Почему я ненавижу фанфики (СИ)

========== 1 - Скандалы, интриги, гребаный стыд ==========

Денек был шикарный. Ну, правда — начался изумительно и шёл, как по маслу. Людей в вагоне удивительным образом оказалось немного, так что по дороге никто не пялился и не портил мне настроение, телефон молчал, препод застрял в пробке на целых полчаса, дав немного времени отоспаться на первой паре.

Этот четверг мог стать лучшим четвергом в моей студенческой жизни.

Но продолжалась благодать ровно до обеденного перерыва. А дальше, как повелось, после затишья началась Буря.

— Привет, — улыбнулся спортивного вида незнакомец, подсев за мой любимый стол в самом дальнем и тёмном углу столовой. — Это не ты случайно Тесаков Константин?

— Мэ, — ответил я, на скоростях перемалывая куриную котлету. Болтать во время еды я не любил, поэтому, проглотив кусок, грубовато поинтересовался, надеясь отвязаться побыстрее:

— А чё?

— Да вот, любопытно стало, правда ли ты существуешь, — заинтересованные тёмные глаза осмотрели меня с макушки до грудной клетки, дальше — взгляд заблокировал стол. — Меня Юра зовут.

— А? Я существую? — непониманию моему не было предела.

Я даже подзабыл на миг, что обязан хмуриться, чтобы избежать ненужного внимания и отпугивать людей. Потерял лицо.

И Юрец имел счастье лицезреть моё «домашнее» ебало, ебало, доставляющее миллион проблем везде и всегда.

А дело в том, что я пошел в мамулю — профессиональную модель, в тридцать восемь всё ещё успешно продающую свою необычную внешность. Лицо у неё детское, милейшее, с резкими скулами «голодающей», хотя жрёт она, я вас умоляю, за пятерых, правда в основном всякие странного вида овощи и зелень. Да, табло-то мне досталось от матери, зато папаня наградил пятном — родимым пятном прямо под левым глазом. Как говорил он сам: «Генетической стрелочкой». Ладно, хоть не волосатым и относительно-бледным пятном, хоть за это спасибо!

Как итог — люди испытывали диссонанс глядя на мою рожу. То ли нравлюсь я, то ли отталкиваю. И оттого, внимание всегда, внимание везде, внимание всюду.

Собачка экзотическая, в общем…

— В самом деле, удивительно, — хмыкнул Юра, перемешивая в тарелке пышную гору риса с подливкой. — Ну, чтоб ты знал, я не испытываю никакого отторжения.

Мой мозг свернулся улиткой, оставив снаружи только выпученные в ахуе глаза. Какой-то чел подсел ко мне этим чудесным днем явно с попыткой познакомиться, и почему-то — понять-простить, хотя мне нахер оно не сдалось.

Я тупил целых пять минут — Юра успел опустошить половину тарелки.

А потом огляделся по сторонам и понял. На меня глазеют. Но не так, как обычно — на меня глазеют… парни.

В общем, уже к третьей паре я во всем разобрался.

Дашка накатала письмо от моего лица о том, «как трудно жить среди людей, непонимающих нигде» и оказалась мастером злого, сука, пера. Прочитав всего несколько первых строк, я сам чуть не поверил в эту ванильную ересь мальчика-одуванчика, который никак не может примириться со своей внешностью, ориентацией и фамилией. Фамилией, от которой у меня проблем не меньше, чем от всего остального! Тесаков! Тесаков, мать вашу, с рожей какого-нибудь Ромашкина!

— Ну ты вли-и-и-п, Блэкджек, — ржал Данька. — Ты кому так досадил-то?

Блэкджек. Он называл меня так с момента выхода мультика «Хранители снов» и знакомства с ледяным Джеком, который оказался чертовски моим типажом, правда, я был обладателем темных волос и куда более скверного характера. Оттого и «блэк», стало быть.

— Голопокиной, — загробным голосом ответил я. — Я её бросил неделю назад. Из-за пьянок по пятницам.

Виновница эпопеи была студенткой с другой кафедры, так что прежде чем вершить правосудие, её предстояло ещё найти. А мне не улыбалось. Я же её бросил!

— Ну, любит девочка выпить, — Данька разлегся поперек парты, вытянув одну руку. И, лукаво поглядывая на меня из-под ресниц, залепетал голосом манерного пидорка. — Какой ты придирчивый, Костенька, «фу» таким быть.

— Завались, — отрезал я, готовый задушить его собственными наушниками и не посмотреть, что в разгаре пара по метрологии. Ладно, хоть препод частенько предоставлял нас самим себе, с головой погружаясь в диалоги с ботаниками.

— Если ты будешь таким агрессивным, то у тебя никогда не появится парень.

— Я сейчас перережу тебе горло вот этим, — я зловеще продемонстрировал страницу из собственного конспекта. — Не пожалею, несмотря на то, что ты мой друг.

Я отвернулся, почувствовав на себе взгляд. Какой-то блондинистый чувак сидел вполоборота и внаглую меня разглядывал. А потом заулыбался и начал подмигивать.

— С-с-с-с-у-у-у-ука.

К сожалению, моё полное ненависти змеиное шипение было слегка приглушено ржачем Даньки, который он пытался замаскировать под кашель.

Нет, гомофобом я не был. Точнее так — я рос в толерантной семье, где не было запретных тем и с детства мне привили открытость во взглядах. Лесбиянки лесбиянками, геи геями, но я всегда позиционировал себя натуралом и даже особо не задумывался о проблемах радужных.

Но теперь пришло время задуматься. Задуматься всерьёз, блядь.

— Сначала я убью Юру. Потом осветлённого. Потом тебя, — прошептал я Даньке, склонившись к его лицу и вперившись в искристые медовые глаза. — Потом я убью Дашку. И даже в тюрьму не сяду, только ты этого уже не увидишь.

— Блэкджек, ну не злись, — тепло улыбнулся Данька. — Хочешь, я твоим ухажёром побуду, чтобы все сами отвалились?

И он взъерошил свои и без того непослушные темно-русые волосы, стряхнув чёлку на глаза так, чтобы казаться сексуальным. Снизил голос на пару тонов и, изобразив хрипотцу девочек, с экранов телевизора зазывающих позвонить по номеру такому-то, начал…

— Господин Тесак, к кому обратиться, чтобы стать единственным обладателем вашей клешни и того камня, что у вас вместо сердца?

— Пошел ты, — внезапно развеселившись, отмахнулся я. — Как голубая свадьба может помочь? Я не хочу таких слухов.

— Поздно, — томно вздохнул Данька. Кстати, быть сексуальным ему удавалось. Я как-то слышал, что девчонки из-за смуглой кожи и гармонирующих волос называли его Даниладка. — Гей-рассказ уже сделал своё чёрное дело.

Внезапно томный голос изменился, и почудилось мне в нем искреннее беспокойство:

— Главное, чтобы наши гомофобы не приняли эту дрянь за чистую монету.

— Пиздец мне, — я вздохнул, вдруг растеряв весь пыл. Зря я так грубо отшил Дашку. Надо было как-то… помягче, что ли. Она не косячила на протяжении полугода отношений — просто не захотела бросать бухать из-за меня. А я вот уперся рогом. Принципиальный же.

Пока я обдумывал свою незавидную участь, в красках представляя, как меня отмудохают где-нибудь в переулке по дороге к метро, в ухо прилетела смятая бумажка. Я, по глупости душевной, её тут же развернул и…

«8913165-ХХ-ХХ. Андрей.

Звони, если захочешь выговориться, милый».

— Срань господня-я-я, — тихонечко застонал я.

Данька молчал, и я удивился — обычно он, зажёгшись темой для зубоскальства, не затыкался.

И как же странно…

Он смотрел на меня с каким-то затаённым страхом, серьёзно и обеспокоенно. Я с первого курса его знал и не видел таких взглядов ни разу. Даже когда девушка, которая ему нравилась, оказалась давалкой — он был задумчив и подавлен, но не более того.

Данька вырвал из моих рук бумажку, смял в ладони, отвел глаза. Уголок губ нервно дёрнулся.

— Никто тебя не тронет, — ровно сказал Новиков. — Я не дам.

— Слушай, когда это ты в рыцари заделался? — неловко пошутил я, игнорируя своё нутро, внезапно превратившееся в желе и задрожавшее мелко и трусливо.

Нет, если бы Данька взялся за дело, ко мне бы близко никто не подошёл — в школьные времена он ходил на карате, откуда вынес выбитые костяшки на левой руке, холодную опасную агрессию и бесстрашие бойца. С этим бесстрашием я когда-то познакомился очень близко. Умудрился его разозлить — и получил в дополнение к пятну такой красивый фингал, что девки три недели палитрой обзывали.

Но. Но с чего это…

— Я не рыцарь, я как раз-таки злой дракон, — наконец, заулыбался он, и меня накрыло таким облегчением, что чуть не размазало по парте.

— Не хочу тебя втягивать в эту хрень, — ответил я, тихо радуясь тому, что мы всегда выбираем места подальше от кафедры и всех остальных. — Ну, начистят рожу разок… больничный возьму. Через месяц забудут.

— Ты не понял, Блэкджек, — Данька, заметив недвусмысленные взгляды блондинчика, вдруг положил локоть мне на плечо. — Никто тебя не тронет. Это не предложение.

— Эй вы, там, на галёрке! — заворчал преподаватель. — Флиртовать будете в кино на задних рядах!

— Мы просто строим план по захвату мира, — не растерялся Данька. Он никогда, зараза, не терялся. В отличие от меня, тут же воспылавшего, аки феникс из людей Хэ. Серьезно, от стыда и вообще всей этой ситуации я чуть не прожег стул своим горящим пуканом.

— Идите прогуляйтесь, в коридоре постройте. Вы мне мешаете.

И я вылетел из аудитории на своих пламенных крыльях впереди планеты всей.

Дашка попалась на первом этаже после четвёртой пары. С подружками, весёленькая и злорадная. Увидела — рассмеялась. Пришлось разгонять лебёдушек для серьёзного разговора.

— Ты в курсе, как ты меня подставила? — неожиданно спокойно, даже для себя самого спросил я.

— Сбрендил на почве раскрывшихся горизонтов?

— Подумала о том, как народ на такую херь отреагирует? О том, что мне ноги при любой удобной возможности переломают?

Злая улыбка Дашки медленно угасла. Дошло, наконец.

— Ой… слушай, да не будет тебе ничего.

Но голос прозвучал неуверенно, слабенько. Овечье блеяние. И ручки-то писательские сразу потянулись поправить блузку.

— Забегать вперед не буду, но чтоб ты знала — шутка удалась, фикрайтерша недоделанная.

И я ушел, злой, как чёрт, прямиком к гардеробу. По дороге на меня «случайно» наткнулся очередной сочувствующий гей. И даже полапать успел, пока вставать на ноги помогал. Да сколько их тут, мать вашу?!

— А Голопокина ещё жива, как я погляжу, — вдруг подал голос Данька, напугав меня до усрачки. В основном тоном голоса — он был свирепее, чем лай его конченной зверюги, мастифа Маргариты, раз в пятьдесят.

— Руки ещё об неё пачкать…

Пока я одевался, обычно няшный Даня агрессивно зыркал по сторонам. Стоит признать, любопытных взглядов стало меньше, презрительных тоже. Не я один в своё время с боевым духом Даниладки близко познакомился. Видели-плавали-знали.

Порой он напоминал мне По из истории про панду, овладевшего кунг-фу. Благо, пухленьким не был — вполне себе подтянутый мачо, но по характеру прослыл мягким, пушистым, плюшево-комфортным, до тех пор, пока не заебут.

Коль заебал, беги, дурашка, беги как в последний раз.

— Дань, — по дороге к метро начал ныть я. — Мерзко так на душе…

— Ну, — он потрепал меня по волосам. — Не реви, я рядом.

— Да при чём тут ты, — фыркнул я. — Как этот пиздец остановить, ума не приложу. Кто-то эту её пописульку сфоткал и по WhatsApp-у разослал, Да-а-ань. А почерк у неё говно, додумалась же не печатать, чтоб прям как письмо выглядело-о-о…

— Есть несколько вариантов, — Даня начал загибать пальцы. — Сделать флешмоб, накатав несколько подобных писем. Типа приколюха. Еще можно прямо так и объясняться — это розыгрыш был и весьма удачный…

— Эм… Это ты Костя Тесаков? — вдруг промямлил какой-то пацан возле метро.

— Всё, — обречённо вздохнул Данька. — Моё терпение на исходе. Прости, Блэкджек, но…

И, повернувшись к пацану, заорал:

— Он мой! Кто полезет знакомиться ещё раз — кости переломаю, так своим гомогеям и передай!

А я стоял там такой, смотрел на серое предгрозовое небо, и пафосно грустил, прямо как супергерой, который покидает эпицентр взрыва, оставляя раненых умирать.

Данька раскурил сигарету — он это делал очень редко, в самых крайних случаях. Я опустил взгляд на его руки, скользнул по мягкому, приятному глазу профилю, приметил сердитую морщинку между бровей.

— Окей, — прошептал я, отобрав сигарету и затянувшись на разок. — Будешь моим драконом. Потом как-нибудь сочтемся.

— Оплату принимаю только натурой, — не задумываясь, быстро ввернул Данька. — Можно поцелуй авансом.

— Чего?!

— Погода, говорю, отличная.

И заулыбался, падла, хоть стой, хоть падай, хоть бейся в истерике у его ног и проси не покидать тебя, потому что слишком охренительный.

В общем, так началась моя жизнь а-ля Рапунцель под присмотром няшного Дракона и его тяжёлого, совсем не няшного карающего кулака.

И вот почему я, правда, всей своей душой ненавижу фанфики.

========== 2 - Чувства, месть и карьерный самосвал ==========

Я не любил чувствительных людей.

Ну, всех этих «какая сегодня погода мерзкая и на душе дерьмо», «солнышко светит, надо за это выпить», «поделись своей болью, милый, легче станет».

Не любил. Я считал, что нытьё — это не способ решения проблем. Пустопорожний переброс словами делу не поможет. Действовать надо. И главное — вовремя решаться.

Особое недоумение у меня вызывали личности, искренне переживающие за отношения нарисованных персонажей или книжных героев. Вызывали недоумение до определенных событий в моей жизни.

До расставания с Дашкой.

До истории с гей-рассказом.

До тесного знакомства с её творчеством…

— Надо найти другие её работы, — спустя два дня после моего голубого коллапса, предложил Данька. — Фикрайтеры выкладывают свои писульки на ресурсы вроде Книги Фанфиков.

— А ты откуда знаешь? — прищурился я.

В аудитории стоял галдёж и можно было расслабиться — в последнее время я чувствовал себя уютно только во время лекций, на галёрке, в очках и с Данькой под боком.

— Почитываю иногда, — он так невозмутимо пожал плечами, что я даже не нашёлся с шуткой. — Народное творчество порой захватывает куда больше, чем тот шлак, который пылится на книжных полках. И лично мне иногда бывает тяжело расставаться с полюбившимися героями. Фанфики спасают.

Он балансировал на задних ножках стула, задумчиво глядя в потолок, а я тихо охеревал от новости, что мой самый близкий друг варится в Дашкиной теме. Внутренне я отрицал существование всего, что начинается на «фик», и в первую секунду ощутил лёгкое желание убивать.

— Ну и? Найдем мы её, допустим. Что дальше?

— Берёшь, распечатываешь, распространяешь таким же подлым путем. Месть.

Я хотел было что-то возразить, но дверь в аудиторию распахнулась, и препод по матанализу поволок свое уважительно старое тело на кафедру.

— Как это вообще может сработать? — зашептал я, дернув Новикова за коленку, чтобы прекратил раскачиваться. Данька с грохотом принял привычное положение. На стол из его ворота с тихим «тук» вывалился кулончик-пироженка.

— Ну, вот представь, что ты пишешь слэш-фанфики и скрываешь это от друзей-подруг, — он уперся подбородком в стол и стрельнул хитрыми глазами. — Палево же.

Мне от таких взглядов всегда становилось не по себе — у него были слишком странные глаза. К примеру, цвет — янтарный, слегка разбавленный болотно-зелёным у зрачка. Когда он смотрел пристально и внимательно, создавалось ощущение неправильности, как от взгляда человека в линзах. Но если начинал хитрить, вот как сейчас, мурашки на полном серьезе пытались покинуть территорию моей спины, захватив с собой всех своих мурашиных родных и елозя чемоданами по позвонкам.

— А это не разозлит её ещё больше?

— Конечно, разозлит. Хочешь нажить врага с прытко пишущим пером, флаг тебе в жопу, барабан в анус, батарейки в сраку…

Я разблокировал смартфон и полез гуглить указанный сайт.

— Ты главное сам не увлекись, а то станешь ещё слэшером и начнёшь гомо-интриги разводить. Мне и так работы хватает, слышь.

— А ты прям как в воду заглянул, блядь. Не думаю, что эти идиотские гей-рассказы могут хоть чем-то меня заинтересовать.

Говорил же — типун мне на язык или под пресс его, а лучше — отрезать к херам…

Да, Данька был чувствительным человеком, а чувствительных людей я не любил.

Надо ли говорить, что времена меняются?

— Ты дебил, ты в курсе?

Новиков шмыгнул носом, утирая огромную, как у годовалого ребенка, слезищу и пропуская меня в глубины своей тихой двухкомнатной квартиры.

— Фильм прям в душу зашёл, — сердцещипательно морщась, сказал он. — А ты чёрствый кирпич, вот что. И не понять тебе, как я рад, что русские начали снимать хоть что-то смотрибельное.

Недолго думая, я переместился на кухню. У всех людей, приходящих к Даньке, раза со второго вырабатывался рефлекс — разуваться-раздеваться за считанные секунды и тут же бежать в безопасное место. То есть на кухню. И закрывать за собой дверь.

Пока я наливал себе чай, Новиков залез на подоконник и уткнулся в стекло, косплея ванильную пизду. В антураже своей холостяцки-неприбранной кухни он выглядел особенно драматично.

Ещё одна особенность была в том, что, как правило, бытовухой у него заведовали гости — хозяин это дело терпеть не мог. Поэтому его «чувствуй себя, как дома», означало именно то, что должно означать.

— Чё смотрел-то?

— «Экипаж». Штука на грани фантастики, но грустненькая очень, — сюп-сюп. — Зайчик, достань мне сникерс из холодильника.

— Кто хранит сникерсы в холодильнике? Ты больной ублюдок, — я сунулся в хладный храм металлик оттенка и вытащил целый пакет мини-сникерсиков. Заодно прихватил кастрюлю с чем-то неведомым, но предположительно съедобным.

В этот момент дверь содрогнулась, и по линолеуму в лучших традициях фильмов ужасов заскрежетало что-то острое.

— Иди на место, сука ревнивая, — сказал я, поставив кастрюлю на стол и трусливо приоткрыв дверь так, чтобы создалась малю-ю-ю-юсенькая щель. Подмышка Сатаны, именуемая Маргаритой воззрилась на меня недобрым карим глазом.

— Не обижай мою девочку.

— Девочку? Ты про этот злющий карьерный самосвал на ножках?

Боясь ослаблять бдительность, я кинул Даньке пакет шоколадок и вернулся к смертельно опасным гляделкам с Ритусей.

На самом деле Рита мне нравилась. А вот я ей — не очень. Меня она пыталась сожрать, как и всех людей, к которым Данька испытывал хоть какую-то симпатию.

Дважды она рвала мне джинсы, один раз — футболку, когда я согласился остаться на ночевку. Мы напились так, что Данька по ошибке уложил меня спать на её диване.

Да, у неё был свой собственный диван. На полу сволочь спать не соглашалась, как и тесниться с людьми — спихивала бренные тела на пол и была такова.

— Ритусик, иди на место.

«Девочка» на такое заманчивое предложение зловеще оскалилась и попыталась протолкнуть лапу в щель, но я был хитрее, придвинул стул и сел на него, создав таким образом баррикаду.

— Знаешь, она от тебя без ума, — встрял в наш содержательный диалог Новиков. — Вовка бы уже в травмпункт поехал.

— Шутишь?

— Почти.

Мы уютненько помолчали, прислушиваясь к неглубокому дыханию Риты.

— У тебя проблемы были с того раза?

Я вздрогнул и, чтобы чем-то себя занять, сунул нос в кастрюльку. На дне лежали сосиски и порция гречки. Кто её сварил, оставалось лишь гадать, ведь Новиков кухонную суету презирал и мог приготовить только доширак. И тот недо-или перезаварить.

— Нет. Твоя опека помогла, спасибо. Но слухи ходят…

В «тот» раз Даня прикрывал меня от гомофобов — ребятки наскакивали всерьез только вне универа, да и всего пару раз. Как оказалось, ненавидеть нетрадиционных все горазды, как и издалека погавкивать, а травмировать человека по-настоящему — всем ссыкотно.

Если честно, я думал, что в наше время настолько модно ненавидеть геев, что бедных напуганных гетеросексуальных ополченцев ничто не остановит: ни Данька, ни отчисление, ни полицаи.

Но нет. Слава богу, по большей части всем на всех насрать, и открыто воющих среди студентов технического универа оказалось очень мало.

Отстали они быстро, как только поняли, что всюду развод, а Данька выглядит слишком опасно для обыкновенного пидорка.

Вся соль в том, что приставания, в отличие от запугиваний, не закончились. Нихуяшеньки.

— Я требую оплату.

— Карточкой или наличкой?

— Хочу воспользоваться твоим телом, — он свесил ноги с подоконника и почесал одну о другую. Из-под штанины мелькнул штопанный шрам, хорошо заметный на смуглой коже. — Пошли на выходных по магазинам?

— Э? Нах?

— Ты же шаришь в компах. Мне бы видюху новую купить, моя уже «Ведьмака» со слезами тянет.

— Давай ближе к делу обсу…

Внезапно я поехал. В самом прямом смысле — Маргарита сдвинула меня вместе со стулом, видимо, слегка заскучав. Данька подозвал её, похлопав по коленкам. В два прыжка преодолев кухню, она поднялась на задки и подставила под ласковые ладони свою черношерстную голову.

Таким образом, Рита погребла Даню под своим пушистым туловищем, а я остался, несколько напряженный, сидеть на стуле с кастрюлькой в обнимку.

Данька быстро и легко убеждал всех, что Рита — милый гигантский одуванчик, и если она решила слегка прикусить одежду, это игрульки, не имеющие ничего общего с попыткой отъесть ногу. А я понимал лишь то, что подобные собаки при желании убить — убивают за секунду, которую даже осознать не успеешь.

Проблема в том, что было между нами с Ритусей напряжение. Чувствовала она, видимо, что Даня питает ко мне искреннюю привязанность.

Сукой она ревнивой была, в общем.

— Знаешь, Даша меня благодарила. Ну, за то, что я за тобой приглядываю. И извинялась. А ещё я выяснил её псевдоним.

— А мне ни слова не сказала.

— Думаю, она чувствует себя виноватой.

— Здасте-мордасте, приехали и остановились.

— Но талант у неё определенно есть, я посоветовал не бросать перо, — слегка придушенно глаголил мой ненаглядный друг. — Риточка, ну потерпи чуть-чуть. Скоро этот хер с горы свалит и нам с тобой никто не помешает наслаждаться друг другом.

У Даньки была собственная квартира, чему я очень, по-чёрному завидовал. Мне такую роскошь иметь не полагалось, так как родители зарабатывали неплохо и сразу приобрели гнездо на троих. Как я ни умаливал мать, потряхивая бюджетной основой своего обучения, всё равно оказывался неубедителен.

— Свалишь — отупеешь моментально, — говорила она, отворачиваясь к зеркалу и размазывая по лицу пятый слой сверхдорогого крема. — Окончишь универ — поговорим.

Лаконичная у меня была маман, короче говоря.

— Правду говорит, со мной так и было, — с гоготом добивал папан.

Я лишь трагично вздыхал — ладно хоть деньги мне давались без подъебов.

— Если Дашка перестанет постоянно пить, может и пробьется в писатели. Она день без коктейля не может провести. Я тоже бухаю, да, но не каждый же день, — сердито забормотал я, чем на свою голову привлек внимание Маргариты.

Она отлипла от Даньки и прибилась к моей ноге, будто корабль к пирсу.

Обычно животные, как говорится, клянчат еду. Маргарита не клянчила. Маргарита весила килограммов пятьдесят. Она отжимала, как быдло подвальное, мои сосиски, и мне нечего было ей противопоставить.

Данька наблюдал за процессом со снисходительной мальчишеской ухмылкой, наверняка мысленно делая ставки — сдамся я через минуту или через две.

— На, — тоскливо вздохнув, я разорвал сосиску пополам и хотел было съесть вторую часть, но не тут-то было. Маргарита поймала свой кусок в полете и стала отжимать то, что осталось, придавив огромной теплой лапой мою стопу.

Пришлось отдать. Я же не самоубийца.

— Хорошо смотришься. Ты был бы отличной жёнушкой, чувак.

— Ты думай, при ком такое говоришь! — почему-то слегка покраснев, прошипел я. — Кстати, в последнее время ты часто шутишь на «такие» темы. Завязывай уже.

— Ты чё, гомофобом заделался после истории с письмом?

— Нет. Это странно и смущает, понял? Достаточно и того, что половина универа думает, что мы встречаемся.

Даня, вновь с разбегу войдя в роль ванильной пизды, поджал губы и отвернулся к окну.

— Ты мой друг. Что хочу, то с тобой и делаю.

И шмыгнул носом так, что Маргарита мигом навострила свои треугольные лопухи.

Вот. И ничего ему в присутствии этой твари не противопоставишь, если не хочешь остаться без пальцев на ноге.

========== 3 - Внимание, марш, на старт ==========

Я привык к его странностям.

Привык к манере дурачиться, к отсутствию тормозов и даже к постоянному высмеиванию всего и вся. Но вот к чему привыкнуть невозможно, так это к тому, что Данька всегда старался привлечь к своей персоне как можно больше внимания, притом любыми доступными способами.

Стоял там такой: в футболке с клыкастым Спанчбобом, в дутой жилетке, в рваных джинсах и ботинках с идиотскими салатовыми шнурками, надвинув на брови чёрную кепку. На фоне стеклянной витрины очередного храма Dolce & Gabbana Даня выглядел словно солист Slipknot, сбежавший с концерта прямиком в церковь.

Стоял, с понтом дела непринуждённо-расслабленный, уткнувшись в смартфонище размером с ляжку Маргариты в поперечном сечении. И привлекал не меньше внимания, чем я со своим еблищем и пятном, под чутким руководством Анны Тесаковой разодетый в строго-лаконичное.

Мы с ним составляли отличную пару — цирк на выгуле. Смотри-не хочу, селфи с обезьянками — сто рублей.

— Хей! — заметив меня, Новиков быстро сбросил телефон в карман. — Грампи, ты ли это?

— Смотрю я на тебя и чувствую приближающийся приступ эпилепсии.

— Слушай, а вы с Тимом Бёртоном случайно не родственники?

— Тебе только видюха нужна? — быстро переключился я, дабы не разводить очередной срач.

— Процессоры ещё глянем.

И мы побрели мимо пёстрых витрин торгового центра.

Чего там только ни происходило. Магазины гудели на разные лады, со всех сторон до ушей долетали обрывки музыки и беззаботной болтовни. Ближе к середине ряда потянуло свежемолотым кофе — на этом этаже располагалась моя любимая Кофемания.

Липнущие взгляды немного отвлекали, поэтому я натянул капюшон и постарался прикрыть щеку волосами, чтобы пятно не бросалось в глаза.

Данька вертел головой по сторонам в поисках магазина техники, а потом опустил на меня взгляд и нахмурился.

— Ты чего?

— Смотрят, — я раздражённо повел плечом.

— И?

— Пятно же.

— И-и-и? — остановившись, Данька потянул меня за ворот, как нашалившего ребенка. — У тебя что, комплекс?

Я сумрачно заткнулся, не зная, что на это ответить.

В универе пятно не прятал — за три-то года многие обсмотрели его со всех сторон, обсудили, успели забыть и обсудить по второму кругу. Кто бы что ни говорил, в студенческой среде такие хреновины не странность, на которую при удобном случае будут тыкать пальцем, а особенность. Наедине с Данькой тоже не было нужды прятаться. Но в общественных местах ходить с пятном на виду всё равно, что с надписью «хуй» на лбу.

— Тебе не понять, — огрызнулся я.

— Меня всё время разглядывают.

— Да, только тебя разглядывают, потому что ты красивый.

Выкрутившись из его руки, я поторопился углубиться в спасительную тьму капюшона, словно потревоженный сурок. Данька молчал целую минуту, разглядывая меня тем самым «хитрым ужасающим».

— Красивый, говоришь?

Мы остановились возле детского магазина. Новиков развернулся и, ничего не объясняя, торопливо скрылся в царстве мягких игрушек и пластиковых куколок.

Я остался тупо стоять, не зная, как реагировать. Обидел? Сказал что-то не то?

Но через пару минут он вывалился оттуда под хохот продавщиц с двумя идиотскими девчачьими хвостиками, и мои душевные метания потеряли актуальность.

Ничуть не смущаясь, Данька стряхнул несчастный капюшон, мягко подцепив ткань ладонью и мимолётно погладив меня по макушке. От таких прикосновений тело моментально бросило в котел — я с трудом переносил нежности, особенно естественные, как само дыхание.

Тем временем Новиков натянул на меня свою бейсболку. Наклонился, весело заглянул под темноту козырька. Прошептал…

— Как я тебе, Блэкджек?

— Долбоёб, — к горлу подступало, и я уже не мог стоять на ногах — трясся весь, норовя укатиться в неведомые ебеня от смеха.

— Красивый?

— Очень красивый и очень долбоёб…

— Спасибо за комплимент, — хохотнул он и потащил меня, как назло, именно к Кофемании. Само собой, внимание всех вокруг прилипло к Новикову — притом намертво. А я думал, что привык к его странностям…

Типун мне на язык, чтобы не сказать это вслух!

— Костя, ты классный, — вдруг заявил Данька, постукивая ложкой по краю фарфоровой чашки. — Прекрати париться из-за своего пятна.

— Понимаешь, дело не только в нём, — я вздохнул. — Моё лицо. Если бы оно было обычным или уродским, то да… они бы просто смотрели и видели — некрасивый мальчик, ну его. И никаких проблем. Знаешь, что мне моя первая девушка сказала?

— Что?

— Ты был бы просто идеален без этой фигни. Она похожа на грязь. Удали и я за тебя выйду, Костя.

— Вот тварь, — он поморщился. — Ненавижу таких.

— А удалить нельзя, — я уже привычно ткнул пальцем в складку нижнего века и провел линию к скуле. — Врач сказал, слишком близко к глазу. Форма века исказится и будет несимметрично. Такое у папы есть и у деда по его линии было. Только темное.

— Ты серьезно? — Новиков выглядел изумлённым до глубины души. — Даже по врачам ходил?

— Слушай, ну правда… — я отхлебнул кофе и немного успокоился — карамельный у них был просто изумительный. Взрыв вкуса на языке. — Тебе может это и не кажется уродством, а мне — да. Оно мне жизнь портит. Его только у мамы в агентстве изюмом назвали, мол, захочу моделью стать — моментально на вершину поднимусь с такой рожей и особенностью. Типа там любят то, что заставит человека фотографию разглядывать — несимметрии, родинки и прочую хрень…

Я рефлекторно прикрыл пятно запястьем — это всегда происходило, когда нервы начинали сдавать.

— Меня в школе Понго называли. Понимаешь, каков пиздец?

— А Понго — это кто?

— Папка далматинцев Уолт Диснея.

Мы немного помолчали. Я заметил, как официантки поглядывают на наш столик и смеются из-за шикарной Данькиной прически.

И вдруг — тёплые пальцы скользнули по коже. Я вздрогнул, переводя взгляд.

Даня осторожно обхватил мою руку и отвел от лица. Бережно, без всякого напора. Воспротивиться не вышло. Я чувствовал себя, словно тайный агент под прицелом снайперов, где одно движение означает расстрел.

Девочки на горизонте оживились.

Я был убит выстрелом в темечко.

— В жизни ничего глупее не слышал, — Данька улыбнулся уголками губ, в глазах утонули теплые блики. — Будь ты хоть зелёного цвета, я бы всё равно… был рядом.

Серьёзная мина в сочетании с долбанными хвостиками смотрелась странно, и было тяжело, но я проникся.

— Мне ещё ни с кем не было так хорошо, Блэкджек. Так что хорош. Серьёзно, завязывай с этой фигнёй, иначе мне придётся обожанием вымести эту чушь из твоей головы. Не вынуждай переходить к силовому методу.

«Мне ещё ни с кем не было так хорошо» — это были мои слова, вот что мне хотелось сказать в тот момент. Но я молчал, потому что был убит.

Его пальцы всё ещё лежали на запястье. Уже не тёплые — горячие. И лишь убедившись, что я не собираюсь спорить, Данька убрал руку.

— Как у тебя с фанфиками дела складываются?

Внезапно захотелось срочно провалиться сквозь Землю, прямиком куда-нибудь в тёмный космос.

— Там же просто тьма этого слэша! Тьма тьмущая! Да и гета тоже — все трахаются, и трахаются много! Зачем сношать всех со всеми, ты мне скажи?! Ненавижу фанфики!

— Вот это шок, правда? — Даня флегматично поднял бровь. — Хочешь моих любимых авторов сброшу?

— Да я сам… так, стоп, я там не задержусь!

— Отзывы пиши — они это любят и проду выкладывают чаще.

— Завались, Новиков, а то я за себя не отвечаю.

До ушей донесся мотивчик макарены в рок-обработке. Я был просто счастлив отвлечься от всех этих провокационных тем.

Номер оказался незнакомым. В последнее время я не отвечал на подобные звонки, но в этот раз побоялся, что Данька опять начнет стебаться и решил взять паузу.

— Алло.

— Тесаков?

Вкрадчивый тихий голос заставил насторожиться.

— Да.

— Я слышал, у тебя проблемы со злыми языками. Могу помочь с ними разобраться. Можешь говорить?

Я глянул на машущего какому-то ребенку Даньку. Что с клоуна взять…

— Сейчас не могу.

— Тогда перезвони, как будешь один. Если заинтересован, конечно.

И сбросил, не прощаясь.

— Кто звонил? — расслабленная улыбка меня почти обманула — на деле Новиков ни на секунду не отвлекался. Совсем как Рита, демонстрирующая своё чёрное пузище, развалившись на спине. Лежала-то она непринужденно, но могла в любой момент вскочить на ноги и откусить что-нибудь жизненно важное.

— Какой-то левый чел. Пообещал помочь со «злыми языками».

— Насчёт слухов? — Данька напрягся. — А что, пидоры ещё донимают?

— Посмотри на меня. Конечно, донимают! Мне по два раза на дню в личке WhatsApp’а предлагают потрахаться! И добавляют «только парню ни слова»!

Я собрался было прикрыть пятно, но остановился на полпути и сделал вид, что тянусь за сахаром.

Данька ехидно сощурил глаза.

— Ах вот где ты шлялся вчера на второй паре? Изменщик!

— Так и побежал по первому зову ебаться с гомосеками в туалетах.

— Промежность чешется? Так давай я тебе её чем-нибудь почешу?

— Чем, к примеру?

— Своим драконьим… хвостом.

— Что-то мне подсказывает, что это не очень безопасно.

— А презервативы на что?

— Данька, ты дебил, — итог я подвел почему-то глупо улыбаясь.

Мы допили кофе под шум забегаловки, всего пару раз обмениваясь «возмущёнными» взглядами.

— Не встречайся со странными личностями один, — тихо попросил Новиков на выходе из кафе. — Вдруг опять гомофобы.

— Лучше уж они, — кинул я, стараясь игнорировать тёплое-претёплое мурлыканье моего маленького внутреннего кота — беспокойство Даниила показалось ему приятным.

— Классная причёска, — сказал кто-то из проходящей мимо толпы девчонок.

— Ня, — глубокомысленно ответил Даня, и я едва не сломал себе нос фейспалмом.

========== 4 - Провокации, спор и жадные раки ==========

— Ты мне скажи, неужели я похож на жертву?! — в пятницу с утреца я прицепился к Вове Соколову, одному из немногих, кто хорошо меня знал, не вёлся на бредни и главное — не считал нужным подъёбывать.

Многие студенты и сами додумались, что слух фейковый, но вот пошутковать не забыл никто. И шутковали они при любой удобной возможности, что начало выбешивать самым натуральным образом.

— Ну-у-у, — протянул Вова, почёсывая коротко стриженную репу. — Весь шум из-за твоей реакции. Много паники на ровном месте.

— Ладно бы шум. Что за мода пошла?

— Ты живёшь в век провокаций, — со вздохом сказал Вова. — Темы толерантности сейчас стоят ребром. Представь мир наоборот…

— Все кругом геи и притесняемые нормальные? — я аж содрогнулся, почему-то вообразив разноцветные домики, поняшек повсюду и стриптизеров в метро. Очереди в магазинах — повод присунуть стоящему впереди…

— Ну. Я к тому, что так, что эдак — нет баланса. Нет абсолютно довольных. А как только кто-то говорит «нет» убеждённому большинству, он становится мишенью.

— Так я же не гей!

— Но мишенью стал. Смирись и успокойся — скоро новый клоун появится…

— О чем разговоры разговариваем? — Данька повис на моем плече, возникнув из пустоты, словно поганка после дождя. Стоит заметить, это была охренительная поганка.

Выглядел говнюк прекрасно: выспавшийся, лохматый, чем-то донельзя довольный. Белое ему было настолько к лицу, что одна улыбка с легкостью затмевала фары-противотуманки.

Контраст с кожей, думалось мне. В нём секрет. Вот передалась же кому-то смуглота и припухлая нижняя губа от отца-метиса, а кому-то — грёбанное пятно.

Добрый день, меня зовут Тесаков Константин Андреевич и я удачлив только на правую сторону.

— О провокациях, — ответил Соколов. — Вот ты, например, ходячая провокация…

— Я стараюсь, — мурлыкнул Данька.

— Тесак — тоже, сам того не желая, ходячая провокация. Вон они — туда же…

Он кивнул на ребят, полчаса пытающихся собрать рабочую схему без использования проводов.

— И над всеми издеваются. Перестань реагировать, бурление уляжется. Отвечаю.

— А ты бы не среагировал, если бы в такую ситуацию вляпался? — я одернул футболку и выскользнул из-под руки Даньки, которая внаглую перебиралась с одного плеча на другое. Удивительно, но народ вокруг уже перестал обращать внимание на наши ужимки. Только тандем в составе трёх девчонок стрелял воспалёнными глазками — теперь я знал, что такое быть яойщицей и вычислял их мгновенно.

— Трудно сказать. Я не ты, не публичная личность, фан-клуба у меня тоже нет.

— Кто тут публичная личность?!

— У-у-у-у, — Вова покачал головой. — Как всё запущено. И вообще, начни с кем-нибудь встречаться.

— Не могу я просто ради прикрытия кому-то затирать про любовь. Да и не хочется пока, — я старался делать каменное лицо, но сердце всё равно заныло от воспоминаний с участием Голопокиной. С ней было здорово, особенно в те моменты, когда трезво. Спокойно-душевно-весело. Может извиниться, да и дело с концом?

— Ты своей так сильно насолил, что всё-всё, одноместные кровати и кактус посередине?

— Насолил. Ещё поперчил сверху, — кивнул я. И всё равно голос дрогнул.

— Ну, так помирись.

— Там нет понимания. Если предложу мир, мне придется прогнуться. А я не собираюсь прогибаться.

Данька слушал-молчал, переводя серьезный взгляд, и тут не выдержал:

— Да просто опытный прогибатель не попадался.

Вова рассмеялся, отмахнувшись от нас, как от назойливых мух — мол, всё с вами понятненько, голубки, пиздуйте миловаться в свою балконную ложу у окна и не мешайте мне ничего не делать.

Я медитировал над телефоном добрую половину обеда.

«Приходи один» — гласило последнее сообщение от незнакомца, подписавшегося Сапёром.

В моей многострадальной голове это неприятно-пугающее «один» расходилось эхом и кругами на воде. И хотелось, и кололось по-страшному. С одной стороны, я был близок к тому, чтобы начать лезть на стены и бегать по потолку. История меня дико раздражала. С другой стороны был Данька…

С которым, в общем-то, иной раз я забывал даже собственное имя, куда там какие-то мелкие проблемы, вроде этой.

Но чувствовать себя изгоем не хотелось. Хотелось выпить, выспаться и сдать экзамены.

Спрятав телефон в карман, я уронил голову на стол, прямиком в хлебные крошки. Ниточка умной мысли безнадёжно ускользала.

Потянуло проверить обновления фанфиков, и я едва не застонал в голос, чувствуя себя наркоманом под действием мета и не осознающего собственные действия. Я был слишком любопытен, вот в чем беда.

Именно поэтому я прочитал то самое письмо, именно поэтому я влез в болото фанфикшена, именно поэтому меня туда затянуло.

И поэтому — я уже знал, что поведусь на предложение неведомого Серого Кардинала.

Благо, Сапёр не собирался заманивать меня в тёмные переулки. Местом встречи он назначил тайничок на седьмом этаже, в восточном крыле университета. Общеизвестный тихий уголок, куда может нагрянуть кто угодно и когда угодно.

Сапёр стоял, как и оговаривалось, возле закрытой аудитории семьсот пятнадцать. Это оказался фриковатый худощавый пацантрэ с пронзительно-чёрным ёжиком волос и очень колючим взглядом. В ухе мерцала целая куча железа, плюс ко всему — пирсинг в брови и в губе. Одет в самую нейтральную серую футболку и тёмные джинсы.

Вместо приветствия он прижал палец к губам и жестом пригласил меня в ремонтируемую аудиторию.

— И кто ты такой?

— Достаю ответы на тесты, владею банком дипломных работ и за определенную плату распространяю слухи, — тихо объяснился мутный чел. — Я слышал, что тебя прополоскала щель с архитектурного.

— Немногие знают, кто виноват, — сложив руки на груди, я прижался плечом к стене. — Можно что-то сделать с этим дерьмом?

— Есть парочка вариантов. Могу убедить народ в том, что тебе качественно отомстили. Времени займет… с недельку. Ситуация простая.

— Но жизнь попортила, — я поморщился. — Оплата деньгами?

— Чаще всего да, но в твоем случае мне интересно другое. Ты же у нас известная личность, да?

— Это бред, но почему-то так считают. Хотя я не имею никакого отношения к профкому и активистам.

— Давай услуга за услугу. Это не повлияет на твой статус и не подпортит отношений. Нужно будет просто поговорить кое с кем. Идет?

Я задумался, разглядывая трещины и ржавые разводы на потолке. А что мне остается?

— Договорились. Где кровью расписаться?

Парень хохотнул и посмотрел неприятно — словно взглядом облапал.

— Я сам тебе напишу. Меня зовут Никита.

И беззвучно юркнул за дверь.

Даня злился.

Если совсем по-чесноку и по-луку, я сам его спровоцировал. Врать никогда не умел, поэтому на вопрос «где был, шлюханутый ты мой?», промямлил что-то настолько невразумительное, что даже собственный мозг поинтересовался у меня же — чего?

— И всё-таки мою просьбу ты проигнорировал?

Даня ловко раскачивался на задних ножках стула. Его длинная нога упиралась в перекладину под столом, руки были сложены, а губы нехорошо сжаты.

Я ощутил прилив вины. Такой силы, блядь, будто мы на самом деле парочка. Словно я припёрся домой к ненаглядному муженьку в гейской помаде, размазанной по лицу и с торчащей из уха анальной пробкой. Хотя ничего странного Сапёр не сказал, не сделал и делать не собирался.

Фанфики плохо влияют на мою психику.

— Мы просто поговорили, — начал я оперировать фактами, почему-то избрав тактику обороны.

— А ты не очень-то умный, правда? — сказал Новиков.

Предчувствие говорило мне, что одно необдуманное слово и мне придётся бежать, дабы во второй раз не испытать на себе силу его боевого стиля.

— Не спорю, — согласился я, подобравшись и стараясь ступать по территории диалога максимально осторожно.

— Рассказывай, с кем связался, пока я добрый.

Добрым он не был, но предупреждению не внял бы только полный кретин:

— Есть человек, который может избавить меня от этой гейской чуши. Помнишь, я с ним разговаривал? За небольшую услугу.

— Что за услуга?

— Не сказал.

Данька принял нормальное положение и с минуту смотрел в одну точку. Я не мог отвести взгляда — внутри всё прыгало и расслаивалось.

Как скоро ему надоест играться? Конечно, всё это весело — шуточки и намеки, но что у него в голове творится на самом деле, я перестал понимать ещё год назад.

Сперва мы общались урывками. Даня казался мне показушником и тусовщиком — каких сотни, одинаково-рисковых и больных скукой. Он вёл себя именно так и не давал повода усомниться. Лишь к середине второго курса мы разглядели друг в друге всякое интересное — и, чуть сблизившись, поняли, что до ужаса похожи.

Не внешне и не поведением. Это было другое подобие, внутреннее, позволяющее людям с комфортом проводить друг с другом целые сутки напролет.

Схожее чувство юмора, реакции, всё было если не одинаковым, то близким, снятым с копирки.

Порой настолько, что мне хотелось перешагнуть грань дружбы, откусить ему ухо или крепко обнять. Будь он девушкой, я бы его съел живьём и не подавился.

Думаю, всё это действовало и в обратную сторону. Теперь, по прошествии трёх курсов мы медленно сдвигали границу на запретную территорию и из-за всей этой кутерьмы я перестал вывозить, хорошо это или плохо.

Мне нравилось видеть, что он волнуется за меня. Я чувствовал и его ревность тоже. Сам порой психовал, если Даня вис на ком-то так же, как на мне. Но что я мог сказать, если он по характеру рыбка-прилипала?

Мысли в этом направлении начинали не на шутку пугать. В основном потому, что за последнее время из идиотских превратились в серьезные, важные мысли.

— Любишь ты наживать неприятности на свою задницу, — наконец, прошептал он, сгорбившись. Положил ладонь мне на шею, слегка сжал, надавливая. — Тебя разведут. Понял? Отменяй свои договорённости. Иначе будет ещё хуже. Если этот парень может приглушить разговоры, значит, он может их разжечь с новой силой.

— Что он может мне сделать? — я не выкрутился только потому, что не хотел привлекать внимание, но лицо подожгло по самые ключицы. Его рука не причиняла боли — зато грела нестерпимо.

— Да что угодно. Коль ты такой от мнений зависимый — тебя можно использовать. Дошло?

— Дань, всё будет нормально, — уже почти по-змеиному шипел я, не уверенный ни в чем. И лишь бы отвязаться, ляпнул первое, что пришло в голову:

— Давай поспорим?

— Тогда на что-нибудь серьёзное, Блэкджек, — от тона его голоса меня пробрало до самых ягодиц. Показалось было, что Данька просто воспользовался ситуацией, но предположение пришлось откинуть, как недоказуемое.

— К примеру?

— На девственность, — заулыбался он совсем как обычно, постепенно гася злые тени в глубине глаз. — На любую девственность.

— Э? — спросил я.

— Допустим, если я проиграю, у тебя будет шанс заставить меня сделать то, что я никогда не делал. Что угодно. Вообще. Хоть снять трусы на улице, хоть лизнуть трубу в адский мороз. Или даже в “Sims” поиграть…

— Вообще-вообще всё?

— Совсем-совсем. Соответственно, у меня тоже будет такая возможность.

Ясно. Всё дело в том, что я подхватил какой-то вирус, и он раз за разом заставляет меня говорить то, о чем я буду жалеть.

— Идёт, — кивнул я, изображая самодовольство. — Тебя ждёт поражение.

— Готовь полусферы, солнышко, — Новиков отпрянул и отвёл взгляд. — Ибо я тебя отшлёпаю так, что бампер превратится в плоскость.

Понятия не имею, зачем это визуализировать. Я разочаровался в своём интеллекте и уже почти смирился с тем, что меня цепляет что-то между парнями, как вдруг…

Данька представился полуголый — такой, какой обычно бродил дома, злющий и почему-то с диадемой на голове. Фантазия легко поместилась в мягкий полумрак его комнаты, обрела плотность и объём.

Он заносил руку, и я сжимался, боясь пошевелиться и вообще сделать лишний вдох. Но ладонь опускалась на кожу безболезненно — потому что Данька даже в фантазии не мог быть грубым.

Шла четвёртая пара. Я полыхал, уткнувшись носом в сложенные лодочкой ладони. Было стыдно, страшно, странно и хорошо одновременно.

Мне виделось, как друг лупит меня по заднице…

— Ты чего? — спросил Данька.

Я встал и попросился выйти. Добрёл до туалета, припизднутый, как таракан, которого хлопнули полотенцем, но не смогли убить. Сунул голову под кран, врубил холодную воду. Волосы сползли на рожу. Вроде даже в колокольне прояснилось.

Это ужасно. Это ужасно, и я ужасен, со мной творится неладное.

Выбравшись из раковины, я уставился на отражение. Упоротость — вот как одним словом описывалось моё щечло, теперь отдающее бумажной бледностью. Заторможенно, как в трансе, я убрал прилипшие пряди с левой стороны лица и приблизился к зеркалу.

Пятно смотрело на меня, я смотрел на пятно. Между нами возникло недопонимание, поэтому я посчитал важным прояснить ситуацию:

— Ты, — сказал я, — адски меня бесишь. Ты просто отвратительная хреновина, вот.

Пятно молчало. Нечего было возразить, видимо.

— Но мне больше не с кем поделиться. Я схожу с ума…

Вздохнув, я уткнулся лбом в прохладное зеркало и почувствовал острый запах моющего средства. Наша уборщица со всей ответственностью подходила к делу и счищала даже эмаль с унитазов. Ничего удивительного, что и зеркала она драила до состояния провала в иное измерение.

— Что будем делать? — спросил я и потух, глядя в собственные глаза, в которых даже серости не осталось — одна безумная, больная чернота.

План вырисовывался очень медленно. Хотя сложно назвать планом всего одно решение — найти девушку и срочно.

Пофиг кого, мне надо отстраниться от Даньки. Мне надо. Иначе я разрушу наши отношения, потому что шутки шутками…

Дверь тихо приоткрылась. Я отпрянул, словно вампир, которому засветили солнцем в глаз и опять скукожился над раковиной.

— Костя?

— Голова закружилась. Я сейчас.

Даня медленно приблизился, тронул мою макушку.

— Ты зачем волосы…

— Не трогай, — подавив порыв нагрубить, я выскользнул из-под его руки. — Пожалуйста, не трогай меня. Чего ты с лекции ушел?

— Я чем-то тебя задел, Блэкджек? — он говорил тихо, но для меня голос звучал, словно в динамике телефона на максимальной громкости — почти оглушающе.

— Мне просто нехорошо, — наконец, выдавил я.

— Ты расстроен. Учитывая, что последний, с кем ты говорил, был я, то вывод напрашивается только один.

Я поднял глаза и увидел, что он не хмурится, как мне представлялось, но на лице отпечаток чистого, без примесей, волнения.

Сжало внутри, будто кто-то впустил в грудь огромного рака и тот ухватился клешнёй за сердце, взяв заодно края лёгких и вены-артерии. И потащил, сука, в неведомые рачьи дали…

— Прости. Тебе плохо, а я… — Данька ломко улыбнулся уголком губ. — Давай потом поговорим, пошли в медпункт.

— Не надо кудахтать надо мной, окей?

— Могу покукарекать, — в своём духе ответил Новиков, чем моментально свел злость на нет. — Приступать?

— Боже, даже побузить не даст… — рассмеялся я. — Дань, я потерялся. Мне нужно время разобраться.

— Тебя раздражает то, как я себя веду или то, что я говорю?

— Меня раздражает то, что я думаю, — не заметив, как меня подвели к откровенности, выдал я.

— Давай так. Скажешь честно — отвечу честно.

Я сделал шаг. Новиков медленно выдохнул и вопросительно поднял брови.

— Я немного увлёкся. И понял, что меня куда-то не в ту степь потянуло. Ты хороший друг, всегда был… не хочу, чтобы это изменилось.

— Прости. Я сбил тебя с толку? — и всё-таки он прикоснулся — что ему мои запреты? Положил руку на плечо, слегка сжал. — Успокойся, ага? Ты… нет тем, на которые мы не могли бы поговорить. Но судя по тому, что ты тут мямлишь, ты ещё не готов, так что давай всё-таки отложим этот разговор для других, более приятных времён.

Нет, это ненормально — быть настолько понимающим и проницательным при общей долбанутости на всю голову.

— Хорошо…

— Эй, чел, ты весь мокрый. Подожди меня — схожу за твоими вещами и провожу к гардеробу.

— Ко-ко-ко, блядь, ко-ко-ко-ко.

— Ты щас довеселишься — на руках понесу, как невесту.

Даня вдруг зажался и растрепал волосы на затылке.

— Извини. Я научусь контролировать свой язык, обещаю.

Мой жестокий рак оживился и с новой силой потянул так приглянувшийся ему ком органов.

— Господи, я ничего такого не… хорошо, соглашусь, язык ты используешь не по делу. Есть куда более интересные способы его применения, нежели нести чушь.

Пасмурная морда Даньки просветлела. Рак съебался в туман, а я поплыл.

— Варианты предложи.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Мне приходилось слегка задирать голову, чтобы глаза-в-глаза. Несущественная мелочь, но всегда бесило.

Пауза затягивалась.

— Ладно-ладно, — Даня отступил на шаг, поднимая руки в жесте капитуляции.

— Пол можно помыть, — проходя мимо, сказал я. — Твоим болтливым языком-тряпкой можно помыть пол.

— Предпочел бы мыть им людей… — полушёпотом отбил Даня.

Ему важно оставлять за собой последнее слово.

— Людей?

— Нет, я бы предпочел помыть одного конкретного человека, но он вряд ли это позволит.

Я не мог с ним сражаться. Просто не мог.

Зато мог бороться со своей фантазией, с недавних времён норовящей изобразить генерируемые Даней ситуации во всей красе.

— Заткнись, а. И кто-то обещал помочь мне с вещами.

Он слинял неслышимо.

А я добрался до скамеек на первом этаже и, развалившись на них, уткнулся взглядом в расписание пар.

Это просто недосып. Просплюсь и отправлюсь воплощать план в жизнь.

Лишь бы только потом ни о чем не пришлось сожалеть…

========== 5 - Дождливый день, приятные уступки ==========

— Что с тобой?

На перерыве я подкрался к Новикову с левого фланга — едва добравшись до аудитории, он улегся на парту и всем видом показывал, что не собирается принимать участия в лабораторной работе.

— Ох, — не поднимая головы, Данька положил руку на грудь и захлопал ресницами, а-ля смущенная девица. — Что это? Неужели Костенька Тесаков волнуется обо мне?

— А есть о чем волноваться?

— Ничего серьезного, — прикрыв глаза, он всё ещё улыбался, но я каким-то внутренним чутьем улавливал на вечно беззаботном лице болезненную тень. То ли чуть сжатые губы выдавали, то ли едва заметная хмурость.

— У тебя что-то болит?

Улыбку смело в момент. Даня сел и, сглотнув, посмотрел так серьезно, что я с трудом подавил дрожь.

— Я начинаю подозревать, что ты экстрасенс. Как насчет битвы? Ты бы неплохо там смотрелся. Весь в черном. Натирал бы своё пятно и… «женщина, у вас рак»!

— Прекращай заговаривать мне зубы. Что с тобой?

— Нога, — он положил ладонь на шею, неловко повел плечами. — Нога ноет. Дождь будет, наверное.

Дождь действительно пошел.

Пока мы стояли с одногруппниками возле спуска в метро, обмениваясь мнениями по поводу изменений в графике и перекидывая фото расписания факультативов на следующую неделю, стянулись пепельные тучи и обрушились на мир сильнейшим ливнем.

— Расскажешь про шрам? — нырнув за Даней в укрытие подземного спуска, спросил я. Дождь зашипел громче, небо яростно загрохотало. — Прости, если это неприятный вопрос.

— Боже-боже, — усмехнулся он. — Ты фетишист? Ну, шрамы там, всё такое…

— Можешь хоть сейчас не сводить всё к флирту?

— Не могу, понимаешь, по моим венам течет секс…

Остановившись, Новиков проводил взглядом шумную компанию студентов.

— Неподходящее место. В гости зайдешь? Или, если ты боишься напугать Риту, давай перекусим где-нибудь?

— Только не в Макдак, у меня от их соусов язык в трубочку сворачивается.

— Тогда я покажу тебе одно классное местечко.

И я пошел за ним, старательно приглушая тревогу — Данька всё еще выглядел нехорошо и даже слегка прихрамывал, но ни на секунду не терял самообладания.

— Короче, не повезло мне однажды, — начал он, как только мы набрали полные тарелки еды в маленьком уютном ресторанчике по типу «вот твоя тарелка — нажрись до отвала» и устроились в углу под низко висящей лампой. — Я познакомился с девушкой, которая была немного… не в себе. Мы не встречались, ничего такого, просто дружили и общались какое-то время. У неё иногда происходили срывы, и все об этом знали — родители, учителя, но никто особо не паниковал, потому что случалось это редко. И… в общем, однажды её довели в школе, и она убежала в слезах. Я побежал следом, просто потому, что хотел убедиться, что она будет в порядке.

Несмотря на свой выбор — огромную котлету по-французски, я не мог затолкать в себя и куска. Эмоции поработили меня настолько, что начали контролировать даже всегда здоровый аппетит.

— Но?

— Но она выбежала на дорогу. Мне повезло, что это была не машина, а мотоциклист.

Даня замолчал. Пугающая тоска тронула лицо.

— Он сделал всё, чтобы никого не убить. Пожертвовал правой рукой и коленом, уронив мотоцикл на бок. В общем, мне прилетело передним колесом… и мы потом вместе лежали в больнице. Зато девушка осталась жива.

— Это ужасно.

— Да уж. Парня зовут Алексей, и он молодец — держался стойко и никого ни в чем не винил. Мой дед отстегивал ему на лечение огромные суммы, про себя я вообще молчу — чуть не разорил старпера, наверное. Я уже и не помню, сколько сделали операций — то ли восемь, то ли десять. Короче, кость собирали по кусочкам. А ещё там внутри спица.

Когда он рассказывал, я впервые понял, что значит уметь оставлять всё в прошлом. Даже в таком сумбурном рассказе не было попытки надавить на жалость или как-то драматизировать и без того печальную ситуацию. Данька говорил как есть. Сухо, спокойно, уверенно.

— Нога всегда ноет на смену погоды или от тяжелых физических упражнений, но терпимо, я даже обезболивающее никогда не пил.

— Ты поэтому больше не занимаешься карате, да?

— А, — он отмахнулся. — Оттуда я ушел не только из-за ноги. Тренер поменялся, и стало так уныло, что я не выдержал.

Даня принялся за еду. Я же просто бессмысленно поддевал вилкой кусочки котлеты и перекатывал их туда-сюда по тарелке, не чувствуя ни аппетита, ни голода.

— У-у-у-у-у-у, вот это загрузило… Я ж говорю — всё нормально. Это давно в прошлом, сейчас я счастлив, всем доволен и по уши увлечен одним делом.

— Каким? — я вышел из прострации, с огромным трудом подавив поднявшуюся откуда-то из глубин тела волну фантомной боли.

— Я охраняю принцессу Константина от всяческих злоключений, которые она притягивает к своей очаровательной жопе.

— Тут только одна очаровательная жопа, и она принадлежит не Константину, — я отмахнулся и всё-таки смог прожевать часть своей порции.

Даня улыбался во всю рожу, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик.

— Так у тебя дедушка богатый? — этот вопрос давно меня волновал, и я рад, что Новиков сам проболтался.

— А. Да, мой старик бизнесдед. С моей семьей тоже не самая приятная история, ты уверен, что не заплачешь? Или пойти попросить салфетки?

— Хорош подъебывать, — я улыбнулся. — Я переживаю за тебя, вот и всё.

— А ты можешь помочь. Знаешь, есть способ эти боли снять — один медицинский прием, но самому его не осуществить.

Он шутил, явно-неявно пытался что-то сказать, а я вдруг подумал, что прикинуться шлангом, не понимающим юмора — лучший вариант.

— Ну, должен же я как-то отплатить за твою помощь. Что надо сделать?

И тут этот гондон смутился. Данька. Смутился. Зрелище было то ещё: покраснел почему-то нос и небольшая зона вокруг, глазенки забегали, стало некуда деть руки. Я аж воспрял духом — оказывается, даже господина «в моих венах течет секс» можно сконфузить, хо-хо-хо.

— Я пошутил, — наконец, выдавил он.

— Воу-воу. Что я вижу и слышу, — в связи со столь необычными событиями, меня развезло на шутеечки под восемнадцать плюс, а всё потому, что, как правило, ситуации были прямо противоположными. Даньке ничего не стоило выбить меня из равновесия, а вот мне такие шансы выпадали раз в год. — Секс в венах в голову ударил?

— Какой подлый, подлый ход, — он демонстративно-досадующе сжал руки в кулаки. — Воспользоваться моей уязвимостью! Я ещё недостаточно хорош в битвах против тебя, друг мой, но я не сдамся!

Старательно хмуря брови, Новиков схватил столовый нож и сделал вид, что достает его из ножен.

— Колись уже, самурай недоделанный.

— Это массаж, — возобладав над собой, он играючи провернул ножичек в пальцах. — Но сделать его самому полноценно трудно — надо перетянуть мышцы вниз, чтобы снять спазмы в верхнем узле, там, где спица давит на сустав. Физиотерапия такая, понял?

— Вполне.

Я конкретно подзавис, размышляя. Даня молчал, но надолго его не хватило:

— Забей, Блэкджек. Это чересчур.

— А что такого, собственно? — у меня даже аппетит проснулся. — Тренеры часто разминают футболистам мышцы, чтобы не забивались. Я видел, как это делается. Могу помочь.

Типун, мать твою, почему ты до сих пор не откликнулся на просьбы и не возник на моем языке, а?!

— Э-э-э-эм.

Новиков вздохнул, отодвинув тарелку и подтащив к себе чайник.

— Ты в самом деле смутился, — о, моему веселью не было предела. — Божечки-картошечки.

— Провокация номер три? — Даня загнул пальцы. — Ты сегодня со мной соревнуешься, что ли? Бро, ты победил, я сдаюсь и вывешиваю белые трусы, не добивай!

— Зайдем к тебе в гости, — ехидно посмеиваясь, предложил я. — Объяснишь-покажешь. Мне не в лом. И у меня ловкие пальцы.

— Ну всё, добил лежачего ногами, — Данька сюпнул чаем.

Довольство ему скрыть не удалось.

— Дождь кончился, — заметил я, когда дверь на кухню надежно захлопнулась за Даней, переодевшимся в домашнее. Точнее, раздевшимся в домашнее. Футболку он надевать не стал, надеясь, видимо, что я устрашусь и передумаю, а вместо привычных штанов нахлобучил шорты с узором под камуфляж.

Я впервые увидел шрам целиком. В универе на физ-ре Даня бегал в длинных спортивках, а в раздевалке переодевался в дальнем углу, стоя так, чтобы народ не заметил.

Шрам рассекал ногу сбоку, но четко посередине, лишь слегка сворачивая у лодыжки. Это была широкая белесая линия, расчерченная ровными тонкими полосками «штопки», которая, судя по четкости, выполнялась неоднократно и в одни и те же места. Ближе к колену шли следы от скоб и какие-то странные точки, видимо, от металлических каркасов.

Я заметил, что правая нога чуть ровнее, чем левая. Восстановить природную форму так до конца и не удалось. Чудо вообще, что врачи смогли её сохранить.

Даня держал руки в карманах и выглядел странно-непривычно — слегка ошалевшим, словно подвыпившим. Хотя пьяным он был ещё дурнее и веселее, чем трезвым, так что моё наблюдение не совсем верно.

— Чай не сделал, — заметил он.

Неловкость, которая буквально витала в воздухе, меня подстегивала. Это странно, но я уже ничему не удивлялся.

— Я не чаи распивать пришел. Давай уже, садись.

Ритуся неизменно прибыла на звук голосов через пару минут и задышала в щель под дверью. Как раз тогда, когда я опускался перед Новиковым на колени.

— Сердце-сердечко, по что ты так неугомонно, — ляпнул этот идиот. — Я никому и никогда не позволял это делать, так что…

— Не волнуйся ты так, я буду нежен.

— Провокация номер четыре!

— Давай рассказывай уже.

Закатав рукава пуловера, я тронул Новикова за коленку.

— Там… — легкая хрипотца пробилась в голос, и Данька прочистил горло. — Под коленом, где шрам начинается, есть ямища. С того места надо тянуть вниз, продавливая, так, чтобы чувствовалась кость. Всеми пальцами.

Я положил ладони на указанное место. Он вздрогнул и хохотнул так, что сердце зашлось даже у меня.

— Чего пальцы холодные? Кровь стынет в жилах?

— Нет, я лягушка, блядь, ква-ква, — я старался не обращать внимания на его напряжение и сделал, как сказано — придавил мышцы и потянул вниз, осторожно, медленно. Отец иногда просил меня размять ему плечи, так что я имел опыт работы мануальным терапевтом. — Тебе не больно?

— С ней уже… такое творили, что… нет, не больно, вообще.

Под кожей прощупывались рубцы. Длинные и короткие уплотненности, какие-то небольшие углубления. Это было жутко — сколько боли ему пришлось вынести, представить страшно.

— И так несколько раз, пока спазм не уйдет. Можешь посильнее, мне не больно, — уперевшись локтем в стол, Данька прикрыл глаза ладонью. — У лодыжки сжимать не надо, там самое хрупкое место, просто… помять.

Я старался придерживаться всех указаний и разминал ему мышцы минут десять, так что успел распереживаться и успокоиться раза три-четыре. В процессе Новиков пару раз тяжело сглатывал. Сбивалось ровное дыхание почти незаметно, но я был сосредоточен на нем, зная, что, если Даньке неприятно, он ничего не скажет.

— Угу. Всё. Ты и впрямь нежный, кто бы мог подумать.

— А что, я похож на жестокого тирана? — вот теперь чай был очень кстати, потому что мне надо было заняться хоть чем-то.

— Что-то есть в твоих хмурых бровях. Ох… спасибо, Кость. Ты отличный друг. Самый классный в мире.

— Тебе правда никто раньше этого не делал, кроме врача? — я включил чайник, достал чашку и так резко открыл сахарницу, что чуть не опрокинул плашмя. Сахарная крошка зашуршала по столу. — Блядь.

— Не-а. Да никто раньше и не замечал, что у меня что-то болит. Я ж говорю — ты точно экстрасенс. Правда, чтобы обрести известность, тебе придётся сменить фамилию на что-то более таинственное и мрачное. К примеру, на «Ведец» или «Ванга».

— У тебя на лице всё было написано, что тут замечать…

Чай дымился, а я вытирал сахар, с тоской поглядывая на полупустую раковину. Дело в том, что дома посуду мыл я — и тратил на это порой кучу времени, потому что мама питалась семь или восемь раз этими своими маленькими порциями, а контейнеры спихивала целыми кучами. Папа за губку не брался по причине фатальной рукожопости. Думаю, останься он один, у него в раковине завелись бы крокодилы.

Так что я был кухонным негром лет так с пятнадцати и автоматически брал на себя всякое такое дерьмо, где бы ни находился.

Данька, похоже, пользовался одной тарелкой целую неделю и бросал в раковине до следующего раза. Благодать, да и только, никаких хлопот.

Мысль мне пришлось остановить, потому что Новиков встал, подошел в упор и положил руку на столешницу, слегка прижав меня с одной стороны.

— А ты следишь?

— Тебя опасно выпускать из поля зрения, — говорил я, по большей части о том, что творилось прямо сейчас. — Только отвернулся, уже…

— Пожалуйста, не будь таким хорошим, ладно? — Данька перебил меня. — А то влюблюсь и что мы будем делать?

— А что влюбленные обычно делают? — ляпнул я, потянувшись за кружкой.

Новиков поймал мою руку на полпути. На этот раз — крепко, с усилием. Перевернул так, чтобы подцепить пальцы своими и потянул к лицу.

Я замер, до боли сжав челюсти. Запутавшийся в сотне, а может и в тысяче противоречий — то ли да, то ли нет, то ли а-ха-ха-продолжай, то ли прекрати, то ли отпусти, сука, то ли не останавливайся, умоляю…

Столкнувшись со мной взглядом, Данька осторожно, на самой грани ощущений, тронул пальцы губами. Не поцеловал — просто прикоснулся.

— А кто говорил про твои чувства?

И тут же отпустил, отступил на шаг, отвернулся. Открыл дверь — лобок Люцифера, Ритусечка-сан вразвалочку запёрлась на кухню, осмотрела меня скептически-придирчиво и скрылась под столом, мол, фэ, опять этот моржовый хрен.

А я стоял и слегка покачивался. Нахлынуло. Нахлынуло и пришибло.

— Дань, я тебе нравлюсь?

— Хуясе, прозрение.

— Я серьёзно.

— А тебе обязательно подтверждение с подписью? И штампом? Само собой, ты мне нравишься.

— Я говорю про другое «нравишься».

— А где же «ты-чё-пидар-что-ле»? — он прислонился поясницей к подоконнику, сложив руки на груди.

— Ты не пидар, — отбил я. — Ты встречался с девушками, поэтому точно не.

— Лэ-логика.

— Да ответь ты!

— Хотел бы я, к примеру, завалить тебя в койку и кувыркать там до потери сознания? Или засосать так, чтоб ты потерял ориентацию в пространстве?

— Ну!

— Да не знаю я!

Маргарита выползла из своего убежища на шум, чем моментально свела напряжение на нет — ссориться или повышать голос в её присутствии было сравнимо с попыткой сунуть гвоздь в розетку, и мы были близки к тому, чтобы отхватить разряд.

— Не знаю… — прошептал Данька. — Я не интересуюсь парнями. Мне всё это вообще было побоку до твоего появления. Я никогда не влюблялся в людей своего пола, я не знаю, как это должно происходить. Если мне, к примеру, хочется к тебе прикоснуться или тебе помочь, разве это означает, что я влюблен?

Ответа у меня не нашлось. Я тоже не знал. Несмотря на то, что читал всякую ересь, даже какие-то статьи о гомосексуальности, и постоянно напарывался на эту тему.

Я не знал.

— Но что-то же творится в твоей голове, так? — я вернулся к оперированию фактами, решив отложить панику на потом.

— А в твоей?

— Бывает. Всё потому, что я…

И всё. Мысль закончилась. Я вернулся к своей чашке, быстро отхлебнул, стараясь не обжечься.

— Просто скажи: да или нет. Запрети. Или согласись. Реши что-нибудь, чтобы не кидало из стороны в сторону.

— Я не могу. Давай не сейчас, ага? Я не понимаю себя, так что не могу.

Даня тихо застонал, сел на корточки. Маргарита начала вылизывать ему лицо, обрадованная доступностью оного до усрачки.

— Возьми себе псевдоним «Пытка». Охуенно же. Пытка Константин Андреевич.

— Только если ты станешь по паспорту Мудак Даниил Егорович.

— А что, тебе мало того, что я и без паспорта мудак?

— Я бы ещё татуху набил на щеке и майку с принтом сделал.

— Знаешь, я что угодно сделаю, если ты иногда будешь мять мою ногу, — он титаническим усилием уложил Риту в положение «мертва» и, наконец, снова посмотрел на меня. — Будь ты демоном, я бы душу заложил.

— Как будто в нашем королевстве демонов не хватает! — я кивнул на Риту. — Всё, я пошёл. С массажем буду помогать, мне не трудно.

— Мы с малышкой тебя проводим, — он жестом заставил её встать. — Спасибо вам ещё раз, доктор Тесаков. Пусть вы ранили моё сердце, но вы спасли меня от мучений этой ночью.

Хотя очень хотелось, я на это не ответил. Просто потому, что разговор снова свернет не туда.

Забежав в вагон метро и в ответ на сложенные сердечком руки показывая Даньке средний палец, я вспомнил, что хотел расспросить о семье Новиковых поподробнее.

Ну, думаю, у меня ещё появится такой шанс. А пока — мне надо подумать.

Очень хорошенько подумать.

========== 6 - Удачная проверка ==========

Комментарий к 6 - Удачная проверка

В тексте упоминаются слова песни:

Кипелов - Пророк

В субботу я проснулся от воплей.

Нехотя выкарабкался из постели, нацепил первые попавшиеся футболку и шорты и, расчесав гнездо на голове, двинулся на шум.

Мать с отцом развели на кухне политический спор, чем довели попугая до истерики. Ньютон, мамин жако, бегал туда-сюда по жердочке, хлопая крыльями и генерируя больше звука, чем турбина реактивного самолета.

Папа сидел за столом. Склонившись над тарелкой с яичницей, он пилил маму взглядом, пока та вертелась возле окна. Они ожесточенно спорили и так увлеклись, что умудрялись не замечать ньютоновской арии.

Достав из шкафа банку с арахисом, я сунул пару орешков сквозь прутья. Ньютон перестал орать, как потерпевший и, косясь хитрым светлым глазом, аккуратно взял протянутое лапой.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Ага, — хмыкнул я. — Почти угадал.

— Нью-нью, — возразил жако, поддев орешек клювом.

— Доброе утро, Костя, — первой меня заметила мама. — Поедешь с нами в торговый центр?

Она улыбнулась, закручивая длинные шелковые волосы в шишку и скрепляя их крабом. Папа на горизонте активно показывал отделение головы от тела посредством ребра ладони, что помогло мне принять решение в считанные секунды.

— Не, — я включил чайник. — Я бы ещё поспал. Вы меня разбудили.

— Мать совсем попутала, — недовольно буркнул папа.

— Андрей! — рявкнула она так, что у меня заложило уши. — Ещё слово, и я тебе усы сбрею!

— Ох уж эти запрещенные приемы, — подмигнув мне, он вернулся к завтраку. — Ань, иди собирайся, я пока сгоняю заправлюсь и буду ждать внизу.

— Вы скоро? — поинтересовался я.

— Скорее всего да, мне нужно в мебельный, — ответила мама.

— Ясно, — я спер несколько орешков из банки и, подхватив кружку с чаем, поплелся назад в комнату.

Думаю, с семьей мне повезло.

Мои родители были представителями среднего класса и увлеченными фанатами своего дела, а точнее — фанатами роскошных отпусков, на которые требовались воистину заоблачные суммы. Порой доходило до абсурда: они могли копить на поездку два или три года, чтобы потратить всё накопленное за неделю. Но я не вмешивался — пока меня никто не трогал, всё шло своим чередом.

Больше всего радовало отсутствие очевидного лидера. Наша семья не делилась на королей и подданных, в доме царило равноправие, баланс и демократия.

Как раз из равноправия росли корни постоянных споров — мои родные жарили друг друга в битвах доказательств круглыми сутками. Так часто, что это превратилось в повседневный ритуал. Если они не спорили о чем-нибудь, то находились слишком далеко, отвлекались на еду или на просмотр новостей.

Отец работал в сфере продаж, так что наглости ему было не занимать, и, думаю, характером я пошел в него. Что касается отношений между нами, то мама всегда держалась немножко «по ту сторону берега», а мы с папой сходились во мнениях и дипломатично поддерживали друг друга в тех вопросах, в которых они не могли найти золотую середину.

Но в споры я не лез, даже если чаще соглашался с сильной стороной семьи, а потому являлся наблюдателем и судьей, которому периодически перепадало последнее слово. Например, в выборе цвета обоев в зал.

Они меня любили, но никогда не сюсюкались по причине тотальной загруженности, и потому предоставляли свободу почти во всем — выбирать себе хобби, друзей, сферу интересов, девушек. Контроль держали лишь на двух фронтах: в вопросах выбора одежды правила мама, в вопросах денежных ресурсов — папа.

У моей матери была страшная аллергия на безвкусицу. Она просто на дух не выносила глупые вещицы, которые так любил Даня — поэтому её стараниями мой гардероб содержал вещи приглушенных тонов, в разных вариациях черного, белого, темно-синего, серого и прочих унылых оттенков. Яркие вещи у нас были практически запрещены, так что штуки вроде подаренной первой девчонкой ярко-желтой футболки с вызывающей надписью на пузе мне приходилось прятать с усердием наркодилера.

Нет, я не бунтовал против системы и не пытался противиться модному терроризму — у меня никогда не болела голова на тему, да и привык, с детства-то. Но её несгибаемость меня забавляла до сих пор, притом настолько, что иногда доходило до открытой провокации.

К примеру, как-то раз я притащил шапку адского фиолетового цвета, с помпоном и косичками до пупка, доставшуюся мне даром от одной подруги. Напялил её на себя и, радостно вылетев из комнаты навстречу вернувшейся с фотосессии матери, приготовился слушать.

«Сними это дерьмо немедленно, а то жопу надеру так, что кожа слезет, ты, неблагодарная личинка»! — орала она, переходя на ультрачастоты.

Короче, от шапочки я избавлялся, как от трупа — выносил в черном пакете и под покровом ночи.

Отец же был человеком практично-лаконичным, довольно сдержанным, но с убийственным чувством юмора, который я называл не иначе, как космический. А всё потому, что он говорил так, что понять в чем соль подъеба было элементарно, но никогда никого открыто не оскорблял.

— Выкинь мусор, — как-то попросила мама, тыкая пальцем в дисплей мультиварки.

— Пошли, сын, — серьезно кивнул батя, вытащив меня из анналов интернета.

— Куда? — не понял я, прослушав разговор и приняв его серьезное лицо за чистую монету. Даже из-за стола встал.

— Внимательность, — заметил папа и улыбнулся так, что пятно съехало в лучинки глаз. — Интернет делает из охотников несчастных жертв. Я начинаю бояться за человечество. Вот так уведет кто-нибудь парня под венец — не заметит же.

— Чё-ё-ё-ё? — всё еще недоумевал я.

— Этот мусор нам ещё пригодится, Андрей, — рассмеялась мама. — Еще два курса, и он сам себя отсюда вынесет. Я про этот.

И указала на свежезавязанный узелком пакет.

Короче, своеобразные у меня были родители.

Тема семьи захватила мою голову целиком и безраздельно. Я думал о Даньке и о том, что хочу знать подробности. Если честно, я хотел знать всё. Хотел убедиться, что этот человек тот, за кого себя выдает, потому что он нравился мне весь, целиком и полностью. Но ведь даже у него должны быть минусы. Настоящие, отвратительные человеческие слабости?

Я хотел увидеть их, прежде чем дать себе ответ на вопрос, хочу ли чего-то большего. Некрасивая была мысль, но возникла она не на пустом месте — из страха неудачи. Я страшно боялся всё разрушить. И был уверен, что из-за моей придирчивости всё пойдет по пизде.

Шанс проверить Даньку на терпение представился довольно скоро — в воскресенье.

Я притащился к нему без разрешения и самым жестоким образом вытащил из кровати в восемь утра. Он открыл дверь лохматый, в одних семейниках в шотландскую клетку, офигевший и, сонными глазами осмотрев мою хмурую физиономию, без вопросов пропустил в коридор.

— Что случилось? — спросил он.

— Хрень, — признался я.

С меня не капало — лилось, поскольку выскочил я в первом, что попало под руку, а этим предметом оказалось пальто без капюшона.

— Проблема даже внимания твоего не стоит, если честно, — прошептал я, прислонившись спиной к стене и забыв даже о Рите. — Сам не знаю, зачем пришел.

— Ты весь промок, — вздохнул он. — Я пойду умоюсь, а ты пока раздевайся. Потом всё расскажешь.

И скрылся в глубине квартиры.

Рита вышла из дальней комнаты, процокала по полу, облапала пристальным взглядом мою истекающую дождевой водой фигуру и, чудо чудное, ушла обратно досыпать.

Через полчаса я сидел в спальне Новикова, на сложенном диване, сгорбившись над чашкой горячего чая и с накинутым на голову полотенцем.

— Рассказывай, — сказал Даня, подъехав ко мне на своем шикарном кожаном кресле на колесиках.

— Я с отцом поругался, — начал я, сделав крупный глоток и отставив чашку от греха подальше. — Мама сказала, что нашла врача, который готов взяться за моё лицо. Но обмолвилась, что придется подписать соглашение о том, что какими бы ни были последствия, я отказываюсь от претензий. Я спросил, какие последствия он пророчит. Потеря зрения, воспаление нерва при неудачной операции или неправильном уходе… в принципе, то же самое, что я слышал у тех врачей, которые отказались.

— Ты согласился? — я ожидал услышать насмешку, но Данька слушал очень внимательно и спокойно.

— Отец запретил. Он очень редко бывает так категоричен — вышел из себя, когда я начал спорить. Сказал, что не позволит лечь под лазер, даже если это возможно. И что случиться может что угодно, и вообще… мы вспылили.

Данька положил ладони на мою голову и осторожно начал двигать полотенце туда-сюда, подсушивая волосы. Я почувствовал себя маленьким ребенком, только что вернувшимся из детского садика.

Было приятно.

— Если бы я мог что-то решать, я бы тоже был против, — сказал он. — Это действительно настолько важно, что ты готов рисковать?

— Я не могу просто забыть об этом. Извини, что поднял так рано, ага? Просто не знал, куда себя деть. Скоро пойду…

— Так, стоп.

Отодвинув стул, Даня двинулся к компьютерному столу и залез в ящики. Достал что-то — я не смог увидеть с такого расстояния. И ушел.

Когда он вернулся, я мигом забыл о печали. Да вообще обо всём.

С левой стороны под глазом Данька маркером нарисовал небольшой хуец.

— Меня зовут Константин Тесаков, — грустно забормотал он, усевшись обратно в кресло и пригладив челку на бок. — Я очень зависим от мнения окружающих.

— Вот же говнюк, а, — заржал я.

— Понимаете, доктор, у меня на лице хуй, — трагично вещал Данька, чуть сутулясь в моей манере. — Люди думают, что я забор. Это очень мешает мне жить.

Напрочь игнорируя мой истерический смех, Даня продолжил вживаться в роль, заламывать руки и изображать нечто среднее между Пьеро и грустным клоуном.

— Только вот я чертовски офигенный, — признался он. — Я умный, веселый, обаятельный и заботливый. Я просто душечка. Но хуй определенно всё портит.

— Значит, к черту его, Костенька, — просипел я.

— Но ведь тогда я перестану быть собой. И совсем без минусов стану заносчивым засранцем.

— Так хуй тебе мешает или нет?

— А мы про который хуй сейчас говорим?

Меня разорвало. Я сдерживался, правда пытался, но не выдержал — захлебываясь смехом, сполз с дивана и уткнулся в колени лицом.

— Сука ты, — выдавил я. — В депрессию впасть не дал, а так хотелось.

— Что мне сделать, чтобы окончательно выбить из тебя эту дурь, а?

Я прислушался. Никаких признаков Риты не уловил, что очень странно. Походу, она тоже спала подольше в выходные.

Данька встал, начал вертеться-кружиться, якобы изображая меня, чем-то одухотворенного. Навертелся так, что свалился на пол и растянулся на ковре звездочкой.

— Я придумал. Я отвоюю у тебя пятно, как территорию. Когда оно не будет тебе принадлежать, всё наладится.

— Варвар.

Даня отскребся от пола, сел передо мной на корточки. Я попытался стереть хуй с его щеки, но весь — не смог. Яички были расположены слишком близко к глазу.

— Жаль, я не знаю твоего отца лично. Я бы пожал ему руку, потому что не хочу, чтобы ты менялся. Эгоистично не хочу.

— Познакомлю, когда помиримся.

— Давай представим, что сегодня ты удалил своё пятно, — он протянул руку и, убедившись, что я не собираюсь отстраняться, коснулся моей щеки. Эффект был сродни поднесенной к огню спички. Загорелось моментально.

Отчаянно краснея, я отвел взгляд.

— И?

— Что изменится? Твоя жизнь сделает кульбит? У тебя появится свой гарем? Ты разбогатеешь или станешь гением? Нет. Даже люди не перестанут тебя разглядывать.

Смысл был. Смысл был такой, что меня придавило мраморной плитой, и я задыхался. Не хотелось отступать — но Даньке я проигрывал, проигрывал безбожно…

Он погладил пятно большим пальцем и сразу убрал руку. В последнее время часто так делал — касался-отстранялся, боясь реакции, но всё-таки рискуя.

А меня вело от его прикосновений. Вело неумолимо, безжалостно, со страшной силой. Думалось: он парень, как я. Виделось: он парень, черт возьми, парень. Самый настоящий!

Чувствовалось: можно. С ним — можно. Только с ним.

— Я вижу, как ты растерян, — тихо сказал он. — Можешь не отвечать. Подумай сначала. Как смотришь на то, чтобы прогуляться? Я отведу тебя кое-куда.

Я кивнул, не в силах произнести хоть что-то вразумительное. В основном потому, что в голове стоял шум, а взгляд соскальзывал на ключицы Новикова.

Меня начинало нервировать его полуобнаженное тело.

Огромное заброшенное здание зияло провалами-окнами, таинственное и тихое, словно уснувшее, застывшее во времени и пространстве.

Я пребывал в восторге. Мне такие места нравились до дрожи, к ним влекло и тащило, как кошку — к теплым батареям. Особенно к заброшкам, обделенным вниманием всяких странных личностей и бездомных.

Данька ловко поддел дверь пальцами и буквально вытащил её наружу. Пахнуло сыростью, лицо тронул слабый сквозняк.

— Круто, — восторженно выдохнул я, первым ныряя в проход.

Это был заброшенный офис. Почти вся мебель, предметы обихода и прочее давно вытащили, но коробочка стояла целехонькая.

Достав фонарик, Даня побрел к выбеленной известкой лестнице.

— Самый смак на крыше, — сказал он. — Пойдем.

Мы взобрались наверх и вскоре оказались на чистой бетонной площадке. Тут даже ограждений не осталось — всё убрали, и город вдалеке выглядел изумительно.

Даня извлек из рюкзака пару газет, кинул на небольшой клочок бетона, чудом оставшийся сухим, уселся. Поставил перед собой две бутылки пива.

— Просто расслабься.

Я сел рядом.

— Ты прав, ничего не изменится, — вздохнул я, свинчивая крышку. — Фундаментально — нет. По мелочи. Но мелочи и составляют нашу жизнь, так?

— Поверь, люди будут думать что-то о тебе вне зависимости от того, насколько ты необычный. Допустим — ты самый красивый парень в мире, у тебя нет изъянов. Ты на вершине. Звездень мирового масштаба, — Данька расстегнул молнию куртки и глотнул пива. Я неосознанно проследил движение острого кадыка под смуглой кожей. — Ненавидеть тебя будут все. Никто, кроме родных и любимых людей не будет рад твоим победам. Такое великолепие — обратная сторона полной ничтожности. Вот что я думаю.

— Возразить нечего… — вздохнул я, уставившись в угрюмое небо. — Но иногда так хочется, чтобы всё было по-моему. Так, как я хочу.

— Ох.

— Что?

— Знаешь, сейчас был такой момент, как в фильмах — смотрю я на тебя, а вокруг всё заволок розовый туман, звездочки… — он нервно хихикнул. — Поцеловать захотелось.

— А… — я пялился на него добрую минуту, а потом опустил взгляд на растянутые в неуверенной улыбке губы. — Ну… попробуй.

— А?..

Мы застыли, испуганно глядя друг на друга. Даня возобладал над собой чуть раньше и слегка придвинулся.

Голова закружилась. Я ещё ни разу не видел его странные глаза так близко. Сейчас они были даже не янтарные — коньячные и дурные.

— А вот сейчас, чувствуешь? — весело зашептал этот дурак. — Совсем как момент, ну… искра-буря-безумие и тянет навстречу…

— Ты заткнуться можешь? — риторически вопросил я, тоже чуть-чуть придвинувшись.

— Вот он… вот же…

Между нами оставались считанные сантиметры и, кажется, даже воздух наэлектризовался, что уж говорить про нас, сжавшихся в состояние взведенной пружины.

— Черт, прости, Блэкджек. Всего разок, — сказал Даня.

И тронул мои губы своими.

Этот отчаянный рывок я упустил — мне дало по башке с такой силой, что брошенная за пределами маленького мирка крыша начала раскачиваться, совсем как палуба корабля. Губы Даньки были удивительными. Горячими, податливо-нежными. Поцелуи с девушками не шли ни в какое сравнение с этим столкновением, похожим на прыжок в пропасть. С ними я никогда, ни разу в жизни, не чувствовал «уходящей в пятки души», хотя мне кажется, что на деле моя душа эти самые пятки миновала и отправилась прямиком к ядру Земли.

Офигев от такого расклада, я оттолкнул Новикова, несильно, просто выставив руку перед собой и уперевшись ладонью в его плечо.

Даня отстранился, выражение его лица показалось неописуемо потерянным. Не разочарованным, не расстроенным — одурманенно-пустым, как у пьяного.

Я переждал возвращение души в тело, запутавшись дрожащими пальцами в мягких волосах Новикова. Шепнул:

— Контрольный.

И поцеловал второй раз.

Мы решились лишь на соприкосновение губами. На поцелуи школьников, ничего не понимающих в чувственных ласках.

И этого, пожалуй, обоим хватило с головой.

Отлепившись, отвернулись друг от друга, чтобы переждать момент жуткого смущения и замешательства.

Из произошедшего я извлек самое главное — информацию. И начал анализировать, в конце концов по анализу у меня калашниковым выходила пятерка.

Картина вырисовывалась такая:

Данька дрожал. Меня трясло. Наши души сбежали, оставив пустые оболочки на крыше заброшенного офиса.

Эмоций было столько, что первые секунды я не видел перед собой ничего, кроме ресниц Новикова, которые успел запечатлеть в памяти с фотографической остротой.

Чувствуя, что пауза не просто затягивается — а затянулась так, что захлебнулась временем, я заговорил через силу:

— Хорошо, — прохрипел, едва двигая языком. — Мне хорошо.

— Тоже, — крякнул Данька. Послышался звук нервных глотков и тихое «бульк» пива в бутылке. — Твою ж… сердце-сердечко…

Я медленно повернулся. Новиков тоже, правда не весь — только головой.

— Сердце-сердечко, — эхом повторил я, настороженно заглядывая ему в глаза. Теперь они были совсем конченные и остро отбликивали, как у свирепой охотничьей собаки. — Какой же пиздец.

— Ты уж прости, но это было не хорошо. Это было заебись, — прорвало Даньку. — Было заебись, я чуть не рехнулся, я…

А меня отпустило.

— Чего тогда так нервничаешь?

Резко развернувшись всем телом, Даня схватил меня за голову и прижал к своей груди.

— Послушай! Ты послушай, что там происходит!

За ребрами-прутьями бесилось оно самое, но я это и так знал, мне не требовалось слушать. Хотя это всё равно оказалось неожиданно приятно.

— Мы что, геи получается, если нам хорошо было? — прошептал я, опасаясь двигаться в крепком захвате.

— Не. Бисексуалы.

Данька зарылся в мои волосы, ероша их, пропуская сквозь пальцы. Кажется, даже носом уткнулся в макушку. Снова заныло в груди.

Оправдывая себя желанием отыграться, я запустил руку под его футболку и осторожно погладил теплый бок.

— Дай родиться вновь, из воды и света-а-а, жить, не зная тайн завтрашнего дня-я-я-я… — тихо напел Данька, постепенно успокаиваясь. — У иных миров не просить ответа… дай родиться вновь…

— Отпусти меня-я-я-я, — допел я. С моим музыкальном слухом это прозвучало так, словно в мелодию виолончели вмешалась циркулярная пила.

Даня рассмеялся. И не подумал отпустить — наоборот, подтащил мою несчастную тушку поближе. Едва не опрокинул пиво, но успел поймать покачнувшуюся бутыль.

— Ну, попробуй, говорил он. Весело будет, говорил он. Змей-искуситель.

— Прошу заметить, что ты сам пригрел меня на груди, — шепнул я.

И да, мне было не хорошо. Вовсе нет.

Мне было заебись.

========== 7 - Саечка за испуг и способы лечения ==========

Я думал, что знаю о ревности всё.

А что там сложного?

К примеру, на человека, с которым ты состоишь в отношениях, кто-то покусился. Ты испытываешь негодование, типа, не трогай мои игрушки, чел.

Они мои.

Ха-ха — вот что я на это скажу.

— Ты же друг Новикова, да?

Очаровательная девушка подсела ко мне в коридоре. У неё были коротко стриженные, стильно уложенные черные волосы и очень подвижное, миловидное лицо.

Я сидел неподалёку от автомата и посасывал люто обожаемую кофежижу «латте» за пятьдесят пять рублей. Был один — Данька первую пару проспал и клятвенно обещался быть к третьей, потому что на второй он будет гулять с Ритусей.

— Типа того, — слегка удивленно ответил я.

— Можешь передать ему мой телефон? — она протянула бумажку в клеточку, свернутую в два раза. — Я сама жутко стесняюсь подходить, раз пять уже пыталась. Обедом тебя угощу.

Обедом. Обедом она угостит.

Я физически почувствовал, как внутри подожгло какой-то неведомый дремучий фитиль. Этот фитиль кончался чем-то ужасным — не динамитом даже, а субстанцией самой сингулярности, блин, черной дырой в виде взрывчатого вещества.

Но я ещё не понимал, что со мной такое, а потому взял бумажку и отмахнулся, мол, не надо мне ничего. Когда девушка — худенькая, с обалдеть какой классной задницей, скрылась в аудитории, я развернул листочек.

Её звали Вика.

Латте потерял свой вкус, и я пил эту странную субстанцию через силу, словно болотную воду. Мне в последнее время довольно часто лезло в голову всякое, поэтому я легко представил Даню с этой Викой — в фантазии он грел её ладони в своих карманах, зацеловывал щеки, прыгал с ней через лужи и, хохоча, обнимал за талию двумя руками.

Я видел его абсолютно счастливым, а у самого перед глазами чернело. Место тоскливого рака занял ползучий, уродливый слизняк, трущийся о потрепанное клешнями нутро ледяной скользкой ногой.

Когда Данька появился, я был близок к взрыву. Бумажка жгла мне задний карман, перед глазами плыло, и я даже не заметил, что надо мной никто не подшучивал, по крайней мере так агрессивно, как раньше.

— Привет, Блэкджек! — заулыбался Новиков, но очень быстро стух, присмотревшись повнимательнее. — Ты с отцом так и не помирился?

— Помирился.

Забавность была вот в чем — я понимал, что расслаивался на глазах, но не понимал, насколько это влияет на моё поведение. Постепенно доходило, что я просто никогда по-настоящему не ревновал, а теперь вкусил это чувство в полной мере, во всей силе. Если объединить это с патологической привычкой накручивать, то странно, что я ещё мог более-менее спокойно говорить.

— Тебе передали, — я дал ему бумажку. Данька с любопытством развернул её. Глаза скользнули по тексту.

Я же в этот момент на полном серьезе решил, что всё. Пиздец. Поиграли и хватит. Мне не тягаться с такой вот Викой. Нечего предложить. Классной округленькой задницы нет, сисек нет, зато есть комплексы и скрипучий характер.

Звонок уже был, а препод отсутствовал. Я сел, чиркнул ручкой в тетради и обнаружив, что кончилась паста, едва не выкинул её нах в окно вместе с конспектом, партой и собой.

— Ты чего такой дерганный, Кость? — тихо спросил Новиков.

— Ничего.

— Ну, не морозь меня. Я виноват?

— Эта девчонка, — я кивнул на бумажку, которую он придавил своим смартфоном. — Очень симпатичная.

Меня куда-то потянуло. Оказалось, это Данька тащит меня за ухо. Я слегка упирался и рисковал вывихнуть хрящик, поэтому скоро меня тащили уже за руку.

— Что такое? — поинтересовался Новиков, когда мы оказались в туалете, в компании отражений и журчащих толканов.

— Не знаю, — честно ответил я, чувствуя, что фитиль заканчивается.

Новиков помолчал, а потом вдруг ошеломленно выдавил:

— Ты что… ревнуешь?

Ну, в общем, всё. Конец. Огонёк погас, добравшись до заветного взрывного состава.

— Всё это выносит мне мозг! — взвыл я, начав наворачивать странные траектории по комнате раздумий и переговоров. — Ты выносишь мне мозг, понял?!

— Было бы что выносить, — отбивался Данька, наблюдая за тем, как я мечусь туда-сюда, едва не выдирая волосы из головы.

— А-ха-ха, — ядовито откликнулся я. — Смешно! Я не знаю, почему об этом думаю!

— Ты собственник потому что. Ещё хуже, чем Рита. Вон оно как, оказывается.

— Да заткнись ты!

Он перехватил меня на траектории к умывальникам и обнял, как дети обнимают плюшевого медведя, крепко-крепко. Правда, у плюшевых медведей был мягкий наполнитель, а у меня — кости, которые чуть не затрещали от таких ласк.

— Ну всё, всё. Тихо.

Я взбрыкнул пару раз для приличия и сдался, уткнувшись в его шею. Пахло этими дурацкими мужскими шампунями для привлечения самочек и Данькой.

— Сука, — обиженно выдохнул я.

— Т-с-с-с. Злой, очень злой Костенька. Давай, дыши глубже, вдох-выдох…

Он вздрогнул, почувствовав моё дыхание на своей коже. Но не отпустил.

— Ты мне, кажется, ребра сломал.

— А у змей они есть?

— Пошел на хуй.

Какое-то время мы молчали, медленно приходя в себя. Взрыв был погашен, и я чувствовал опустошение и ликование. Но меня накрывал чертов стыд.

— Я… ты уж прости, но я так рад… — пробормотал Данька. — Я ещё не видел тебя таким. Не распознал. Ты всегда такой ревнивый?

— Я думал, что я не ревнивый вообще…

— Интересно, это лечится? Ну там… терапия какая-нибудь.

Выкрутившись из его рук, я подошел к умывальнику и плеснул в лицо прохладной воды.

— Это лечится отношениями, Даня. Нормальными отношениями. С цветами-конфетами-кино и официальным согласием встречаться.

— А схема крыша-квартира-пиво подойдет? И неофициальное согласие?

— Согласие?

— Согласие.

— Уверен?

— Уверен. Я из-за тебя нихрена не спал и проебал первую пару.

— Отличный повод, — похвалил я. — Любовь — это когда ты проебываешь из-за него первую пару…

— Любовь? — осторожно спросил он.

— Кто б знал. Всё. Я иссяк, так что съебись в горизонт и не попадайся мне на глаза.

Пришлось ещё раз плеснуть на себя холодной водой, чтобы охладить щеки. Жаль, не помогло.

— А как долго не попадаться?

— До завтра.

Тихо посмеиваясь, Данька ушел. И даже внял просьбе, пересев ближе к окну и на парту назад. Типа, если мне вдруг захочется полюбоваться его цветущей физиономией, придется развернуться.

Короче говоря, в понедельник я узнал, что такое ревность.

В среду шанс понять меня предоставился Новикову.

На обеде, пока Данька стоял в очереди, ко мне подсел Никита. С легкой едкой улыбкой, в темно-красной толстовке, легкий на помине и неизменно мерзковатый.

— Проблем стало меньше? — без приветствий поинтересовался он.

— Прогресс определенно есть, — кивнул я. — Что ты сделал?

— У меня много знакомых. За выходные убедил народ, что ты стал жертвой глупого розыгрыша, — темные глаза мерцали задорным злым весельем. — Если через неделю тебя не будут донимать, выполнишь мою просьбу?

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты после выходных поговорил с одним парнем. Точнее передал ему кое-что.

— Что?

— Мою угрозу. Он в последнее время частенько переходит мне дорогу и пытается убедить дипломников в том, что обращаться ко мне — гиблое дело. А я головой отвечаю за качество своего товара.

— Почему не сам?

— Он не знает меня в лицо. Будет лучше, если так и останется.

— И что ему надо передать?

Никита встал, сжал моё плечо и низко наклонившись, прошептал на ухо:

— Если он будет болтать лишнего, диплом не защитит. Мне хватит одного звонка, так что пусть молчит в тряпочку.

— Ты что, сын ректора? — поинтересовался я, неприязненно поморщившись. Никита это заметил и усмехнулся — я не видел его лица, но услышал язвительный смешок.

— Ты почти угадал. Передашь — и твой долг будет закрыт.

— Договорились, — просто хотелось побыстрее от него отвязаться.

— Приятно иметь с тобой дело.

Он сделал мне саечку за испуг — коротко провел пальцем по подбородку, чуть щипнул. И ушел. А я ещё долго не мог отделаться от гадкого ощущения, будто какой-то психопат дышит в висок.

Данька грохнул поднос на стол. Сел. Взял вилку и начал вертеть её в длинных пальцах.

— Кто это был?

— Никита, — ещё не подозревая о нависшей жопе, ответил я. Набирать сообщение и одновременно говорить с Данькой было трудно, но я справлялся.

— Никита, значит?

— Да гондон какой-то, — всё так же беспечно затирал я. Данька накрыл ладонью мою руку вместе с сотовым и придавил к столу.

Сначала удивило то, что он сделал это прямо в столовой. Да, мы сидели в моём любимом дальнем углу и народу было немного — все толпились в очереди, но это было странно.

Далее я поднял взгляд и узрел страшное. Если у меня это чувство было похоже на слизня, Даньку прижало, похоже, чьей-то когтистой и тяжелой лапой.

Но я ещё не понимал, в чем дело.

— Костя, — угрожающе сказал он. — Ты охренел?

— А? Что?

— Какого черта он от тебя хотел?

— Он послание… передавал, — наверное, я медленно седел от перемен, произошедших с вечно беззаботным Новиковым. Он выглядел дружелюбнее даже когда дал мне в табло на втором курсе. А ведь в тот раз я неслабо его довел.

— Какое ещё послание?

— Чел, ты внушаешь недоверие, — я начинал мямлить и седеть одновременно. — Ну… он… мы с ним договорились, что я выполню просьбу, а он избавит… от слухов.

— Я просил тебя отказаться от договоренностей с ним.

— Да ладно тебе…

От по-спортивному сильной хватки заболела рука. Данька вдруг разжал пальцы и молча принялся за еду. На меня он не посмотрел ни разу, а потом свалил. Молча.

Следующей парой была сдвоенная физкультура, так что выцепить его одного не улыбалось. Он переоделся раньше всех и к моему приходу в зал уже наворачивал круги.

Вообще обычно Новиков старался не усложнять себе жизнь, но сегодня забил даже на свою ногу и выкладывался изо всех сил. До меня дошло в чем дело, только когда ребята поделились на команды и устроили грязный баскетбол — как обычно, игнорируя почти все правила. Данька в таких играх был уверенным средним звеном, а в этот раз носился туда-сюда с чудовищным энтузиазмом.

Я же отсиживался на скамье запасных. Отсиживался и думал.

Въехал как раз к концу первой игры.

Вот что мешало понять истинное положение вещей — он ревновал к парню, хотя я и не думал подпускать к себе кого-то своего пола. Ну, как сексуальный объект. Никого, кроме него. Одна мысль, что на его месте мог быть, к примеру, Соколов или Игнатьев Артем, вызывала у меня холодный пот и неприязнь.

Что уж говорить о Никите, который мне был противен весь вообще.

Я мог бы оскорбиться, но вспомнил, что сам недавно забыл всю логику наших отношений и чуть не слетел с катушек из-за какой-то бумажки с номером симпатичной тёлки.

Вспомнил и то, что лечилась такая тупая ревность обнимашками и признаниями.

С середины второй пары физрук нас отпустил. На радостях одногруппота за считанные минуты табуном молодых козлов ускакала прочь.

Данька слегка задержался — он всегда медлил. И я подкрался к нему справа, бочком, как глубоководный краб.

— Да-а-а-ань, — виновато протянул я. — А помнишь, чем ревность лечится?

— Помню, только согласие уже было, как и пиво-конфеты-крыши-кино, — буркнул он. — Съебись с глаз моих, а то придушу.

— Какие мы злые и опасные, — улыбнулся я, перебирая в голове самые действенные провокации, способные вытащить его из зоны бешенства и загнать обратно в зону комфорта. Выбрал вариант, сам ужаснулся, но была не была. — Секса не было. Ревность ещё сексом лечится.

Он медленно повернулся и уставился на меня, как на ядерный гриб, полыхающий где-то в атмосферных слоях.

— И что… ты… уже к такому готов, что ли? Неужели я настолько офигенный? — злость была мигом забыта, так что я расслабился, но ненадолго.

Ибо провокация удалась на славу.

— Нет, но судя по твоей реакции помогает даже упоминание секса всуе.

— Вот это я понимаю, кидалово, — нервно улыбнулся Данька.

Я ещё чуть-чуть придвинулся и потискал его за щечки, как бабушка треплет внучка, когда у чада отрастает удобная ряха.

— А в следующий раз что? — он аккуратно перехватил мои руки в области запястий и опустил себе на плечи, поверх футболки. Небольшой клочок кожи попал под указательные пальцы. Разгоряченный и слегка влажный. Я действительно удивился тому, что не почувствовал никакого отторжения — скорее наоборот, погладить захотелось.

— Что?

— Что если одно упоминание не подействует?

— Сам догадаешься, или из-за ревности ай кью упал?

— Минет? Или разблокируется даже твоя шлюховатая задница?

Я отпрыгнул к своему шкафчику и начал переодеваться под расслабленный смех Новикова.

— Прости, ты сам начал, — заметил он. — Знаешь же, что я не думаю, прежде чем сказать.

— Ты вообще не думаешь, никогда, совсем.

— Знаешь… я рад, что ты решил меня вылечить, но, если честно, легче не стало.

Когда он переоделся, то сел рядом и запустил руку в волосы.

— Дань, мне этот гондон отвратителен. Мне вообще на всех парней, кроме тебя, наплевать. И допуская мысль, что я хочу чего-то такого с кем-то ещё, ты меня обижаешь.

— Бу-бу-бу. Но он так нагло это сделал — саечку даже… только я могу делать тебе саечку. Вот.

— Не только саечку, — хмыкнул я, закидывая сумку на плечо. — Что угодно. Ну, почти.

— Знаешь, этот разговор размазал границы дозволенного и теперь я не понимаю, о чем ты думаешь.

— Не понимай дальше, мне-то что.

Я вышел в коридор. Скоро сзади послышались шаги. На этаже, кроме нас, никого не было — звонок ещё не прозвенел, поэтому Данька позволил себе коротко притиснуть меня к себе, обхватив вокруг шеи, и шепнуть на ухо:

— Ты в курсе, что дразнить бывшего каратиста не самая удачная идея? Я могу тюкнуть тебя по затылку, утащить домой бессознательное тело и сотворить, что вздумается. Вякнуть не успеешь.

— Солнышко, ты можешь утащить домой моё сознательное тело и сотворить, что вздумается, коль смелости хватит. А я и вякать не стану.

Даня отлип и так витиевато «чертыхнулся», что я аж прибалдел.

А в четверг настала моя очередь проспать первую пару из-за бессонной ночи.

========== 8 - Это просто коньяк ==========

Комментарий к 8 - Это просто коньяк

Кусочек плейлиста Даньки и упоминаемые песни:

2rbina 2rista - Саша Грэй

Franz Ferdinand - Take Me Out

System of a Down - Chop Suey!

System of a Down - Aerials

Oomph! - Labyrinth

Oomph! - Augen Auf

Внезапно: Смысловые Галлюцинации - Зачем топтать мою любовь

«Приходи ко мне?»

«Зачем?»

«Курсач делать, бля. Выпить хочу, а одному скучно».

«Теперь это так называется?»

«Блэкджек, ты опять играешь нечестно».

«Окей, что взять?»

«Возьми что-нибудь, что сможешь приготовить. Бухло у меня есть. И я очень голодный, поторопись».

«Так бы и сказал, что тебе кухарка нужна».

«Кухар. Шевели полусферами».

Я фыркнул и, заблокировав телефон, поплелся одеваться.

Новиков встретил меня возле остановки. В куртке цвета осенней истерики, джинсах с ядовито-оранжевыми полосками по кромке шва и с мошонкой дьявола на поводке. Поводок Рите был всё равно, что ниточка, как, впрочем, и намордник. Думаю, при желании она могла и сквозь стальные решетки оторвать кусок от человека, так что спектакль разыгрывался только для спокойствия окружающих и маленьких детей, обожающих тянуть к её гриве свои загребущие ручонки.

Я вообще не понимал, как Данька умудрялся держать явно уличное животное в квартире и при этом не выглядеть, как Чубака из-за вездесущей шерсти. Видимо, он её тщательно вычесывал и кормил отборными продуктами, чтобы линяла пореже.

Данька забрал у меня пакет, вручил поводок и полез смотреть-оценивать. Я ужаснулся перспективе иметь на привязи неуправляемое чудовище, но почему-то ничего не возразил.

— Котлетки, картошечка, зелень. Вот что я люблю. Как ты узнал?

— Я — Константин Ванга.

Рита слегка потянула к клумбе.

— Если срать соберется, будь осторожен.

— А что? — напрягся я, уплывая от Даньки вправо.

— На ноги может навалить такую кучу, что без помощи не выкопаешься.

— Дань, забери её, — теперь я уже откровенно паниковал, со страхом глядя на то, как Рита обнюхивает какой-то осыпающийся куст.

Он рассмеялся.

— Шучу, она уже. Блин, ну что ты её так боишься? Дерни к себе, да и всё.

— Дерни, сказал он! Дерни! Дерни адскую гончую! Ритуся… Риточка, пойдем домой?

Маргарита покосилась на довесок в лице меня и, показав огненную сраку, прыгнула в кусты.

— Да-а-аня-я-я!

Он всё-таки поймал нас в процессе погружения в клумбу. Легко перетянул Риту назад, на дорогу. А я даже послать его не смог от испуга.

Короткими перебежками от клумбы к клумбе через десять минут мы добрались до подъезда. Прежде чем ввести код домофона, Даня достал пачку сигарет, закурил и предложил мне. Я отказался.

— Долго будешь кашеварить?

— Около часа, — прикинул я. — Кстати… как смотришь на то, чтобы на следующей неделе сходить в гости? Помню, что ты не любишь шляться по квартирам друзей, но ты вроде как хотел познакомиться с моим батей.

— Знакомство с родителями! Кажется, я взволнован.

— Только у меня есть просьба. Надень что-нибудь неяркое или классическое. Моя мама — Юдашкин в юбке, закритикует до смерти и потом переоденет твой хладный труп.

— Так вот почему ты такую унылость носишь?

— Ага.

— Хорошо, — он слегка дернул Риту, направляя к подъезду. — А ты спрячь порножурналы получше, чтоб интереснее было искать.

— Чел, двадцать первый век. Какие порножурналы?

— Ну-у-у-у. А как же подростковая романтика? И что тогда, порнофлешки? Это сложнее. Кстати, что ты предпочитаешь? Блондиночек, сисечки?

Выскользнув из лифта, он открыл дверь и повернулся. Я тупил.

— Что, слишком интимный вопрос?

— А ты?

— Всегда любил ласковые фильмы, чтобы без лишней жести, всё такое ур-ур-ур.

Дверь захлопнулась. Я всё еще тупил.

— Если ты ничего не скажешь, я подумаю, что ты дрочишь на что-то пикантное. И эта мысль охватит все виды извращений.

Я стянул пальто и обувь, забрал у Дани пакет и почему-то воспринял последнюю фразу как вызов:

— Мне наоборот. Садо-мазо люблю. С кляпами, плетками и анальными пробками.

— О последнем поподробнее.

Вот ничем сволочь не проймешь!

— Да ну тебя в баню!

Отправив Риту отдыхать, Даня притащился на кухню. Я к тому моменту уже опустошил раковину и приготовился чистить картоху.

— А гей-порно смотрел? Хоть раз?

— Нет, — покопавшись в недрах ящиков, я отыскал самый маленький нож. — Прошу заметить, что теперь у меня в руках холодное оружие.

— И не любопытно?

— А должно быть?

Картоха попалась классная, поэтому я быстро расслабился за немудреным процессом её обнажения.

— Ну…

— Хватит пиздеть, лучше налей мне чего-нибудь.

— Я взял коньяк и настойку. Что будешь?

— Коньяк давай.

— Ты сам-то ел хоть? А то ещё развезет на садо-мазо…

— Не ел. Ещё как развезет. Дай только выстругаю из картофелины пробку…

— За кляп полотенце сойдет, а плеткой что будет? Петрушка?

— Мухобойка, — зловеще прошипел я. — Серьезно тебе говорю, отъебись.

Данька вытащил из шкафа колонку и, разместив её на столе, включил музыку. Заиграл легкий рок, расслабив окончательно.

— Нет, предположим… коль ты вообще заикался о сексе, значит, думал о нём.

Подставив мне под руку стопку, Даня сновал на периферии, вскрывая пакеты со всякой мелкой закусью и криво нарезая лимоны.

— Браво, Шерлок. Я им даже занимался, представь себе.

— Часто?

— Даня. Нож. Нож у меня в руке. И то, что ты каратист — не поможет.

— Бывший.

— Кстати, я всё хотел спросить… сковороду дай.

Он вытащил из ящика большой сотейник.

— Пойдет?

— Ага. Приправы есть?

— Соль.

— Ох…

— Так, о чем спросить хотел?

— Какой у тебя был пояс? Ты был крутым?

Данька почесал затылок.

— Зеленый пояс с коричневой полоской.

— Это круто?

— Весьма неплохо. В своей группе я был чемпионом на татами. Ката особо не давалась, но в спаррингах я умудрялся даже учителю надавать.

— Ката?

— Это когда борешься с воображаемым противником. Я шарил больше в настоящих боях. Если тебе интересно, могу потом показать видео с аттестации.

— Интересно, — идея зажгла мгновенно. Пока готовил, я не мог думать ни о чем другом. Подвывал «Саше Грей» и тлел от нетерпения.

— Сразу предупрежу, что тебе вряд ли понравится кёкусинкай. Он довольно жесткий, — пояснил Данька, опрокинув в себя стопку коньяка и зажрав лимоном.

— Кёку… что?

— Стиль. Боевой стиль.

— Да ладно, я просто хочу посмотреть на тебя в этом… кимоно.

— Кэйкоги, — улыбнулся он.

Новиков ошибся. Кёку-что-то-там пришелся очень даже по душе. Пока он наворачивал картоху с котлетой, я наблюдал за боем.

Если честно, увиденное поразило меня до глубины души. Хотя, может, во всем виноват коньяк.

— Сколько тебе тут лет?

— Семнадцать.

На видео два чувака в белом кланялись друг другу. Каждое движение было пронизано тайной, которую простому наблюдателю не постичь. Данька был ниже и куда более лохматым, чем сейчас, но таким же смуглым и симпатичным. А ещё донельзя серьезным.

Бой был жестокий — ну, насколько я мог судить со своими скудными познаниями в боевых искусствах. Он едва не переходил границ настоящей драки. Каждое движение было резким, отточенным, метким. Наполненным силой и решимостью.

— Офигенно… — шепнул я, когда на пресловутом татами появились другие соревнующиеся. — Ты действительно очень любил карате.

— Офигенно приготовлено, — отмахнул Данька последним кусочком картохи. — Будь моей женой?

— Я серьезно! Это очень красиво. То, что ты там творил.

— Я тоже серьезно — твой картофан божественен.

— Да ты просто жрешь всякое говно, поэтому тебе вкусно.

Короче говоря, наш вечер только начинался.

Через полтора часа я был упавшей с небосвода звездочкой. Лежал на диване, сложив на Даньку ноги и краем глаза смотрел какой-то ужастик, который он включил для фона. Звук ужастика был убавлен на нуль, вместо него грохотал System of a Down, поэтому скримеры меня развлекали.

Краем мозга я думал о том, что начинаю влюбляться в эту комнату. Она была такой простой и уютной. Рабочий стол, длинный шкаф из какого-то мегакрутого дерева, диван, тумба. Приятные прохладные оттенки. Всякие прикольные штуковины на полке над монитором, сувениры. На стопке игровых дисков — фигурка грудастой анимешной бабищи.

Данька был ясенем. Уже полуголый, слегка покачивался в такт песне, аки дерево на ветру и ненавязчиво гладил мою лодыжку. Он заставил нацепить его одежду, бриджи и футболку, и вся эта композиция «я и мой очень близкий типа лучший друг» была по-домашнему уютненькой.

— Жарко, — пожаловался я.

— Так разденься.

Я был звездочкой, то бишь безмозглым куском космической породы, поэтому повёлся. Снял футболку, сел и уставился на Новикова, подложив руку под голову.

— Ты достаточно пьян, чтобы поговорить о гей-порно? — взлохматив мои волосы, он тоже прижался щекой к спинке дивана и слегка сменил положение.

— М-м-м… допустим.

— Думал о сексе, м?

— Я же говорил…

— Между нами. О сексе между нами.

На этот раз я затупил куда сильнее. Я прямо-таки завис.

— А я думал. Я думал и…

— И?

— Можно… — Данька напряженно сглотнул. — Можно я кое-что попробую? Хочу убедиться. Только ты не дашь мне в рожу и не разозлишься. Просто небольшой тест, ага?

— Давай, — беспечно ляпнул я.

Новиков поддел ладонью мою ногу, крепко сжал и подтянул к себе. От таких резких манипуляций я неуклюже завалился на спину.

Закончилось тем, что Даня прижал меня своим телом к дивану и, низко склонившись, вжался бедрами.

Во-первых, я охренел.

Во-вторых, я почувствовал его между своих ног — остро и ярко.

В-третьих, этот полудурок сымитировал короткий толчок и перед глазами взвились сестры-звездочки.

В-четвертых, у меня была секунда чтобы скользнуть взглядом по его лицу и заметить всё: легкий страх, отчаяние, возбуждение, лихорадочный румянец.

А потом всё прекратилось, потому что Данька вскочил на ноги и начал мотать эллипсы по комнате.

— Блядь, — сквозь шум в ушах донеслось до меня. — Блядь-блядь-блядь.

— Блядь, — согласился я, гася легкую дрожь в теле.

— Я… ты только не оскорбись, хорошо? Я не к тому, что хочу тебя загнуть, хотя может и к тому, но я никогда не стал бы, если бы ты сказал «нет», а вообще лучше ничего не-говори-и-не-отвечай-я…

— Не тараторь, сука! — заорал я, забившись в угол между диваном и стеной.

В данный конкретный момент я пытался осознать своим слабеньким пьяным мозгом, как может быть так, что я испытал не иллюзорный кайф от подобного контакта. Противоречия снова драли пополам.

Они же терзали и Даньку.

— У меня встал, — трагично простонал Новиков, ещё глубже забив меня в угол этой незначительной деталью.

— Ты хочешь меня, — я попробовал мыслить здраво и успокоиться, но всё равно начал заикаться. — Прикинем на с-секунду, что я тоже тебя… хо. Хочу. Что нам это дает?

— Возможность, — Даня переключился с паники на веселье — защита психики, ничего нового. — Это как плюс и минус. Простая физика. Элементарнейшая.

— Почему я сразу снизу-то? — теперь настала моя очередь разводить трагедию.

— Дело не в том, кто где. Без разницы.

Я поднял глаза и покосился на Даньку из своего угла. Тот начал потихоньку красться ко мне, будто фотограф — к копошащемуся на полянке зверьку.

— Да неужели?

— Я просто хотел убедиться, что не сошел с ума.

— Я не сошел с ума, так на-а-а-адо, — пропел я, адски фальшивя.

— Так. Давай теперь будем последовательными.

И он подошел впритык к дивану, чем вызвал целую бурю эмоций.

— Прикоснись ко мне.

Сел рядом.

— А-а-э-э-э? — моему возмущению не было предела.

— Я ничего не сделаю, — шепнул Данька. — Ничего странного. Не бойся.

Я положил руку на его плечо и осторожно погладил. Кожа горела под ладонью. Данька слегка наклонил голову, подставляясь, и я провел кривую линию по ключице и шее. Слепое доверие страшно завело. Как и то, что он прикрыл глаза и чуть нахмурился.

И, боже, я почти протрезвел от желания.

В следующий момент я очухался уже возле его лица, завороженный эмоцией, как тот несчастный зверек — фотообъективом. Данька почувствовал. Открыл глаза, тихо выдохнул…

— Блэкджек, скажи, что ты чувствуешь то же самое…

— М.

Сказать я не мог, потому что с упоением целовал местечко под ухом, плавно переходящее в линию челюсти. Постепенно развезло настолько, что я позабыл о всякой осторожности — обнял, прижался к груди, вздрогнув от приятно-острого контакта кожи с кожей. Кровь шумела в голове. Очень шумела, прям как соседи по выходным.

— Нежности, — шепнул Даня, осторожно прижимая меня к себе. — Почему ты такой нежный и при этом такой едкий?

— Пошел на хуй, — ласково прикусывая мочку его уха, пробормотал я. Сердце моё танцевало чечетку, член был заинтригован происходящим.

Когда мы осознали, что оба неслабо завелись, случился катарсис. Отсоединились быстро и так же быстро устроили друг другу вторую паническую атаку.

— Знаешь, в фанфиках на этом не останавливаются, — глотнув коньяка прямо из горла, заметил я. — Им не страшно. Никому. А мне — да. Очень страшно, Данька…

— Мне тоже. Только не реви, а то вон, глаза уже увлажнились.

— Если я сейчас разревусь, то обмою свой стояк слезами. Но не обольщайся, это конина не в то горло пошла, — я отсалютовал ему бутылкой в стиле капитана Джека Воробья. — Ты вообще в курсе, что у меня есть член?

— Ты серьезно? Член? Как так?

— Сам в шоке.

И мы заржали, не в силах выдержать всё это дерьмо, которое свалилось на нас чудесным субботним вечером.

— Оставайся ночевать.

— Эй, я не настолько пьян.

— Настолько. Ничего такого, зайчик, приставать не буду, только и ты не приставай, договорились?

— Я ничего не могу обещать, я ни в чем не уверен, я вообще всё.

Данька снова оказался рядом, навис сверху и, отобрав бутылку, поставил её на спинку дивана. А потом, схватив за затылок, поцеловал настоящим, глубоким, сексуальным поцелуем-удавкой, от которого ни черта не дышится. Подцепил языком язык. Игрался, паскуда, как ему вздумается. И меня расплавило.

Волна удовольствия погребла под собой даже страх.

Член снова заинтересовался, поэтому спустя несколько горячих минут контакта, Даньку пришлось отстранить. Ну, не только из-за члена, ещё и легкие слиплись, но это сущие мелочи.

— Не морочь мне голову, Тесаков, — серьезно сказал Новиков. — Только попробуй завтра прикинуться шлангом и сказать, что ничего не помнишь.

Я высунул язык и спрятал обратно.

— Я не шланг. Я змея.

— Ты кретин.

Забрав пустое блюдце, Данька ушел за новой порцией лимонов.

Теперь мне было не просто заебись. Я впервые в жизни почувствовал себя счастливым из-за чувств к другому человеку.

Но, возможно… это был просто коньяк.

========== 9 - Немного откровенно ==========

Утро в некотором голубом царстве-государстве началось с того, что я проснулся от головной боли.

Она была воистину дьявольской, но не помешала собрать в кучу осколки реальности и выяснить, что тело, в котором я был вынужден влачить своё бренное существование, находилось в объятиях.

В настолько теплых и уютных объятиях, что я возжелал на полном серьезе остаться в них навечно — и пофиг на всё. На головную боль, на учебу, на родителей, на мужской половой хуй в непосредственной близости от моей…

— М-м-м, — сонно вякнули в затылок. — Только не начинай… хорошо же спим…

— Хорошо, — не согласиться с голосом было трудно, но мужской половой всё ещё несколько беспокоил, так сказать, вносил легкий дискомфорт в пребывание тела в руках Даниила Новикова. Усугубилось незначительное неудобство тем, что, распознав попытку отползти, Данька положил руку на бедро и притиснул обратно.

— Не очкуй.

— Бро, мне уже не уснуть, — сиповатым спросонья голосом сообщил я.

Было так откровенно, что я даже слегка взмок. Но Даньку, похоже, терзания не смущали — он, фактически, внедрил свой эклер в мой поперечный разрез и был этим фактом доволен.

— Не переживай, я же не похотливое животное.

— А…

Итак, я решил воспринимать ситуацию как утреннюю разминку. Только нормальные люди разминают бока, ноги, грудную клетку, а я — психическую устойчивость.

— Я терпеливый, я тебя уважаю… — бормотал Данька, опаливая мой затылок дыханием. — И забочусь. Кто будет без подготовки творить такое с важным ему человеком?

Короче говоря, мысленно я нарек Даню великим учителем по психической устойчивости. И как любой учитель он должен был помогать мне преодолевать испытания.

Да-да, испытания.

Я слегка двинул бедрами, чем извлек из сенсея заинтересованное «хм-м-м?» и получил возможность оценить размеры… э-э-э… тренировочного агрегата.

— О, черт…

— Терпение испытываешь? — осторожно скользнув по моей груди ладонью, спросил Данька. — Провокатор ты, Блэкджек.

— Голова трещит, — я решил перевести тему, потому что тренировка пошла по пизде и ни о каком душевном равновесии речи уже не шло.

А всё потому, что прикосновения чувствовались так ярко, словно кто-то проливал на кожу горячее — жглось, стекало в низ живота, превращало мышцы в тяжелую ватную субстанцию. Даже слегка затошнило от волнения и ощущения беспомощности, хотя коньяк вчера был отличный и, по идее, не должен был серьезно испортить утреннее состояние.

Тут я осознал, что, вздумай Данька дойти до конца, он бы это сделал, потому что я не то, что сопротивляться не буду — шелохнуться не смогу. Даже слова выговорить.

Словно догадавшись, о чем я думаю, Даня сжал мой подбородок и прижался губами к виску.

— Успокойся ты. Доверяй, ага?

А потом отлип, нехотя выбрался из-под одеяла и смачно зевнул.

Заметив палатку между его ног, мне пришлось признать, что уровень учителя непомерно высок. Прям-таки недостижим.

Через пару минут Данька поплелся в неведомое куда-то, оставив меня наедине с полыхающим лицом и полным поражением. Но ненадолго. Вскоре вернулся с аспирином, стаканом воды и Маргаритой.

— Надо с ней погулять. Побудешь один? — разместив набор юного алкаша на тумбе, Данька навалился на меня поверх одеяла и уткнулся лицом куда-то в живот. Остановить его я не успел. Следовательно, жить нам оставалось недолго, поскольку Рите не стоило этого видеть. Думаю, её ранимое сердце грозилось не выдержать таких фривольностей.

— Угу. Ты сам-то как?

— Живой. Эм… то, что вчера было. Извини, я…

— Не-не-не. Оба красавцы, угомонись.

Я осторожно тронул лохматую макушку. Даня напряженно выдохнул, подставляясь под мою ладонь.

— Просыпаться с тобой так здорово.

— Это иллюзия. Я не пинался?

— Может и да, я не помню. Мы легли-то пять часов назад, так что у тебя было мало времени, чтобы как следует разойтись.

— Теперь… у нас всё серьезно, да?

— Что тут скажешь? На данный момент я знаю вот что: с тобой охренительно. Я беспокоюсь за тебя, даже если ты делаешь вид, что держишь всё под контролем. И если ты вдруг обратишь внимание на другого парня — я прибью вас обоих. Ты вскружил мне голову, засранец.

Да, мне и раньше признавались в симпатии. Но это — это было нечто, затронувшее чуткие штуки в глубине души, хотя до этого момента я был уверен, что уродился без печально известных типа «струн» и «фибр».

— Голову тебе вскружил коньяк. И я тут ни при чем.

— Хорошо жить в неведении.

— Ха.

— А ты что чувствуешь?

— То же, с поправками на радиус поражения. Я придушу всех, и девушек, и парней, и Маргариту… точнее умру в бою с ней.

— Раз тут мы разобрались, пойду приведу себя в порядок, — очаровательно усмехнувшись, Данька свалил в душ.

Ощущение грядущего пиздеца вернулось тогда, когда хлопнула дверь в ванную. А потом темные глаза Маргариты угрожающе сверкнули в полумраке, и стало не до шуток.

Началось с того, что она обнюхала непредусмотрительно торчащую из-под одеяла ногу. Чтобы убедиться, стало быть, что это действительно я, а не какая-нибудь девица.

То, что меня пришибло её многокилограммовой тушей, я понял тогда, когда тяжелая лапа приземлилась прямо между ног. Я вскрикнул и на свою голову успел перевернуться на живот, прежде чем Ритуся водрузилась на меня целиком.

Даня обнаружил нас в весьма пикантной асане йоги.

Я боялся пошевелиться, прикидываясь фундаментом, а Маргарита возлежала на спине, аки сфинкс возле пирамид и угрожающе дышала прямо в затылок.

— Матерь божья, Рита, ты совсем упоролась? — возмутился Данька. — Ещё пять лет назад разобрались, что на мой диван тебе нельзя. На моего Костю тоже нельзя, тем более если он на моем диване, ты…

— Сними её, — предсмертным шепотом попросил я.

— Ко мне, — позвал Данька. Маргарита зов проигнорировала и ткнувшись ледяным носом, вдруг вздумала навести на моей голове порядок. Огромный теплый язык пару раз скользнул по волосам.

— Д-данечка, Дань, она хочет меня сожрать… — скулил я.

Он приблизился к нашей причудливой икебане.

— Нет, похоже, она признала тебя за своего. Марго, — Даня включил капитана корабля. — А ну брысь. Это приказ.

Прежде чем спрыгнуть на пол «мисс заусенец смерти две тысячи шестнадцать» зачем-то потопталась на моей сраке, чем едва не переломала бедренные кости. От всех этих утренних нежностей аж головная боль прошла.

— Иди в душ, — сказал Новиков. Оторвав лицо от подушки, я обнаружил, что он возвышается рядом в одном полотенце, и сайгаком сорвался в ванную.

— Я там всё на виду положил. Если что, ори!

— В жопу вас всех! — крикнул я. — Если что!

И в сердцах хлопнул дверью.

Что касается ванной, то у Даньки было нереально круто — большая душевая кабина со встроенной стереосистемой и подсветкой, причудливый потолок, усыпанный перламутровыми капельками, пол с подогревом. Стягивая с себя одежду и забираясь под теплые струи, я подумал, что пора бы уже избавиться от груза старых мыслей и вопросов — потому что это утро принесло новые. Скоро от всего этого у меня просто голова взорвется.

Ясное дело, этот разговор испортит Даньке настроение, но я больше не мог поджидать подходящего момента.

В обители чистоты я провел аж полчаса, а всё потому, что был вял, ленив и страдал похмельем. За это время Данька успел выгулять чудовище и разогреть какие-то полуфабрикаты.

В общем, я застал его уже посвежевшим, к своему огромному удивлению в шортах и… безразмерной черной футболке. В футболке. Фут-бол-ке.

Невольно скользнул взглядом по шраму — сзади под кожей из-за него образовывалась небольшая вмятина.

— Ноги брил, что ли? — спросил Данька.

— Лосьонами натирался, — желчно ответил я.

— И всё ради меня? — он поставил на стол две чашки чая.

Я округлил глаза.

— Ты здоров? Или ещё не протрезвел?

— Я умею быть гостеприимным. Я взрослый самостоятельный мужчина.

— Ага, не способный на глаз отличить соль от перца. Не смеши мои колени.

Он улыбнулся.

— Слушай… — вздохнул я. — Давно хочу спросить, что случилось с твоими родителями. Прости, что так прямо, но мне правда важно знать.

— А, — вопреки ожиданиям, Данька не выглядел расстроенным. — Ну, их просто нет. Мама умерла очень давно, когда я был совсем мелким. А отец исчез, когда мне было шесть. Его я тоже не помню.

— Отец исчез?

— Да, пропал без вести. Уехал в Австралию в какую-то экспедицию и не вернулся. Тело не нашли.

— И дедушка забрал тебя к себе?

— Ну, почти. Дедушка меня обеспечивал. Нанимал нянек, квартиру эту купил… — Данька как-то заторможенно огляделся.

— А Рита?

— О, с ней забавная история, — он пододвинул стул и прижал пятую точку. — Я как-то пристал к деду, мол, какого хрена тебя никогда не бывает дома? Мне лет десять было. Я уже привык быть один, но меня всё ещё тянуло к семье.

Вот, опять — очухалось очередное недоброе существо и начало кромсать меня изнутри. На этот раз отрывая кусочек за кусочком, медленно и мучительно.

— А он такой: «Мелкий, у меня есть работа. Я уже вырастил твоего отца, знаешь ли»! Я начал ныть, мол, грустно с няньками и всё такое… и дед сказал, что подарит мне любое животное, какое захочу, лишь бы только угомонился и отстал. Я попросил самую большую собаку в мире. Вот так и сказал: самую большую в мире подавай! Через три дня его личный секретарь привез огромного щенка. И кучу килограммов мяса.

Качнувшись на стуле, Данька опустил взгляд вниз.

— Так Марго завела меня, а квартира превратилась в большой собачий двор. Я был в таком восторге, что просто потерялся в уходе за ней. Даже карате пропускал, чтобы погулять лишний часок.

— Почему «Маргарита»?

— Это её клубное имя. Точнее её зовут Маргарет, «жемчужина». Назвали так, потому что была самой жирной и большой.

Мы немного помолчали. Я подвинул к себе чашку и уставился на собственное отражение в чайной глади.

— Тебе было очень одиноко, да? — сам не ожидал, что скажу это настолько душераздирающе — голос дрогнул, словно я собрался разреветься в голосину.

Резко подняв голову, Данька странно изменился в лице.

— Кость… а ты… ты знаешь, если меня спрашивали об этом, то говорили «офигеть, какой у тебя дед богатый и классный, вот бы мне такого». Почему?

— Что ты такое говоришь… кому понравится так?

Мы притихли. Данька, кажется, избавился от последних симптомов похмелья, но по уши увяз в каких-то размышлениях. Смотрел на свои руки, дышал урывками, даже моргал медленно, как будто пленку жизненной силы кто-то замедлил в два, а то и в три раза.

— То ли ты чертовски проницательный, то ли ты действительно что-то ко мне чувствуешь. Я не знаю, как иначе это объяснить.

— Что? — я оцепенел, стиснув кружку в ладонях. Руки жгло, и это помогало держаться за реальность.

— То, что ты с легкостью раскусываешь меня. Каждый гребаный раз. «У тебя что-то болит»? «Ты действительно любил карате». «Было одиноко?»

— Это очевидные вещи.

— Очевидные только для тебя. Костя, ты не первый человек в моей жизни, с которым я сблизился настолько, что открыл душу. Но… я потрясен.

Я молчал, не в состоянии что-то ответить. Стало жутко — всё это начинало приобретать привкус помешательства. Эй, нам хорошо вместе, но как же родители, как же общество, как весь остальной мир?

Никто и никогда не одобрит того, что с нами происходит. Да хотя бы потому, что Данька до сих пор не встречал никого, кто бы понимал его — люди слепы. Даже если любят, не могут отличить фальшивой улыбки от настоящей, не могут почувствовать чужих эмоций, не могут просто представить, каково это…

Быть одному. Возвращаться в красивый, дорого обустроенный, но пустой дом, где никто не приготовит невкусную кашу, не упрекнет в том, что на голове нет шапки, не поцелует в лоб перед сном.

Где никто не поможет разобраться, в чем разница между гаечным и замочным ключом, не заклеит ссадину на коленке, не научит играть в футбол.

Где никого. Нет.

Перед глазами так ярко встали эти сцены, что горло стянуло холодным горьким узлом. Мальчик, тот, которого я видел на татами… один за уроками, один с грамотой после выигранного турнира, один в больнице с раздробленной ногой.

Отодвинув кружку, я подлез к Дане и обнял его. Если бы я открыл рот и выдавил из себя хоть слово, я бы точно завыл, как раненый кит, а потому повис на нем молча.

Я не мог быть настолько самонадеянным, чтобы заявить, что никогда его не оставлю, но в тот момент хотелось прилипнуть к нему, как пиявка, и никогда не отпускать.

Данька погладил меня по спине.

— Что, салфетки пора нести? Блэкджек, не вздумай меня жалеть. Я не хочу, чтобы ты был рядом из жалости.

— Я с тобой из-за денег, — сказал я, костяшкой пальца стерев влагу с глаза. — Если салфетки, то только с вкраплениями золота.

— Продажная сучка, — фыркнул Данька. Его голос слегка надламывался, и я боялся отстраняться. Если бы увидел что-то похожее на боль, то истерику было бы уже не остановить. — Ты что, ревешь?

— Это всё коньяк, — улыбнулся я. — Не обращай внимания.

Рита поскреблась в дверь, и мне пришлось от Новикова отделиться. Я впустил её сам и вдруг ощутил второй прилив нежности — на этот раз к Маргарет, так долго спасающей Даньку от одиночества.

Протянув руку, я осторожно тронул внушительное пространство между её ушей. Шерсть была чуть прохладной и неизменно мягкой. Ритуся покосилась на меня, как на сумасшедшего, но не сдвинулась с места, видимо, ожидая дальнейшего развития событий.

Безрассудство моё не знало границ. Я склонился и грубовато почесал её за ушами, чем, кажется, ввел в некоторый собачий ахуй. Она-то привыкла, что за столько времени я не проявляю к ней никаких признаков любви или вообще интереса.

— Марго, у нас с тобой были некоторые проблемы, но давай оставим всё в прошлом и начнем сначала?

— Так бы и сказал, что ты просто зоофил и на самом деле давно влюблен в мою собаку, — подколол Данька. — Тебе жратву подогреть? А то остыло уже.

— Ох, кажется он меня раскусил, — заговорчески прошептал я Рите.

От сердца отлегло, зато прилегло к желудку. Захотелось есть. Точнее уже не есть, а жрать.

— А твой дед как отнесется к подобным… новостям, если узнает о нас? — спросил я, когда мы расселись за завтраком. — Закажет меня киллеру?

— Я, если честно, даже представить не могу. Мы с ним видимся очень редко, потому что соблюдаем договоренность — он обеспечивает меня, помогает встать на ноги и получить любое образование, а после забирает в компанию как наследника. Из-за того, что отец пропал, ему пришлось отложить это на кучу лет. Сейчас уже и здоровье подводит, несмотря на врачей, да и надоело ему.

— Выходит, тебе перейдет его бизнес? Чем он занимается?

— Восстановлением и перепродажей антикварных машин и трейдом.

— Звучит внушающе. А сам-то ты хочешь этим заниматься в будущем?

— У меня нет выбора. Я обязан ему всем, что у меня есть. Так что не могу его подвести, — Новиков искренне улыбнулся. Спорить с ним не хотелось, хотя я считал иначе. Но был не вправе затирать Даньке мои взгляды на жизнь и на важность выбора дальнейшего пути.

Завтракали мы молча, и молчание совершенно не тяготило. Наверное, впервые за долгое время в наших чувствах установился режим полного покоя. Плюс, теперь я понимал Новикова ещё лучше.

И знал, что увлечен этим человеком по-настоящему. Замуты с девушками, как и попытки отвлечься, тут не помогут. Так что, будь что будет, решил я.

Будем бороться с проблемами по мере их поступления.

========== 10 - Тот самый день, когда сорвало башню ==========

Только полный идиот не догадался бы, что Никита — человек-западня. Я причислил себя к этой группе немного припозднившись, а именно, увидев жертву, которую мне требовалось осадить по его запросу.

И да, я был не просто идиотом, а из подразряда сказочных долбоёбов, потому что решил всё-таки не отступать от первоначального плана.

Подумал: ну, скажу. Будет или не будет выполнять — не моё дело. Отбрехаюсь и убегу, а бегаю я быстро.

Итак, возле сломанного питьевого фонтанчика, скрестив на груди мускулистые руки и злобно зыркая по сторонам, меня ждал самец спортивной наружности по имени Володар Соломонов.

— Чувак, — нейтрально-мирно начал я, мысленно наметив пути отступления и подкатившись как бы невзначай. — Меня попросили тебе кое-что передать. Учти, я не имею к этому никакого отношения.

«Чувак» сощурился так, что со скоростью уменьшения его глаз сжимался и мой анус.

— С какой стати я должен тебя выслушивать? — спросил Володар.

— Ни с какой. Моё дело — сказать. Остальное меня не касается. Короче, если ты не перестанешь убеждать всех вокруг, что Сапёр — говножуй, с которым не стоит связываться, он устроит тебе проблемы. Он какой-то сынок, поэтому у него есть связи и возможности не дать тебе защитить диплом.

— Чего? — естественно, Соломонов ни капельки не обрадовался таким новостям. — Этот хер смеет мне угрожать, да ещё и через своих шестерок?

— Я ему должен. Просто возвращаю долг.

— Сам-то ты явно счастлив, что обратился к нему за помощью, пятнистый.

— Просто необходимость, — я засунул руки в карманы, пропустив мимо грядок камень в мой огород. — В общем, это всё.

И собрался уйти, но не тут-то было.

— Куда?

Легко подцепив за ворот рубашки, Володар подтолкнул меня к стене. Я не сопротивлялся — в стенах универа всё равно нечего бояться, да и привлекать внимание не хотелось.

— Ты знаешь, как зовут этого ублюдка?

— Я сам… связывался с ним только через… сообщения, — как уже говорилось, врать я не умел. Нихуяшеньки. А потому начал мямлить и бормотать под нос.

— Скажи по-хорошему — и разойдемся.

— Я не знаю! — прошипел я, легко вырвавшись из хватки. В основном потому, что через три аудитории находился деканат, и Володар явно не хотел проблем. — От себя дам совет: успокойся и подумай. Никто не пострадает, если он продаст твоим неуспевающим друзьям пару готовых дипломов. И волки целы, и бараны сыты.

— Это кидалово.

— Доказать можешь?

Соломонов замолчал и отвернулся. Я тоже не горел желанием продолжать нашу высокоинтеллектуальную беседу, поэтому решил поскорее слиться:

— Я не нарывался. Так что извини.

И ушел.

Настроение моё, естественно, было испорчено, а раздражение победило здравый смысл — стоило хотя бы натянуть на лицо улыбку, чтобы не попасть под целебные приёмчики Новикова, но я не мог.

Вся эта история не на шутку меня парила, и вести себя непринужденно не получалось. Но мне повезло. На последних двух парах нас загрузили так, что у Даньки не было никакой возможности завести разговор, а значит, и раскусить. Он был занят графиками зависимостей и устройством транзисторов. И то, и другое давалось ему нелегко. Настолько нелегко, что к метро мы оба шли пришибленные. Благо, Данька принял мою пришибленность за аналогичную своей, поэтому ничего не спрашивал.

Не стоило удивляться тому, что в небольшом аппендиксе-переулке неподалёку от спуска и ряда небольших магазинов поджидала срака в лице трех обворожительных господ.

— Эй, пятнистый, — Володара я узнал мгновенно. Двух других, менее угрожающих на вид, но куда более туповатых на едальники, увидел впервые. — Быстро разберемся и забудем. Будешь хорошо себя вести, вообще без крови обойдется.

— Чего? — моментально взъершился Данька.

Мне требовалось срочно что-нибудь сделать, чтобы не усложнять ситуацию. И я не придумал ничего лучше, чем…

— Иди, — я повернулся к Новикову. — Я догоню тебя.

Вот интересно, существует в нашем городе что-то вроде центра обучения лжи? Потому что мне очень туда надо — не умею я людей убеждать. Не умею!

Тонюсенькая напряженная ниточка понимания протянулась между мной и Данькой. Короткий диалог без слов. Я просил, потому что не хотел втягивать его в этот конфликт, он сомневался.

— Да, красавчик, иди, — ляпнул Соломонов, и невидимая ниточка лопнула. — Будь умницей.

Ну всё, подумалось мне. Жопа, друзья. Приплыли. Песня спета. Трагичный финал. Вперед за гробами на четверых. Пиздец нам всем, Джеки Чан пробудился.

— А повтори, — ровным, пугающе-ровным голосом сказал Данька. Если бы мне пришлось показывать большой публике уровень его самоконтроля, я бы ткнул пальцем на сломанный осциллограф. И на ту линию, которую он рисует. Безколебательную.

Уставившись на Даньку, я потратил очень важный для всей ситуации миг на рассматривание — облизал взглядом миловидный профиль, острые у висков темно-русые прядки, заценил нехорошие тени в уголках глаз и опасную сосредоточенность в глубине зрачков, распавшихся подобно каплям чернил.

Я ещё не видел его таким, даже когда мы отбивались от гомофобов. Это была не злость, о нет. Режим «вижу цель — не вижу препятствий», волна ледяной, уверенной силы человека, который может запросто сломать кому-нибудь хребет.

Активацию режима заметил не я один, Володар тоже оцепенел. А вот один из его дружков оказался менее внимательным. Устав ждать подвижек в столь немногословном диалоге, он додумался положить руку на моё плечо и сдавить так, что я едва сдержал вскрик. Затем последовал короткий удар в бок. Очень резкий, выполненный так, чтобы проходящие мимо люди даже понять ничего не успели. Куда там полицаи, успешно отлынивающие от работы в патрульной машине на расстоянии трехсот метров от места действия.

Боль затащила моё сознание в бесформенное белое пятно.

И пока я тонул в мареве, пляшущем перед глазами, вокруг не раздавалось ни звука.

Данька шагнул беззвучно. Шагнул и с такой силой дал в грудь невнимательному, что парень катапультировался обратно в аппендикс — облюбованное курильщиками местечко, хорошо защищенное от любопытных глаз. Мотнулся куда-то туда и второй дружок, но самостоятельно.

Володар остался.

Наподдав невнимательному, Новиков просто остановился напротив — и я подумал, что любой человек, неспособный себя контролировать, так сделать не смог бы.

Будь он неумелым бойцом или вспыльчивым дураком, он бы затеял драку с полноценным разбиванием носов, кровушкой и бешеной яростью. Но нет. Нет.

В нём сидел мастер кёкусинкай, способный сломать хребет, но не делающий этого только из-за личных правил.

Я аж сам охренел от того, что так легко вспомнил название его боевого стиля. Правильно говорят — мозг в стрессовых ситуациях работает лучше. Пойти что ли о транзисторах почитать?

Пока я тихо хватал воздух, забивший грудную клетку колотьём, они стояли друг напротив друга — Володар и Даня. Думаю, Володар хорошо понимал, кого принял за симпатичного лошка, но отступить ему не давала уверенность в собственных силах.

Едва заметно Соломонов кивнул в сторону аппендикса. Данька никак не отреагировал, но стоило этому качковому детине двинуться, пошел следом.

— Дань, — позвал я. — Не надо…

Но его уже потащили туда силой.

Раздались звуки ударов — всё такие же тихие, сдержанно-тяжелые. Я метнулся следом и зафиксировал в памяти пружиняще-точный замах правой ногой, похожий на атакующий скачок змеи. Между прочим, это была больная нога.

Мне хотелось помочь, но в этом не было никакой нужды. Данька расправился с ними так же быстро, как с невнимательным — в конце концов, когда-то он был чемпионом на татами. Теперь я осознал, что на втором курсе не разозлил его даже на десятую часть сегодняшнего уровня.

Если бы Данька захотел разбить мне физиономию, я бы меньше всего беспокоился о родимом пятне, потому что у меня бы была сломана пара-тройка лицевых костей.

Как только с вражинами было покончено, Новиков явился из тени аппендикса на осеннее солнышко с самым умиротворенным выражением лица, какое только может быть у человека.

Молча подхватил меня под локоть, повел за собой. И я пошел. Я вообще был в таком шоке, что передвижение ног занимало все ресурсы моего мозга.

Дорога была привычная: спуск на эскалаторе, две станции, недолгий путь до красивенького дома через заставленный дорогущими машинами двор. Домофон, седьмой этаж, квартира направо, черная металлическая дверь.

Когда я перешагнул порог, бабахнуло. Оказалось, это Данька хлопнул ладонью по стене над моей головой. Воздух потяжелел мгновенно. Настолько, что я едва им не подавился.

Было странно. Хотя бы потому, что смотрел Даня совершенно нечитаемым взглядом — не злым, не больным, не внимательным, а всё это вместе, в какой-то адовой мешанине.

— Прости, что тебе пришлось… — начал я. — Я пытался…

— Замолчи, — прервал Данька.

Ждать неизвестно чего было невыносимо. На полном серьезе казалось, что сейчас сердце-сердечко откажет к херам и на том всё, досвидос.

Поэтому я собрал всю свою решимость, чтобы справиться с нервами и схватить его за ворот. Притянул ближе, зашипел в губы:

— Хочешь врезать — вперед.

Ниточка, которую я успел уловить возле метро, вдруг сменила цвет и снова натянулась между нами. Опасно загустела кровь, с напором врезаясь в виски, страшно бликнули Данькины глаза, сменившие окрас с омута пьяных чертей на влажную осеннюю листву.

Удар прилетел не оттуда, откуда я ожидал — Данька стукнулся о мои зубы своими и больно прикусил нижнюю губу. Прижал к стене. Как так случилось, что через секунду мы с остервенением целовались, оба благополучно проебали.

Будь я жидкой субстанцией, то стёк бы по стеночке ему под ноги, потому что меня просто накрыло им, его губами, его сильной хваткой, его запахом и теплом его тела. Накрыло, как накрывает наркоманов, наверное, потому что всё остальное ушло на второй план, а на первом остался лишь один-единственный могущественный глюк. Мы были в одежде, а почувствовать тело, обнаженное тело, хотелось просто до помешательства. И лезли-тянули, задирали, стягивали, просто как больные, но толком ничего не добились — потому что важнее всего был этот чертов поцелуй.

В итоге получилось так, что я содрал с Даньки куртку, а он расстегнул моё пальто и рубашку. Лишь окончательно захлебнувшись воздухом — кажется, мы таким неэффективным способом пытались задушить друг друга, Данька пришел в себя. Я как раз боролся с помрачением сознания и болью в боку, так что испытал что-то похожее на разочарование и облегчение вместе. Эдакое разоблегчение.

— Отекает, — Данька коснулся болючего места и зло скрипнул зубами. — Синяк будет.

— Что я, синяков не получал? — прохрипел я.

— Надо с Ритой погулять. Иди в мою комнату и жди.

— Ждать чего?

— Когда я вернусь, чтобы отделать тебя по полной.

Последним шоком стало то, что Марго всё это время наблюдала за нами — стояла и ждала, будто шокированная женушка, при которой муж засосал стервеца-секретаря. Благо, в туалет она хотела сильнее, чем убить меня, а потому прыгнула в приоткрытую щель, едва Данька нацепил на неё намордник.

Дверь закрылась. Я кое-как стащил с себя верхнюю одежду и отправился в указанное место, придерживаясь за несчастные ребра. Злить Новикова ещё сильнее как-то не хотелось.

Мой мозг отказывался принимать всё произошедшее за чистую монету. Я убедил себя, что это просто необычный сон. Присел на диван, а потом и прилег — в боку несносно ныло.

В таком виде меня и застал Данька. В расстегнутой рубашке, полусонного, обессиленного. Мне было лень даже глаза открыть, чтобы взглянуть на него. Отделает так отделает, решил я. Не впервой.

Данька погладил моё плечо, затем плавно перевернул на спину.

— Дай посмотрю. Я много раз видел такие. Главное, чтобы ребра были целы.

Его пальцы невесомыми касаниями прошлись по телу.

— Потерпи, — шепнул он и слегка надавил на место ушиба. Я недовольно мыкнул, но Данька вздохнул с облегчением. — Ребра в порядке. Костя…

Я нехотя открыл глаза. Новиков нависал надо мной, пристально вглядываясь в лицо.

— Что ты натворил? Кто эти уроды, во что ты ввязался?

— А… да ничего серьезного, просто попал под горячую руку. Я выполнил просьбу Никиты и Володар, это тот здоровяк, немного обозлился на меня. Предполагаю, что он хотел узнать его имя и как он выглядит, где учится… но я и сам толком ничего не знаю. Видел в лицо, да, но это всё…

— Я предупреждал тебя.

— Да. Я проиграл.

— Ты идиот, при чем тут спор? А если в следующий раз меня не будет рядом?

— Выкручиваться буду… убить не убьют.

Даня выдохнул и так же медленно вдохнул. Я определенно его бесил. Да куда там бесил — доводил до белого каления.

Склонившись, он вдруг клюнул меня носом в обнаженный живот и потерся щекой.

— Я испугался…

— Даньк, я же не девчонка. Я справлюсь. Драться не умею, конечно, но я многое могу выдержать.

— Рациональные объяснения не сработают. У меня забрало упало и всё. Тишина в голове.

— Нога не болит? Ты ударил его с правой.

— Бить с левой слишком травмоопасно. Она у меня и до аварии была мощнее, так что…

— Можно я буду называть тебя вождь Левая Нога?

Нервы сдали, и Данька заржал мне в живот. От его смеха мурашки разбежались в разные стороны.

— Сильно болит? — постепенно он возвращался к привычному состоянию, чему я был невыразимо рад. Этот новый Даня-оружие, Даня-холодная-решимость меня пугал, хотя и завораживал.

— Нормально, жить буду.

— Давай намажу. Мы им все синяки смазывали после занятий.

Он достал из тумбы какой-то гель в ярком тюбике и выдавил немного на пальцы. Штука эта была чертовски холодной — я аж дернулся в сторону и зашипел, как змея.

— Тихо ты. Полежи спокойно.

Он умолк. Я тоже. Говорить о поцелуе не хотелось. Готов пятку отдать на отсечение, мы оба не понимали, что произошло в коридоре. Это было просто безумие какое-то. Но привкус… едва ощутимый привкус дикости остался.

Данька всё ещё держал руку на моей боевой ране, хотя в этом не было необходимости. Прикрывая, словно так она могла зажить быстрее.

— Прости, — шепнул он. — Я немного переборщил там. В коридоре.

— Это было странно, — сказал я, стараясь не смотреть ему в лицо. — Не помню, чтобы… чтобы мне хоть раз сносило башню. Вот чтобы по-настоящему. Раз и… и всё.

Я прикрыл глаза предплечьем, чувствуя, как краска поползла на шею.

— Угу.

— В какой-то момент я захотел… на секунду, просто как предположение… чтобы всё зашло дальше.

Сев, я вцепился в спинку дивана до побелевших костяшек. Медленно, словно в трансе, протянул руку и коснулся живота Даньки. Он вздрогнул, покосившись на меня с настороженным выжиданием во взгляде.

— Можно кое-что проверю? — неуверенно улыбнулся я. — Только ты не дашь мне в рожу и не разозлишься.

— …Ладно.

Он застыл, боясь шелохнуться. Я опустил руку ниже и поддел пальцами пуговицу на его джинсах. Получилось ловко, стало быть, от стресса я не только умнел, но и с координацией движений справлялся в разы лучше. Тихо звякнула молния ширинки.

Даня молчал. Молчал и, кажется, не дышал.

Слегка прикусив костяшки пальцев другой руки, я скользнул в образовавшуюся складку ткани и всего лишь осторожно погладил его сквозь темную ткань боксеров. Новиков перехватил мою руку.

— Я сейчас очень хреново себя контролирую, — сказал он. — Не рискуй так, если не готов к большему.

Мои внутренности провалились в какую-то бесконечную пустоту. Я просто пытался разобраться в себе, но Данька понял меня раньше, и он оказался прав.

Я был не готов.

Тишина сгустилась. Убрав руку, я прилип к спинке дивана и уткнулся в неё лицом.

Данька приобнял со спины, погладил по лопаткам.

— Не сходи с ума. Сегодня был дикий день, мы оба вымотались и переволновались, отоспимся — всё обдумаем и разберемся вместе. Хорошо?

— Да, конечно. Я просто слегка увлекся.

— Если бы только ты один. У меня такая каша в голове, что без абсента не разгрести. В таком состоянии наворотим дел…

Собрав себя в кучу, я поднялся на ноги. Боль резанула изнутри, растеклась волной по телу. Но, стоит признать, она была не такой сильной, как раньше. Всё-таки чудо-мазюка помогала.

Даня молча оделся, чтобы проводить меня до метро. Когда я садился в вагон, не корчился и не дурачился — смотрел серьезно и внимательно, чем беспокоил ещё сильнее.

Хотя, наверное, он просто волновался, поэтому я не имел права развалиться перед ним и рассеянно помахал на прощание.

Стресс истрепал психику напрочь, так что едва добравшись до своей койки и сбросив одежду в корзину, я обесточился и проспал несколько часов, ворочаясь со скоростью турбины генератора.

Проснулся с жуткой головной болью. Такой силы, что не смог встать и ахал-охал, как девушка девятнадцатого века, придушенная тесным корсетом.

— Тридцать восемь и три, — недовольно буркнула мама, постучав по градуснику. — А я тебе говорила, надевай осенние ботинки. Нет же, «в них жарко». Вставай и вперед в клинику.

— Не-е-е-е-е-ет, — страдальчески взвыл я. — Пусть врач сам приедет?

— Ты, королева драмы, — мать нахмурила идеально выщипанные брови, что смотрелось особенно ужасающе под серо-зеленой маской на её лице. — Не пять лет уже.

Оставалось лишь продолжать драматизировать и валяться, тихо радуясь тому, что не придется сидеть на лекциях. С моей травмой это было бы мучительно.

И слава богу, спутанное сознание не давало возможности много думать. Как показывает практика — с этим у меня с каждым днем возникало всё больше и больше проблем.

========== 11 - Родители, разлука и признания ==========

Комментарий к 11 - Родители, разлука и признания

Ко мне прилетел вопрос, что за “макарена” в рок обработке у Кости на звонке, так вот:

Macarena – Metal cover by Leo Moracchioli

А вот это он поставил на Даньку (потому что это жесть):

El Chombo – Chacarron

Упоминаемая в тексте песня:

Кирпичи – Друг всегда с тобой

— Ты человек-беда. Супергерой-беда, способный попасть в беду всегда и везде, — обласкал меня Данька вечером следующего дня. — Не хочешь основать что-то вроде сообщества? Бедамэны перетянут ваши проблемы на себя…

— Зато у меня сексуальный низкий голос, бля, — прохрипел я. — Расскажите мне, что на вас сейчас надето, дорогой клиент.

— Только секса по телефону с тобой мне не хватало для полного несчастья, дебил, — отбил Новиков. В трубке раздались постукивания и какие-то шебуршения. — Я могу как-нибудь помочь?

— Если хочешь, можешь меня навестить. Заодно и с моими познакомишься, правда, мать сегодня будет к девяти. Только маску купи в аптеке.

— От твоих бацилл и скафандр не спасет.

— Если только целоваться полезешь, — осторожно пошутил я, подтянув одеяло к подбородку. Приятная тяжесть иллюзорно защищала от враждебного мира.

— Знаешь, а я передумал. На мне сейчас футболка с упоротым капитошкой и те джинсы, которые ты терпеть не можешь. И кеды. Синие.

— Не вздумай прийти так ко мне. Это будет ужасная смерть. Но да, я отвлекся… начни с правого кеда. Стягивай его, сексуально развязывая шнурки и представляя, что я делаю это зубами.

— Если у тебя развязались шнурки, друг завяжет их зубами, ведь вы же не враги?

— Теперь переходи к капитошке… погладь… погладь сильнее… о да…

— Блэкджек, ублажать надо клиента, а не ублажаться самому.

— Пошел ты, — я рассмеялся и тут же закашлялся. Кряхтел полминуты — Даня на том конце радиоволны напряженно вслушивался. — Короче говоря, если хочешь — приходи. Сегодня или завтра. Я всё равно на неделю труп. Хочешь угодить моему отцу, принеси в дар воблу и козла.

— Жертвенного?

— Темного нефильтрованного.

— Завтра притащусь в костюме-тройке. С воблой и козлом. Я ничего не забыл?

— Галстук лучше не надевай — попалишься.

— Тэ-э-эк, мама и папа Тесаковы под контролем, а тебе что?

— Мне порошочков возьми. Терафлю или типа того. Мать их как лекарство не признает, а они клёво снимают симптомы.

— Окей, Косте, как всегда, кокаин… ох… и что я должен целую неделю делать с этим микропроцессорным дерьмом, а? Кто мне помогать будет?

— До Соколова докопайся.

— Он объяснять не умеет.

— Значит, будешь страдать, пока я не вернусь, — перевернувшись на бок, я тихо шикнул от боли. Болячка успешно преобразилась в черно-фиолетово-синий след от кулака и продолжала доставлять мне неудобства.

— Ты как?

— Страдаю со всех сторон. Не обращай внимания, мне это на пользу.

— Я хочу тебя кое о чем попросить, — напряженно сказал Даня, вздохнув. — Пообещай, что больше не свяжешься с этим Никитой.

— Ты до сих пор думаешь об этом?

— Думаю. И я не могу оставить всё как есть.

— Ладно, если тебе важно, обещаю, — из глубин сознания ни с того ни с сего поднялась волна нежности. Я начинал привыкать к тому, что Данька оберегал меня со всех сторон и делал это так, что даже запреты казались милыми.

— Завтра в семь?

— Завтра в семь.

— Пока, Профессор Б, выздоравливай поскорее.

— Ага. Конец связи.

Я сбросил и вытянулся во весь рост, чувствуя растекающуюся по телу слабость. Неделя постельного, хах. Получается, минус завтрашний день, почти шесть суток одиночества.

Думаю, небольшая разлука нам обоим пойдет на пользу.

Данька действительно оделся прилично, более того, весьма и весьма дорого. Черная рубашка сидела на нем, словно влитая, идеально обтекая фигуру. В дополнение шли строгие джинсы, дизайнерские часы на запястье. Так что домой ко мне заявился прямо-таки мажор.

Только задорные искры в глазах напрочь разрушали образ — какой тут обольстительный мачо, когда оборотень-долбоёб.

Я же ходил в утепленно-домашнем, а потому почувствовал себя несколько неуютно рядом со столь элитной невъебенностью.

— Пап, это Данька. Помнишь, я рассказывал?

— А, Новиков который? — улыбнулся отец, пожимая ему руку. — Спасибо, что терпишь моего сына.

— Па-а-а-п.

— Я знаю, это нелегко, — продолжал он. Данька моментально подхватил волну, покачал головой и сунул отцу пакет.

— Андрей Юрьевич, я вам рыбку принес, хоть расслабитесь немного. Тяжело, наверное, за ним присматривать?

— Охо-хо, спасибо! Не то слово, лежит, ноет и всё ему не так.

— Знакомо.

Короче говоря, спелись они за считанные минуты, а пара-тройка выпадов в мой адрес лишь закрепила союз. Уже к семи пятнадцати папа был от Даньки в восторге.

— Добрый вечер, — сказал Ньютон, когда мы зашли на кухню. — Добрый вечер. Добрый вечер.

— Ого, говорящий попугай? — изумился Данька. — Он что, различает время?

— Нет, — усмехнулся я, вытаскивая из тумбы кружки. — Он только и талдычит своё «добрый вечер» круглыми сутками.

— Нью-нью, — обиделся Ньютон.

— Значит, одногруппники? — поинтересовался папа, расставляя пиво на столе. — Чем ты занимаешься помимо учебы, Даня? Есть хобби, интересы?

— У меня собака. Забота о ней занимает кучу времени.

— У Даньки мастиф, — сказал я. — Огроменный мастифище.

— Она просто пушистая.

— Да, пятьдесят-шестьдесят килограммов шерсти.

Потихоньку-помаленьку мы разошлись так, что у папы от смеха начало колоть в боку. Убить его искрометным юмором — лучший способ войти в доверие, и Данька справился с делом на ура. Отец оставил нас лишь после звонка мамы и убежал забирать её из фотостудии.

Советом из двух человек было принято решение переместиться в мою комнату.

— О. Как светло, — заметил Данька, с любопытством осматриваясь. — Вот уж не думал, что твоя цитадель будет такой.

— Почему?

— Мне представлялось что-то более… м-м-м… бунтарское?

Данька пошел по кругу, от компа, в сторону кровати и шкафа с книгами. Я уже давно загородил спальное место так, чтобы при входе в комнату меня не было видно. Любил укромные уголки. А кто на открытом пространстве чувствует себя уютно?

— Это — логово дрочера, — предсказуемо сказал Данька, ткнув пальцем в кровать.

— Еще лет шесть назад руку сточил до костей.

— А где плакатики? Сувенирчики? Или верстак хотя бы, ты же любишь колупаться в технике?

Я кивнул на нижние ящики шкафа.

— Всё попрятано. Недавно паяльную станцию у мамы отбивал с таким боем, что теперь всё на замки закрыто.

— Не терпится с ней познакомиться.

Он сел на край кровати. Смотрелся непривычно — весь такой элитный, глянцевый, да ещё и в родной домашней обстановке.

А у меня от температуры потихоньку мозг норовил вытечь через ухо. Да и волнительно как-то было, если честно. В свою крепость я впускал только избранных.

— Как там синяк?

Я приподнял футболку, демонстрируя свой фонарь.

— Ничего нового. Как ты и говорил, синюшное пятно.

— Тебе нехорошо? Можешь лечь, если устал.

— Я уже два дня пластом лежу, надоело. Главное, чтобы ты не заразился.

— А пусть и так. Время твоего отсутствия я тоже пролежу на больничном.

— Так вот какой был план?

Данька рассмеялся.

— Я… рад. Не люблю ходить в гости, но побывать у тебя всё равно, что узнать немного получше. И да, я снова убедился, что ты страшный зануда. Но логово дрочера — это зачет.

— Кстати о зачетах, ты курсач-то начал?

Новиков виновато поджал нижнюю губу и состроил моську.

— Нет. Но ты же мне поможешь?

— Куда я денусь, скажи на милость?

— И да, ты мне девственность задолжал.

Я вздрогнул. Голова варила плохо, а потому воспринял эту фразу в самом прямом смысле из всех существующих прямых смыслов.

Но, благо, от ответа меня спасло явление её величества. Мама тихо стукнула дважды, приоткрыла дверь и уставилась на Даньку, рассевшегося в расслабленной позе на моей постели — думаю, с точки зрения женщины он был роскошен, прямо-таки принц на белых простынях, короны не хватает…

Мысль о короне заставила меня покраснеть и я закашлялся, прикрыв лицо ладонью.

— Добрый вечер, Анна Михайловна, — поздоровался Данька, врубив на полную катушку машину неотразимости и генерируя феромоны с такой скоростью, что воздух вокруг чуть не превратился в желе.

— Добрый, — отозвалась мама, продолжая разглядывать его в свой подозритель. Но я-то видел, я чувствовал, Данька уже покинул зону риска и верными шагами двигался к победе. — Это ты Даниил, который самый классный чел в мире?

Я снова покраснел, расслышав Данькин смешок — чует моё сердце, эта фраза долго будет темой для шуток. Меня угораздило её произнести где-то год назад, когда мы начали сближаться. Я часто делился с семьей впечатлениями, о чем потихоньку начинал жалеть этим вечером знакомств.

— О, я просто скромно надеюсь на это, — Данька встал и подошел поближе. — Это вы самая классная и молодая мама в мире?

Всё. Это был второй зачет за вечер — мама поплыла по дверному косяку, готовая на всё, даже приготовить ужин и помыть за нами посуду. Пока я тихо офигевал от способности моего друга очаровывать всех за считанные мгновения, они перекинулись стандартной информацией — чем занимаешься, где планируешь работать и тэ-дэ.

— Приходи почаще, Данечка, — уходя, сказала она, от чего я просто выпал в пространственный коагулят.

Ни одна девушка не получала таких предложений, даже Дашка, хотя та в первую встречу расстаралась на полную катушку.

— Серьезно, «самый классный чел в мире»? — на грани истерики прошептал Данька, прикрывая за мамой дверь.

— Я был молод и глуп, — беззлобно огрызнулся я. — И я ещё не знал, каков ты на самом деле.

Короче говоря, знакомство с родителями прошло как по маслу. Правда, меня страшно беспокоил вопрос, как они отнесутся к тому, что мы с Данькой как бы… вместе?

Но говорить им об этом было рановато, так что вопрос на время отпал сам собой.

Неделя тянулась ужасно медленно. Я страдал от скуки, так как делать ничего не хотелось. За компом долго не сиделось, не паялось, не читалось, а в мозгах творилась вакханалия.

И ещё я скучал по Даньке.

Это действительно оказался полезный опыт — я сам удивился, насколько привык к его присутствию рядом. И то, как сильно мне его не хватает, дало почему-то по самолюбию.

— Добрый вечер, — завел свою волынку Ньютон, когда утром, оставшись один, я приперся на кухню, чтобы набадяжить себе что-нибудь горячее. Зеркальная поверхность шкафа-пенала изобразила сонное опухшее нечто с эпическим черным кустом на голове. С одного плеча футболка свалилась и я, шмыгнув носом, подтянул её на место.

— Ньютон, вот ты мне объясни, как быть? Я не хочу отвлекать его, но… ну напишу я, это ведь всё не то. Ты согласен?

— Добрый вечер.

— Я никогда не считал себя прилипчивым человеком, зависимым от чьего-то общества, понимаешь? Веду себя, словно влюбленная девчонка…

Достав банку с орешками, я скормил один Ньютону.

— Добрый вечер!

— Это ненормально. Моя зависимость от него — ненормально это, — подтащив стул поближе к клетке с попугаем, я подпер голову рукой и стал наблюдать за тем, как он счищает скорлупу с арахиса.

Вздыбив серебристо-серые перья, Ньютон тихо пискнул от удовольствия.

— Хорошо тебе, — продолжал я изливать душу своему кухонному немногословному психотерапевту. — Или попугаи тоже по кому-нибудь скучают?

Я сунул палец между прутьев. Ньютон потрогал его сухим шершавым языком, слегка придавил клювом и отпустил.

— Добрый вечер.

До середины дня я бродил неприкаянной душой, но к двум часам сел-таки за паяльник. Недоделанная плата укоряюще смотрела на меня из коробки своими вытравленными контактами, и я решил, что не имею права и дальше оставлять её в неполноценном виде.

Но как только мобильник завыл мелодию, которую я выставил на Даньку, печаль как ветром сдуло, а внутри заёкало от радости.

Что-то подсказывает мне, что сеанс у Ньютона не помог.

И что я идиот.

— Нэ? — сняв с жала припой, я сунул паяльник в держатель от греха подальше.

— Привет, Блэкджек, — судя по фоновому шуму, Новиков стоял на улице. — Как самочувствие?

— Да нормально, что со мной будет?

— Эй, ты мне зубы не заговаривай, человек-беда. Что делаешь с кучей свободного времени?

— Я паяю.

— Что, весь день? Решил создать микропроцессорное оружие?

— Нет, последние два часа. Ты же знаешь, я сумрачный гений и целый день мне не потребуется. Ты как там? Уроды не донимают?

— Мелькали на горизонте, но так и не решились подойти. Не волнуйся, я перед выходом из универа сохранился.

— Будь поосторожнее, ага?

— Осторожность — моё второе имя.

Мы оба замолчали, задумавшись о чем-то своём. И как только я собрал в сгусток бедовой суперсилы всю свою решимость, чтобы высказать, что думаю о последних днях, Данька сказал:

— Я соскучился.

Мысль, мгновением назад бывшая четкой и ясной, превратилась в нечленораздельный набор звуков, но решимость осталась, так что я уже не смог остановиться:

— Мнелыанп… э-э-э… ан…

— Ты точно в порядке?

— Кхм, в полном, — шлепнув себя ладонью по лбу, я обреченно вздохнул. — Тоже.

— Если честно, всё это напоминает мне влюбленность.

— Ну… может, это она и… есть? — я сказал это настолько осторожно, что даже рефлекторно оглянулся, проверяя, не стоит ли кто за спиной.

— О, мы почти откровенны друг с другом, — веселый голос лишь накинул баллов моему неловко-радостному состоянию.

— Странно было бы делать то, что мы делаем, без… неё.

Почему? Почему мне было так нелегко произнести то, что вертелось в голове почти постоянно?

— Не заставляй себя, — успокоил Данька. — Я не к тому, что хочу вытянуть из тебя признание.

— А я к тому, что хочу это сказать.

— Ты хоть раз признавался в любви парню?

— Конечно, нет!

— Вот и я не знаю, как это делается.

— Может словами, бляха медная? — саркастично высказался я.

— Не думаю. Мужчины слишком тонко устроены, — уже откровенно забавлялся Новиков. — Ну, знаешь, все эти душевные метания, ранимые души.

Я набрал в лёгкие воздуха до самого упора.

— Я влюблен в тебя, комедиант хуев.

И сбросил.

Сердце норовило сломать ребра и ускакать на прогулку по паяльной доске, так что пришлось придержать грудину рукой, дабы угомонить мои непослушные органы. Даже дыхание отказало. Всё против меня. Как теперь жить-то?

Божечки-картошечки, что я сказал…

Через пару минут Данька начал перезванивать, и я с ужасом уставился в экран, удерживая сотовый дрожащей влажной ладонью.

Взять трубку оказалось сложнее, чем признаться. Намного сложнее.

— Ну? — наконец, хмуро буркнул я, вертясь на стуле так, словно он припекал мне тайник.

— Я тоже тебя люблю, мой маленький хитрый грубиян.

И сбросил, говнюк.

========== 12 - Веретено уныния и страсть ==========

Страсть.

Как много и как мало в этом слове!

Всё проще простого, думал я. Когда шомпол ноет от одиночества, его надо куда-то присунуть, чтобы на время почувствовать свободу от недостойных мыслишек. И превратиться из похотливого гандона в обычного, привычного миру Костяна-Понго-Тесакова. Страсть или желание — просто двигатель, название древнего, как сама жизнь на Земле, стремления впрыснуть кому-нибудь свой генный материал.

О, боже. Как же я ошибался.

Первые открытия начались, когда я вернулся из больничной ссылки, отдохнувший-отоспавшийся и готовый к новым приключениям на своё седалище. Пару дней всё шло относительно ровно, и мы с Новиковым общались почти как до истории с гейством — подшучивая и расслабляясь в обществе друг друга, помогая на парах, просто наслаждаясь возможностью находиться рядом.

А потом началось…

Даня сидел на скамейке, согнувшись в три погибели, среди числа остальных, загнанных на физкультуре до полной невменяемости. Он был в первой партии, а я к своему забегу только готовился и ошивался неподалёку, разминаясь.

Мой взгляд упал на его спину и что-то внутри заклинило. Как есть. Клац и всё. Оси-шестеренки остановились.

Ниже линии волос Новикова торчали позвонки, с висков стекало, руки подрагивали от напряжения, а сбитое напрочь дыхание разрывало раскалённый воздух.

Я так засмотрелся, что пропустил свой старт.

— Тесаков, шевелись! — прикрикнул препод.

Косплея сломанного робота, я сдвинулся с места. Мыслей в голове не было. Никаких. Только тишина и одна-единственная картинка — загнанный Данька.

Следующий ебизод случился по дороге к метро.

Я глазел на его ключицы, беспалевно изучал линию шеи, и тонул в каком-то бесконечном мягком облаке пространственного тупняка. Даньке пришлось потрепать меня за плечо, чтобы привести в более-менее вменяемое состояние.

— Что-то ты в последнее время подтормаживать стал, — он улыбнулся, и облако стало гуще, мешая дышать. — Обновиться не хочешь?

Когда мы разошлись по домам — отлегло. Пустоту в черепушке сменили мысли. Как уже повелось, не самые оптимистичные.

В первую очередь меня смутило то, что я не замечал за ним таких странностей. Он больше не замирал, разглядывая меня так пристально, что становилось неуютно, не пытался прижаться то коленом, то плечом. Стал аккуратен и больше не допускал даже случайных касаний.

Чем не повод, чтобы накрутить?

Видимо, я ему теперь не интересен как сексуальный объект, предположил я, прогуливаясь по торговому центру в поисках новых наушников. Был, наверное. Был, да. Но теперь — нет.

А может интересен, но по-другому. Мы чувствуем по-разному? Или я слишком гоню лошадей? Или Данька начал понимать, что я ему не подхожу, и сейчас думает, как бы вернуть всё на круги своя без потерь?

— О, Костя, привет. Ты меня не заметил?

Голос Даши — звук, который мне меньше всего хотелось услышать в процессе погружения в состояние особой степени тяжести: «Я молодец, я нахуевертил». Но звук оказался не галлюцинацией и очень скоро слева обнаружился его источник в бежевой шапке с помпоном и короткой курточке нараспашку.

— А должен был? — грубовато ответил я.

— Не обижайся ты так. Сделала глупость, с кем не бывает, — улыбнулась Голопокина. — Не хочешь по кофейку в Кофемании прогнать?

— По делам, — я пошел мимо. Не помогло. Дашка пристроилась шаг в шаг.

— Кость, я извиниться хотела. Прости, пожалуйста, за ту шутку, ага?

— Да пофиг. Забудь.

— И ещё я… я хотела бы узнать, есть ли у меня шанс всё исправить.

Я остановился.

— В смысле?

— Снова наладить отношения.

От Дашки пахло приторно-сладкими духами, да так сильно, что следом тянулся целый шлейфище. Зачем — вдруг подумал я, раньше совершенно не обращавший на это внимания.

Спросил то же самое:

— Зачем?

— Как, зачем? У меня остались к тебе чувства. Я же на эмоциях всё. Ну, Кость. Не заставляй меня унижаться. Я знаю, что ты сейчас один. Давай попробуем снова?

— Нет.

— Ты так сильно бесишься из-за того, что я люблю иногда чуть-чуть выпить? — в звонком голосе прорезалось раздражение. Судя по капризам, Даша была уверена, что получит положительный ответ или хотя бы что-то вроде «я подумаю».

— Да мне на это со смотровой вышки насрать. Я уже не один. И вовсе не заставляю тебя унижаться. Не драматизируй.

— Ты ни с кем не встречаешься. Я точно знаю, — уверенно сказала она, подергивая прядь волос.

— Встречаюсь, — теряя терпение, прошипел я. — Вон, к примеру, с Данькой.

— Чего? — рассмеялась Даша. — С Новиковым-то?

И вдруг, осмотрев меня с головы до ног, покраснела пятнами, как мухомор.

— Стоп, погоди, мне надо это переварить. Парень? Ты и парень?

— Слэшевая душонка, — припечатал я, описывая вокруг Голопокиной неровный полукруг. — Только попробуй фанфик написать.

— Давай дружить! — бодро крикнула Дашка мне в след. — Всегда хотела иметь такого друга!

Хоть отстала и то хлеб.

Я продолжил путь, вернувшись на тропинку неприятных мыслей. На данный момент веретено уныния крутилось недостаточно быстро — я решил его ускорить.

Если Даня захотел снова стать друзьями, как скоро он скажет мне это в лицо? И почему так хреново от одной мысли, что я оказался недостаточно хорош?

Да, между нами были эпизоды помутнений, но это могло быть влияние настроения. Со мной такое случалось. Когда страсть возникала к девушке, которая мне на самом деле не очень-то нравилась.

Короче говоря, через пятнадцать минут я успешно довел себя до черного отчаяния и пошел в Кофеманию, заливать горе ореховым кофе с шоколадной крошкой.

Не прошло и пяти минут, эта жопа как почувствовала моё шекспиро-лермонтовское настроение.

— Блэкджек, я ничего не понимаю в этом сраном курсаче. Либо ты спасёшь меня, либо я бесславно погибну, погребенный под учебниками, — трагично взвыла трубка.

— Помогу, — ответил я.

— Что с голосом?

— Устал немного.

Горло сжималось, будто кто-то вязал в крепкий морской узел трахею с пищеводом. И говорил я именно так, как говорил бы человек с бабиной в шее — удушенно.

— Кто виноват? Что-то случилось?

— Я сам у себя случился и сам у себя виноват.

Упрекать Даню было глупо, как и переваливать печали с больной головы на более-менее здоровую. И что я мог сказать? Эй, чувак, какого хрена ты начал отдаляться от меня после того, как сказал о своих чувствах?

И что-то вроде: не бросай меня? А то я без тебя как-то уже не могу?

— Ты не дома? — тихо спросил Данька.

— Нет, я… в Кофемании сижу. В центре.

— Дождись.

В ухо ударили короткие гудки.

Скрипнув зубами, я обессиленно уронил голову на стол.

Дурак? Дурак. Типун, ты бы уже навестил меня чисто ради приличия, что ли?

Даня успел добраться до точки сосредоточения космической печали за двадцать минут. Я заказал себе повтор орехового с кексиками и копался в интернете, стараясь больше ни о чем не думать. Как показала практика, это ни к чему хорошему не приводит.

— О, мрак.

— Это карма, — фыркнул я, пробуя натянуть на лицо улыбку. Но уголки губ предательски съезжались, так что скоро это гиблое дело пришлось оставить. — Не стоило так срываться. Я в порядке.

— «Я в порядке», сказал он, «не стоило срываться». Ты что, совсем?

Даня повесил куртку на лапу вешалки, дернул завязки ярко-зеленой толстовки и сел напротив.

— Что стряслось?

Пришлось быть честным. Врать с моим-то удручающим артистизмом бесполезно, а уходить от темы — ещё бесполезнее.

— Я тебе… разонравился? — просто чтобы чем-то себя занять я придавил ложкой кубик сахара и стал крошить его на дне чашки. Бой был неравным, так что скоро кубик превратился в коричневую сахарную кашицу. С моими чувствами так же — вроде форму уже приняли, и затвердели, но стоило чуть надавить, бац, лужа какая-то…

Насилие над кубиком длилось всего секунд десять, но для меня это были целые часы — к тоске подоспел страх, сверху слоем наложилось ощущение собственной беспросветной тупости. Вишенкой на бутерброде стало банальное разочарование.

— С чего ты взял?

— Чувствую, что ты отдаляешься.

— Так…

Я поднял глаза.

Данька сидел, одной рукой подпирая голову и разглядывая меня из-под теней ресниц. Лицо не выражало ничего конкретного, какие-то полутона, невнятные недоэмоции.

— Вариант, что я хочу большего, ты, конечно же, не рассмотрел?

Модель ситуации, сформировавшаяся в моей голове, рассыпалась карточным домиком. Веретено уныния с легкого пинка двинулось в обратную сторону. Сначала я обалдел, потом — смутился.

— Вот-вот, — тихо дополнил Новиков. — Ты же зеленеешь от одной мысли об этом. Давай серьезно. Ты не готов. И боишься.

— Не боюсь я.

— Где-где, но в этом вопросе я не хочу брать тебя на слабо, Костя.

Нам пришлось прерваться — появилась официанточка, чтобы принять заказ. Даня попросил классику и дождался, пока она отойдет подальше.

— Я говорю это не потому, что хочу вызвать в тебе желание доказать мне обратное, — продолжил Новиков. — Если честно, меня радует то, что ты задумался об этом, но не радует негатив этих мыслей.

— Я не… ну ладно, да, я решил, что ты отдаляешься, потому что хочешь вернуть всё как было.

— И ты просто перечеркнул всё, что я сказал до?

— Прямой, как палка, — сдался я, прокручивая чашку на тарелке. — Решил, что передумал…

— Всё очень плохо, — покачал головой Даня. — Никогда больше не обесценивай мои чувства.

Несмотря на тон беседы, рядом с Новиковым всё равно не было неуютно.

Любые недопонимания в прошлом всегда приводили к тому, что я изводился, как самая настоящая тварь. Я мог коршуном кружить вокруг собственного раздражения и лелеять страхи, раздувая из искорки огромный пожар переживаний. А Данька был самой лучшей сигнализацией в мире. Он умудрился настроиться на меня за считанные мгновения, пригасить искру, да ещё и наладить новые связи на почве факта возгорания.

— Ничего не поделать с тем, что я с каждым днем хочу большего. Я могу это контролировать, но, черт, Костя, это непросто, чтоб тебя. Когда ты рядом, в голове такой пиздец, что никому лучше не…

— Я хочу знать. Расскажи, — сглотнув, я наклонился вперед.

— Изучить… — прошептал Даня. — Я хочу изучить твоё тело. Всё целиком. И если ты попросишь подробностей, я тебя убью, а потом надругаюсь, говнюк.

Мурашки помчались по загривку и целым табуном унеслись куда-то. Как и мой мозг. Точнее мозг не унесся, а поплыл. Уютненько уместился в спасательном круге и утек за буйки.

— Поэтому я решил слегка притормозить, дать тебе время на осознание, на принятие. Чтобы ты мог с полной уверенностью сказать: «Да, я хочу». Или наоборот.

Классический эспрессо прибыл, а мой разум отбыл окончательно.

— Дань, ты такой хороший, — пробормотал я, наложив руки на свою рожу и хорошенько потерев кожу ладонями. — Только мне без близости с тобой уже хреново. Очень хреново.

Новиков игриво тронул мою коленку под столом.

— Ну всё, доволен?

Я отрицательно помотал головой.

— Просто заставь… меня сделать то, что ты хочешь. Я никогда ничего не делал для парня, так что это будет считаться девственностью. Иначе я рехнусь, пытаясь в этом разобраться.

— Причина не отступать? — глухо рассмеялся он. — Тебе нужен повод? Почему нельзя просто созреть?

— Потому что я, бля, круг сыра с плесенью, который может зреть десять лет! И то остаться сырым, — я вновь понизил голос, чувствуя, что начинаю шуметь. — Пойми, я не против. Я уже не боюсь. Я… волнуюсь так, что у меня кровь в венах… кипит. Вот и всё.

Всё ещё не решаясь выбираться из ладошечной крепости, я услышал, как Данька сделал глоток кофе.

— Ладно. Хорошо, пусть так. Мы уже ничего не разрушим?

— Нет.

— Тогда вот тебе задание: как насчет сделать мне интимную стрижку?

Я заржал, обратив на себя внимание всех немногочисленных посетителей Кофемании. Попалился и уткнулся в меню, всё ещё пытаясь сдержать рвущийся наружу смех.

— Шучу. Сходи со мной на настоящее свидание, — сказал Новиков, облокачиваясь на стол. — Настоящее-пренастоящее. С романтикой.

— Я могу пойти и так, не обязательно тратить желание…

— У меня одно условие. Ты доверишься мне, и мы поплывем в закат под сопливую музыку. Договорились?

— Звучит просто чарующе. А интимная стрижка до или после?

— Во время, — теперь уже и его прорвало так, что люди снова хмуро покосились в нашу сторону. — О, боже, я слышу это. Закат, свечи, романтичная музыка, щелчки ножниц…

— Хозяин хочет оставить волосы на яйцах?

— Заткнись. Заткнись сейчас же.

— Стиль восьмидесятые или свободолюбивый хиппи?

— Косфя, ты барыан, — прикрывая рот рукой, сипел Новиков. — Боже…

Кое-как отсмеявшись, мы сидели там такие: раскрасневшиеся и счастливые до головокружения. Что ж, может быть, это действительно неплохая идея. Просто довериться…

Во всяком случае, мне это определенно поможет.

Только вот что с желанием-то делать?

========== 13 - Самое время это исправить ==========

Комментарий к 13 - Самое время это исправить

С этой главой я поднимаю рейтинг. Сама глава не НЦ-17, конечно, но такая будет впереди.

Я думала, что не буду вдаваться в подробности, но нет, подробности хотят быть в этой истории и отбрехаться от них не получится. Надеюсь, никого это не смутит.

Мотоцикл - http://bazamoto.ru/img/yamaha/fjr-1300/fjr-1300_2013_2.jpg

Когда Данька появился у моего подъезда теплым воскресным утром, я его не узнал.

— Мотоцикл… — ошеломленно выдавил я, таки справившись с собой и подобравшись поближе. — Это ведь… мотоцикл.

— Ага, — кивнул Данька, повесив шлем на руль. — После реабилитации Леха предложил научиться ездить, чтобы полностью избавиться от страхов, связанных с травмой. Я подумал, что это неплохая идея. Катаюсь нечасто из-за нехватки времени, но вот. У меня есть мотоцикл.

Я медленно обошел по кругу это чудо техники.

Обтекаемый гладкий корпус был выполнен в спортивном стиле, но вот цвет выбивался и доставлял неиллюзорно — цветные части были насыщенного шоколадного оттенка с напылением металлик.

Я такие вещи любил, так что потратил на осматривание и оценку минут пять, не забыв пощупать самое интересненькое и выдающееся.

— Знакомься, Yamaha FJR1300, — представил Данька. — Золотце, знакомься, это Костян, с ним надо понежнее.

— А ты на права-то сдавал? — спросил я, застегивая пальто до конца, чтобы не развевалось крыльями Бэтмена на высокой скорости.

— Конечно, как только реабилитацию прошел, — самодовольно улыбнулся Даня, вытаскивая шлем для пассажиров из специальной сетки и торжественно вручая мне. Я невольно подметил, что Новиков подстригся — на затылке волосы стали покороче и теперь шея казалась ещё длиннее.

Вот же не давала она мне покоя, эта чертова…

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, я наклонился, быстро поцеловал местечко под волосами и так же резко отпрянул.

Даня вздрогнул.

— Ого… — голос моментально потерял силу. — Кто-то настроен серьезно?

— У меня проблемы, — фыркнул я, надевая шлем и устраиваясь на пассажирском. Расположено оно было великолепно — на возвышении, с которого моя тощая задница скатывалась вперед, стоило лишь чуть-чуть перенести вес.

— Спермотоксикоз?

В доказательство сказанного я потискал Даньку за бока, сунув руки под стильную серую куртку. Тот сперва выпрямил спину, а потом доверчиво прижался, и я радостно навалился на него всем весом.

— Даже не знаю, как это назвать.

— Недостаток меня в крови, — тепло рассмеялся Даня. — Подбери пальто повыше и поставь ноги на упоры. Не очкуй из-за инерции, ты никуда не улетишь, если будешь хорошо держаться. На поворотах чуть-чуть наклоняйся вместе со мной, ага? Но не сильно. И если вдруг что-то будет не так, постучи по плечу.

— А мне нравится, когда ты командуешь. Куда поедем-то?

— Увидишь.

Железный конь под нами тепло заурчал. Данька нацепил шлем. Затем мы сдвинулись с места, и я забыл обо всем, кроме свободного движения.

Покой и беспричинное счастье ворвались в мою душу, закружили в танце осеннего города. Перед глазами мелькали осыпающиеся листья, оранжевые пятна крон и серые зубья зданий в красочном мельтешении знакомых улиц. Странно, но я не испытывал даже легкого страха, хотя, к примеру, на тех же аттракционах мог орать в голосину на детских паровозиках.

Может быть, всё дело в том, что рядом был Данька — а с ним я не думал об опасности. Я был сосредоточен на других вещах. Например, на том, как стягиваются мышцы его живота на опасных поворотах, на том, что это можно почувствовать даже сквозь куртку. На том, как смотрятся руки в перчатках с обрезанными пальцами, крепко удерживающие руль. Сосредотачивался на линиях плеч, прислушивался к слегка неровному, но легкому дыханию, не слухом — ощущениями…

Когда я успел так сильно и безнадежно в него влюбиться?

Остановившись возле небольшой уютной пивоварни-бара с вывеской на французском, Данька снял шлем. Я последовал его примеру.

— Тут варят лучшее пиво в мире, — он обернулся. — Ну как? Не испугался?

— Изумительно, — вычурно высказался я, спрыгивая с мотоцикла. — Эй, ты сомневаешься во мне?

— О, посмотрите на героя, — спрятав шлемы, Данька вытащил ключ зажигания. — Крут, как вареное яйцо.

И, прихватив меня в районе шеи, потащил ко входу.

— Я думал, у нас свидание, — хихикая и ненавязчиво отбиваясь, сказал я. — Кто там мне про закаты и свечи затирал?

— Ты смел, но очень наивен!

— Так и знал, что на самом деле тебе нужен только секс…

Когда я оказался внутри, скепсис быстро поугас — обстановка в баре была на удивление мягкой и даже романтичной. Приглушенные древесные тона, приятный запах кожи и древесины, дубовые мощные столы, диваны, расставленные так, что каждый угол создает уединенную кабинку. Над столиками висели лампы, впрочем, не давая света, а лишь добавляя атмосфере уютной таинственности.

В дальнем конце я заметил открытую комнату с чанами — пивоварня ничего не скрывала, демонстрируя свой продукт всем желающим.

Данька снял куртку. Под ней оказалась рубашка, притом классически-белая, и я почему-то смутился.

— Что? — улыбнулся он, усаживаясь.

— Ты выглядишь так официально в белом.

Я и сам какое-то время ломал голову, стоит ли выряжаться, но выбрал менее провокационное — легкий бежевый свитер.

Данька разгладил несуществующие усы, высокомерно поднял брови и взмахнул рукой:

— Само собой, месье, ведь это официальная встреча. Мы будем обсуждать важные вопросы в сфере наших отношений, и я оделся соответствующе.

— Это какие такие важные вопросы, м? — наблюдая за тем, как он кривляется, я почувствовал щемящую нежность — всё-таки скрыть волнение он не мог, как ни пытался. То, что мы чувствуем одно и то же, как обычно, успокаивало.

— К примеру, где будем праздновать свадьбу.

Я рассмеялся, подтянув к себе меню.

— Явно не в России.

— Хм… а если серьезно… Я хотел задать тебе всего один вопрос.

— Валяй.

— Ты уверен?

Я оторвал взгляд от меню. Даня сидел, чуть склонив голову и глядя на меня исподлобья. Глаза снова выглядели странно — света на лицо падало немного, так что зрачки были расширены, а древесные оттенки бара лишь подчеркивали их необычный пьяный цвет.

— В чем? — я решил уточнить.

— В том, что хочешь всего этого. В том, что хочешь быть со мной. Я… не могу обещать, что всегда буду таким, каким ты привык меня видеть. Я вспыльчивый и бываю грубым, когда психую. Не факт, что тебе… это будет по душе. И я чертовски ревнив. Если честно, меня порой клинит, даже когда на тебя кто-то смотрит, всё это… так странно. И ново.

— Понимаю, — я кивнул. — Я тоже узнал о себе много нового. Интересно, это потому что мы оба парни?

— Трудно сказать. Ну, представь, что кто-то из нас был бы девушкой…

Моей фантазии многого не требовалось: я тут же смоделировал ситуацию и начал вертеть её в голове под разными углами. Девушка из Даньки получилась брутальная и смешливая. Эдакая смуглая красотка с длинными ногами и томным взглядом, способная дать по роже за любое неугодное слово, но при этом совершенно не умеющая следить за острым язычком.

— Ты был бы стервой.

— А ты — хмурой бой-бабой, — он весело фыркнул.

— Знаешь… я уверен. Всё это зашло так далеко, что сомнениям не осталось места. Если что-то не сложится, то только потому, что мы не сойдемся, как люди. Не потому, что мы оба парни.

Мысли стали совершенно четкими. Ясными, прозрачными, как стекло. В этот момент, в той пивоварне, под чуть удивленным взглядом Новикова, я понял, что действительно по-настоящему влюблен и больше не могу спихнуть это чувство на временное безумие. Будь Даня кем угодно, где угодно, когда угодно, какого угодно пола — я бы чувствовал то же самое.

— Это было сильно.

— А ты уверен, что хочешь поставить точку невозврата?

К нам пришел официант, и потому у Даньки было куда больше времени сформулировать ответ. Мы заказали по стакану нефильтрованного, кальмаров в кляре и сырную тарелку, сойдясь в том, что оба не очень-то голодны.

Но пиво — это святое, тем более живое.

Официант ушел, а Даня всё молчал. Но я его не торопил.

— Свою точку невозврата я уже прошел, Блэкджек, и мне кажется, давно. Я боюсь только того, что мы не сможем… чисто физически.

— Боже, если тебя это так волнует, давай проверим. Хоть сегодня. Хочешь?

Новиков поднял глаза. Смотрел долго и пристально, как-то иначе, словно пытаясь одним взглядом вскрыть мне черепную коробку, добраться до сути.

— Ты полностью осознаешь, что именно сейчас говоришь?

— Абсолютно. Мы оба понадумали себе всякого. Самое время это исправить.

Когда на нашем столе оказались два здоровенных стакана, я залип — золотистое живое пиво красиво кружилось под стеклом. Меня охватило чувство «уникального момента», словно память сама восхитилась тому, что упало в её архивы — этот бар, Даня, тепло его взгляда, гулко бьющееся сердце в моей груди.

— Настоящее свидание, — наконец, подытожил Новиков, поднимая стакан. — Давай только без интимной стрижки обойдемся.

— Что, струсил?

— Я в ужасе, правда.

Мы рассмеялись и снова завели привычный разговор обо всякой ерунде, но…

Думаю, с этого момента у нас обоих в голове вертелось только одно.

«Самое время это исправить».

К Даньке мы приехали к шести вечера.

Солнце тонуло в пышных кучевых облаках, нелепое и сонное, будто увязшая в меде пчела. Я наблюдал за ним из окна на кухне, пытаясь совладать с волнением, от которого у меня буквально тряслись колени.

Новиков докуривал вторую сигарету. Это тоже о многом говорило — я ни разу не видел, чтобы он смолил две подряд.

Как раз, когда табачная палочка сгорела наполовину, я шагнул к нему, одновременно подцепляя непослушными пальцами пуговицы рубашки. Потянул их из прорезей, медленно, неуверенно, одну за другой. Когда ряд закончился, уставился на пояс джинсов и тонкую черную линию резинки трусов, словно голодный сладкоежка на пряничный домик.

— От меня прет табаком… — прошептал Новиков, мимолетно коснувшись губами моего виска. — Я идиот.

— Дай проверю.

Я положил ладони ему на грудь и осторожно поцеловал ямочку между ключиц. Сигаретный дым меня не раздражал и не отталкивал. Лишь добавил поцелую пикантности, легкой горечью осев на языке.

— Ерунда, — сказал я, потираясь лбом о выступающие косточки, проскальзывая вниз по коже и заторможенно оглаживая крепкие кубики пресса костяшками пальцев. Несмотря на то, что уже кучу раз видел его полуобнаженным, в этот раз всё было иначе. Откровенно и интимно.

Даня сглотнул. Чиркнул сигаретой по краю бетонной плиты, бросил окурок в пепельницу. Опустил руку на мой затылок.

Я застыл, будто парализованный. Не знаю, что так сильно меня напугало, но воздух вдруг отказался проходить в мои лёгкие.

— Костя… дыши, ага?

Его пальцы медленно обвели изгибы моей шеи, осторожно погружаясь в вырез свитера и чуть оттягивая его, играясь, чтобы освободить больше кожи. Едва я успел расслабиться — Даня притиснул меня к себе, так крепко ухватив за задницу, что заныли мышцы.

— Чувствуешь?

— Да…

— Страшно?

Вместо ответа я поддел резинку его трусов, потянул на себя…

И сорвало.

Даня подтолкнул меня к столешнице, захватил край свитера, потянул наверх. Хрипло рассмеялся, когда я застрял и обреченно зашипел-замычал, изображая ослепленного ктулху. Высвободив мою буйну голову из оков одежды, Новиков отстранился, чтобы оценить видок. Я был лохмат, раскраснелся и зыркал на него, как Ритуся на всех баб, приближающихся к Даньке на расстояние вытянутой руки.

Сперва поцелуй у нас получился почти как тогда, в коридоре, дикий и нервный, неправильно-злой. Но в отличие от того раза, через минуту борьбы всё свелось к нежности, к чувственной и затяжной ласке.

Я сдался и растаял окончательно, как только его руки оказались на моих щеках, на лице, а захваты уступили место коротким ласковым прикосновениям.

— Дань… Даня…. — пробормотал я, обхватывая его за шею в секунду передышки. — Мы же на кухне…

— Бля, точно, — откликнулся Новиков и вдруг, без всякого труда приподняв меня за ягодицы, потащил прочь из оскверненного места.

— Я что, твоя добыча?

— Ой ли? — сбросив меня на диван, словно мешок с картошкой, Данька приостановился.

— Чего ты?

— Вспышку пережидаю. Не хочу тебе навредить.

— Что, тяжело? — я начал ехидничать, но быстро растерял яд, заметив нехорошие огоньки в глубине коньячных глаз.

— Тяжело.

Мне стало почти его жаль, хотя я тоже тихо изнывал от желания — но хотя бы мог себя контролировать и полностью осознавал происходящее.

— Прости.

— По пьяни было попроще, да? Ладно, всё, расслабься. Опыт номер один.

Даня расстегнул пуговицу моих джинсов, потянул молнию. Чтобы он смог осуществить задуманное, пришлось слегка приподнять бедра. Я даже задержался на весу, но как только рука накрыла мой член сквозь ткань, обессиленно опрокинулся назад и задрожал мелко, всем телом.

— Вау, какое пошлое… выражение лица, — заметил Данька.

Я закрыл лицо предплечьем. Новиков не стал мешать — только тихо рассмеялся.

Тонко уловив мою реакцию, он начал наглаживать внизу, пока что не убирая последнюю преграду трусов. Думаю, ему тоже требовалось время, чтобы принять меня и привыкнуть к тому, что под ним извивается абсолютно мужское тело.

Долгий миг ушел на преодоление барьера — я не торопил, просто лежал и ждал, прячась от взгляда. По-другому просто не мог.

Не мог я.

Пальцы Даньки осторожно проскользнули в боксеры со стороны ноги — меня это немного удивило и почему-то рассмешило. Хотя веселился я недолго, так как очень скоро Новиков стиснул мой член и медленно огладил по всей длине. Сжал головку, отпустил. И уже потом стянул чертовы трусы.

В тишине я слышал только своё загнанное лошадиное дыхание и, решившись-таки убрать руку, начал жрать Даню глазами. Я до смерти боялся уловить в его лице что-то отрицательное. Отвращение, отторжение…

Мои опасения не подтвердились. Взгляд Новикова был всё таким же сосредоточенным, внимательным. Полным любопытства.

— Неприятно? — спросил я, видя, что он всё-таки колеблется.

— Нет. Я всё думал, что почувствую… странно, но…

Я вздрогнул всем телом, когда он вновь прикоснулся ко мне — обхватил теперь уже всей ладонью, крепко, сильно.

— Но думаю только о том, что он красивый. Такой ровный. И… изящный что ли.

— Ты сделал комплимент моему члену. Зашибись, — не выдержал я, захватив подушку и взгромоздив её себе на лицо. Данька ловко выковырял меня из тканевого убежища. И поцеловал так, что в голове сместились все полюса.

Я даже как-то отвлекся от сути, если честно. Но меня начинала не устраивать ситуация формата «один с причиндалами наголо», и я тоже занялся расчехлением его достоинства.

— Времени не теряешь, как погляжу, — подколол Данька, нервно вздохнув.

— Заткнись.

Нам пришлось сменить положение: он усадил меня сверху, но так, чтобы обоим хватало места на изучение.

И тут, собственно, настал очень важный для моей психики момент. Что неудивительно, она тоже внезапно расценила дьявольские черные данькины трусы с пронзительно-красными полосками, как препятствие. Один плюс — я уже «сталкивался» с его членом в несколько других условиях и чувствовал себя капельку увереннее. Совсем чуть-чуть.

Возвращаясь к теме хорошей наследственности — у Новикова в крови через десятое колено были какие-то ниггеры, так что с членом дело обстояло… стояло… довольно внушающее. Придавленный резинкой он не умещался в прямом положении. И потому «завалился» на бок.

— Родинка, гы-гы, — совершенно по-идиотски хихикнул я, справившись с собой и первым делом заметив малюсенькое темное пятнышко под уздечкой.

Посмеиваясь, Даня уткнулся носом в моё плечо. Кое-как успокоился, тихо поинтересовался:

— Порядок?

— Угу, ништяк. Правда мне… что-то жарковато стало.

Он спихнул меня с себя и, весело сверкая глазами, начал стаскивать джинсы до конца. Те, как назло были слишком узкими и слезали, как чешуя со змеи — нудно и весело. Зато при помощи этого неуклюжего стриптиза, повторённого дважды, и последующего эпичного стягивания носков, мы окончательно избавились от напряжения.

— Вызываю тебя на дуэль, — ляпнул Даня, прихватив свой член у основания и взмахнув им, как шпагой.

— Ты дебил?

— Есть такое. Что ж, у нас у обоих всё ещё стоит, так что можно считать опыт удачным. Продолжим?

Я не успел опомниться, как оказался под горячим и полностью обнаженным телом. Мы впервые интимно соприкоснулись бедрами, так что обоих опять повело от волнения. За несколько коротких движений слегка притерлись, опробовали непривычные ощущения и убедились, что всё в порядке.

— Дань… а мы…

— Я знаю, о чем ты подумал. Сегодня не будем… до конца.

— Ты не хочешь? — осторожно спросил я.

— Дурак, — хмыкнул он, обхватывая меня за шею. — Ты справишься?

— Погоди, — я запутался. — А… кто… кто кого, если серьезно?

Даня усмехнулся уголком губ. Румянец растекся по его лицу, дыхание сбилось.

— Говорил же, мне всё равно. Если ты захочешь, я… не против. Сам бы я предпочел активную роль, но с тобой… тебя мне хочется как угодно.

Я напряг разжиженный мозг в попытке разобраться. Кое-что смутило — судя по тону, Даня хорошо понимал, о чем говорит. А вот у меня, в отличие от него, не было никакого опыта.

— Ты занимался анальным сексом с девушкой? — в лоб спросил я, чувствуя, что ещё немного и выяснить всё до конца не получится — давно страдающий организм требовал разрядки. Мои руки, пробующие на ощупь острые лопатки и линии данькиной спины, контролю уже не поддавались.

— Да. А ты?

— Нет. И я… я… думаю, что… сделать с тобой такое… не смогу. Так что пусть будет так, как ты предпочитаешь.

Даня прижал меня к себе. Жаркое дыхание обдало ухо, дрожь побежала по загривку. Я кожей почувствовал, как переменилось настроение — до моего неловкого признания он был расслаблен, а теперь между нами снова опасно заискрило.

Сдержанная властность прошила движения, желания моментально обрели форму и силу. Неиллюзорный кайф вернулся в своем диком, ненормальном воплощении.

Я хотел его. Более того — хотел для него. Из-за него.

Но сказать это вслух не смог бы и с гранатой возле ануса.

Стоило мне отвлечься, Даня сорвался — обхватил наши члены ладонью, свел вместе и крепко сжал.

— Как скажешь. Но не в этот раз, поэтому… просто расслабься.

И мы схлестнулись снова, довольные и раззадоренные, потому что всё, наконец-то, пришло к общему знаменателю. Упростилось до плюса и минуса. Осталось лишь дикое, сумасшедшее желание и блаженная пустота в голове.

Поцелуи изменились. Даня целовал уже не смакуя — задавая темп, а я лишь тянулся следом, но страсти во мне было столько, что захлебывался ею сам. И ворочался, ерзал под его телом, как кобра под лапой мангуста.

Перед глазами темнело, но касания отдавались жаркими вспышками — я сам упустил момент, когда начал двигать бедрами в такт движений горячей ладони, прижимаясь крепче и ощущая себя невесомым, освобожденным.

Между нами окончательно установилось удобное неравенство — Даня вел, а я велся, словно слепой. Если он переключался с нежности на грубость, я принимал это, как данность. И даже вопреки собственным страхам, не чувствовал себя беспомощным.

Пока Новиков творил бесчинства, всей тяжестью распластав меня по дивану, мысли текли странные и рваные, как шифрованные сигналы.

Этот гад был чертовски красив — со сладострастной мукой на лице, развратно-доступный, взъерошенный. В нем мне хотелось увязнуть, как в карамели. Но всё что я мог делать — это цепляться, гладить, обнимать, изучать губами его шею. Раньше мне казалось, что запах и вкус мужской кожи просто не может быть приятен другому парню. Но нет. Мне был не просто приятен — важен, интересен.

Пах Даня сухим деревом, чем-то отдалённо-знакомым, домашним, тёплым. И совсем чуть-чуть — горечью.

— Прием-прием, — хрипло пробормотал Новиков, найдя мои губы. — Ты ещё тут?

— Унесло, — сказал я.

Это было непросто. Хотя бы потому, что я был близок к кульминации, и тепло маленькой горячей змейкой сворачивалось в животе.

Я кончил первым. Дане потребовалась ещё две или три минуты. К тому моменту, как он укусил меня за плечо и спустил своё добро в дополнение к маленькой лужице на моём животе, я уже отдыхал и был не в силах возмущаться.

Я боялся представлять, как развратно выгляжу со стороны, весь потный и в сперме, но Данька, усевшись на пятки, разглядывал долго и с интересом. Пришел в себя. Потом встал и начал что-то лихорадочно искать.

— Ты чего?

— Лежи так, а то всё будет в сперме.

Притащил коробку. Молча протер моё пузо, уничтожив при этом штук десять салфеток.

Тишина не давила, вовсе нет. Но и молчать я не мог.

— Каноничненькое свидание. Покатушки, бар, сигареты, секс.

— Рок-н-ролла… не хватает. Ты как? Порядок?

— Скорее наоборот, беспорядок, — я запустил руку в свою шевелюру, растрепанную к чертовой бабушке. — Надеюсь, Рита ничего не заподозрила в своей комнате…

Даня подхватил мои ноги и уютно уместил у себя на коленях. Затем вытащил из нижнего шкафа простыню, чтобы накинуть на наши влажные тела.

— Всё, Костя. Хана. Два влюбленных пидараса под одним одеялом. Неплохо звучит, кстати, отличная попсовая песня получится. Два влюблё-ё-ённых, пида-а-а-ра-а-аса…

— Я этого не ждал, но да, два влюбленных пидараса, — я разгладил несуществующие усы и заодно стер пот с губы. — Всё официально, месье.

— Как мне вынудить вас помочь мне с курсовой работой, месье?

— А что вы можете мне предложить, месье?

— Только себя и жаркий секс, месье.

— Договорились, месье.

Невнятное хихиканье очень быстро переросло в грандиозный нервный ржач, от которого у меня заболел пресс и затылок.

Потом мы замолчали, потому что думали каждый о своем — лично я о том, что хотел бы оказаться сейчас где-нибудь далеко-далеко, на необитаемых островах или на космической станции, где никто не сможет разрушить наш маленький мир на двоих.

А после…

— Смотри… там закат, — сказал Даня.

И я потянулся ему навстречу.

========== 14 - Проблемы с учебой и ужасы ==========

— Расскажи, что изображено на этой схеме.

Даня скуксился так, что стал похож на демона, которому в баре при монастыре предложили пропустить стаканчик-другой святой воды. Взял распечатку в руки, повертел перед носом.

За курсач мы сели в понедельник, чтобы, так сказать, не тянуть кота за колокольчики. Обложились газировкой, квасом, тарелками с печеньем и чипсами. По каким-то загадочным причинам легче всего мозговой штурм проходил на полу в Данькиной комнате, и мы не стали отходить от сложившихся традиций.

Марго наблюдала за нашими жалкими потугами, свернувшись пышным комом у меня под локтем. Терзания хозяина её не тревожили — на интеллектуальные страдания, в отличие от физических, она никак не реагировала.

— Резисторы… конденсатор… транзистор и источник питания.

— Итак, юноша, объясните мне, для чего рассчитывается сопротивление резисторов в коллекторной цепи транзистора?

Я зловеще гнусавил и стучал карандашом по указанному участку цепи, изображая нашего преподавателя по микропроцессорной технике — Владимира Анатольевича Ягода, в народе известного как Малинка.

— Н-нагрузка?

— А нагрузка зачем?

— Э-э-эм… Объясни!

— Вот, смотри. Чем больше нагрузка, тем меньше амплитуда коллекторного тока. На формулу смотри, а не на меня, долбозвон!

— Ты такой милый, когда умничаешь, не могу оторваться, — Даня заулыбался, и я влупил ему правый хук конспектом. Ритуся заинтересованно подняла уши, так что пришлось срочно отступать, но гнев вырвался-таки наружу в виде ядовитого шипения:

— Я тебе сейчас эту схему в задницу засуну, понял?

— Ладно-ладно, амплитуда тока…

— Всё просто — та же электротехника, только с полупроводником. Если найдем амплитуду коллекторного тока, мы можем выяснить ток в рабочей точке. Вот тут, — я ткнул в несчастный лист. — Ток покоя. А дальше напряжение. Чем у нас там полупроводники характеризуются? Помнишь?

— Туда дуй… обратно хуй…

— Ага, плюс, срезают часть амплитуды, не пропуская больше возможного значения.

— Объясни попроще?

— Вот если ты, к примеру, диод… ты можешь сожрать три сосиски за раз.

— Я могу пять.

— Не суть! Если тебе суют десять, не сожрешь. И человеческий организм в нормальном режиме устроен так, что ты не дашь сосискам пойти обратным путем.

— Иу. Но аналогия неплохая, — похвалил Данька, подставив мне под руку тарелку с печеньками, видимо, пытаясь деморализировать. И потянулся навстречу, чтобы приобнять, но был остановлен безжалостным тычком карандаша в щеку.

— Ладно, давай какую-нибудь награду придумаем… типа… одна полностью разобранная формула — один поцелуй.

Даня оживился.

— Это дрессировка!

— А что ещё с тобой делать, горюшко? — я взял с тарелки печенье.

— Давай так — одна разобранная формула и поцелуй куда угодно? — недобрый блеск в его глазах мне не понравился. Ой как не понравился, но я был уверен, что за сегодня мы не осилим и половину. А значит, не больше трех-четырёх поцелуев.

Что может пойти не так?

Язык мой — враг мой номер один. Враг среди врагов.

Вот о чем я думал, опускаясь перед Данькой на колени, на полном серьезе готовый упасть в обморок.

— Не дрейфь, учитель, сам же предложил, — потешался Новиков, приглашающе приспуская шорты.

Поцелуй был предназначен «вершине блядской дорожки», которая как назло начиналась значительно ниже пупка.

Что, кстати, было необычно для парня и…

— Блядь, — прошипел я, краснея, как кельт под палящим египетским солнцем. — Какой же ты гондон.

Есть такая поговорка, типа, быстрее начнешь — быстрее закончишь. Так вот…

Это не про меня.

Я испытывал к этому блядски интересному телу вполне осознанное влечение, а потому, стоило мне почувствовать лёгкое напряжение мышц живота губами, ни о каком курсаче я думать уже не мог.

И потому на свою несчастную попал в затруднительное положение — я был ужасно смущён и зверски взбудоражен одновременно. И не хотелось мне «быстрее закончить».

— Блэкджек? — упавшим голосом позвал Даня.

— М? — промычал я, проходясь кончиком языка по солоноватой коже.

— Ты чего творишь?

Даня сбежал к своему рабочему столу. Видок у него был тот ещё — весьма и весьма провокационно-ошарашенный.

— А что? — невозмутимо отбил я, делая вид, что это не моё лицо полыхает всеми цветами красного спектра. — Ты же сам место выбрал.

— Я н-не… — Данька, похоже, потерял дар речи, и я вдруг допер, что, несмотря на шуточки про минет, сама возможность выбивает его из равновесия похлеще, чем меня — шанс того, что все вокруг о нас узнают.

Вот, к примеру, моё отношение ко всем видам близости удерживалось на одной позиции. Я был одинаково смущен всем, что мог испытать с ним.

А вот для Даньки, похоже, некоторые вещи были куда более смущающими, чем другие. Устроить совместную дрочку — вах-вах, не вопрос.

Парень берет у тебя в рот — край!

— О, — торжество моё не знало границ. Серьезно, я был готов отбросить все свои сомнения ради того, чтобы добить его окончательно. — Что, даже пососать не дашь?

— Костя! Вот и кто из нас гондон?!

— Сам спровоцировал, сам испугался, — расхохотался я, и с пугающей медлительностью, изображая не то зомби с перебитыми ногами, не то обезвоженного вампира, пополз по направлению к Новикову. — Злобный сосальщик достанет тебя, стоит только ослабить бдительность… и высосет из тебя весь… белок?

— А я считал тебя невинным парнем, — трагично сказал Даня, прикрыв своего встревоженного одноглазого змея рукой.

Я дополз до его ноги и, смеясь, уткнулся лбом в коленку. Сжал лодыжку, осторожно прощупывая подушечками пальцев линии шрамов, расположение которых за несколько массажей успел запомнить досконально.

— Ладно, хорошо, ты пока не готов к таким ласкам, я уяснил, — шепнул я, успокоившись. — Интересно почему?

— Дело в том, что это ты… ты ведь…

— И?

— Не знаю. В этом есть что-то настолько…

— Гейское? — саркастично подкинул я.

— Интимное. Мне нужно как минимум сто грамм для смелости, серьезно. Иначе я умру от разрыва сердца.

Я погладил его бедро, как бы невзначай сунув пальцы в штанину.

Подначил:

— Трусишка.

И расслабился окончательно.

Даня молчал с минуту.

— Ты шутил?

— Неа. Дело в том, что меня к тебе тянет. Ладно, давай вернемся к транзисторам.

— Ага, легко теперь вернуться…

— Сам виноват. Не провоцируй меня по пустякам.

Я встал на ноги и потянулся. Спина от долгого сидения за конспектами успела одеревенеть.

— Братюня, с тобой фиг знает, где нарвешься на мину. То ты веселишься, то накрутил, то грызешь в интимных местах…

— Человек-загадка, — я уселся на прежнее место. — Сюда идите, юноша. Продолжать будем.

— Не могу.

— Что такое, ноги не держат?

— Мне там будет неудобно с восстанием в штанах.

— Божечки-картошечки, какие мы чувствительные стали.

— Я всегда был чувствительный, — с понтом дела обиженно фыркнул Новиков. — Что поделать, если у тебя надо мной и над мини-мной такая могущественная власть.

— Судя по всему, моя помощь с курсачом тебе не требуется? Сам с Малинкой разберешься?

Взгляд Даньки был хлестким и раздраженным, да настолько, что я аж радостно захрустел чипсинкой.

— Сволочь.

Через пару минут Данька всё-таки сполз обратно на пол, прикрылся подушкой и душераздирающе заскулил, подтащив к себе схемы.

— Кому ты продал душу, чтобы в этом разбираться?

— С этой хренью передалось, — я постучал по родимому пятну пальцем. Отвлекся на курсовой и безнадежно упустил момент, когда Данька приблизился. Так что, когда я заметил вторгающуюся в моё личное пространство руку, чуть не заорал от ужаса.

— Бля!

Данька погладил моё пятно.

— Перестань называть его хренью. Ты представить себе не можешь, как оно мне нравится.

— Извращенец, — я поморщился. — Хуже, чем быть зоофилом, быть пятнофилом…

— Пятнофетишистом, если точнее…

Отстраниться я уже не мог, так что Даня без труда добрался до моего лица и коснулся пятна губами.

Учиться у нас не получалось — по крайней мере за пределами универа.

— Потрачено?

— Не могу думать о транзисторах, когда ты так соблазнительно огрызаешься, — прошептал Данька, обхватив меня руками. — Я бы лучше потискался.

— С Малинкой потом потискаешься, когда будешь на пересдаче сидеть, — звучал я неубедительно. Совершенно. По сравнению с моей обычной настойчивостью, эти попытки сопротивляться выглядели скорее как сонное мурлыканье.

— Костя… давай лучше поиграем?

Я аж вздрогнул.

— БДСМ?

— Да нет, дурак, во что-нибудь страшненькое…

— БДСМ же?

— Комп, — напоследок погладившись о мою щеку, Данька отцепился. Ушел за стулом, притащил заодно ещё и минералку.

— А что, есть горячее?

— Хоррор один недавно вышел. Тебе понравится.

Я заинтересовался и уселся рядом с его высочеством, расположившимся в своем королевском кожаном троне. Пока Новиков избавлялся от всех следов попытки учиться, я разглядывал анимешную бабищу.

Та призывно улыбалась мне с полки, выставив округлое бедро и оголяя огромную грудь.

— Классная, да? — Даня заметил мой интерес. — Тебе нравится большая грудь?

Просунув ладонь под его рукой, я пощупал крепкую грудную мышцу, едва проступающую сквозь футболку. Между прочим, с недавних пор Даня начал одеваться по-человечески. Ещё и причесываться нормально, да и вообще… следить за собой, хотя и раньше, конечно, никто не мог назвать его очень уж неопрятным. Сумасшедшим немного, это да, но он дотошно относился к тому, как выглядит и сам смеялся над тем, что по привычке два раза в день меняет носки.

— Плоскодонки тоже ничего, — злобно вбросил я. — Кстати, ты с какого перепугу футболки стал носить?

Я протянул руку дальше и зацепился за кулончик в виде Джейка из Времени приключений. Металл приятно холодил пальцы.

— А ты уже соскучился по моему обнаженному телу?

— Для меня прихорашиваешься? — я медленно вскарабкался по тонкой цепочке к шее, но в самый интересный момент отвлекла пугающая музыка из главного меню игры.

— Для кого же ещё?

— Никакой таинственности. Ты бы хоть покраснел для приличия.

— О чем краснеть, если ты сам иной раз сутулиться перестаешь, когда я рядом?

— Так заметно?

— О да, прости. Если палимся, то оба.

— Что тут палиться, и так уже настолько явно, что явнее некуда.

На экране мелькало что-то зеленое и жуткое, отдаленно напоминающее заброшенный лес. Данька ткнул «начать новую игру», и экран заволок туман.

Пока шел вступительный ролик и обучалка, я обдумывал факт — мы знали друг друга довольно давно и видели друг друга всякими. И с похмелуги, и чахоточными, и в печали, и неадекватно счастливыми по поводу сдачи какого-нибудь зачета. Но всё равно вели себя так, словно только познакомились. Пытались неосознанно выглядеть лучше?

Даже в сексе…

Я покраснел, вертя в голове кое-какие фрагменты-моменты из недавних. Благо, первый же скриммер заставил меня взвизгнуть и смущение сошло легкой послушной волной.

— Не ори на ухо, — рассмеялся Данька, лишь слегка вздрогнув и ловко управляясь с бегом через препятствия-полигоны. — Мы только начали, впечатлительный ты мой.

Я ткнулся носом в его ухо.

— Да?

— Вот же… учиться тяжело, играть тяжело… трахнуть тебя только остается, гад.

Я снова задумался.

Да так крепко, что следующие пугалки прошли мимо моего сознания, хотя я смотрел точно на экран. Меня волновала куда более пугающая тема — собственно, траха…

Информации было много. Но большие статьи со всеми анатомическими подробностями я не осилил, а в рассказах всё выглядело слишком приукрашенно. Так что страх неизведанного мучал меня, так сказать, несколько сильнее необходимого.

— Я тебя не принуждаю, — чутко уловив мою задумчивость, поспешил успокоить Новиков. — Не принуждаю, не склоняю, не требую. Это была шутка. А если серьезно — принимай решение разумно, идет?

— Всё это звучит так, как будто я выставляю на аукцион свою душу, а не задницу.

— Аукциона на задницу не будет, она уже принадлежит мне, а я разрешения не давал.

На экране мелькнули окна какого-то неприятного дома. Я вгляделся, но пока ничего жуткого не происходило.

— Ты понял, о чем я говорю.

— Я всё понимаю. Но со мной тебе бояться нечего, — он нервно хохотнул и, поставив игру на паузу, глотнул минералки.

Достойного ответа у меня не было. Он был аккуратен во всем, что касалось наших отношений, так что и тут, я уверен, не допустил бы оплошностей.

В один момент мыслей стало так много, что мне пришлось усилием прекращать попытки анализировать процесс. Я сам всё усложнял. Каждый чертов раз.

Так что, пожалуй, намного проще спихнуть ответственность на него — велик шанс, что все мои страхи окажутся неоправданно-надуманными.

Игре удалось захватить моё внимание. Не целиком, конечно — периодически взгляд срывался на пальцы, ловко перебирающие кнопки, но в целом, я действительно поволновался за судьбу несчастного сожранного монстром героя.

И да, учиться за пределами института у нас больше не получалось. Хорошо это или плохо — время покажет.

Время и потихоньку надвигающаяся сессия.

========== 15 - Раненый ==========

Самые серьезные проблемы у людей вроде меня возникают, как правило, на ровном месте. На ровнейшем. На гладком, как готовенький триплекс.

В моем же случае ещё веселее — к нехилой Проблеме в отношениях с Даней привела склонность, которую я привык считать своей сильной стороной.

— Как здорово, что хоть кто-то разбирается в технике, — в самый разгар пары по правый борт появился собственной скользкой персоной Игнатьев Артем.

Он был одним из самых двуличных типов в нашем королевстве — вроде бы свой пацан, и в то же время сучка профкома, вроде помогает, когда нужно, и в то же время умудряется сдать сессию каким-то нечистым способом. Не изменяя привычкам, Игнатьев сверкал выглаженной белоснежной рубашкой, притом строжайшей, никаких вправо-влево.

Не сказать, что я его недолюбливал. Он казался мне забавным. Я лишь предпочитал не иметь с Тёмой никаких личных дел.

Шла первая из сдвоенных пар по электроснабжению. Я заслужил его комментарий, видимо, своим высокомерным видом — пользуясь тем, что препод ушел в свой кабинет, вертел в руках клеммник и с удовольствием изображал снисходительного электротехнического бога. Принимая данный каприз за процесс размышления, мне по тихой грусти молилась большая половина группы.

Секрет был прост — если бы я не справился с лабораторкой, с ней не справился бы никто. И большинству было бы пофиг, списать-то никогда не поздно… если бы на кону не стоял зачет.

Зачет! Стоило лишь продемонстрировать нашему Завражину тетрадь с чистенькими данными и, вуаля, минус одна проблема на сессии.

Все эти патовые ситуации всегда зависели от двух человек — от меня и от Соколова. Но безотказный слег на больничный, а я тянул время. Просто чтобы возможность списать была у меньшего числа народа. Ничего личного, но копирку я недолюбливал ещё больше, чем неспособность некоторых распиздяев найти емкость конденсатора.

В общем, Игнатьев отвлек меня на разговор, и я кожей почувствовал флюиды ненависти, обращенные к нему от всех, кто жаждал сдоить с меня миллилитр халявы здесь и сейчас.

— Вроде бы мы все этому учились, — растягивая слова, сказал я.

— Слушай, Костя, а ты не поможешь профкому? У нас проектор сломался, кучу бабла стоит, а на носу концерт. Тебе в стипендию зачтется.

Я задумчиво нахмурился. Само собой, был согласен в силу некоторых особенностей своего характера — неспособности отказать, когда элитные шишки просят о помощи, и слабостью перед лестью, но процесс растягивания времени никто не отменял.

Отложив клеммник, я начал на публику ковыряться в коробках с деталями стенда. Народ поблизости зашелестел тетрадками, готовый конспектировать каждое мое движение. Вот она, истинная власть во всей своей темной силе…

— Тесаков, прекращай играться, — выстрелил мне в спину Данька. — Тебе эта лабораторка как белке — лесной орех.

— Дятлам слово не давали, — прохладно заметил я.

— А знаешь, что дятлы с белочкиными дуплами делают?

Я показал ему средний палец, сдержав порыв кинуть что-нибудь тяжелое и при этом не заржать на всю аудиторию. Никто, кроме меня, намека вроде бы не понял.

— Не суй свой клюв куда не просят, а то без орешка останешься, ниггер.

Девчонки рассмеялись, и Данька не выдержал — бросил в меня колпачок от ручки, но попал в стенд, рикошетом получил обратно в лоб и развеселил их ещё больше.

Я повернулся к Тёме.

— Хорошо, посмотрю. Давно работать отказывается?

— Да пару дней назад умер, — сверкая веселыми зеленовато-болотными глазами, сказал Игнатьев. — Работал-работал и бац. Ни дыма, ни запаха. Только хлопнуло.

— Кондей, — высокомерно отмахнулся я. — Банку поменять, и будет как новенький.

— Спасибо, Костян.

Игнатьев отцепился и ушел на своё место, позвякивая ключами от аудитории. Что-то в его слащавой улыбке в тот момент слегка цепануло, но я списал всё на фальшивые рефлексы активиста.

И, сжалившись над несчастными халявщиками, вернулся к лабораторной работе.

В тот миг колесо удачи было запущено. Если бы я только знал, к чему приведет моя отзывчивость — я бы прямо там упал на пол и притворился мертвым опоссумом, лишь бы только не влезать в дела профкома.

Но было уже поздно.

— Они подвязали меня на проектор, — печально вздохнул я, провожая Даньку до гардероба. — Там работы было на две минуты, зато теперь я ещё и слайды им переключать обязан, пульт звуковика настроить… подписался на свою голову.

— Тебе за это плюс в стипендию пообещали? — Новиков нахмурился, забрав куртку из рук гардеробщицы. Полноватая хмурая Ильишна покосилась на нас с привычным презрением и уплыла за ширму, дочитывать главу бульварного романа.

— Угу, но ты же понимаешь, что добровольно-принудительно. Там Ректор был…

— Ох, Блэкджек, ты вроде хитрый, но иногда святая простота. Подождать тебя?

— Это же концерт для преподов, он часа на два, — я фыркнул. — Обычное дерьмо, что может случиться?

Даня нацепил куртку и сдержанно улыбнулся уголками губ. Пожав мою руку, мимолетно огладил кончики пальцев. Так быстро, что никто ничего не заметил бы, даже если бы смотрел на нас в огромную подзорную трубу.

— Напиши, как освободишься.

— Хорошо.

Возле актового зала меня поджидала стайка профкомовских пираний. И каково было моё удивление, когда среди них оказался Соломонов — неизменно огромный, но приодетый по фейсконтролю, в черную рубашку и брюки. Выглядело это скорее устрашающе, чем стильно, но не мне давать ему оценку, не Модный приговор же.

Рядом терся Игнатьев:

— О, вас-то мы и ждем, — он усмехнулся, подтолкнув меня к «черному» входу в зал. И обратился к Володару, волочащему своё злобное существование неподалёку. От одного его взгляда моя кожа скуксилась в гусиную.

— Что-то ты помрачнел. Знаете друг друга?

— Немного… — проблеял я, ныряя в закулисье. Отсюда шла лестница на следующий этаж, где, собственно, и пылилось всё дорогостоящее оборудование.

— Дарик недавно стал заведующим спортивной ячейки, — шелестел Игнатьев за моей спиной, наблюдая, как я располагаюсь в кресле. — Надеюсь, вы поладите.

— Артём, я здесь только в этот раз, — тоном, не терпящим сладких предложений, сказал я. — Мне эта вся хрень даром не сдалась. Я помогаю только потому, что ты мой одногруппник.

— Дай нам всем немного времени, — одарив меня дипломатичной улыбкой, сказал Игнатьев. — Будь внимателен, сегодня там всё наше руководство. Начнем через десять минут.

Я покосился на место звуковика и вздохнул.

Мероприятие прошло без сюрпризов. Ничего сложного — я действовал по инструкции, не создавал пауз. И на протяжении полутора часов тихо злился на себя за то, что не смог отказаться.

Но это ещё ничего. Самое интересное началось немного позже.

Оказалось, что Артёмка в концерте не участвует. Оказалось, что за ответственного остался Володар и плохое предчувствие едва не забило мне эфир, стоило зайти в кабинет, чтобы сдать ключи от операторной.

— Задержись-ка на минутку, — сказал Соломонов, прижав мою руку с ключами к столу. — Думаешь, пронесло?

— Послушай… — мирно начал я. — Откуда столько злобы?

— Сапёр меня подставил, и я вытащу из тебя его адрес и полное имя любым способом. На этот раз твой рыцарь и пальцем пошевелить не успеет.

— Я ничего о Сапёре не знаю.

Хватка усилилась, и я скривился от боли. Силы Володару было не занимать — я мог бы справиться, только если бы выкрутился и убежал без оглядки.

— А узнать придется. Ты — моя единственная ниточка и я не собираюсь её упускать.

До меня, наконец, дошло, почему козлом отпущения стал именно я. Володар на проверку оказался не совсем уж пеньковым детиной — он просёк, что я говорю правду, а значит, нас с Сапёром связывали только временно-деловые отношения. Следовательно, впрягаться за мою тушку пирсингованный не станет. А ещё я никак не связан с профкомом и с самим Соломоновым, что делает меня идеальным доносчиком-крысой.

От одной мысли, что за на первый взгляд простейшей ситуацией постепенно вырисовывалась схема, стало жутко. Тем более, мне в ней отводилась крайне неприятная роль.

Я вырвался, но только потому, что Володар позволил. Кинул ключи на стол, пошел к двери, чувствуя, что одними разговорами адекватного отношения не добиться — следовало сейчас же доложиться деканату и свалить на недельку в тень.

Но и тут Соломонов обошел меня на шаг. За дверью поджидали его дружки, притом не те, что прижали нас в переулке, а этаж, как по плану, зиял девственной пустотой. Пары закончились, и преподаватели с концерта рассосались по кафедрам, чтобы слегка накатить чего-нибудь алкогольного.

Накатить пришлось и мне, правда, не по своей воле. Один из парней прижал меня к стене, другой — втолкнул в рот горлышко бутылки. Я закашлялся, скорее от неожиданности глотнув жидкость, и почему-то подумал о камерах, здесь же были камеры…

Внезапно кто-то огромный стер тяжелой горячей ладонью всё: мои мысли, тревоги, страхи. Я бултыхнулся в желейную разноцветную муть, бессмысленно разводя руками перед собой и натыкаясь на чьи-то конечности и тела. В памяти всплыло самое неприятное воспоминание за последние годы жизни — как-то раз, на студенческой вечеринке, я соблазнился и попробовал экстази.

Всё ещё работающей частью разума я понимал, что в пойле было что-то похожее, наркотик из тех, которыми опаивают дурочек на дискотеках, чтобы беспрепятственно затащить в постель или упереть из-под напудренного носа новенький айфон.

Ещё я знал, что меня притащили в заброшенное помещение — в нос ударил запах размокшей известки, и на ум пришла семьсот пятнадцатая. Притащили и сбросили мертвым грузом на скрипучий прогнивший стол.

Сознание прояснилось. Я начал улавливать смысл в диалоге этих двоих, хотя всё так же совершенно не мог сопротивляться.

— С чего начать-то?

— Дарик сказал, надо позорное видео. Чтоб его было чем подстегнуть.

— Он видел наши лица?

— Да пофиг, завтра нихуя не вспомнит. Нитро — забористая вещь. Сколько подсыпал — мимо проходят в коридорах и не узнают.

— Как же бесит смазливая рожа…

Я почувствовал приливчик сил. Слабый, скромный, буквально кот наплакал — но всё-таки. Ещё в тот раз удалось узнать, что мой организм неплохо справляется с колёсами и очень скоро средней дозы будет маловато.

Весь ресурс приливчика я растратил на почти бессмысленный рывок из-под прижимающей к столу ладони. Результата не добился, но был горд и доволен — не совсем сопля…

— Гляди, ещё и вертится, падла. Ему мало, что ли?

— Так плесни ещё, хули.

Я протестующе замычал. Голосовые связки, как и остальные мышцы, контролю не поддавались. Подумал вдруг — хорошо, что эта дрянь глушит почти все эмоции. Хоть ничего не почувствую.

— Я слышал, он педик, — едко бросил тот, что стоял рядом, и оказалось, что я поторопился с выводами. Тело бросило в ледяной пот, подмороженное химией сердце тяжело ухнуло в груди. — Как мы с педиками поступаем?

— Чистим мозги? — гаркнул тот, что давил мне на грудную клетку. Боль пришла не сразу — очень медленно, заторможено обдала живот тупой волной, затем потянула шею и вспыхнула где-то на уровне ключиц. Я не понимал, что со мной делают — избивают или режут, потому что явно ощущал только одно, что мне край как херово.

Внезапно в какофонию смешков и матов ворвался третий, ровный голос:

— Что это у нас тут происходит?

Движение прекратилось. Я даже повернул голову, но ничего не увидел — только фиолетовые силуэты и какую-то сказочную размазню, словно через запотевшее цветное стекло.

Руки исчезли. Боль тоже. Приглушенные голоса отдалились, и больше мне не удалось разобрать ни слова.

А затем — громко, оглушающе громко грохнула дверь.

— Эй, Тесаков, ты живой? Блевануть хочешь?

Я отрицательно качнул головой, бессмысленно ища под собой опору.

— Что с тобой?

— Мнэ-э-э-э… — с каким-то адским усилием издал я.

— Встать сможешь? Бля, откуда кровь…

Я снова воспользовался головой, чтобы донести своё несогласие.

— Пиздец, — весьма точно охарактеризовал незнакомый голос. Обессилев, я ткнулся лицом куда-то в грудь спасителя и понял, что рук всё-таки не чувствую.

А потом мир схлопнулся.

И всё пропало.

Утро следующего дня нельзя внести в список самых мягких пробуждений в моей жизни.

Во-первых, я был черт знает где.

Серьезно. Черт. Знает. Где.

Белый гладкий потолок, безумная, увешанная плакатами комната, изуродованная наклейками мебель — всё вокруг было незнакомое и странное. Во-вторых, незнакомым было и моё тело, отключенное от нервных центров и, кажется, вывернутое наизнанку три-четыре раза.

— О, проснулся, спящий красавец.

Я вздрогнул и повернулся к двери.

В проходе стоял Никита — в белой майке, засунув руки в карманы спортивных штанов, неизменно обвешанный металлом, как всегда ехидный, но какой-то домашний и сонный. Не сказать, что я испытал особое облегчение, но страх, сжимавший сердце ледяной рукой, почему-то отступил.

— Где я?

— На моей съемной, — ответил тот. — Прости, пятнышко. Кто ж знал, что Соломонов такой ушлепок. Раз такое дело, придется из-за тебя пары прогулять.

— Что вообще случилось…

— Тебя опоили GHB и слегка покромсали, — Никита ткнул пальцем себе под ключицу. Я медленно опустил взгляд и обнаружил на себе штук пять пластырей и пропитанную кровью марлю. — Они сами были угашенные, так что это ещё цветочки и дело могло закончиться очень печальными ягодками.

— Как ты узнал?

— Увидел, что соломоновы подлизы пасутся возле профкома, решил перепроверить. Не зря.

— Выходит, ты сперва меня подставил, а теперь спас… — я потер лицо ладонями. — Бля, мне хана.

— Звонила твоя мама, — Никита покрутил перед носом моим телефоном, от чего я почти соскочил с кровати, но очень скоро понял, что своим ногам не хозяин и осел на краю койки враскорячку. — Я сказал ей, что ты налакался и переночуешь у одногруппника.

— Отличная, блин, отмазка…

Мозг тем временем потихоньку разгонялся. Ярко представились картины кары несчастного меня — мать почему-то виделась богиней войны, обрушивающей свой заточенный до остроты бритвы меч.

А потом Никита улыбнулся так, что мыслительный процесс снова застопорился и, кажется, вместе с ним остановилась вся жизнедеятельность моего организма.

— Ещё звонил твой личный охранник. Раз пятнадцать. Меня его звонки достали, пришлось ответить, уж извини.

— Что ты ему сказал? — поинтересовался я.

— Только правду, — Никита явно веселился, наслаждаясь своим остроумием и ситуацией в целом. — Что ты не можешь говорить, так как находишься в полной отключке. Он хотел тебя забрать, но я сказал, что не хочу говорить ему свой адрес. А то мало ли. Тогда мальчик-перчик пообещал меня убить. Но это, впрочем, не впервой.

— Мне хана, — повторил я, сваливаясь назад на подушку. В один миг меня перестало смущать всё — то, что я нахожусь на квартире у левого пацана, от которого одна головная боль, то, что я полуголый, то, что на груди ноет свежая рана, а мышцы кажутся чужими…

— Знаешь, что самое интересное? — решил добить Никита. — При всём при этом новые друзья не знали даже моего имени. Ты ничего не рассказал. Почему?

Отвечать не хотелось, но хуже быть не могло. Просто некуда.

— Я не доносчик. И не собирался доказывать, что действительно как-то с тобой связан. Хотя кого это теперь волнует… боже, ведь пообещал!

— Что пообещал?

— Что больше не свяжусь с тобой.

— А вот сейчас почти обидно было, — Никита прошлепал к рабочему столу и уселся на скрипучий стул.

Я застонал, запрокинув голову. Что может себе надумать Даня — страшно представить. Мало того, что с моего телефона ответил блядский Никита, так ещё и я ему не помешал, значит, действительно был не в себе. Причин, по которым это случилось, может быть дохрена.

Я должен был ему позвонить. Сейчас же. Никита, судя по всему, по полубезумному взгляду понял, о чём я думаю. Немного повертев телефон в ладони, кинул его поближе к моей руке.

— Удачи.

— Может, выйдешь?

— Это мой дом. Что скажешь ему?

— Что вляпался…

— И?

Кое-как удержав смартфон в ослабшей руке, я пустым взглядом уставился в экран и положил палец на сенсор вызова.

Рассказать Дане, что за приключение со мной стряслось — верный путь затянуть его в эту небезопасную историю ещё сильнее. И, учитывая характер Новикова, вряд ли всё закончится миром и одуванчиками.

Я прижал телефон к уху и, кажется, перестал дышать. Медленные гудки рвали меня на части, а звонкий «тык», означающий, что абонент сбросил вызов — ударил под дых.

— Ну-ну, подожди убиваться, — прокомментировал Никита. Я отложил телефон, не в силах повторить вызов.

— Я у тебя в долгу? — тихо спросил, глядя куда-то сквозь молекулы воздуха в потусторонний мир.

— Нет. Я тоже виноват в сложившейся ситуации, так что никакого долга. Лишь об одном попрошу — расскажи своему дружку правду. Иначе это придется сделать мне.

— Зачем тебе это?

— Разрушать пары не в моих интересах, да и не хочется быть крайним и наживать себе нового врага, поверь, их и так предостаточно. Со своей стороны пообещаю, что больше Володар тебя не тронет. И все виноватые получат по заслугам.

Приблизительно за полчаса Никита умудрился почти полностью изменить моё мнение о себе. Говорят — не суди по обложке…

— Мы не пара.

— Ага, а я не племянник ректора, — Никита закинул ногу на ногу и откуда-то выковыряв пачку сигарет, одним взглядом спросил, не против ли я. Пришлось заставить своё тело печально отмахнуться.

По комнате поплыл горьковатый запах. Никита курил как-то странно — затягивался долго, а потом выпускал дым с таким страдающим выражением лица, будто процесс причиняет ему физическую боль.

— Не нужно крутиться передо мной и делать вид, что ты нормальный. Друзья не обещают убить за то, что друг перекантовал ночь у незнакомца. Он твой хахаль, это поймет даже полный идиот.

— Даже если так, это только наше с ним дело.

— Защищаться тоже не надо, сам не без голубого грешка, — Никита неприятно усмехнулся. — Успокойся. Ты голодный?

— С чего забота? — снова попытавшись покинуть койку, я свесил ноги с края. Джинсы остались на мне, уже плюс. Кое-где темнели капли засохшей крови.

— О, дай угадаю, — Никита снова тяжело затянулся и, запрокинув голову, с усилием выдавил из себя дым. Любопытство по поводу этой привычки потихоньку начинало подтачивать меня, да и хотелось отвлечься хоть на что-то, лишь бы не думать о том, что сказать Дане и как перед ним объясниться. — Ты решил, что я негодяй.

— Ты создаешь не самое приятное впечатление.

— Так вот, я не негодяй. Сука немного, но не негодяй.

— За что тебя так ненавидит Соломонов?

— А… я всего лишь помогал одному человеку. Но помощь одному предполагала подставу другого. Мне заплатили, так что я выбрал сторону «клиента», вот и всё. Дипломы, это так, в дополнение.

— Племянник ректора… почему ты зарабатываешь таким способом?

— Всё просто. Мне это нравится. Как твоя голова? Отходняк от этой штуки обычно дикий, но ты, я смотрю, более-менее огурцом.

— Тела не чувствую, — признался я. — Домой нельзя…

— Я потому в больницу и не потащил. Порез несерьезный, шрам останется, но зашивать не обязательно, а вот наркота в крови — это проблема. Оставайся сколько нужно. В универ тебе сейчас тем более нельзя.

Непослушными пальцами я отцепил от себя пластыри. Под марлей, чуть ниже ключицы обнаружилась широкая болезненная рана со вспухшими синеватыми краями. Чуть подсохшая, но ещё кровящая. По форме она напоминала перевернутую букву «Р» с маленьким хвостиком в соединении дуги и линии. Судя по всему, это должна была быть «Я», но ублюдок не успел вырезать язычок.

Боль усилилась. Я редко получал такие повреждения и плохо переносил кровь, поэтому поторопился снова прикрыть «клеймо» марлей.

Никита всполошился и, зажав зубами сигарету, притащил новый кусок с шариком ваты внутри. Убрал мои дрожащие неловкие клешни, приложил к ранке.

— Прижми посильнее. Шрамирование, блядь…

— Что он хотел…

— Что-то вроде «Я пидарас», предполагаю. Ребята вроде них не очень-то творческие люди.

— Что же мне делать?

— Для начала поесть. И не драматизируй, разберемся. Со мной и не такое бывало.

Это самое «и не такое бывало» прозвучало даже не двусмысленно, а трёхсмысленно. В отличие от всего, что Никита говорил до, затаенно-злобно.

И тут зазвонил телефон.

========== 16 - Опасные недомолвки ==========

На экране высветилась фотография Новикова.

Никита понимающе притих и вернулся к стулу, жестом показав, чтобы я не обращал на него внимания.

Кое-как заставив себя шевелиться, я приложил смартфон к уху. Навалилась тяжелая, давящая тишина. Волнение и отчаяние врезалось в грудь огромным ледяным шурупом — сдавливало невыносимо.

— Дань?

Молчание.

— Пожалуйста, не думай ничего такого, ладно? Я…

— Ты дома?

То, каким тоном был задан один-единственный вопрос, натолкнуло на мысль, что разговор лучше отложить на пару дней — когда утихнет злость, но я не мог. Не смог бы, даже если бы от этой паузы зависела моя жизнь.

— Еще нет.

— Интересно знать, почему?

— Не могу… подожди немного, хорошо? Этому есть объяснение.

— Ты с ним?

— Никита вытащил меня из небольшой передряги, — очень осторожно подбирая слова, сказал я.

— И ты в благодарность, что ли, заглянул к нему на огонёк?

— Да нет же… ты ведь не думаешь, что я…

— А что, в сущности, я о тебе знаю, Костя?

Я выдрал бы сердце из груди, только бы услышать привычное «Блэкджек» и почувствовать в словах хоть что-то, кроме ломкого льда и сдерживаемой злости. Остро вспомнился Даня-оружие, и я невольно ужаснулся тому, что сейчас его холодная сила была направлена прицельно на меня. Не будь вне доступа — мог бы получить по шее сверх того, что уже испытал, и Новиков не стал бы разбираться в моих проблемах. Не сейчас. Он слишком сильно бесился.

И не верил. Не доверял.

С осознанием этого факта к внутреннему расколу добавилась капля яда. Капля, постепенно отравляющая всё моё нутро.

— Я надеялся, ты знаешь достаточно, чтобы верить.

— Неправильно ты надеялся.

Короткие гудки.

Я закрыл глаза, пережидая спазм. Шуруп ввинтился по самую шляпку и, кажется, уперся в позвоночник — болью прошило почти насквозь, да так, что первые пару секунд я испытывал самый, что ни на есть, душевный болевой шок.

— Теперь всё усложнилось, — вздохнул Никита, нервно потряхивая ногой. — Стоило сказать, что ты до сих пор отходишь от наркоты, которой тебя опоили. Это избавило бы от некоторых проблем.

— Не хочу, чтобы он вмешивался… — едва ворочая языком, ответил я.

— Какая жертвенность. И что, сделаешь по-своему, даже если вашим отношениям из-за этих молчанок конец?

Никита протянул мне новенькую сигарету. Я взял — взял и уставился на неё, как на какую-то неизвестную миру хреновину, инструкцию к которой ещё не придумали. Тогда Сапёр вздохнул, отобрал её, раскурил и вновь вложил мне в пальцы.

— Посмоли чутка. Никотин помогает.

Я затянулся. Выдохнул горькое облачко, помотал головой.

— Не могу. Почему так больно и где?

— Это откат. После клубных наркотиков, да и вообще после любых происходит эмоциональный спад и плохое чувствуется в сто раз сильнее.

— Если всему конец из-за недомолвки, оно того не стоило, не надо было и начинать. Тогда всё хорошо. Поигрались — и хватит.

— Выговорись. Я выслушаю.

— Мы оба нормальные. Мы нормальные и мы сможем вернуться к обычным отношениям, а потом…

Ох, как я заливал — сам диву давался.

На словах-то звучало гладенько. Гладенько и ровнёхонько. Но на деле я испытывал такую страшную боль, что готов был выложить всю историю ублюдку, который вертит информацией в своих целях, как хочет и когда хочет. Лишь бы не держать всё в себе.

Казалось, что иначе я просто взорвусь.

— Значит, несерьезно?

— Боже, нет… не знаю… — я запустил руку в волосы. — Почему ты мне помог?

— Скажем так, я знаю, что значит быть беспомощной марионеткой, — в темных глазах загорелся холодный огонек. — И этого не пожелаю никому.

— С тобой что-то сделали?

Поднявшись, Никита поплелся прочь из комнаты. Уже откуда-то из глубин коридора донеслось преувеличенно-спокойное:

— Надеюсь, ты не имеешь ничего против макарошек.

Я лишь хмыкнул в ответ.

Потому что на тот момент мне было наплевать — макарошки или цианид.

Мы сидели на маленькой тихой кухоньке. За окном светлело дневное небо, серебристо-синее, в мазках перьевых облаков. Я жевал что-то похожее на пасту, спагетти с томатным соусом, Никита догрызал бутерброд с докторской колбасой и хрустящим куском огурца. Доев, он порылся в шкафчиках и достал на свет божий девственную пачку сигарет.

Мне начинало казаться, что он и спать ложится с табаком в обнимку.

— В тринадцать я познал удовольствие быть жертвой педофила, — вдруг сказал Никита, дернув глянцевый язычок полиэтиленки. — Я помог тебе не потому, что хотел извлечь из этого выгоду. Просто быть жертвой — это полная херня.

— Прости.

— Сейчас выглядело, будто я пытался надавить на жалость, — хохотнул он. — Это было давно, так что забей. Ты сам спросил, а я не скрываю. Такую кучу дерьма трудно спрятать.

Он снова закурил, и снова — с болезненной обреченностью бесконечно ломкого человека. Немногие разглядели бы за его надменностью взрытые котлованы страданий, но я их видел отчетливо. Может быть потому, что мне самому сейчас было невыносимо плохо.

— У тебя… проблемы с легкими? — наконец, предположил я. — Больно дышать?

— Нет, — Никита покусал пирсинг в губе. — Я боюсь сигаретного дыма.

— Почему?

— Ну знаешь, — Никита открыл окно и повис на подоконнике, уперевшись в него локтями. Ветер взлохматил короткие, смолянисто-черные волосы. — Большие крутые мужики любят курить по любому поводу. Например, перед весельем с мелким пацаном.

— Он курил? — осторожно спросил я, чувствуя, что нагло и больно влезаю человеку в душу, но Никита раскрывался легко, как незажившая рана. Пусть это и случилось давно, его страхи, очевидно, стали его повседневностью.

— Ага, три-четыре штуки. Когда три-четыре сигареты отделяют тебя от полной дичи, это быстро врезается в психику. У меня зависимость, но реакция на дым осталась до сих пор.

— Его поймали?

— Ублюдка посадили, меня спасли, да. Одного из немногих его игрушек. И только потому, что у родных были деньги мобилизовать людей на поиски. Так что мне чертовски повезло в жизни.

— Почему ты рассказываешь мне такие важные вещи о себе?

— Ты не похож на того, кто будет мстить, да и… понравился. Не надумай лишнего, просто как человек ты интересный. Наверное, поэтому народ так любит о тебе судачить.

— Что говорят? Плохое? Хорошее? — я пододвинул к себе чашку с крепким растворимым кофе. Странно — Никита явно не был педантом, да и любил всякую шляпу вроде наклеек, но чашки у него были как на подбор, из дорогого фарфора, как и выставленная на видном месте посуда. В коридоре я заметил полку с внушительной коллекцией сувенирных тарелочек.

— Девки любят пожжужать на тему, кто с кем и в какой позе. Тебя они считают парнем недоступным и себе на уме. Многие выделяют, что ты в списке успевающих и одеваешься с иголочки, как модель, так что они тебя в эти самые модерн-модели и записали. Завидный, мол, но со сложным характером. И «боже, это пятно».

— Женщины, — я сделал челодлань, с трудом воздержавшись от челостены. — Пятно?

— Пятно — отрицательный изюм, детка. Даже если кто-то не знает имени, тебя безошибочно определяют по пятну. Кстати, я из-за славы решил отправить тебя к Соломонову, думал, он не станет клевать тех, кто на виду. Как видишь, ошибался.

— Да уж.

— Но с твоим хвостиком история веселее — к Даниилу с первого курса прилип образ полного отморозка с тараканами. Одно время я часто о нём слышал. И даже помогал кое-кому узнать, где он и кто он. Представить страшно, сколько у него этих тайных воздыхательниц, которые готовы на всё, только никак не решаются подойти.

— Я думал, наоборот. Он кажется легкомысленным и доступным…

— С твоей колокольни — возможно. А дамы любят высасывать из пальца целую эпопею и подогревать интерес. Я у них вообще чуть ли не подпольный наркобарон, пф.

Я встал. Вестибулярный аппарат всё ещё барахлил, но еда и никотин действительно облегчили общее разбитое состояние.

Мы помолчали. Никита плевал в окно, я — пялился на его узкую, как лезвие, спину. Прежней неприязни к нему больше не испытывал. Осталось только понимание и совсем ещё неокрепшая, чисто человеческая симпатия.

— Слушай… спасибо за всё. Ты сука, но не негодяй. И будет просто прекрасно, если всего этого больше не повторится.

— Пожалуйста. Домой собрался?

— Угу.

— Тебя проводить?

— До метро далеко?

— Минут десять.

— Тогда не стоит, с навигатором как-нибудь доберусь.

Наблюдая за тем, как я влезаю в пальто, Никита стоял неподалёку и выглядел немного устало. Мне кажется, начнись наше знакомство с менее бредового эпизода, со временем мы могли бы стать друзьями.

Хотя кто знает, загадывать не стоит.

— Не забывай о нашем договоре. Расскажи всё сам или это сделаю я.

— Я попробую, Никита. Давай, до когда-нибудь, если жив останусь.

И я ушел, а точнее — уполз на автопилоте, игнорируя все мыслительные процессы и сумбурные эмоции.

Разобраться в случившемся в своем нынешнем состоянии я был просто неспособен.

Два дня мне пришлось провести в полуспячке — отходил. Отходил, забравшись под тяжелое одеяло и ворочаясь с боку на бок, одним глазом пялясь в окно, на сырую, горьковатую осень, другим — на ленту новостей вконтакте.

Поначалу мать была готова меня придушить, но сжалилась, когда увидела на месте сына неспособное жить тело, расплющенное наковальней реальности и перехватив мой полный тоски взгляд.

Я дошел до того, что вечером второго дня утащил к себе в комнату клетку с Ньютоном, сидел на полу и методично, по штучке, скармливал ему всякое — семечки, арахис, ягодки.

— Что с тобой, Костя? — тихо спросила мама, сменив обычную суровость на мудрую материнскую заботу.

— Дурак, — ответил я. И вдруг понял, что больше не могу молчать. — Мам, мне надо тебе кое-что важное сказать.

Она зашла в комнату и закрыла за собой дверь.

— Слушаю.

— Ты всегда воспитывала меня, как человека терпимого к любым странностям. Так вот. Мне понравился парень…

— Даня? — очень точно, метко и больно подметила она. — Не смотри так, ты с ним как с девушкой поступил, когда привел к нам. Я не удивлена.

Мама присела рядом. Подбежав к ней поближе по погрызенной жердочке, Ньютон сунул клюв между прутьев.

— Что ж… Костя, ты имеешь право любить кого угодно. Хоть кошку. Я хочу наследников, но этот вопрос в наше время не стоит ребром.

— Спасибо.

— Только вот явно что-то стряслось, коль ты решил напиться до полуобморочного состояния.

Дома я решил придерживаться версии Никиты с глобальной попойкой, так что мама думала, что в недавнем бунте виноват подростковый максимализм и моя врождённая привычка драматизировать.

— Да, я изрядно напортачил…

— Прятки делу не помогут, — вздохнула мама, подсовывая Ньютону семечку. Привычка подкармливать его в моменты стрессов у нас была общая. — Выясните всё, да и дело с концом.

— Что бы ты выбрала… чтобы важный тебе человек остался в стороне и мучился или чтобы он знал правду, но пострадал ещё сильнее?

— Хм… — она покосилась на дверь. — Взять твоего папу — не знать правду для него самый большой стресс в жизни. Он умереть готов за истину. Так что в его случае ответ очевиден.

— Думаешь, это может быть хуже всего?

— Отношения ничего не стоят, если доверия нет, — деловито кивнула мама. — Даже с кошкой. Но Даня ведь не кошка и он отличный парень.

— Это верно, мам…

Она поднялась, потрепала меня по волосам.

— Тончика я заберу. А то у него из-за твоей депрессухи талия исчезнет. Иди сам лучше поешь.

И ушла, громыхая клеткой. Я ещё минут десять сидел в обнимку с тарелкой всякой фигни для Ньютона. А потом встал и понял — да. Надо разобраться.

И всё.

Хотя бы потому, что прятки делу не помогут.

Идея с самого начала была рисковой — я решил заявиться к Новикову без предупреждения, прямо так, не зная, дома он или нет. Сначала за дверью раздались шорохи Ритуси — она даже поскребла дверь, что можно было считать приветствием. Потом послышались медленные шаги и щелкнул замок.

Этих звуков мне хватило, чтобы умереть от волнения раз пять, а то и шесть. Так что когда Даня открыл дверь, пришлось тратить силы ещё и на то, чтобы всё-таки вернуться в мир живых.

— Нам надо поговорить.

Тут из-за его спины появился парень. Высокий, подкачанный, с растрепанными, чуть вьющимися светло-русыми волосами. Лицо, подернутое холодной сосредоточенностью, казалось непрошибаемой маской.

В возникшей паузе он потянулся за кожаной курткой к вешалке и начал собираться. Какое-то время провозился с молнией, а после, проходя мимо, молча пожал Дане руку.

Меня обдал спокойным, чуть насмешливым взглядом.

Я мог бы проигнорировать это, но почему-то его проницательно-понимающие глаза сбили градус моей решимости до позорного нуля. Поэтому я стоял, пялясь на свои ноги, таким образом пережидая приступ острой ревности и злости.

Даня этому важному процессу мешать не собирался.

— Ты притащился, чтобы помолчать? — наконец, не выдержал он.

— Признаюсь честно, ты бы ничего не узнал, — не знаю, почему я начал именно с этой, мало похожей на извинение фразы. — Но лучше от меня, чем от него.

— Чем от Никиты? — холод вновь резанул по ушам. Я перевел взгляд со своей обуви на Риту, усевшуюся у хозяина в ногах.

— Да. Дашь зайти?

— Давай вкратце и здесь.

— Вкратце, хех…

Я прислонился плечом к стене, чтобы чувствовать хоть что-то твердое. Потому что казалось, что окружающее пространство засасывает меня, как зыбучие пески.

— В профкоме был Володар, — наверное, со стороны мой рассказ был похож на перечисление пунктов какого-то стрёмного списка. — После концерта меня поймали его ребята. Я помню всё очень смутно. Они… а… хотели меня прижать, но Никита вмешался.

— И ты поехал с ним, чтобы отпраздновать?

— Я не…

С минуту я решался, стоит ли безопасность Новикова моего оправдания. Вдруг подумалось, что я мог преувеличить свою важность. Ведь могло статься и так, что он не стал бы вмешиваться.

Тем более теперь.

— Под наркотой.

— Что?..

Я поднял голову и поймал ускользающее отвращение в его темных глазах, юркое, как болотная гадюка.

Шуруп снова поспешил напомнить о себе. Даня меня не понимал.

— Не по своей воле. Они влили мне какую-то д-дрянь. Былневсебе, — я начал тараторить, больше не в состоянии справляться с волнением.

— Что значит, влили дрянь?.. Зачем? — голос изменился. Лёд тронулся, царапая нас обоих острыми гранями вспученных льдин.

— Они, кажется, хотели снять видео с моим участием, чтобы… чтобы Володар мог меня им шантажировать, потому что…

Всё. Дыхание сбилось так, что я не мог произнести ни слова — просто хватал воздух, задыхаясь.

Даня взял меня за руку, затащил в квартиру. Закрыв дверь, снял пальто с моих плеч. Неожиданно приобнял.

— Успокойся… успокойся же. Костя? Ты чего?

Меня мутило. Сам не понял, когда успел так стрессануть. Думал ведь, что подготовился к разговору. Как всегда — переоценил себя.

— Не знаю…

— Почему ты не рассказал мне?

— Не хотел тебя втягивать, но теперь…

Более-менее успокоившись, я оттолкнул его. Даня опустил взгляд и заметил язычок пластыря в вырезе моей футболки.

— Что это?

Попытка отпихнуть его локтем провалилась — Новиков без труда переборол сопротивление. Оттянул ткань, заглянул, нахмурился…

— Что это? — повторил он теперь уже севшим, тяжелым голосом.

— Порез, — выдохнул я.

— Это они сделали?

— Да…

Даня отступил на шаг.

Вдруг развернулся, пошел на кухню. Я осторожно двинулся за ним, словно охотник за собакой, взявшей след. Притормозил на повороте, но внезапный шум придал мне ускорения.

Грохнула посуда.

Даня сидел на корточках, согнувшись и зарывшись пальцами в волосы. Дышал урывками. Неподалёку валялись осколки разбитой кружки.

— Дань…

— Дай мне минутку, — прошептал он.

Я осел на стул. И вот странно, даже Рита не рискнула подходить к сгустку ярости в лице её хозяина, хотя никогда не упускала шанса до костей вылизать ему лицо, стоило этому самому лицу оказаться на досягаемом уровне. Она, как и я, лишь наблюдала за напряженной спиной с каким-то особым, глубинным пониманием.

Мне же стало легко и немного, самую малость, грустно.

Он правильно сказал — а что мы, в сущности, друг о друге знаем?

Если бы не Никита, я бы повел себя, как скрытная мразь. Даня же с трудом справлялся с эмоциями — я не видел такого ни разу в жизни и, если честно, никогда больше видеть не хотел.

— Покажи, — тихо попросил он, спустя самые долгие пять минут в моей жизни.

— Зачем?

Даня выпрямился. Когда он поднял взгляд, я понял, что каждым произнесенным словом влияю на эмоциональное равновесие и всего одним отказом легко расшатаю хрупкий баланс.

Поэтому я стянул футболку. Отлепил пластырь, поморщившись от мимолетной боли. Дал Новикову увидеть порезы.

Даня прижался лбом к моему плечу. Шепнул:

— Прости. Прости, я так разозлился. Я не должен был… не знал.

И затих.

Я закрыл глаза, боясь что мои собственные эмоции сожгут меня заживо. Это была последняя капля в море переживаний, но её оказалось достаточно, чтобы прорвало все плотины сразу.

Психика защитилась привычным способом:

— Ты всегда такой несносный, когда психуешь, придурок?

— Я всегда несносный, — Даня попытался вырулить на мою волну, но быстро скатился обратно. — Что мне сделать…

— Для начала объяснить, кто вышел из твоей квартиры несколько минут назад.

— Кто?.. А. Это был Лёша. Который мотоциклист. Мы с ним вроде как дружим.

Я отстранился, молча залепил ранку, натянул футболку обратно. Уткнулся взглядом в свои колени.

— Следующий вопрос. Ты вот так запросто решил, что я развлекался у тебя за спиной? Чем я заслужил настолько низкое мнение о себе?

Даня сделал круг по кухне. Взялся было собрать осколки, потом бросил это гиблое дело и сел возле тумбы, согнув травмированную ногу в колене.

— Мне тяжело доверять людям, я… представь: ты не ответил на сотню моих звонков, а потом Никита взял трубку и сказал, что ты никакой и валяешься у него дома. Что я мог подумать?

— Ты мог дождаться, когда я сам всё объясню.

— Я разозлился, — Даня больше не отводил взгляда. — Именно об этом я тебя предупреждал, тогда, в баре. Я не такой, каким могу казаться. Я просто… просто боялся, что при встрече сорвусь. Поэтому мне каждый раз приходится держать дистанцию, я не могу, это… моя агрессия.

— Что-то мне подсказывает, что мы бы опять подрались без выяснения причин? — с некой ноткой ностальгии спросил я.

— Запросто. Запросто, Костя.

Рита, почуяв смену настроения, прибилась к Дане сбоку. Я же сокращать расстояние не торопился — хотелось просто отдохнуть от всего, что случилось, и осознать, что дело поправимо.

Может быть, Никита не так уж и плохо поступил, вынудив меня прийти с поличным.

— Блэкджек… я… господи… — Даня закрыл лицо руками, прижав запястья к векам. — Прости. Тебе и так досталось, тут ещё мои заморочки. Всё это выглядит просто ужасно.

— Ну да, последние пару дней сказкой не назовешь, но я рад, что мы разобрались.

Я поднялся.

Даня, услышав мои шаги, тоже отскреб себя от пола. Догнал быстро — да я и не убегал особо, так, торопливо одевался.

— Куда ты?

— Домой.

— Подожди. Да стой же.

Он придержал меня в процессе напяливания обуви. Сразу испуганно отнял руку, видимо, решив, что надавил слишком сильно.

— Пожалуйста, не уходи сейчас. Я знаю, знаю, я мудак, и ты имеешь полное право злиться и напинать мне по почкам, но не уходи.

Стена вновь понадобилась мне в качестве опоры, иллюзорной защиты. Даня медленно, совсем как в то время, когда мы только начинали исследовать друг друга, прикоснулся к моей щеке.

— Зачем? — тихо спросил я.

— Потому что я без тебя дурею. И с тобой тоже дурею, но без тебя — сильнее.

— Куда уж дальше…

— Нет, нет… — он помотал головой и осторожно потянул меня к себе, позволяя пойти навстречу или не пойти. Я пошел. А куда от него денешься? — Как же трудно объяснить.

Прикрыв глаза и расслабившись, я наслаждался — Новиков гладил меня по затылку, без усилия прижимая к себе.

— Потому что ты дурак.

— Мне трудно, Костя. Трудно справляться с тем, что я постепенно… привязываюсь к тебе сильнее, чем к кому-либо раньше, — сумбурно заговорил он. — Мне надо сдерживаться на каждом шагу, чтобы не выглядеть тираном, но ты… с тобой как на аттракционах, когда слетели все крепления — фиг знает, какая мертвая петля станет последней. Я столько всего чувствую. Как контролировать это? И сейчас такой тупой, потому что испытываю лишь одно желание — убить тех уродов особо жестоким способом.

— Сейчас я рядом с тобой, здесь, и ты должен думать обо мне и успокоиться, — ответил я. — Иначе мне незачем здесь оставаться. Именно поэтому я не хотел тебе рассказывать. Ты чертова пороховая бочка.

— Прости.

— Я тебе не девка, которую можно просто так поморозить, а потом — приласкать, и всё наладится. Мне нужно время всё обдумать.

Мы замолчали, замерев в немой, бессмысленно-пустой секунде. В песочных часах жизни вместо песчинки вдруг оказался крупный камушек и перекрыл ход времени. Оно не то, чтобы потекло медленно — остановилось. Совсем.

А потом я выкрутился из его рук и мимолетно поцеловал в уголок губ, противореча своим, казалось бы, жестким словам. Наверное, со стороны мы выглядели как хреновы лебеди, и сопливо-розовая нежность момента вытащила из меня ухмылку отбитого на всю голову придурка. Даня повторил её, как отражение в зеркале.

— Никогда. Никогда больше я не поддамся на твои уговоры и не отойду ни на шаг.

— Мне не нужен вечный хвост, — я возвел очи горе. — И я всё ещё бешусь, так что, падла, не думай, что мы съехали с темы.

— Да плевать, главное, чтобы ты бесился где-нибудь неподалеку.

Я пнул его в коленку, выхватил ощутимый тычок в бок.

И мысленно поклялся, что больше ни за какие коврижки меня не затащат в профком. Ну их к дьяволу.

А Игнатьеву, чтоб его сожрал Соломонов, мои конспекты теперь будут только в мокрых снах сниться.

========== 16.2 - Спэшл: о прошлом ==========

Комментарий к 16.2 - Спэшл: о прошлом

Всё потому, что мне подали идею и я подумала, что это будет интересный эксперимент. Глава ни на что особо не влияет, только, разве что, рассказывает про инцидент с фингалом, так что её можно пропустить, если кому-то тяжело переключаться с героя на героя.

Кому интересно - приятного аппетита! :D

Писалось под “Stigmata - Не забывай”.

— Итак, ты хочешь сказать, что опять сбрендил из-за девчонки? — в обычной своей насмешливой манере поинтересовался Лёха, сворачивая спиралью фантик от карамельки. Дурацкая привычка — вечная тренировка многострадальной мелкой моторики.

— Так… — я потер переносицу, чувствуя, что ядовитая злость медленно стихает, а на её месте устраивается обычное раздражение. — Скажи-ка, ты гомофоб?

— Неа, — карамелька клацнула о зубы, когда он задумчиво осмотрел меня с головы до ног. — Намек понят. Ты сбрендил из-за парня. Колись, раз позвал, кто, что и нахера?

— Он мой одногруппник, — начал я. — Костя Тесаков…

— Имечко зашибись.

— Там не только имечко зашибись, поверь. Он весь целиком такой, что им зашибиться можно…

— Конкретики мне, конкретики, в чем проблема?

— Вот скажи — если к человеку тянет так, что все вокруг тупо меркнут, это серьезно?

— Ходят слухи, что да, — Лёша хохотнул. — Ты из-за пола сомневаешься?

— Я не сомневаюсь.

— Тогда в чем проблема?

— Да подожди ты, дай мысли в кучу собрать!

— Мальчик или девочка, в чем разница, дружище безобразница? Но, черт, я бы никогда не подумал, что ты увлечешься кем-то своего пола. Не похож…

Прекратить поток Лёшиных бесполезных комментариев, как обычно, не представлялось возможным. Вдруг вспомнились больничные времена и наши первые попытки ходить во время реабилитации — этот утырок приглянулся мне тем, что болтал без умолку, не давая скучать и ныть от жуткой боли. Хорошо, что нас связывало что-то кроме аварии.

Но сейчас мне самому требовалось высказаться, поэтому Лёху пришлось ограничить:

— Мы поругались. Всё мутно и я ничего не понимаю… зачем ему потребовалось ехать к этому ублюдку?

— Продолжай в том же духе, и я никогда тебя не пойму.

— Лёш, подробности тут и не нужны. Суть в том, что меня, кажись кинули, а я люблю. Люблю я, понятно тебе? Парня люблю.

Окно пришлось открыть нараспашку, несмотря на мерзкую погоду. Курить захотелось до тянущей боли в горле, а Лёша сигаретный дым аллергически недолюбливал.

— Как давно?

Хороший вопрос… давно ли…

Я хорошо помнил своё первое впечатление.

Увидел его возле деканата, где собиралась группа тогда ещё абитуриентов с «молочными» усами и тупыми взглядами ошалевших сов. Костя был весь из себя, с аккуратной стрижкой, в очках. Идеальные уголки рубашки, уверенные жесты, прохлада во взгляде. И, что удивительно, осознанность.

Увидел я, одним словом, ботаника. Нет, даже Ботанище.

— Даня.

Вспомнилось и ледяное, как рыбешка из проруби:

— Константин.

Небрежное рукопожатие. Мало того, что Ботанище, так ещё и высокомерное.

Кто ж знал, кто ведал, что в этом тихом омуте не черти — сам дьявол завсегдатай, ещё и со всеми своими демонами-приближенными…

— У него родимое пятно под глазом, что ли? — шептались девчонки неподалёку.

Костя меня совершенно не зацепил. До середины третьего семестра он был просто ещё одним странным малым, сновавшим на фоне студенческой кутерьмы среди всех остальных. Мрачным и до зубного скрежета умным. Пока однажды не выдал ни с того ни с сего:

— Ты индеец, туземец или кхонд какой-нибудь?

Я от этого вопроса так обалдел, что невольно прикусил язык. Сейчас-то понятно, что ему было скучно и хотелось развлечься за чужой счет, но тогда…

— Ты офигел?

— Ну, должно быть объяснение э-э-э… темноватости.

— Я ж не спрашиваю, откуда у тебя эта штука, — я ткнул пальцем под глаз.

— Так спроси, скрывать тут нечего. Копья метаешь? Танцы вокруг костра танцевать умеешь?

— Ага, каждый день так и делаю, как с магазина возвращаюсь с пакетом еды, — я поднялся и быстро добрался до его излюбленного места в глубине кабинета, неподалёку от шкафов. — Есть ещё остроумные комментарии?

— Ладно-ладно, мир… Или как там по-вашему? Тумба-умба, монь-монь?

— Тесакову пиздец, — печально подытожил кто-то из одногруппоты.

Я усмехнулся, с наслаждением восстановив в памяти, как изменилось его высокомерное лицо, когда прилетело неожиданно, но больно. Бил несильно — так, чисто для профилактики.

Костя ничего не сказал вслед, только прикрыл лицо рукой и сидел так минут десять, до появления преподавателя. Понимал, наверное, что сам нарвался и получил по заслугам.

Как оказалось — показалось.

— Дипломатичный метод решать проблемы с неугодными людьми — бить без предупреждения, — через пару дней высказался Костя. — Очень в духе аборигенов.

— Комментарии, как я погляжу, ещё не иссякли, — настроение было на уровень лучше, чем в прошлый раз, а потому я решил обойтись без конфликта. Глядишь, интерес пропал бы быстрее.

Тем более, фонарь на симпатичном лице Тесакова смотрелся так умопомрачительно и утонченно, что я невольно гордился своей ювелирной работой.

— По списку зачитать? Несколько дней шутки придумывал.

— Удиви.

— Я знаю кое-какую особенность мужчин из стран третьего мира: гордиться длинным достоинством, стесняться маленького мозга… и наоборот. Ты из какой категории?

— Раз так интересно, возьми и проверь.

— А я что делаю? Впрочем, уже видно. Маленький мозг как-то сразу заметен.

— А как же достоинство? Ненаучный подход какой-то.

Костя комично развел руками и вдруг ухмыльнулся так заразительно, так ядовито и весело, что вся моя злость исчезла. Он сидел на парте, слегка растрепанный, без очков, и красивый, мразь, как утреннее солнце.

— Может быть, я только начал.

— Какой-то нездоровый у тебя интерес.

— Мне правда любопытно, русские ли у тебя корни, вот и всё.

— Нет, — фыркнул я, незаметно для себя втянувшись в этот странный горьковато-злобный диалог. — Доволен?

— Почти.

Он притих, позалипал на потолок. И как только я убедился, что допрос окончен, продолжил в том же духе:

— А ты знаешь какие-нибудь полузабытые языки?

Я рассмеялся, вспомнив, как зародилось наше близкое общение.

— Он меня неистово бесил. Серьезно, я мечтал прибить его на месте. И даже пытался.

— Однако не прибил.

— Втянулся. Как мазохист. С ним всегда так — словно кактус жрешь…

Первая затяжка далась легко, но почему-то дальше дело не пошло. Чиркнув по уголку дома, я выбросил почти не начатую сигарету в пепельницу.

— Уже хочу с ним познакомиться. Очень интересно, как можно влюбиться в кактус.

— А по уши. Вот как.

Лёша вытащил новую карамельку из кармана толстовки, предложил мне. Я отмахнулся. Тихо зашуршала обертка. Моторика-моторика, как же тебя восстановить-то?

— Я всё ещё не понял проблемы. Ты сказал, что тебя кинули. Как это понимать?

— А он шляется черт пойми где с черт пойми кем. Третий день. Мы встречаемся, чтоб ты понимал, как всё запущено.

— Сам же сказал, что с ним непросто. Так чего ты ждал?

— Точно не обмана.

Злость снова поднялась из глубин сознания, знакомая, тяжелая и всеуничтожающая. Может и хорошо, что он третий день молчал. В таком состоянии я мог столько всего наговорить, что сам бы потом жалел.

Хорошо если наговорить, а не наделать…

— Даня, — Лёша встал, взлохматил ладонью свои косые кудри, подошел ближе. — Я тебя не первый год знаю. Не делай выводов раньше времени и не подкидывай дровишек. Мы вроде проходили, что ярость решать проблемы не помогает, помнишь?

— Ты о том случае, когда я на психах пытался уйти из больницы без ходулей?

— И о том тоже.

— Я хотел спросить. Насколько безнадежно всё выглядит со стороны?

— На восемь из десяти, — Лёша расслабленно облокотился на подоконник, поморщился, уловив слабый запах дыма. — Ладно, сказать, когда влюбился, невозможно. Но что он сейчас для тебя значит?

Что, спрашивается. Что Костя значит сейчас.

Я прислонился лбом к прохладному стеклу.

Ломкая улыбка. У него сложная — губы изгибаются, а глаза всегда острые, ртутно-холодные и смешинки в них зарождаются только в особых случаях.

Завораживающие руки. Худые и резковатые, с заметными косточками в линии запястья — кажется, что о них можно порезаться, но на деле хрупкие.

Он почти всегда чуть хмурится, беззлобно, но со стороны выглядит так, как будто каждая секунда его жизни полна сложностей и неразрешимых проблем.

Он терпеть не может свою фамилию, на дух не переносит красный перец и любой перец вообще, разбирается в технике, любит чай и латте, херово видит в даль, поёт как выпь, шутит как бог, постоянно печется о своем пятне.

Кстати о пятне, пятно у него… прекрасное.

— Да всё, Лёш. Он значит для меня всё.

— Тогда докажи. Раз вы даже встречаться начали, значит, что-то да между вами есть и эти гулянки могут быть самыми обычными гулянками. Ну, понимаешь, всем иногда хочется расслабиться чуть-чуть, потусить… а с тем, что он тебе важен, уже ничего не поделаешь. Если я скажу, что ты долбоёб, это тебя остановит?

— Нет.

— Вот и прекрати тупить. Кстати, как там твоя Маргарита поживает? Что-то её не видно.

— Она в своей комнате. Спит, наверное.

— Что ж, и слава бо…

Лёху перебила трель дверного звонка.

— Если это вдруг он, я сваливаю. Не благодари. Опознавательные знаки?

— У него родимое пятно под левым глазом.

— Понял. Ну так, иди открывай, чего встал столбом?

— А вдруг это и вправду он?

— Даня, вот сейчас ты выглядишь как полный идиот. Верный признак сильных чувств, ага? — он благодушно подогнал меня дружеским поджопником.

Деваться было некуда.

Да и зачем, собственно, если всё уже настолько безнадёжно?

========== 17 - Новые континенты ==========

Комментарий к 17 - Новые континенты

Моаи (статуя, истукан, идол) — каменные монолитные статуи на тихоокеанском острове Пасхи.

Я не нарцисс.

Другими словами, разглядывание рожи в отражении не входит в число моих хобби, но утром одной волшебной пятницы я проторчал у зеркала целых пятнадцать минут.

Началось с того, что я попытался оценить свою боевую отметину по шкале уродства от одного до десяти. За прошедшие дни она покрылась коркой и постепенно затягивалась розоватой кожей — выглядело удручающе. Где-то на восьмерочку.

Как бы избавиться от неё после полного заживления?

Нет, мне-то всё равно — шрам останется как напоминание о том, что не стоит доверять кому попало. Но вот Даньке эта хреновина серьезно подпортила нервы.

Его к моим травмам почему-то тянуло. Правда, настроение менялось, как у впечатлительной девочки в зоопарке. То он замирал, завороженный, то начинал свирепствовать, то просто рассматривал, то сходил с ума на ровном месте, мотая круги где-нибудь неподалёку.

Зататуировать эту хрень к черту или удалить…

Ко всему хорошему, в ходе осмотра обнаружилось, что с нынешней длиной волос я выгляжу неприлично педиковатым.

— Просто зашибись, — прокомментировал я данное открытие, вытянув особо длинную прядь с затылка. Щелкнул себя в зеркало и отправил фотку Даньке.

«Как лучше: налысо или оставить легкий армейский ёжик?»

«Рехнплася?» — ответил Новиков, на эмоциях промазав мимо сенсорной клавиатуры, — «Блин. Ты рехнулся?»

«Я похож на Бибера».

«Мне нравятся твои волосы! И я не имею ничего против Бибера. Его ненавидеть уже не модно. Сейчас в моде покемоны, а с такими патлами ты похож на Эша Кетчера. Хочешь кепку подарю?».

«Больной ублюдок».

«Не такие уж они и длинные».

«Если я не подстригусь, то в ближайший месяц превращусь из Блэкджека в Блэкпунцель».

«Что поделаешь, если тебе идет».

«Иди в баню».

Я положил телефон на полочку и вздохнул.

Похоже, поход к парикмахеру придется отложить. Да и с такой длиной пятно спрятать проще — небрежно кинутая прядка превосходно справлялась.

— Я думала, у меня сын, а не дочь, — возмущенно проворчала мама за дверью. — Хватит там марафет наводить.

— Ты чего так рано поднялась? — отозвался я, стерев уголком полотенца не успевшие высохнуть капли воды с лица.

— Мне надо успеть в банк. Костя, ты дрочить в ванной вздумал? Острых впечатлений захотелось?

Я поспешил надеть футболку, чтобы мама не увидела порез и вывалился в коридор — раздраженный и всё ещё сонный.

— Провокаторша.

— Копуша, — отбила она, и хотела было скрыться в ванной, но я впихнул ногу в щель между дверью и косяком.

— Скажи, я похож на гея? Волосы пора стричь?

Маман просканировала меня взглядом профессиональной модели. Думаю, за время своей непростой работы она навидалась такого, что я смотрелся даже скучновато.

— Ты хорошо выглядишь. Смазливый до зубного скрежета, но на работу в агенство я бы взяла. И лохматость к месту. В детстве у тебя вообще вот такие космы… — она провела по плечу ребром ладони, — отрастали. Мне как-то надоело всё время тебя стричь.

Я задумчиво покусал губу.

— Так на гея похож или нет?

— На стереотипного — нет. Просто не по возрасту миловидный. Но ты и с короткими такой, так что всё нормально.

Выпнув мою ногу из ванной, она показала язык и закрыла дверь.

Обласкала, называется.

— Эй, пятнышко!

Картина была такова:

Никита плелся со стороны столовой. Я флегматично наблюдал. Даня, похоже, никак не мог решить, то ли ему начать с карате, то ли стоит пожать Сапёру руку за относительную целостность моей скромной особы. То ли стоять, делая вид, что он вообще понятия не имеет, кто мы такие.

— Воу-воу, капитан, не бей, не собираюсь я красть твоё сокровище, — Никита поднял руки, заметив его метания. — Я хочу доложиться, что с Володаром возникли проблемы. Поэтому, будьте добры, держитесь подальше, чтобы больше не отсвечивать.

— Ты перестал скрываться? — я отбросил скепсис и изумленно захлопал ресницами. Если Никита подставился, чтобы освободить нас от гнета Соломонова, то у меня опять когнитивный диссонанс.

— Он так упрямо хочет поиметь со мной контакт, что грех не выйти из сумрака, — Никита расслабленно пожал плечами. — Зато тех двоих я уже вычислил и, считай, отчислил.

Мерзенькая ухмылочка на этот раз показалась вовсе не мерзенькой — лишь самодовольной, полной тихого удовольствия от справедливо сделанной гадости.

— Мне их не жаль. А что с Володаром? Дело усложнилось?

— Ну… скажем так, я исчерпал лимит доверия дяди, когда пожаловался на члена профкома. Отчислить его нельзя. Тем более, причин нет. Нет доказательств… забей, короче. Как твой порез?

Я перевел взгляд на Даню, почему-то возжелав убедиться, что он стабилен и не собирается входить в режим ядерной боеголовки.

— Порядок. Никита, будь осторожен, ага? Соломонов полный отморозок. В профкоме почти все…

Хотелось высказаться нецензурно, но мимо как раз проплывал Малинка, так что пришлось экстренно сруливать:

— …нехорошие люди. Это опасно.

— Приятно знать, что ты волнуешься обо мне, — Никита тоже перевел на Даню взгляд, в надежде поиграть с огнем и явно не понимая, что лезет не в огонь, а в тихо тлеющее жерло вулкана. Но Новиков пока что сохранял каменное спокойствие в стиле Моаи с острова Пасхи, видимо, смирившись, что теперь Никита в зоне доверия.

— Кэп, ты уже всё знаешь, верно?

— Знаю, — монотонно сказал Данька. — Спасибо, что не бросил Костю в беде.

— Боюсь, потом ты бы бросил меня через плечо.

Вулкан опасно загромыхал, так что я поспешил разорвать опасный зрительный контакт при помощи ладони.

— Проехали, — сказал я Никите. — Удачи там.

— Мне не впервой цапаться, так что без удачи обойдусь. Чао-какао.

Он помахал нам ладонью и поплелся по коридору, словно неторопливая сонная улитка, волочащая на плече свой черный депрессивный домик-рюкзак.

Дане пришлось брать тайм-аут, чтобы переварить разговор и успокоиться. Я видел, что он недоволен аннулированием обещания, но лишний раз пчелиное гнездо не ворошил. Лучше делать вид, что всё прекрасно. Или наоборот:

— Лёша, значит. Ты позвал его, чтобы отпраздновать нашу ссору?

— Ага, сидели, радовались жизни и тут ты приперся, — фыркнул Даня. — Я жаловался. И просил совета. Кстати, он хотел познакомиться с тобой.

— Чтобы ты потом нас заживо сожрал, потому что мы, видите ли, изволили дышать одним воздухом?

Новиков остановился и состроил подозрительную мину.

— Когда ты так говоришь, звучит немного… эротично.

— Ещё один намек, что я — гей-шлюх, и завтра ты проснешься с паяльником в жопе. Или даже с двумя.

— Если я пообещаю разбираться в ситуациях, прежде чем делать выводы, простишь?

— С твоими-то умственными способностями, боюсь, ты сам себя запутаешь. Так что отвали от меня. Не прощу.

Я двинул на кафедру, задрав голову так, что затрещала шея. Даня пошел следом.

— Кстати, — между делом бросил он. — Лёша скоро будет участвовать в неофициальных соревнованиях. Хочешь сходить на гонки со мной?

— Ого, он даже после травмы гоняется? — честно говоря, через минуту я забыл, на что обиделся, поэтому быстро вернулся к непринужденному разговору.

— Гоняется. Даже места призовые занимает.

— Хм, кажется, я слышу восхищение? Я недостаточно ревновал?

— О нет, только не снова.

Мы рассмеялись, чувствуя, как недавний инцидент сглаживается, затирается словами, привычной игрой на грани. Думаю, нам обоим больше не хотелось вспоминать, каково это — злиться друг на друга по-настоящему, поэтому мы старались высмеивать все больные темы.

Лично я вынес самое главное:

Наша связь уже намного глубже, чем я думал. Чем я мог представить и могу осознать.

И это, скорее всего, уже необратимо.

Возвращение к теме познания новых континентов произошло в субботу. После очередной на удивление плодотворной попытки разобраться с курсовой работой, мы сели на кухне отдохнуть и перекусить.

Не знаю, с чего всё началось, но моча Дане в голову ударила резко и без всякой на то причины. Мы сцепились над столом, пытаясь не то выкрутить друг другу руки, не то сделать крапивку, и превратились в сплетение пальцев и локтей, а-ля индийская богиня. В кульминационный момент я додумался укусить Даню за плечо. От неожиданности он дернулся всем телом.

И как-то так произошло, что мой прекрасный крепкий липовый чай брызнул во все стороны, а преимущественно — в мою. Светло-бирюзовый пуловер и ещё более светлые джинсы тут же превратились в пятнистую мечту копрофила.

— Даня! Бляха медная, чтоб тебя!!!

— Упс, — Новиков закусил губу, чтобы не заржать и потёр пострадавшую руку. Помимо укуса десерт достался и ему: повсюду на ярко-синей майке виднелись маленькие капельки.

Кряхтя и обтекая, я встал. Марго зловеще гавкнула за дверью — ревнивое сердце подсказывало, что у нас тут самый разгар веселья.

— Пошли отмываться, — сказал Данька, стирая с шеи сладкие разводы.

— В… вместе?

— А ты стесняешься?

— Да с чего бы? — моё упрямство сработало как команда «полный вперед на всех котлах» и через пару минут я с самым невозмутимым видом стягивал с себя одежду в ванной.

Даня так же спокойно забрал всё добро из моих рук и сунул в стиральную машинку. Затем стянул футболку — я имел наслаждение пару секунд наблюдать его лопатки.

— Найдешь переодеться что-нибудь? — спросил я, пока не видит, забираясь в душевую кабинку. Новиков встал, хрустнул шеей и не дал мне прикрыть за собой пластиковую перегородку.

— Потом — обязательно.

Нет, ничего такого, места хватало обоим — кабинка была выполнена с основанием в виде небольшой ванной, так что мы помещались без проблем.

Но. Но, твою мать.

Брызнула вода. Сначала почти ледяная. Я зашипел, отпрыгивая в сторону, и врезался ягодицами в дальний край. Даня со смехом дернул меня назад, под теплеющие струи. Сначала я был в бешенстве, но быстро заразился его настроением.

Накатило детство и озеро. Плавунцы, плоские камушки-лягушки, палки, чья-то мокрая псина…

Я упустил тот момент, когда обычная дурь трансформировалась в недоласки. Вода стала тёплой, руки Новикова — уже не загребущими граблями, а нежными тисками.

Он делал вид, что смывает с моего тела сладковатую чайную пленку. Правда, не было никакой нужды прикасаться к пояснице… туда не пролилось ни капли, ага.

Сначала я просто подставлялся. И кайфовал, постепенно теряя ориентиры и голову. Сильно, сильнее обычного хотелось снять напряжение — сказались переживания, да и просто влекло, тянуло…

Даня заговорил прямо на ухо, стараясь перебить шум льющейся воды:

— Сейчас будет очень смущающий вопрос, так что запасись кровью, чтобы как следует покраснеть.

Я идиотски хихикнул.

— Чего?

— Ты совсем-совсем ничего не знаешь об… этом? — он затяжным движением притянул меня к себе. — Никогда не?

Несмотря на размытую формулировку, я прекрасно понял, о чем речь. И да, румянец по заказу поспешил окрасить моё лицо.

— Нет, таких экспериментов над собой я не проводил.

Шум воды почти заглушил мой голос, но он всё расслышал.

И вдруг спросил:

— Позволишь?

Я, кажется, проглотил язык от волнения. Молчал долго — или мне казалось, что долго. Новиков времени зря не терял, гладил, слегка притирался, обнимал, без всякого давления, вынуждая успокоиться.

— А… что ты хочешь…

— Доверься мне. Тебе бы лучше… почувствовать, чтобы понять, действительно ли ты хочешь чего-то посерьезнее.

Я медленно выдохнул потяжелевший воздух. Знал ведь — сам не решусь, и если у него есть опыт, то всё в порядке.

— Ладно.

Даня отодвинул дверцу, порылся в тюбиках из тайника. Среди душей и гелей отыскалась смазка.

— Очень предусмотрительно.

— Мне нравится в ванной, — игриво ответил этот упырь.

— А э… м… а что мне делать?

— Для начала — не нервничать.

Он отставил добытое в тайнике сокровище.

— Легко сказать.

— Послушай-ка, — Новиков выключил воду. Теперь обнаженная кожа чувствовалась ярче, и я быстро покрылся мелкими мурашками. — Если тебе что-то не понравится, просто скажи об этом. Хорошо?

— Угу.

Я заткнулся. Заткнулся, потому что горячие ладони курсировали по моей заднице, ненавязчиво соскальзывая ниже. Свои неловкие руки, чтобы не мешали, пришлось сложить у Дани на плечах.

Если говорить о ласках, то мне нравились нежности — это я выяснил ещё в прошлый раз, поэтому расслаблялся. Постепенно, стараясь ни о чем не думать и ничего не представлять.

Потом пальцы Новикова скользнули в ложбинку между ягодиц, и я от неожиданности клюнул его в шею.

— Я понимаю, — шепнул он. — Это тяжело психологически, да? Всё в порядке. Ты можешь в любой момент меня остановить.

Закрыв глаза, я прислушался к себе.

Даня ненавязчиво касался, обводил по кругу вход в моё тело, заставляя медленно тлеть и привыкать к новым ощущениям. Это было интимнее всего, что я когда-либо делал с кем-либо, поэтому таращило не на шутку. Таращило всерьез. Но страх постепенно сменялся воспалённым любопытством.

Тихо щелкнул тюбик — Новиков справлялся одной рукой, так что моё участие было минимальным. Да и я был очень занят перебиранием целого вороха эмоций, от самых негативных, отрицающих, до пугающе положительных.

Но потом отвлекался — начал целовать шею… боже, его шея делала меня дураком. Постепенно перешел на плечи, нашел место укуса. Обнаружил, что мои зубы отпечатались на коже красными полумесяцами.

— Сначала может быть неприятно, — предупредил Даня. И медленно, так медленно, что я почувствовал каждый миллиметр, втолкнул один палец.

— А… — в голове зазвенело, так что первые секунды я не мог сориентироваться, где я и кто.

Вопреки ожиданиям, пока что в этом не было ничего сверхстранного — да, необычно, но терпимо.

Я даже выдохнул с облегчением. Краем уха услышал, как Даня сглотнул. Его член из-за смены положения плотно прижался к моему животу. Возбуждение незамедлительно всколыхнулось тугой теплой волной.

— Не знаю, что с тобой придется сделать… чтобы мы смогли дойти до конца.

— П… почему?

— Ты очень тугой. Горячо… блин… — Новиков потерся о мой висок. — Я так тебя хочу…

Нам требовалась передышка, поэтому я тоже уделил ему внимание — с трудом просунув руку между нашими телами и обхватив член у основания, слегка погладил.

— Я не настолько… хрупкий.

— Не больно?

— Нет…

После небольшой паузы он притянул меня ещё ближе, так, что мы целиком и полностью слиплись телами. Всей поверхностью. Надавил — проникновение второго пальца отозвалось болью, тягучей, приятно-неприятной. Непонятной.

— А так?

В его голосе звучал вызов.

— Уже… интереснее, — выдавил я, в поисках опоры обхватывая Даню двумя руками. Сердце, словно ужаленное огромной пчелой, распухло, мешало дышать. И билось с такой силой, что отдавало в горло.

— Не сжимайся, — интимно шепнул Даня, целуя куда попало. Я окосел от его ласки, но был будто оторван от тела. Мышцы не слушались.

Двигать пальцами он начал, только дождавшись, когда я перестану судорожно стискивать его плечи и волосы.

На большее не пошел и извернулся так, чтобы успевать всюду — и сзади, и спереди.

Я был в полубреду. Тыкался в его уши, в ключицы, где-то целовал, где-то кусал, когда чувствовал себя слишком странно. А потом Даня добрался до простаты.

Практически всё, что я испытывал, было незнакомым, новым. Я проваливался в пространстве, бессмысленно пытался от чего-то защититься, боялся и хотел, психически ломался — всё вместе привело к тому, что был чувствителен, как обнажённый нерв. И удовольствие, которое я получал, потихоньку лишало меня рассудка.

— Если тяжело кончить, скажи, я вытащу…

«Скажи», предложил он. Какое там скажи, я в сознании-то держался с трудом.

Перед глазами замелькали темные мелкие звёздочки, похожие на крупные пылинки. И оргазмом накрыло, как тяжелой каменной плитой. Если бы Даня не удержал, я бы скатился по покрывшейся конденсатом кабинке и утек в слив.

— Не пойму, что с тобой творится, — прокомментировал увиденное Новиков. — Псих…

От зашкаливающего количества эндорфинов в крови, я был готов на любые риски. И это самое «псих» расчехлило какой-то туманный сгусток моей решимости.

Я опустился на подрагивающие от напряжения колени.

— Эй…

Решил:

Безумствовать — так на всю катушку. И, уверенно обхватив крепкий член ладонью, взял в рот.

Новое открытие было таким: в этом нет ничего мерзкого. Бархатистая тяжесть на языке, «твою же…» — слабым сорвавшимся голосом, интересное ощущение власти…

Всё сложилось в мозаику.

Я отсасывал ему на наркотически-пьяной волне, не похожей ни на что. Состояние напоминало отчаяние в извращенной форме. Наверное, что-то похожее испытывают любители экстремальных видов спорта.

Хотя то, что я делал, спортом назвать трудновато.

Даня цеплялся за металлическую ручку, упирался в дверцу. Упомрачительно уязвимый, напряженный до последней мышцы в теле. Выражение лица изламывалось в приятную боль.

Сам процесс оказался непростым, я даже пожалел порноактрис. Полностью взять не получалось, приходилось прерываться, чтобы ласкать рукой, спина, шея и челюсть быстро затекли. Зато надорванные вздохи и полухрипы…

В общем, это того стоило.

Даню дернуло мощно, как от удара током. Он сполз вниз, неудобно облокотился на бортик и дышал-дышал-дышал, пока я стирал с губ сперму, как элитная шалава — помаду. Стирал и беззвучно смеялся.

Вода быстро смыла следы нашего сумасшествия, но настроение никуда не делось, и мы провели в ванной еще добрые полчаса, просто тискаясь и целуясь. Этот последний раунд был самым развратным — я успел забыть о смущении, а у Даньки, кажется, съехала крыша и даже записку не оставила на прощанье.

В себя мы приходили на кухне.

Я встретил свои воспоминания с видом английского сэра и убийственным «ничего не знаю, господа, это был не я», поэтому от шока был временно защищен. Даня защититься не успел, а потому ловил глюки на обоях добрых десять минут, пока не обнаружил, что Рита со скуки кусает его за ляжку.

— Ты вроде кончил, — вдруг заговорил Новиков. — Но как ощущения? Понимаешь, что «тот самый грязный гейский секс» — это даже примерно не то же самое?

Английский сэр всё ещё упорно не хотел покидать мой разум. Он сёрпал чай, оттопырив мизинчик, и примеривался к эклеру на фарфоровом блюдце. Заявлял: «Это был не я, но, предположим, чисто гипотетически, я знаю, о чем речь…»

— Догадываюсь.

— И?

— Мне не было… было нормально.

— Нормально хорошо или нормально плохо?

— Нормально хорошо.

— Есть что-то, что тебя пугает?

— Как ты сказал, это непросто чисто психологически. Но я не почувствовал ни унижения, ни… короче, всё хорошо.

— А вот меня ты чуть не убил нафиг, — Даня покраснел, и английский сэр ну очень наигранно захохотал. — Нельзя же так сразу!

— Стоило подготовить? А-э-э, господин, сейчас я встану перед вами на колени, но вы не подумайте, что я хочу попросить вашей руки. Меня привлекла одна выдающаяся часть вашего тела. Хочется сделать с нею всякое такое, так что не упадите, пожалуйста, в обморок?

— Ни слова больше.

— А как иначе? Тем более я как-то особо не думал, знаешь ли.

— Потому что ты псих.

Дабы не потерять свой «щит», я сам превратился в сэра и стал попивать чай с оттопыренным мизинчиком.

— Но боже, Костя, это было очень. Очень.

— Очень что?

— Приятно… — на самой границе слышимости шепнул Новиков. — Когда я думал о нас с тобой, даже не предполагал, что ты настолько страстный. Сердце-сердечко.

— Сердце-сердечко, — кивнул я, наконец, ликвидировав сэрскую подушку безопасности и приняв удар. Глюки нагрянули прямо в чашку, так что теперь я сидел, рассматривая пляски чаинок на дне.

Что ж, мне уже не в первый раз кроет чердак под действием феромонов Новикова. Плавали-знаем… ещё поплаваем.

Я не был влюблен. Я любил. Любил уверенно и глубоко. О чем и решил сообщить, с грохотом пододвинув стул поближе.

— Даниил Егорович.

— М? — он посмотрел на меня в упор. Медовый цвет из-за обилия света заливал радужку почти полностью. Взгляд был растерянный. Чуть влажные волосы прилипли ко лбу острыми темными стрелками — я тронул их кончиками пальцев, сдвинул вбок. Затем скользнул по виску, убрал пряди за ухо, зацепив взглядом маленькую родинку.

Даня не выдержал.

— Ну чего ты?

Я прижался виском к его виску. Сказал:

— Всё потому, что я тебя действительно люблю.

Мы не говорили этого не по телефону, так что я позволил себе посмаковать и накинул сверху ещё одну гирьку:

— Очень люблю.

Несмотря на волнительные слова, это был спокойный миг. Миг-передышка, миг-обманка.

— Ты понимаешь, что после таких слов я тебе покоя не дам?

— Пусть. Я вспомнил кое-что. Тогда, под наркотиком, когда мне угрожала опасность, я подумал, что теряю время на сомнения. Очень много времени. Каждый раз… миллион «а что же будет». Они ни к чему, потому что я счастлив. А был бы несчастен — не мучился бы сожалениями о не сделанном.

— А я не просто люблю, — сказал Даня. — Я тебе принадлежу. Со всеми потрохами. Даже если мы находимся далеко друг от друга, этого уже не изменить. Прости.

Мы замолчали. Больше слов не нашлось, да и не было нужды — сказанное заполнило все пустоты в душе, уничтожило тревоги.

Тем чудесным вечером мы оба сломались и обрели новую целостность.

Пусть ненадолго — она была.

И это стало самым лучшим чувством, какое я только испытывал в своей жизни.

========== 18 - Возможно, новый друг ==========

Почему я ненавижу фанфики, спрашивается?

Да потому, что это жуткая херня, вроде треш-аниме или топ-обзоров на ютубчике. Дрянь, в повседневной жизни совершенно бесполезная, но по какой-то таинственной причине затягивающая с головой.

Допустим, я никогда не был любителем длинных сериалов. Как по мне, завершенные и логичные истории куда приятнее — краткость сестра таланта. Да, вместить в полтора-два часа отличное приключение не так-то просто. Но растянутым серийникам под сто-двести серий я предпочитал полноценные фильмы, пусть и с сиквелами. К примеру, тот же новый Стар Трек.

И вот черт же дернул поискать фанфики на тему…

— Дань, почему слэш так популярен? — доебался я, скурив первую попавшуюся работу с кучей лайков и довольно высоким рейтингом.

— Неправильный вопрос…— пробормотал Новиков.

Голос в трубке был такой сонный и теплый, что в животе за пару секунд сформировалась сверхновая. Или даже две?

Ощущение вынудило принять горизонтальное положение и с интересом прислушаться к себе. Если это и есть те самые «бабочки любви», то я бы их назвал скорее летающими гиппопотамами.

Получается, у меня фетиш на сонный голос?

— То есть?

— Почему любовь так популярна, ты хотел спросить… — Даня зевнул в трубку, и я покрылся мурашками от загривка до поясницы. — Любовь… всех волнует любовь. Она популярна в принципе. И всегда будет.

— Спал что ли? — слушая его лопотание, я постепенно отвлекался от темы — мне становилось не важно, что именно он говорил, лишь бы говорил.

— Угу. Ты меня разбудил.

— Я могу перезвонить завтра.

— Не, я не упущу возможности с тобой поболтать. Ты редко звонишь не по делу.

— Боже, тебе общения не хватает? Мы видимся почти каждый день.

— Но… в универе. Там я не могу сказать тебе что-нибудь эдакое… еще я страдаю от недостатка лапанья.

— Зато ты всё наверстываешь, когда я у тебя в гостях, рукобляд, — я начал ёрзать на одеяле, почему-то не чувствуя себя комфортно ни в одной позе.

Даня расслабленно хохотнул.

— Кстати о птичках, скажи, ты когда дрочишь представляешь что-то привычное или… новенькое?

— Что ты имеешь в виду под «новеньким»?

— Я обнаружил, что нежные девочки меня не заводят так, как заводит твой голос. Вот прямо сейчас обнаружил. Прямо в трусах.

— Ты чертов изврат, — я едва сдержал смех — сам не лучше, ей-богу. После небольшой паузы, тихо добавил:

— Это уже отклонение психики, Даниил Егорович…

— Блэ-э-э-э-э-экдже-е-е-ек. Ещё немного и я буду называть тебя Джек Дениэлс, потому что ты как алкоголь — без тебя плохо, с тобой хорошо, но перебарщивать нельзя, а то потом сплошная головная боль.

— Нет уж, давай оставим как есть. Кстати, рано расслабился. Я всё ещё злюсь на тебя за ту девицу.

— А что такого?

— Ты дал свой номер.

— Но это не значит, что я буду поддерживать с ней связь.

О девице вспоминать было неприятно — я стоял неподалёку и лично наблюдал сцену знакомства.

Да, Новиков не мог послать её к черту — это было бы грубо и некрасиво по отношению к вежливой девушке, а он слыл няшей муняшей и всё такое.

Да, она всего лишь хотела узнать, сможет ли он поучаствовать во флешмобе.

Да, она была просто милашкой, посчитав, что флешмоб — отличный повод для знакомства с этой звездой-пиздой.

Всё я понимаю.

Но. Но, твою же мать.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Отпусти-и-и и забу-у-удь, — хрипло провыл Даня, каким-то чудом почти попадая в ноты. — Что прошло уже не верну-у-уть.

— Дебил, — я фыркнул. — О. Вспомнил. Любовь любовью, но почему слэш так популярен-то?

— Я уже ответил — популярна любовь в любом виде. А с жанром так, потому что среди фикрайтеров больше девчонок, им доставляет…

— Ладно, будем считать, что этот ответ меня устраивает.

— Справочная гей-служба всегда к вашим услугам. Только что теперь делать с обнаруженной… проблемой?

— Правая Рука, я выбираю тебя?

— Я бы предпочел другого покемона. Но его надо ловить, понимаете ли.

— Совсем уже крыша поехала? — я не выдержал и захохотал, давясь воздухом. — Даня, какой же ты, а…

— Прости, — усмехнулся он. — Я просто маюсь. До сессии остался месяц, а в голове ни одной полезной мысли. И всё из-за тебя.

— Забыл упомянуть, что и полезные мысли в твоей голове иногда водятся тоже из-за меня.

Даня ответил после небольшой паузы — тихо, немного невнятно.

— И не поспоришь.

— Засыпаешь?

— Угу… глаза слипаются.

— Тебе колыбельную спеть или сказку рассказать?

— Боюсь, уснуть это не поможет. Поешь ты хреново, а сказки наверняка будут жуткие.

— Есть ещё более мучительный вариант — я могу спеть тебе жуткую сказку. Тили-тили-бом…

— О, боже, нет. Я не усну, а потеряю сознание из-за ушного кровотечения.

— Тогда ложись с миром… не вынуждай прибегнуть к крайним мерам.

— Ладно. Спокойной ночи, Блэкджек.

— Ага, ночи.

Я сбросил и уставился в потолок.

Мается он.

Кто из нас двоих больше мается — вот вопрос на миллион.

Да, читал я много.

Не только фанфики, конечно. Книги, статьи. А что ещё делать в дороге или на особо унылых парах?

Собственно, когда мой сотовый оживил тот необычный звонок, я читал, приткнувшись к задней перегородке в углу автобуса. Википедия охотно раскрывала все тайны мезосферы. И, как назло, на самом интересном месте браузер накрыло цифрами незнакомого номера.

Сначала я упрямо потянулся сбросить — после истории с Соломоновым рисковать не хотелось. Но внутреннее чутье, видимо, та самая распиаренная интуиция заставила перенести палец к другой стороне экрана.

— Да?

— Костя, — тяжело выдохнула трубка. — Надо же, ответил… это Никита.

Я хмыкнул.

— Здравствуй.

— В тот раз… я сказал тебе, что ты ничего не должен, ага… — говорил он странно. Надрывисто, устало. Я заволновался и начал вслушиваться. — Но, если можно, я попрошу тебя об одном одолжении? Это в последний раз.

— Ты в порядке?

Вопрос был тупым в сотой степени — Никита был не в порядке и это понял бы даже умственно отсталый.

— Относительно, — после небольшой паузы выдохнул Сапёр. — Соломонов меня чуточку отделал…

— Где ты?

Я встал и оплатил проезд, намереваясь выйти на следующей остановке. Никита тем временем туманно описал своё местоположение.

— Тебе машина нужна?

— Машина сюда не проедет, дорога в говно… мне бы… мне бы кто-нибудь помог добраться до проезжей части, а оттуда я сам как-нибудь…

— Тебе, может, скорую надо?

Автобус остановился, и я выскочил на улицу. В лицо ударил прохладный ветер, немногочисленные люди на остановке не обратили на меня никакого внимания — мелочь, а приятно.

— Нет, в больницу я не поеду. Всё нормально, просто идти не могу. Дома отлежусь.

Я быстренько прикинул варианты. Был один — так сказать, рисковый план. Но раз речь идет о серьезных проблемах, думаю, Даня не станет воротить нос.

— Я сейчас кое-что попробую и тебе перезвоню, ага? Не вырубись.

— Лады…

Я сбросил и сразу же набрал Новикова.

— Городская психбольница номер пять, — отчеканил этот придурок вместо приветствия. — К вам уже выехали санитары.

— Пообещай, что не убьешь.

— Обещаю. Наверное. Что случилось? — тут же встрепенулся он.

— Никита позвонил… его побили и он, судя по всему, на ногах не стоит. Просит помочь. Выручишь?

Даня молчал секунд тридцать. Я терпеливо ждал, глядя в окна чужих квартир по другую сторону улицы.

— Мы с Лёхой можем забрать его на мотоциклах, — наконец, предложил Даня. — Нужно пустое пассажирское. Если всё так серьезно, почему бы не вызвать скорую?

— Говорит, машина не проедет по дороге, а идти он не может. И в больницу не хочет.

— Мало ли, что он там хочет, — злобно прошипел мой ненаглядный и неистовый. — Костя, только потому, что он тебя вытащил. Только, блядь, потому.

— Я тоже только потому. Он сам всё это заварил, да, но… я тоже виноват.

— Знаю. Где ты сейчас?

Продиктовав адрес, я присел на освободившуюся лавочку на остановке.

— Приедем минут через десять. Жди, — сказал Даня.

И сбросил.

Лёша запечатлелся в моей памяти эдаким ледяным принцем, которому нет дела до плебеев и существ низшего ранга. Но он умудрился исправить это впечатление за первые пару минут знакомства:

— Что за мальчика спасаем? — спокойно поинтересовался он после процедуры рукопожатий. Голос звучал не просто мелодично — настолько приятно уху, что даже как-то бодрил.

— Мальчика-проблему, — вздохнул я.

— Мальчика-мразь, — поправил Даня, доставая запасной шлем.

— А зачем?

— Я ему должен, — я разместился на пассажирском у Новикова за спиной.

Больше мы не стали тратить время на болтовню — в конце концов, от нас зависела чья-то жизнь. Это прояснилось тогда, когда мы прибыли на место, проворотив полгорода и небольшой труднопроходимый квартал по вязкой сырой земле.

Никита нашелся на крыльце недостроя.

Он сидел и смотрел на тусклое ночное небо, с частотой в несколько секунд стирая с подбородка кровь и умудряясь при этом еще и смолить. Нижняя губа припухла и кровоточила, не прекращая, серьга была выдрана с корнем. Правая штанина порванных джинсов закатана до колена. Нога в полумраке выглядела ужасающе — вся в кровоподтеках, отекшая. Судя по всему, били прицельно и специально, чтобы не мог далеко уйти.

— Ого, целый эскорт, — заметил Никита. — Я почти поверил, что приехали добить.

— Доставайте биты, он уже догадался, — сказал Новиков, сняв шлем.

К нашему всеобщему удивлению первым без лишних вопросов к пострадавшему причалил Лёша. Молча перекинул его руку через шею, помог подняться.

Вставали они тяжело — Никита тихо рычал сквозь зубы, а потом с минуту отплевывался от крови, стараясь никого не запачкать.

Я подхватил его с другой стороны. Даня вмешиваться не стал.

— Зачем на мотоциклах… хотя да, но я бы не догадался… — шепелявил этот несчастный, пока мы помогали ему безопасно устроиться на пассажирском у Лёши. Сигареты пришлось отобрать, на что он протестующе замычал.

— Это тебя Соломонов так? — спросил Даня.

— Не он один, всей своей детсад группой, — со злым весельем ответил Никита. Он назвал свой адрес, но Лёша отрицательно мотнул головой.

— Едем в травмпункт. Я уже слышал, что ты против, так что не трать силы. У меня есть знакомые. Подошьют и загипсуют без лишних вопросов.

— Нет, я не…

— Я за рулем, — спокойно прервал его Лёша. И почему-то у Никиты не возникло желания спорить. — Держись крепче.

Затем он обратился к нам:

— Поедем медленно, а то вдруг отрубится.

— А ты не из наших? Постарше будешь? — после небольшой паузы спросил Никита. Мы с Даней успели сесть на мотоцикл и были почти готовы пришпорить металлического коня, но я отвлекся на болтовню многострадального.

— Да, — ответил Лёша.

— Тогда придется побыть у тебя в долгу… — сказал Никита и, наконец, затих. Он явно чувствовал себя неудобно из-за постоянно кровоточащей губы и капель, которые так или иначе попадали на Лёшину кожаную куртку и мотоцикл, но тот невнятные извинения проигнорировал.

Возвращались мы раза в три медленнее. Выбрали другой, более безопасный и длинный путь. На объезде повезло — самые неприятные дороги с вечными пробками оказались проходимыми.

По прибытии я сбегал в аптеку, чтобы прикупить влажных салфеток с бинтами. У кабинета первичного приёма толпилась небольшая очередь.

Никиту мы сгрузили на скамейку — люди, увидев его, посторонились и посмотрели с беспокойством.

— Может, ему скорую? — пробормотал кто-то из толпы.

Никита криво заулыбался и замахал руками, показывая, что цел-здоров.

— Я не ранен, это кровь из губы, фигня.

— У тебя колено выбито, — подметил Лёша. — Хорошо, что у моего знакомого сегодня смена. Тебе повезло.

— Не нудите, — отмахнулся Никита, влажными салфетками стирая разводы с подбородка и шеи.

Выглядел он удручающе. На десять из десяти по моей личной шкале. И, помимо прочего, страдал от внутренних повреждений — придерживался за живот, слегка сутулился, морщился от каждого движения.

— Спасибо за помощь, долг возвращен и переуплачен, — вдруг сказал он, поднимая тяжелый взгляд. — Дальше я сам.

— Нет, — заупрямился я.

Даня покосился, но ничего не сказал.

— Не сердобольничай, — фыркнул Сапёр.

— Я останусь не потому, что мы что-то там друг другу должны, — больше я ничего слушать не хотел, поэтому повернулся к «извозчикам». — Если что, можете не ждать. Это затянется, если его будут гипсовать.

— Да ладно, раз так, я тоже подожду, — вздохнул Даня.

Лёша просто пожал плечами. Никита почему-то начал пилить его взглядом — то ли с неприязнью, то ли с подозрением, то ли ещё что в голову взбрело.

А потом я заметил странное — он отвел взгляд и потер веки пальцами. Я всегда так делал, когда хотел подавить желание разреветься.

Наверное, всё потому, что у него просто не было хороших друзей.

Через три с половиной часа мы стояли под окнами квартиры пострадавшего в полной тишине и курили. Не все, конечно — Даня и Никита, притом Никита третью по счету.

Когда он потянулся за четвертой, Лёша внаглую вытащил пачку из его руки и с каменным лицом бросил в урну.

— Пошли, помогу наверх подняться.

Это было сказано настолько уверенно и спокойно, что ни у кого не нашлось слов, чтобы возразить или возмутиться. Зато шутить силы ещё остались.

— Ты Чип или Дейл? — ехидно улыбнулся Никита. Губу ему зашили, а ногу вправили и загипсовали, так что он маленько оживился. Даже глаза заблестели с привычной остротой.

Даня ткнул пальцем в мою сторону.

— Я точно знаю, кто Гаечка.

— Ой, да заткнись, — беззлобно огрызнулся я.

— Ребят, спасибо, а… я правда… как-нибудь сочтемся. Я найду способ.

— Прекрати. Никто ничего с тебя не требует.

Лёша в очередной раз помог Никите подняться и попер его к подъезду. Мне начало казаться, что он получает какое-то извращенное удовольствие от помощи людям. И судя по тёплому взгляду Дани, я был не сильно далёк от истины.

Мы проводили Никиту до двери. Лёша сунул свою визитку. Я заметил, что пальцы на правой у него сгибаются плохо — наверное, последствия аварии, проблемы с мелкой моторикой.

— Если понадобится помощь с врачами, позвони, у меня много хороших контактов.

— Ого. А просто так, поболтать — можно? — поинтересовался Никита.

Я ждал очередного прохладного комментария, но Лёша вдруг улыбнулся уголками губ — аккуратно и загадочно.

— Почему нет?

Эта ночь страшно вымотала всех нас, так что попрощались практически там же, у подъезда. Сначала Даня собирался отвезти меня домой, потом передумал и увез к себе. А я был уже настолько никакущий, что чуть не уснул на заднем сидении его мотоцикла.

— Странный он какой-то, — позже, расслабившись на диване, сказал Даня. — Вроде придурок придурком, но не то, чтобы совсем.

— Он не плохой. Мне его немного жаль.

— Точно только жаль?

— Дань, сейчас ревность не к месту.

— Просто я не помню, чтобы ты о ком-то так волновался…

Недолго думая, я сел рядом и локтем уперся Новикову в грудную клетку.

— Хорошо, давай по-честному. Он мне нравится как человек. Никакого особого интереса, ничего такого. Просто как личность. Понял?

Даня прикрыл глаза предплечьем, немного помолчал.

— Думаю, да, — эмоция была подавлена, прогресс в искусстве самоконтроля на лицо. Хотя, может, он просто хорошо играл. — Выглядишь уставшим. Пошли переоденешься… и спать.

Новиков потрепал меня по голове, как шкодливого кота. Захотелось растечься в лужу у него на груди, но каким-то магическим образом я сохранил форму и даже непринужденно-расслабленное лицо.

— А ты?

— Прогуляюсь с Марго и вернусь. А то придется через два часа опять вставать — я этого не вынесу.

Я наблюдал за ними в окно.

Мисс кариес подземного мира была сонной и раздраженной — дергала Даню на себя, скакала через лужи, будто специально обрызгивая ему джинсы. Ничего удивительного, эта чертова псина была недовольна тем, что её разбудили для прогулки посреди ночи.

Я взял сотовый и обнаружил несколько сообщений в чате. Никита опять писал с другого номера. Судя по всему, у него было два телефона и в каждом по две симки. Хотя хрен его разберет.

«Хороший ты человек, Пятнышко. Если вдруг что, обращайся. Помогу».

Следующее сообщение шло вдогонку:

«Просто как друг».

Я усмехнулся.

«Понял. Выздоравливай…»

И, немного поколебавшись, добавил в отместку за дурацкое «Пятнышко»:

«Мистер Пиньята».

«Вот это не в бровь, а в глаз :)»

Отложив сотовый, я с головой укутался в одеяло. И отключился, едва услышав щелчок дверного замка.

========== 19 - Провокации ==========

Комментарий к 19 - Провокации

Я нашла его, нашла-нашла-нашла. Никого ближе на просторах интернета не видела и, думаю, искать бессмысленно, потому что это ОНО процентов на 90!

Ваше видение может не совпадать с моим, но вот так Данька видется автору:

https://pp.vk.me/c626625/v626625693/2dc32/TckNYPedLrA.jpg

Ащаща. Спасибо за внимание :D

Так уж повелось, что все пробуждения у Даньки неизменно превращаются в маленькие спектакли, полные приключений и щекотливых ситуаций. И этот раз, естественно, исключением не стал.

Когда я разлепил глаза, то первым делом наткнулся на криповый изучающий взгляд. Я не просто испугался — чуть не кончился прямо там, на диване, под теплым одеялом, ага.

Даня лежал на боку, подперев голову рукой и пырился на меня своими фальшивыми глазами, как на первый, сука, подснежник, вылупившийся из сугроба в конце столетней зимы.

— Ужас, — прохрипел я. — Давно… кхм… наблюдаешь?

— Минут двадцать. Доброе утро, — мурлыкнул Новиков. — Поверить не могу. Ты такой милый, когда спишь…

— Я не милый. Вообще никогда. Понял? Я суров… как Эверест, — я потер затёкшее запястье и приподнял голову, рефлекторно ища взглядом настенные часы. — Сколько времени?

— Часов десять. Не вертись, Завражин пары отменил, а на физ-ру можно не идти. Ты в курсе, что у тебя глаза бесцветные?

— Чего? — информации оказалось слишком много, и обрабатывать её спросонья я не успевал физически.

— Бесцветные. Обычно серые глаза… с оттенками. А у тебя они монохромно-серые. Хотя зануде в самый раз.

Он дернул прядь моей челки и насмешливо улыбнулся, чем активировал самое ворчливое существо на планете Земля и на всех орбитально-прилегающих небесных телах.

— Специально обесцвечивал, — взъершился я, обходным путем покидая разложенный диван. — Зато от твоих цветовых переходов с ума сойти недолго, индеец недоделанный.

Как только я завершил утренние дела, слегка задобренный тем фактом, что Новиков приобрел мне зубную щетку, мы вернулись к провокациям:

— Кстати, я поступил как настоящий рыцарь и выручил твоего нового друга из беды. За это полагается награда? — вытирая свежевыбритую рожу полотенцем, спросил Даня.

— Оплата, конечно же, натурой? — я скептически поднял бровь.

— Мог бы и тортиком расплатиться, но я и натурой возьму.

— То есть тебе что тортик, что я — всё одно?

— Нет, я не интересуюсь выпечкой в таком плане. Хотя, наверное, ощущение ничего так. Ну, присунуть в крем между коржей…

— Нет слов, — я откопал на полке тонкую деревянную расческу, начал вычесывать патлы, но с непривычки к материалу запутался в собственных волосах. — Бля.

— Утреннее рукожопие? — усмехнулся Данька. — Стой смирно.

Пока он распутывал колтун, я прислонился к косяку и наклонил голову вперед. Момент, когда расческа была извлечена, упустил, и всё потому, что Новиков нагло воспользовался моментом доверия — сунул руку под футболку, погладил меня, как собаку, по спине.

— Так где моя награда?

— Попробуй возьми, — сказал я, выпрямляясь. Вышло как-то агрессивно, с вызовом, отчего у меня самого по загривку побежала дрожь. Хотел было мягко скатиться с темы, но не успел.

Даня перестал улыбаться, вернул расческу на полку. Неожиданно наклонился и одним непринужденным движением забросил меня себе на плечо.

— Да… Даня! Пусти!

— Цыц. Я абориген. И не ори, Риту разбудишь, а она и так на нас злится.

Дотащив меня до дивана и сгрузив без всяких нежностей, Даня перехватил руки у запястий. Сжал не больно, но крепко. Самое главное — демонстративно.

— И как это называется? — пробормотал я, по глупости не воспринимая его всерьез.

— Изнасилование.

— Хочешь вызвать Стокгольмский синдром?

— А тебе такие игры по душе? — он приподнял брови и усилием вклинился между моих ног. Говорил-то весело, но глаза мерцали нехорошим таким, диковатым блеском.

Я насторожился — бабская позиция снова дала по нервам. Кроме того, мы крепко соприкоснулись бедрами. Кожу словно обдало кипятком, в животе ухнуло.

Тут обнаружилось странное — мне и вправду… слегка доставляло подчинение. Роль прижилась, что ли?

— Без понятия, — я сжал его ногами, пытаясь разобраться в своих реакциях. Решил чуть посопротивляться — чисто для приличия.

Даня без особой запарки подавил все попытки вырваться. Мышцы на руках красиво перекатились под кожей, ровное дыхание сбилось. Выглядел он крайне небезопасно.

И мне… это нравилось.

— Очень размыто, знаешь ли…

Я посмотрел ему в глаза — прямо и открыто.

— Ты сильнее, в курсе?

— Будь добр, пошли на хуй прямо сейчас. Я пойду ставить чайник и забудем. Костя?

— Что?

— Ещё чуть-чуть и остановиться я уже не смогу.

Я знал.

Ощущал кожей. А задницей ещё и в самом буквальном смысле. У Дани и так были проблемы с самоконтролем, и вчера ему пришлось подавить все свои не радужные эмоции. Сегодня это грозило чем угодно, так что такие вот не самые веселые игры — ещё цветочки.

Но проблема не в том, что Даня балансировал на грани.

Проблема во мне.

Это было особенное чувство. Эгоистичное и темное, абсолютно незнакомое. Чувство наслаждения тем, что Новикову по-тихому кроет башню из-за этой близости. Или как раз из-за её отсутствия?

Хотелось распробовать, хотелось до чертиков, но Даня и его спокойствие были важнее.

Только поэтому я смягчился.

— Прости… что спровоцировал.

Он что-то прорычал сквозь зубы, но я не разобрал ни слова.

— Что?

Даня наклонился и очень больно прикусил кожу в изгибе шеи, но, наконец, отпустил. Мы оба были слегка неадекватные и с шерстью дыбом, так что ради безопасности рассосались по разным комнатам, притом, не сговариваясь.

Я проверил сообщения в вк, накатал маме извинительную поэму, бездумно полистал какую-то группу с забавными картинками.

Сердце-сердечко никак не успокаивалось и продолжало колотиться, как сумасшедшее — до мозга медленно доходило, что Новиков не игрался.

И я тоже. Пусть на какой-то недолгий миг, я хотел. Хотел, чтобы его сорвало. Хотел узнать, каково это, когда тебя ломают… целиком и полностью.

Какой же придурок, а…

Переждав приступ легкого страха, я притащился на кухню. Даня курил, лениво наблюдая за суетой во дворе.

— Всё хорошо? — как можно мягче спросил я, доставая чашку из шкафа.

— Да… прости, — он взъерошил волосы на затылке. — Просто вышел из себя.

— Не ты один переборщил… — я насыпал чая в кипяток. Зеленые чаинки медленно закружились на поверхности воды.

— Не хочу причинить тебе боль, не хочу ранить, — тихо добавил Даня. — Но ты представить себе не можешь, как бывает тяжело держать себя в руках. С девушками проще — они, как правило, понимают, что делают. И если провоцируют, то с целью, если держат на расстоянии, то уверенно. Ради бога, определись, чего ты хочешь.

— Я определился.

— Ты готов в любой момент съехать с дорожки. Я это чувствую. Я тебя насквозь вижу, Блэкджек, — говорил он всё так же тихо и ровно, но разговор с каждой секундой набирал обороты, как снежный ком. — Нам не обязательно заходить так далеко. Ты рядом, этого более чем достаточно, и я справлюсь. Но твои слова для меня как красная тряпка для быка, блин.

— Прости. Иногда я поступаю жестоко… неосознанно.

— Если бы не моя агрессия, не было бы проблем. Ну, знаешь, пошутили и разошлись. Но я не могу. Так не могу. Вообще.

— В кого у тебя взрывной характер? — спросил я, когда он повернулся.

— В отца, наверное. Даже не знаю. Но дед тоже очень эмоциональный. Ты бы видел, как он нервничает, когда что-то идет не по плану.

— Слушай… а что ты там сказал? Я ничего не понял.

— А… — Даня затянулся и я, как завороженный, проследил за тем, как он выдыхает облачко дыма. Неожиданно Новиков слегка смутился и отвел глаза. — Cabeza de sierra. Это значит «засранец».

— На каком?

— На испанском. У меня бывает. Очень редко, но… да.

— Ты знаешь испанский? — я настолько обалдел, что дальше просто некуда. Пришлось поставить кружку на столешницу, чтобы случайно не уронить.

— Угу, второй родной язык. Дед со мной почти всегда говорит на испанском. У него какие-то свои тараканы.

— Почему я не знал?

— Ну ё-моё… ты и так прикалываешься насчет моей кожи и внешности, не хватало ещё шутеек про это, — Данька нервно забил сигарету в пепельницу. — Блин, угораздило.

— Да ладно тебе, это классно!

— Это ты сейчас так говоришь. А как понадобится повод подъебнуть — вспомнишь. Мне Лёши по горло хватает с его «Ай-ай, палабротас!».

— Что?

— Ай-ай, сквернословишь!

— Пф… тут ты прав, но это всё равно здорово. Интересный у тебя дедушка.

— Ага. Он даже называет меня по-своему, пф.

— Как?

— Даниэль. Иногда Дани. Говорит, что в нашей семье это был самый громкий спор… назвать ребенка на испанский манер или на русский. Как понимаешь, победила мама, но деду наплевать, что написано у меня в паспорте.

— Даниэль… — я посмаковал ощущение от имени, медленно прокатив звуки на языке. Если честно, дедушку можно понять — звучало мягче и как-то даже подходило его экзотической мордашке. — А мне нравится.

— Даже не думай, — Новиков тоже достал чашку. — Ладно, как насчет отличного завтрака от лучшего в мире повара?

— Не преувеличивай. Я готовлю очень посредственно.

— Видимо, я влюблен.

— Нет, ты просто дурак.

— Костя-Костя… в своем репертуаре, — Даня наклонился и коснулся губами моего затылка. Затем, слегка прижав к столешнице, прошептал:

— Пожалуйста, пока я не сделал чего-то, о чем буду жалеть, не дразни, ладно? Я не настолько сильный. И именно настолько несдержанный.

— Что, если я готов? — тихо спросил я, осторожно опрокинувшись ему на грудь.

— Когда ты перестанешь дрожать в моих руках — поверю.

Я печально вздохнул.

— Понимаешь… до всего этого у меня были обычные реакции, простые желания, никаких… извращений. А теперь…

— Теперь?

Я медленно развернулся и поднял голову. Новиков смотрел относительно спокойно, внимательно.

— Мне хотелось, чтобы ты переборщил так же сильно, как не хотелось. Я странный?

— Тебе было любопытно?

— Нет. Вот именно. Ты считаешь, что я запутался, но я понимаю, чего хочу, даже если это пугает.

Он отступил на шаг. Оглядел очень задумчиво, с головы до ног. Я почти потянулся прикрыть пятно — этот взгляд был слишком «глубоким», непривычно-пронизывающим.

— Тебе… такое нравится?

— Может быть. Я ещё не разобрался. Вообще запутался. Это при том, что я никогда не испытывал никаких… мазохистских или садистских наклонностей. С тобой всё настолько по-другому…

— Так, всё, опасная тема, — он поднял руки в жесте капитуляции. — Я понял. Мы оба запутались. И нам нужно немного времени, да?

— Наверное.

Даня полез в холодильник. Я отвлекся на слегка подстывший чай.

Окно пришлось закрыть — уже не осенняя прохлада игривой кошкой кралась по подоконнику, готовая подморозить кому-нибудь нос.

Если честно, стало легче. Только надолго ли?

— Я этого не одобряю, Костя. Не одобряю и никогда не одобрю, — говорил отец, слегка нервно проворачивая чашку. — Но это твоя жизнь. Запретить тебе любить не в моей власти. Поэтому решай сам и бери на себя ответственность за свой выбор.

— Да. Мне важно знать одно… ты не отвернешься, что бы ни случилось? — ладони вспотели, и я никак не мог заставить себя поднять взгляд и посмотреть папе в лицо. Я не испытывал стыда или неуверенности. Лишь тревогу.

И страх оказаться непонятным.

Часть меня была уверена в том, что разговор пройдет если не нормально, то терпимо. В конце концов, мои родители — люди, не терпящие осуждения, дипломатичные и понимающие. Они всю жизнь придерживались установки, что каждый имеет право выбирать, что ему делать и как.

Говорят, свобода развращает. Но, по мнению моего отца, развращают как раз-таки запреты. И чем запрет страшнее, тем сильнее соблазн.

Поэтому он никогда не говорил «нет», исключением стал лишь один-единственный случай с удалением пятна. Со временем я понял, почему.

И даже был в какой-то степени благодарен за такой категоричный отказ.

— Я не отвернулся от тебя, даже когда ты в детстве живьем сожрал лягушку. Куда тут бисексуальность. Ты сожрал чертову лягушку! С лапками и травой!

— Па-а-ап, — я рассмеялся и потер алеющие щеки. Ненавижу эту историю, пропади она пропадом.

— Добрый вечер! — вставил свои пять копеек Ньютон.

— А если серьезно, то могу дать один совет — взвешивай решения. В твоем возрасте я был доверчив. И много раз попадал в передряги по своей глупости.

— Я постараюсь.

— Спасибо, что поставил в известность. С мамой говорил?

— Да, если честно, даже немного раньше, чем с тобой.

— Что сказала?

— Сказала, что догадалась.

Я видел, что его немного расстроили новости, но с души свалился огромный камень. Папа кивнул в знак того, что разговор закончен, и я поспешил слинять в комнату, чтобы дать нам обоим возможность спокойно обдумать сказанное.

Как раз вовремя — телефон вовсю надрывался, гусеницей ползая по тумбочке.

— Алло.

— Костя, хана, — торопливо сказал Никита. — Соломонов хочет отомстить Дане за стычку в переулке. Я не знаю его нового номера, предупреди как можно скорее.

— Откуда ты знаешь?

— Они искали его домашний адрес через деканат, у меня там знакомые. Но и у Володара, судя по всему, тоже, — последнее Никита сказал с такой яростью, что злость мигом передалась и мне. — Прости, что втянул в это дерьмо. Я не знал, что всё так обернется.

— Ты не виноват. Перезвоню, — я сбросил и дрожащими пальцами тыкнул в книгу контактов. С перепугу попал не туда, чуть не психанул, но всё-таки справился со своими непослушными руками.

— Давай-давай-давай…

В ухо гудели ровные гудки. Долго, слишком долго.

— Возьми трубку, пожалуйста…

Время было позднее — скорее всего он гулял с Ритой.

«Абонент не отвечает…»

Со второй попыткой дозвониться сердце моё оборвалось. Ещё не понимая, что делаю, я начал собираться-одеваться, кое-как натягивая на себя вещи и непоследовательно прыгая по комнате из угла в угол.

Через пять минут я вылетел из дома, проигнорировав вопросы отца, и рванул так быстро, что едва не скатился по лестнице носом вперед.

Я понятия не имел, как могу помочь — от меня в разборках, а тем более в драках, никакого толку.

Но сидеть и ждать тоже… не мог.

Просто не мог.

========== 20 - Охранная система и озарение ==========

Тому, что творилось, есть только одно название — личный Ад.

От тревоги и волнения мне было настолько плохо, что никакое похмелье или отходняк даже рядом не стояли. Бессильно сжимая телефон, я чудом не вывихнул пальцы, а мой полоумный взгляд заставил водителя выжать из его слабенькой таратайки максимальную скорость.

В голове за эти долгие минуты нарисовались кошмарные картины — притом в самых ярких красках. Единственным моим успокоением было допущение, что Новиков, возможно, с Марго, и она не даст хозяина в обиду. Ни в коем случае не даст. Я не хотел думать о том, что Даня мог выбраться из дома по делам или, что хуже, пойти у них на поводу…

Что-то побудило остановить такси на повороте во двор — наверное, интуиция. За спешку я заплатил бойкому мужичку в два раза больше, чем полагалось, и выскочил из машины со скоростью ужаленной в жопу рыси.

Слава богу, я очень быстро нарвался на толпу.

Эту пеструю кампанию было трудно не заметить.

Новиков стоял немного поодаль, расслабленно облокотившись на стену дома, тень от которого прятала всех, кто не хотел бы оказаться на виду.

Рядом топтались несколько долбозвонов, Володар — напротив, сложив руки на груди. Это была немая сцена. Творилось что-то странное, но мне было плевать, я несся на реактивной тяге по уши влюбленного идиота. И без всяких рассусоливаний протаранив небольшую толпу плечом, материализовался возле Даньки.

— Костя, — изумленно выдохнул он, в защитном жесте прикрыв меня рукой. — Ты что тут де…

— И дружок явился, — усмехнулся Володар. — За компанию пришел опиздюлиться?

— Ебись конем, мудак, — злобно огрызнулся я, и так доведенный до ручки. Со стороны, наверное, выглядело глупо, но контролировать себя я уже не мог.

— Теперь будешь посговорчивее? — вдруг сказал Соломонов, переводя спокойный взгляд на Новикова.

— Я никуда не поеду, — на удивление мирно ответил Даня. — И его тоже никто не тронет.

— Раз так, значит, отхватишь здесь, — прошипел этот крысиный король, похрустывая шейными позвонками. И добавил, буквально несколькими словами погрузив меня в состояние лютого бешенства: — Этого бейте по ногам. Пятнистого на десерт.

Как только ситуация накалилась настолько, что стала опасной, Даня тихо присвистнул. Я опустил глаза.

В руке у него был свернут поводок.

Тут мне потребовалась вся выдержка, чтобы не расхохотаться в голос, запрокинув голову и воздев руки к пасмурному темнеющему небу.

Ребятам не повезло.

Ребята перехватили жертву не вовремя.

Я не сомневался, что прежде чем огрести, Даня надавал бы им по соплям при помощи лечебного кёкусинкая, но у него в запасе был ещё и контракт с демоном. Грех этим не воспользоваться.

Сперва мы все услышали глубинное, пробирающее до костей рычание. Потом увидели гигантский пучок вздыбленной черной шерсти и адски выпученные глаза.

Ритуся была в наморднике, но даже так производила неизгладимое впечатление — настолько неизгладимое, что крутые парни, тусовавшиеся слева, синхронно переплыли на другую сторону, как косячок пугливых океанических рыбок.

Но на том мисс не остановилась. Она стала ещё более внушающей, когда лапой стащила с головы ремешок и обнажила в очаровательной улыбке частокол острых зубов.

— Calmate, Марго, — медово-елейным тоном произнес Даня. — Ataca.

И она сорвалась с места, чтобы всеми своими пятидесятью недружелюбными килограммами упасть на Володара. Повалила несчастного навзничь, яростно рыча и обрызгивая слюной. Кусать не стала — только припугнула, но так, что ходячий протеин выскочил из-под неё с какой-то нечеловеческой сверхзвуковой скоростью.

Косячок рыбок догадливо дал по съебам, оставив своего лидера отвлекать внимание и замыкать процессию.

— Попробуй ещё раз! — вслед крикнул Данька.

Ритуся гнала их до самого спуска в метро. Огненная жопа мелькала вдалеке, ещё и на фоне заката — просто и эпично. Я бы музычку из Шоу Бенни Хилла на телефоне врубил для полноты картины, если бы не состояние нестояния.

— А ты что тут забыл?! — Новиков повернулся ко мне. Только теперь стало заметно, насколько он на самом деле напряжен.

— Хотел тебя предупредить… — я сполз вниз по стене, от испуга за Даньку дрожа, как чихуахуа в грозу. — Фу-у-ух. Атака понятно, а что значит… «кальматэ»?

— «Тихо», — Даня тоже присел. — Чтобы не лаяла. Ни к чему поднимать шум. Здесь повсюду камеры и полицию вызвали бы махом.

— А почему по-испански?

— Она знает два блока команд. Если бы я отдал русский православный «фас», она бы сожрала его к херам вместе с дерьмом.

— И это ты мне говорил, что Ритуся не опасная… — я нервно рассмеялся.

— Если хозяин не хочет — нет, — Даня тоже улыбнулся. — Костя, ты зачем полез? Если бы я был без Риты, пришлось бы драться. Ты в курсе, что защищать кого-то намного труднее, чем отвечать только за себя?

— Прости. Чего они от тебя хотели?

Он расслабленно фыркнул.

— На самом деле больше пиздели, чем угрожали.

— Полудурки…

— Всё позади, успокойся. Ты в порядке?

— Я просто испугался за тебя. Почему Рита была не на поводке?

— Я заметил их издалека и отстегнул её. Интересно было, чего хотят.

Там, в тот момент, в тени Данькиного дома, мне вдруг стало наплевать, увидит ли нас кто-нибудь. Я вцепился в него и обнял с такой силой, что мышцы в руках чуть не свело судорогой. И висел минуты три. Молча.

Отлип, когда вернулась Ритуся. Счастливая-довольная, необычно дружелюбная. Она прокоцала мимо прямёхонько к подъезду, вся из себя — идеальная охранная система.

— Ты красотка, Марго.

— Зайдешь? Тебе бы успокоиться.

Даня пристегнул Риту на поводок, сняв с её шеи болтающийся на соплях намордник.

Неожиданно в моей тугой головушке что-то щелкнуло. Я кивнул и пошел следом, препарируя одну важную мысль.

Выходило, я был бесстрашнейшим долбоебом, когда дело касалось его безопасности. А ведь даже не мог помочь. Лишь усложнил ситуацию. И опиздюлился бы за компанию, да.

Но мне было пофиг, потому что…

— Костя? — Новиков пропустил Риту в квартиру и повернулся. Я закрыл за нами дверь.

Поднял на него взгляд…

И всё вдруг встало на свои места.

На поцелуй он ответил не сразу — удивился, мыкнул в губы, затем придержал за плечо. Слегка отстранив, даже как-то взбледнул.

— Нет… нет, это просто адреналин…

— Всё в порядке, — шепнул я. — Я знаю, что ты тоже волнуешься. Это нормально.

Я взял его лицо в ладони.

— Блэкджек…

— Я такой дурак…

Настала моя очередь прижать его к стенке. Даня прохладными пальцами запутался в моих волосах.

— Всё-таки спрошу ещё раз. Ты уверен?

Я не ответил — поцеловал в уголок губ.

— Костя!

— Я уверен только в одном — что хочу тебя. Ещё вопросы?

Спотыкаясь, раздеваясь на ходу, кусаясь и цепляясь друг за друга, мы переместились в его комнату. Само собой, закрыв дверь во избежание очередного травмирования психики Марго.

Даня потихоньку плыл — его взгляд быстро потерял пугливую остроту, и прикосновения стали смелыми. А я, в противовес, стал неуклюжим и начинал тупить.

Первым делом он стянул с меня футболку, второпях натянутую швами наружу. Криво усмехнулся. Шепнул:

— Даже в первый раз так не волновался.

— Сколько тебе было?

Я улыбнулся, на миг зарывшись пальцами в мягкие темные волосы. Сев на пятки, потянул за язычок молнии ярко-фиолетовой Данькиной толстовки. В самом конце ткань зажало. Рукожоп? Рукожоп.

— Восемнадцать, кажется…

Новиков скользнул ладонью по моей груди, вверх, от ребер до свежего шрама — руки уже нагрелись, стали горячими и почти обжигали.

— Почему тебя до сих пор трясет?

— Адреналин. Это пройдет, ерунда.

Я врал. С ним не могло быть по-другому, не могло быть спокойно и легко. И я не то, чтобы до ужаса нервничал — просто эмоции переполняли самые разные, их было много и мой мотор уже не справлялся.

Раздевание, по новому обычаю, проходило с обязательным шоу — Даня уложил меня на лопатки, стащил джинсы, весело щелкнул резинкой трусов о пузо. Я пнул его коленом и приготовился получить в ответ, но вместо очередной выходки он невозмутимо раздел меня до конца.

— Вместо тысячи слов.

— Честное слово, ты меня задолбал, — признался Даня, поднимаясь, чтобы достать тюбик смазки и презерватив из тумбы. — Учти, я отыграюсь за всё. В особенности за индейца.

— Я сам начал.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Последнее слово растворилось где-то на виске — Даня поцеловал, на контрасте слов, очень нежно. Разместился в облюбованном месте, внаглую поднял мои ноги наверх и подтащил к себе поближе за лодыжки. Теперь я, покрасневший до оттенка спелой вишни, был раскрыт всеми своими тайными местами на все сто процентов, но мог лишь сжимать зубы и ждать.

— Вы только посмотрите, какой покорный, — ехидничал Новиков. Я ему не отвечал, потому что понимал — это от нервов, он не пытался меня задеть, просто не знал, что должен сказать.

Точнее, должен ли вообще что-то говорить. Проще было не слушать. Проще — ощущать.

Ласковые поцелуи, медленные расслабляющие прикосновения — иногда удивительно осторожные. Он уделил внимание каждому миллиметру моего тела настолько, насколько это было возможно без риска перейти через установленную им же грань. Уже через несколько минут я плавал в каком-то пространственном гамаке удовольствия, подставляясь и пытаясь дать хотя бы каплю нежности в ответ. Гладил его плечи и руки — мне нравилось чувствовать напряжение в мышцах.

Возможно, именно из-за моей открытости, он вел себя сдержаннее, чем обычно.

— Всё нормально?

— Слушай, я не слабак. Из-за такой ерунды не сломаюсь.

Тихо щелкнула крышка тюбика. Даня сделал глубокий вдох, выдавил гель. Разогрел в пальцах и прикоснулся ко мне, как к самому хрупкому существу в мире, которого можно ранить одним неловким движением. Короче говоря, мои слова ничегошеньки не изменили. Вот и распинайся перед ним, называется.

На этот раз ощущение было иным. Может быть, из-за другой позы, может быть, из-за сильного возбуждения — я тихо ахнул и невольно изогнулся, когда он проник в меня пальцами.

— Ты ведь читал что-нибудь… об этом?

— Немного.

— Не пытайся контролировать мышцы, — его голос звучал немного непривычно — я заслушался и почти отвлекся. — Только хуже сделаешь.

— Это не так-то просто между… прочим, — я нервно хохотнул, приподнимаясь на локтях. Шум в ушах из-за яростного бега крови глушил половину звуков, хорошо хоть, что Даня говорил достаточно громко.

— Я добавлю ещё один. Если будет больно, не молчи.

Он уткнулся лбом мне в плечо и очень осторожно втолкнул третий палец. Я попробовал сделать, как сказано — полностью абстрагироваться и «не контролировать». Безуспешно. Боль была основательная, тело не слушалось. Благо, я знал, что неприятные ощущения должны пройти. И они отступали — даже быстрее, чем в прошлый раз.

Выждав какое-то время, Даня провел губами по моей ключице, лбом боднул в подбородок. Заставил запрокинуть голову.

— Как?

— Терпимо. Я же сказал, я не… сломаюсь.

— Можем продолжить?

— Давай попробуем.

Я выдохнул, тихо порадовавшись тому, что подготовка завершена, и уставился на Даню с идиотским любопытством — было интересно, как выглядит процесс натягивания презерватива в его исполнении.

Сперва он стащил с себя оставшуюся одежду, ненадолго задержался на краю дивана — просто посидел с полминуты, согнувшись. И уже после вернулся ко мне.

Я потянулся было к его члену, но Новиков подурачиться не позволил, перехватил мою руку, поцеловал в ладонь и отстранил.

Упаковку презика разорвал зубами. Выглядело забавно.

— Чё ты лыбишься, идиот? — не выдержал Даня, под пристальным взглядом немного неловко натягивая резинку. Красненький, вах.

— Не знаю. Сейчас, наверное, будет не смешно, так что я напоследок.

— Клянусь, я вытрахаю из тебя всю дерзость, — он рассмеялся и выдавил немного смазки на член. — Так, ладно… как тебе было удобнее, в прошлый раз или в этот?

— Ты о чем?

— Поза.

— А… так — вполне нормальн…

Даня плавно развел мои ноги и коротко прижался к промежности, в связи с чем способность говорить канула в небытие.

— Не бойся, — шепнул Новиков. — Главное — не бойся…

Скажем так, я считал себя выносливым человеком. Когда дело касалось физических нагрузок, я уверенно шел в серединке, а боль переносил мужественно и стойко.

Но это — это было… слишком из ряда вон.

Сначала короткая, тягучая вспышка. Терпимая. Потом — волна болезненного спазма, которую проигнорировать уже не получилось. Я сжался и дернулся назад. Даня — в противоположную сторону.

— Не молчи, — хрипло сказал он, заглядывая мне в лицо. — Не можешь?

— Дай мне минутку.

— Если настолько тяжело… не стоит рисковать. Блэкдж…

Я поймал его, с силой дернув волосы на затылке. И почти прорычал в губы:

— Угомонись. Я просто не ожидал. Давай ещё раз.

Становилось жарко. Кожа взмокла, и хотелось приложить куда-нибудь чего-нибудь прохладного. Желательно вообще везде, ага.

Уже не в состоянии спорить, Даня кивнул.

И попробовал снова.

На этот раз ещё медленнее, так медленно, что я имел сомнительное наслаждение почувствовать и распробовать всё. Как моё тело впускает его член, как раздвигаются мышцы, как бессмысленно напрягается живот, и как хочется избавиться от этого дискомфорта. Но уже примерно представлял, чего ждать и терпел целенаправленно.

Пока я боролся с собственным организмом, Новиков целовал куда придется — в щеки, в лоб, в глаза, в губы, в шею. Он тоже быстро покрылся влажной пленкой и смотрелся так сексуально, что я не выдержал:

— Ты такой красивый…

— Вовремя, блин, — шепнул Новиков. — Половина…

— Боже, это только половина? — я страдальчески взвыл и даже усмехнулся почти сквозь слезы. — Ты и твой блядский шишкарь… от вас одни проблемы…

— Можешь расслабиться? Хоть чуть-чуть?

— А я не?

— Совсем не.

— Тогда к черту.

Даня коротко двинулся, выбив из меня долгий, развратный стон.

Где-то тут чаша и лопнула. Новиков пробормотал что-то отдалённо напоминающее «прости», стиснул в объятиях и толкнулся с усилием, проникая ещё глубже. Я охнул и вцепился в него так яростно, что на плечах остались алые полумесяцы от ногтей.

Стоит отдать должное — толчки поначалу были всё-таки медленные и да, он не стал загонять член до конца.

Ещё в течение начального этапа меня слегка раскидало в спектре от «это очень даже неплохо», до «боже, лишь бы всё прекратилось». Но когда я вновь почувствовал возбуждение, и Даня выбрал правильный угол, по телу прошлась такая мощная волна удовольствия, что все прошлые ощущения померкли. Я даже вскрикнул, по-настоящему, в голос. И уже не от боли — от чистого кайфа.

Новиков закинул мою ногу на плечо и стал кусать за икру. Хотелось убить его нафиг, потому что было щекотно и неудобно, но именно эта позиция в половину рогатки оказалась самой подходящей.

Несмотря на все старания, было нихрена не легко. Я почему-то думал, что самое неприятное в гейском сексе — это начало, но оказалось, что тяжело всё время. Правда, кроме «тяжело», есть ещё «охренительно», и два полюса сходятся в единое целое, захватывая дух и выжимая силы.

Даня метался, кусался, целовал и наслаждался так, что можно было и потерпеть. Я ещё не видел его настолько шикарным — обнаженно-счастливым, открытым, разошедшимся на полную катушку. Он был полностью и целиком поглощен процессом, страсти одного хватало на двоих.

Каким-то чудом он всё-таки умудрился вытащить оргазм из моего тела. Пусть к концу уже не было боли и дискомфорта, я думал, что не смогу. Но Даня расстарался. Видимо, он был готов на что угодно, чтобы сгладить первое впечатление.

Дождавшись, когда я перестану выгибаться и вздрагивать, он поцеловал меня глубоким, серьезным поцелуем. Кончая, застонал один-единственный раз. И в итоге распластался на моей груди, накрыв своим мокрым, разгоряченным телом.

— Жесть… — ляпнул я, ведя неравный бой с собственной дыхалкой.

Мы затихли, пытаясь отдышаться. Я чувствовал, что сейчас начнется, поэтому копил раздражения заранее — знал, что вряд ли легко отделаюсь.

— Ты как?

Ага, вот и оно.

— Если ты намереваешься кудахтать, то заткнись сразу.

Даня выпрямился и, проигнорив мои слова, произвел предварительный осмотр на предмет травм. Я в ответ выдал настолько злой взгляд, насколько это вообще возможно в данной ситуации.

— Дерзость не вытрахалась… значит, живой, — обворожительно улыбнулся Новиков. — Я боялся… что переборщу…

— Ты переборщил, но я это переживу, — я пошевелился и, наконец, прочувствовал последствия — заболело в спине, в заднице и почему-то в ногах. — Пусти.

Слинял я самым наглым образом — молча и без нежностей. Нет, не то, чтобы мне не хотелось поворковать после секса, просто требовалась наглядность, чтобы этот придурок прекратил мандражировать на ровном месте.

Я позволил себе пошиковать: плеснул пены, по-царски набрал полную ванную и разлегся в ожидании визита. Ждать пришлось недолго.

Может быть, Даня всё-таки осознал причину моего не самого дружелюбного поведения, поэтому просто прибился к бортику, повиснув в проеме кабинки и опустив одну руку в воду.

— Тебе хоть немного понравилось?

— Да, — я тут же расслабился, заметив, что он не собирается драматизировать по второму кругу. — Но я устал. В следующий раз надо бы немного размяться, что ли?

— Предсексуальный кросс-фит? — Новиков аккуратно убрал мокрую чёлку с моего лба. Теплая вода медленно поползла по вискам — было приятно.

— Что-то вроде того… — я подставился под ласковую руку. — Сегодня надо вернуться домой. Ещё чуть-чуть полежу и… мне просто надо прийти в себя…

— Костя, я люблю тебя, — сказал Даня, прервав поток моего сознания.

Я открыл глаза.

Кто бы мог подумать, что мой лучший друг станет тем, ради кого я подамся в голубой лагерь. И уж тем более — что он тоже перебежит на другую сторону, да ещё и влюбится по уши.

Назад нам уже не вернуться, по крайней мере, прежними. Ничего не забыть. Не исправить.

Вперед и только вперед, получается?

— Это заразно.

— Любовь — хуже всякого вируса.

— Тогда я болен не меньше.

— Сердце-сердечко.

— Сердце-сердечко.

Он фыркнул и прижался щекой к бортику, предоставив мне возможность намочить ему макушку и потрепать за волосы.

— Блэкджек, если хочешь — поспи. Так и быть, прослежу, чтобы под воду не ушел. Десяти минут хватит?

— Вполне…

Я вздохнул и закрыл глаза.

Интересно…

Есть предел тому, как сильно можно влюбиться в человека?

========== 20.1 - Спэшл: скульптура ==========

«Слышал ли ты о небе, которое так давно потеряло цвет, что стало напоминать застиранную грязную тряпку?»

— Можешь глубже?

Никита задержал дыхание, пропуская горячий тяжелый член в глотку. Горло сковал неприятный спазм. Устало и безнадежно ухнуло в груди — почти неощутимая тень страха тонкой вуалью заволокла сердце.

— Вот так…

Сзади прильнул второй — пьяный и злобно-веселый, весь покрытый мелкими блестками, в ярко-красном свете напоминающими металлическую стружку.

Его ногти, выкрашенные в черный лак, грубо впились в нежную кожу ягодиц.

— Привык к такому? — весело спросил он, оценивая открывающийся вид.

Никита дернулся назад, вырываясь из цепких рук и закашлялся, согнувшись над грязным диваном. Стер слюни и подставился под торчащий член.

Головка — и та в блестках.

Фея ебучая.

Музыка долбила по ушам, грохотом давила на виски и разбивала маленькую вип-комнатку на гладкие грани.

— Неплох, — оценил стриптизёр, усилием втиснув намазанный лосьоном член в тугое колечко мышц. — Почти нетраханный?

— Иллюзия, — прошептал Никита, упираясь влажным лбом в диван.

Мир обретал объем и осязаемую плотность, жесткие толчки вбивали в тело однообразный ровный ритм. Так было лучше всего. Правильно — метаться в агонии, в приступе бессмысленного желания, царапая изнутри внутреннюю пустоту.

Заполнить чем-нибудь грязным. Почему нет?

— Не встал? Больно, что ли? — почти вежливо поинтересовался первый, косматый и пережаренный в солярии.

Крошево стекла под ребрами скатилось куда-то в живот. К чему эта наигранная дешевая забота?

— Всё отлично, — выдохнул Никита, расслабляясь и опрокидываясь на грудь стриптизёра. — Я пришел не ради удовольствия.

— Тогда не обессудь, — сказал косматый.

И подставил своё достоинство, мол, держи, коль надо. Наслаждайся.

Никто не имеет права судить, так ведь?

«Никто не имеет права тебя судить».

Так он написал, вроде бы.

Никита тронул языком фильтр сигареты и с любопытством уставился в экран рабочего телефона. Не хотел — палец сорвался, чисто случайно.

Ладно, хотел.

Алексей Дементьев. Два новых сообщения. Сообщения.

Не так давно всё было проще. Вопрос-ответ, желание-воплощение, идея-действие. Зачем сейчас эти мысли и чувства, метеоритным камнем рухнувшие из пустоты и придавившие поверх груза прошлого, привычного и изученного вдоль-поперек? Каждая вмятина была понятна, все трещинки рассмотрены и раскурочены, каждое пятно — роднее родинок на собственном лице.

Стекловата.

Удав — по стекловате, он — по саморазрушению. Удав — разбалделся так, что засох насмерть, он — расслоился. Старая книга. Переплет потрескался и посыпался на пол. Проще сжечь, чем собрать.

А были ведь умные мысли написаны.

Но сжечь проще.

«Ты сам себе противоречишь».

Вдогонку:

«Объясни причину такого смирения?».

«Я ищу простые пути. На таких часто приходится выслушивать всякое».

«Ты не похож на того, кто действительно хочет слушать».

«Просто разочаровался».

«В себе или в людях?»

Алексей, Лёша, Лёшенька…

Как же тебе сказать, что в мире? В мире разочаровался и делить его на части нет никакого смысла.

Никита перевернул сигарету в пальцах, лениво окинул взглядом затихший неродной двор. Задница ныла так, что хотелось приложить холодненького — желательно поглубже. Где сейчас продадут подходящие формочки для льда?

«В себе» — набил он, но отправить не смог. Рука дрогнула и вылезли следы на запястье. Под самый конец этот неземной стриптиз-фей загнул ему руку так, что из глаз брызнули давно не виданные слёзы.

Забавно было, кстати.

Может, продать своё тело на органы? Это будет засчитано там, в Чистилище, или где потом скитаться после смерти?

«Давай встретимся» — не дождавшись ответа, предложил Дементьев.

«Зачем?» — отправил Никита, удалив трусливое «в себе», нелепое и фальшивое, как женские наращённые ногти.

«Поговорить. Тебе выговориться бы».

Выговориться. Выговор. Говориться. Вор. Хм-м-м.

«Уши завянут».

«И на тебя живого посмотреть».

«А я живой?» — набил Никита, но быстро удалил и задумался.

Что он вообще имел в виду?

«Давай», — настоял Лёша. — «Хочу услышать твою историю».

Хочешь историю, милый?

Жил-был мальчик. Непримечательный в общем и целом, только глаза интересные — глубокие, черные и блестящие, как ночное беспокойное море. Мальчик с мечтой — стать художником. А точнее — скульптором. Уже в семь он мог слепить из детского некачественного пластилина портретный бюст. Поразительный, блядь, был талант.

В тринадцать мальчика отправили познавать азы художественной грамоты — к уважаемому мастеру и великому учителю. А великий учитель увидел в нем что-то, что подорвало его внутренний стержень.

Хотя был ли он, этот стержень — никто теперь не скажет, но…

Кажется, чуткие пальцы творца пытались вылепить из него совершенство, да только глиной он был неподатливой, слишком живой. Только едкий запах кофе и сигаретный дым напоминали мальчику о том, что он ещё существует.

Он несколько дней висел на крюке. И боль растекалась по телу от уязвимых шейных косточек до поясницы. Творец налеплял, как на болванку, куски глины — на плечи и руки, на грудь, на лицо. Куски засыхали и отваливались. Не лепилась скульптура.

Он ведь был человеком, да?

Человек. Век. Чело. Это столетний лоб или лоб и веки?

Никита бросил сигарету, поднялся на свой этаж, придерживая эластичный бинт на больной ноге — уже жалел, что снял гипс, но чувствовать эту налепку было намного хуже.

Открыл дверь. Руки сами потянулись к полке — к холодному и глянцевому фарфору. Фарфор всегда приводил мысли в порядок.

Он сел на пол и стал вертеть любимую чашку. Изящная тоненькая ручка крепилась небольшим шарообразным узлом — пальцы описали дугу, поднялись вверх по ровной белой прохладной грани. Край полусферы, кольцо, к которому человек должен прикоснуться губами, изогнуто, чтобы капли напитка стекали внутрь, а не по внешней стороне.

Просто и правильно. Правильно и просто.

Почти как нормальный секс. Только у него нормального не было давно. И быть не могло.

Не слепилась скульптура. Ни скульптура, ни человек.

Лёша выглядел совсем по-другому. В обычной осенней белой куртке, в тонкой серой шапке с модным «наплывом» на затылок. Казался тонким, почти полупрозрачным. Мягкие светло-русые кудри волнами обрамляли высокие скулы.

Не сошелся с воспоминанием — упрямым спокойным парнем в кожаной куртке, готовым подставить плечо совершенно незнакомому человеку…

Взгляд внимательных голубых глаз скользнул по лицу.

— Прогуляемся? — саркастично предложил Никита.

— Тогда пошли в парк, — мягко согласился Лёша.

Самым большим его достоинством были даже не кудри, о нет. Голос. Голос гипнотизера, не высокий и не низкий, мелодичный, словно тренированный, как у консультанта или детского психолога.

И всё? Только из-за голоса — сразу в душу?

— Что у тебя за проблема?

Хороший вопрос. Очень хороший.

— Проблема не у меня, — со злым весельем ответил Никита. — Я чувствую себя прекрасно и вполне счастлив.

— Неужели?

Лёша остановился возле входа в какое-то небольшое, неброское кафе.

— Коктейль будешь?

— Мы же вроде в парк собрались.

— Возьмем с собой.

— Тогда… пусть будет что-нибудь ягодное.

Он просто кивнул и пошел покупать — как ни в чем не бывало. Типа это нормально. Молочный коктейль. Парню.

То ли придурок, то ли просто слегка странный?

В парке было тихо. Возле музея бродил дворник, шаркая по асфальту веником из прутков, на ступеньках курила девчонка.

Лёша сунул в руку прохладный картонный стаканчик с крышкой и длинной трубочкой.

— Клубничный.

— Ты серьезно? Вытащил меня на улицу с больной ногой, чтобы попить коктейль?

— Я вытащил тебя на улицу, чтобы услышать историю, — Дементьев сдержанно улыбнулся уголками губ. — Может быть, на твоём примере я пойму, как быть с братом.

— У тебя есть брат?

— Да, его зовут Артур, — Лёша поймал трубочку губами, сделал пару глотков. — В последнее время совсем от рук отбился.

— Он тебе что, собачонка, чтобы к рукам идти?

Никита опрокинулся на скамейку, на которой они расположились. Поясница неприятно заныла в унисон с коленом.

Лёша рассмеялся. Смех у него был лающий и приторно-приятный.

— Нет, определенно нет. Я просто волнуюсь. Он слишком сильно рвется из семьи, это выглядит, как жест отчаяния. Но у нас хорошая семья. И речь не обо мне, кстати.

— Ничего, я тоже не прочь послушать.

Разочарование, здравствуй. Проходи, садись. Мы ждали тебя.

Всё из-за брата. Этот осторожный интерес и, казалось бы, человеческое желание понять. Боже, куда он лезет, зачем…

— Не думай, что я затеял это из-за того, что вы с Артуром немного похожи, — каким-то образом Лёша быстро уловил смену настроения. — Дело в тебе.

— Во мне?

Дементьев поставил стаканчик на скамейку и осторожно, но уверенно взял руку Никиты в свою. Перевернул, сдвинул вниз рукав куртки. Показались темные уродливые пятна и красный вспухший след — царапина. Никита сам уже не помнил, где и когда приобрел её той ночью.

— Их не было.

С минуту он молчал, пристально рассматривая следы чужой жестокости.

— Да. Не было.

— Чего тебе не хватает? — тихо спросил Лёша, ещё чуть-чуть спустив рукав и заметив, что синяки уходят дальше, к сгибу руки.

— Допустим, сил, — пожал плечами Никита, даже не пытаясь прервать этот почти интимный осмотр. — Сил не хватает на всякое дерьмо. Но я не жалуюсь. Мне чужие слова не помогут, не помогали и помогать не будут.

— У психологов был?

— Был. К черту их.

Лёша так же бережно натянул рукав обратно и отпустил. В самой глубине глаз осела прохладная тень. Стало быть, неприязнь.

— А у тебя что с правой рукой? — попробовав свой коктейль, спросил Никита. Кстати, напиток был очень даже.

Лёша пошевелил пальцами, снял со стаканчика крышку. Начал медленно крутить её в неловкой руке.

— Мелкая моторика. Нарушен прием сигнала, это последствие травмы.

— Серьезной?

— Да… авария. Восстанавливаю, да всё никак не получается.

Никита едко усмехнулся. Застарелая душевная боль пошла рябью.

— Пробовал лепить из глины?

— Нет, — Дементьев заинтересовался и поднял голову.

— Попробуй. Вдруг поможет.

«Я сделаю совершенство, ясно? Ясно тебе?!»

— Ты умеешь?

Откуда не возьмись нахлынул мелкий снежный дождь.

— Умел когда-то.

Кстати, а ведь скоро зима. Уже и листьев жёлтых нет — ветки оголились и почернели. Лучшее время года, самое честное. Такое же беспощадное, как жизнь.

— И почему бросил?

Никита почти рассмеялся. Обходными путями всё равно подобрались к сути, даже если не особо хотелось рассказывать об этом Ему.

— Потому что я был несовершенен.

Он вовремя повернулся и заметил угасающий жадный огонёк в потемневших, глубоких глазах. Лёша сразу же отвел взгляд — маска отстранённости села на место, как влитая. Прикрыла его живую, чувствительную душу, способную, наверное, любить весь мир.

Ничего удивительного.

Если есть кто-то вроде Никиты, ненавидящий и скрывающий, то и любящий-скрывающий тоже должен быть.

Лёша кинул пустой стаканчик в урну.

— Пошли.

— Куда?

— Я тебе помог? И ты мне помоги, если рассчитаться хотел.

— Например?

Никита двумя глотками расправился с клубничным безобразием. Блин, как там эта кафешка-то называлась?

— Глину хочу купить, — улыбнулся Лёша.

И побрел к автобусной остановке, сунув руки в карманы куртки. Мол, догоняй, калека. Нога болит? Тем более догоняй.

Он был странный. Очень странный. Как современное искусство. Такой же почти беспощадный и почти бессмысленный.

Но Никита почему-то уже не мог просто выбросить его из головы.

========== 21 - Азарт и пятничная бессонница ==========

На мой скромный взгляд, желание рисковать своей жизнью и здоровьем ради денежного приза — одно из самых странных человеческих стремлений.

Любителей экстрима можно выделить в особую категорию тех, кто направил свой вектор к Риску Получить Серьезную Травму. Данную травму в итоге получает каждый — и после, гордо задрав голову, может считаться мастером, своё отстрадавшим. Повезло, если дело не заканчивается инвалидностью или смертью. Это какой-то особый вид самовыражения?

Нередко случается так, что верящие в исполнение мечт начинающие любители погонять по артериям адреналин берутся за то, что даже профессионалы выполнить не в состоянии. И огребают по полной.

Всё это находилось для меня где-то на иных уровнях реальности. И разобраться я пытался, докапываясь до источника знаний об Истинном Долбоебизме:

— Не понимаю. Что тут интересного?

Даня стоял неподалёку, прислонившись к серой бетонной стене. В настолько яркой и цветастой куртке, что проходящие мимо люди принимали его за реалистичное граффити. Стоял и с философской озабоченностью смотрел на мелькающие в нескольких метрах огни — блики завораживающе скользили по его глазам, что несколько отвлекало от поисков истины.

— Ты имеешь в виду гонки или меня? — он перевел взгляд и нежно усмехнулся. Так нежно, что аж под ложечкой потянуло.

С того самого дня «Т», то есть дня траха, он стал относиться ко мне несколько иначе. Градус крепости отношений поднялся до сложной границы: и нравилось, и выносило мозг.

Взять хотя бы недавнюю практическую работу, где нас разделили по парам. Просто по алфавиту. Дане досталась девчонка, а мне, первому везунчику универа — Упиров Сашенька.

Данный фрукт в нашей группе был неопределенностью ноль на ноль и раздражал просто неимоверно тем, что за имением вертлявого языка умудрялся сдавать сессии на трояки. Всех этих «перекати-поле» я искренне мечтал закопать заживо и желательно с парой-тройкой учебников в гробу, дабы было чем заняться до того, как закончится кислород. А Упиров в свою очередь был рад свесить на меня практику и сесть на шею.

Я бы потерпел. Ей-богу, потерпел бы, если бы не его манера брататься с окружающими по поводу и без.

— Костян, а ты много времени на учебу тратишь, да? — прицепился Сашенька, с ужасающей наглостью отрывая меня от дела.

— Нет, — ответил я, немного нервно записывая столбцы данных для задач. Нервничал я потому, что пришлось надеть очки, и Даня беспалевно жрал меня глазами в связи с этим незначительным дополнением к образу. Я уверен, в голове у него не было ни одной приличной мысли.

— А как ты всё запоминаешь тогда?

— Достаточно хотя бы один раз прочитать лекцию и всё станет понятнее, — я скрипнул зубами, но Сашенька в упор не замечал моих кристально-ясных невербальных сигналов.

В итоге он додумался до страшной вещи. Под изучающим взглядом одного испанского мачо-хуячо положил ладонь мне на шею, чем напугал до усрачки и, что ещё хуже, смутил.

В основном из-за температурного контраста кожи с металлом — на пальце было кольцо…

Пока я, перебирая пятьдесят оттенков красного, отходил от испуга, в момент невнимательности препода Упирову прилетел грубо свернутый тетрадный лист. Развернув его, мы дружно прочитали второпях нацарапанное: «Ещё раз тронешь — руку засуну в жопу по самую ключицу», и синхронно повернулись в сторону Даньки.

Тот реактивно излучал некоторое… недовольство. «Недовольство» сулило Упирову горящую путевку по всем открытым и закрытым кругам ада в самое ближайшее время. Я с трудом отвел глаза и решил объясниться во избежание усложнения ситуации:

— Будь добр, никогда так не делай.

— Разделили подружек… — беззлобно подколол Упиров, сложив руки на груди. Он хотел было сказать что-то ещё, но промолчал.

Я был благодарен за сдержанность и вернулся к расчётам, краем мозга думая о своем положении.

По тихой грусти о нашей «излишней дружбе», кажется, прознали все, но говорить что-то поперек боялись.

Во-первых, большинство знало, что кулак Новикова примчится раньше, чем камень в наш гомоогород с цветущими голубыми бахчами долетит до грядок — Даня восемьдесят процентов своих проблем всё ещё предпочитал решать силовым путем.

Во-вторых, неоднократно убедившись в том, что я не давалка вроде Соколова и, коль попал мне в неугодность, конспекты, лабы и помощь с практическими работами придется вымаливать на коленях, никто докучать не стремился.

Я часто прикрывался зачеткой в спорах и локальных дрязгах, так что она, родимая, спасала и на этот раз.

В итоге травить нас не было резона — никто не хотел пересдавать или носить на себе следы Данькиной терапии.

Но. После дня «Т» Новиков начал терять осторожность и приобретать новые поведенческие привычки. Даже смотрел как-то иначе, с оформившейся теплотой.

Порой меня пугало то, что он мог выражать чувства одними взглядами — и любой посторонний видел нечто из разряда «эй, эти ребята дышат в унисон».

— Я имею в виду гонки.

— Азарт тебе не знаком, хм? — Новиков подпихнул меня к ограждению.

Эти неофициальные гонки проводились на отдалённой от жилых зон закрытой трассе, так что шума производилось немерено — народ что-то кричал, из огромных колонок лилась громкая агрессивная музыка, мотоциклы ревели. Всюду толпились фанатские группы. По другую сторону дороги стояла будка диспетчеров, на крыше которой расположились особые приглашенные и руководители.

Мотоциклисты, аж восемнадцать штук, уже стояли на своих отметках, пока без шлемов. Я быстро обнаружил Лёшу — он выделялся тем, что был самым «обычным», без всяких кричащих курток, наклеек, диких прядей в волосах. И выглядел, пожалуй, как купидон в самом сердце сборища панков.

Толпа рандомно выкрикивала погоняла: Бес, Темный, Сиал и несколько других.

— А у Лёши есть кличка?

— Да. За внешность прозвали Архангелом, — ответил Даня. — Сначала называли Люцифером, но уж слишком он далёк от всяких дьявольских утех… вон там, с красными волосами, на линии с ним — это Гаргон, его главный соперник. На прошлых гонках они заняли призовые места, Лёша — второе, Гаргон — первое.

— Думаешь, теперь он попробует отыграться?

— Только из-за этого и участвует… смотри-ка, там Никита что ли?

Я вытянул шею и обнаружил у самого ограждения знакомое лицо в облачке сигаретного дымка.

— Интересно, он-то что тут забыл?

— Лёша говорил, что они общаются, — Данька задумчиво пожевал губу. — Ну как, общаются…

— Странно, — хмыкнул я, стараясь говорить погромче. — Серый Кардинал и Гендальф Белый…

Прозвучал сигнал первой готовности, и мы прекратили болтовню, чтобы ничего не упустить. На большом экране тем временем показалась пока что пустая турнирная таблица и по очереди морды всех соревнующихся.

Лёша отмахнул толпе и натянул шлем.

В гонке он участвовал на другом мотоцикле — на японце с белоснежными рваными полосками. Рассмотреть детальнее мне не удалось, но даже с такого расстояния стало ясно, что это отличная техника высшего класса.

— Для начала… просто проникайся — атмосфера тут почти как на футбольном матче.

— Азарт мне незнаком, месье Даниэль, — поддразнил я, за что получил смачный подсрачник.

Прозвучал второй сигнал, и соревнующиеся приготовились.

В лучших традициях гонок неподалёку от финишной линии показалась мисс в соблазнительном наряде, и я вдруг подумал, что ей, стало быть, адски холодно. Взгляд сам собой скользнул по идеальной фигурке и длинным красивым ногам.

Странно.

Раньше я был куда более падким на женские прелести. Они казались мне… манящими, но сейчас это похоже скорее на приятное любопытство к красивому человеку. Вопрос один: я обгеился? За… геился? Оголубился, что ли?

Я аккуратно перевел взгляд на Даньку — с его губ срывалось маленькое облачко пара, шея, виднеющаяся в вороте куртки, притягивала взгляд, глаза азартно горели. Но несмотря на свой острый интерес к гонке, он почувствовал внимание и покосился в мою сторону:

— Чего?

— Что-то я стал как-то слишком равнодушен к девушкам…

— Ну, когда рядом «самый классный чел в мире» — не удивительно.

Я не стал реагировать на провокацию и повертел головой по сторонам, надеясь, что людям вокруг пофиг на наше гейское мурлыканье.

— Надеюсь, моя ориентация не изменилась из-за тебя.

Тут бахнул третий сигнал и мотоциклы загудели с такой громкостью, что перебили даже музыку.

Даня потрепал меня по волосам и уткнулся в экран. А я погрузился в размышления, краем глаза наблюдая за тем, как ловко Лёша выходит в первую линию.

— Какие люди на верблюде, — послышался шершавый голос Сапёра. — Похоже на маленький фан-клуб.

— Тогда мы все в одной лодке?

— Я пришел ради бесплатного ужина.

Мы обменялись рукопожатиями и вернулись на наблюдательную позицию.

Гонка проходила напряженно — Гаргон дважды вырывался в лидеры, и я даже слегка заволновался и чуть не начал подвывать толпе, но Лёша светлой стрелой подрезал его на последнем круге и вылетел из-за поворота первым.

Ладно, хорошо. Возможно я был не прав, здесь есть на что посмотреть.

Типун, как ты там поживаешь, как семья, как дети? У тебя же есть дети, иначе чем ты, мать твою, занят?!

— Ну что, интересно? — весело подцепил Данька, последние десять минут то и дело бросавший на меня взгляды — явно палил реакцию, сволочь.

— Сойдет, — фыркнул я.

— А я выиграл еду, — радостно сообщил Никита и слинял, даже не попрощавшись.

Какое-то время мы тупо смотрели ему вслед.

То ли глюки, то ли не я один обгеился?

На самом деле я давно хотел этой встречи. Не знакомства — просто увидеть, узнать. Но Дане я сказать не мог — его дедушка очень занятой человек и приставать просто из любопытства было бы наглостью высшей степени.

Но проблема разрешилась сама собой.

— Вот черт, — выдохнул Новиков, заметив припаркованную у крыльца универа дорогую BMW насыщенно-красного цвета. — Что-то случилось…

— А? Чё? — всполошился я, с ходу не догоняя, что за шухер.

Даня кивнул на машину и дверь распахнулась.

В лучших традициях фильмов о пафосных богачах из салона высунулась нога в туфле. Правда, изящество бизнесдеда оказалось так себе, средненьким — в итоге он вылез, придерживаясь за ручку, неловко спрыгнув на асфальт.

Он был на целую голову ниже меня. Но очень крепкий, серьезный, весь насквозь официальный и деловой, в идеальном кашемировом пальто поверх строгого костюма. То, что это Данькин родственник, стало понятно сразу — взгляд был такой же фальшивый, глаза пьяного чайного оттенка и смугловатая кожа. Ещё у него были охуительные усики и аккуратная прическа в стиле дона Вито Корлеоне. Только волосы из образа выбивались — Данькин дед был полностью седой, пусть и без намека на лысину.

— Даниэль, — позвал дедуля. И вдруг перешел на беглый испанский, так что я моментально выпал из разговора.

Даня потащил меня за собой, так что сбежать не удалось.

Меня представили как «эстэ-эс-ми-амиго-Константин», и лицо дедушки выражало лишь вежливую внимательность, так что я быстро расслабился.

— Фелипе, — сказал он. Слегка смутило отсутствие отчества, но, стало быть, у испанцев это норма. — Учитесь в одной группе?

— Да.

По первому впечатлению я мог сказать, что он не такой простой, каким кажется на первый взгляд. Фелипе был из числа темных лошадок — как правило от таких, как он, исходит приятное тепло, но они в любой момент могут повысить голос или перейти в оборону, хотя, казалось бы, только что не было никаких предпосылок к конфликту.

— У вас были планы, и я не вовремя? — спросил Фелипе, изучая меня в упор.

— Ничего серьезного, — я улыбнулся так добродушно, как только мог.

Они вновь заговорили на испанском, и я залип, вслушиваясь в этот мелодичный, эмоциональный язык. Даня в какой-то момент нахмурился и напрягся, даже руки сжались в кулаки.

— Прости, нам надо поговорить, — объяснился он. — Я напишу сразу, как смогу, ага?

— Ладно, — я кивнул и по очереди пожал им руки. — Всего доброго, Фелипе.

— До свидания, Константин, — он улыбнулся уголками губ, скромно и строго, а потом жестом пригласил Даню в салон автомобиля.

Домой я возвращался задумчивый.

Как бы там ни было, Даня принадлежит миру бизнеса. Рано или поздно перед ним обязательно встанут важные, серьезные вопросы унаследования дела всей жизни дедушки. Вдруг Фелипе будет против нас, что тогда?

Эти невеселые мысли кружили в моей голове весь вечер и часть ночи — заснуть почему-то не удавалось, я ворочался, как зверёк, недовольный своим гнездом-койкой. Так и не поймав Морфея за руку, полез в дебри интернета. Через час прокрался на кухню за перекусоном и разбудил Ньютона, который с перепугу чуть не поднял весь дом на уши. Пришлось сунуть ему целую горсть орехов, чтоб заткнулся.

Что-то подсказывало мне, что мама держала его на кухне как раз во избежание ночного жора.

Когда я вернулся в комнату с сосисками и наскоро замешанным пюре, часы на стене показывали два ночи. Телефон мигал диодом — я ткнул в экран пальцем и обнаружил сообщения от Даньки.

«Нам надо поговорить».

И…

«Не по телефону… давай встретимся завтра?»

Этой ночью заснуть мне так и не удалось.

========== 22 - Не по правилам ==========

Комментарий к 22 - Не по правилам

Посиделки с Никитой, атмосферное:

Скриптонит – Притон

Скриптонит – Это моя вечеринка

В фильмах всё происходит по-другому.

Звучит грустная музыка. У героя слезятся глаза, и зритель по умолчанию должен проникнуться сотню раз отрепетированным душераздирающим взглядом. На всякий случай, чтобы никто не подумал, что это момент для радости, печаль подчеркивается дождем, серыми тучами, унылыми лицами и черной одеждой. Подсказки, подсказки. Не хватает только суфлёра с табличкой «плачьте» на заднем плане.

Я не был похож на героя фильма.

Я рассекал поток людей, в спину мне светило холодное зимнее солнце, а на лице повисла странноватая неестественная улыбка. Да, пусть снаружи всё шло не по правилам и не постановочно — без пафоса, зато под внешним слоем я кипел, как котел с серной кислотой, опрокинутый на гору щелочи.

Это надолго, я знал, а потому даже не торопился. Гореть будет около часа, прежде чем реакция прекратится и останется воспаленная открытая рана. Уже тогда будет боль и та самая Печаль, но сейчас — только нестерпимое жжение злобы, а в голове, как на повторе, циклом:

— Он собирается вернуться в Испанию. И… забрать меня с собой.

— Когда?

— Через три дня.

— И… надолго?..

— Навсегда.

О нет, вспыхнул я не здесь.

Лицо Новикова было похоже на маску воина в сувенирном магазинчике. Маску, заросшую пылью, потому что хозяин трусливо сбежал, и некому было примерить её на живое лицо.

Никаких пояснений не последовало.

— Ты… ты даже не пытался его отговорить, так ведь?

Вот в чем дело. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что я прав на все сто процентов.

Он не то, чтобы поддался уговорам, просьбе или «приказу».

Он не вступал в диалог.

Вообще.

— Я не могу. Он… я обязан ему всем, что у меня есть.

Его надломленный голос, непохожий на голос того человека, с которым я имел дело всё это время, подсказал ещё один немаловажный факт — в глубине души Даня хотел этого. Он хотел уехать. По каким-то личным причинам и, может быть, уже давно, ещё до того, как мы устроили гомоцирк. И теперь, когда пришлось выбирать, брать ответственность за своё решение, он спихивал ответственность на Фелипе.

Как удобно.

— Костя… — Новиков вскочил со скамейки следом за мной. — Стой, пожалуйста… только не так. Я хочу найти способ… это уладить.

— Что уладить?

Я повернулся.

В воздухе мерцали мелкие колючие снежинки. Ветра почти не было, и они буквально парили — я такое любил. Зарождение зимы, первую прохладу.

Даню я тоже любил, но смотреть на него сейчас было больно физически.

Потому что он рвался на части. И меня рвал заодно, а всё потому, что мы уже склеились — не разлепишь одним лишь усилием воли. Я встал поперёк его мечты. Я был балластом, пусть и важным, и нужным, но, тем не менее, грузом.

— Я должен разобраться. Мне важно знать, о чем ты думаешь… — он говорил невпопад, необдуманно, и это лишь усилило мою и без того сильную ярость.

— О чем я думаю?

Ещё ни разу я не смог достойно ответить на эту фразу. Ни разу. Всё выглядело так, словно кто-то внутри брал на себя управление. Срабатывали защиты, и диалог шел по пизде.

Этот случай исключением не стал.

— Думаю, что туда тебе дорога, ясно?

Даня уверенно сжал моё запястье, и я приложил такое усилие, чтобы вырваться, что чуть не упал.

— Не трогай. Не прикасайся.

Я видел — Новиков не знал, что именно привело меня в это сложное, опасное состояние, близкое к неадекватному. Не понимал, что сам факт того, что он отложил принятие решения на потом, выбил из равновесия похлеще прямого удара. А я не мог объяснить. Дышал-то с трудом.

— Правда?

— Правдивее некуда.

Ещё несколько секунд я стоял там, в центральном парке, выпрямившись, словно в ожидании настоящего удара и собирал по крупицам то, что хотел запомнить.

Очередное странное сочетание в одежде, яркие цвета, родные до последней линии черты лица, сейчас совсем потерянного, даже уставшего.

Даня успел стать настолько важным человеком в моей жизни, что реальная возможность потерять его навсегда убила во мне все чувства. Точнее, заслонила их — не пробиться.

И только в полумертвом состоянии я мог принять решение сделать эту нелепую свиданку нашей последней встречей.

— Катись. Удачно устроиться на новом месте.

Лицо изменилось — Даня был чувствительным, и Даня понял, что не будет никаких слезливых прощаний и сопливых писем. Он не ожидал от меня такого. Да я и сам от себя всего этого не ожидал. Как там говорят… любовь творит с людьми страшные вещи?

Я развернулся, силой заставив двигаться окаменевшие мышцы. И пошёл. Пошёл, словно через зыбкое болото, неуверенно и с трудом. По приледеневшей плитке, мимо остановки, мимо торгового центра, даже не ускоряя шаг.

Ноги привели к заброшенному офису. Без фонарика взобраться наверх оказалось трудновато, ступеньки были скользкими — я карабкался минут пятнадцать. Но вылез-таки на крышу, содрав ладонь о какой-то бетонный осколок.

Город раскрылся на горизонте серой угловатой клеткой. От города веяло неизменностью и стабильностью. От города несло асфальтом и гарью.

Я сел на какой-то выступ и сидел так, наверное, с час. Может больше, может меньше, время для меня ничего не значило и не имело надо мной власти.

Реакция медленно прекращалась, а вместе с этим взбухала пронзительная боль. С её приходом даже пульс возрос, будто я бежал километра три, а не шел, словно робот, на автомате.

— Сердце-сердечко… — прошептал я, и вздрогнул, почувствовав на лице горячее.

По-настоящему я не плакал, кажется, лет десять. В последний раз это было в школе из-за пятна, а потом как отрубило — никакого нытья. Так что я разглядывал капли с любопытством, а они всё сыпались на запястье.

Прозрачные.

Прозрачным я себя не чувствовал. Мутным и больным — больным безнадежно и глубоко, да. Определенно.

Этот случай дал мне понять, как сильны мои чувства. Не глупая прихоть заигравшегося подростка, не любопытство, не поиск новых ощущений. Это была такая искренняя и такая глубокая связь, что она разъедала меня, в одну секунду превратившись из бальзама в самый настоящий яд. Злость проходила. Боль — даже не собиралась.

Я уже жалел обо всем, что наговорил. Я был на взводе, и не видел, что, может быть, Даня сам напуган, растерян и не знает, как ему быть и как поступить. Может быть, он хотел получить поддержку. Может быть, помощь. А я повел себя как трусливая крыса, бегущая с тонущего корабля. Трус тут не он. А я.

Только я…

Да только от осознания легче не стало, и сделать шаг назад я не мог. Вступили в дело другие любимые друзья — веретено уныния и самобичевание.

Если он действительно давно хотел этого, то я становлюсь препятствием. Может быть, на пути к счастью. Там ему будет лучше — никаких Соломоновых, никаких проблем, близкий контакт с единственным родным человеком. Ещё и успех — это мне в будущем придется стать офисным планктоном, а перед Даней распахнуты все двери.

Я не имею права вырывать его из этого потока из-за своих эгоистичных желаний.

В самый разгар моей личной трагедии телефон начал наигрывать идиотскую мелодию, которую я выставил на Новикова. Ни о какой грусти под такое сопровождение не было и речи. Я сбросил и, подумав, сменил звонок на какую-то заунывную херню.

Зная его упорство, приготовился было к долгому циклу повторов. Но когда телефон ожил снова, уронил взгляд на фото и неожиданно для себя самого нажал «принять».

— Алло.

— Где ты?

— А что?

— Домой не вернулся…

В голосе была искренняя тревога. Но до меня слова доносились через две или три бетонных стены — слышал одно эхо, не понимал совершенно.

— Это уже не твои проблемы. Займись чем-нибудь полезным, вместо того, чтобы… действовать на нервы.

— Костя…

— Нет, — коротко отчеканил я. А потом добавил, после тяжелой, болезненной паузы. — Зачем? Скажи мне, зачем? Если ты сваливаешь, что нам даст это время? Хоть сейчас, хоть потом, легче уже не будет.

— И ты хочешь сказать, что так всё и закончится?

— Лучше. Я избавлю тебя от необходимости распинаться передо мной, я понятливый. Ты этого хотел, так? И пойти ему наперекор не сможешь. Всё правильно? Да. Значит, никаких вариантов.

— Ты решил всё за меня.

— Пусть так. Но я тебе не обуза, ясно?

— Да кто сказал…

— Всё. Хватит, — последнее я говорил уже так, что в горле стало гадко — как будто лезвие застряло. — Хватит, Даня.

Даже попрощаться как следует не могу. Что со мной не так?

Я снова сбросил. Написал маме СМС-ку, что сегодня ночую не дома и вышел в автономный режим.

— Дай родиться вновь… из воды и света…

Сгущалась прохлада и от долгого сидения на месте теплее не становилось. Я закутался в пальто так старательно, как только мог.

— Жить, не зная тайн, завтрашнего дня… у иных миров не просить ответа… дай родиться вновь… отпусти меня.

Итак, я понятия не имел, как быть дальше и что делать. Даже представить не мог. Да и не хотелось. Хотелось лишь верить, что я делаю правильный выбор.

Мы справимся. Мы ведь нормальные, так?

Лишь замерзнув окончательно, я решился на звонок. Включил сеть, проигнорировал новые сообщения в чате и набрал Никиту.

— Да, — немного удивленно отозвалась трубка.

— Есть время на чужое нытьё?

— На чужое — нет, на твоё — вполне. Что случилось?

Я задумчиво покусал губу и опять посмотрел вдаль. Город на горизонте подсказки не давал, а мысль бесполезно ускользала. Распинаться о том, что произошло, я был не способен. Поэтому выбрал достаточно емкое, на мой взгляд, слово, описывающее всю глубину трагедии:

— Я умираю.

— Люди всю жизнь пытаются вылечиться от смерти. Я знаю только способы снять симптомы. До пяти вечера успеешь?

Почему-то звук его спокойного, чуть насмешливого, хрипловатого голоса полностью погасил мою злость. Или, может, пришло осознание — я не справлюсь без посторонней помощи.

— Да, вполне.

— Тогда вперед.

Никита отключился. Я встал, рефлекторно сунул сотовый в карман и побрел к лестнице. Оступился у люка и чуть не свалился кубарем. Подумал было, что лучше бы всё закончилось так — темечком о бетонный угол. Нет человека, нет проблемы, нет тебя, нет твоих проблем, ага.

Но увы. Мне предстояло убивать в себе чувства. Убить их и не сойти при этом с ума — хорошая разминка для разума, прямо-таки задачка.

А в этом я был хорош. По крайней мере до сегодняшнего дня.

— На, — Никита сунул сигарету мне в пальцы и открыл форточку. От запаха это не спасало — он прокурил всё насквозь, так что поток воздуха лишь слегка разбавил дурман в комнате.

Я затянулся и сполз вниз, под батарею. Ноги уже не держали, а ситуация из очень хреновой постепенно превращалась в катастрофически хреновую. Верный признак нажратости в хлам.

— Дурак ты, Тесаков, — вздохнул Никита. — Клинический. Тебя бы к Подольскому на приём — мозги бы сразу встали на место.

— Подольский — это кто?

Я выдохнул дым и поднял глаза. Никита опустился рядом со мной на пол, тоже откинулся на стену, но сигарету отбирать не стал.

— Мой бывший лечащий врач. Я появился в его практике как раз в тот момент, когда он окончательно задолбался помогать людям, так что наблюдал эпичный уход из психотерапевтов в администраторы сети клубов. Но, стоит признать, от его сеансов мне становилось лучше.

— Какой у тебя диагноз? — если честно, я даже не удивился.

— Букет всяких интересных расстройств. Забей, это долгая история.

— Я никуда не тороплюсь, если не выгоняешь.

— Нет уж, хочешь — живи тут. Хоть не так скучно будет. Ещё налить?

— Не сейчас. Слушай, а какая у тебя фамилия?

— Зацепин, — Никита повернулся. — После этого обычно говорят, что мне идет.

— Неа, — я качнул головой и мир, а точнее его маленькая часть в виде небольшой заставленной всяким закусочным дерьмом кухоньки качнулась тоже. — На мой взгляд лучше «Ехидный» или «Говнистов», к примеру.

— Метко, — он тихо рассмеялся. — Костя, почему ты просто не скажешь Дане, что он тебе нужен?

— А если скажу, и он всё равно поедет — кто окажется в полной жопе?

— Ты, но так хотя бы будет честно.

Я впал в эмоциональную кому. Настолько глубокую, что Никите пришлось хорошенько потрепать меня за плечо, чтобы привести в чувство.

— Честно. И в сотню раз больнее, хотя… куда уж дальше. Просто… я не знаю… я смогу без него. Не сразу, но смогу. Наверное.

Я уронил голову на коленку и был близок к тому, чтобы подпалить себе волосы, так что Никита всё-таки забрал сигарету.

— Непрямой поцелуй, — уже достаточно пьяный для таких шуток, заметил я.

— Да ради бога, — откликнулся он. — Я верность никому не храню, так что мне можно. Это ты у нас… Дездемона.

— Тогда уже придушенная. Предпочитаешь свободные отношения?

— Предпочитаю ни с кем не сближаться. Кому нужен Говнистов Никита с букетом психических расстройств?

— А если бы стал нужен — сблизился бы?

Он покусал губу, встал, дотянулся до бутылки. Плеснул снова по чуть-чуть — в своём неизящном падении мы придерживались неторопливого темпа. Протянул мне стакан.

— Такого не случится.

— Ну… а вдруг. Гипото… гипате… гипет… бля. Гипотетически.

— Не хочу быть обузой.

— Тогда мы в одной лодке, выходит?

— Выходит только каменный цветок, детка, а у нас случается.

— Да пошел ты, — я рассмеялся, как псих из шестой палаты, слишком неестественно. — А Лёша?

При упоминании его имени, Зацепин даже слегка протрезвел, кажется.

— Он интересный.

— И всё?

— И всё.

— Я уже достаточно кривой, чтобы спросить о наболевшем, — я залпом выхлебал водку и поморщился. Никита подсунул мне оливки. — Помнишь ты говорил, что не без голубого грешка?

— Ну.

— Что имелось в виду?

— Что я трахаюсь со всеми.

— То есть, предложи Лёша переспать, ты бы согласился, и тот факт, что он интересный — не важен?

— Да.

— А если бы он предложил тебе быть вместе? — понятия не имею, почему я так хотел знать о том, что между ними происходит. Может быть, потому что эти двое — тоже своеобразная связь между мной и Данькой. Что-то, не зависящее от нас, но уже… существующее.

— Я говорил — такого не случится. Я недостаточно хорош.

— У тебя особенный ход мыслей, хоть ты и говнюк, — я пожал плечами. — Ну, допусти. Я хочу понять.

— Понять что?

— Твою позицию. Вот я — не гей, и спать со всеми меня не тянет, Даня был исключением. И им остается. А тебе что мешает?

— Я плохой, — Никита сел напротив меня. — Такова позиция. Я очень плохой мальчик, понятно? Видишь — я курю, ругаюсь матом, у меня есть пирсинг, я ворую информацию и подставляю людей. Мне это нравится.

— Снаружи — да. А внутри?

— Пус-то-та, — он выдохнул дым мне в лицо. — Но я всё-таки допущу. Если бы Лёша предложил мне быть вместе, я бы не согласился, потому что долго это не продлится. Любовь и всё это дерьмо — не моё. И не его тоже. Такие дела.

— Ты так уверен?

— Нет, я просто плохой, — он вдруг так искренне рассмеялся, что я не мог не улыбнуться. — Давай забудем. Ты пришёл сюда не за этим.

— Я пришёл, — заявил я и глубокомысленно замолчал, как будто это всё объясняло. Зацепин опять заржал и упал на спину, вытянувшись во всю длину своего долговязого тела. Клубы дыма поплыли к потолку.

— Ты пришёл… — прошептал Никита. — Я рад. Это почти похоже на дружбу.

— Это она и есть, — тут же ощерился я. — Не держи меня за урода, я не умею пользоваться людьми.

— И врать, — усмехнулся он. — Врать ты тоже не умеешь… сможет он без. Если ты уже сейчас дуреешь, что будет дальше?

— Будет несчастный кинутый безответно влюбленный пидарас.

Мы помолчали, как бы проникаясь сим печальным итогом.

— Щас я тебе всё по полочкам разложу. Пи-дар-ас. Пи — это математическая константа, равная отношению длины окружности к длине её диаметра. Дар — ну, вроде и без расшифровки отличное слово, подарок, талант, но ещё дальний арктический разведчик. Ас — это и жопа, короче, и Асгардец, и высококлассный специалист, мера веса, исчезнувшее село в Крыму и ля-бемоль. Не всё так плохо.

Комментария на этот «разбор» у меня не нашлось.

— Кстати, а почему «Сапёр»?

— Ты откуда вылез такой любопытный, а? У меня днюха в день инженерных войск, двадцать первого января. Ну, знаешь, специальные войска, инженерно-сапёрные, всё такое. Меня так отец называл… и приклеилось. Можно я тоже спрошу? Новиков называл тебя «Блэкджек». Это ведь… карточная игра? Почему?

— Нет, дело не в игре. Он говорил, что я похож на Ледяного Джека, правда «Блэк», поэтому…

— Ха, — Никита осмотрел меня с головы до ног. — Ну да, есть такое.

Я вздохнул и тоже разлегся на полу.

— Тогда лучше бы я тоже был невидимым.

Тишина не давила. Мне было спокойно, хотя и ни капельки не лучше — только самую малость не так тяжело всё это выносить.

Надо только перетерпеть три дня.

Три дня.

Три дня подождать, и всё закончится. Даня уедет, будет счастлив… а я, а что я?

— Пус-то-та? — пришлось вновь отобрать у Никиты сигарету, чтобы мог говорить.

Но он не ответил. Только усмехнулся — может быть, очень скоро я тоже научусь так улыбаться.

В фильмах всё происходит по-другому. Печаль не становится причиной для веселья. Всё разрешается само собой или появляется рояль из кустов, спасающий ситуацию одним своим существованием.

У меня всё шло не по правилам.

Да, от осознания этого факта легче не становилось.

Но время лечит. Верно же?

========== 23 - Задача ==========

Дано:

Икс. Мудозвон, неспособный признать, что потихоньку дохнет от тоски по своей же глупости — одна штука.

Игрек. Объект страданий — одна штука.

Зэд. Телефон, усыпанный сообщениями от объекта и пропущенными от родителей — одна штука.

Цэ. Друг, проникшийся проблемой и помогающий иксу избегать всех родных и близких, включая объект — одна штука.

Тэ. Время — семьдесят два часа минус двадцать четыре. Сорок восемь. В лучшем случае.

Найти способ решения проблемы через интеграл и тот — по заданной поверхности полной задницы.

— Уже бредишь? — поинтересовался Никита, нарисовавшись в дверях ванной. Оказалось, что часть «задачки» я произнес вслух, пытаясь реанимировать свой организм при помощи холодной воды.

Выглядел хозяин квартиры получше меня — его тушка явно не впервой подвергалась воздействию такого количества отравляющих веществ. Да куда там, Никите было в самый раз, обычное дело. Меня же таращило не на шутку, ещё чуть-чуть — и блевал бы дальше, чем видел, но, благо, вовремя остановился.

Физически было плохо. Душевно — преотвратно. Настолько, что от самого себя тошнило сильнее, чем от выпитого и выкуренного.

— Тебе надо поспать, — заметил Никита. — Иди, ложись.

Я разогнулся и пошел. Упал, сменив только плоскость — лицом в подушку. Итого от не самого воодушевляющего тэ отнялось семь часов.

Сорок один.

Проснулся я таким говном, что лучше бы не просыпался. Но печали и метания пришлось временно отложить — с кухни доносились голоса. В глубинах моей замороженной души всколыхнулось тухлое любопытство, в связи с чем я торжественно прополз по коридору и заглянул за угол.

Наличие на кухне Зацепина кучерявой Лёшиной макушки говорило о том, что Новиков тоже не смог справиться без посторонней помощи. Как сдаваться на волю другого человека, даже не пытаясь выразить протест — пожалуйста, а как пожинать последствия — то «дружище, спасай»?

— О, — Никита самым беспощадным образом меня спалил. — Гляди-ка, живой. Ура.

— Утречка, — с прохладным дружелюбием сказал Лёша, повернувшись ко мне. Проницательный взгляд тут же вперился в мою помятую физиономию, да с таким давлением, что по рукам пошёл неприятный холодок. — Скажи, пожалуйста, что ты тут делаешь и что ты наговорил Дане?

— Это моё дело, — отозвался я, моментально перебросив все войска на линию обороны. — Моё — что я тут делаю. И наше — что наговорил. Никого, кроме нас, не касается.

— Я же предупреждал, — Никита пожал плечами. — Оставь пятнышко в покое.

— Ему хреново, Костя, — пропустив мимо ушей слова Зацепина, сказал Лёша. — Ему не было так хреново даже после аварии. Что, блин, случилось?

— Он сделал выбор — и я тут ни при чем. Даже слишком ни при чем, хотя, вроде как, должен был быть.

— С чего ты взял, что он его сделал?

Ответить было нечего, поэтому я свалил. Ушел в ванную, где просидел минут десять, бессмысленно разглядывая едва заметные трещинки между серо-голубыми кафельными плитками.

С чего я взял? С чего, мать вашу, взял? С того, что он замешкался с ответом? С того, что я увидел сомнение на его лице, хотя ждал твердой уверенности? С того, что он не оправдал Моих ожиданий, так, получается?

Гребанный пугливый эгоист.

Я должен был вернуться домой и продолжить решать задачу уже там, потому что одно упоминание о Дане и его моральном состоянии свернуло в рулет боли все мои внутренности. И теперь думалось с трудом.

Я не хотел его ранить. Точнее так — мы не хотели ранить друг друга, но ранили и даже понять не успели. Случайно. Случайно — но очень глубоко.

— Костя, — Лёша всё-таки пришел, хотя я ожидал, что он быстро бросит гиблые попытки достучаться. — Уверен на девяносто процентов, что ты всё неправильно понял.

— Тут нечего, — я смягчился, осознав, что выгляжу не меньшим мудаком, чем Новиков. — Даня сказал, что дедушка собирается навсегда забрать его с собой в Испанию. У этой фразы не так уж много… трактовок.

— Ты не дал ему времени.

— Неужели непонятно, что это больно? Ждать…

— Не думай, что я не понимаю, каково, — Лёша мягко улыбнулся. — Сам в свое время натворил глупостей на эмоциях. Я просто хочу помочь. Ему — как другу, тебе — потому что вижу, что это необходимо.

— И что мне делать?

— Ну, для начала попробуй прочитать всё, что он тебе понакатал. Он только этим и занимался всю ночь, так что, полагаю, это важно.

Я зло хмыкнул, но отвечать не стал.

Может быть, не такая уж плохая идея. Только вот я уверен, что, стоит глазам наткнуться на эти строчки, временная защита-отрицание падет. И если это случится, а он всё-таки исчезнет из моей жизни, я сдохну.

Прямо так — лягу в свою постель, возьму и сдохну.

Я проскользнул мимо Лёши и пошел собираться. Никита молча наблюдал за процессом, о-боже-мой, без сигареты. Зато с леденцом.

— Прости. Он сам притащился, я не звал.

— Ничего. Он прав.

Я проверил телефон в кармане. Теперь пекло даже сквозь ткань. Чертово любопытство.

— Если всё разрешится… — напоследок сказал Никита, — или не разрешится, я буду рядом, ага?

Подняв на него глаза, я увидел странное — едва заметный налёт страха. Как будто я мог сказать человеку, который буквально спас меня, что-то вроде «иди нахрен, окда». Наверное, игра в суровость этой ночью перешла все мыслимые и немыслимые границы.

— Даже не сомневайся, — ответил я, в порыве теплых чувств слегка приобняв его.

Никита выглядел обалдевшим и едва не выронил изо рта леденец. Было чем гордиться — ввести в замешательство «плохого парня» многого стоит, а?

Дома меня пропилили в три пилы — мама, папа и Ньютон, орущий, как сотня пьяных Бачелли.

Таких моральных пиздюлей я не отхватывал никогда, потому что никогда себя так не вел. Впрочем, с оглядкой на безропотность и безучастное принятие, процесс запила прошел быстро и я отделался малой кровью — оказался урезан в свободных средствах на ближайший месяц.

Печаль была средней степени тяжести, я получал стипендию и на всякую побочную херню её вполне хватало.

— В последнее время ты сам не свой, — холодно заметила мама, под конец ритуального наказания скармливая вопящему на ультрачастотах попугаю горсть успокоительного изюма.

Ария «Добрый-вечер-вечер-добрый, добрый-добрый, вечер-вечер!» в исполнении раззадоренного громкими голосами Ньютона — тот ещё цирк, я даже слегка развеселился.

— Прости, мам. Исправлюсь.

Объясняться просто не было сил, как и оправдываться.

Она лишь понимающе вздохнула в ответ на мой пустой взгляд.

— Есть хочешь?

— Нет, я… в себя бы сначала прийти.

Полумрак родной комнаты показался самым уютным на свете, и я забился в угол между шкафом и постелью, закутавшись в одеяло.

Всё. Для решения задачи оставалось меньше сорока часов, и я собирался провести их, как последний идиот, взглядом выпиливая дыру в корпусе смартфона.

На телефоне, бережно хранившем Данины переживания, сошелся центр моего мира. Я уже не знал, что хуже — читать и жалеть, что сдался, или не читать, а потом жалеть ещё сильнее, что ступил. Итог зависел только от написанного, а я, к сожалению, экстрасенсом не был.

Ко всему хорошему, меня обуревали боязни самого разного характера. Целый водоворот, начиная от страха сделать очередную глупость, заканчивая страхом на что-то решиться.

Да, я вел себя как полный придурок. Это было легко понять и принять, но не исправить. Как такое исправишь после всего сказанного? Черт возьми…

Я потянулся к телефону. Разблокировал, уронил взгляд на зеленую иконку — двенадцать сообщений.

Хорошо, представим. Представим, что я проникнусь тем, что он там понастрочил.

И что дальше-то, а? Типа… «Прости, Костя, я думал, что мы будем вместе, но не могу подвести дедушку, мне очень жаль…» и всё в этом духе на двенадцать посланий.

Прочитать — и дело с концом. И можно гнить дальше, только уже не ощущая этой гадкой, мерзкой, несносной тревоги. Всё же просто, проще простого.

Тут-то, наконец, я понял, что со мной происходило. Того, что Даня мог принять решение в мою пользу я боялся не меньше, чем обратного.

С приходом осознания придавило так, что не выдохнуть и не вдохнуть.

Его выбор — вот что было значимым, но что бы он ни решил, я оказывался проблемой. Если остаться, то придется перекраивать свою судьбу, чуть ли не бросаться в пропасть, мириться со всем, что преподнесет жизнь здесь в дальнейшем.

Если уехать — то разорвать связь навсегда. Как показал прошлый день… невыносимо больно.

Я закрыл глаза в надежде, что привыкший к поискам истины мозг сам подкинет ответ.

Но мне представился Данька. Что с ним творится сейчас, чем он занят? Забирает документы из универа, собирает вещи, ворочается или, может быть, спит, как убитый?

В задачке было две неизвестных переменных. И все знают, чем это заканчивается, если нет дополнительных условий. Чертовым подбором.

Этим я и занимался — подбирал. А время шло.

Время играло против нас.

Каким-то образом мне удавалось оттягивать этот момент почти весь день. Я переделал всё, что откладывал на потом — залез в каждый угол комнаты, перевернул шкафы вверх дном, даже приготовил что-то съедобное в качестве извинений за ночные гулянки.

Пробовал читать, но глаза лишь бессмысленно скользили по строчкам. Об учебе, само собой, не было и речи.

Агония началась ночью. Агония — иначе это не назовешь. Тэ уменьшалось, уменьшалось безвозвратно, а я всё ещё не знал, что делать. Не знал даже, когда именно у Даньки самолет и сколько ещё надо вести себя так, словно меня ничего не колышет.

В пять тридцать восемь — цифры клеймом отпечатались в мозгу, я вытащил из сотового батарею. Стал вертеть детальки в руках, перекладывая их по подушке туда-сюда.

Идиотизм крепчал.

Но надолго этого полезного занятия не хватило, и я вставил батарею на место. Никогда ещё приветственный экран не заставлял моё сердце так быстро биться. Я буквально трясся, не в силах больше терпеть состояние неопределенности.

Уронил взгляд на иконку WhatsApp’а…

И всё.

Проиграл.

Поэма начиналась эпично:

Один: «Ты мудак, Костя».

Два: «И я тоже мудак, я в курсе».

Три: «Знаешь, почему? Потому что даже если бы весь мир ополчился против, я бы остался на твоей стороне».

Четыре: «Но я был готов к этому до тех пор, пока мой мир не начал разрушаться».

Пять: «Буквально пару дней назад всё казалось таким простым, но теперь я не знаю, смогу ли разобраться, не наделав ещё больше ошибок. Люди так хороши в том, что не требует эмоций… И я тоже хорош — я уничтожал и не раз, поверь, я легко мог разорвать отношения с кем угодно. Кроме тебя».

Шесть: «Я пытался понять твои чувства. И поступил по-идиотски, позволив узнать правду раньше, чем что-то решил сам, но…»

Семь: «Я хотел услышать это от тебя. Услышать, что ты меня поддержишь».

Восемь: «Уверен, в твоей голове возникали мысли о том, что это решение свяжет нас с тобой куда сильнее, чем мы могли представить. Оно изменит мою жизнь. Большая ответственность, правда?»

Девять: «И, может, ты тоже боишься. Я понимаю».

Десять: «Прости за то, что я не настолько сильный и… и за то, что запутался».

Одиннадцать: «Я просто хотел сказать, что оставлю этот выбор за тобой. Если ты готов. Самолет в понедельник, в одиннадцать утра. Дедушка заберет меня и Риту около семи».

Двенадцать: «Я буду ждать, что бы ты ни решил».

Медленно, словно в слоу-мо, я поднял затянутые слезной пеленой глаза на часы.

Шесть-ноль.

Тэ оказалось куда меньше, чем задача предполагала изначально.

Но…

Если бы я не попытался, я никогда бы себя не простил.

Внутри это ощутилось взрывом — меня бы разнесло нафиг по комнате, если бы не атомные связи и оболочка из плоти и крови. Натягивая одежду, я скакал по периметру, как молодой кузнец в горящей траве, одновременно пытаясь дозвониться, одеться, найти деньги на такси, стереть слёзы, мешающие всё это делать, и не убиться при этом о предметы мебели.

Я так скажу, любовь — это когда ты носишься из-за него, как хренов сайгак, в шесть утра. Притом никто не отменял универ и родительский гнев.

Слава дьяволу, с третьего раза дозвон прошел.

Трубка молчала.

— Никуда не уезжай, пока я не приду, — сказал я и сбросил, одновременно на скорости звука вылетев в подъезд.

Что-то мне подсказывает, что у этой задачи нет решения.

А всё потому, что неизвестных две и у каждой…

…свой правильный ответ.

========== 24 - Инерция, мелодрама и терапия ==========

Наверное, со стороны наше воссоединение выглядело в крайней степени комично.

Не хватало поля ромашек, лёгкого ароматного ветерка, слащаво-теплого солнышка и облачков в форме сердец над головой.

Вместо этого в декорациях числились: слякоть, дождеснег, серое холодное небо и мрачные люди, спешащие на стоянку. Но всё это мелочи, учитывая, что главным действующим лицом в спектакле внезапно стала Марго.

Заметив меня на горизонте и выдрав у Даньки поводок из руки, она решила, что настало время продемонстрировать мощь её собачьего обожания. И, со всей тяжеловесной радостью навострив лыжи навстречу, сорвалась с места.

Я, уже набравший порядочную скорость, попытался развернуться, но не справился с инерцией — и оказался погребен заживо в снежной луже. Ритуся не растерялась: возвела на безвременно почившем памятник из себя красивой. И была такова.

Новикову пришлось вытаскивать останки на свет божий при помощи старой-доброй дипломатии. После четвертого «пожалуйста, милая», я оказался на свободе.

— Неуезжмостаньсяданяянесмогу… — первым делом пролепетал я, вцепившись в Данькины руки.

Было странно.

Мы прикасались друг к другу много раз. Везде, всюду. Но сейчас это почти опьяняло.

Я чувствовал себя, словно самоубийца, в самый последний момент передумавший прыгать под поезд. Сделал вдох, а воздух на вкус уже совсем другой — слаще самого сладкого мёда.

От переизбытка эмоций я задыхался, но Новиков вылечил мою дислексию всего парой слов:

— Я никуда не денусь.

Одно стало ясно сразу — он не спал. Может быть, уже два дня. Глаза были стеклянные, влажные, и синяки такие, что любая панда сдохнет от зависти. Уверен, я выглядел не лучше, а вместе мы могли прямо сейчас сорваться на фестиваль зомби, никакого грима не надо.

— Останься. Останься со мной, я хочу, чтобы ты остался, — наконец, сказал я. — Не смогу я… я… готов, мне плевать, я буду, я люблю тебя, если-ты-исчезнешь-мне-конец.

Даня позволил себе улыбку — несмелую, чуть грустную. И обнял меня.

Из-за угла выкатилась знакомая машина. Водитель тормознул резковато — видимо, по приказу. Фелипе выбрался с заднего сидения, вопросительно посмотрел на нас, изображающих немую сцену из мелодрамы.

Возникла небольшая пауза, и Даня первым нарушил тишину:

— Прости, я не могу поехать с тобой, — сказал он. Его голос звучал, как натянутая до треска струна. — Я хочу остаться.

— Почему не сказал раньше? — Фелипе принял новость довольно спокойно — я ожидал большего негодования. И, плюс ему в карму, поддержал диалог на русском. — Я уже объяснил тебе нашу проблему.

— Я знаю.

— Это значит, что ты останешься без средств, — в тоне проклюнулась строгая требовательность. — Я не буду поддерживать тебя, как прежде. Ты взрослый человек, Даниэль, способный содержать себя сам. И я полагаю, понимаешь, что делаешь.

— Да. Ты заберешь Марго?

Я вздрогнул и покосился на Даню. Ритуся тихо заскулила, сев вплотную у его ног, практически жопой на кроссовки.

— Если мне придется вертеться самому, содержать её будет очень дорого, а я не хочу, чтобы она досталась… кому-то.

Фелипе медленно сложил руки перед собой. Постепенно строгий взгляд стал почти таким же, как у Даньки — серьезно-глубоким, принимающим, совсем тёплым. Затем дедушка посмотрел наверх, на окна квартиры.

Мы тоже перевели взгляд.

— Я откажусь от своей доли в твою пользу. Думаю, стоимость этой квартиры покроет первые расходы. И приобретение новой. Впрочем, тебе решать, что с ней делать.

Даня опустил глаза. Он едва сдерживался, так что я решил вмешаться, пока не начался слёзоразлив.

— Это я виноват, — я сделал шаг в сторону Фелипе. — Я переубедил его. Простите.

— Однажды я уже пошел против желаний сына. Может быть, сейчас он был бы жив, если бы не моё упрямство. Не хочу совершать дважды одну и ту же ошибку.

Я промолчал, глядя в спокойные чайные глаза. Они выражали лишь застарелое сожаление.

— Вы не просто друзья, не так ли?

— …нет. Не просто.

Фелипе почти не изменился в лице. Сперва удивленно вздернул брови, потом усмехнулся. Какого-либо осуждения с его стороны не возникло. Выглядело так, словно ему почти всё равно.

— Ты смелый, Тино. Даниэль, — он вновь обратился к внуку. Даня как раз успел подавить эмоции. — Передумаешь — я куплю тебе билет в один конец. Если по окончанию учебы ты решишь остаться в России, я передам дела новому преемнику. Тебе не достанется ничего.

— Всё так.

— Хорошо. Cuidate.

— Спасибо… Cuidate.

Коротко пригладив волосы, Фелипе развернулся и сел в машину.

Мы наблюдали за тем, как BMW делает разворот и выезжает из двора. Фелипе в окне рассматривал какие-то документы — даже не обернулся.

— Ты лишился всего, — кое-как выдавил я. — Из-за меня.

— Нет, — Даня повернулся. — Не лишился. Сделал выбор. Да и… слишком долго я сидел у него на шее. Всё, что он хотел мне дать… я ещё не заслужил.

Навалилась неловкость. Хотелось сказать столько всего — и сразу, сейчас же. Но на деле в этом не было необходимости.

Поступки говорили за нас.

Данька фыркнул и вдруг лучезарно улыбнулся во все тридцать два.

— Пошли пожрем, а?

— Ты самый большой засранец в мире, — Новиков передал мне виски и откинулся на раму окна.

Мы сидели на подоконнике, по очереди присасываясь к бутылю и разглядывая пейзаж за окном — мелкая снежная пыль раскрашивала голые деревья хрупкими белыми мазками. Под батареей тихо сопела Ритуся, между нами лежала уже ненужная распечатка электронного билета в Испанию. Сверху — небольшая горка сочных мандариновых долек.

— Угу.

— Зачем так близко к сердцу-то?

— Мы оба хороши, драмагеи восьмидесятого уровня, — я усмехнулся, и Данька заулыбался в ответ. — Ты вообще предполагал когда-нибудь, что сделаешь такую глупость из-за парня?

— Абсолютно нет, но я не жалею.

Спрыгнув на пол, Новиков прибился к моему плечу и ткнулся носом в ухо.

— Как только высплюсь, я сожру тебя живьем и даже не подавлюсь, золотце.

— Хочешь спать?

— Если я хоть на секунду закрою глаза, то просто упаду.

— Погоди, сначала ответь на один вопрос. Что теперь с универом?

Я запустил руку в мягкие темные волосы. Даня подставился, как кот, остро страдающий от недостатка ласки. Усталость делала его податливым и воспалённо-нежным, совсем мягким, словно пластилин.

— Восстановлюсь. Дело недолгое. Слушай… твои родные. Убьют же, да?

— Не исключено.

— Ты опять сбежал из-за меня, — Новиков мурлыкнул мне в губы, то ли довольный, то ли взволнованный чем-то — так сходу и не разберешь. — Костя, давай жить вместе? Я сдам эту квартиру и сниму попроще на двоих, ага?

— Тогда мне придется принести родителям клятву образцовости… или типа того. Даже не знаю.

— А сам ты чего хочешь?

Я осторожно затянул его в пьяный, ласковый поцелуй. А потом и в объятия — в правильные, в такие, какие должны были случиться на улице, если бы не Ритуся и её внезапная любвеобильность.

До треска ребер и легкого головокружения.

— Даня, прости меня. Прости, я… я так…

— Цыц. Не порть момент нытьём.

— Кто из нас…

Он шмыгнул носом, и я заткнулся, почувствовав подступающий к горлу ком.

— Сердце-сердечко? — прошептал я.

— Сердце-е-е-ы-ы-ы… — проныл Даня, плача и смеясь одновременно.

И мы со спокойной душой завыли уже вместе.

— Мам, ну прости.

— Костя, я тебя не понимаю.

— Ты что, никогда не была влюблена?

Мама прыснула, и я даже сквозь радиоволны почувствовал её улыбку.

— Была, но я никогда не кидала родителей!

— Ага, вас попробуй кинь — догоните же…

— Костя!

— Мам, ну прости.

— Так. Если будет хоть одна тройка, ты домашне арестован.

— Сама знаешь, что не будет.

— Не будет — тогда гуляй дальше, хрен с тобой.

— А съехать разрешишь? — осторожно поинтересовался я, ероша голову полотенцем. — И никаких больше побегов.

— А готовить кто будет? Андрей, что ли? Ты хочешь моей смерти?

— Буду помогать по праздникам, обещаю.

— Костя, ты маленький неблагодарный гадёныш. Но если всерьёз намылился, давай вечером обсудим, хорошо?

— Как скажешь.

— Всё, я пошла, а то мне ещё грим два часа накладывать.

— Удачи.

Я сбросил и со вздохом сел на бортик ванной.

Кстати…

Откопать Дашку в списке переписок оказалось не так-то просто — она сменила аватарку, и вместо её счастливой рожи в шарике поселилась маленькая черная птица.

«Привет, клюшка. Будь добра, скинь свою поэму, мне интересно, насколько твои фантазии соответствуют реальности. А то в прошлый раз дочитать не смог».

«Давай так — встретимся и поэма твоя», — почти сразу ответила Голопокина.

«Зачем?»

«Мне бы платье на вечеринку подобрать, помощь будет очень кстати :D»

«Я не такой гей».

«А какой? У вас ещё и классификация какая-то есть?»

«Я злой гей. И становлюсь очень злым геем, когда меня просят помочь с выбором платья».

«Ну ладно-ладно, посидим в Кофемании, тортик поедим. Идет?»

«Идет».

Я фыркнул, сунув телефон в карман шорт.

Когда я выбрался из ванной, Данька ещё спал, вытянувшись во всю длину и умилительно обняв подушку. Одеяло немного съехало — виднелось правое плечо, и я не удержался. Присоседившись рядом, коснулся губами уязвимо открытого места.

— М, — вякнул Новиков, чуть морщась. — Скажи, что ты пришёл не затем, чтобы поднять меня в универ…

— Тебе надо восстановиться, дело не мгновенное, а зачет у Малинки не за горами.

— Я получил такую убойную дозу кортизола, что буду восстанавливаться ещё пару лет, понятно?..

Я подполз повыше и прикусил слегка порозовевшее ухо.

— А терапия поможет?

— Если только терапия доктора Тесакова, — игриво отозвался Новиков.

— Его самого. Ну, знаешь, весь набор: лечебные сексуальные практики, завтрак, массаж ноги и приятная компания.

— Звучит здорово.

— А то.

Даня вздохнул, от чего меня слегка приподняло на его спине. Стало тихо и спокойно — я сам едва не провалился в сон. Очнулся, когда Данька вновь заговорил, ткнув пальцем в сторону окна.

— Блэкджек, смотри… настоящая зима пришла.

За стеклом кружился лёгкий, пушистый снег.

- Конец -

От автора: о божечки-картошечки… я ещё не скоро приду в себя.

Начнем с того, что эта работа очень важна для меня, как для автора. Можно сказать, что это первый ориджинал, который я написала с лёгкой руки, который выглядит именно так, как я хотела, и рассказывает о том, что для меня важно. С моими героями, в моём слегка сумасшедшем стиле. Работать над ней было сплошным счастьем и доставляло море удовольствия.

Спасибо огромное всем, кто следил, поддерживал, писал отзывы — это невероятно помогало, держало в тонусе, поднимало меня в любое время дня и ночи во имя новой главы. Отдельное благодарище Сашеньке Егошиной и Егору Штерну за анализ ;)

Хочется закончить на приятной ноте. Информация для тех, кто будет переживать из-за конца — к этой работе обязательно будут спэшлы. Во-первых, о Никите и Лёше рассказано не всё (хотя, может быть, они уйдут в отдельный фанфик, я ещё не решила, так что не разбегайтесь). Ну и, как только я маленько отойду, обязательно перечитаю ПЯНФ целиком и расскажу, как там у этих чертей дела сложатся после универа.

Возможно где-то есть логические нестыковки и рояли в кустах, да. За них извиняюсь — спасибо всем, кто тратит время на исправление ошибок!

Ещё, по традиции, хочу попросить, если не трудно, расскажите в отзыве о моменте, который насмешил больше всего. Улыбки — самая лучшая награда для меня :D

Ваша Эш :3

Комментарий к 24 - Инерция, мелодрама и терапия

С концовкой у меня ассоциируются:

SIXX-A.M. - Are You With Me Now

Stigmata - Время

========== 25 - Спэшл: новая форма (Лёша/Никита) ==========

Пространство состоит из форм.

Простейших форм, собирающихся в сложные при помощи магнитных и гравитационных сил. Нарушить форму — означает создать новую.

Означает вмешаться.

— Хочешь новое попробовать? — Витя обнажил зубы в фальшивой доброжелательной улыбке и облокотился на барную стойку. — Забористая вещь и вообще без последствий.

— Нет, — Никита отодвинул небрежно брошенную салфетку с пакетиком таблеток. — Я не затем.

— Ого.

— Представь себе.

— Зачем тогда?

— За информацией.

— Очень интересно.

Лихорадочные бесцветные глаза — даже сейчас под наркотиком. Который час? Девять? Десять?

— Где сейчас ошивается Подольский?

— Ого, — повторил Витя. — Ты опять хочешь с ним поцапаться?

— Нет, хочу кое-что спросить.

— Последний раз мелькал в «Брандмауэре».

— Спасибо.

— Точно таблеточку не хочешь? Тебе по старой дружбе дам бесплатно.

По старой дружбе. По дружбе — таблеточку. Как насчет «от большого желания подсадить тебя на это дерьмо и срубить бабла — таблеточку»?

— Давай.

Витя бережно бросил голубое колесо в полиэтиленовый пакетик.

На улице чернел вечер. Душный, тяжелый, влажный, свалившийся на город второпях и не успевший восстановить дыхание.

Никита затолкал пакетик в пустую пачку сигарет и бросил в урну.

Интересно, почему слова «предательство» и «преданность» так похожи?

Пред-пред.

Да-да.

Мягкий знак убежал в конец. Разница, получается, в «телв» и двойной «н».

— Зачем ты пришел, Зацепин? В прошлый раз не набегался? — поморщился Подольский, развалившись на диване в позе затраханной до полусмерти подзаборной шлюхи. Правда, одежда данному образу противоречила — черная рубашка, кофейные брюки, синий матовый кулон на острых ключицах.

— Я по делу, — усмехнулся Никита, стягивая куртку и располагаясь на диванчике напротив. — Ты ведь у нас разбираешься в реакциях.

— Что, стало лучше?

— Нет, но появился интерес, — Никита провел языком по твердому узелку шрама на губе. Болело до сих пор — фантомно-неощутимо.

— К чему?

— К человеку.

— Брось, это несерьезно, — Подольский кое-как собрал себя в кучу и сел ровно. — Человек тебя не вытащит. Ты хронически болен, тебе надо медикаментозное лечение и грубое вмешательство.

— Третье, что ли? — ядовито огрызнулся Никита. — Откуда тяга к триггерам и к чему может привести?

— О, — Подольский, наконец, заинтересовался всерьез. — Тяга? Это какая?

Никита начал загибать пальцы:

— Желание вспомнить, желание ощутить, желание спровоцировать приступ. Не так давно я успокоился и не думал об этом. Но вот человек — и всё возвращается.

— На агонию похоже. Психика из последних сил пытается наладить новые связи. Интересно…

— К чему может привести?

— Да у тебя только два варианта, родной мой, — съехидничал Подольский. — В гробик или на самое дно твоих потрясений. Вперед и с песней.

— Дно потрясений?..

— Ну, терять тебе уже нечего.

Тишина окутала маленькую личную кабинку «Брандмауэра», в которой Подольский коротал ночь.

Никита сдернул куртку с вешалки, кое-как впихнул руки в рукава, собрался было уйти, не прощаясь, но остановился у перегородки — отвлекся на вырезанную из дерева женщину на стене. Точнее, русалку.

Русалка была выточена небрежно. Неопытным учеником, пропустившим половину чешуек и выбравшим для красного дуба дешевый глянцевый лак, который запузырился на тонких деталях. Жаль. Могла бы быть отличная поделка.

Да только не тому мастеру досталась.

— И не забывай про гробик, — бросил Подольский в след. — Будешь без специалиста бегать по триггерам, дойдешь до суицида и понять ничего не успеешь. Ты сам себе враг, но это я уже говорил, да кто бы послушал.

— Не забуду.

Никита двинулся на выход. Глупости. Глупости всё это — Подольский, триггеры и русалка.

Надо просто продолжать искать причину жить.

На самом деле он был бесконечный.

Наверное, именно это и привлекло. Размытая мысль, но ничего не поделать с тем, что Никита до сих пор думал категориями творца, хотя сам не создавал ничего, кроме проблем.

Хотя, чем не искусство? Есть художники, есть скульпторы, есть музыканты. А есть проблемщики. Проблемщики высшего порядка, настоящие мастера создавать вокруг себя какую-то хуйню — послушаешь и охренеешь от невъебенной непродуманности «творений».

Но вот в случае с Лёшей было как-то… по-другому.

Беспроблемно. И бесконечно.

Той ночью они просто шли рядом, гуляли, разговаривая о ерунде, как делали уже второй месяц каждую субботу. Никита брел по правую сторону и искал в себе что-то похожее на надежду. Надежду на что — сам ещё не определился. Находил только уверенность, что со следующей недели всё закончится. Даже терпеливым людям в конце концов надоедает возиться с психопатом.

Но Лёша не выглядел скучающим. Даже не так… он всегда так выглядел — слегка уставшим, но неизменно приходил, неизменно писал сообщения, неизменно задавал стандартное «как дела, что делал, где был», и звучало искренне. Искренне и просто.

Он проявлял интерес. Этого было достаточно.

Как раз, когда Никита обнаружил свою «надежду» на привычном месте, они вышли на мост. Речная вода шелестела где-то между шумов проезжающих мимо машин, отражение превращало свет фонарей, понатыканных по всей длине дороги, в сияющие золотистые ленточки.

Река, ты, между прочим, баба. Гламурная тёлка. С этим льдом-мохито и ленточками, глубиной и грязью. Особенно с грязью.

Лёша ловко прихватил Никиту за локоть.

— Я понимаю, что тут ограда, но близко лучше не подходить. В прошлом году кто-то упал вниз, говорят, проржавело…

— Было бы неплохо, — фыркнул Никита и остановился.

— Что?

— Неплохо — упасть. Чтобы проржавело и всё. Считай, случайность.

— Что мешает просто спрыгнуть? — спросил Лёша. В спокойных голубых глазах всколыхнулась незнакомая эмоция. И исчезла. Словно редкая серебристая рыбка мелькнула в воде и мигом ушла на дно.

— Страх, — спокойно ответил Никита, без труда выдерживая серьезный взгляд. — Типа самосохранение.

— Ты пытался?

— Не таким способом, — Зацепин пожал плечами. — Ловил передоз, было дело.

Чиркнула зажигалка. Никита прикрыл рукой дохлый огонёк и поднес сигарету. Затянулся с удовольствием — было как-то неуютно, хотелось занять руки и рот.

Глотнув дыма, он желчно усмехнулся.

— Я говорил, что проблемный.

Лёша посмотрел куда-то за горизонт. Лицо его осталось безучастно-ледяным.

— Хочешь подтолкну? — спросил он.

Выронив сигарету, Никита замер. Лёгкий поток воздуха принёс мелкую снежную пыль и кинул ему в лицо. Чувства были странные, смешанные и суетились в груди, как стайка вытравленных тараканов или потревоженных пчёл.

Это была неплохая идея.

«Хочешь? Хочешь так? А вот так?»

Никита рассмеялся и вдруг, зацепившись за плохонькое ограждение, перескочил на узенький бетонный выступ. Металл обжег ладонь холодом. Тут было как-то даже комфортно. Шаг — ледяная чёрная бездна небытия, шаг — полотно шоссе и скоростная жизнь. В принципе, обычное дело.

По-Все-Дневность.

Лёша молчал. Вот что странно — чтобы донести важное, он никогда не использовал свой медовый голосок.

Никита бросил пачку сигарет в слякотную лужу.

— Выкури потом парочку. Подталкивать людей к суициду — это большой стресс.

— Вовсе нет, — Лёша приблизился на расстояние шага. Никита мог поклясться, что воздух натянулся, как струна. — Это проще, чем кажется.

— Может быть. Я никогда такого не делал.

— Прежде чем мы с этим покончим, хочу задать один вопрос.

— Я — внимание.

— В чём дело? Жизнь тебя недостойна или ты её недостоин?

Зацепин призадумался. Руки начинали замерзать, пальцы деревенеть. Хорошо, что река ещё не заледенела. Как раз самое оно, чтобы упасть и отключиться на водной подушке.

Похоже на сцену из Титаника, вспомнил Никита. Только там героиню пытались спасти.

С-пасти. Пастор. Или закройте пасть?

— Я — недостоин, — ответил Никита, поднимая глаза.

Удар был лёгким. Даже не так — небрежным. Словно кто-то стряхнул пыль со шкафа этой странной щеткой, радужной, с дурацким названием…

Как же…

Пипидастром?

Ледяная вода ударилась в спину. Тело моментально сковало в игольчатый болезненный кокон, а в голове зазвенело, да так звонко, будто кто-то держал колокольчик для дворецкого возле уха. Типа, эй, смерть. Принеси нам ещё виски и бутербродов с красной икрой.

На самом деле всё оказалось не так уж страшно, как рисуют любители драм: просто боль, почти обычная, просто холод, просто…

Предательство и преданность. Предательство и преданность. Пять раз повторить — два слова сливаются в одно. Кажется, разница только в людях.

Только в них.

Когда Лёша пер его к берегу, сначала подцепив за капюшон, а потом — под подбородком, Никита смеялся. Смеялся, как смеются новорожденные дети, просто от того, что окружающие творят какую-то хуйню и это кажется забавным до ужаса.

— Дебил, — ржал он, отплевываясь от холодной воды и уткнувшись в Лёшино запястье. Тот крепко держал поперёк шеи, даже когда они оказались на берегу. — Ой, дебил…

Дементьев всё ещё молчал и это молчание грело сильнее любых слов — неодобрительное такое, заботливо-злобное.

Бесконечное молчание.

Было холодно до ужаса. Холодно, мокро, дико, страшно и смешно. Особенно смешно. Пипидастром, сука…

Подняв голову, Никита увидел небо. Звезды были мелкие, словно брызги. Если предположить, что кто-то там наверху каждую ночь открывает шампанское, то всё становится на свои места.

Такая вот Вселенная. Вселенная такая, что один человек может предать и не забыть про преданность, чтобы было о чём вспомнить. Чтобы воздух — горький, тухлый городской воздух вдруг превратился в самый лучший аромат, чтобы биение сердца, минутой назад казавшееся замедляющимся, разогналось до лёгкой ноющей боли в груди.

Чтобы всё, что есть сейчас, козырной картой покрыло всё, что было «до». Бито. Бито, понимаешь, ублюдок ты космический?

— Мне-то насрать, но тебе пневмония зачем? — прохрипел Никита, мелко дрожа.

— Я редко болею, — тихо отозвался Лёша, даже не думая ослаблять захват. Его дрожь чувствовалась даже через два слоя насквозь мокрой верхней одежды. — Не мог упустить шанс искупаться. Погодка отличная.

— Бля, — икнул Никита. — Телефону пиздец.

— Свой я наверху сбросил. Надо бы вернуться.

— И за сигаретами.

— Нет. В баню твои сигареты.

— У тебя есть что взамен пососать? — злобно вбросил Никита, оборачиваясь.

Лёша фыркнул.

— Дома найду.

И всё.

Знаешь что, Вселенная? Катись. Катись нахрен в свою антиматерию с такой хуйней.

И фобии свои с собой забирай, дура.

Комментарий к 25 - Спэшл: новая форма (Лёша/Никита)

Спонсоры безумия:

Stanfour – Song for The Night

Krewella – Broken record

========== 26 - Спэшл: искажение (Лёша/Никита) ==========

Доверие, доверие, доверие.

Доверие.

Что бывает «до»? Типа: одежда, душ, полотенце и возможность десять минут побыть одному.

Кухня была приятная. Не такая, какой Никита мог её представить — иногда казалось, что Дементьев должен обитать в ледяных хоромах, или хотя бы в лаконично-бездушной модной квартире вечно занятого человека. Но у него была самая обычная, заурядная «наследственная» хата, насквозь пропитанная угасшим семейным бытом. Без затейливого дизайна и излишеств, с ленивым косметическим ремонтом.

Всего парочка вещей клеила взгляд — во-первых, коробка с инструментами. Коробка была задвинута под тумбу и что она делала на кухне, Никита не имел ни малейшего понятия.

Во-вторых, пластилин. Пластилин был прохладным. Именно таким, каким он бывает, долго пролежав на холодной поверхности — «омертвевшим», грубым. Ничего особенного. Бесформенный клочок материи с отпечатками.

Никита рискнул дотронуться костяшками пальцев. Затем осторожно отодвинулся, почувствовав подкатывающий к горлу ком. Страха пока не было. Только мутное, неприятное чувство, какое возникает у больных морской болезнью от вида кораблей.

Так близко. Возьми в руки, разогрей, начни сминать, ничего сложного. Только не вспоминать, не думать ни о чем — лепить и всё. Как с сигаретами, только ещё проще.

А Подольский говорил. Говорил, ещё в те времена, когда действительно пытался помочь — не лезь, не лезь и заставь себя забыть.

Любые травмы оставляют на людях шрамы. Если кто-то всё ещё считает, что душевные травмы заживают бесследно — то только идиот, неспособный ни в чём разобраться самостоятельно.

Не бегай по триггерам. И постарайся забыть.

Ты сам себе враг.

А как, блядь, забыть, когда жил, дышал, горел только…

— Ты как, живой?

От неожиданности Никита вздрогнул.

Мягкие Лёшины кудряшки от воды потяжелели и облепили бледное лицо, освободив высокий светлый лоб. Он стал похож на Давида. Смешно ли — скульптура ходячая.

— Вполне, — дернув уголком губ, сказал Никита.

— Ты весь белый.

Лёша протянул руку и тронул его лоб. Непринужденно. Он вообще многое делал, не особо беспокоясь о приличиях, но это была не наглость. Скорее вербальная свобода.

Никита не шевелился. Теплые пальцы нежно скользнули по коже и это было слишком хорошо, почти интимно. Жаль, что недолго.

Хотя что может быть интимнее взаимного безумия на мосту?

— Жара вроде нет.

— Ты лепил? — Никита перевел взгляд. Комок лежал там же, где он его увидел.

Ру-ку-про-тя-ни.

— А… да. Спасибо, кстати, совет помог. С крышками наметился прогресс, — улыбнувшись, Лёша полез в холодильник. Вел он себя по-прежнему, будто не случилось ничего необычного. — Есть хочешь?

— Нет.

— Я, если честно, тоже. Как-то нет аппетита… Никита?

«Думаешь, этот мир тебе что-то должен? Не правда ли?»

— Никита!

Легкая рука легла на плечо, выдирая из вязкого тумана, ледяными крюками прошлого потянувшего жилы из тела. Тошнота прошла так же резко, как появилась. Зато всполошилось сердце.

— Ты сам не свой. Что такое?

— Пластилин… — выдохнул Зацепин. — Это мой триггер.

Он прикрыл глаза рукой, надеясь, что темнота поможет, но стало только хуже.

Дементьев торопливо убрал пластилин подальше.

— Расскажи, что с тобой случилось. Я устал гадать.

Кстати, ты в курсе, что горбатого могила не исправляет? Горбатого исправляет трупное разложение. Когда уже нечему горбиться — вот тогда что-то меняется.

— В тринадцать я стал жертвой педофила, — прошептал Никита. Хотел насмешливо, но почему-то не получилось.

И всё-таки проницательность была лучшей чертой Дементьева. Он улавливал фальшь мгновенно и реагировал быстрее, чем она затрагивала реальность — воспалённая интуиция или, как минимум, острое восприятие.

Потому что он сказал:

— Не педофила.

Никита поднял глаза. Туман отступил и сознание ухватилось за изумление, как за спасательный круг.

— Психопата? — Дементьев заглянул ему в глаза. — Твои реакции, привычки, поведение… не похоже, что это была травма одного лишь сексуального характера. У тебя глубокое расстройство. Я прав?

Это выглядело так, словно с человека сполз целый слой, как со змеи — сошла старая кожа, и наружу показался взрослый парень, бесконечно уставший от самого себя.

— Да. Он не насиловал меня в том смысле, в котором говорят о педофилах. Но так проще, чем объяснять, каким уродом он был и что именно сделал.

— Это связано с твоими интересами, так?

— Ты хочешь знать? Серьезно?

— Да. Не из любопытства. Я… большую часть жизни провел с людьми, у которых были серьезные проблемы с психикой. И я сам из таких. Это не жалость. Я могу помочь.

— С какими такими людьми, например?

— Например, с Новиковым, — пожав плечами, сказал Лёша. — Мы с ним… попали в аварию, так, собственно и познакомились. Виновницей была девушка, он пытался её спасти, а мне не повезло в тот момент ехать на высокой скорости. В результате мы оба получили открытые переломы, но не сразу потеряли сознание. Поверь, ничто так не сближает, как крик боли в унисон, — Лёша усмехнулся чуть саркастично, но искренне. — Мы лежали в одной палате. Он очень долго винил себя в случившемся. Даня вспыльчивый и… очень недоверчивый. Меня в то время спасали родители. Даже Артур приходил. А у Новикова из близких только дедушка, но и он из-за занятости появился всего раз, чтобы оформить какие-то бумаги и оплатить лечение. Что касается травм, то ему тоже повезло меньше. Я содрал кожу на ноге и сломал руку, но у меня был перелом только в одном месте и шлем защитил голову… Даня получил сотрясение и осколочный на грани фантастики — ещё бы пара сантиметров и ампутация. Это внешне. Внутренне он был практически уничтожен.

— Не знал, что всё было так серьезно, — сказал Никита, взворошив в памяти информацию о его травме — было дело, зачем-то и кому-то искал. — Но триггеров у него нет. Либо он смог их победить.

— Что это?

— Вещи или события, — Никита положил руку на край стола — хотелось держать в пальцах что-то твердое и понятное, раз Лёша не разрешил курить у него дома. В ту же секунду Дементьев дал ему карамельку, поставил рядом кружку и потянулся сместить язычок чайника. — «Крючки», способные влиять на психику…

— Какие?

Лёша подтянул табуретку и сел. В домашней футболке и штанах, весь тёплый, расслабленный, он смотрелся открыто и приятно. Совсем не так, как на улице.

Никита невольно скользнул взглядом по линии плеч — руки были крепкие, заметно работящие. Интересно, где он работал?

— Массы. Особенно красная глина, — Никита сжал карамельку и повертел её в пальцах. — Он вмешивал в неё мою кровь. Хриплый надрывный кашель. У него был рак лёгких. Сигаретный дым — пройденный этап. Музыка… старый джаз, такой, с хрипами и артефактами, на пластинках.

Никита замолчал, уставившись куда-то в пустоту перед собой.

— Это было так давно…

И верно. Очень давно.

Очень давно — он задыхался от одного вида бронзового всадника. Таскал родных по галереям и полчаса мог стоять у гипсовой головы, впитывая замерший в вечности миг воссоздания. Момент восхищения формой. Кто-то, где-то, когда-то был так же сильно и глубоко болен — это вводило в экстаз.

Он был не увлечен. Влюблен, наверное, с того момента, как научился фокусировать зрение. В мир и в многообразие его созданий, в мастерство, с которым Микеланджело, Огюст Роден, Пракситель создавали свои творения.

А потом ему, едва научившемуся летать, выдрали крылья. С корнем. Втоптали в ледяную лужу грязи, наступили на лопатки и дернули так, что хрустнуло больно и сломалось навсегда.

— Я жил скульптурой. Должен был жить, — прошептал Никита. — Но никогда уже не смогу.

— И ничего не помогает? — Лёша посмотрел так, что пробрало до самого желудка.

— Пробовали разное… лекарства, терапии. Всё это чушь. Танцору сломали ноги, художнику выкололи глаза, певцу подрезали связки. Можно закурить, а?

— Нет. Съешь леденец.

— Вот же блядский зануда, — Никита фыркнул. Вскипел чайник, и Лёша налил воды в чашку, а потом предложил чаи на выбор. Чаями он явно увлекался. Коробочек было штук десять.

Затем отошёл к окну. Постоял там недолго, вглядываясь в темнеющие закоулочки двора и что-то обдумывая.

Никита выжидал. После таких пауз он слышал одно и то же — ну, понимаешь ли, нужно бороться. Нужно заставлять себя меняться к лучшему. Нужно жить ради самой жизни, зайчик. Найди себе хобби. Или лучше девушку. И всё наладится, вот увидишь.

Он боролся. Он менялся, правда, к худшему. Жил ради жизни и каждый раз с радостью окунался в её дерьмо с головой. Даже нашёл себе хобби — перепродавать дипломы тупеньким неучам и вертеть постыдными секретами. С девушкой, к сожалению, были проблемы…

— Проще всего тебя убить, — сказал Лёша и все схемы треснули по швам.

Никита чуть не подавился чаем, а потом завороженно уставился на напряженную спину.

— Но я попробую кое-что другое.

— Вот спасибо, — прохрипел Зацепин. — С чего такая щедрость?

— Ты мне нравишься, — прямо и без увиливаний ответил Лёша, поворачиваясь.

— А как же «борись, ищи хобби, отвлекайся»?

— Совет — это не способ решения проблемы. Это попытка избежать ответственности. Раз ты всё ещё поддерживаешь общение со мной, значит, позволяешь вмешаться. Этого достаточно.

— А тебе-то зачем?

Лёша вновь подошел, сел рядом. Подпер голову рукой.

— Я люблю помогать.

Он любил помогать. Даже не любил — был вынужден.

Шёл дождь. Лил стеной. Четверо парней загоняли злобного пса в тупик, чтобы забить его палками до смерти.

Тем вечером они получили в придачу ещё одну жертву — излишне наглого мальчишку со смешными мокрыми кудряшками.

— Оставьте его в покое! Что он вам сделал?!

— Это бешенный пес! Свали, пока не огреб!

Не свалил. Огреб.

Лёша вздохнул, вспоминая дрожащее, лохматое, мокрое под ладонью. Совсем не злое, но напуганное до смерти.

Вспомнил и кровавые сопли, раскрасившие ему светло-бежевую толстовку кривыми разводами. И боль, тягучую, тупую, в самой глубине тела.

За пса ему сломали два ребра и выбили зуб.

В ту секунду он по-настоящему проклинал себя. Проклинал что-то, что всегда отзывается на чужие страдания. Что-то, что не даёт пройти мимо, закрыв глаза. Что-то, что вынуждает каждый раз спасать бездомных животных, прикрывать младших детей от наглых старших, подставлять плечо плачущим и неизменно приходить на выручку.

— Ваш сын — ангел, — улыбался доктор. Мама хмурилась, но в её всегда прохладных голубых глазах была тихая гордость.

— Он просто придурок, — злобно шипел Артур. Но потом, стоило ему попасть в передрягу, первым делом бежал к брату.

Он знал, что его защитят даже ценой заживающих ребер.

— Наверняка всегда находился кто-то, кто с удовольствием пользовался твоей добротой, — гаденько сказал Никита.

— Да.

Когда раздался звонок в дверь, они одновременно дернулись. Ментальный пузырь, окруживший двоих плотным коконом понимания, лопнул.

Лёша пошёл открывать.

Через минуту в коридоре показался кто-то. Никита вглядывался с интересом, будто наблюдал чрезвычайно увлекательное комедийное шоу.

— О, ты не один, — заявили с порога. — Одолжи денег.

— Что, опять прогулял? — интонации голоса звучали совсем иначе. Если сравнивать, то теперь Лёша не говорил, а плевался азотом. Поэтому любопытство победило, и Никита юркнул в коридор.

В дверях топтался парень. Чуть-чуть, буквально на пять сантиметров выше Лёши, тоже голубоглазый и кудрявый. Правда, его волосы были длиннее и стягивались на затылке в иисусий хвостик.

Лицо, взгляд, поза — всё буквально вопило о показательном неуважении. По меркам Зацепина он был мерзкий, почти как Подольский, только в разы хуже.

— Ты отдавать собираешься? — спросил Лёша, так и не дождавшись ответа на свой вопрос.

— Тебе что, сложно? — нетерпеливо взъелся Артур.

— Он не может занять денег, потому что уже дал мне в долг всё, что было, — внезапно вмешался Никита. — Увы-увы.

Лёша покосился на него со странным выражением, как-то неуверенно и выжидающе.

— А ты вообще кто? — нахмурился Артур.

— Дед Пихто на Коне в Пальто, блядь, — растянув губы в ухмылочке, сказал Никита. — Тырим деньги у брата и не возвращаем долги? Стрёмно быть тобой.

Он чувствовал себя в своей стихии. Общаться с придурками всё-таки отличное хобби, прямо-таки первоклассное. Всегда спасало.

— Дружбу с клоуном завёл?

— В моей шоу-программе есть выступления с кинжалами, хочешь покажу?

— Прикрой-ка рот, я не с тобой разговаривал.

— Лучше будет, если ты прикроешь-ка за собой дверь. Потому что сегодня бабосиков тебе не дадут.

Лёша молчал. Никита не видел его лица, но чуял — вмешиваться он будет только в крайнем случае. Жаль, случай настал довольно быстро.

Артур протянул руку, чтобы дернуть Никиту за грудки, и Лёша перехватил её в воздухе. Это дало в очередной раз убедиться, что у него чудовищная реакция — почти животная.

Он ничего не сказал. Ничего вообще. Просто отвёл кулак брата в сторону и посмотрел ему в глаза.

Артур сплюнул. И, выругавшись от души, отступил.

Лёша захлопнул дверь. А потом, уткнувшись в неё лбом, расхохотался.

Смех был прежний — лающий, светлый, и Никита слегка прибалдел от такой реакции.

— Дед Пихто… на коне… — просипел он. — Боже…

— Эй, я сохранил твой кошелёк от разорения. Я молодец или не очень?

— Молодец. Я уже устал от его выкрутасов.

— Тогда ладно.

Лёша вдруг перестал смеяться.

— Останешься на ночь?

Сложив руки на груди, Никита разглядывал смягчённое улыбкой лицо. Дементьев красиво улыбался — жаль, что очень редко вот так, полностью.

— Тащиться домой мне лень, так что… спасибо за гостеприимство.

Гостеприимство, да.

Кровать у Лёши была одна, пусть и двухместная, так что вариантов особо не предусматривалось. «Валетом» или «супружеской парой». Никита выбрал «пару».

Тихо клацали часы, одеяло ни черта не грело, мыслей было слишком много, чтобы сон пришёл по первому зову. Поэтому Никита рассматривал чёлку. Чёлка была близко и слегка просвечивала на тусклый свет ночного уличного фонаря, загораясь сизым ореолом.

После душа волосы Лёши, обычно пушистые и непослушные, завились правильными ровными кольцами и их хотелось потрогать. Просто ощутить на кончиках пальцев — мягкие? Выглядят приятными.

Всё это было странно. Странно, потому что Никита не привык быть зависимым от кого-то. И слышать что-то настолько охреневшее как: «Тебя проще убить». Почему он всегда говорит и делает не то, что от него ждут?

Осторожно, чтобы не произвести ни шороха, Никита протянул руку. Он был уверен, что не нашумит и больше не мог с собой бороться. В конце концов, нет в этом желании ничего странного.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Лёша. Никита дернулся было, но Дементьев поймал его так же ловко, как недавно брата. И это — практически на ощупь.

— Хотел потрогать твои кучеряхи, — нервно сглотнув, прошептал Никита. — Они меня гипнотизируют.

Лёша положил его ладонь себе на висок, позволяя, или даже вынуждая прикоснуться. Между кем-то ещё такое невозможно — абсолютно нет, но сейчас…

— И?

Волосы расслаивались в пальцах, будто шёлковые нитки. Кто-то собирался ткать из них самый красивый в мире гобелен, но бесславно погиб в бою, а шёлк от времени завился в платиновые спирали, так и не став произведением искусства.

Они были не просто мягкие — тонкие до прозрачности, хотя Никита понятия не имел, как такое возможно.

— Очень, — сказал он, сам не понимая, что именно имеет в виду.

Лёша вдруг приподнялся и лёг на него сверху. Ничего особо вопиющего, просто придавил, будто иголка — взбрыкнувшую в последний раз бабочку.

— Никита, ты со всеми так себя ведешь?

— Как? — Зацепин слегка пошевелился и стушевался, осознав, что его «сканируют». Их тела слишком близко, а значит не почувствовать биение чужого сердца просто невозможно.

— Ты знаешь, о чём я.

— Встречный вопрос.

— Я обычно с парнями в одной постели не сплю.

— О, как мило, что со мной — спишь.

— И меня к этому не тянет.

— Это почти прямой посыл? — рассмеялся Никита. — Не волнуйся, я на тебя не наброшусь, даже если очень захочу.

— Ситуация с кудряшками доказывает обратное.

— Но ситуация с кудряшками вряд ли может испортить отношения.

Лёша приподнялся на руках. В полумраке он казался чем-то бестелесным, ненастоящим, почти потусторонним.

— А ты можешь захотеть?

— Наброситься?

— К примеру.

— Нет, я предпочитаю подставляться под тех, кто бросается, — Никита резко выдохнул, ощущая знакомый по дракам прилив адреналинового безумия. В таком состоянии он обычно кидал фразы, за которые ему ломали кости и выдирали сережки из губ. — Я шлюха. Грязная, бестолковая и доступная.

Сказанное уж точно должно было воздействовать правильно. Точно — вызвать омерзение.

Лёша снова упал на него грудью. Внезапно перекатился на спину, потянув за собой так, чтобы Никита оказался сверху. Ноги сложил вместе, вынудив сесть ему на бедра.

Это было очень непохоже на привычный удар под дых.

— Я переведу… — прошептал Лёша на ухо, запустив ладонь под футболку. Тёплая рука легла на поясницу, и Никита едва не застонал — о таком он и предполагать не смел. — Отчаявшийся, глупый и печальный воришка. Кто тебе поверит?

Вот оно что. В итоге все ошибались, и Лёша был не ангелом, а демоном. Демоном сострадания. Кто сказал, что среди них нет такого чудовища?

Своей откровенно-познающей сутью он пугал не на шутку, Никита даже задрожал. Не описать, насколько мелким чёртенком он себе казался в этот момент по сравнению с человеком, который может столкнуть в ледяную воду ради Блага. Каково?

— Ты боишься? — продолжал Лёша. — Странно, правда? Я не сделал ничего плохого.

— Странный тут только ты.

Никита почувствовал, как Дементьев тихо вздохнул и замер, чувствуя, как его рука ползёт по спине. По томному изгибу поясницы, по линии позвонков, по лопатке, утягивая за собой футболку. Раздевая.

— Давай предположим, что я на тебя набросился. Что полагается делать?

— Уж точно не лапать… так.

— Это запрещено?

— Это странно, блядь, — Никита вжался в горячую шею полыхающим лицом. — Что ты вообще творишь…

— Глажу.

Он был убийственно нежен. Насколько вообще можно быть нежным? Вот именно, настолько. Тела касались не пальцы — мельчайшие пылинки и перья, что-то тончайшее и текучее, как песок. Никита стянулся под этими касаниями в тугой жгут, встал дыбом, исходя мурашками и напряжением.

На «набросился» было непохоже, но абсолютно однозначная реакция тела — горячий твердый член Лёши между ног всё-таки возвращал к привычной схеме.

— Так ты всё-таки по мальчикам?

— Нет. Меня возбуждает не то, что ты парень.

О провокационно-пошлых вещах он тоже говорил ровно и спокойно, что не шло ну просто ни в какие из привычных ворот.

— Что тогда?

— Ощущение… сдвига. Ты изменил своё отношение ко мне и это очень возбуждает.

— Кто из нас псих…

— Оба.

На этом рука Лёши замерла. Затем он слегка приподнялся, и Никита сел. Теперь, наконец, увидел расслабленное выражение лица и понял — шутит. Последнее — шутка.

А может и нет.

Черт его разберет…

Наступил долгий, тягучий момент обмена чем-то незримым. Передача боли, передача эмоций, силы. Потом Лёша приподнял его подбородок и тронул губы своими. Легко. Невесомо.

— Потому, что мне это нужно? — прошептал Никита. — «Помогаешь»?

— Не совсем. Точнее — не только. Я ведь уже сказал, что ты мне нравишься?

— Кому может нравится… такое? Я не понимаю тебя…

— Допустим, мне.

И снова поцеловал. Только увереннее, с лёгким нажимом, похожим на касание доктора, ищущего вену для иглы.

Никита, наконец, придумал этому название.

Бессердечная нежность.

Больше он не пытался понять.

Не пытался понять стремление Лёши соприкасаться с ним всем телом, каждым его участком, обнажённым и открытым. Не пытался понять уверенности в том, что он делает. Уверенности в ласках, в необходимости чисто физически чувствовать удовольствие и доставлять его. Наверное, Лёша временно заразил его вербальной свободой.

К примеру, Никита много раз чувствовал, как кто-то вставляет в него член. Примерно как в разъем USB, если бы разъем еще и чувствовал боль.

Лёша сделал это частью магической игры. Он ждал, кажется, бесконечно, и бесконечно же — наблюдал. Ничего не сказал, ничего не спросил, но в одном этом движении было столько неопознанного странного чувства, сколько не было ни в одном увиденном и прочувствованном ранее.

И снова: не просто нежность. Не осторожность, не наигранная забота. Чувство. И всё.

Никита знал: трах есть трах. И никакими красками его не разукрасить, ребятки. Один человек имеет другого, потому что может и хочет. Другой человек даёт себя иметь. Вот и вся любовь, все фантики, все ваши сраные поэмы, песни под окнами и походы в кино.

Так он однажды сказал Тесакову, но Костя огрызнулся, шипя, как дикий кошак — не всегда.

Теперь он точно знал, что имелось в виду.

Не всегда…

Утро притащило серое злое небо, холодное и тяжёлое, как тысяча мешков с мокрым цементом. Был выходной и было тихо, как в музее, так что Никита позволил себе с удовольствием посидеть в одиночестве, прижавшись спиной к гладким зеленоватым обоям.

Лёша был на кухне — но возился там настолько тихо, что услышать какой-то звук само по себе было чем-то из ряда вон.

Это было первое утро без сигареты за много лет. Первое утро с пустотой в голове и без вечной, изъедающей тело и душу тоски.

— Доброе утро.

Никита повернулся.

Лёша стоял в проходе, прислонившись к косяку. Паранормальная активность покинула его тело и он снова стал обычным, неуютным и слегка отстранённым.

— Наверное.

— Завтракать будешь?

— Пожалуй, нет. Но спасибо за сеанс жалости, немного даже помогло.

— Твоя проблема никак не связана с тем, что мы переспали. Это был не жест доброй воли.

— Жест недоброй воли, — рассмеялся Никита.

Его вещи висели на сушилке, так что он начал одеваться, выставляя напоказ худобу, лопатки и множество шрамов. Не просто множество — коллекцию, богатую и пугающе-разнообразную.

— Ты не способен принять то, что можешь кому-то нравиться?

— Я тебя умоляю. Это ненадолго. Даже если что-то такое и случилось, ты разочаруешься, причем довольно скоро.

— Дашь повод?

— Целый пучок поводов. Не надо, окей? Ты не настолько глуп. Как уже сказал — меня проще убить.

Лёша пропустил его в коридор и не стал задерживать. Проследил за процессом обувания, постоял рядом, открыл дверь. Лишь когда Никита был за секунду до побега — заговорил.

Сказал:

— До встречи.

И улыбнулся так, что повеяло ночью. Ледяной, призрачной ночью, которая изменила всё.

— Да, — ответил Никита, не уверенный на самом деле ни в чем.

Дверь за ним закрылась.

Спустившись на подъезд, Никита какое-то время посидел на скамейке, вглядываясь зиме в глаза.

Дышалось легко.

И курить до сих пор не хотелось.

========== 27 - Спэшл: дисторсия (Лёша/Никита) ==========

Комментарий к 27 - Спэшл: дисторсия (Лёша/Никита)

Упоминается

Andrea Bocelli - Ave Maria (Caccini)

На какой-то миг он действительно поверил, что справится.

Думал: что-то случилось. Что-то с ним случилось раз руки перестали дрожать без всякого повода, а чашка на полке стала не так уж важна.

Ещё и не курил целый день.

Но на следующую ночь вернулись кошмары. Реальность посмеялась над его наивностью и, раздавив тяжелым пальцем слабую надежду, объявила — мальчик мой… ты проиграл.

Лезвие снова разрезало спину, суставы выкручивала цепь, глина забивалась в рот и уши, хриплый голос предлагал измениться и стать совершенным. Старая музыка накручивалась на нервы, как канат — на катушку, ровными удушливыми слоями.

Он проснулся в воскресенье.

Он проснулся в воскресенье: липкий от пота, с беспокойным лихорадочным сердцем, скрученный паникой в крепкий нервный узел, больной и ужасно уставший.

Так всегда и бывает. Стоит мышке решить, что она спасена, кошачья лапа падает сверху и когтями прорезает пушистое тельце до самого желудка. Природа, что с неё взять.

Никита не помнил, как поднялся и как умывался ледяной водой — тоже. Очнулся в коридоре, на грани срыва. Но ему предстояло интересное приключение, поэтому нытьё следовало отложить на попозже.

Рецепт лежал там же, где он его оставил. Под чашкой на полке. Рецепт. Отличное, кстати, слово — неразложимое. Короткое и игольчатое, как удар хлыста с крючками. Бах! Рецепт!

Список был придуман давно: пачка глины для лепки, бутылка водки, лекарство по рецепту Подольского, две пачки сигарет, яблоко, лидокаин-спрей и сменные лезвия для бритвы. В голове прокрутил сотню раз, так что при всём желании не смог бы отклониться.

Никита вернулся домой к одиннадцати. Телефон просил электричества, и он щедро позволил ему насосаться напоследок. Тем более требовалось отправить пару сообщений и включить какую-нибудь непринуждённую музычку.

На кухне Никита бросил пакет на пол, отодвинул стол в угол и разложился по-царски. Начать полагалось с водки и глины, но приготовления никто не отменял, так что он разложил по порядку: таблетки, лезвия, внушительную гору соли. Яблоко — к таблеткам, лидокаин — к лезвиям, водку — к соли. И закурил, с подозрением глядя на свою композицию.

Давно пора. Давно, блядь, пора. Только выбрать осталось.

Ос-тал-ось. Осталось. Лось? Боже, это уже не смешно…

— А зачем выбирать? — выдохнул Зацепин, чувствуя, как голова идёт кругом от никотина. Подумать только, всего один день без сигарет.

Соль Никита размазал пяткой, а вот от водки отказываться не стал.

Первым делом он написал Подольскому, хотя знал, что на старый номер — в пустоту. «Ты сука и мразь, но ты всегда был прав, поэтому я замолвлю за тебя словечко в Аду».

Мама. Маме не нужно, она и так натерпелась. Да и зачем портить человеку отпуск, правда?

Дальше шёл Костя. С ним следовало быть осторожнее — он умный и любые творческие выражения раскусит очень быстро. Может, лучше вообще не писать?

«Дела налаживаются, Пятнышко». И не соврал, и успокоился.

Четвертым шёл Лёша. Сердце беспомощно ёкнуло, потому что с ним следовало быть не просто осторожным. С ним следовало не быть вообще.

Но поблагодарить надо. Хоть как-то.

«Спасибо за субботу», — написал он. И, включив фоном одну из Аве Марий Бачелли, вернулся к кучкам.

Вопрос один: вены или таблетки? Может, всё сразу? Почему нет?

Глину было распаковывать интересно. Тошнить начало уже от упаковки, а когда наружу показалась красноватая гладкая масса, затрясло. Наблюдая за своими ослабшими пальцами, Никита оторвал значительный кусок и, периодически смачивая руки водкой, занялся делом. Мария хорошо дополняла — ощущалось почти как в детстве. Восторженно.

— А-а-а-а-авэ-э-э-э… Ма-а-а-ария-я-я-я…

Какого черта эта «Мария» вечно «Аве»? И вообще, что это значит?

Хлебнув водки, он полез гуглить и заляпал телефон красными разводами. Лёша и Костя что-то написали, но читать Никита не стал. Выдумывать ответы не хотелось.

Аве Мария. Радуйся, Мария! Молитва. Католическая. Начальные слова ангельского приветствия. Да зашибись.

Он отбросил телефон и обнаружил, что слепил лицо. Лицо было мягкое, скуластое, неулыбчивое.

Радуйся, Мария. Радуйся, как никогда не радовалась — тебе это затирают уже сотню лет, так ведь? Чего же ты до сих пор не рада? Как это по-человечески подло, в самом деле.

— Найди себе хобби, Мария, — прошептал Зацепин, разрезая яблоко пополам. Горсть не зашла, пришлось закидывать таблетки тремя порциями и заедать яблочком, чтобы не стошнило сразу. — Отвлекись, Мария. Сходи в кино, договорились? И вообще, хорош страдать фигнёй.

Неулыбчивое лицо почти поплыло, когда начался спазм. Это был приступ и пережидать пришлось, уткнувшись лбом в пол.

Ну, хоть проревелся, а то давно уже как-то не плакалось по-настоящему. Какое мерзкое слово, кстати — плакалось… склизкое, тянущееся, будто язык прилипает к зубам.

Побоявшись, что лидокаин помешает лепить, Никита загнал спрей под стол, утёр сопли и взял лезвие. С венами будет перебор и слишком уж драматично, но в глину пару капель можно — для антуража.

Аве Мария вдруг заглохла и заиграла мелодия звонка. Проморгавшись, Никита посмотрел на телефон. Звонил Лёша.

Его захотелось послушать.

— Таки здравия желаю, — весело выдал Никита, прижав сотовый плечом.

— Чем занят? — поинтересовался убаюкивающий голос, и подумалось, что умереть под него будет даже приятнее, чем под Марию.

Зацепин лег на бок и поелозил пальцами в соли, чтобы убрать лишнюю влагу. Из-за неё глина начинала расплываться. Свеженькую рану неприятно защипало. Тут же рядом нашлись сигареты.

— Ты был прав. Убить проще, ей-богу.

— Что? — переполошился Лёша. — Мне приехать?

— Я всё равно тебе не открою, — пьяно мурлыкнул Никита. — Так что извини. Но ты пытался. Хороший мальчик, жаль псих.

— Ты пьян.

— Нет ещё, просто счастлив. Как Мария. Ей талдычат — радуйся, так что…

Лёша сбросил. Никита вдруг испугался, что он всё понял, но быстро успокоился. Дверь заперта, и никто не вмешается, даже если очень захочет.

Так он думал, но кто мог предположить, что Лёше хватит пятнадцати минут, что он возьмет с собой инструменты и просто вскроет дверь?

К тому моменту реальность ловилась фрагментами. Рыбак из Никиты всегда был никудышный, а тут она ещё и брыкалась, сука такая.

— Что ты натворил? — зло прошипел Дементьев, откуда-то добыв полотенце. Полотенце оказалось на запястье, перекрывая ход крови, но Никита лишь усмехнулся — отравление шло полным ходом, вены послужили отличным отвлекающим манёвром. За это им спасибочки, пригодились.

— Вот, натворил, — свободной рукой он сунул Лёше глиняное лицо. Лицо, в конце концов, принадлежало ему и даже кудряшки получились симпатичные, почти натуральные, так что всё честно.

Несмотря на то, что Никиту неслабо так мутило и кухня перед глазами растекалась в бесформенное пятно, Лёша виделся четко и ясно. Его злобой можно было бы растопить льды Антарктиды. И даже на Гренландию бы осталось.

— Поехали зашивать, — процедил он.

— Зашей мне душу, — рассмеялся Никита, вдруг обнаружив, что мир плывёт не из-за таблеток — из-за слёз.

— Ты что-то принял? — уловил Дементьев. Проще было заткнуться, чем пытаться его обмануть. Остаться, так сказать, загадочным, в истории и в памяти.

— Католи… чество принял.

Дальше всё было в тумане. А потом — и вовсе исчезло.

Лёша любил отделение реанимации. Оно было чище, светлее любого другого уголка больницы. И жизнь в нём текла на особых экстренных скоростях. Жаль, что дальше зала ожидания посетителей не пускали. Но даже отсюда он мог видеть суету за широкой стеклянной дверью. Суету и знакомые коридоры. Пожалуй, он даже слишком хорошо их помнил.

— Что случилось? — Даня не заставил ждать долго. Весь запыхался и дышал надрывно — бег до сих пор был для него личным испытанием. Стоял, бледный и ужасно перепуганный, как всегда, когда дело касалось больниц.

— Никита наглотался таблеток, — прошептал Лёша, вертя в руках маленькую глиняную голову — копию его собственной. Копию не в деталях, в линиях и неуловимом глазу движении.

— Что вообще… — слов Новиков не находил, поэтому просто свалился рядом на скамью. Медсестра, пробегая мимо, сделала ему замечание насчет бахил и улетела прочь.

— Попытка самоубийства, что… — Лёша опустил голову и зарылся пальцами в волосы. Взгляд у него был Тот Самый, от которого Даню до сих пор нервно передергивало. — Едва успели. Он делал вид, что собирался вскрыть вены и я почти поверил. Полудурок…

— Из-за чего?

— Слишком трудно объяснить. Спасибо, что приехал.

— Да мне не сложно… — Даня, наконец, отдышался. Пошёл надевать бахилы. Пока бродил, возле прохода в реанимацию началась суматоха — у какого-то пациента оборвался пульс.

— Воспоминания навевает, — печально сказал Новиков, вернувшись.

— Ага. Воспоминания…

Навевает — лужи крови. Навевает Даню, белого, как мел, издалека кажущегося трупом с вывернутой наизнанку ногой. Навевает крики и дрожь во всем теле. Жажду жизни навевает. Страшную жажду…

— Я понятия не имею, почему ты здесь. Расскажешь?

— Мы сблизились.

— Как друзья?

— Почти.

Новиков догадался быстро и аж слегка покачнулся.

— Как ты?

— Что бы ты чувствовал, если бы Костя попытался покончить с собой?

Нахмурившись, Даня нервно усмехнулся уголком губ.

— Он бы не стал. Он во много раз разумнее всех нас вместе взятых, так что…

— Предположи.

Пауза была долгой и мучительно-отягощающей. Лёша не хотел обсуждать что-то настолько болезненное, но других тем для разговора пока не было.

— С ума бы сошёл. Без вариантов.

— Спасибо за честность.

— Рисковое сравнение. Ты хочешь сказать, что… влюбился?

— Я? — Лёша вздрогнул. — Ты же знаешь, что я не умею любить.

— Ты всё-таки спас его. А он наверняка хотел умереть. Но ты ему не позволил.

Они пару секунд смотрели друг другу в глаза. Даня давил, Лёша упрямился.

— Помнишь, что ты сказал мне в тот раз? — спросил Новиков. — «Ты не хочешь — я же вижу».

— Ты действительно не хотел исчезнуть по-настоящему, хотя и подумывал вылезти в окно. Это другое.

— А Никита?

Лёша замолк. Через минуту стало ясно, что ответить он не может. Тот редкий случай, когда он либо пытался скрыть правду, либо действительно не знал.

Сам факт говорил Дане очень многое — больше, чем мог бы сказать сам Дементьев.

— И ещё ты плохо выглядишь.

— Это, по-твоему, показатель влюбленности?

— Если тебе кажется, что хуже уже быть не может, значит, это любовь, — Даня шутил натянуто и неуверенно, но в его словах острыми гранями звенела правда. — Почему он?.. Если честно, я в полной растерянности.

Лёша посмотрел на глиняную голову. Голова молчала, но давала ответы на все возможные вопросы. Каким-то образом полуотравленный и полупьяный Никита смог создать нечто подобное. Хотя почему «каким-то»? Здесь нет ничего удивительного.

— Не нужно было вот этого… — он показал голову Дане, — чтобы понять, насколько…

— Просто расскажи, что Увидел.

Даня сделал ударение на «увидел», потому что понимал, что в случае с Дементьевым речь идет не о личных качествах и не о внешности. Лёша умел смотреть на человеческую изнанку и только он мог объяснить, что его привлекло.

— У него удивительное восприятие мира, — тихо начал он. — Никита изучает всё, с чем соприкасается — неосознанно, но Полностью. Словно слепой, хотя прекрасно видит. Его взгляд всегда гуляет и цепляется за всё, как у ребенка. Липнет ко всему, кроме людей. Никто бы не удивился, увидев такое у художника, разгуливающего по Лувру с альбомом, понимаешь? А он выглядит как полный отморозок. Но смотрит на всё, что создают люди, словно влюблённый.

Лёша перевел дух, но даже после паузы заговорил взволнованно, прыгая с мысли на мысль.

— Он пропускает через себя, впитывает в себя. Глубоко, так глубоко, что… конца и края не найти. Запоминает через прикосновения. У него есть трехмерная карта мира в голове. Безошибочно-точная. Невероятная чувствительность, заглушаемая всем, чем только можно такую заглушить. Просто… у меня даже от наших разговоров в висках такая… тяжесть. Поверь, лучше не испытывать на себе его «исследование», а если испытал — даже дышать больно. Как будто через мясорубку протащили, все страхи, все чувства вылезают наружу. И может, это и есть причина его незаинтересованности в людях, просто способ оградить и оградиться. Он боится себя. И потому разрушает.

Лёша выдохся и прикрыл глаза. Добавил:

— Звучит, как бред сумасшедшего…

— Я тебе верю. Никита с самого начала показался мне темной лошадкой. Он какой-то слишком не от мира сего. Самый странный отморозок из всех. Поэтому я переживал за Костю.

— Костя слишком «прозрачный», чтобы ему было хреново, как мне.

— То есть?

— У него нет никакой темной стороны. Тебе с ним повезло. Такую непосредственную искренность редко где встретишь. Я ни разу не Видел, чтобы Костя имел за словами другой смысл. Поэтому с ним ничего не случится.

— А Никита другой, да?..

— Он умеет создавать образы. Если бы захотел сделать из себя замкнутого ботаника или главаря какой-нибудь банды — все бы поверили. И все верят в его отмороженность, даже я сначала купился. А потом оказалось, всё, что снаружи — одна огромная ложь. Вот пример: он курит только потому, что до миллиметра знает форму сигареты, знает структуру бумаги, хочет всегда иметь при себе что-то абсолютно понятное и знакомое. И это единственная вещь, с которой он не выглядит странно везде и всегда. Просто один из способов держаться за реальность и не уплыть куда-то — чувствовать её в пальцах.

— У вас что-то было? — осторожно спросил Новиков.

— Да.

— Потому что он захотел? Это была очередная «жертва»? Не пойми неправильно, просто я не помню за тобой тяги к людям своего пола.

— Я вообще за собой тяги не помню, Даня. В тот раз… наверное, я хотел узнать, что происходит. Не уверен, что такое может повториться, и что не может — тоже не уверен. Возможно, он умрет, а я так ничего и не пойму.

— Лёша, — голос Дани вдруг изменился. — Ты что?

Видеть, что вечно отстранённые, прохладные голубые глаза стали влажными, было слишком, поэтому Даня перевел взгляд. Он решил отложить потрясение на попозже — сейчас не время и не место.

— Где, блядь, его родители? — вдруг разозлился Лёша. — Им должны были сообщить.

— Никого похожего? — Даня огляделся.

— Нет, — сказал Дементьев таким тоном, словно сразу узнал бы любого, кто связан с Никитой кровным родством.

Родственников не было. Зато появился Костя.

Он был весь взъерошенный и издалека источал такой силы гнев, что Даня рефлекторно отодвинулся.

— Ты уверен, что стоило его звать?

— Злость твоего избранника и мертвого из могилы поднимет, так что да, стоило, — грустно улыбнулся Лёша. — Где бы Никита ни был сейчас, он почувствует.

— Какого хрена произошло? — без приветствий поинтересовался Костя, насквозь прожигая их обоих своими рентгенами.

Лёше он нравился. Костя был из числа людей, за которыми неосознанно тянешься. Такие становятся самыми успешными начальниками и бизнесменами, хотя с ними очень тяжело ужиться. Но если всё-таки получится — то руки не опустятся никогда.

Если думать о его «изнанке», то она была кристальная, буквально сквозная. Абсолютно открытая со всех сторон. Сила и уязвимость.

Мысль шла сама собой, поэтому пока Даня вводил Тесакова в курс дела, Лёша пытался уловить связь, которая притащила Костю сюда. Он был связан с Никитой. И при этом не увяз в нём, как в смоле, значит, возможно, он тоже кое-что понимал.

— Костя, — позвал Дементьев, — почему ты здесь?

Тесаков бесновался, потихоньку создавая вокруг себя кокон ярости, так что вытащить его из этого плотного тумана было жизненно важно.

— Никита — мой друг, — сказал он. — Но, ей-богу, пусть только придёт в себя. Убью нахрен. Снова.

— Почему, как ты думаешь, он это сделал?

На какое-то мгновение их троих скомкала больничная суетливая тишина. Врачи куда-то побежали, и Костя проводил их встревоженным взглядом.

— Болен саморазрушением, — емко ответил он, слегка успокоившись. Мыслительный процесс сводил на нет эмоции. — Он сам так говорил — пустота… но я надеялся, что жажда жизни в нём сильнее. И я ошибался.

Он сел рядом с Даней.

Медсестра, пробегая мимо, сделала ему замечание насчёт бахил.

У смерти есть лицо. Совершенно точно есть. Холодное, спокойное, внимательное.

Смерть намного приятнее чумы. Её даже можно назвать симпатичной.

Правда, что может быть прекраснее возможности никогда больше не вставать с утра ради какой-нибудь бесовщины вроде учебы или работы? Что может быть замечательнее, чем знать, что страх позади и никто больше не причинит боли?

Что может быть прекраснее покоя?

Никита открыл глаза. Неугомонный мир давил — трубкой в пищеводе, лекарственным воздухом в лёгких, ярким до рези светом, чьими-то руками и громкими голосами. Мир тормошил и заставлял, гнал и будил, тащил назад, вцепившись в его тело железной хваткой. Чем-то острым. Наверное, крюками. Точно такими же, как в слове «рецепт».

Было больно. Но что хуже — ужасно, до тошноты обидно. Реальность хохотала над ним, давясь слезами и орала: «Даже умереть нормально не можешь, н-е-у-д-а-ч-н-и-к!»

Возня длилась невыносимо долго. Кто-то что-то делал. Постоянно сменялись бинты, вешалась новая капельница, вкалывалась игла, менялся компресс, извлекалась трубка. В какой-то момент Никита решил, что ненавидит всё это даже сильнее чеснока.

А потом он пришёл в себя.

Через сколько-то смен бинтов его переместили в другую палату. И туда пришёл Лёша.

Никита трепал хвостик бинта на запястье, не зная, с чего начать. Мыслей было слишком много, поэтому он выбрал ту, которая повторялась чаще всего:

— Зачем ты это сделал?

— Затем, что с тобой по-другому не мог.

— Со мной? — Никита всё ещё на него не смотрел. Нет, не боялся. Страха вообще не было. Только растерянная усталость.

— Я знаю, что ты действительно хотел умереть.

И только тогда он повернулся. Наверное, потому, что Лёша разбил очередной шаблон. С ходу и вдребезги.

— И как ты только догадался?

— Ты не понимаешь, да? Есть люди, которые совершают суицид, чтобы их спасли. Ты спасаться не хотел.

— Мне стоило быть более изобретательным. Хотя бы отбросить сентиментальность.

— Я рад, что ты не отбросил. И что взял трубку.

— Сопливый нытик, — брезгливо прошипел Никита. — В следующий раз выброшу сотовый.

Лёша прикусил губу. Затем протянул руку и взял Никиту за нервно елозящие по бинтам пальцы — за самые кончики, за подушечки. Коснулся едва-едва.

И проняло. Передернуло, как от холодного ветра.

Он знал. Никита только сейчас понял, что он знал всё это время. Сначала дал ему коктейль, а потом, сотни раз…

— Прости. Но ты в моей жизни такой один, — неожиданно откровенно сказал Лёша. — Я действовал эгоистично. И за это прошу прощения.

— Не дадут отдохнуть, — фыркнул Никита, постепенно втягивая всю руку Дементьева в свою, одному ему понятную игру прикосновений.

Пальцы были странные. Хотя и очень надёжные, по-мужски крепкие. Руки, которым часто приходится держать что-то металлическое, с особыми тонкими мозолями.

— У меня предложение. Позволь мне распорядиться твоей жизнью?

— Что?

— Я либо спасу… либо убью. Это тебя устроит?

— Спасёшь? — голос звучал насмешливо и ехидно, но Никита смотрел тяжело, с пониманием. — Как, например?

— Сломаю, — ответил Лёша.

Можно было бы рассмеяться, если бы он не выглядел таким жутко серьезным.

— Терять мне уже нечего, — ответил Никита.

— Мне есть, — тихо добавил Дементьев. — Мне — есть…

Они замолчали, потому что тишина оказалась необходима, как воздух. Никите казалось, что без тишины он задохнется и просто потеряет сознание. Может быть, так было бы легче.

— А если ничего не получится? — наконец, решился спросить он.

— Тогда я помогу тебе умереть.

Лёша наклонился и тронул его руку носом, будто какой-то дворовый пес.

Пожалуй, он впервые в жизни так нагло врал.

========== 28 - Спэшл: притирка (Данька/Костя) ==========

Комментарий к 28 - Спэшл: притирка (Данька/Костя)

Таймлайн спэшла – на день раньше, чем в эпизодах с Никитой и Лёшей.

Психическое давление.

Сами по себе эти слова не вызывают каких-то ярких эмоций. Это вам не «ампутация обеих рук» или «клиническая смерть», от которых за километр веет нешуточным кошмаром. Давление так давление. Не так уж и страшно.

Но утром субботы мне посчастливилось прочувствовать Истинное Психическое Давление во всей его тяжести и опасности.

Карие глаза горели чудовищным негодованием. Скажем так, «чудовищное негодование» тоже так себе устрашающее описание, но в моём случае оно пророчило скоропостижную гибель от бритвенно-острых зубов в ближайшие десять минут. Не самая приятная перспектива, особенно когда ты юный долбоёб в расцвете сил, правда?

— Дай. Лапу, — терпеливо повторил я, бросив все свои ментальные, моральные и аморальные силы на борьбу с чудовищным негодованием и психическим давлением. — Лапу. Твою лапу. Мне. Иначе я не дам тебе котлету. Поняла?

Негодование сгустилось вокруг напряженной мрачной морды Марго и едва не полилось ядом на мою выставленную в ожидании ладонь. Рита стала поглядывать так, что наружу показались адовы белки глаз — верный признак надвигающегося пиздеца.

Но на меня этот приёмчик уже не действовал. Я жил с ней бок о бок на протяжении полутора месяцев и давно ощутил на себе все способы влияния на впечатлительного Даньку. С ним это всегда работало. Безотказно. Привычные схемы, так сказать. Со мной — нихуяшечки подобного.

— Лапу, Рита.

Туча сгущалась. Я был непреклонный и упрямый, Рита была голодная и упрямая, мы были очень напряжены и выясняли отношения. Так что на появившегося в кухонном проходе сонного Даньку никто внимания не обратил.

— Ты опять? — хрипловато уркнул он. — Она не даёт лапу. Смирись уже.

— Не лезь, зайчик, — отрезал я, не отводя взгляда от глубоких Ритусиных зрачков, злобно пульсирующих под тяжестью огненных бровей. Она была настолько умна и настолько против подачи лап, что по тёмным радужкам едва не крутилась бегущая строка: «Иди. В. Жопу. Костя. И дай котлету».

Я проецировал ей в ответку: «нет лапы, нет котлеты».

На том и зациклились, собственно.

— Любишь ты ходить по лезвию, — поэтично заявил Данька, включив чайник и усевшись на стул. Краем глаза я заметил, что он был в одних камуфляжных шортах, весь из себя выспавшийся, теплый и расслабленный. Взял из вазочки имбирную печеньку моего производства и загрыз её, скептически рассматривая нашу безнадёжную композицию.

Тогда я решил воздействовать на Риту по-новому.

Я встал. Открыл сотейник. Извлек котлету. И начал делать вид, что собираюсь съесть её прямо на напряженно выпученных собачьих глазах.

Данька чуть не поперхнулся от такой безрассудной, отчаянно-рискованной наглости.

— Лапу, — сказал я Ритусе. Та насупилась ещё больше. Шерсть между ушей наэлектризовалась. Она пыталась отжимать, как делала это раньше, когда я ещё не был частью стаи. Но гонору было куда меньше, всё-таки кормильца лучше не травмировать. Тем более, ей жуть как нравились мои котлеты. Ради них она была готова искать иной подход.

— Самоубийца, — сказал Данька, наливая себе кипяток в титанических размеров чашку. — Может она не понимает, что ты от неё хочешь?

— Всё она понимает, — отчеканил я. Котлета вкусно пахла и чуткий нос Ритуси задергался в предвкушении. — Хочешь?

Она хотела. Она хотела до дрожи в задних лапах. Поэтому я присел на корточки, рискуя потерять руку в броске за котлетой и протянул свободную ладонь.

— Лапу.

И тут — случилось нечто.

Даня застыл с занесенным чайником. Я перестал дышать. Рита с явным усилием, перебарывая себя и свои принципы, подняла лапу. Медленно, минуя ладонь, задрала её выше моей головы.

И опустила на лоб.

Когда Даня начал ржать, я тоже не выдержал — это было настолько в стиле этой неблагодарной мохнатой сволочи, что стильнее просто некуда.

Но лапу-то я получил, так что котлету пришлось отдать. Хвост Ритуси радостно прорубил пространство. Мы с ней начинали дружить — аккуратно так, застенчиво переламывая друг друга. Это не могло не радовать.

Покончив с выдачей награды, я сел рядом с Данькой.

— Выспался?

— Да. Жаль ты смылся, — лукавые янтарные искры в глазах оживили сонную физиономию. — Хотелось понежиться.

— Мне сегодня не спалось, — признался я.

Дело в том, что я нервничал. Я всегда нервничал, когда хотел донести до Новикова какую-нибудь мысль. Особенно если мысль касалась интима…

Мы полтора месяца жили вместе. Это время иначе, как тотальное притирище не назовешь, но бытовые проблемы не так трепали нам обоим нервы, как невозможность и неспособность организовать жизнь при постоянном присутствии друг друга. Нам было непривычно и странно просыпаться вместе, журчать по очереди, умываться, принимать душ, делить полотенце, собираться в универ и завтракать. Для устаканивания всякого требовалось терпение, тем более Данька страшно привык жить один. Иной раз он шарахался от меня в коридоре или вздрагивал, когда я начинал вошкаться ночью. И хотя мы оба были по уши счастливы, пусть в небольшой съемной квартире, и с храпящей на все девять этажей Ритусей под боком, решение всех этих маленьких проблем занимало всё свободное время.

Как итог — я маялся. Это стало чуть ли не моим любимым развлечением после возни с конспектами — и с Данькиными, и с моими. По какой-то причине, после сдачи сессии я взял на себя всю ответственность за наше обучение.

— Почему? — спросил Данька.

— Я читал про гейский секс, — без увиливаний ответил я, даже не пытаясь скрыть румянец на лице. Мне было необходимо это сказать, и необходимо донести терзания до Новикова. Остальное не так уж важно.

Ритуся дожрала котлеты и, обдав нас обоих презрительным взглядом, исчезла в коридоре. Данька прикрыл за ней дверь.

— Тебя что-то тревожит? — после небольшой паузы спросил он. Я сразу учуял переключение настроения. С ленивого спокойствия на цепкую внимательность.

— Ну… — уткнувшись взглядом в узоры на обоях, я понял, что каши со мной не сваришь. Язык признаваться не хотел, видимо, типун-таки его настиг, а мозг вовсю сигнализировал о том, что адекватно воспринимать такие разговоры организм ещё не способен. Значит, следовало идти проторенным путём и выкручиваться с помощью клоунады. Она, благо, являлась основой нашей бытовухи и выручала в любой непонятной ситуации. — Про правила читал. Ты знал, что есть правила?

— Ну, допустим, знал, — улыбнулся Данька, сёрпая чаем. — Только мы с тобой пидорами раньше не были и к нам некоторые из них применять нельзя. Мой вопрос ещё актуален — тебя что-то тревожит?

— Яискалкакправильнобытьснизу, — выпалил я на выдохе и уронил голову на стол. Лицо горело так, что на нём можно было жарить бекон. Нет, бесполезно. Всё со мной ясно.

— Ты опять заморачиваешься, — Данька положил руку на мою макушку и, ласково пропустив волосы сквозь пальцы, слегка потрепал. — Вот ведь человек — только дай повод. У нас всё хорошо. Я ведь говорил, не паникуй на ровном месте.

Да, я опять заморачивался. На самом деле я прекрасно осознавал, что совместная дрочка — это отличный вариант для постоянных отношений, но мне хотелось… Короче, если уж начал быть геем, будь достойным геем, сука.

Со странным звуком отлепив лоб от клеенки с плывущими по саванне жирафами, я потянулся и поцеловал Даньку. Медленно переместился так, чтобы было удобно облокотиться и придавить его собой. Данька отвечал на поцелуй со всей пылкостью, но обнимал аккуратно, как будто я в любой момент мог передумать.

— В тот раз… — прошептал я, ткнувшись носом ему в ухо. — Я был не очень.

— Ты был очень, идиот, — отозвался Новиков, усаживая меня сверху. Я радостно прилип, наслаждаясь теплом его кожи — Данька в любых условиях был горячим, словно печка, даже если в квартире гулял сквозняк. Мне вот, например, приходилось заворачиваться в десять слоев одежды. — Ты был очень и всегда будешь для меня очень.

— Ты не понимаешь, — проигнорив его успокоительные речи, продолжил ворчать я. — Мне интересно…

— Ну, хорошо, — видимо, чтобы хоть как-то меня успокоить, сказал Даня. — У меня есть одна… м-м-м… фантазия, но, возможно, она тебе не понравится.

— М?

Мозг уже слегка подтаял, поэтому думать и сравнивать становилось трудновато. Я чувствовал, что успешно развожу Новикова на близость, которой мне немного не хватало — на чувственную и полноценную. Не знаю почему, но дрочилово в этом плане воспринималось намного проще. Что-то вроде «давай сделаем друг другу приятно, дружище».

— Я хочу сзади, — жарко прошептал он, и от одного только тона кинуло в жар. — Тебя. В позе сзади. Оскорбишься?

— Догги? — догадался я, исходя румянцем. Данька запустил ладони под мою футболку, тронул спину, погладил, изучающе и с наслаждением. Кожа тут же пошла мурашками.

Он с каким-то фанатичным рвением изучил моё тело и с точностью до миллиметра знал чувствительные местечки, точки, которые превращают Вредного Костяна в шелковое облако, готовое на всё и вся. Еби-не-хочу. И хотя никогда не упускал возможности жать на слабости, до сих пор не злоупотреблял ими. Это казалось мне странным.

Что касается обратного, то дело обстояло попроще. Данька был чувствительный весь целиком, начиная с души заканчивая мизинцем левой ноги. Его можно было порадовать поглаживаниями, поцелуями в затылок, шлепками по заднице, да вообще чем угодно. Любым вниманием.

Порой мне становилось больно думать, что он к такому не привык. Все его отношения длились недолго, потому что он влюблялся очень редко, но, как показала практика, метко. В тех, с кем быть невозможно. Это со мной — уникальный случай, а-ля финт ушами.

Поэтому он тупо реагировал на всё, слегка сбитый с толку тем, что в отношениях есть полноценная отдача.

— Мне кажется, ты настроен на серьезный трах, — хрипло сказал Данька. — Или просто хочешь меня за что-то проучить?

— Догги так догги, — икнул я, пока не понимая, почему он считает, что я могу оскорбиться.

Прозрение нагрянуло позже — когда Данька, спихнув меня с себя, поднялся. Когда прижал грудью к столу, надавил на спину так сильно, что стало трудно дышать. И укусил за плечо, словно какую-то… шалавёнку? Было странно. Очень странно, но интересно.

По необъяснимым причинам меня вновь контузило. Я пытался думать о том, что вычитал, и о тех вещах, в которых хотел разобраться, но Данька всегда мешал моим попыткам думать. Всегда и везде.

Так он и сказал, после похода за резинкой и смазкой:

— Ты слишком много думаешь.

Когда он накинулся на моё тело с новыми силами, я понял что в чертовом догги было не так — полное отсутствие возможности что-то контролировать. Я был под ним, в его власти, полностью «снизу» и это… могло не на шутку потрепать нервы, если бы рядом оказался кто-то другой.

Представить себе такое было трудно, но я почему-то попробовал — допустим, не он. Допустим, я в самом деле трахаюсь с парнями по выходным чисто ради удовольствия.

Что если это не Данька раздевает так, что каждое движение превращается в замысловатую веселую прелюдию? Не он уделяет внимание моим чувствам с таким пристальным вниманием, что низменно грубый и по умолчанию полный унижения процесс превращается в нежный ритуал? Не он рядом — и всё…

Это невозможно.

У меня помутилось в голове, так что все попытки донести Мысль просто провалились. А Данька, почуяв перемену в поведении, насторожился.

— Неприятно?

Я усилием разогнал туманное облако в голове. Новиков прижимался ко мне сзади — бедрами к бедрам, плотно, горячо, прикасался жадно, гладил бережно, но оборотень-хуячо потихоньку брал верх. Это значило, что мне скоро будет хана и хана будет сногсшибательная.

— Всё хорошо… — ответил я одновременно себе и ему. — Просто немного непривычно.

— И очень по-гейски, — добавил он со смешком, зарываясь в мои волосы и медленно выдыхая. Сегодня он был какой-то очень уж ласковый, то ли пытаясь меня задобрить, то ли по настроению — мягкий.

— Куда уж дальше… — шепнул я.

И да. Как-то так вышло, что я всё ещё сходил с ума по его рукам.

Это был глупый щенячий восторг, иначе не назовешь. Чем дальше — тем глупее и щенячее, но черт, они у него были какие-то слишком бесподобные, чтобы воспринимать как данность.

И пока я разглядывал его ладонь, лежащую рядом с моим лицом, другая рука пробралась под бельё. Я бы дёрнулся куда-нибудь от неожиданности, но стол полностью исключал такую возможность.

Даня притих, разглядывая мою живописно напряжённую спину. А потом я почувствовал тонкое прикосновение его волос к лопаткам и короткий жгучий поцелуй в основание шеи.

И всё-таки привыкнуть к этому не получалось. К уязвимой открытости, к доверительному оттенку разминки и, само собой, к боли. Я пережидал её, прижавшись щекой к морде одного из жирафов, пытаясь руководствоваться новой информацией. Главным пунктом в десятке статей было отсутствие страха. И я всё ещё не мог разобраться, где заканчивается волнение и начинается тревога моего уязвлённого мужского самолюбия.

— Больно? — спросил Данька.

— Любимый вопрос в фанфиках, — буркнул я, медленно выдыхая. — Конечно больно, бля.

— Прости, — его усмешку я почувствовал кожей. — Я спросил, потому что ты задержал дыхание.

— Перестань ты, — я мигом покрылся испариной и новым слоем алой краски от таких слов. — Я тут вообще-то… м-м… блин, собрался стать качественным геем.

Новиков тихо рассмеялся, но в смехе зашуршали тяжелые предпиздецовые нотки. Крыша плыла. Так что я его поторопил.

Данька возился с презервативом довольно долго. Я успел немного успокоиться и освежить память. Всё-таки собирался дойти до конца.

Приятная жаркая волна обдала тело, когда Данька надавил. И снова внутренности потянуло ноющей неприятной болью. Я приподнялся на локтях, слегка подставляясь. Тут-то от мягкой текучести Новикова предсказуемо не осталось и следа.

Видимо, именно это гаду виделось в фантазии — как я прогибаюсь под ним. Такое маленькое обстоятельство резко поменяло дело, и первый толчок «на пол шишкаря» получился грубый. Я схватил Даньку за запястье, чуть придержав. Он понял и замер.

До меня донеслось сдавленное «чёрт».

В какой-то момент показалось, что в вены набился цемент — настолько всё было неподъемное и недвижимое. Но потом я очухался, аккуратно двинулся назад, расслабляясь и вынуждая себя перебороть странные ощущения.

— Что ты… — хрипло выдохнул Данька. — Костя… не торопись.

В прошлый раз я не смог. Мысль о том, что я какой-то не-до-конца бесила, почти давила на нервы.

Выдох получился по-змеиному шипящий и это меня слегка рассмешило. Было больно и внутри давило, но в целом, я мог это перебороть.

— Стой, — Данька приостановил меня рукой. — Всё нормально?

— Угу.

— Ты весь взмок.

Мы замерли так — напряжённые до последней мышцы, стянутые в общее. А потом я выпрямился и коротко прижался бедрами к его бедрам.

Данька подхватил меня под живот. Дыхание у него сбилось напрочь. Я справился, и это ощущение вызвало в моём теле новый обвал удовольствия. Понятия не имею, что я в этом находил. Наверное, хотелось, чтобы мы могли больше не сдерживаться.

На спину посыпались поцелуи-укусы. Потом Данька запрокинул мою голову назад, теряясь, и я почувствовал, что разум его покинул. Глубокий толчок, затяжной и размашистый, выбил из меня самый развратный стон на свете.

Даня тянул за волосы, с усилием прижимал к себе, вынуждал изгибаться до болезненной судороги в спине. Ещё никогда я не чувствовал себя таким свободным и тупоголовым. Животным. Кем-то, способным отдаваться на полную катушку, руководствуясь только инстинктами и желанием. Уже через пару-тройку минут таких танцев у меня болело абсолютно всё, кажется, даже волосяные луковицы на голове — настолько выматывающим оказалось это мероприятие.

Но чувство — чувство было всепоглощающим и мощным, стоящим всего. Я даже подмахивал, что в моём понимании траха было что-то из ряда вон, но… в тот момент никаких ограничений просто не существовало.

Кончил я Дане в руку и даже осознать не успел, когда он умудрился почувствовать приближающийся оргазм и одарить меня лаской. Но дыхалки не хватало даже на обеспечение организма кислородом, поэтому спрашивать «как» я не стал.

Моё естество стянуло в пламенный ком кайфа, а затем перемололо в какую-то розовую единорожью пыль. Иначе я просто не понимаю причин своего отупело-счастливого состояния.

После того, как кончил Данька, я разлёгся на жирафах. Они всё плыли по своей солнечной Африке, а я плыл с ними, под мокрой разгорячённой грудью, спиной чувствуя лихорадочные удары любимого сердца.

— Твою… мать… Костя… — выдавил Данька спустя пятиминутную вечность. Кое-как отлепился. Зашумел кран, зазвенела вода. Я всё ещё полулежал полустоял, прибалдевший, с саднящей задницей на виду.

— Извращенец, — наконец, мурлыкнул я. Данька занялся приведением нас всех в порядок — себя, меня и жирафов. — Кухня… осквернена. Я не смогу… больше есть на этом столе.

— Помолчи, а, — фыркнул Новиков, натянув на меня штаны и собрав в кучу с намерением утащить тело-улику в ванную.

Он был совершенно очаровательный. Лохматая шевелюра приобрела веерообразную форму, смуглая кожа покрылась влажной солоноватой плёнкой. Оживший богинь из камасутры, как он есть.

Вдоволь налюбовавшись этим, по прибытию в ванную я торжественно объявил:

— Я такой гей.

— Ага. Качественный.

Возникла пауза. Приятная, глубокая пауза, немного устаканившая наши чувства.

— Твоя фантазия сбылась? — слабо бормотал я, пока Даня настраивал температуру воды и натирал меня гелем для душа.

Нос у Новикова покраснел. Я был этим фактом чрезвычайно доволен и потому веселился от души.

— Лучше, — прошептал он. — Если бы мне однажды пришлось представить тебя страстным, я бы представил что-то намного скромнее. Ты, блин… говорят же — в тихом омуте…

— Мой омут не такой уж и тихий.

— Зачем тебе понадобилось… весь? Я же говорил, что не обязательно так… прямо… да, бля.

Даня дернул душевую шторку, как будто она была виновата в том, что он не может подобрать слов.

— Весь твой член? — подкинул дровишек я.

Меня обдали взглядом, полным смешанных чувств. Однако приязнь, притом откровенная испанская мачо-приязнь, перевешивала всё.

— Он самый.

— Хотелось не сдерживаться. И чтобы прихлопывало.

— Блэкджек!

— Ну, понимаешь ли, чтобы яйцами звенело!

— Ты, блин!

— Шлёп-шлёп, как в грубом БДСМ-порно!

— Я тебя убью, — он смеялся, забираясь ко мне в ванную. Конечно, до его роскошной кабинки нашей средних размеров чугунной чаше далеко, но лично мне было отлично где угодно, лишь бы с Данькой.

Я решил довести его окончательно и потому с милой улыбочкой протянул ладонь.

— Дай руку.

Он выполнил просьбу без всяких задержек.

— Надо же, с тобой работает и без котлет, — давясь смехом, сказал я.

И Данька, растянув губы в нелепой улыбке, в сердцах запульнул в меня мочалкой.

========== 29 - Спэшл: прочность (Лёша/Никита) ==========

Всё оказалось просто.

Сильные руки. Инструменты. Любовь к машинам. И чуткость, свойственная людям, которые вынуждены постоянно быть внимательными к деталям. В прямом и переносном смысле.

— Придётся подождать, — мягко улыбнулся Лёша, завязывая на затылке узелок банданы. — Но ты ведь хотел?

— Да, — отозвался Никита, провожая его заинтересованным взглядом.

Гараж был большим. Не монстроподобным, конечно, но места хватало на простаивание четырёх машин, плюс пятая ремонтировалась над ямой. Стены были изрисованы причудливыми граффити, всюду царил торжественный мужской бардак «нет лучше места этой штуке, чем тут», хотя, пожалуй, стенды со всякого рода инструментами и автомелочёвкой — ключами, прокладками, свечами, пребывали в имитационном порядке.

Дементьев работал автомехаником. Как он сам сказал, мастером по подвескам, хотя Никита подозревал, что он принижает свои навыки — мотоциклы, что гоночный, что повседневный выглядели ухоженными, каждый миллиметр был тщательно обработан, с заботой, трепетно и аккуратно.

Это было даже веселее, чем Никита себе представлял — вот почему он без труда справился с дверью, вот почему добрался за считанные минуты. Он привык выезжать по первому зову клиента в любое время дня и ночи, словно какой-то супергерой с ключом, и для него такое поведение стало нормой жизни.

Ну, а какие проблемы могут возникнуть с хлипким дверным замком… который, кстати ему же пришлось поменять на новый.

Никита бродил на периферии происходящего, стараясь не мешать Лёше и мужчине, которого буксировали в мастерскую вместе с его хондой. Неподалёку круги нарезал ещё один работник мастерской, очевидно, тот, кто сообщил о поломке и выяснил её причину. Из краткого рассказа Дементьева Никита узнал, что его зовут Олег. И что Олег — «по шинам и вообще-то главный, но не волнуйся, он никогда не был против гостей в гараже. У нас там что-то вроде проходного двора».

И внезапно, внезапно, будто по какой-то причуде мира, Лёша преобразился. Никита долго размышлял о том, что же делает его таким… «не отсюда», но здесь, в мастерской, в футболке, бандане, перчатках и промасленных джинсах он, наконец, обрёл своё место. Его чуткая сторона, скрывшись на время, обнажила обычного спокойного мастера — парня, который разбирается в подвесках и без труда в одиночку орудует домкратом. Парня, который ищет поломку так, будто впадает в глубокую медитацию, сам себе наговаривая что-то вроде «и где же ты у нас поцарапалась…», и больше ничем не напоминает чудовище из сказок и былин.

Никита так заинтересованно следил за его работой, что спустя полчаса с левого фланга к нему подкрался Олег.

— Готовит себе помощника? — весело поинтересовался он, сложив руки на груди.

— А? — не понял Никита.

— Обучает тебя, стало быть? Ремонту?

У Олега были интересные черты лица. Запоминающиеся, хотя и не гармоничные — нос с горбинкой, глаза какие-то орлиные, распахнутые, и голос громкий, будто усиленный устройством.

— Нет, я… просто друг, мне стало интересно, чем он занимается, — размыто объяснил Никита. Не говорить же, что Лёша теперь бдит за ним с таким усердием, что даже в магазин не отпускает одного.

С момента выхода из больницы прошла неделя. И вроде бы, его опека должна была поутихнуть, учитывая, что Никита вел себя покладисто — пил лекарства по утрам, согласился съехаться на время, не злился и даже, подумать только, не язвил. Но нет. Лёша пока не давал ни спуску, ни нагрузки. И ещё он так и не дал никаких объяснений по поводу, какого вообще хрена.

Но Никита был не из тех, кого интересует адекватность бытия. Только бы не чувствовать вечную усталость и одиночество.

— Не грузи его, — спокойный умиротворяющий голос Лёши вмешался в диалог, и Никита отвлёкся. — Пружины надо заменить. На складе что-то осталось?

Далее последовал разговор, в котором Зацепин не понял ни слова. Он просто наслаждался — тут, в гараже, царило какое-то особое умиротворение. Ничего похожего на офисы, деканаты, официальное грузилово. Свои правила и жизнь.

— Ну вот, ты увидел, — сказал Лёша на улице, отобрав незажжённую сигарету и выбросив её в урну. — Что-то понял?

— Понял, откуда у тебя внимательность, — улыбнулся Никита, пряча нос в шарф. — Ты в людях тоже поломки ищешь?

— В людях их всегда слишком много, — хмыкнул Лёша. — Да и чинить бессмысленно…

Впрочем, он даже не пытался. Говорил — сломаю. И не шутил.

По-другому назвать это было трудно, да и названия были не нужны.

— Отпусти меня… — шипел Никита, давясь слезами в сильных, жёстких руках, не дающих отстраниться.

— Нет, — Лёша сидел за его спиной, удерживал тонкие запястья и терпеливо ждал. — Лепи.

Играла музыка. Старый, искажённый артефактами джаз. В комнате витал сигаретный дым. Дементьев разговаривал полухрипами — безжалостно и точно воссоздавая атмосферу.

Окуная в неё снова и снова, не давая опомниться, заставляя захлебываться.

— Мне страшно!

Никита вырывался, извивался змеёй, хныкал, скулил. Всё бесполезно — Лёша дожидался, пока иссякали силы, а затем снова и снова заставлял его опускать руки вниз и целовал в висок.

Между ног лежал удручающий ком красной глины. И перепачкано было всё: одежда, руки, пол и лица.

— Я знаю. Знаю, но я здесь, рядом с тобой и никуда не денусь.

— Я всегда один, — бормотал Никита, жмурясь, когда его пальцы натыкались на гладкую, мягкую массу. — Против себя я всегда один!

Лёша целовал его в макушку и всё повторялось.

После таких «сеансов», он позволял курить. Долго курить, забравшись с ногами на подоконник и хныча о своём, о сложном, глубинном и разрушенном до основания.

— Если тебе так нравится за этим наблюдать, почему бы не дать мне сдохнуть? — ядовито спрашивал Зацепин.

— Мне не нравится, — спокойно отвечал Лёша, щедро окатывая прохладой в голосе и взгляде. — Я же сказал, если не смогу помочь — помогу умереть. Мне не трудно.

— Урод, — плевался Никита, выдыхая дым. Впрочем, звучало скорее одобряюще, чем сердито.

Он смотрел красными от слёз глазами на невразумительное течение жизни за окном и никак не мог поверить, что когда-нибудь сможет вновь войти в эту реку. Вновь ощутить её нежный холод, её скользкие камни, тельца хитрых перламутровых рыбок-идей и возможностей. Подводные тайны.

Всё то, чего он лишился, оказавшись выброшенным на берег.

— Виноват мой дядя, — через какое-то время, успокоившись и надышавшись гарью, Никита начинал говорить о том, что первым приходило в голову. А приходило в мутный разум только прошлое, его же стараниями тщательно смешанное с дерьмом. — Он нашёл репетитора, уговорил родных отдать меня ему. «Ребенку надо развиваться. У ребенка талант!». Теперь я тыкаю его носом в мою разрушенную жизнь и на хую верчу деканат, иногда заставляя отчислять тех, кто мне не по душе.

— Он ректор?

— Ага.

— Он любил тебя?

— О чём ты вообще? — завёлся Зацепин, и без того нестабильный, вымотанный и доведённый до ручки. — О чём ты, Лёша? Он. Отдал. Меня. Ему.

— Он желал тебе добра.

— Давай представим на секунду — если бы он засунул в жопу своё сраное добро, кем бы я был сейчас?

Возникла пауза, но Никита не ждал ответа. Он снова отвернулся и загляделся на пышный клочок облаков, повисший над домом.

— Кем бы я был…

Лёша подошел в плотную, медленно убрал тёмные, заметно отросшие волосы за ухо. Затем пальцы наткнулись на металл, обвели выпуклые шарики серёжек.

— Прошлое изменить нельзя, — тихо сказал он. — А будущее — можно. Я бы хотел знать, кем ты станешь, если выживешь.

— Я не выживу.

Обхватив острый подборок, Лёша развернул лицо Никиты к себе. Слёзы уже высохли, но горечь осталась. Она всегда оставалась, невыплаканная и жуткая.

— Мы можем поступить по-другому. Я переломаю тебе все кости и ты станешь овощем. Такая вот, комфортная определённость бытия. Знаешь, что тебя мучает звёздная болезнь? Маленький мальчик, которого перехвалили в детстве, был травмирован и весь его талант лопнул в одночасье, как воздушный шарик. Скажи-ка, ты точно был талантлив? А может, ты на самом деле мудак, который нашёл оправдание своей натуре?

— Был? — бесстрастные глаза Никиты, и без того мрачные, почернели до космической темноты.

Усмехнувшись, Лёша тут же смягчился и улыбнулся, будто это не он мгновением назад ударил в самое больное место. И Никита бросился, будто слепая летучая мышь, всем телом. Лёша легко подхватил его и приглашающе лизнул в подбородок.

После таких сцен секс у них всегда был изумительный. Бессмысленно-грубоватый, больной. Они трахались так, будто воздух закончится раньше, чем придёт экстаз, а на планете давно не осталось ни одной живой души, способной их услышать.

Хотя Лёша был неизменно нежен, а Никита — неизменно напряжён, натянут до треска мышц, они находили в этом способ зализывать нанесённые друг другу глубокие раны.

Ещё лучше секс был только после маленьких сцен ревности.

Дементьев не позволял Никите какое-то время ходить в универ. Приходилось с одногруппниками и «клиентами-дипломниками», да и вообще с кучей ничего не значащих людей общаться на расстоянии.

Он звонил с двух телефонов и четырёх симок, на кухне, в ванной, в любой напряжённый и не очень момент. Иногда целыми днями не выпускал сотовый из рук, строчил сообщения, читал сообщения, листал паблики.

Лёше пришлось ломать и эту зависимость тоже — путём изъятия батарей.

— Слепишь бабочку — верну, — издевательски бросил он, унося аккумуляторы в неведомые тайники своей квартиры. И противостоять ему было невозможно. Никита пытался. Он пытался и был пять раз завёрнут в узел, один раз запуган до смерти, один раз почти изнасилован, так что скоро бросил это по-настоящему гиблое дело.

Бабочку Никита лепил два дня и обгрыз все ногти. К концу второго он вдруг понял, что руки не трясутся.

И… испугался.

Осознание, свалившееся на голову, согнуло в три погибели и загнало под стол на кухне. Там он просидел полчаса, а потом пришёл Лёша.

— Чего ты сюда забился?

— Кажется, твои методы действенны… — тихо отозвался Никита.

Он ждал какой-нибудь очередной, невыносимой жести, после которой останется одно желание — умереть, но…

Лёша взял его за руку, вытащил на свет и обнял, как ребенка — крепко-крепко. Гладил по волосам, целовал куда ни попадя, долго и старательно. Что бы не происходило, ему не надоедало. Да, он пёр напролом, жестко и непреклонно, но Никита уже знал — больше ничто не могло ему помочь.

С того дня начались улучшения. Маленькие, незначительные, но они увлекали и радовали. Сначала он смог самостоятельно разобраться с бабочкой и получил батареи назад. Потом, под присмотром Лёши, лепил на протяжении часа — увлёкся.

Прошлое больше не тянуло жилы, а кошмары всегда разбивались о нежные поцелуи. И не было необходимости искать утешения.

Он знал — впереди ещё гора работы. Целая куча.

Но страшное позади.

— Какой-то ты другой, — заметил Костя, встретившись с ним на крыльце возле универа в первый же день, когда Лёша снял домашний арест и разрешил вернуться в привычную жизнь.

— Жалкий и волосатый? — усмехнулся Никита.

— Нет. Не знаю… не счастливый, но что-то около того. Знаешь, я собирался тебя придушить, но ты так долго приходил в себя, что желание пропало. А теперь вот совсем, окончательно.

— Костя, тебе в тюрьму нельзя, — пожал плечами Никита. — Ты слишком симпатичный.

— О чем болтаем? — Даня материализовался из пустоты, как мышь, почуявшая запах сыра, правда, агрессивно настроенная мышь-охранник сырного банка.

— Да вот, расписываю Тесаку в красках, что в тюрьме его милую пятую точку ждёт неудобоваримое обилие мужской любви, — впрочем, кое-что из развлечений никогда не теряло актуальности. Например, игра на нервах Новикова.

Который тут же ощерился и трансформировался из мыши в бультерьера.

— Расслабь булки, принц-полукровка, Костя ещё не совершал преступлений. Пока не совершал.

— Вы бесите, — огрызнулся Тесаков, морщась. — Какая, блин, мужская любовь?

— А тюрьма — это ничё? — рассмеялся Никита. — Ой, не делай вид, что ты не знаешь, о чём речь. Одно время все гомосексуалы универа выстанывали твоё имя во время дрочки.

— Чего? — продолжал зеленеть Даня.

Костя покрутил у виска и слинял.

— Не злись, — Никита похлопал Новикова по плечу, поравнявшись с ним на лестнице. — Я шучу.

— Ты какой-то другой, — задумчиво протянул Даня. — Что-то хорошее случилось?

И Никита понял, почему, всё-таки, эти двое так крепко спелись.

========== 30 - Спэшл: список правил поведения (все со всеми) ==========

Комментарий к 30 - Спэшл: список правил поведения (все со всеми)

Сначала я настраивалась философствовать. Но потом решила, что грузанутый конец этой работе не нужен и написала эпически не грузанутый :D

Думаю, этот спэшл последний. Из него, в общем-то, ясно, что всё у всех хорошо и будет хорошо в дальнейшем.

Мурлык-курлык.

— Ребята, а раз мы все немного пидоры, давайте сыграем в бутылочку? — ляпнул Никита, и воцарилось молчание.

Гробовое.

Лёша уронил полотенце, которым вытирал руки, Даня тихо побледнел до оттенка сливочной глазури, а это было не так просто с его-то природными данными. Я икнул и потянулся за портвейном, потому что нахуй всё это, вот почему.

— Я, конечно, понимаю, что ты человек творческий и всё такое, — протянул Лёша. — Но это уже перебор.

— Смотрите, кто засмущался. Вообще-то, атака была на Новикова.

Я посмотрел на Даньку.

Если так прикинуть, с того момента, как мы опидорасились, он существенно изменился. Нет больше легкомысленного идиота, оторванного от мира, есть идиот классический, очень тесно с миром связанный. Но всё же местами его связь пропадала и откуда ни возьмись вылуплялись странные реакции.

Шалость Никиты удалась, так что он всё ещё перебирал палитру, будто хамелеон, и никак не мог остановиться. Для проверки результата я даже пощёлкал пальцами перед потерянным лицом своего ненаглядного. Он вдруг перевёл на меня взгляд и — ноль презрения, фунт внимания.

— Ну?

— Что?

— Ты бы согласился?

Он был пьян, но я полагал, что дело не только в этом — Никита притащил какой-то загадочный косяк, и Новиков выразил желание попробовать.

Теперь, очевидно, он медленно ехал башней. Хотя куда дальше ехать, если крыша давно откатилась за пределы досягаемости? Крыша, блядь, путешественница.

Я осмотрел лица собравшихся — морду Лёхи, титаническими усилиями пытающегося сдержать смех, Никиты, строящего мне глазки, и Дани, офигевшего от такого резкого поворотного поворота. Он очень охуел и никак не мог выхуеть обратно.

— Ой, да мне насрать! — взорвался я. — Чё уставились?

— Ты просто такой милашка, глаз не отвести, — улыбнулся Никита.

— Нахуй иди, Зацепин, — рявкнул я. — Все идите дружным строем.

Даня, в таких ситуациях обычно излучающий радиоактивность, внезапно захихикал. Мерзенько так, на своём, на испанском. Лёша этой удручающей картины не выдержал и тоже заржал.

Короче, вечер шёл очень странными тропинками. Хотя я давно знал, что нам собираться в одном помещении противопоказано. С того дня, как отмечали защиту дипломов. Когда забратались до такой степени, что с какого-то перепугу потащились на поиски жениха для Марго, в итоге своими воплями и сюсюканьями разогнали всех собак и их хозяев в радиусе пяти километров. Нарвались на гопарей, отжали у них кепку и кусок штанины — Ритуся постаралась. Слепили в песочнице два хуя и под утро всем скопом взобрались на крышу офиса, где слушали Лёхино музло из двух наушников вчетвером, напрочь забыв про существование динамиков.

И, если тогда был пиздец, то теперь ещё хуже.

Элементарно: я уже ничего и никого не боялся, Никита — наоборот, начал бояться регрессировать в апатию и на этой почве сходил с ума, у Лёши была своя логика, а у Дани не было мозга.

Комбинация фатальная. Фатальнее некуда.

Никита медленно опрокинул бутылку портвейна на стол, как поганый подлый котяра. Как бы не смущаясь, что все молча отказались. Взяв лимончик, я решил создать вокруг себя свою атмосферу и, если что, быть не при делах.

Бутылка крутанулась. Никита пытался обставить всё это действо под видом баловства, но глаза у него искрились очень нехорошо, очень недобро, очень даже очень. Внезапно всем нам стало безумно интересно наблюдать за верчением. Никто играть не соглашался, но следили прямо-таки с замиранием сердец-сердечек.

Плавно сбавив обороты, она качнулась и указала горлышком на Даньку.

Я взял ещё один лимончик и приготовился к шоу.

— Да-а-а-аня, — излучая любовь, протянул Никита. Он встал, наклонился над Новиковым. Тот опять упал в прострацию, а я на почве этой детали злобно загрыз ободок цедры. Чего не сопротивляется?

Оказалось, шок был таким глубоким, что даже если бы Никита нос ему откусил, он бы не шевельнулся.

Поцелуй у них получился короткий, дурацкий, но меня всё равно слегка потянуло крабом-раком-морской-муреной на тёмное дно. Строит тут из себя непреклонность, а как до дела доходит — сидит столбом. Жопа ему, чё.

— Вау, — коротко прокомментировал Лёша. Всего-то «вау», а прозвучало примерно как «не жить вам, котятки мои, если это продолжится».

Я покосился на него и взял третий слайсик лимона. Дело принимало интересный оборот.

Даня перевёл взгляд на Лёшу. Никита сидел сволочью сволочь и торжествующе лыбился. Почему все играют, если отказались — спросил бы я, если бы не переборщил с кислым. Пришлось срочно запивать. Пока я вошкался с коробкой сока, Даня крутнул бутылку.

Она провернулась кучу раз и остановилась на мне. Я мрачно подставил щеку.

— Эй, нет уж. Давайте по-честному… — возмутился Никита.

Данька дёрнул меня за ворот футболки и поцеловал, чуть-чуть углубив поцелуй. Тут я обнаружил, что ему этот балаган даже нравится. В хорошем смысле — нервы пощекотать.

Отлепившись, он чуть поморщился от кислого привкуса. И пришла моя очередь охуевать от души.

Сев на место, я пристально проследил за тем, как Данька откидывается на стул. Что творилось у него в колокольне, было неясно. Хотя не впервой. Я подтолкнул бутылку из вредности. Чуть-чуть, скучающе. Она провернулась один раз и указала на Лёшу.

Очаровательно, блин.

Никита отодвинулся, пропуская к хозяину квартиры. Я встал, стараясь ни о чём не думать, подошёл к Дементьеву и сурово поднял глаза.

— Злюка, — подколол Лёша и, демонстративно опустив руку на мой затылок, крепко поцеловал, хотя вообще-то по всем правилам это я должен был его засосать. Но ему всегда было наплевать на подобные мелочи, так что сей жест ни капельки меня не удивил.

И тут началось.

Лёша был бы не Лёша-феерический-гондон, если бы не отомстил всем и сразу самым изощрённым способом. Меня он укусил — довольно больно, я аж замычал и на глаза навернулись слёзки. Данькин пукан подгорел от одного взгляда на действо, а Никите Дементьев ещё и фак показал где-то между делом. Это я понял уже после, трогая языком место укуса и разглядывая раздражённых всех: Никита щурился, как близорукий, Даня мрачно ставил бутылку в ровное положение, Лёша излучал тепло и блаженный ангельский свет, предвещающий Очищение Господне путём сжигания неверных в адском котле.

— Всё, поигрались и хватит.

Таким образом я остался единственным пострадавшим и буквально раненым в губу. Утром мы даже вспомнили произошедшее и решили деликатно замять дело. Отшутившись, добавили в личный список правил поведения пятый запрет по списку: «Не играть по-пьяни в гейскую бутылочку», сразу после: «Не искать Марго вторую половинку на улице».

А мораль сей басни такова — нет никакой морали.

Просто это было весело.

Content

Почему я ненавижу фанфики (СИ)