

– Я и есть эльф.

– Честно – мне совершенно наплевать кто ты.

– Эй, Саске… а давай больше никогда не будем врагами?

Я смеюсь. Смеюсь, как сумасшедший. А после задыхаюсь от невыносимого шквала эмоций где-то в его ключицах.

Никогда, Наруто.

Никогда.

Мы не были врагами.

Это была всего-навсего…

Наша.

Иллюзия.

Конец.

И после всего, через что мы прошли,

После того, как всё разрушили,

Я ещё верю, что наша жизнь только начинается,

Потому что от прошлого можно убежать.

Я знаю, что ты – причина,

Причина того, что верю – лучшее впереди.

(с) Red - Best Is Yet to Come

Еще музыка под настроение:

Ivan Torrent - Remember Me (Feat. Roger Berruezo)

Yellowcard - Only One

Пара слов от автора:

Я тупо дрожу, ребят. Наверное, ничего не может быть сложнее, чем заканчивать Уличную магию. По-настоящему заканчивать. У меня еще ни разу не было такого чувства с прошлыми частями – как будто кусок оторвался и зажил сам, своей жизнью.

Мне очень больно его отпускать.

Надо отдохнуть и браться за другие работы с новыми силами. А пока я пойду сделаю себе живительный чаёк и буду восстанавливать душу, которую эти двое растрепали в хлам.

Спасибо всем, кто на протяжении всех частей был рядом. Тем, кто поддерживал, писал отзывы, вытаскивал меня из трудностей. Я вас люблю… как эти придурки – друг друга.

Спасибо.

И да, спэшлы будут. Там я расскажу всё, что случайно упустила. И, может быть, еще немножко.

Ваша Ash.

========== Скажи, какого цвета бесконечность? ==========

У нас с тобой одна могила на двоих,

Как вдохи-выдохи, и ритм – одна и та же…

Небрежной линией прощальный жест затих,

Но кто в кошмарном сне о страхах скажет?

Я слышу сеть из сотен хриплых голосов…

Красивых, сдавшихся и пойманных телами

В плен матерей, сестер, сынов, отцов,

И пригодившихся игрушкой жадной твари.

Холодный отголосок страшной мести

Исчез во тьме, средь обнаженных жил.

В кровавой бане я и боль варились вместе

Пока ты с тайных бочек чашей гнева пил.

Известно, жизнь за жизнь, и нет её ценнее.

В раз захотел исчезнуть, но зачем-то оглянулся…

И только в прошлое рискнул захлопнуть двери,

Услышал за холстом – «ты слышишь, я живой

…и я вернулся».

Теперь – заполним люфт иллюзией желаний?

В глубинах глаз мелькнет предгрозовая ткань,

Пойдем путем изгоев, под разгадку тайны…

Легко надев на шрамы счастья филигрань.

Ты знал, мой рай, давно ли пала вечность?

Падет – лишь пульс умолкнет, станет пуст и тих.

Ну, а пока скажи, какого цвета бесконечность?

Не помнишь?

Знай:

У нас с тобой одна могила на двоих.

========== Спэшл: о мандрагоре, розовых плавках и шипах ==========

– Они расцвели.

Саске морщится, когда я утыкаюсь носом ему в ухо и повторяю по слогам:

– Рас-цве-ли.

Глубокое дыхание набирает силу и ритм, и Саске выныривает из объятий тревожного сна. Мне жаль, что пришлось его разбудить, но еще немного и всё бы началось по новой. Опять провал, опять надорванный стон, опять намотанный на нож нервный узел.

Он понимает. Тянет руки, обхватывает мою шею в кольцо, скользит прикосновением-ветерком по ежику волос, а потом зло дергает за прядки подлиннее.

– Узумаки… пять утра. Все спят…

«Кроме тебя» – рвется наружу, но я сдерживаю беспокойство, крепко стиснув зубы.

Учиха не спит – он кочует из одного кошмара в другой, просыпаясь практически через каждые два часа. И я могу лишь перехватить его по пути, в очередной раз предложив снотворное и получив отказ. Саске говорит, что не иметь возможности сбежать – хуже, чем не иметь возможности уснуть. Это правда, спорить бессмысленно, но безысходность снова и снова гонит меня по кругу.

Воспользовавшись паузой, потихоньку стягиваю расслабленное тело с теплых песочно-красных простыней. Наверное, это жестоко с моей стороны, но дать ему раствориться в мнимом отдыхе, в оцепенении и одиночестве, я просто не могу.

Саске хватает секунды, чтобы осознать, что так просто от меня не отделаться.

Дыхание обжигает лоб, когда он бормочет:

– Несносное… чудовище…

Но в голосе одна лишь благодарная нежность.

– Не новость, – наконец, повозмущавшись для приличия, он поддается бессловесным просьбам. Цепляется за пальцы, сунув подушечки в сгибы, встает, и ломко усмехается.

Тонкие, сладкие, свежие ароматы оранжереи просачиваются в коридор, растекаются по всему периметру и невидимым призраком крадутся в глубины дома. Вообще-то Учиха терпеть не может, когда я оставляю дверь открытой – навязчивые запахи вызывают у магистра головную боль. Но он терпит.

Снова – терпит.

Яркий снежно-белый свет дневных ламп бьет в глаза. Задержавшись у двери, Саске щурится, силясь привыкнуть. Пока он топчется у косяка, я аккуратно снимаю тонкую пленку с центральной посадки.

А затем мы вместе склоняемся над хрупким растением, раскинувшим вокруг себя салатовые листья-плети.

– Смотри.

Он говорил – у тебя не получится. Говорил, что этому цветку нужно столько внимания, сколько ты не способен дать. Но нежные бумажно-белесые бутоны, чем-то неуловимо напоминающие оригами, раскрылись звездами с небесно-голубым нутром и обосновались всюду. Они венчают тонкие стрелки стеблей, выглядывают из-под полупрозрачных листьев, прячутся за молодыми сорняками и в прохладной тени.

Если честно, я несколько иначе представлял себе этот момент. Саске должен был досадливо поморщиться, вздохнуть и сказать, что я победил.

Но он всего лишь улыбается.

Оценив мои усилия, Учиха садится на задницу, прямо на опилки и глубоко втягивает носом цветочные запахи. Может даже показаться, что ему всё это нравится - и дружелюбный яркий свет, и ряды диковинных цветов…

– Я знал, что ты справишься, – говорит он, а меня клинит. В словах сотня-другая значений. Тайных и явных.

– Зачем спорил?

– Для ускорения процесса. Ты намного результативнее, если тебе не верить.

– Знаешь, мне недавно пришла в голову мысль… если закопать твою ногу в землю, она даст корни?

Саске небрежно цепляет мою лодыжку стопой.

– С удобрением – возможно. Как ты думаешь, во что я прорасту?

– Во что-то ядовитое.

– И? Каким растением ты меня видишь?

Глядя на него, такого – расслабленного, уставшего и медово-сонного, на ум приходят только одуванчики и ромашки. Но говорю я совсем другое:

– Ты порос бы огромными колючками. А расцвел – нарциссом. Прям на макушке. Такой вот гибрид.

– Ты несправедлив. Думаю, я достоин большего.

– Злишься, потому что проиграл?

– Злюсь? Нисколько. Я уже привык тебе проигрывать.

Саске пожимает обнаженными плечами, одним видом отбивая всякое желание спорить. От этого разговора на душе оседает какое-то тревожное чувство.

Сероватые тени под глазами Саске снова напоминают – да, тебе удалось выжить, но ты не всесилен, Наруто.

Ты не всесилен.

И ты тоже привыкаешь проигрывать.

***

Розовые. Розовые, мать его.

Итачи нависает надо мной изящной тенью, приспустив пафосные темные очки на смазанный кремом для загара нос.

– Я не понял, тебя что-то смущает?

Розовые!

– Учиха, ка-а-адр! – хриплый голос Неджи отвлекает Итачи от выпиливания дырки в моем лбу.

Его высочество принимает самою идиотскую позу из возможных – заводит одну руку за голову, другую упирает в бок. И остается таков.

– Почему твой брат в розовых плавках?

Саске глубокомысленно крутит у виска.

– Я всё вижу, – возмущается Итачи. – Ребята, согласитесь, сегодня этот вопрос вас заботит больше, чем личные разборки. Я же гений. Это терапия. Семейный психолог в розовых плавках к вашим услугам, всегда пожалуйста.

– Наруто, а если закопать ногу Итачи, во что он прорастет? – вдруг спрашивает Саске, выкрутившись в немыслимо гибкой позе в попытке достать пиво из переносного холодильника.

– В мандрагору, – фыркаю, перехватив с трудом добытую банку из руки Учихи. Тот делает такое досадливо-трагичное выражение лица, что внутри даже что-то ёкает.

– Я – черная роза, – возвышенно хмыкает Итачи. – Какой-нибудь «Бархатный Вельможа», вот.

– Скорее уж Бархатный Засранец, – Саске опять выгибается по направлению к холодильничку. Вторую неимоверными усилиями добытую банку пива крадет Вельможа, из-за чего Саске окончательно расстраивается.

– Что? Ему можно, а мне нет? Что за привилегии, что за неравенство? Где справедливость?

– Он со мной хотя бы трахается, – лягнув Итачи ногой, Саске снова демонстрирует чудеса акробатики. Нет бы встать, а.

– Я тоже могу, но Наруто не оценит.

– А меня спросить? – хмыкаю, с наслаждением прикладываясь к банке прохладного хмеля. – Не всё же вам фанфиками с Магитайна зачитываться… может у меня свои предпочтения есть.

Учихи переглядываются друг с другом и харизматично кривятся – им бы в цирке мимами подрабатывать.

– Давай лучше вернемся к размышлениям о розовых плавках, – ворчит Саске, на манер змеи соскользнув с шезлонга на раскаленный песок, чтобы никто больше не покусился на его пивное сокровище.

– Мы говорили о том, что я герой – разнимаю вас, болванов, всеми подручными способами. Даже плавками, – продолжает вещать Итачи. А потом поворачивается ко мне. – Главное, чтобы у тебя не случилось сердечного приступа от подобного зрелища.

– Мое сердце работает нормально, спасибо за заботу.

Рука привычным движением скользит по белесой полосе шрама. Движение привлекает внимание Саске, но он ничего не говорит – отводит взгляд.

Ему тоже серьезно досталось.

Прикрыв глаза, я невольно вспоминаю, как он с криком просыпается в моих руках и слепо смотрит в темноту – ошалевший, напуганный. В такие моменты мне невыносимо хочется подцепить его мысли на крючок, проникнуть в его разум, оказаться внутри хотя бы на секундочку… Секунды мне хватит, чтобы понять, как с этим бороться.

Но Саске вырывается и отворачивается, предпочитая делать вид, что не случилось ничего из ряда вон. Или уходит спать в другую комнату, где не придется испытывать мучительное чувство беспомощности, просыпаясь в моих объятиях.

Он до сих пор не знает, что я хожу следом. И занимаю пост в коридоре – моя смена длится до утра.

Учиха не знает, что Кьюби приходит на шум, а Шарин пасет его под диваном. Нам для полноты картины только Орочимару не хватает, но я подозреваю, что если бы белый чмырь мог сам открыть дверцу, то тоже приполз бы к хозяину поближе.

Мы уже привыкли всей семьей караулить его сон.

– Учиха, ка-а-а-адр!

Итачи опять принимает дурацкую позу, и на этот раз я не выдерживаю:

– Ты в модели не хочешь податься?

Учиха как-то загадочно ухмыляется, потом подзывает Неджи жестом. Флегматик послушно отдает Итачи свой дорогущий аппарат с фаллоподобным объективом. Получив в руки игрушку, Итачи что-то там щелкает, ищет. Сует мне под нос и отчаливает, одухотворенный, к дальним берегам – купаться…

Саске тоже подползает поближе. И первая же фотография вводит нас в замешательство.

Неджи фотографировал Итачи во время танца – и с этими кадрами лучше не связываться, если правда не хочешь получить сердечный приступ.

Какой он здесь… словами не опишешь и красками не нарисуешь. Чудовищно красивый, гибкий, текучий, живой настолько, что, рассматривая случайную фотографию, невольно задыхаешься.

Саске быстро понимает, что это зрелище не для него – и с видом максимально флегматичным, возвращается в свою уютную песочную ямку-окопик.

А мне хватает десяти кадров, чтобы понять, что пошутил я неудачно. Но звонкий смех быстро прекращает мою игру в прострацию.

Молодая семейка, в составе Конан и Кабуто, тащит огромные тяжелые пакеты с едой, и я откладываю фотоаппарат на шезлонг, чтобы помочь. Краем глаза замечаю, что Неджи с восторженно-величественным видом плетет Итачи косичку, а рука-паук Саске ползет к фотоаппарату.

Рефлексы. Хочется сбросить напряжение и расслабиться хоть на секунду. Не получается. Не получается: слышу малейшие шорохи, вижу периферией, думаю наперед.

Интересно, сколько еще я буду ждать удара в спину…

***

Ночь стекает с небесных плеч невесомой бархатной тьмой. Жаркое пятно костра соединяет рассевшихся кругом людей в маленький сплочённый ореол. Тихо и умиротворенно потрескивают дрова в объятиях огненных языков, где-то вдалеке насекомые собирают маленький ночной оркестр. Хочется остановить время, и навсегда остаться в этом кругу, с этими людьми…

Еще бы Акамару и Кибу с Гаарой под бок, но эти черти угнали в путешествие.

– Знаете, я и не ожидала чего-то другого, – хмыкает Конан. Ее голова удобно лежит на коленях Кабуто, пока тот молча рассматривает волшебную россыпь звезд на небе – в обычное время Наруко не дает им и минутку расслабиться, так что это редкий момент покоя. – Когда я бежала, у Данзо уже шарики за ролики начали заходить…

– Как только разум людей, обладающих властью, мутнеет, случается непоправимое, – хрипловато откликается Итачи. – Я до сих пор не могу определиться – рад я… или зол, что всё так вышло.

– Ну, закончилось хорошо, – на фоне их голосов мой звучит неправильно, льдисто, отрывисто. Тон резко выбивается из атмосферы. – Никто, кроме ублюдков, не пострадал.

– Внешних ран нет, – голос Итачи тоже меняется, а затем он садится ближе к огню, плотнее обернув плед вокруг себя. От его взгляда хочется увернуться, как от пули, которые были моими неизменными спутниками долгий год…

Короткое обрывистое дыхание, россыпь меди под ногами – как крупа. Прорастут смертью, стоит только на мгновение замешкаться.

Я сжимаю кольцо, подаренное Саске, в окровавленной горячей ладони и, кажется, молюсь ему. Что прошу – не помню. Губы сухие, горло дерет и от боли в кровоточащих ранах хочется кричать в голос, но нельзя. Я не могу выдать себя и так глупо умереть.

Только не так, не здесь.

Потому что он ждет меня.

Саске не поверил бы, если ему сказали «подстрелили». Вот же чушь, правда? Я же не собака.

Черные жженые разводы на сером потолке похожи на гниль, но это всего лишь след от пожара. На языке ощущается вкус гари.

Как же больно.

… пальцы в стекле. Соскабливаю прилипший к бетону осколок, чтобы защищаться хоть чем-то. Драка – размытая кровавая каша, всё на автопилоте, в лихорадочном сне. Победа.

Хидан не зря каждую субботу забивал меня в угол. Полгода. Потом я начал побеждать.

– Внешних ран, может уже и нет, – повторяет Итачи, выдергивая меня из полутрансового состояния и подмечая, что выражение лица изменилось. Стало под стать голосу – непрошибаемо-отстраненным. – Но я, кажется, начинаю тебя понимать. С Саске сложнее, он зачастую сам себе не верит – не может решить, плохо ему или хорошо. У тебя ведь нет таких проблем, правда, Наруто?

Саске шлепает тапками по песку, с пакетом сосисок и колонками наперевес, и нам приходится закончить разговор.

Ему не стоит лишний раз окунаться в эту тьму.

***

Синяя гладь расползается от моих ног мелкими игривыми волнами в безбрежно-далекую пустоту. Волны ползут, крадутся, разбегаются в разные стороны и сталкиваются друг с другом – большие и маленькие, длинные, короткие. Исчезают, поглощенные чужим объемом, умудряются вырваться и рвануть дальше – в восхитительное никуда…

– О чем думаешь?

Саске садится рядом на песок, скрестив ноги. Веки опускаются и задерживаются в плену нижних ресниц на секунду-другую.

– Посмотри… – киваю в сторону тонкой линии горизонта. Учиха послушно переводит взгляд. – Вот мы когда-то умрем, а эти волны даже не всколыхнутся. Здорово, правда?

– Они не сдвинутся с места даже если исчезнет всё живое на планете, так что, думаю, да. Здорово. Природа непостижимо хладнокровна.

– В итоге человеческая жизнь ничего не значит. Какая разница – жизнью больше, жизнью меньше, если волнам наплевать, а звезды сияют всё так же…

– Странно слышать это от человека, который не так давно спасал незнакомых людей из чужих темниц.

– Я делал это не ради них, – когда я облокачиваюсь на руки, Учиха, наоборот, переносит вес вперед и подгребает к себе сырой песок. Копошения его пальцев оживляют воспоминания о познавательных передачах про крабов-отшельников.

– Где-то я это уже слышал. Всегда хотелось спросить – ради кого тогда?

– Ради себя. Любая добродетель, даже жертва, совершается ради себя – это тоже эгоизм, если называть вещи своими именами. Я хотел этого. Поэтому и делал. Но в итоге…

– Рядом с нами всегда были фундаментальные вещи – почему ты начал думать об этом только сейчас? Похоже на синдром бессмысленности. «А зачем что-то делать, если всё равно когда-нибудь сдохнешь?» Такие вопросы ты теперь задаешь?

– Не совсем. Будь я умней, я бы нашел ответ лучше, чем «для себя».

– Будь ты умней, ты был бы мне не интересен.

Соорудив что-то отдаленно похожее на пирамиду, Саске тоже откидывается на спину, а потом и вовсе ложится на утомленный солнцем, гладкий песок.

– И всё-таки, почему ты не сдвинулся с места?

– Я знал, что нет ничего лучше, чем… быть живым. Только это и могло тебя остановить. Остановить и удержать. Итачи издевался – какого черта ты не двигаешься, брат? Тебе, конечно, нельзя выходить на улицу без Суйгецу и Джууго, но разве ты когда-нибудь подчинялся правилам и запретам? Но… ломанись я за тобой – что тогда? Что было бы, если бы я нарушил ход твоих действий и заставил подставиться под удар? Я не мог рисковать тобой. Собой – да хоть сто раз, но…

– Ты впервые подумал головой, а не задницей. Спасибо.

– Кто-то ведь должен учиться на своих ошибках. Думаешь, ты такой непредсказуемый?

– Слава богу, что нет.

Мы замолкаем, вслушиваясь в приглушенные всплески наплывающей воды. Молчим долго, наслаждаясь знакомым ощущением – восстанавливаются связи, заживают разорванные нити.

– Если бы ты умер… Мне пришлось бы жить для Итачи. Ничего особенного в этом нет.

Саске касается ладонью моих волос, пачкает песком – это уже превратилось в привычку. Зарывается пальцами в пряди, приглаживает. Я чувствую, он слишком много раз гонял в голове эту мысль «что, если…», и ответ каждый раз менялся. На самом деле глупо с моей стороны позволять ему об этом думать.

– Так лучше. Намного.

– Само собой. Я не стригся, потому что так маскироваться под бабу было проще – знаешь, как хорошо работало против киллеров? У них заказ на одно, а тут… Звездочка. Мой идиотизм сотню раз спасал мне жизнь. Хидан так и сказал: «Ты до сих пор жив, потому что идиот».

– Что ж, соглашусь. Только ты мог придумать такую чушь. Наруто… – Саске привстает, нависает сверху и пристально вглядевшись в мое лицо, наигранно-спокойно интересуется:

– Я хочу знать, скольких ты убил.

– Только Хаку. Этим занимался не я. Я, в основном, координировал действия и генерировал идеи. Хидан сопротивлялся – но в итоге сдался под давлением Нагато. Они с ним вообще… как кошка с собакой. Даже из-за начинки сэндвичей ругались чуть ли не до перестрелки. Я одно время абсолютно не въезжал, зачем при каждом удобном случае размахивать пистолетом, а потом понял – это для них развлечение, как для нас фокусы. Но когда дело доходило до работы – команды круче на всей Земле не сыщешь, и каждый готов подставить плечо. Знаешь… они научили меня одной важной вещи. Не важно, как человек выживает. Преступник он или законник. Черно-белого не существует и то, что внутри, под ярлыком не спрячешь. А если все-таки сможешь – то станешь похож на Хаку. Обезличенность… немного хуже, чем позорное клеймо.

– «Законник». Ужасное слово. Мерзкий слэнг.

– Эй, я правда стараюсь. Это нелегко, чтоб ты знал.

Саске поджимает губы, и я чувствую, что разговор плавно перетек в волнующий, поднимаются страшные темы, от которых нам всё это время удавалось ускользать.

– Тебя ищут.

– Конечно. Я больше скажу – если не сумеем спрятаться, обрубив все концы, рано или поздно меня найдут. И убьют. И тебя скорее всего, тоже. А эти волны даже не всколыхнуться. Вот и вся правда.

– Пожалуй. Смирился?

– Нет… черт, Саске, я не хочу умирать. Точнее не так, я не хочу умирать сейчас. Я еще не видел пирамид и ледников. Я еще не научился карточным трюкам. Я еще не прожил жизнь – с тобой…

Вместе с нашими голосами временно стихает шепот волн. Вода полностью успокоилась, притихла в ожидании чего-то грандиозного. Например, рассвета.

– Я больше не могу тебе верить.

– Знаю. Я тоже. Но ведь это не меняет того, что мы друг другу необходимы. Так что давай будем вместе в ненависти и в кошмаре, в ярости и в безумии, на веки веков или хотя бы на пару месяцев.

Саске нервно смеется.

– Пусть будет по-твоему, Наруто. В конце концов, даже если… звезды будут сиять.

Говорит-то он почти искренне, но я вижу – фальшивит. Фальшивит в поджатых губах, в едва уловимом блеске глаз. И больше ни о чем не спрашиваю.

Постепенно, как всегда, всё встанет на свои места. Саске перестанет видеть кошмары, победит меланхолию, возобладает над внутренними ранами и заштопает их – криво, жестко, вручную. Как умеет.

Я перестану опасливо перехватывать его руку при случайном касании, пригибаться при звуках проезжающей мимо машины, вздрагивать, слыша чужие шаги за спиной.

Я верю. Пока мы живы, это возможно – даже если понадобятся годы. А пока нам остается учиться любить заново.

Саске опускает голову мне на грудь. Чуть-чуть поворачивается, чтобы коротко резануть взглядом – печальным, но с затаенной рассеянной нежностью. Касается моих шрамов на щеке бегло, прикосновением-обманкой…

Равномерный, цикличный шум моего дыхания быстро уносит его, вымотанного морально и физически, в царство сонного короля.

Я остаюсь один – наедине с тяжелой, огненно-тягучей наполненностью в груди. Это даже немного больно. Больно. Трудно дышать, тяжело думать.

Но лучше, чем пустота.

Этой ночью кошмары Учихе не снятся.

========== Спэшл: о снеге, свободном падении и поэтических способностях ==========

– Эй, слышь, – шепчет Саске, подтягивая меня за ухо к иллюминатору. – Мы снижаемся?

Уровень давления в ушах и сообщение пилота прозрачно намекают, что самое время приземляться. Но Учиха и логика сейчас несовместимы – у него ошибка чтения реестра, если вообще не синий экран смерти.

В маленьком оконце, в которое меня ни разу не бережно тычут носом, виднеется белая снежная полоса и коробочки маленьких жилых домов.

– Падаем.

Всего одно слово – и огонек паники превращается в пожар. Все-таки в стратегии Итачи что-то есть.

Я решил строго её придерживаться: «Ласка и забота тут не помогут. Дай ему повод для самокопаний и бытовых беспокойств, и кошмары точно не вернутся. Знаешь, как икоту лечат, Наруто?».

– Короче: Саске, я очень рад, что судьба свела нас…

– Прекращай!

– А что? Если нам осталось жить несколько секунд, я хочу произнести небольшую речь.

– Скажи, что мы снижаемся, пожалуйста, – он трет виски и неприязненно морщится. Сожрал лимонное дерево вместе с корнями, не меньше. Ладно хоть в истерике не бьется.

И весь разгоряченный, живой, хочется сжать в объятиях – и придушить.

Первые проблески интереса появились, когда я бросил на кухонный стол два поддельных паспорта. Сначала Саске воспринял мой жест в шутку, потом – в штыки, повел носом и захлопнул створки. Пару вечеров рассматривал наши фотографии и изучал поддельные имена, забравшись с ногами в любимое кресло.

Думал.

Думать у Саске получалось плохо, недосып изрядно тормозил сие хитрое действо, но на третий день мысль о путешествии прижилась и дала корни. На четвертый – расцвела.

– Давай отправимся в горы, Кайзаки-кун? – ляпнул он.

– У тебя что, недостаток снега в крови, Шинья-чан?

– Нет, просто там… спокойнее.

– Чем тебя привлекает такая даль?

– Безопасностью, – туманно объяснил Учиха, вытянув перед собой ладони и изобразив «границы».

Тогда мне стало почти ясно, что именно он видел в кошмарах – что-то безбрежное и бесконечное. Место без укрытий. Например, равнину, где любая пуля может стать последней.

– Ладно-ладно. Но что-то я не слышал, как выдвинулись шасси…

– Ты спал!

– Дремал, – мягко поправляю я, спокойно наблюдая за тем, как Саске бледнеет, сереет, хватает ртом воздух. Сердце сжимается, когда я перехватываю его безумный взгляд, но предпринимать что-либо сейчас просто бессмысленно. Да и простой страх – всяко лучше, чем животное отчаяние загнанного в угол, и из двух зол…

– Почему ты так боишься высоты?

Саске прекращает мельтешить, зацепившись за вопрос, как за спасительную соломинку. Мыслительный процесс всегда помогал ему справляться с проблемами вроде этой.

– Итачи слишком часто подкидывал меня в детстве.

Пока я пытаюсь скукожить широченную улыбку в нечто приемлемо-серьезное, самолет заходит на посадку. Саске впивается пальцами-крюками в мое плечо и прикусывает губу до синеватой белизны. Железная птица приземляется удачно и стыкуется с трапом легко, без задержек. Но Учиха сидит в позе утопающего еще минут пять – за это время успевает выгрузиться добрая половина салона.

– Знаешь… есть очень странные семьи, но вы с Итачи – это что-то аномальное.

– Не вы, а мы, – с интонацией, способной расторгнуть любой мирный договор, отвечает Учиха и, стряхнув с себя остатки неуверенности, подскакивает, чтобы выковырять с полки ручную кладь. – Мы аномальные. Аморальные. Антилюди, мать твою. И ты – самый главный из нас.

– Профессор А?

– Профессор Чмо.

– А ты, стало быть, Магнето?

– Говнето. Собирайся и давай на выход.

Здорово, всё-таки, что Саске такой отходчивый.

***

Мы чертовски разные.

Правда. Объединяет нас лишь чувство зависимости, принадлежности, благодаря которому ослабевают силы противодействия. Как у хищника и травоядного, бесконечно противопоставляющих свои миры, но признающих, что без связи друг с другом жизнь не имеет смысла.

Саске часто берет на себя роль мясоеда и гонит меня в лес, раз за разом заставляя вырабатывать новые способности, доходить до грани, искать помощи. Но он зависим от наших догонялок так сильно, что, получая шанс оглушить жертву одним ударом – отстает на пару шагов. Забавно, правда?

Сейчас не так уж важно, что иногда мы меняемся ролями, предпочитая маскарадные маски и какие-то игры истинной природе вещей. Суть неизменна.

Я всегда любил синее откровенное небо, он – по уши влюблен в ночь. Я ненавижу прятаться от дождя, а он считает, что льющаяся с неба вода хуже кислоты. Я готов жить на высоте птичьего полета, а он, оказавшись на крыше двухэтажного дома, впадает в оцепенение и дрожит, как лист на ветру, не в силах совладать со страхом.

Но… есть снег.

Пожалуй, единственная вещь, которая одинаково нравится нам обоим.

Нравится – я знаю это точно, но на лице Саске, при виде необъятной снежной долины, появляется странное, неопределенное выражение. Будто он сейчас одновременно рассмеется и расплачется. Интересно, почему.

Но я не спрашиваю.

Лишь пропускаю его вперед – в утепленном пальто, в шапке от суперкрутого дизайнера, строгого, стильного, и неуместного, как мухомор в пустыне. На сцену бы его сейчас, под ледяной свет голубых огней, в мерцание любопытных глаз…

– Знаешь, я начинаю думать, что это была не самая хорошая идея.

– Саске, не ной. Ты сам предложил сгонять в горы.

– Не «сгонять», а «отправиться». Однако, здесь… слишком… – он останавливается, наклоняется, снимает перчатку, чтобы тронуть ладонью свежевыпавший снег. – «Слишком».

– Я уже жалею, что рядом нет Итачи. У него отлично получается переводить белиберду, которую ты порой генерируешь из случайных слов.

Кому-то может показаться, что Учиха уникален, но… для меня он бывает даже слишком предсказуемым.

Ломоть пушистого, легкого снега прилетает в нос и обжигает кожу холодом.

– Итачи, Итачи, Итачи… если ты так без ума от моего брата, вали обратно на побережье.

Обиделся.

– Ты прав – я от Итачи без ума, и будь судьба несколько иной, может быть мы стали бы очень близкими… друзьями. Но в этой вселенной нам выдалась роль опекунов неуравновешенного нытика.

– Знаю я твое «близкими друзьями». Теми друзьями, которые ходят по выходным в бары, а потом просыпаются в одной постели?

Вторая порция снега приземляется на макушку. Учиха стоит в воинственной позе и злобно щурит глаза.

– Мы спали вместе, потому что напились по поводу твоего выздоровления, а расходиться по комнатам было лень, – неуклюже стряхиваю снег. – Не драматизируй. А, хотя, знаешь, нет – драматизируй дальше. Лучше еще и ори. Так ты хоть на себя похож.

– Вы обнимались, – въедливо продолжает он, после многозначительно-оскорбительной паузы.

– На полу было холодно без одеяла.

– Полуголые.

– Говорю же, было холодно. Но до того, как стало холодно, было жарко.

В третий раз Саске уже не осторожничает и обрушивает на меня громадную снежную шапку. И очень уязвимо подставляется.

Когда я валю его в снег, немыслимым маневром избежав погружения под мини-лавину, он громко скрипит зубами от злости. Каким-то образом высвобождает руку, засыпает щедрую порцию снега мне за шиворот куртки. Куда-то летит перчатка, куда-то – мое спихнутое острой коленкой тело.

Сначала не хочется сцепляться всерьез – в конце концов, одежду жалко, да и холодно как-то.

Но это только сначала. Потому что Саске выдает такую смертельную дозу энергии, что спину обжигает холодок восторга. Вместе с потоками растаявшего снега, кстати.

– Между прочим, я вряд ли когда-либо заинтересовался бы… парнем, если бы не ты, – отряхиваюсь, увернувшись сразу от трех снежков. – Доходит?

Саске работает с прицельной точностью опытного снайпера, а потому четвертый шарик, столкнувшись с моим виском, едва не сбивает с ног.

– Не смеши мои пятки, Узумаки! Ты голубой не меньше, чем я!

Так, это уже не смешно.

– Что за муха тебя укусила?

– Ревность! – рявкает Саске так, что стой он чуть подальше, я бы решил, что он начал лаять. – Всё, блин, не хочу об этом говорить!

Стоит ему развернуться по направлению к домику, как я тут же нападаю сзади и относительно аккуратно запихиваю черногривый комок ярости обратно в сугробы. Так мы и катаемся, разбрасывая аксессуары из его «зимних коллекций» в эпичной схватке, до полного изнеможения.

Замечательное начало замечательного отдыха, не правда ли?

***

– Итак, теперь, когда ты закончил с истерикой, мы поговорим спокойно?

Саске сидит у камина, спрятав нос в вороте черной водолазки. Несмотря на наглый тон, я примирительно подсовываю под ладонь Маэстро горячий глинтвейн, и он рывком забирает кружку, едва не расплескивая её содержимое.

– Почему ты молчал всю дорогу сюда? И дома тоже… мы уж было решили, что ты ничего не видел и нас пронесло.

– Думал, – лаконично выдает Учиха, отползая от меня подальше.

Странно вот что – Саске, к которому я привык, никогда бы не признался, что ревнует. То ли это новая грань безумия, то ли очередные пакости, но я совру, если скажу, что не рад видеть его настолько искренним.

– О чем?

– Когда я… перестал видеть кошмары, какое-то время мир казался неестественным. Словно и не моим вовсе, – Учиха стягивает ткань с лица и делает глоток горячего напитка. Мокрые от возни в снегу волосы прилипли ко лбу и щекам.

И это так сексуально, что мне приходится совершить усилие, чтобы улавливать смысл разговора.

– Я не мог понять собственные реакции на всё, включая тот инцидент с Итачи, а когда увидел снег, я вспомнил… мы с тобой встретились зимой. Впервые тоже. И прорвало почему-то…

Я помню. Помню – вечеринку, жемчужный смех, вкус какого-то ананасового коктейля на языке. В то время я очень любил подобную гадость.

Помню и Саске – беспощадно-красивого, но отстраненного и почти неживого. Тогда я не понимал этой красоты, не мог её читать. Не знал, что черные вычесанные до глянцевого блеска пряди на ощупь жесткие, как сгоревшие провода, и что радужки чернющих глаз на самом деле серые. Не знал, что внутри этот сгусток самодовольства – оголенный нерв, к которому лучше не прикасаться лишний раз. А если рискнул – проще сразу лечь и притвориться камнем.

Не знал, что любовь Учихи, возможно, самая прекрасная награда в мире, какую только можно получить за вытрепанные нервы.

Я не знал Саске. Да, не знал. И почему-то, увидев его впервые, поверил, что нам с ним никогда не будет по пути.

До сих пор не могу понять, ошибался я или нет.

– Ты был таким идиотом… – вздыхает Учиха. А потом, оценивающе скользнув взглядом по моей физиономии, надменно хмыкает. – Впрочем, это уже не исправить.

– После сцены с ревностью к Заведующему по Трусам твои едкости выглядят несколько бледнее обычного.

Расстегиваю толстовку и сажусь чуть ближе, проверяя, прошла ли вспышка гнева. Прошла, но не бесследно – в воздухе витает невысказанный вопрос. Не люблю, когда Учиха в раздрае. Хотя кого я обманываю, этого урода я люблю всегда, везде и в любом состоянии.

– В моих чувствах к тебе так много противоречий, Наруто, – медленно говорит он, протягивая руку и касаясь моих ключиц. – Ты словно создан для того, чтобы переворачивать всё вверх дном. И я знаю, чего ты ждешь. Эта сцена с Итачи… я… не только из-за нее…

– Знаешь, чего я жду? – мне приходится отставить кружку с глинтвейном, чтобы Саске мог сесть еще ближе и тронуть мою шею губами.

– Конечно.

Он остается там, прижавшись влажным лбом и дыша урывками. Несколько минут мы наслаждаемся тишиной, точно зная, что оба в этот момент способны разрушить тонкую грань между прошлым и будущим.

– Ты только и ждешь, когда они придут за тобой. Я знаю тебя, Наруто. Знаю, как ожесточила тебя эта война, каким боком она вывернулась. И какой ты выбрал путь.

Когда я прикасаюсь к разлохмаченному и чуть влажному ежику черных прядей, Саске тихо вздыхает.

– Знаю… – он приподнимается и вдруг оттягивает мою голову назад. – Что ты готов уйти в любую секунду. И из-за того, что я пошел у тебя на поводу в прошлый раз с Данзо и Хаку, ты почему-то решил, что и в этот раз сможешь оставить меня позади. Учти – я не допущу этого снова.

– Я буду бороться, – шепчу, ощущая на губах слабый привкус вина и корицы. – Если придется. Давай я пообещаю, что позову с собой? И тебя, и Итачи…

– Когда ты мне лжешь, у тебя зрачки пульсируют.

Он отпускает меня и встает, напряженный, как натянутая тетива.

– А когда ты мне лжешь, у тебя глаза слезятся.

Саске останавливается, собравшись было уйти в маленькую кухоньку и продолжить беситься уже там. Может быть даже посуду бить.

– Просто знай, Наруто, между нами ничего не решено. Никогда не будет решено. Господи, просто потому, что я – это я, а ты – это ты.

– Когда я думаю… чего ты боишься больше – высоты или нависшей угрозы… ты начинаешь паниковать просто так. Посмотри, Саске… мы с тобой в горах, приехали отдохнуть, тебе едва полегчало, а ты уже готов меня прибить. Я, конечно, рад, что ты идешь на поправку, и агрессия – один из признаков улучшения твоего состояния, но…

– Что «но»?

– Просто забудь на минутку всю эту чушь. Что ты чувствуешь?

Учиха наворачивает круг по комнатушке, а потом пришвартовывается к кровати.

– Хочу тебя, – преувеличено спокойно говорит он.

Мне даже не смешно – внутри всё вскипает, но внешне удается сохранить безразличие.

Я поднимаюсь и, вальяжно преодолев разделяющую нас комнатку, со смешком сажусь на бедра Учихи.

– Чтобы мы могли всё это продолжить, достаточно почаще забывать о прошлом, – я беру его лицо в ладони и заставляю смотреть. – Учиха Саске, мать твою за ногу, хватит оглядываться назад и посмотри на меня.

– Знаешь, что самое ужасное? – шепотом отвечает придурок, приподнимая меня чуть выше.

– Что?

– До сих пор не могу понять, почему мне так хочется тебя оттрахать, когда я так сильно зол.

– Внимание: сейчас раскрою ужасную тайну… вообще-то ты всегда зол. И тебе всегда хочется…

Он затыкает меня таким поцелуем, что на губах едва не остаются синяки.

Опять.

***

Да, мы разные. Но есть снег. А еще на крышах у нас случаются помутнения рассудка – одинаково идиотские, пожалуй.

– Наруто, – спокойно, насколько это вообще возможно, говорит Учиха. – Будь добр, вернись обратно.

– Нет, – так же ровно отвечаю я.

Кажется, я начинаю понимать, как подперчить Саске отпуск на долгие дни вперед.

– Чего ты боишься: подойти или увидеть, как я свалюсь? – посмеиваясь, пробую небольшую проржавевшую оградку на прочность. Чуть-чуть отклоняюсь – за спиной бесстрастная лента дорожного полотна и приблизительно двадцать этажей свободного падения.

Саске выдыхает через нос. И смотрит – глаза мерцают, как у кошки, готовой кинуться на точку лазерной указки.

– Наруто. Хватит.

– Расскажи, что ты видел в своих снах и я перелезу.

– Твою наглую рожу я видел, вот что. То еще зрелище. Вернись обратно.

Оградка натужно скрипит под моими ладонями.

– Я не шучу.

Прикрыв глаза, Учиха снова делает глубокий-преглубокий вдох. И вдруг, неожиданно соскочив с места, перескакивает через оградку, чтобы встать рядом со мной на маленьком бетонном выступе. Полы пальто тихо опадают вокруг гибкой напряженной фигуры.

– Саске!

– Если тебе так важно это знать – мне важно не рассказывать.

– И что это будет? Двойное самоубийство? – я хихикаю, но скрип хлипкой металлической конструкции, удерживающей от падения, перестает казаться забавным.

– Никто бы не удивился.

Саске рисуется на уровне профессионала, но я вижу, как тяжело ему дается один-единственный взгляд в пропасть.

– Ты предпочитаешь усугубить ситуацию. Как всегда.

– Заметь, ты это начал.

Дабы не подбрасывать дровишки в костер нового спора, осторожно приобнимаю Учиху со спины.

И смешно ли – весь азарт куда-то девается, а между нами остается только болезненно-опасная горечь. Горечь, от которой больно в груди и тяжело на сердце.

– А ты бы смог?

– С тобой – без вопросов. Сам – ни за что.

– И в чем же разница? Результат-то один.

– Процесс разный, – я трогаю его губы своими на самой поверхности и чувствую спрятанную дрожащую улыбку. – Тебе страшно?

– Всегда.

– Даже когда я рядом?

– С тобой – еще страшнее, идиот.

– Взгляни…

– Наруто…

– Просто обернись.

Он слушается.

– Почему ты тратишь силы и чувства на то, что к тебе равнодушно? Нет, правда. Я-то тебя люблю, а вот этой высоте на тебя наплевать.

– Ты серьезно, что ли?

– Ну, я избавился от некоторых страхов. Есть основание полагать, кое-что в этом знаю.

– Потому что… я… не…

Мой вопрос заставил Саске задуматься, а значит, мы сдвинулись с мертвой точки.

– Знаешь… давай закончим со всем этим? Ты ведь веришь что мы умрем в бою, причем скоро, так зачем ждать…

– И ты готов лишить нас шанса? – Саске прикасается к моему лбу своим и вокруг становится тихо, как в моей голове той страшной ночью прощания.

– Саске-Саске… – я не выдерживаю и начинаю глупо посмеиваться. – Какой же ты у меня дурачок. Тебе обязательно так мучиться? И меня мучить заодно…

– Вот этого не надо, Узумаки, если прыгаем, давай без соплей.

– Хорошо, любимый. А теперь – перелезай назад.

Ночь шелестит снежным ветром и хлопает крыльями хищной птицы за моей спиной.

А потом – всё летит вниз.

Оградка трескается между ладоней и взвизгивает как-то печально, тоскливо, изгибаясь под весом двух тел. Саске успевает схватиться за выступ – Маэстро же, и взвыть от боли в плече, поймав еще и меня.

Короткого рывка достаточно, чтобы я тоже повис на более надежном бетоне. Наши вскрики глохнут одновременно, как и панические дерганья. Мне не впервой быть на волоске от гибели.

И даже не впервой висеть на одном волоске вместе с ним…

Чувствовать эхо биения его сердца. Знать – если я упаду, он тоже разожмет пальцы. Это просто чудовищно.

И…

Пожалуй, прекрасно.

Подтягиваюсь изо всех сил. И снова цепляюсь к оградке, проверяя ее на прочность. Выдержит.

Уперевшись ногами в стык между плитами, втаскиваю свое тело и едва ощутив опору, тяну Саске за собой.

– Держись, Учиха, черт побери!

Тяжело перекинувшись в образовавшийся провал между прутьями, мы сваливаемся на потрескавшуюся бетонную плиту крыши вместе – и чудовище в моих руках сразу дает выход эмоциям. Тяжелый кулак впечатывается точно в солнечное сплетение.

– Убить тебя мало, Наруто!

– Тут ты прав… – едва отдышавшись, сиплю сквозь зубы. – Мало же…

Когда Саске сваливается сверху и ищет мои губы, боль отступает на второй план.

Между прядей его волос видны звезды…

И на какой-то миг кажется, что я целую саму вселенную. Легким, глупым поцелуем-прикосновением, как у подростков под покровом ночи втайне от родителей.

– Я хочу сойти с ума, – слегка оторвавшись от меня, говорит Учиха. – Хочу попробовать всё, что не пробовал. Хочу упасть со всех возможных высот. Хочу изучить все фокусы в мире и разгадать тайны всех иллюзий. Я так хочу жить, Наруто…

– Боже, Саске, так живи. Хватит мечтать о жизни. Просто живи… Умереть успеешь. Обязательно успеешь. А вот пожить потом уже не получится.

– Я понял, – выдержав долгую паузу и свалившись с меня куда-то вправо, подводит итог Учиха. – Чтоб ты знал – я всё еще ревную тебя к Итачи.

– Вот лежит Саске. Он черной окраски. Он злой и дурной… рифма к слову «дурной»?

– Тупой.

– Как гриб он тупой.

– Супер. Не хочешь выпустить сборник стихов? Узумаки Наруто, модерн-поэт, правда и ничего кроме правды. Какая рифма к правде?

– Обратно. Наверное.

– Никогда не слышал ничего лучше. Правда - обратно. Какой смысл, какая ирония и игра слов.

– Я буду популярен как минимум у твоего брата.

– Заткнись, ради бога.

Я смеюсь, а Саске улыбается – самой бестолковейшей улыбкой, и на его щеках темнеют маленькие ямочки. Думаю, если бы вселенная могла улыбаться, она выглядела бы именно так.

Потому что жизнь и любовь – красивые, но страшно глупые штуки. Потому что… а черт его знает почему.

А на наших лицах тает мелкий, теплый снег.

========== Спэшл: о головной боли, порнозвездах и раке-затейнике ==========

Нет ничего странного в том, что периодически Саске пробивает на поиск новых впечатлений. Притом тянет его туда, откуда сбежит любой нормальный человек в здравом уме – а всё потому, что Учиха чертовски любит подвергать испытаниям свои тело и душу. И мои тоже. Чисто за компанию.

Я бы не решился и на половину того, что Саске знает и умеет. Фокусы с риском для жизни, глотание лезвий, купание с цепями, заигрывание со змеями и прочие опасные развлечения – это ещё пол беды.

Вот что всегда меня беспокоило: сколько времени понадобится, чтобы со скуки перекинуться на исследование своих сексуальных пределов?

Итак, пока он возится в цитадели чистоты, я изучаю папку для приезжих, аккуратно перевязанную белой ленточкой.

Информация о экскурсиях, программах и поездках проходит мимо моего сознания. Всё потому, что прежде чем запереться в ванной, Саске вел себя странно.

Он точно что-то задумал.

Заканчивает его высочество с процедурами аж через полтора часа – и вываливается в коридор слишком серьезный, слегка напряженный. Теплый свет выкрашивает распаренное тело в нежный глазурный оттенок. Крупные капли соблазнительно отбликивают на коже, и жажда слизнуть парочку кольцом подступает к горлу.

Саске на ходу обматывается полотенцем, как будто бы и не замечая моего пожирающего взгляда.

Надеюсь, я не переборщил с шутками про падение самолета, и он согласится лететь обратно…

– Хочешь выпить? – киваю на припрятанную бутылку, но Учиха мотает головой, из-за чего черные сосульки живописно липнут к щекам.

– Я хочу… – отводит взгляд, кусает губы и мнется, как девственница на первой свиданке. – Для начала иди сюда.

Стараясь выглядеть расслабленным, послушно подползаю ближе. От обнаженного тела идет жар и хочется дотронуться, но интереснее понять, какого рода жидкость вдарила в буйну головушку на этот раз.

– Хочу… чтобы… как тогда.

– М? Ты о чём?

Похоже, выразить свои мысли Саске не в состоянии, и мне приходится вытягивать объяснения пинцетом.

– Хочешь налакаться в трубу? Хочешь на прогулку по крышам? Глаголь.

С Саске слоями сползает нервозность – напряжение последних дней, усталость, тяжелые мысли, какие-то надуманные тревоги. От всего этого пучка страданий избавиться не так–то просто, мне ли не знать.

В итоге с каждым словом голос слабеет и соскальзывает в хриплый шепот:

– Я хочу попробовать. С тобой. Всё, что купил перед отлетом.

Меня бросает в жар и в холод одновременно.

– Почему ты смутился, раз купил?

– Я… – Саске перебирает набор своих эффективных масок и останавливается на «осмысленной соблазнительности». – Потому что я хочу быть подопытным.

Темный бархат его глаз обволакивает и дурманит. Впервые с момента воссоединения Учиха сам провоцирует меня на шалости.

Сам. На шалости. Не на больной дикий секс, а на чувственные игры…

Когда он извлекает из своего чемодана темный пакетик с розовым сердечком, во мне просыпается экзотическое любопытство.

Саске кидает секс-заначку на мою постель и, присев на край своей, откидывается на руки.

Не буду врать – мне в кайф видеть смущение, тщательно припрятанное за маской искушенности.

– Пришло время?

Итак, в моих руках небольшая коллекция приблуд, которые Саске интересно испробовать на себе. Что его может смущать-то?.. И не станет ли это испытанием для нервов…

Первым на глаза попадается лубрикант – это не страшно, плавали-знаем. И еще какой-то эротический состав.

– Что это?

– Антисептическая смазка.

Перчатки. Очевидно, для экстремальных развлечений.

Гибкий уретральный катетер. Тут у меня голова идет кругом и по загривку проносится табун мурашек.

– Это же больно? – тихонько интересуюсь я, всей силой хилого актерского таланта изображая невозмутимость.

– Может быть, – ровно отвечает Учиха, пялясь в безумно увлекательный потолок. – Я не пробовал. Но мне нравится боль.

Снова нырнув в недра опасного пакета, ожидаю наткнуться как минимум на медвежий капкан. Однако, всё не так страшно – на свет божий являются легкие тканевые крепления для рук. Плюс, аналогичные знакомым мне и моей заднице шарики… правда, с пультом.

– Вибрируют?

– Какой догадливый. Это чертовски возбуждает.

– Заткни варежку! Я не привык в людей всякие штуки странные пихать, понял?

Выражение лица Саске можно печатать на купюрах – ни дать ни взять, величие во плоти.

– Наруто, знакомься, это штуки. Они безопасны, если применены с осторожностью и по делу. Штуки, знакомьтесь, это Наруто и он очкует…

– Я не очкую.

На несколько минут воцаряется молчание. В окружении всех этих богатств, я чувствую себя несколько… обескураженным. И злобно-веселым.

– Так, ладно… – спихнув подушку на пол, стаскиваю и матрас. До визита горничной разберем по койкам, а пока…

– Что ты делаешь?

– Лежбище порока и разврата.

Скопившееся напряжение выстреливает – Саске начинает едко хихикать. А потом резко затыкается, словно его стукнули по спине. Я даже оборачиваюсь, чтобы убедиться, не пришел ли кто.

– Я уже подготовился. Ну. Ты понял.

– Глупо было думать, что ты не станешь. Конкретная дезинфекция?

У Саске дергается уголок рта, и я стаскиваю его вниз на пол вместе со вторым матрасом и полотенцем. Места на шероховатом деревянном полу как раз для импровизированной двухместной койки.

– Ты всегда странно шутишь, когда нервничаешь, – он опускает руки и делает глубокий вдох. – Если не хочешь…

– Эй, – беру его ладонь и прижимаю к своему паху, чтобы не дергался лишнего. – Поверь, мне ни к чему волноваться, ибо ты успешно паришься за нас двоих. Меня возбудил один разговор. А тебя?

Ведется. Правда, напряженный, жесткий и бескомпромиссный. Дает себя поцеловать – поверхностно, мягко. И уложить на лопатки.

– Я знаю, что у тебя фетиш на боль. С этого ведь всё началось – ты хотел обернуть её против меня, но проиграл.

– Да… – удобно уложив голову, чувственно откликается Учиха. – Только дело в том, что у меня фетиш на боль, которую причиняешь ты.

Провожу носом по заманчивой впадинке между ключиц, целую упрямый подбородок и пристраиваюсь к покрасневшему от откровенностей уху.

– Я сделаю так, как ты хочешь. Что хочешь. С чего начнем?

– Шарики, – шепчет беззвучно, на выдохе. – Не надо меня готовить.

– Без разминки?

– Да.

– Как пожелаете.

Я смазываю их лубрикантом – по очереди, от самого мелкого к большому. Перекатываю в руке, изучая текстуру, пока Саске пытается подобрать ритм дыхания. Влажный, с мокрыми волосами и слипшимися ресницами он выглядит обескураживающе-уязвимо.

Вздрагивает, когда я надавливаю локтем на бледное колено. Я касаюсь входа кончиками пальцев и вталкиваю первый шарик – почти с медицинской точностью. Медленно, степенно, один за другим круглые черные штуки погружаются в его тело. Саске провожает каждый напряженными выдохами и только последний удостаивает стоном.

– Больно?

Кивок осмысленный, честный. Не хочет говорить – как хочет. Этим займусь я.

Вереницу шариков заканчивает фиксатор-колечко. Я тяну последний назад, и он выскальзывает с трудом. Не дав Саске опомниться, загоняю обратно – неведомая сила выгибает Учиху дугой.

– Помнится… я обещал научить тебя принимать большие объемы, – издеваюсь, пока Саске привыкает. Вибрация становится для него неожиданностью.

– Стой, – шипит Учиха, но я не даю вмешаться – вовремя приходятся и тканевые наручники. Пропускаю их вокруг ножки кровати и ловко стягиваю худые запястья. Не он один тут иллюзионист, между прочим.

– Прислушайся к себе.

Саске сжимает зубы. Упрямец.

В чисто исследовательских целях касаюсь кончиками пальцев напряженного живота – вибрации разносятся по всему телу, прошибают насквозь, вынуждая Саске слабо вздрагивать в бесполезных рефлекторных попытках избежать незнакомых ощущений.

Несмотря на страдальческое лицо, его член сочится смазкой. С упоением дарю секундное удовольствие, облизнув горячую, гладкую головку.

– Хочешь катетер? – интересуюсь не без тревоги и получаю в ответ хлесткий взгляд с огненными искрами возбуждения.

Это что угодно, но только не «нет».

Саске открывается мне с новой стороны. Страдания моральные вымотали его так, что осталось лишь обратиться к давно желанным, но запретным страданиям физическим – забыться. Может быть, так даже лучше. Главное не потерять голову.

Сначала перчатки. Потом, видимо, антисептик.

Когда я извлекаю прохладную резиновую трубочку из упаковки, Учиха замечает, что меня одолел самый настоящий страх. И хищно припечатывает сквозь зубы:

– Трусишка.

Только радоваться долго не получается – он сам закусывает губу в беспокойном ожидании. Приходится отключить вибрацию.

Расслабляется.

– Ты уверен?

Антисептическая смазка растекается по трубочке игривого фиолетового оттенка. Жуткая хреновина – я бы не дался.

– Угу…

Пока не опомнился, бережно касаюсь отверстия уретры и развожу края, снова впадая в хирургический транс. Хорошо, что он так возбужден, с обилием смазки должно быть полегче.

Самый край входит без труда. Видно, что Саске разумно подходил к выбору орудия для пыток. Хотя сам этот интерес кажется мне безумным…

Но он всегда славился извращениями.

– Что чувствуешь?

– Пока… терпимо. Странно, но… это терпимо. Не… паникуй.

Когда я медленно проталкиваю катетер на сантиметр глубже, Учиха вздрагивает всем телом. Стонет надорвано, и тут же глотает следующий стон, но не сдается. Мышцы резко перекатываются под кожей.

– Саске… – в моей голове такая муть, что даже наши настоящие имена вспомнить непросто, что говорить о выдуманных. – Что тебя больше возбуждает – пытать меня или пытать своё тело?

– Видеть твою… реакцию приятно… вдвойне, – усмехается этот ублюдок, запрокидывая голову и демонстрируя соблазнительную линию шеи.

– Остановимся?

– Нет.

Медленно, насколько это вообще возможно, ввожу катетер до чуть расширенного края-ограничения. Дальше игрушка встречает внутреннее сопротивление, а Саске жалобно вскрикивает сквозь зубы. Но я не даю ему расслабиться – и добиваю щелчком пульта до средней мощности.

Эту агонию трудно назвать искушенной, зато бессмысленное животное, рождающееся во взгляде Учихи, доверяет мне беспрекословно. Тень тревоги растворяется в безумии, в прогулках по краю, в трансе.

Это страшно, это грань, за которую мы как правило не заступаем – а случайно задев, жалели уже сотню, тысячу раз.

И тогда я с новыми силами берусь за дело – обвожу плотно сжатый анус пальцем, почти бесчувственным под латексом. Мне это не нравится и перчатки отправляются в полет к пустому пакетику.

В голове шумит кровь, кажется, обретая собственный разум и на полном серьезе намереваясь сбежать из моего тела любым доступным способом, только чтобы не быть частью меня и всего этого кошмара.

Смазки я лью много, не жалея. И отключаю шарики, дождавшись, когда Саске начнет тихо выть сквозь зубы.

– Рукой?

Он не отвечает, лишь кивает и тихо скулит. Безобразие какое-то.

Игрушка выскальзывает без сопротивления, а значит, хотя бы расслабился. Хотя я знаю, что много времени не потребуется, меня всё равно одолевает беспокойство.

Для меня быть в таком положении – ничего необычного. Для меня, но…

Не для Саске. Для него – и отказ от гордости, и принятие собственных желаний, тайных мыслей. Всё самое интимное он всегда прячет под тысячи замков.

Только не в этот раз.

Внутри, как и снаружи, всё горячее. Я не рискую, не строю из себя порнозвезду, и не требую многого от Саске, но он сам умудряется довести дело до конца. Повинуясь немым просьбам, свободной рукой я вытаскиваю катетер, и наблюдаю за тем, как у ядовитой змеи вырастают крылья…

После Учиха очень долго лежит молча, нежась в моих объятиях и прижимаясь всем телом. Прекрасно зная, что я схожу с ума от желания, и понимая, что мне нужно просто полежать с ним вот так, рядом, без лишней суеты и даже без пошлостей.

Зная, что мы всё наверстаем чуть-чуть позднее.

– Надо проколоть головку члена и ухо, – не своим голосом говорит Саске.

– Чувак, да у тебя в самом деле пунктик.

– Я просто представил, как ты будешь выглядеть, вылизывая мои серьги и понял, что нет в этом мире ничего эротичнее.

– Вот же мудила. Это нормально вообще? Дырявить член только ради того, чтобы я выглядел эротично? Вообще, если хочешь, я могу вылизать для тебя любой металлический предмет. И совсем не обязательно вставлять его в себя.

– Когда ты так говоришь, звучит по-идиотски. Не порть мне фантазию.

С минуту мы молчим, но Саске не выдерживает:

– А деревянный?

– Да хоть каменный с пупырышками. Я же тебя люблю.

– Стремление вылизывать предметы не доводит людей до добра, Узумаки.

– Как и тяга к экспериментам.

– Ай, заткнись.

Саске поворачивается ко мне лицом, и наконец в его взгляде я вижу то, что так долго ждал. Он здесь – весь целиком, мой, невероятный, единственный, несравненный Заклинатель Змей.

Впереди у нас еще много таких ночей, и что-то подсказывает мне, что очень скоро я сам стану и подопытным кроликом, и экспериментальным конем, и раком-затейником… и даже, господибожемой, Звездочкой.

Хотя если не в этом смысл… то в чем же тогда?

========== Спэшл: о сигаретах, балерине и гипотетических ситуациях ==========

Иногда Саске берется за сигареты.

В эти редкие моменты я стараюсь держаться от него подальше. Всё потому, что по какой-то причине, выдыхая горький дым, он заводит разговоры о самом болезненном…

Его одолевает меланхолия и беспричинная необъяснимая тоска, и разговор обязательно сводится к чему-нибудь неприятному.

Отговаривать Учиху от этого занятия — себе дороже. Одобрение или неодобрение действий для нас уже давно не имеет никакого значения. Неодобрил — твои проблемы. Одобрил — тоже твои.

В этот раз я просто не успел убежать. А ведь был в дверях — недовольный и слегка задетый его показательным утренним равнодушием. Там и оказался пойман в ловушку слегка надломанного, печального голоса.

— Наруто… скажи, за все эти годы встречались на твоем пути люди, в которых ты мог бы влюбиться, если бы не был моим?

Его «моим» даже при учете тоскливой интонации звучит настолько самоуверенно, самодовольно, нагло, что я мигом забываю о раздражении.

— Провокация в чистом виде, — кидаю я, забравшись в шкаф в поисках футболки. — Ты пожалеешь о том, что спросил.

— Не собираешься мне врать?

— Не-а.

Глаз падает почему-то на футболку Саске — черную, дорогую, из приятной мягкой ткани. Когда я начинаю натягивать её на себя, Учиха возмущенно цыкает.

— Заляпаешь же чем-нибудь.

Его одежда всегда выделяет достоинства фигуры. В этом мы с ним никогда не сойдемся — я люблю легкое, не стесняющее движений. А Саске лишь бы красоваться, даже в домашнем халате, даже развалившись на диване с книгой утречком в выходной.

— Ответишь? — беззлобно интересуется он, выпуская изо рта облачко горького дыма.

Когда я подхожу ближе — закидывает ногу на ногу, выставляя себя напоказ, словно девочка в окне квартала красных фонарей.

Я касаюсь его лодыжки и провожу ладонью вверх, к коленке.

— Не отвлечешь, — усмехается Саске. — Были?

— Были, — говорю я, приблизившись в упор. Саске приходится отвести руку с сигаретой.

— Кто?

— Конан. Я почти влюбился в неё.

— Почему?

— Она сильная.

— А я-то думал, ты западаешь на тех, кто делает тебе больно, — ехидная ухмылка перетекает из одного уголка губ к другому.

— Если бы ты всегда носил меня на руках, ничего бы не изменилось. Делаешь больно или нет, я уже продал тебе душу. Поздновато для метаний.

Саске поддевает кончиками пальцев край футболки и слегка тянет на себя.

— Тебе нельзя такое носить.

— Почему?

— На мне она выглядит так: «о да, я хорош, и поэтому ваши взгляды липнут к моему телу». На тебе: «трахните меня кто-нибудь, сейчас же».

— Какая болтливая футболка… может она только тебе это нашептывает?

— Кто-то ещё был? Из мужчин?

— Ты мог сразу так и спросить.

— Не дерзи. Был?

— Был один человек.

— Кто?

— Хаку.

Реагирует неуловимо. Тихая опасная тень на самом донышке глаз. После отдыха в горах, переезда и возвращения к работе он стал намного лучше себя контролировать, но это — это никогда и никуда не исчезнет.

— Чем он тебя зацепил?

— Саске, ты точно хочешь знать? Пожалеешь ведь.

Затянувшись, он подтягивает меня к себе за ворот и выбрасывает сигарету.

— Рассказывай.

— Я ненавидел его почти как тебя, только по-настоящему. Не накручивай — я имею в виду ту ненависть, которую ты испытывал к тем, кто издевался над Итачи.

— И?

— Мне было его жаль и я многое ему позволял. Я не могу… сказать со стопроцентной уверенностью, что не испытывал к нему влечения.

— Ты бы переспал с ним? Что бы выбрал: подставиться или взять?

— Не задумывался.

Моя попытка мягко слезть с темы терпит крах — Саске смотрит с подозрением.

— Ну, так подумай сейчас.

— Он мертв. Зачем?

— Затем, что я спрашиваю тебя об этом и хочу знать ответ.

— Чтобы психовать?

— Чтобы знать. Говори давай.

— Саске, за всю свою жизнь я хотел обладать только одним человеком. И ради него я до сих пор совершенствуюсь каждый день. Ради Хаку я бы и с дивана поленился встать. Сам догадаешься?

— Значит, подставляться. Вплетать в секс эмоции — плохая привычка.

— Плохая привычка — это курение. А секс и эмоции — это идеал отношений, зайчик.

От такого обращения Учиха неприязненно морщится.

— Повернись.

Я ведусь и вскрикиваю от неожиданности, когда он заламывает мне руку. Навалившись всем весом, Саске вдавливает меня в подоконник до легкой боли в животе.

— Итак, тебе было бы лень даже ногой пошевелить, чтобы ублажить Хаку, но ты бы ему дал?

— Обстоятельства не те, — чуть-чуть выкрутившись из хватки, прижимаюсь к окну щекой. Саске держит безболезненно, но крепко.

— Ситуация гипотетическая.

— А у тебя, как будто, не было никого, кто мог бы заменить меня в других условиях?

— Никого настолько раздражающего.

— У тебя больше плохих привычек, чем у меня. И… ты злишься.

— Я не злюсь.

— Ага, а я — балерина под амфетаминами.

— Я не злюсь, — он шепчет мне на ухо, слегка потираясь бедрами. — Это обычное любопытство.

А затем запускает свободную от захвата руку мне в штаны.

— То-то ты меня пытаешься сломать… сам спросил, сам добился ответов, сам разочаровался, сам ревнуешь. К мертвецу. Я ничего не забыл?

— Сам расспрашиваю о твоем гипотетическом сексе с мертвецом.

— Если тебе так важно все-таки разозлиться — между нами были интересные моменты.

Я физически чувствую, как вспыхнуло у него под ложечкой — даже воздух густеет настолько, что не проходит в лёгкие. Учиха давит сильнее и его захват уже не такой аккуратный.

— Это какие, например?

— Интересные.

— А красочнее описать сумеешь?

— К примеру… мы почти целовались.

— Так почти или целовались?

— Случайно — было дело, — я выдыхаю, расслабляя мышцы одеревеневшие в неудобной позе. Тут совершенно неожиданно Учиха разжимает пальцы. И делает шаг назад.

— Саске?

— Нет, я всё-таки злюсь, — чеканит он и, полоснув меня тяжелым взглядом, уходит. Я, само собой, топаю следом.

— Вот он — синдром Учихи во всей красе. Чувствуешь? Сам спросил, сам добился ответов, сам разочаровался, сам ревнуешь, сам злишься.

Он поворачивается очень резко и ловко, играючи, как красующийся в драке кот.

— Сам хочу извиниться.

— А вот это не по плану, — ошеломленно выдыхаю я. — Ты здоров?

Сначала он запускает пальцы в мои волосы. Но вместо того, чтобы привычно потянуть на себя, сам делает шаг навстречу.

— Прости за то, что не всегда был рядом.

И, поцеловав куда-то в щеку, сматывается на кухню.

Молча делает чай и какие-то хитрые божественные рулетики. И я, молча уплетая их за обе щеки, почему-то думаю о том, что без вот таких вот «поворотов» — Саске не Саске.

— Я пошутил, — в итоге говорю я, делая крупный глоток сладкого чая. — За все эти годы мне не встречались люди, в которых я мог бы влюбиться по-настоящему и надолго.

Беспокойную рябь в темных глазах сменяет хитрый теплый огонек.

— Я знаю. Даже если бы существовали такие — я бы их затмил. И увел бы тебя из-под любого носа.

— Затмил, увел — между прочим, в прошедшем времени. Вдруг ещё появится кто-то поистине неподражаемый? Будь начеку.

— Не волнуйся, всегда. Я даже выучил новый рецепт.

— О боже, ты настроен серьезно.

Он закатывает глаза, а потом, подперев голову рукой, рассеянно смотрит куда-то в окно на яркие огни города.

Господи, да ни в чем он не уверен. Ни в том, что я не сорвался бы с поводка, ни в том, что он смог бы меня полюбить, ни в том, что мы предназначены друг другу судьбой и никто не сможет разрушить нашу связь.

Но…

Вся соль в этой секунде. В этом мгновении и во всем, что привело меня сюда, на нашу кухню в новой квартире, на стул, который Саске придирчиво подбирал под обои, на место, откуда я могу разглядывать его лохматый черный затылок и слышать тихое ровное дыхание, легкое, как утренний летний ветер.

И для меня нет в целом мире ничего прекраснее.

— Дурак ты, Учиха. Бросай курить, а?

Content

Уличная магия 3: Турнир (СИ)