Глеб Голубев

Секрет «Лолиты»

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Давненько мы что-то не испытывали никаких приключений, — сказал мне Волошин. — Вы не находите, Николаевич? Жизнь становится пресной и скучной.

Я не хочу показаться суеверным, но, честное слово, иногда мне кажется, будто Сергей Сергеевич наделен чудесным даром накликать удивительные события… Так произошло и теперь, хотя в тот момент, когда Волошин произносил эти слова, решительно ничего вокруг не предвещало никаких приключений.

Мы с ним стояли на полубаке и любовались, как острый форштевень нашего «Богатыря» вспарывает голубовато-зеленую воду, и она оживает, вскипает, вздымается белоснежной пеной.

Этим можно любоваться часами. Так же как стоять на корме и провожать взглядом убегающие вдаль, к горизонту, пенистые, постепенно успокаивающиеся валы, наконец растворявшиеся в безбрежном океанском просторе. За таким занятием нередко я заставал даже капитана Аркадия Платоновича. Поставив одну ногу на перекладину леерной стойки, облокотившись на колено и подперев подбородок рукой, он мог стоять долго, погруженный в какие-то думы, известные лишь ему.

Где-то за краем неба остались остров Пасхи, Маркизские острова, воспетые Мелвиллом, остров Питкерн, где основали знаменитую колонию мятежники с «Баунти». Так же останутся за горизонтом острова Общества с их прославленной жемчужиной — Таити. А мы идем мимо, деловым и строго размеренным курсом.

Наш «Богатырь» — настоящий плавучий институт с двадцатью шестью лабораториями. У нас есть собственный вычислительный центр с новейшей ЭВМ, три вертолета и даже маленький дирижабль, в сложенном виде хранящийся в трюме. Есть мезоскаф, способный погружаться на глубину до километра и брать со дна пробы грунта стальными клешнями. Есть великое множество всяких хитроумных приборов. Они позволяют ученым сорока с лишним специальностей изучать одновременно и глубины океана, и волны на его поверхности, и течения, и все, что творится в атмосфере на высоте до нескольких десятков километров, куда, если надо, взлетят ракеты, запущенные со специальной площадки.

Мы заняты наукой и потому плывем в пустыне, в стороне от проторенных морских путей. Плывем, делая остановки на так называемых океанографических станциях — здесь «Богатырь» ложится в дрейф или встает на плавучие якоря, и ученые отправляют в глубины океана приборы, или запускают в небо метеорологические ракеты, или со шлюпок, отплывающих от судна на различные расстояния, бросают в воду особые глубинные бомбы, чтобы по распространению звука от их взрывов, как бы с помощью искусственного землетрясения в миниатюре, больше узнать о строении океанского дна.

Потом вновь длинные дни размеренного плавания в пустынном океане.

Ученым, конечно, скучать не приходилось. Каждая станция приносила столько материалов, что обработка их занимала все время до позднего вечера, К обеду и ужину в кают-компанию, похожую на зал ресторана, ученые выходили с отрешенными лицами, настолько погруженные в свои мысли, что подавальщицам Настеньке и Люде приходилось по нескольку раз переспрашивать:

— Вам котлеты или шашлык, Иван Андреевич?

— Куда же вы, Геннадий Петрович? А второе не кушали.

Только вечером, когда поднималась над океаном огромная, какая-то первозданная луна и звезды усыпали небо, повеявшая прохлада выманивала всех на палубу, и ученые мужи снова становились обычными людьми. Смотрели в десятый раз одни и те же фильмы. А часто просто бренчали на гитарах, тихонько напевали всякие романтические баллады собственного сочинения. Или заводили бесконечные разговоры, торжественно именовавшиеся «Клубом рассказчиков».

Конечно же, и Сергею Сергеевичу Волошину было вовсе не скучно колдовать целыми днями в своей лаборатории новой техники. Да и вечера у него все заняты, поскольку именно Волошин являлся почетным председателем и главным повествователем «Клуба рассказчиков». Однако такой уж характер у Сергея Сергеевича, что всего этого ему было мало и душа его ненасытно жаждала приключений.

Так что его фраза о том, что «давненько мы не испытывали никаких приключений», вполне могла послужить призывным сигналом…

Засмеявшись, я повернулся к Волошину, чтобы сказать ему об этом, но не успел, с удивлением вдруг увидев, что Сергей Сергеевич, забыв обо всем, так и впился глазами в окуляры своего превосходного бинокля, которым весьма гордился.

В том, что человек, плывущий по Тихому океану, смотрит в бинокль, не было, разумеется, ничего удивительного. Удивило меня, куда именно направил бинокль Сергей Сергеевич: на ходовую рубку. Правда, на «Богатыре» это сооружение довольно величественное, высотой с девятиэтажный дом, а то и побольше. Но все-таки не Монблан, на вершину которого стоило бы наводить сильный морской бинокль, чтобы рассмотреть, что там происходит.

Между тем Сергей Сергеевич озадаченно хмыкнул и быстро перевел взгляд туда, где океан незаметно переходил в небесный свод. Не отрывая глаз от бинокля, он недоуменно пожал плечами и опять начал рассматривать ходовую рубку.

— Странно, почему они засуетились? — пробормотал он.

— Кто? — спросил я.

— Да там, на мостике. Что-то увидели на горизонте со своей верхотуры, а мне отсюда не видно.

Я взял у него бинокль и посмотрел, что происходит на мостике. Капитан и вахтенный секонд, как зовут на морском жаргоне второго штурмана, мой хороший приятель Володя Кушнеренко, были чем-то встревожены. Капитан смотрел в бинокль куда-то правее нашего курса. У Володи тоже в руках был бинокль. Секонд что-то объяснял капитану, беззвучно шевеля губами в окулярах моего бинокля, как на экране немого кино.

Я посмотрел в бинокль туда же, куда глядел с таким вниманием капитан, — и тоже ничего не увидел, как и Волошин.

Он зашагал по палубе. Я поспешил за ним.

В общем-то «посторонним» — а таким Аркадий Платонович считал всех, кроме вахтенных, — на мостике появляться запрещалось. Наш капитан, проплававший по всем морям и океанам почти полвека, был человеком прекрасной души, деликатным, отзывчивым, добрым, а на вид даже весьма добродушным — полный, круглолицый, лысый, с ленивой походочкой вразвалку. Но ни малейших отступлений от морской дисциплины он не терпел и порядочек на «Богатыре» держал крепко — «как на крейсере», по лаконичному, но выразительному определению Володи Кушнеренко, в недавнем прошлом военного моряка.

Правда, нам с Волошиным постепенно удалось Аркадия Платоновича «приручить» и добиться для себя некоторого послабления, чтобы иногда заглядывать на мостик: Волошину — как начальнику одной из важнейших лабораторий, мне — как представителю прессы. Ее наш бесстрашный капитан все-таки в глубине души, видимо, побаивается (подозреваю, что какой-то журналист доставил ему однажды хлопот, так что он зарекся связываться с нашим братом…).

Вошли мы в ходовую рубку тихонечко, стараясь держаться совсем незаметно. Но нас поначалу и так никто не заметил. Рулевой, окаменев в присутствии капитана, не отрывал глаз от компаса. А капитан и вахтенный штурман наблюдали за чем-то, что нам не удалось рассмотреть с палубы.

— Или они все перепились там и спят, или черт его знает что, — с непривычной неуверенностью в голосе проговорил капитан, не отрываясь от бинокля.

— Да, идут пунктиром, словно пьяные, — озабоченно подтвердил штурман. — И ведь не в дрейфе лежат, Аркадий Платонович, идут под парусом.

— Непонятно, — пробурчал капитан.

— Там вроде второе судно, Аркадий Платонович, — добавил секонд. — Видите, чуть подальше и правее градуса на три.

— Где? Это в глазах у тебя двоится. Хотя верно. Нет, но оно подальше мили на три и уходит, идет курсом сто двадцать. На вызов все не отвечают? — спросил капитан, опуская на миг бинокль и мельком скользнув по нашим лицам озабоченным и сразу еще больше помрачневшим взглядом.

Секонд взял телефонную трубку, спросил:

— Рация? Не удалось связаться? — послушал и, положив трубку, доложил: — Нет, Аркадий Платонович, не отвечают. Да у них вряд ли и рация есть на борту. Я эти суденышки знаю. Вроде шхуна, только что у них с парусами творится, вы посмотрите, Аркадий Платонович. Поставлен лишь один грот, даже грот-топсель не поднят, а передняя мачта вовсе голая.

Капитан ничего не ответил.

— Что случилось, Володя? — тихонько спросил я штурмана.

— Суденышко какое-то болтается. Идет под парусом, словно пьяное, такие вензеля выписывает, — так же тихо ответил он.

— Пятнадцать градусов право, — негромко и властно скомандовал капитан.

— Есть пятнадцать градусов право! — повторил рулевой, нажимая кнопки на пульте управления.

На таких больших современных судах, как «Богатырь», традиционных штурвалов давно нет и в помине. Их заменяют рулевые колонки с рычажками и кнопками.

Секонд тут же, глянув на большие часы, висевшие на переборке, сделал пометку в судовом журнале об изменении курса. Володя у нас аккуратист, сказывается военная выучка.

— Подойдем, Аркадий Платонович? — спросил штурман.

— Придется.

Я осторожно потянул Волошина за рукав и, когда Сергей Сергеевич оторвался от бинокля и вопросительно посмотрел на меня, кивком показал ему на дверь рубки, а потом глазами на озабоченного капитана. Волошин понимающе кивнул, и мы с ним покинули рубку, не дожидаясь, пока нас выставят.

— Что там такое, Сергей Сергеевич? — спросил я, когда мы вышли на палубу. — Дайте глянуть.

Он дал мне бинокль, и я увидел небольшое двухмачтовое суденышко. На корме его крупными белыми буквами было выведено название: «Лолита». Парус был поднят только на задней мачте. Ветер надувал его, и суденышко плыло довольно быстро, судя по белым усам вспененной воды у форштевня. И в то же время двигалось оно как-то неуверенно. Порой слишком глубоко зарывалось носом в набегавшие волны и тревожно дергалось из стороны в сторону.

На палубе загадочного суденышка я не обнаружил ни одного человека, хотя осмотрел ее в бинокль внимательно, метр за метром, от носа до кормы.

Что-то пробормотав, Волошин направился обратно к рубке.

— Замолвите и за меня словечко, Сергей Сергеевич! — крикнул я, догадавшись, куда и зачем он пошел.

И вот мы, замедлив ход, плывем неподалеку от странного судна. Ближе подходить опасно, оно ведь не управляется и, не ровен час, еще врежется в наш борт.

Хотя мы уже несколько раз давали тревожные, басовитые гудки, только вроде бы донесся какой-то визг, а потом словно петушиный крик.

Шхуна была явно покинута экипажем. Но почему же она резво продолжала бежать по волнам? И, судя по неглубокой осадке (об этом говорили вокруг меня опытные моряки), вряд ли она повреждена, имеет пробоину. В ее трюмы не набралось воды.

Почему же команда оставила шхуну, даже не спустив парус?

— Готовят шлюпку, ребята…

Услышав это, я поспешил протолкаться туда, где матросы под руководством боцмана Петровича, коренастого крепыша с роскошными усами, которыми он весьма гордился, деловито укладывали в шлюпку, освобожденную от брезентового чехла, всякое снаряжение. За этим наблюдали Волошин и Володя Кушнеренко. Видимо, секонду поручили возглавить обследование загадочной шхуны. А я?!

— Что же вы мешкаете, Николаевич? — подмигнув, весьма строгим тоном сказал мне Волошин. — Тащите скорее ваш звуковой блокнот — и в шлюпку. Приказано взять вас в качестве секретаря, чтобы все подробненько описать, ничего не упустить.

Через минуту, вооружившись магнитофоном, блокнотами, прихватив фотоаппарат, я вернулся на палубу.

Шлюпка мягко уже раскачивалась на волне. Мы один за другим спустились в нее по трапу.

Осторожно, чтобы она не стукнула нас, мы подошли к борту покинутой шхуны. Фальшборт[1] был совсем низким, через него ничего не стоило перелезть.

Два матроса ловко подтянулись на руках и взобрались на палубу. Им бросили швартовые концы. Они закрепили их, подали нам руки, и мы один за другим влезли на борт шхуны.

— Только ничего не трогать и вообще зря не разгуливать! — подняв руку, приказал Волошин, Некоторое время мы стояли молча, с любопытством озираясь вокруг.

Шхуна была небольшая — чуть меньше двадцати метров в длину по ватерлинии, как потом точно измерили матросы. На корме возвышалась небольшая надстройка, больше похожая на запущенный дачный сарайчик, чем на рубку.

Палуба грязная, давно не мытая, вся в каких-то подозрительных пятнах. Некоторые из них мне показались засохшей кровью — или это уже разыгралось воображение? Впрочем, как потом выяснилось, такое же впечатление от этих пятен возникло решительно у каждого из нас.

— Да, давненько ее не драили, — покачал головой боцман. Метрах в трех от того места, где мы стояли, у штирборта[2] валялся на палубе топор со щербатым зазубренным лезвием. Его тоже местами покрывала весьма подозрительная рыжая ржавчина.

А на баке[3] стоял на палубе фонарь с закопченным стеклом. Возле него лежали растянутый, словно на нем только что играли, аккордеон, гитара с грязным, когда-то алым бантом, сплошь оклеенная фотографиями призывно улыбающихся полуголых красоток, и четырьмя кучками были разложены растрепанные и засаленные карты — одни аккуратной стопкой, другие небрежно, веером.

Но вдруг, заставив нас всех вздрогнуть и оглянуться, загремел, словно с неба, усиленный мегафоном голос капитана:

— Штурман! Вы что, заснули? Долго будете стоять как лунатики? Опускайте парус и положите ее в дрейф. И возвращайтесь поскорей, не тяните волынку. Нам ждать некогда.

— Боцман, — спохватился секонд, — спускайте парус. Кого-нибудь поставьте на руль, чтобы шхуна не рыскала.

— Есть спустить парус! — ответил боцман.

Волошин остановил его:

— Подождите, товарищи. Надо сначала все сфотографировать и подробно записать. Пригодится для следствия.

Я стал фотографировать мачты и парус с разных точек, причем мы обнаружили на носу шхуны клетку, в которой томились изголодавшиеся три курицы, петух с поникшим гребнем и жалобно повизгивавшая свинья, у которой ребра выпирали из-под кожи.

Я подставил секонду микрофон магнитофона, и он деловито начал перечислять:

— Значит, так. Шлюпка отсутствует. Поставлен один грот. Парус старый, латаный, местами изодран в клочья…

Закончив осмотр, секонд приказал спустить парус. Один из матросов пошел на шканцы и вдруг кринул:

— Владимир Васильевич, смотрите, что я нашел!

Мы все бросились к нему.

И увидели валяющийся на палубе возле рубки то ли большой кинжал, то ли маленький меч с изогнутым лезвием.

— Малайский кинжал — крис, — сказал всезнающий Волошин. — Не трогайте его.

Я сфотографировал лежавший на грязной палубе кинжал, а Сергей Сергеевич достал из кармана резиновые лабораторные перчатки, которые, оказывается, предусмотрительно захватил, натянул их на руки и, присев на корточки, тщательно обвел кинжал мелом, чтобы обозначить место, где именно он лежал.

Потом мы прошли на шканцы. Этот пост управления, где находятся компас и рулевой штурвал, оказался просто невысоким помостом между рубкой и столом, за которым, видимо, все обедали прямо на палубе. Штурвал не был закреплен и свободно крутился во все стороны, словно им управлял человек-невидимка.

Мы переглянулись. Один из матросов по знаку секонда встал к штурвалу, чтобы шхуна не рыскала.

— Как они тут вахту стоят? Неудобно, — пожаловался матрос. — Стоишь, словно в щели.

Штурвал в самом деле помещался в узеньком закутке между стенкой рубки и столом. Столешницу, словно лак, покрывал жирный след многочисленных трапез и попоек.

Тут же, возле стола, в большом жестяном ящике с песком, черном от копоти и сажи, стоял примус. Ящик служил, видимо, камбузом, где кок готовил пищу. Рядом стоял открытый ящик с мясными консервами. Банок в нем оставалось еще немало. Почему их не захватили матросы, покидая судно? Или слишком спешили?

Мы осмотрели оба трюма — носовой, побольше, доверху избитый мешками с вонючей копрой,[4] и маленький на корме. В него вел люк возле самой рубки, похожей на курятник. И крышка этого люка была почему-то не закрыта, как полагается, а сдвинута в сторону.

В кормовом люке оказалось несколько мешков с зелеными кофейными зернами и три бочонка. В них находился спирт, о чем нетрудно было догадаться по густому аромату, исходившему от одного из бочонков, частично уже опорожненному и плохо закрытому.

Потом осмотрели рубку. Открыли фанерную дверь (в ней зияла большая круглая дырка) и вошли в узкий коридорчик. По обеим сторонам его располагались крошечные каютки.

Мы заглянули в первую открытую дверь.

— Ну и вонища тут, — пробормотал секонд. — И темно, как в погребе.

Вдруг в дальнем углу каюты кто-то неприятным, скрипучим, раздраженным голосом выкрикнул что-то на незнакомом языке.

— Кто вы? Где вы? — спросил по-французски штурман, направляя в угол луч фонарика.

Там никого не было. На полу темнела кучка какого-то тряпья.

Тот же голос снова выкрикнул ту же, похоже, фразу на неведомом языке.

Володя повел лучом фонарика повыше, и мы увидели висящую под потолком каюты клетку, а в ней большого попугая с кривым клювом. Его пестрое оперение переливалось в луче фонарика всеми цветами радуги. Попугай, склонив набок голову, с интересом рассматривал нас. Свет фонарика отражался в его глазах, они мерцали, словно два кровавых рубина.

— Фу, черт, напугал, — пробормотал секонд, сдвигая на затылок фуражку. — Дурак ты, попка. А ну скажи: «Попка, дурак!»

Но попугай отвечать не стал, надменно взмахнул крыльями и начал раскачиваться на жердочке.

Мы отодвинули грязную занавеску, закрывавшую иллюминатор, и начали осматривать каюту.

— Похоже, капитанская, — сказал секонд.

Каютка была тесная, чуть попросторнее хорошего платяного шкафа. Узенькая незаправленная койка с грязным, скомканным бельем. Такое впечатление, будто человек с нее только что вскочил и в панике убежал.

Маленький столик весь заставлен: початая бутылка рома, пустой стакан, алюминиевая помятая кружка с засохшими остатками недопитого кофе, спиртовка, а рядом с ней электрическая плитка, залитая кофейной гущей и пригоревшим салом. Тут же лежали золотые часы, а возле них на жестяной тарелке какая-то странная металлическая лепешка неправильной формы.

— Кажется, олово, — озадаченно произнес Волошин, — но за каким чертом понадобилось его расплавлять и держать на столе в капитанской каюте?

В столе нашлись растрепанная книжка с хозяйственными записями, судя по бесконечным колонкам цифр и каким-то условным пометкам, немного мелочи в монетах самых различных валют да помятая и совсем истершаяся на сгибах бумажка, какое-то удостоверение на французском языке с полуотклеившейся фотографией хмурого толстяка с опухшим лицом, растрепанными усами и злыми глазами, выпученными, как у игрушечного мопса.

— Шкиперское удостоверение владельца шхуны «Лолита», капитана Луиса Френэ, — перевел секонд. — Выдано в Папеэте на Таити, шестого января шестьдесят третьего года.

— Ну хоть имя капитана выяснили, — сказал Волошин. — И знаем даже, как он выглядит. Не сказал бы, что симпатичен. Надо взять удостоверение с собой. А впрочем, положите его обратно, Володя. И шарить по столам, тем более по карманам, не станем. Не наше дело. Пусть этим занимаются детективы.

Судового журнала мы нигде не нашли.

В углу каюты здоровенными болтами был привинчен к палубе небольшой железный ящик с огромным замком. Видимо, он заменял сейф. На крышке ящика виднелось несколько глубоких вмятин, словно по нему били чем-то, пытаясь взломать. Но замок был цел.

Мы многозначительно переглянулись.

— Веселые дела, видимо, творились на этой шхуне, — покачал головой Волошин.

Возможно, судовые документы и другие бумаги хранились в этом ящике. Но взламывать мы его, разумеется, не стали.

— Ладно, отметим некоторые особенности, — сказал Сергей Сергеевич, жестом показывая, чтобы я придвинул микрофон поближе. — На столе лежат золотые часы швейцарской марки, остановившиеся в четыре часа двенадцать минут. Судового журнала не обнаружено. На полочке над койкой лежит хорошо обкуренная пеньковая трубка с надкушенным кончиком чубука и прорезиненный кисет с трубочным табаком.

Ловко отломив пинцетом кусочек от металлической лепешки, Волошин деловито добавил:

— Все предметы и деньги оставлены на тех местах и точно в таком положении, в каком обнаружены. От металлической плитки взят небольшой образец для уточнения его состава.

Сергей Сергеевич еще раз внимательно осмотрелся вокруг, чтобы проверить, не упустил ли чего, и вдруг, нахмурившись, с видом настоящего Шерлока Холмса — не хватало только традиционной трубки в зубах, но тут уж ничего не поделаешь, ибо Волошин не курит, — начал рассматривать грязное стекло иллюминатора.

— Так, — многозначительно произнес он, приближая к губам микрофон. — В стекле иллюминатора отверстие с трещинами вокруг и оплавленными краями диаметром, — он на минуту замолчал, вынимая из кармана штангенциркуль, с которым никогда не расстается, и тщательно измеряя отверстие, — диаметром шесть и семь десятых миллиметра. Судя по его виду, — добавил Волошин торжественно, — вполне возможно, отверстие является пулевой пробоиной. Надо бы поискать пулю, — добавил Волошин, выключая микрофон и озабоченно озираясь вокруг. — Она или застряла в переборке, или валяется где-нибудь на полу.

— Сергей Сергеевич, ну что мы — сыщики, что ли? — взмолился штурман. — Не наше это дело пули искать. Пусть этим детективы занимаются, вы же сами сказали. А мы должны только составить акт о том, что экипажа на шхуне не обнаружено и куда он делся — неизвестно. И поскорее, — добавил он многозначительно, — а то кэп с меня голову снимет, да и вам не поздоровится.

Упоминание о вполне вероятном капитанском разносе подействовало даже на Волошина. Еще раз окинув ястребиным взглядом каюту, он с явным сожалением сказал:

— Ладно, пошли дальше.

Мы осмотрели две другие такие же крошечные и грязные каютки. В одной, видимо, жил суперкарго — помощник капитана, ведавший грузами, потому что в ней, были грудой навалены в углу новенькие спортивные тапочки, пузырьки с одеколоном и несколько свертков пестрой материи — остатки нераспроданного товара.

Другая каюта предназначалась, наверное, для привилегированных пассажиров, но была совершенно пуста и мрачна. Даже лампы в ней не оказалось, а незастеленная койка напоминала гроб.

Потом мы заглянули в еще более мрачный и грязный кубрик команды, в крохотное машинное отделение, где густо воняло бензиновым перегаром. Тут Волошин, наоборот, задерживаться совсем не стал, буквально с одного беглого взгляда определив:

— Мотор старенький, «Рено», порядком запущен, но в исправности. Вполне может работать. И динамка в порядке.

Я не стану перечислять все, что мы увидели и подробно записали, чтобы потом составить обстоятельный акт. Отмечу лишь то, что показалось странным и подозрительным.

Во всех каютах рундуки были закрыты, из них явно ничего не доставали в спешке. Чемоданчики, сумки, так же как одежда и приличные вещи, оказались в сохранности.

В каютке для пассажиров, куда едва пробивался свет сквозь грязное и к тому же до половины закрашенное белилами стекло единственного иллюминатора, а лампы вообще не было, лежал на столе листок бумаги, небрежно, наспех вырванный из блокнота. На нем было написано по-английски: «Моя дорогая женушка! Скоро…» — на этом начатая фраза обрывалась. Было совершенно очевидно, что дописать ее помешало какое-то внезапное происшествие. Тут же валялись шариковая ручка и не докуренная до конца трубка, набитая прогоревшим табаком.

В кубрике над столом, кроме электрической, висела такая же лампа, как стояла на палубе, но в ней керосина немного осталось, он не выгорел до конца. Значит, ее потушили перед уходом.

На столе перед дешевеньким зеркальцем с отбитым уголком стояла алюминиевая чашечка с засохшей пеной, лежали безопасная бритва и тюбик с кремом.

На другом конце стола мы увидели две оловянные миски с остатками какой-то еды. Сергей Сергеевич под нашими брезгливыми взглядами взял ложечкой понемножку из каждой тарелки, положил «пробы» в баночки с притертыми крышками и многозначительно пояснил:

— Надо сохранить в холодильнике. Для экспертизы.

Штурман обратил внимание на то, что компас как будто пытались выломать из нактоуза, но бросили.

Никаких навигационных приборов и вахтенного журнала обнаружить не удалось.

Продуктов на судне оставалось вполне достаточно. Не только всяких консервов, но и жестянок с пивом. В танке — ржавом баке — оказалось достаточно пресной воды, хотя и гнусной на вкус.

Что же заставило команду буквально бежать с корабля? Что напугало их?

— Бегом небось убегали. Даже трубки оставили. Какой же моряк забудет трубку? — покачал головой боцман.

Мы опечатали двери всех кают и кубрика, носовой трюм. А крышку кормового так и оставили приоткрытой — в том виде, в каком нашли ее, только прикрыли брезентом, так же как и карты, валявшиеся на палубе вместе с аккордеоном и гитарой, чтобы все осталось в целости и неприкосновенности, если вдруг поднимется ветер или пойдет дождь.

— А как же с курами, со свиньей, Владимир Васильевич? — спросил боцман. — Ведь передохнут тут, жалко. И попугай.

— Оставим их тут, — сказал секонд, — а то, если заявимся на «Богатырь» с таким зверинцем, кэп нам ту еще продраечку устроит. Да и нельзя их трогать, пусть сидят на месте, — добавил он, взглянув на Волошина. — Пришлем потом матроса на шлюпке.

Волошин одобрительно кивнул и сказал:

— Попугая-то можно взять. Редкая птица, жалко, если погибнет. А где висела клетка, покажем детективу, если надо. Крючок-то на месте останется. Да и сфотографировали мы, как она висела.

Вернувшись на «Богатырь», секонд и Волошин вкратце доложили капитану, что мы увидели на покинутой шхуне.

— Все записано, составим, если надо, подробный отчет, — закончил Волошин.

— Надо, — кивнул капитан.

— Что же с ними могло случиться — как вы думаете, Аркадий Платонович? — спросил я.

Капитан пожал плечами и туманно ответил:

— В море все бывает.

Мы смотрели с высоты мостика на лениво покачивающуюся совсем рядом на волнах «Лолиту».

— Н-да, еще одна из загадок океана, — задумчиво сказал Волошин.

Но донесшийся с покинутой шхуны неистовый визг помешал нам настроиться на философско-мистический лад.

— Эк она надрывается, — болезненно поморщившись, сказал Аркадий Платонович. — Словно режут ее.

И, не оборачиваясь, только изменив тон, твердо уверенный, что его услышат все, кому следует, приказал:

— Отправить туда матроса. Свинью и птиц накормить, напоить. Завести буксирный конец. Матросу стоять на руле, чтобы шхуна не рыскала.

— Есть отправить на шхуну вахтенного! — ответил чиф — заступивший после Володи на вахту старший помощник, и спросил у капитана: — Значит, будем ее буксировать, Аркадий Платонович?

— Придется. Надо начальству докладывать. Как решит.

Первый и второй штурманы обменялись мрачными понимающими взглядами.

Пауза, видно, непозволительно затянулась, потому что капитан повернулся и выразительно посмотрел на чифа: дескать, в чем дело, почему мешкаете?

Тогда тот, покосившись на нас с Волошиным, с некоторым смущением сказал:

— Может, двух матросов пошлем, Аркадий Платонович?

Капитан посмотрел на него, усмехнулся и разрешил:

— Ладно, пусть несут вахту по двое: людей хватит.

— Есть! — чиф направился к двери.

Мы с Волошиным весело переглянулись. Конечно, было нетрудно понять, почему чиф попросил разрешения послать двух матросов дежурить на шхуне: одному там было бы не по себе, особенно ночью.

— Да, и дайте радио в Папеэте, — остановил помощника капитан. — Папеэте у них порт приписки, что ли? — повернулся он к секонду.

— Вероятно, Аркадий Платонович.

— Сочините покороче, но чтобы понятно было, — обратился капитан снова к вахтенному штурману. — Дескать, в таком-то месте обнаружена покинутая экипажем моторно-парусная шхуна «Лолита» вашей приписки. Просим сообщить, не известно ли, что с ней случилось. Хотя ладно, я сам пойду на рацию. Вот еще морока на мою голову.

Потом Володя Кушнеренко объяснил нам с Волошиным, что так озаботило капитана. По международным морским законам покинутое командой судно становится собственностью того, кто его найдет и спасет. Но что нам было делать с этой шхуной? Не тащить же ее на буксире через весь океан до Владивостока! Это сорвет всю научную работу.

К счастью, после длительных переговоров по радио начальство дало такое мудрое распоряжение: связаться с властями на Таити и передать им шхуну безвозмездно, предложив выслать за нею буксир.

— Сочините им радиограмму поприветливее в Папеэте, — приказал помощнику повеселевший капитан. — Пусть высылают буксир за подарком, а мы пока потащим ее им навстречу. Примерный курс сообщите, а о времени и месте рандеву, дескать, договоримся потом дополнительно, смотря по обстановке. Задержит она нас, конечно, все-таки основательно, эта красотка. Когда примерно она покинута? — спросил капитан у секонда. — Сколько дней назад?

— Трудно сказать, Аркадий Платонович. Ведь вахтенного журнала нет, а в личных бумагах мы не копались.

— И правильно сделали, — кивнул капитан. — Не сыщики. Ладно, идите акт составлять. И не растекайтесь там мыслию по древу.

Мы втроем засели в каюте секонда и начали составлять подробный отчет обо всем, что увидели на покинутой шхуне, стараясь не упустить ничего существенного.

Провозились мы с этой работой долго. Даже опоздали к обеду, но закончить все-таки не успели.

В кают-компании все, конечно, набросились с расспросами, что же увидели мы на шхуне. Волошин начал было рассказывать, потом взмолился:

— Братцы, дайте поесть! Да и не закончили мы еще этот проклятый отчет. Голова уже пухнет. Я вам все вечером доложу.

Поскорее пообедав, мы опять засели за работу.

Тем временем, как рассказал нам с Волошиным секонд, удалось связаться с берегом. Из Папеэте утром обещали выслать спасательный буксир, чтобы забрал у нас «Лолиту».

— Капитана шхуны, подтвердили, звать Луисом Френэ, не то испанец он, не то француз, местный уроженец. Команда состояла из девяти человек, все полинезийцы, местные, плюс помощник — суперкарго и кок. Были на судне и пассажиры, и, говорят, много, человек сорок, — закончил Володя.

— Сорок? — недоверчиво переспросил я. — Где же они могли разместиться в этом курятнике?

— Вот и я тоже сомневаюсь, — покачал головой секонд. — Может, радист переврал? Хотя, впрочем, ведь они на палубе ночевали. Каютки-то наверняка лишь для белых пассажиров.

Вечером, за ужином, конечно, разговоры снова велись только о загадочной шхуне. Сергей Сергеевич поднял руку, призывая к тишине, и сказал:

— Давайте так. Рассказывать я вам ничего не стану, а просто зачитаю акт, зря, что ли, мы над ним целый день потели. Аркадий Платонович разрешил, — повернулся Волошин к капитану, сидевшему на своем месте во главе стола.

Капитан, насупившись, промолчал. Но Сергей Сергеевич, словно не замечая этого, продолжал:

— А вопросы, если возникнут, — потом. Что же касается распространившихся слухов о якобы обнаруженном слитке загадочного металла, то могу сообщить, что это, как, впрочем, я и предполагал сразу, самое обычное олово с небольшой примесью латуни. Впрочем, от этого, — помолчав, добавил он, — сия небольшая пластинка не перестает оставаться загадочной, ибо кому и зачем понадобилось расплавлять некий предмет из олова? Ну, впрочем, загадок вообще немало, разобраться в них попытаемся потом.

Волошин неторопливо положил перед собой составленный нами акт, явно наслаждаясь общим томлением, медленно освободил листы от скрепки и торжественно начал читать.

Вы уже знаете, что мы увидели на шхуне, поэтому не стану повторяться.

Пока Сергей Сергеевич читал, царила мертвейшая тишина. Слушали все, как сказку, затаив дыхание, даже подавальщицы Настенька и Люда и высунувшийся из двери шеф-кок Никодим Степанович в накрахмаленном колпаке.

Только, словно заговорщик, шептал Володя Кушнеренко, переводивший слова Волошина нашему американскому гостю, известному специалисту по геологии морского дна профессору Дэвиду Карсону, приглашенному принять участие в экспедиции. Русский язык он лишь начинает изучать, поэтому всегда сидит рядом с Володей, который служит ему переводчиком.

Карсон, высокий, уже седеющий, но по-спортивному подтянутый и коротко подстриженный, голубоглазый, со шрамом на подбородке, слушал внимательно, время от времени словно подтверждающе кивая и одобрительно поглядывая на Волошина.

Тишина продолжалась и некоторое время после того, как Волошин кончил читать. А потом — словно взрыв: все заговорили, смеясь и перебивая друг друга:

— Что же с ними могло случиться?

— Куда все подевались?

— Волной всех смыло.

— Да, людей смыло, а картишки, гитару и аккордеон волна оставила.

— Да, видно, погода все время, пока она без команды плавала, почти штилевая была, если даже карты за борт не сдуло.

— Конечно, погода стояла тихая. А то и с палубы все бы смыло, и тарелки на столе бы в кубрике не устояли, и бритва с зеркальцем.

— Да, загвоздка в чем-то другом.

— Пираты на них напали, ясное дело!

— А почему же ничего не забрали? Даже часы золотые в капитанской каюте.

— Да, Лева, это ты загнул. Что за пираты, коли капитана, всю команду и пассажиров украли, а груз и деньги не тронули.

— Ну, может, они всех перебили в драке. Ведь сказано в акте: и топор на палубе валяется, и кинжал какой-то…

Тут Сергей Сергеевич вдруг постучал ложечкой по стакану, требуя внимания, и сказал:

— Послушайте, друзья, хватит соревноваться в остроумии. Давайте-ка всерьез подумаем, что же могло приключиться с экипажем злосчастной «Лолиты». Проведем конкурс на самую оригинальную и в то же время правдоподобную гипотезу о том, что могло произойти на борту шхуны. Победитель получит какой-нибудь приз, подумаем. Желательно, чтобы загадка объяснялась с позиций той науки, какую представляет на борту «Богатыря» рассказчик, но это отнюдь, разумеется, не обязательно.

Сделав небольшую паузу, Сергей Сергеевич спросил:

— Итак, условия конкурса и метод его проведения понятны? Сначала мы будем только фантазировать, а потом подводить итоги и давать оценку каждой гипотезе. Но все-таки они должны быть обоснованны, если даже речь идет о похищении экипажа шхуны космическими гостями. Разрешается в подтверждение выдвинутой гипотезы ссылаться на прецеденты, на похожие случаи, достоверно описанные в солидной литературе, или на соответствующие научные теории, допускающие их возможности. Ясно?

— Ясно! Ясно! — раздалось со всех сторон.

Только капитан в наступившей паузе нарочито громко вздохнул и произнес ленивым тоном:

— Плетение словес и сотрясение воздухов…

Но Сергей Сергеевич сделал вид, что не расслышал этого.

— Копия отчета будет находиться в библиотеке, где каждый сможет сделать из нее необходимые выписки, — продолжал он. — Там же желающие могут получить книги, чтобы лучше представить себе условия плавания на подобных шхунах. Рекомендую, в частности, полистать книги одного из сподвижников Хейердала — Бенгта Даниельсона «Счастливый остров» и «Позабытые острова». Не могу удержаться, чтобы не процитировать небольшие отрывки из них, — добавил он и, открыв приготовленную книгу, начал читать:

— Наша «Теретаи» мало чем отличалась от большинства шхун французской Океании: престарелая скорлупа (водоизмещением около ста пятидесяти тонн), пропахшая копрой, с шумным мотором, способным развивать скорость не свыше пяти узлов…

Кок стал за руль, а матросы взялись за снасти; двое из числа пассажиров тоже помогали тянуть фалы. На шхуне не существовало строгого различия между командой и пассажирами, каждый, кто хотел, мог отстоять вахту у штурвала или помочь матросам.

Было около десяти вечера, когда шхуна подошла к Рароиа. В это время мы восседали на палубе за столом, уставленным жареной свининой, рисом и галетами, но капитан не растерялся. Взяв в одну руку фонарь, в другую тарелку, он взобрался на рубку и уверенно провел шхуну среди коралловых утесов и рифов. Вилка и нож ему ничуть не мешали; напротив: сигнал вилкой рулевому означал «чуть лево руля», ножом — «чуть право».

Переждав, пока стихнет смех, Волошин продолжал:

— А вот маленький отрывок, специально мною подобранный, чтобы разъяснилась одна из загадок: откуда взялись валявшиеся на палубе карты и музыкальные инструменты и стоявший рядом с ним закопченный фонарь.

«На большинстве шхун команда коротала время за покером, — прочел он. — „Теретаи“ не представляла собой исключения. Едва она покинула Папеэте, как началась игра, которой суждено было длиться, пока не переведутся деньги. Лишь одно могло излечить команду от покерной лихорадки: появление на борту более искусного игрока, способного всех начисто обыграть. Во избежание бедствия моряки условились не принимать в игру посторонних, и получился небывалый „долгоиграющий“ покер. Разумеется, время от времени матросы вспоминали о своих обязанностях и шли сменить своего товарища на вахте, но более сонных вахтенных я в жизни не видел. К концу плавания у руля стояли лунатики…»

— Ну, другие подробности плавания на таких шхунах в здешних краях вы сами найдете в книгах Даниельсона, — закончил Волошин. — А если у кого возникнут вопросы по «Лолите», обращайтесь ко мне, к Андрею Николаевичу, — кивнул он в мою сторону, — или к секонду, а лучше, выбрав подходящий момент, сразу к нам троим, чтобы мы могли поправить и дополнить друг друга. Заслушивать же гипотезы предлагаю на палубе, на корме, в «Клубе рассказчиков». Все рассказы будут записываться на пленку, потом конспективно стенографироваться. Желающие смогут получить текст всех новелл. Все ясно?

— Остается неясным лишь одно, — задумчиво произнес заведующий лабораторией биофизики Иван Андреевич Макаров.

— Что именно? — повернулся к нему Волошин.

Они всегда любят поспорить и позадирать друг друга.

— Да сущие пустяки: выяснить, куда же подевался экипаж и пассажиры злополучной «Лолиты».

— Вот этим мы и займемся, дорогой мой, — сказал Волошин, садясь на свое место.

Смех сразу стих, лица у всех стали серьезными, сосредоточенными. В кают-компании наступила задумчивая тишина.

— Н-да, подобных загадочных случаев знает немало история мореплавания, — негромко сказал наш главный океанограф, профессор Андрей Самсонович Суворов, оглаживая черную окладистую бороду. За нее его окрестили «Черномором». Завел такую роскошную бороду Андрей Самсонович явно для солидности. На самом деле ему нет еще и сорока, а профессором он стал в тридцать два года.

— От встреч с такими вот судами в океане, — продолжал неторопливо Суворов, — по каким-либо причинам покинутыми командой, но не затонувшими и порой, как «Лолита», шедшими даже под парусами, и возникла когда-то знаменитая легенда о «Летучем голландце»… Науке «Летучие голландцы» принесли большую пользу. Изучая по рассказам встречавшихся с ними в разное время моряков пути их странствия в океанах, океанографам удалось узнать немало любопытного и важного о ветрах и морских течениях. В прошлом веке, например, американская шхуна «Фанни Уолстен», брошенная экипажем во время шторма, не затонула и плавала полузатопленной еще целых три года. За это время разные корабли встречали ее сорок шесть раз и отмечали место встречи на карте, так что удалось достаточно точно определить пройденный ею путь, превысивший восемь тысяч миль. А шхуна «Стар» тоже примерно за такое же время ухитрилась даже совершить полное кругосветное плавание, вернувшись к тому самому острову Мидуэй, где ее покинула три года назад команда, думая, что она вот-вот потонет.

Тут, конечно, и моряки, и ученые начали припоминать разные загадочные случаи из богатейшего архива Нептуна.

Первый помощник рассказал историю итальянской шхуны «Азия». Она вышла в ноябре 1885 года с грузом ценного дерева из мексиканского порта Веракрус в Геную, благополучно миновала Гибралтарский пролив, просигналив «на борту все в порядке», вошла в Средиземное море — и бесследно исчезла совсем недалеко от родных берегов.

А в январе следующего года с английского парохода заметили во время шторма в Атлантике, в Лионском заливе, шхуну, шедшую под всеми парусами на восток. Это оказалась «Азия». На борту ее не было видно ни одного человека. На рее одной из мачт болтался труп повешенного…

Но подойти к загадочному судну помешал шторм. «Азия» скрылась вдали, среди вспененных волн.

И снова она объявилась в Средиземном море, словно неведомая сила влекла ее домой. Весной «Азию» выбросило на берег Сардинии, и она застряла на скалах.

Обе мачты ее были к тому времени уже сломаны, труп исчез в волнах. Но в остальном на борту все оказалось в полном порядке. На месте в рубке лежал судовой журнал, все навигационные инструменты, целы были все личные вещи матросов и груз в трюмах. Нигде никаких следов насилия или грабежа.

И лишь одного никто не мог объяснить: куда же девался экипаж «Азии»?

Все помолчали. Потом неожиданно подал голос Макаров и рассказал не менее, по-моему, удивительную историю «Минервы».

В середине прошлого века этот парусник вышел из порта Гамильтон на Бермудских островах с грузом на Дальний Восток.

И пропал без вести. Его занесли уже в знаменитые «Красные книги Ллойда» и помянули торжественным звоном колокола, снятого с одного погибшего корабля и висящего в лондонской конторе этой старинной фирмы именно для того, чтобы печальным ударом в него оповещать, что такое-то судно с данного момента считается погибшим…

И вдруг через несколько лет «Минерва» под всеми парусами вошла в родной порт Гамильтон! Можете представить, с какой радостью все кинулись в гавань встречать ее.

Но парусник, не сбавляя хода, врезался в рифы и начал тонуть. Когда поднялись на его палубу, на нем не нашли ни единого человека. Корабль оказался совершенно пуст, в трюмах никакого груза.

Последняя запись в судовом журнале, найденном в каюте капитана, была сделана больше года назад, в Индийском океане. Она оказалась совершенно будничной и неинтересной, не сообщала решительно ни о каких происшествиях.

Мы все смотрели на Макарова с некоторым недоверием, зная, как любит он разыгрывать, сохраняя притом совершенно невинный, невозмутимый вид.

Но он сказал:

— Честное слово, не выдумал, братцы. Читал несколько лет назад заметку в журнале «Наука и жизнь».

— Хотя источник и не академический, но — принято, — одобрил Волошин и тут же начал рассказывать обстоятельно и подробно, с дотошностью не просто очевидца, а, я бы сказал, непосредственного участника загадочных событий ставшую уже классической историю знаменитой «Марии Целесты», обнаруженной точно так же, как наша «Лолита», в полной сохранности, бодро идущей под всеми парусами — и тоже без единого человека на борту.[5]

Пытались разгадать тайну «Марии Целесты» такие мастера выдумки, как прославленный Конан-Дойль. Он озадачил в свое время весь мир «Сообщением Хебекука Джефсона», сделанным якобы очевидцем кровавой драмы, разыгравшейся на борту корабля. Но эта тайна так ведь и осталась неразгаданной. Она до сих пор продолжает волновать воображение многих.

Глянув на часы, Волошин закончил, вставая:

— Последуем их примеру и мы. Дадим волю фантазии и наблюдательности. И не станем терять времени.

Условия необычного конкурса были дважды объявлены по спикеру — внутрикорабельной связи. Ее динамики установлены всюду и никогда не выключаются, чтобы каждый услышал в случае необходимости сигнал тревоги или просто мог быть вызван к начальству, если потребуется, где бы он ни находился в любое время дня и ночи.

Днем в библиотеке возникла очередь желающих подробно ознакомиться с нашим актом. Вполне возможно, многие захотят принять участие в конкурсе, народ на «Богатыре» весьма любознательный и с фантазией.

Но я уже догадывался, кто будет, видимо, выступать первым — «для затравки», заметив, как Сергей Сергеевич несколько раз в течение дня уединялся с начальником метеослужбы профессором Андрияном Петровичем Луниным и о чем-то с ним совещался.

Лунин под стать Волошину, тоже большой оригинал и выдумщик. Выглядит он величественно и живописно: уже немолодой, ему под шестьдесят, рослый, плечистый, обветренное и загорелое до черноты лицо под шапкой совершенно седых волос. Головных уборов Андриян Петрович не признает ни при какой погоде, словно желая подчеркнуть, что он — ее полновластный хозяин. Несмотря на начинающуюся полноту, в движениях Андриян Петрович быстр и по-юношески порывист.

Я с большим нетерпением ожидал, что же Лунин расскажет нам вечером.

Да и у всех любопытство нарастало, особенно после того, как Волошин за обедом встал и объявил торжественно:

— Первый приз предлагается такой: бюст барона Мюнхгаузена, покрытый прекрасным, особенно издали, металлом, имитирующим золото, с приложением полного собрания правдивейших произведений прославленного путешественника. Нет возражений?

Общее томление несколько разрядила очередная океанографическая станция, начатая вскоре после обеда. Хотя маршрут нам пришлось несколько изменить, буксируя «Лолиту» к месту встречи с катером, ученые решили не терять времени зря.

Пока они колдовали с приборами, послали шлюпку, чтобы сменить вахтенных на «Лолите». Вместе с ними отправился и секонд. Мы видели, как он, надев легководолазный костюм, нырял вокруг шхуны, осматривая ее корпус, а матросы следили, чтобы поблизости не появились акулы.

— Обнаружил что-нибудь любопытное? — спросил я у Володи, когда они вернулись. — Чего же меня не предупредил, я бы с вами поплыл.

— Ну и что бы там увидел? — пожал он плечами.

— Верно. Но есть что-нибудь новенькое?

— Так, пустяки, — туманно ответил он. — Мелочь. Пойду доложу кэпу, как он решит — записывать в акт или не надо.

Пробыл секонд у капитана довольно долго, а вернувшись, молча протянул мне одну из узеньких полосок бумаги. На них было напечатано под копирку:

«На форштевне шхуны обнаружены три зазубрины глубиной от семи до двенадцати миллиметров — одна на уровне ватерлинии и две ниже ее. В самой глубокой зазубрине (12 миллиметров), расположенной на ватерлинии, застряли обрывки капроновой, видимо, рыболовной сети, болтающиеся по обеим сторонам форштевня».

— Велел подклеить в акт, — сказал Володя.

Все быстро поужинали и поспешили занимать места в «Клубе рассказчиков» под вертолетной палубой, где обычно устраивают киносеансы. Сегодня, по-моему, тут оказались решительно все, кроме стоявших вахту. Ни один захватывающий детектив не собирал столько зрителей. Все места были заняты — и на спардеке, и на трапах, и у поручней. Заполнили даже «галерку» — вертолетную площадку.

В тропиках, вблизи экватора, вечер наступает рано. Зимой уже в шестом часу темно — хотя как-то дико звучит слово «зима» по отношению к началу июля. Не первый раз плаваю уже в южном полушарии, а все никак не привыкну, что времена года тут «наоборот» по сравнению с нашими, а жарища всегда, какая редко бывает у нас летом.

Закат угасает так быстро, словно кто-то поворачивает выключатель и сразу тушит свет. И вот уже над нами сияет небо, украшенное непривычным узором созвездий. Прославленный и воспетый поэтами Южный Крест едва заметен на самом краю небес, узнать его можно, лишь попривыкнув. Гораздо величественнее сиял Орион, в самом зените, на месте привычных нам с детства Большой Медведицы и Полярной звезды.

Все было уже готово к заседанию «Клуба рассказчиков». На маленьком столике стояли микрофон, термос, видимо, заботливо наполненный охлажденным соком или лимонадом, стакан — и бюст барона Мюнхгаузена со знакомым каждому с детства заносчиво задранным носом и гордо торчащей из-под треуголки забавной косичкой. Выглядел он весьма импозантно, сверкал в лучах специально наведенного на него небольшого прожектора, словно в самом деле золотой. Где его раздобыл Волошин и когда успел «позолотить»? Поразительный все-таки человек!

Вот наконец появился и он сам — торжественный, строгий, погруженный в мысли и чуточку загадочный, точно иллюзионист, собирающийся поразить нас невиданным фокусом.

Лицо у Волошина тонкое, узкое, всегда приподнятая левая бровь придает ему насмешливо-скептическое, мефистофельское выражение. Постояв некоторое время у стола, будто обдумывая что-то, Волошин повернулся к радисту Васе Дюжикову, замершему у магнитофона, установленного в стороне на другом столике, и строго спросил:

— Вы готовы? Ну что ж, тогда начнем! Поскольку каждый из нас по опыту многочисленных собраний, отнявших, по крайней мере, четверть сознательной жизни, прекрасно знает, как трудно выманить на трибуну первого выступающего, если только он не назначен и не подготовлен заблаговременно, мы решили так и поступить. Смельчак, к счастью, нашелся, и я думаю, независимо от качества истории, какую он нам сейчас поведает, а в том, что оно будет высоким, я ни капельки не сомневаюсь, при подведении итогов, по-моему, надо учесть и его мужество. Итак, я рад предоставить первое слово нашему дорогому и всеми уважаемому «небесному кудеснику» профессору Андрияну Петровичу Лунину.

Я угадал!

Раскланиваясь направо и налево в ответ на дружные аплодисменты, профессор Лунин прошел к столу и сел рядом с Волошиным, положив перед собой довольно пухлую пачку бумаг, каких-то карточек, неторопливо надел очки и, помедлив, начал читать:

— «Капитан Луис Френэ проснулся глубокой ночью от треска за стеной каюты. Раскалывалось небо или только его голова? Вечером крепко выпили по случаю удачной покупки большой партии копры и расставания с пассажирами. Среди них оказались лихие парни, не дураки выпить и большие мастера блефовать. Перед этим весь день играли в покер, и ему с трудом удалось остаться при своих, а он-то надеялся поживиться за счет пассажиров. Придется отыгрываться на своих матросах, хотя среди них тоже есть ловкачи, зазеваешься — разденут.

Капитан с трудом оторвал голову от грязной, свалявшейся подушки, смутно увидел, как каюту озаряет призрачная вспышка молнии, сверкнувшая за окошком.

Свет в каюте стал какой-то необычный, странный. И чем-то пахло — вроде паленым или горящей серой.

Капитан повернул тяжелую голову — и всклокоченные волосы его встали дыбом.

Дешевое распятие из олова, которое он всегда держал для удачи под рукой, на столе, исчезло. Оно превратилось в лужицу расплавленного металла. Малиновое сияние, исходившее от лужицы, причудливо мешалось с голубоватыми фосфорическими вспышками молний за окном, так что освещение в каюте все время менялось, словно в жутком цветном кошмаре…»

Все сидели, не сводя с рассказчика глаз, в которых мерцающими огоньками отражался свет так ловко расставленных Волошиным ламп. Это придавало рассказу Андрияна Петровича особую напряженную таинственность.

Жаль, я не могу привести его рассказ целиком, как, впрочем, и другие, — со всем богатством интонаций, мимики, жестов. Мое повествование слишком бы затянулось. Мне приходится лишь пересказывать услышанные занимательные истории по магнитофонной записи, сопровождая их некоторыми собственными впечатлениями по пометкам в блокноте — хотя, должен покаяться, я порой, увлекшись, забывал их делать.

— «Капитан сунул руку под подушку, схватил кольт, с которым не расставался даже ночью, и, не одеваясь, бросился к двери каюты, — продолжал Лунин. — Только когда он уже готовился распахнуть ее, до него вдруг дошло, что посреди двери зияет большая, аккуратно вырезанная круглая дыра, и сквозь нее в каюту тоже врывается слепящее сверкание молний.

Откуда взялась дыра? Кто залезал в каюту? Кто расплавил распятье, его заветный талисман? Его пытались ограбить во сне?!

Капитан метнулся к привинченному в углу к палубе железному ящику, заменявшему ему сейф. Ящик оказался цел, замок не сорван. А помяли крышку у ящика давно, еще когда он подрался с этим ворюгой Крамером.

Значит, деньги целы. Ящик не пытались взломать. Или просто не успели, он проснулся и вспугнул их.

При очередной вспышке молнии капитану показалось, будто в окошке появилось маленькое отверстие. Раньше его не было!

Капитан дождался новой вспышки молнии. Нет, ему не показалось. Отверстие было. Он ощупал пальцами его оплавленные края. Мерзавцы! Значит, выстрел ему вовсе не почудился. Они стреляли в него через окно, хотели убить спящего. Но не попали. А потом для чего-то вырезали дурацкую дыру в дверях.

Хотя понятно! Чтобы просунуть в нее руку и открыть дверь, запертую изнутри. Но за каким чертом им понадобилось расплавлять распятие и как они это сделали?

Ладно, он проучит эту банду и отобьет у них раз и навсегда желание соваться в капитанскую каюту.

Прихватив на всякий случай, кроме револьвера, еще острый малайский крис, висевший на стене, капитан бросился из каюты.

Попугай неистово закричал ему вслед, словно пытаясь предостеречь, остановить, задержать.

Луис толкнул дверь, но она оказалась запертой. Каким же образом они ухитрились тогда проникнуть в каюту? Через эту дыру? Но она слишком мала.

Дальше додумать капитан ничего не успел, потому что, выскочив на палубу, окончательно перестал что-либо соображать.

Вся палуба и океан вокруг были залиты призрачным, неземным светом. Он не вспыхивал и не затухал периодически, как блеск молнии, а сиял постоянно и так ярко, что все вокруг было отчетливо видно как днем. Холодным, мертвенным светом сияли, словно рождественская елка, сверху донизу мачты, реи и парус шхуны. Казалось, они пылают холодным огнем, который потрескивал, словно подожженная сухая трава.

Луис Френэ давно плавал в тропиках и знал, что это величественное сияние называется огнями святого Эльма. Моряки не боялись его и даже видели в нем доброе предзнаменование. По старой морской легенде огни эти были некогда впервые зажжены святым Эльмом ради спасения одного моряка, сброшенного сильным порывом ветра с марсовой площадки фокмачты. Падая в море, несчастный успел обратиться к святому Эльму с мольбой о помощи. И тот выхватил его из бушующих воли и перенес обратно на палубу корабля, успевшего отплыть довольно далеко. А в ознаменование совершенного чуда святой заставил засиять праздничным светом весь такелаж парусника, дабы товарищи спасенного восславили господа.

Но никогда еще в жизни Френэ не видел, чтобы огни святого Эльма полыхали с такой неистовой силой.

Тут он заметил на баке горящий фонарь и немного успокоился. Возле фонаря валялись на палубе карты, гитара, аккордеон. Эти привычные вещи успокаивали. Значит, ребята, как обычно, коротали ночку за покером и горланили песни. Куда же они попрятались? Испугались грозы? Даже лампу не погасили. И почему поставлены не все паруса, а один грот? Ну, он им покажет!

— Эй вы! Все наверх! — заорал капитан.

Никто не вылез на палубу и даже не откликнулся. Только вроде откуда-то издалека, из тьмы, окружившей ярко освещенную огнями святого Эльма шхуну и потому казавшейся особенно густой и непроглядной, донесся чей-то крик. Или это ему показалось?

Между тем шхуну так резко качнуло, что капитан еле устоял на ногах.

— Кто на руле? — завопил он. — Заснул, что ли?

Опять ему никто не ответил.

Зарычав от ярости, зажав в одной руке револьвер, а другой размахивая кривым малайским кинжалом, капитан бросился на шканцы.

У штурвала никого не оказалось. Он беспомощно вращался из стороны в сторону, заставляя „Лолиту“ метаться по воле ветра и волн. Луис Френэ отшвырнул кинжал, шагнул к штурвалу и протянул руку, чтобы остановить его…

И вдруг чуть не упал, споткнувшись о чье-то распростертое на палубе тело.

Капитан нагнулся и узнал рулевого Науру.

— Так и есть, упился, негодяй! — закричал капитан, хватая его за плечи и начиная трясти, словно тряпичную куклу.

Голова и руки у Науру в самом деле безжизненно мотались, как у куклы. И капитан вдруг понял, что рулевой вовсе не пьян, а мертв.

Убит? Но нет крови, не видно никакой раны — ни от ножа, ни от пули. Просто мертв — и от него вроде тоже пахнет серой, как в капитанской каюте…

Ничего не понимающий капитан оттолкнул труп рулевого с такой силой, что тот перевалился через невысокий фальшборт и с громким всплеском исчез в волнах.

А Луис бросился к шлюпке и увидел, что ее нет на месте. Жалобно позвякивая, болтались тали.

И вдруг капитану показалось, будто из тьмы за кормой снова донесся крик.

Он прислушался. Да, кто-то кричит, зовет его. И не один голос, а несколько. И похоже, это голоса его матросов. Вот голос Тулиафу. А это, несомненно, кричит корабельный кок Жан.

— Плывите сюда, кэп! — донеслось из тьмы. — Прыгайте в воду, плывите скорее к нам!

— Что случилось?! — снова рявкнул Луис в мегафон и опять приставил его к уху.

— Прыгайте скорее за борт. На шхуне дьявол, Манао Тупапау. Он гонялся за нами и убил Науру!

— Дьявол? Манао Тупапау?!

Луис Френэ начал озираться по сторонам. Так вот отчего воняло серой и так ярко пылали огни святого Эльма! Конечно, дело не чисто, как он сразу не догадался!

И, видно, дьявол оказался силен, если от его появления даже расплавилось святое распятие!

Швырнув за борт бесполезный против нечистой силы револьвер, он прыгнул в воду, даже не подумав о том, что труп рулевого наверняка приманил акул и они уже кружат возле „Лолиты“.

Вынырнув, Луис перевел дыхание и посмотрел на удаляющуюся шхуну. Конечно, было жалко терять ее. И деньги, которые только вчера вечером он пересчитывал, прежде чем запереть в железный ящик, заменявший сейф. Но ведь с дьяволом не поборешься. И спасение души дороже всего.

Как все островитяне, Френэ был отличным пловцом и быстро, легко поплыл в ту сторону, откуда доносились голоса матросов. Время от времени он сам кричал, чтобы они плыли к нему навстречу.

Темнота постепенно сгущалась, пылающая неземными огнями шхуна уходила все дальше и дальше. Переворачиваясь на спину, чтобы передохнуть, Луис Френэ провожал ее зачарованным взглядом…»

Профессор Лунин замолчал и начал неторопливо складывать листочки с записями. И все молчали, переживая его рассказ, а потом дружно захлопали.

— Ну-с, начало весьма завлекательное, как мы все и ждали от такого рассказчика, как Андриян Петрович, — потирая руки, весело сказал Волошин. — Мне кажется, остальным участникам конкурса придется как следует подхлестнуть свою фантазию, чтобы оказаться достойным такого старта. Ну а теперь попросим рассказчика объяснить, что же произошло на борту «Лолиты». Кто убил рулевого и заставил поспешно бежать остальную команду. Короче: кто был дьяволом? Вероятно, многие уже догадались…

— Конечно, шаровая молния, — кивнул Лунин. — Она остается во многом еще совершенно загадочной, для ученых и может порой творить поразительные вещи. Я давно интересуюсь природой шаровой молнии и собираю все сообщения о ее «проделках», какие попадаются. Позвольте в подтверждение полной вероятности моего рассказа привести несколько примеров из этой картотеки по пунктам. Способна ли шаровая молния аккуратно прожечь отверстие в дверце каюты или проделать в стекле дырку, похожую на пулевую пробоину? Цитирую: «22 июня 1914 года шаровая молния проникла на веранду гостиницы в Генеклее. Шел сильный дождь, и все окна были закрыты. Шар непонятным образом проник через верхнее стекло. В стекле осталась маленькая трещина с оплавленными краями». А расплавить мимоходом оловянное распятие? — продолжал профессор. — Вполне, Сергей Сергеевич подтвердит. Вот случай из моей картотеки: «В 1936 году английский ученый профессор Гудлет наблюдал, как огненный клубок размером с хороший апельсин упал в бочку с водой. Вода закипела…»

— Энергия этой небольшой шаровой молнии лежит где-то в пределах между четырьмя и шестнадцатью тысячами килоджоулей, — сказал Волошин, быстро сделавший подсчет на клочке бумаги. — Точнее определить трудно из-за расплывчатости приведенных данных.

— Да, примерно к такому же выводу пришел и профессор Гудлет.

— А удельная теплота плавления олова всего шестьдесят тысяч джоулей на килограмм. Н-да, такой «апельсинчик» свободно мог бы расплавить не только распятие, — покачал головой Волошин.

— Думаю, примеров достаточно? — спросил Лунин, поглядывая на слушателей поверх очков. — Могу привести их еще немало, но не стоит отнимать у вас время. Желающие могут узнать подробнее о причудах шаровой молнии и современных гипотезах, пытающихся объяснить ее природу, хотя бы из научно-популярной книжки Имянитова и Тихого «За гранью закона». Она есть, как мне сказали, в судовой библиотеке.

— Возражений не будет? — спросил Волошин. — С вопросами немножко подождите. Попросим сначала Андрияна Петровича изложить картину событий, как он ее представляет, развернувшихся на шхуне до пробуждения ошалевшего от непонятной чертовщины капитана.

— Пожалуйста, — кивнул Лунин. — Началась гроза. На мачтах шхуны вспыхнули огни святого Эльма. Моряков, как я уже говорил, они не пугают. Картежники продолжали резаться в покер, остальные члены команды наблюдали за игрой, слушая песенки.

Как вдруг в каюте капитана раздался выстрел — на самом деле сквозь дырку, пробитую в стекле, влетела шаровая молния и, расплавив по дороге распятие на столе, двинулась, подхваченная током воздуха, к двери.

Потрясенные матросы увидели, как из двери капитанской каюты, беззвучно пробив аккуратное круглое отверстие, вдруг выскочил багровый огненный шар. Покачиваясь, он полетел на корму, откуда раздался дикий вскрик рулевого, вдруг оборвавшийся…

Шхуна начала рыскать. Что случилось с рулевым? Осторожно, подбадривая друг друга, матросы двинулись на корму и нашли рулевого мертвым, валяющимся на палубе возле беспорядочно вращающегося штурвала.

В воздухе отчетливо пахло серой.

Ничего не понимая, матросы в ужасе попятились. Как вдруг из-за угла рубки неторопливо и бесшумно выплыла целая цепочка огненных шариков и начала надвигаться на них.

Матросы заметались по тесному закутку на корме. Куда бежать? Дорогу преграждали огненные шары. Покачиваясь в воздухе, они приближались медленно и неотвратимо. И казалось, каждый из них уже выбирал себе жертву…

Матросы попрыгали в шлюпку, забыв о капитане. Ну а ход дальнейших событий, с момента появления капитана на опустевшей палубе, я уже изложил, — закончил профессор Лунин. — Кажется, я ничего не упустил и постарался объяснить все загадки и странности, отмеченные в отчете: и признаки явно поспешного бегства с исправного судна, и происхождение отверстий в окошке и двери капитанской каюты, так же как и застывшей на подносике лепешки расплавленного олова, и почему валялся на палубе крис — малайский кинжал. Если у кого-нибудь есть вопросы, прошу.

— Есть, причем несколько, — сказал Иван Андреевич Макаров, и хитрые глазки его от предвкушаемого удовольствия совсем спрятались в щелочках под нависшими густыми бровями. — История занимательная, но в ней есть кое-какие неувязочки. Во-первых, как объяснит уважаемый Андриян Петрович то, что на палубе валялся топор «со следами — я цитирую акт — возможно, крови на лезвии?» Во-вторых…

— Стоп, Иван Андреевич. Ты нарушаешь правила, — остановил его Волошин. — Мы ведь договорились: на первой стадии — никаких критических замечаний. Только вопросы о том, что показалось неясным в самой гипотезе. У тебя же, Иван Андреевич, не вопросы, а критические замечания по уязвимым, с твоей точки зрения, местам в рассказанной истории. Так?

— Ну, допустим.

— Отложи их до подведения итогов конкурса.

— Ну, валяющийся топор, открытый люк и другие мелочи — просто признаки бесхозяйственности, царившей, судя по всему, на шхуне, — сказал Лунин, убирая очки.

«Ловко он разделался сразу с несколькими загадками», — подумал я.

— Других вопросов нет? Мне кажется, в данном случае все отлично оправдано Андрияном Петровичем, — произнес Волошин. — Тогда поблагодарим его и не станем терять времени.

Он пожал профессору Лунину руку, и тот отошел в сторонку и сел среди слушателей.

— По-моему, мы успеем заслушать до отбоя хотя бы еще одного рассказчика, — сказал Сергей Сергеевич. — Кто жаждет?

— Я, — поднялся со своего места Геннадий Бой-Жилинский.

Он кандидат биологических наук, занимается зоопсихологией и проблемами бионики. Очень талантливый, по общим отзывам, исследователь. Немножко нервный, вспыльчивый, но и отходчивый, веселый и остроумный, Геннадий сочиняет неплохие иронические песенки и сам исполняет их вечерами под гитару. От него тоже можно ждать оригинальной выдумки. Что-то он сочинил?

— Пожалуйста, Геннадий Петрович, — пригласил Волошин.

Бой-Жилинский пробирался к столику. Тощий, привыкший сутулиться, как все слишком высокие люди, он держал под мышкой большую подшивку газет и какую-то толстенную книгу, а в левой руке свернутые трубочкой бумаги.

— «У Генри Киллинга не удалась жизнь. С детства он мечтал стать капитаном. А вместо того вот уже какой год плавал коком на грязной шхуне „Лолита“, сновавшей между одними и теми же надоевшими островами, вывозя с них вонючую копру.

Генри уже стукнуло тридцать два. Никаких надежд изменить неудавшуюся жизнь и выучиться на капитана или купить собственное судно уже не осталось. Жизнь не получилась. Он все отчетливее понимал это. Наверное, от мыслей об этом у него с каждым годом заметно ухудшался характер. Он становился все завистливей, злее, раздражительней. Иногда с ним происходили странные припадки: во время раздражавшего его разговора Генри вдруг бледнел, замолкал и на несколько секунд застывал, бессмысленно глядя перед собой. Или вдруг начинал совершать какие-нибудь бессмысленные движения: расстегивать и застегивать пуговицы, кружиться на одном месте. А иногда падал и на несколько минут вообще терял сознание. Потом приходил в себя и продолжал разговор как ни в чем не бывало. У него слабела память, он становился медлительным в движениях. Готовил Генри невкусно и, ворча сквозь зубы, швырял тарелки со своей стряпней на грязный стол с таким видом, словно делал большое одолжение.

И головные боли стали донимать его последнее время все чаще. Иногда он целыми днями молча валялся на койке, в кубрике, отвернувшись к стене, или на матрасе возле камбуза. И никто не решался подойти к нему в такие „плохие дни“: пырнет, того гляди, кривым малайским кинжалом или тяпнет топором, которым он прямо на палубе, где придется, с явным наслаждением рубил головы неистово кудахтавшим курам, чтобы приготовить из них пересоленную до горечи или, наоборот, совершенно пресную похлебку… С ужасной болью, от которой, казалось, вот-вот расколется голова, Генри проснулся и нынче на матрасике, брошенном прямо на палубу, в узком проходе возле рубки, — продолжал Бой-Жилинский. — Было рано, наверное, около пяти. Рассвет только еще занимался над притихшим океаном, и от воды тянуло бодрящей прохладой.

Кок полежал некоторое время, посасывая сигаретку и размышляя, не проваляться ли так весь день, послав и капитана, и всех на свете к черту. Потом выругался, швырнул окурок за борт, нехотя поднялся. Опять надо разжигать примус, готовить завтрак… Настроение у Генри было такое, что он разорвал бы на куски каждого, кто подвернулся бы сейчас под руку и решился ему сказать хоть словечко. Нынче был явно „плохой день“.

Но никто ему не попался, и никто ничего не сказал. На палубе не было никого, даже вахтенного у руля. Штурвал крутился из стороны в сторону, шхуна моталась и переваливалась с волны на волну, как пьяная.

„Хороши они, сволочи! — злобно подумал Генри. — Банда ленивых жуликов. Даже на руле никто не стоит. И парус поднят только один, крышка люка не закрыта. Режутся дни и ночи напролет в карты. Будь я капитаном, у меня на судне уж был бы порядочек…“

„Так, — мысленно отметил я. — Молодец, Гена, не забыл этих деталей и неплохо их мотивировал“.

— „Крепко выругавшись, Генри направился на бак, где обычно шла бесконечная карточная игра, — глуховатым голосом продолжал, не поднимая всклокоченной головы Бой-Жилинский. — В самом деле, тут и теперь валялись карты, а рядом с ними — аккордеон Клейна и гитара Матурати, и стоял закопченный фонарь. Вот лентяи, даже не погасили его, он явно сам погас, когда кончился керосин.

Все было обычным, осточертевшим коку до тошноты. Не видно лишь никого из матросов.

Куда они попрятались, прервав игру? Хотят разыграть его?

— Эй вы, ублюдки, вылезайте, а то станете сами готовить себе жратву! — все более свирепея, крикнул кок.

Сжав кулаки и бормоча проклятия, кок ринулся в капитанскую каюту, ударом ноги распахнул дверь, в которой никто вот уже второй год не удосужится заделать дыру…

В каюте никого не было. Только попугай заорал в клетке.

„Погоди, сверну я тебе шею!“ — погрозил ему кулаком Генри и выскочил обратно на палубу.

Куда же все подевались? Убежали, бросив его одного? Но на чем? Ведь шлюпка на месте. Не могли же они улететь, словно птички, эти ублюдки. Или попрыгали в воду, сойдя, наконец, с ума?!

От этих загадок голова у него начинала пухнуть и совершенно разваливаться. Генри крепко сжал ее руками и застонал“.

Все внимательно слушали рассказ Бой-Жилинского. Заслушался даже вечный скептик Макаров, а сидевшая рядом с ним Елена Павловна, его жена, совсем по-детски приоткрыла рот.

Рядом они выглядят довольно забавно: грузный, плечистый Макаров с широким, обветренным лицом и повадками добродушного медведя и Елена Павловна — худенькая, коротко остриженная, похожая на подростка в своих джинсах и пестрой клетчатой рубашке. Но при всем несходстве — и внешнем, и, пожалуй, внутреннем — они как-то удивительно подходят друг к другу.

— „Ладно“, — устало подумал кок. Не станет он ломать голову над тем, куда они все подевались. Исчезли, и все. Черти забрали их в ад, туда им и дорога. Но он, Генри, ничуть об этом не жалеет и не останется в накладе. Теперь, раз они оставили его одного, никто не помешает ему стать наконец капитаном „Лолиты“.

Генри встал за штурвал и начал крутить его, громко командуя самому себе:

„Лево руля! Еще лево! Так держать!“

Ему было приятно чувствовать, как шхуна покорно слушается его и прямо танцует на волнах, хотя от такого „управления“ она порой едва не перевертывалась, вставая боком к волне и ветру.

Так Генри провел весь день, отрываясь от руля лишь для того, чтобы наскоро перекусить и сварить кофе. Можно было бы хлебнуть и рому из капитанских запасов, ведь теперь он, Генри, стал полновластным хозяином шхуны. Но у него даже после нескольких рюмок начинала сразу болеть голова и мутилось сознание. Однако Генри все-таки принес из капитанской каюты бутылку рома и, давясь, сделал несколько глотков прямо из горлышка.

И от усталости и всех потрясений этого странного дня забылся на палубе прямо у штурвала пьяным, тяжелым сном.

Проснулся он глубокой ночью и не сразу понял, почему лежит не на койке, а валяется на палубе, у штурвала, крутящегося из стороны в сторону.

И вдруг вспомнил, что ведь он остался один на шхуне и все подевались неведомо куда.

В ужасе он вскочил, снова обшарил всю шхуну — и не нашел ни единой живой души, кроме раскудахтавшихся кур, петуха, свиньи в клетках на баке и заоравшего на него с перепугу попугая в капитанской каюте, Остановившись на корме, Генри тупо уставился на шлюпку. Куда же все подевались, если шлюпка тут, на борту?

А ветер крепчал, и лишенную управления шхуну мотало все сильнее…»

Казалось, и океан за бортом притих, слушая причудливую историю.

— «Генри встал за штурвал, но уже не чувствовал себя капитаном. Он ничего не понимал в показаниях компаса, картушка которого кружилась из стороны в сторону.

Генри задрал голову и с тоской посмотрел на небо, усыпанное ярко сверкавшими звездами. Но их причудливый серебристый узор тоже не мог подсказать коку, возомнившему себя капитаном, в какую же сторону плыть. И грот, с треском проносившийся над головой Генри каждый раз, когда шхуна меняла курс, бросаясь из стороны в сторону, то и дело закрывал от кока звезды. Да и сами звезды при каждом повороте шхуны начинали кружить в небе, ведя дьявольский хоровод над его головой.

И, задрав голову, глядя на пляшущие звезды, Генри завыл, как подстреленный волк. А потом кинулся лихорадочно спускать шлюпку. Он бросил в нее одеяло, спасательный круг, несколько банок консервов, анкерок с пресной водой. Потом спрыгнул в шлюпку сам и поспешно оттолкнулся от борта.

Проклятая шхуна быстро уходила во тьму, выписывая причудливые зигзаги. Генри смотрел ей вслед, постепенно успокаиваясь. В шлюпке он чувствовал себя гораздо увереннее, чем на капитанском мостике, даже оставшись один посреди безбрежного океана…»

Геннадий замолчал и, по-прежнему не поднимая головы и ни на кого не глядя, начал с хмурым видом свертывать бумажки.

— Так, — протянул Волошин, глядя на рассказчика. — Любопытно, Но, позвольте, Геннадий Петрович, вы же не объяснили самого главного. Куда же подевалась команда?

— Их всех отравил кок, — зловеще объявил Геннадий и добавил еще более мрачным тоном: — И трупы выбросил за борт. В припадке помрачения сознания. В приступе так называемого сумеречного состояния, какие бывают иногда у некоторых больных эпилепсией.

— И забыл об этом? — спросил кто-то с вертолетной площадки и недоверчиво присвистнул.

— Не верите? — Бой-Жилинский поднял над головой толстую книгу. — Я нарочно взял у судовых медиков справочник по оказанию неотложной помощи, в том числе и при острых психических заболеваниях. Вот что в нем говорится:

«Сумеречное состояние наступает и прекращается внезапно. Внешне больные кажутся мало изменившимися, часто их деятельность остается последовательной.

При таком состоянии всеми поступками больного управляет как бы другое, иное сознание, отрешенное от действительности. При сумеречном состоянии у больного могут возникать устрашающие галлюцинации. Тогда больной, как бы защищаясь от врагов, может быть опасен для окружающих. В этом состоянии больные могут совершать тяжелые преступления: поджоги, убийства, насилия и так далее, причем на окружающих они производят впечатление сознательно действующих людей.

Сумеречное состояние длится обычно несколько часов, реже несколько дней и затем внезапно прекращается, часто оканчиваясь глубоким и длительным сном. Характерной его особенностью является полная амнезия: больные абсолютно ничего не помнят из происходившего с ними…»

А кого это не убеждает, могут побеседовать с нашими медиками, — добавил Геннадий, закрывая книгу. — Видите, они не выражают никаких сомнений.

В самом деле, оба наших врача — и терапевт Егоров, и хирург Березовский — молчали. Правда, мне показалось, что Егоров сделал какую-то пометочку на пачке сигарет, но ничего не сказал.

И все некоторое время потрясенно молчали. Потом Волошин пробормотал:

— Н-да, веселенькую историю вы нам рассказали. Вопросы будут?

Макаров, конечно, встал и, не обращая внимания на протестующие возгласы Волошина, ехидно спросил у Геннадия:

— А как же с ядом? Кок купил его заранее в аптеке — в здравом уме и трезвой памяти или тоже в момент помрачения сознания?

— Никакого яда припасать заранее и тем более покупать в аптеке ему не было нужды, — спокойно парировал Геннадий. — Кок просто приготовил на обед рыбу фугу. У японцев она считается деликатесом, но содержит яд, гораздо более сильный и смертоносный, чем синильная кислота!.

— А как же тогда эту рыбу едят японцы? — спросил кто-то из дальних рядов.

— Все дело в том, как ее приготовить, — пояснил Геннадий. — В Японии это разрешают лишь немногим поварам, имеющим специальные дипломы. Их вручают лишь после того, как повар сдаст строгий экзамен: приготовит и съест на глазах экзаменаторов несколько блюд из фугу.

— Очень прогрессивный метод экзаменовки, — одобрил Волошин.

Слушатели уходили притихшие. И в воздухе чувствовалось какое-то томление. Было особенно душно. Может, собиралась гроза? Тогда небо словно обрушится на океан освежающими потоками. Тугие водяные струи загремят по палубе. А кого даже они не разбудят, тех поднимет ликующий голос вахтенного радиста, раздавшийся из всех динамиков внутрикорабельной связи, никогда не выключающихся:

— Подъем! Дождь, братки!

И мы, хватая спросонья мочалки и мыло, ринемся на палубу, чтобы не прозевать возможность принять этот единственный в своем роде, поистине какой-то вселенский, космический душ, так освежающий тело все льющейся и льющейся в щедром изобилии пресной небесной водой.

Может, нам повезет и сегодня? Но пока было душно, томительно. Сегодня на корме никто долго не задерживался. Бросив взгляд на огоньки, мерцавшие на мачте плывущей за нами на буксире таинственной шхуны, все расходились по каютам.

Я тоже, — наверное, как и многие в этот вечер — подумал о том, каково сейчас там, на борту «Лолиты», двум морякам, несущим вахту у руля, чтобы шхуна не рыскала.

Да и каково вообще плавать на таких шхунах? «Одинокие в ночном море» — образно называли моряков древние греки, очень точно и выразительно. А ведь на таких вот крошечных шхунах или на арабских доу, какие мы встречали в Индийском океане, отважные моряки и поныне плавают без карт, а порой и без всяких навигационных приборов — совсем так же, как во времена Васко да Гамы, Колумба и Магеллана. Поистине одинокие в ночном океане.

А беда в океане может нагрянуть внезапно и совсем неожиданная, загадочная — вроде той, что произошла с «Лолитой».

— О чем задумались, Николаевич? — спросил меня незаметно подошедший Волошин.

Я рассказал.

Сергей Сергеевич понимающе кивнул, помолчал, а потом сказал:

— А вы знаете, кстати, Николаевич, поговорку, бытующую у арабских моряков, плавающих на этих самых доу? «Не считай дней месяца, которые тебя не касаются…» Неплохо? Последуем их фатализму и пойдемте спать.

— Идите, я еще покурю.

— Ну-ну. Спокойной ночи.

Волошин ушел. А я закурил, глядя на огоньки за кормой.

Пожалуй, хорошо, что матросы, несущие сейчас вахту на «Лолите», не слышали истории, сочиненной Бой-Жилинским. Им там и так наверняка не слишком уютно.

Хотя, надо признать, зловещая история эта действительно, пожалуй, объясняет все загадки, с какими мы столкнулись на борту «Лолиты».

Но и рассказ профессора Лунина тоже весьма правдоподобен, да и оригинален, пожалуй, не меньше.

Стоп! Ты уже начал раньше времени подводить итоги конкурса, одернул я себя.

Следующий день показался томительно-бесконечным.

Вконец истомившись и не находя себе места, я заглянул в радиорубку. На «Богатыре» она размещается в трубе — фальшивой, установленной лишь по традиции, для красоты.

— Новенького ничего не слышно? — спросил я у Васи Дюжикова, без особой, впрочем, надежды. Радисты у нас, как полагается, о всех разговорах, какие ведутся по радио, не распространяются, и никаких тайн Вася бы мне открывать не стал.

Однако на сей раз он, поколебавшись и, видимо, решив, что чужая, случайно подслушанная передача, тайной считаться не может, сказал, на всякий случай оглянувшись и понизив голос:

— Буксир, что к нам идет, все время с разными островами переговаривается. Запрашивает, не заходила ли к ним «Лолита».

— А что ему отвечают?

Но этот вопрос Вася уже как бы не расслышал, видно, сочтя ответ на него нарушением инструкций.

Наконец наступил вечер, повеяло прохладой. Все поспешили занять места поудобнее. Вот появился Волошин, проверил, работает ли микрофон, включен ли магнитофон, и объявил:

— Итак, очередное конкурсное заседание позвольте считать открытым. Изъявившие желание соревноваться сегодня провели маленькое предварительное заседание, чтобы согласовать порядок выступлений. Первому изложить свою версию о том, что произошло на борту «Лолиты», доверено мне.

Так, интересно!

Но прежде чем Сергей Сергеевич начал рассказ, не читая его, кстати, по бумажке, а сочиняя прямо у нас на глазах, вдруг поднялся неугомонный Иван Андреевич Макаров и сказал:

— Одну минуточку. Прежде чем вы начнете, Сергей Сергеевич, прошу слова для внеочередного важного сообщения. Оно может оказать влияние на ту гипотезу, какую вы намереваетесь изложить.

— Ах так? — поднял брови Волошин. — Ну что же, пожалуйста.

— Должен сообщить, что с целью проверки возможности высказанной вчера Геннадием Петровичем Бой-Жилинским гипотезы об отравлении команды «Лолиты» рехнувшимся коком я поручил одному из лаборантов сделать анализ остатков пищи, которые, как указано в акте, были взяты с тарелок, обнаруженных на шхуне, и хранятся на всякий случай в судовом холодильнике, — неторопливо, с томительной обстоятельностью начал Макаров. И, сделав еще длинную паузу, объявил: — Так вот, никакого яда органического происхождения, вроде содержащегося в рыбе фугу, при анализе не обнаружено…

— Опять, Иван Андреевич… — попытался прервать его Волошин.

Но Макаров остановил его властным взмахом громадной ладони.

— Однако анализ показал, — упрямо продолжал он, — что в остатках пищи, несомненно, присутствует мышьяк, хотя и в небольшой дозе.

Сказав это, Макаров преспокойно сел.

Все начали возбужденно перешептываться. Еще бы! Час от часу не легче! Если в пище оказался подмешан мышьяк, значит, на шхуне в самом деле произошло отравление.

Кого? Кем? И куда подевались трупы отравленных? Почему убежали с «Лолиты» оставшиеся в живых?

Я отыскал взглядом Геннадия Бой-Жилинского. Он явно был поражен сообщением Макарова не меньше других. Я думаю! Ведь, сочиняя свою историю, он еще ничего не знал о результатах анализа — и вдруг совершенно неожиданно для себя попал в точку!

Тут я заметил, что сидевшая рядом с Макаровым его жена Елена Павловна что-то торопливо пишет в блокнотике, улыбаясь и заслоняя страничку от мужа. Видимо, у нее есть какое-то возражение Ивану Андреевичу. Любопытно!

Шум постепенно стихал. Все усаживались поудобнее и выжидающе смотрели на Волошина. Нелегко ему овладеть вниманием аудитории после ошарашивающего заявления Макарова, подумал я.

Но Сергей Сергеевич начал говорить, и я понял, что все еще, видно, недооценивают его способностей и плохо его знают.

— Должен с большим огорчением заметить, что про капитана шхуны «Лолита» Луиса Френэ тут распускали порочащие его, но совершенно не соответствующие действительности слухи, будто он был пьяницей и драчуном, державшим в страхе всю команду. Это совершенно неверно. Капитан Френэ никогда спиртного, кроме грога, в рот не брал и был человеком набожным, даже немножко мистиком. Он никогда не садился за стол и не ложился спать, не прочитав молитвы. И молитвенник постоянно лежал у него на столе, рядом с куском расплавленного и застывшего в виде лепешки причудливой формы куска олова.

Когда-то это был оловянный кубок, капитан в нем любил готовить грог. И однажды, поздно вечером, поставив кубок с водой для грога на спиртовку, Френэ уснул.

Проснулся он от того, что его обожгла капелька раскаленного металла. Он вскочил и увидел, что вода выкипела, кубок расплавился, металл стек на жестяную тарелку, а спиртовка охвачена огнем. Капитан едва успел набросить на нее одеяло и погасить пламя.

Он лишился кубка, но тот, вовремя разбудив его, спас ему не только судно, но и жизнь. Еще минута — и вспыхнул бы стол, пламя охватило всю каюту. А нет ничего страшнее пожара на корабле.

С тех пор лепешку олова, в которую превратился кубок, суеверный капитан считал талисманом и никогда не расставался с нею, всегда держал на столе и всем удивлявшимся этому рассказывал, как слиток спас ему жизнь и судно и как до сих пор постоянно продолжает приносить удачу.

Разве не чудесный талисман подсказал капитану проснуться и выйти на палубу в ту ночь, когда рулевой заснул и шхуна едва не напоролась на риф? Каким-то чудом капитан в последний момент сумел вывернуть руль. Камни не пропороли днища, только оставили на нем три глубокие зазубрины.

И разве не талисман спас Френэ, когда ночью списанный за пьянство матрос выстрелил с причала прямо в иллюминатор капитанской каюты? Френэ сидел за столом, машинально поглаживая слиток олова, как другие перебирают четки, — и пуля пролетела в каком-то сантиметре от его головы! Разве это не чудо? А тот случай, когда другой матрос пытался взломать сейф, считая, будто капитан обсчитал его? Разве не талисман привел Френэ в каюту как раз вовремя, чтобы задержать грабителя? И не талисман ли помешал безбожному Гансу Вернеке выломать компас из нактоуза, чтобы досадить капитану?

Надо признать, врагов у капитана Френэ, к сожалению, было немало, потому что в деловых вопросах набожность отнюдь не мешала ему при малейшей возможности ловко подставить ножку конкуренту и облапошить его, крепко обнимая при этом, — продолжал неторопливо Волошин, глядя поверх наших голов во тьму за кормой, где покачивались огоньки на мачте «Лолиты». Он словно читал по их танцу историю того, что произошло на борту таинственной шхуны. И такая уверенность звучала в его голосе, точно он был очевидцем этих невероятных событий.

— Вот и в этот тихий вечер капитан любовно пересчитал деньги, вырученные за продажу втридорога контрабандного рома доверчивым островитянам, еще раз прикинул и порадовался, как дешево удалось выторговать большую партию превосходной копры, и ласково, умиленно погладил свой верный талисман. Потом он аккуратно стянул пухлую пачку денег резиночкой и запер ее в железный ящик.

Перед сном, как было строго заведено у педантичного капитана, Френэ обошел судно, чтобы лично удостовериться, все ли в порядке. Пассажиров осталось уже немного, и они давно спали на расстеленных прямо на палубе циновках. Вахтенный стоял у руля.

Правда, на баке, как всегда, резались в карты, а один из матросов пытался подыгрывать на гитаре коку, подбиравшему модную мелодию на аккордеоне.

Капитан Френэ не одобрял азартных игр, как, впрочем, и всех остальных грехов. Но, хорошо понимая, что исправить грешников бессилен и сам всемогущий господь, он мирился с ними. К тому же среди картежников находился и старый помощник капитана, опытный моряк Джек Пурген, на него Френэ мог положиться, как на самого себя…

— Я не понимаю, чем вызван смех среди части слушателей? — прервал рассказ Сергей Сергеевич, с напускной строгостью осматриваясь по сторонам. — Им кажется смешной фамилия отважного моряка? Довожу до их сведения, что она происходит от английского слова «риге» — чистейший, непорочный. Или эти весельчаки считают, будто пурген — лишь название известного слабительного, так же как «наполеон» — только пирожное?

Невозмутимо выждав, пока смех стихнет, Сергей Сергеевич продолжал:

— Итак, убедившись, что на борту все в порядке и судно можно спокойно оставить на попечение Джека Пургена, азартность которого наверняка заставит его провести за картами всю ночь напролет, капитан отправился спать. Но перед этим он приказал поднять хотя бы один парус, грот, чтобы старенький мотор получил подмогу и удалось бы сэкономить горючего. А остальные паруса можно поберечь, спешить некуда.

Да, кстати, — снова прервал рассказ Волошин, словно нарочно испытывая наше терпение. — Я обязан опровергнуть и злостные слухи, которые тут прошлым вечером распускали относительно корабельного кока. Звали его не Генри, а Билли, и он вовсе не был ни злобным меланхоликом, ни тем более сумасшедшим. Наоборот, Билли отличался веселым нравом и прекрасно готовил. Его любила вся команда. И если некоторые матросы и грозили порой выбросить Билли за борт, то, конечно, в шутку: когда им становилось уже совсем невмоготу пиликанье кока на аккордеоне, купленном недавно в Папеэте. К сожалению, в открытом море на маленькой шхуне любителю музыки, только начинающему еще учиться играть на аккордеоне, негде уединиться, так что Билли поневоле занимался этим на палубе, терзая слух товарищей. Но это был, пожалуй, единственный его недостаток.

Итак, помолившись, капитан Френэ спокойно заснул, как невинный младенец в колыбельке, — продолжал Сергей Сергеевич. — Проснулся он от того, что его тряс за плечо верный Джек Пурген.

— Вставайте, хозяин!

Только глянув на его перекошенное лицо, капитан вскочил. Он сразу понял: произошло нечто ужасное. Мало было на свете вещей, способных напугать Джека Пургена. Но сейчас лицо старого моряка было мертвенно-серым.

— Что случилось? — вскрикнул Френэ.

— Скорее на палубу, кэп! Увидите сами.

Не одеваясь, в одних трусах, капитан выскочил вслед за помощником на палубу.

Ночь была безмятежной и ласково-тихой. Легкий ветерок едва надувал парус, негромко, убаюкивающе журчала вода за бортом. Над океаном висела огромная луна, проложив к горизонту серебристую дорожку. Моряки издавна ласково называют ее «дорогой к счастью». Капитан Френэ не мог понять, чем напугала Джека мирная привычная картина ночного тропического океана, отдыхающего от дневного зноя.

Но тут он увидел, что вся команда, побросав карты и забыв о песенках, столпилась у штирборта и зачарованно смотрит куда-то вдаль.

А там, примерно в двух кабельтовых[6] от «Лолиты», как машинально прикинул Френэ, параллельным курсом шла какая-то шхуна. На ее палубе стояла коптящая керосиновая лампа, а возле нее, как недавно и на «Лолите», кружком сидели матросы и резались в карты. На «Лолиту» они почему-то не обращали никакого внимания, словно и не видели ее.

На шхуне приветливо мерцали ходовые огни — рубиновый на клотике фок-мачты, где были подняты все паруса, и белый гакабортный на корме. Светился мирным сиянием и один из иллюминаторов рубки.

Чем пристальнее всматривался капитан Френэ в шхуну, тем все более знакомой она выглядела. Бинокля у него под рукой не оказалось, но он и не нуждался в нем. Зрение у капитана Френэ было ястребиное.

— Да это же «Марица»! — радостно воскликнул он.

Все матросы посмотрели на него с каким-то странным выражением. А Джек Пурген зловеще произнес:

— Вот именно, кэп.

И все они снова молча уставились на плывущую бок о бок с «Лолитой» шхуну.

И только тут дошел до капитана Френэ весь ужас того, что он видит. Конечно, это была «Марица». Но откуда она взялась тут, рядом с ними? Ведь она покинула Папеэте на три дня раньше «Лолиты». И направилась совсем в другую сторону, на запад — к берегам Новой Каледонии. С тех пор минуло уже девять дней. «Марица» должна сейчас находиться, по крайней мере, где-то за тысячу миль к западу отсюда.

Почему же она плывет рядом с «Лолитой»?!

И тут вторая совершенно загадочная и непонятная странность вдруг бросилась в глаза капитану Френэ. Море вокруг «Лолиты» было тихим, словно безмятежно спящим. А «Марица» переваливалась с волны на волну, вспарывая их форштевнем. Ее отделяло от «Лолиты» не более двух кабельтовых. Но там, где она плыла, ветер был заметно сильнее. Он туго надувал паруса «Марицы». Волна вокруг неведомо как оказавшейся здесь шхуны была не меньше трех баллов, «Марица» словно несла с собой частицу неизвестно откуда взявшегося шторма…

Как опытный рассказчик, Волошин постепенно менял тон рассказа. Он становился более нервным, отрывистым. И все большее напряжение овладевало слушателями, это было заметно по их лицам.

— Этого капитан Френэ никак постигнуть не мог. Да и никто из матросов ничего не понимал, хотя они и давно плавали по Великому океану и повидали немало всякого.

Объяснение могло быть одно: они видели чудо. Причем чудо пугающее, зловещее, страшное. Оно явно предвещало несчастье!

Кто-то всхлипнул. Кто-то испуганно вскрикнул… И все, не сговариваясь, рухнули на колени и начали горячо молиться сразу и пресвятой деве, и всем древним полинезийским богам.

Капитан Френэ молился пламеннее всех, потому что уж он-то понял, за что преследует их ужасное видение. Ведь перед самым отплытием «Марицы» в дальний рейс он ловко обманул ее капитана, простака Дюрана, продав ему за настоящий фальшивый жемчуг. Френэ рассчитывал, что Дюран уходит в далекий рейс и вернется не скоро. А может, даст бог, и вовсе не вернется, ведь в дальних плаваниях всякое бывает…

Но он вернулся, и очень скоро! И, боже, как необычно!

Если бы матросы знали о проделке своего капитана, они бы сейчас, не колеблясь, швырнули Френэ за борт. К счастью, они кажется, ничего не знают. Хотя и поглядывают на капитана косо. Ведь прежние его грешки они не забыли и не любят своего святошу капитана.

А от пресвятой девы ведь ничего не скроешь! Она-то прекрасно знает о грехе Френэ, недаром и явила ему зловещее зрелище шхуны обманутого им Дюрана, идущей наперегонки с «Лолитой» под надутыми свежим ветром парусами по все крепчающей волне, когда на самом деле океан вокруг тих, не шелохнется!

И капитан Френэ молил пресвятую деву все горячее, все неистовей, почти распластавшись ниц на грязной палубе. Он клялся в душе никогда более не грешить ни в большом, ни в малом.

И молитву его услышала пресвятая дева.

С невыразимым облегчением капитан Френэ вдруг увидел, как подхваченная дувшим лишь в ее паруса загадочным ветром «Марица» понеслась вперед все быстрее и начала заметно обгонять «Лолиту».

Вот уже она почти скрылась из глаз…

Они еще оставались на коленях. Но уже начали переглядываться и обмениваться восторженными возгласами о подробностях только что пережитого удивительного чуда.

И вдруг у всех невольно вырвался крик ужаса.

Совсем уже было скрывшаяся вдали «Марица» неожиданно резко развернулась и понеслась под всеми парусами прямо на «Лолиту»!

Некогда было пытаться понять, каким образом вдруг так внезапно мог переменить направление ветер, мчавший «Марицу» к «Лолите», вокруг которой море непонятным образом оставалось по-прежнему совершенно спокойным! Это было чудо, теперь не оставалось ни малейших сомнений, — и чудо ужасное!..

Разгоравшиеся и затухавшие там и тут огоньки сигарет и отблеск ламп в глазах слушателей придавали какую-то особую волнующую атмосферу рассказываемой необычной истории.

А в темноте за кормой, словно подтверждая ее, кивали и подмигивали, раскачиваясь на мачте, тревожные рубиновые огоньки «Лолиты».

— С дикими криками матросы бросились спускать шлюпку, чтобы успеть отплыть подальше от «Лолиты», пока не покарали ее небеса, столкнув со стремительно приближающейся «Марицей», и шлюпка мигом отвалила от шхуны.

«Постойте, подождите меня, я только сбегаю в каюту, возьму деньги! — закричал капитан Френэ. — Я сейчас».

«Будь ты проклят! И твои деньги тоже!»

Один из матросов, малаец, даже замахнулся на Френэ крисом. Но верный Джек Пурген выбил кривой кинжал у него из рук и еще раз спас своего капитана.

«Прыгайте в шлюпку, а то уйдем без вас!» — кричали им снизу матросы.

«Его и стоит оставить на борту, а то он потопит своими грехами и шлюпку».

«Верно, отчаливай!»

В последнюю минуту капитан Френэ успел прыгнуть в шлюпку, прямо на головы осыпавших его проклятьями матросов.

«Греби, греби, ребята!» — кричал сидевший на руле Джек, испуганно оглядываясь назад.

Но гребцов нечего было подгонять. Весла у них в руках так и трещали. Они успели отплыть достаточно далеко от своей проклятой небесами шхуны. Остановились на миг, чтобы посмотреть, как «Марица» врежется в нее.

И стали очевидцами еще одного чуда. «Марица» врезалась в «Лолиту», но без малейшего шума и треска.

И пронзила ее насквозь. Прошла сквозь их шхуну, как разрезает подогретый нож кусок тающего масла…

Это было чудесное видение, ниспосланное небесами, призрачное судно. Теперь не оставалось ни у кого малейших сомнений. Они стали свидетелями чуда!

Совершенно потрясенные, они смотрели, как «Марица» под всеми парусами уносится вдаль, подмигивая им ходовыми огнями. На ее палубе матросы как ни в чем не бывало по-прежнему играли в карты. Мирно светился иллюминатор рубки.

Они провожали взглядами призрачную «Марицу», пока ее огоньки окончательно не скрылись в ночи, не растаяли в лунном сиянии.

Их привела немножко в себя волна, вдруг качнувшая шлюпку. Поднимался ветер, словно принесенный сюда «Марицей».

Капитан Френэ оглянулся и всплеснул руками. И все оглянулись и увидели: пока они ужасались непонятным, загадочным чудом, их собственную шхуну уже унесло далеко от шлюпки. Ведь они в дикой панике и спешке забыли спустить парус…

И только тут до капитана Френэ дошло, что он оставил в каюте заветный талисман! Неудивительно, что небо покарало его. Надо во что бы то ни стало вернуть талисман и вместе с ним удачу!

А ветер все крепчал, гоня от них прочь родную «Лолиту».

«Греби, греби, ребята!» — неистово завопил капитан Френэ.

Но разве могла тяжелая шлюпка догнать шхуну с поднятым парусом?

И вскоре «Лолита» скрылась вдали, тоже растаяла, как видение, в лунном сиянии. А они остались, затерянные в океане без пищи и пресной воды в старой рассохшейся шлюпке…

Волошин замолчал, неторопливо налил из термоса в сразу запотевший стакан ледяного лимонада и начал пить маленькими глотками.

Все помолчали, потом Макаров сказал:

— Мы материалисты и в чудеса не верим. Ждем объяснений, Сергей Сергеевич.

Волошин пожал плечами и невозмутимо ответил:

— Я думал, разгадка окажется понятной каждому, кто еще не забыл хотя бы школьный курс физики. Разумеется, никакой мистики. Их напугал самый обыкновенный мираж, классическая фата-моргана.

Слушатели негодующе зашумели:

— Вы по обыкновению чуть-чуть приукрасили, Сергей Сергеевич, это нечестно!

— Ну зачем упрекать нашего общего друга так грубо, — насмешливо сказал Макаров, — Лучше выразиться о его неблаговидном поступке словами весьма вежливой восточной пословицы: «Он рассказал больше, чем видел и знал».

А Сергей Сергеевич невозмутимо прихлебывал лимонад, выжидая, когда остряки исчерпают запас шуточек и настанет тишина.

— Как вам, должно быть, известно из школьного курса физики, — наставительно начал он, — миражи возникают оттого, что слои атмосферы имеют различную плотность и поэтому по-разному преломляют световые лучи. Возникающие из-за этого миражи бывают порой совершенно поразительны и распространяются на сотни и даже тысячи километров. Это вам может подтвердить профессор Суворов или любой из его коллег-метеорологов. Я не стану утомлять вас многими примерами. Приведу лишь один, имеющий самое непосредственное отношение к рассказанной мною истории. Описал его известный исследователь миражей Бедиге.

И, открыв лежавший перед ним какой-то журнал, Сергей Сергеевич начал читать:

— «В ночь на 27 марта 1898 года среди Тихого океана экипаж бременского судна „Матадор“ (капитан Геркнес) был немало напуган замечательной фата-морганой. Прямо на „Матадор“ неслось судно, не в опрокинутом виде, как часто бывает в подобных отражениях, а совершенно прямо, стоя на своем киле, отчего иллюзия получалась полная. В седьмую склянку ночи — иначе за полчаса до полуночи — вахтенный заметил на подветренной стороне, приблизительно в двух милях, большое парусное судно, борющееся со штормом. Это обстоятельство особенно привлекло внимание экипажа „Матадора“, так как океан кругом на огромном пространстве был совершенно спокоен и гладок, как зеркало. Между тем известное судно, очевидно, напрягало все силы в борьбе с разыгравшейся стихией.

Несмотря на то, что вокруг „Матадора“ был полный штиль, капитан Геркнес, опасаясь, что неизвестное судно, как он потом выразился, может „принести с собою ветер“, распорядился немедленно зарифить все паруса. Матросы, не будучи в силах уяснить разыгравшееся на их глазах „сверхъестественное зрелище“, столпились на палубе с бледными лицами в боязливом ожидании какой-нибудь страшной развязки.

Между тем „призрачный“ корабль внезапно переменил курс и очутился прямо перед бушпритом „Матадора“. Все схватились друг за друга в ожидании неизбежного, по-видимому, столкновения. Некоторые матросы собирались броситься за борт. Но вот загадочное судно опять меняет курс и в кабельтове расстояния пересекает путь „Матадору“.

В то время как оно на парусах и с натянутыми, как струны, снастями улетало в южном направлении, унося с собою волны и ветер, на „Матадоре“ увидели, что яркий свет в капитанской каюте на корме, видневшийся все время сквозь два иллюминатора, внезапно потух, а через минуту исчезло и таинственное судно…»

Прошу обратить внимание на эту подробность с внезапно потухшим светом, — прервав чтение, сказал Сергей Сергеевич. — Оно имеет важное значение, — и продолжал читать:

— «Дело разъяснилось в порту Колатеа Буэна (Чили). Тождественность отраженного судна была установлена, когда капитан Геркнес познакомился с рапортом капитана одного датского судна, заходившего сюда за три недели до прихода „Матадора“. По словам рапорта, в ночь на 27 марта, около полуночи, во время сильного шторма, в капитанской каюте произошел взрыв лампы, причем старший штурман получил сильные ожоги.

Итак, обе даты совпали, а из дальнейших справок выяснилось, что мираж, несомненно, был отражением именно этого датского судна. Из карты за март было установлено, что в описываемое время в той части океана, где оно находилось, действительно разразился сильный шторм. Ученых давно занимает вопрос, как далеко может вообще передаваться воздушное отражение. Когда сличили время и градусы долготы двух судов, оказалось, что расстояние между ними во время появления миража равнялось 930 милям, то есть примерно 1700 километрам…»

Закрыв журнал, Сергей Сергеевич сказал:

— Как, видите, мне почти ничего не пришлось домысливать к этому поразительному, но совершенно достоверному случаю — разве только разработать характеры героев, чтобы герои повели себя в такой ситуации соответственно моему замыслу. А научную основу я нашел готовенькой, листая вчера в библиотеке все тот же журнал «Наука и жизнь», который так любит наш уважаемый Иван Андреевич, — в номере первом за 1963 год, в статье известного знатока миражей профессора Бернштейна. Она очень интересна, советую ознакомиться с нею каждому.

— Н-да, — протянул Макаров, почесывая затылок, — хотя источник, по выражению самого Сергея Сергеевича, и «не академический», придется, пожалуй, эту невероятную историю принять.

Однако вид у Ивана Андреевича при этом был хитрющий, а смирение явно напускным. И вдобавок он тут же, ухмыляясь, начал что-то записывать в блокнот.

— Ну что же, — сказал Волошин, — Владимир Васильевич, очередь за вами. Прошу.

— Я буду краток, — сказал секонд, доставая из кармана несколько смятых листочков бумаги и нервно разглаживая их, — Я не литератор, больше привык докладные писать. Прошу учесть.

— Ладно, ладно, бросьте нас запугивать, — подбодрил его Волошин. — Послушаем вашу «докладную».

— «Парусно-моторная шхуна „Лолита“ возвращалась в Папеэте из очередного рейса к островам архипелага Россиян и Мангарева, — осипшим от волнения голосом начал секонд. — Мотор у нее был старый, давно не ремонтировался, тянул плохо. Ветер свежел. Чтобы помочь мотору, поставили грот, и шхуна ходко бежала курсом галфвинд правого галса.[7] Правда, небрежная постановка лишь одного паруса заставляла шхуну рыскать, но это никого особенно не беспокоило. Порядка на „Лолите“ всегда было мало.

Матросы играли в карты на баке. Развлекая их, капитан Френэ пиликал на аккордеоне, а суперкарго бренчал на гитаре. Настроение у всех было отличное. Им удалось выгодно купить большую партию копры, подработать на доставке пассажиров. И скоро они будут дома, в Папеэте. Оставалось лишь забежать на острова Дюк-оф-Глостер, куда капитан обещал привезти несколько бочонков контрабандного спирта. Они тоже предвещали хорошую прибыль.

За обедом капитан расщедрился до того, что разрешил отлить спирта из одного бочонка, и все изрядно выпили. Крышку люка кормового трюма даже не удосужились закрыть. Все знали, что капитан ругаться не станет. А приоткрытая крышка люка, вполне возможно, подскажет ему, что неплохо бы выпить еще.

Из своего закутка, заменявшего камбуз, выглянул заспанный кок. Выбросил за борт мусор и с ведром в руках подошел к игрокам. Некоторое время он наблюдал за игрой, давая насмешливые советы, потом лениво направился было к себе на камбуз готовить обед, как вдруг остановился и воскликнул:

„Эй, ребята, кажется, бог послал нам кальмара! Попал в чьи-то сети, порвал их, да застрял и теперь плывет к нам. Надо подцепить его багром. Я приготовлю вам роскошный ужин“.

Никто из игроков в карты не обратил внимания на его слова. Капитан Френэ, не отрываясь от аккордеона, сказал:

„Неплохая мысль. Возьми багор и подцепи его“.

„Да он плывет в стороне, не дотянуться“.

„Скажи Джону, чтобы выключил мотор и подвернул к нему“.

Кок подошел к рулевому и сказал:

„Видишь, там, правее, плывет кальмар, запутавшийся в сети? Выключи мотор, подверни к нему, а я подцеплю его багром. Будет знатный ужин“.

Рулевой остановил мотор, лениво переложил штурвал. Кок с багром в руках направился на нос, чтобы подцепить посланную небесами неожиданную добычу. И вдруг, швырнув багор в воду, кинулся бежать на корму с диким криком:

„Левее! Бери скорее левее!“

Игроки вскочили, побросав и карты, и гитару, и аккордеон.

„Что случилось?“ — заорал капитан, бросаясь к штирборту.

И тут же отшатнулся, тоже бросился бежать на корму, выкрикивая на бегу:

„Идиот! Какой кальмар, это же мина! Лево руля!“

Но было уже поздно. Запутавшаяся в обрывке капроновых рыбачьих сетей черная рогатая мина, принятая коком за кальмара, неуклонно приближалась к форштевню шхуны. Видимо, она где-то застряла в сети, но рыбаки сумели вовремя заметить ее, обрезать кусок сети и спастись от рогатой смерти. Теперь она угрожала „Лолите“.

Капитан сам навалился на штурвал. Но было поздно.

Правда, ему все же удалось в последний момент отвернуть шхуну так, что мина не ударилась о форштевень, а лишь легонько коснулась его.

Взрыва не последовало. Но он мог произойти в любую минуту, потому что обрывок сети зацепился за форштевень шхуны, на котором частые столкновения с рифами оставили три глубокие зазубрины.

Любая волна, ударив чуть посильнее, могла бы стукнуть мину о борт „Лолиты“ — и тогда шхуну разнесло бы в клочья.

Это было ясно всем. И все, не сговариваясь, кинулись спускать шлюпку, попрыгали в нее и навалились на весла…»

Тут я вдруг с изумлением заметил, что капитан, как и вчера, незаметно присоединился к слушателям, присел опять в сторонке и даже делает какие-то пометки в записной книжке, с явным неодобрением покачивая головой. Какие неувязки подметил он в рассказе второго штурмана?

— «Они хотели отойти на всякий случай на безопасное расстояние, но недалеко, — продолжал Володя. — Ведь шхуна все продолжает отвертывать влево. Вполне возможно, волна отцепит от форштевня сеть с застрявшей в ней миной. Взрыва не произойдет. Мина скользнет вдоль борта шхуны, и они спокойно вернутся на „Лолиту“. Так ведь вполне может случиться…

Казалось, бог услышал их мольбы. Им повезло. Так и вышло, как они надеялись. Да не совсем так…

Они увидели, как обрывок сети с застрявшей миной действительно легким всплеском волны оторвало от борта шхуны. Все радостно закричали.

Но тут же смолкли, увидев, что рогатую смерть теперь несет ветром и течением прямо на шлюпку!

„Греби, ребята! Греби! Навались!“ — закричал капитан, сидевший на руле.

В несколько гребков они отошли на безопасное расстояние. Медленно покачиваясь на волнах, мина проплыла мимо…

Все облегченно вздохнули, начали переговариваться, подшучивать друг над другом. Но вдруг суперкарго воскликнул:

„Смотрите, а шхуна?!“

Они увидели, что „Лолита“, о которой все забыли, спасаясь от мины, уже ушла довольно далеко. До нее было не меньше трех кабельтовых. Ветер свежел, и шла она теперь ходко полным курсом фордевинд.[8]

Все они были опытными моряками и хорошо понимали: догнать „Лолиту“ на тяжелой, с широкими обводами самодельной шлюпке немыслимо.

Им оставалось лишь молча провожать шхуну взглядами, оставшись в океане без пищи и пресной воды…»

Кончив читать, секонд сложил листочки, нервно сунул их в карман и, не поднимая от смущения головы, глуховато сказал:

— Ну, всякие мелочи, вроде топора и кинжала, валяющихся на грязной палубе, незакрытой крышки люка, дырок в иллюминаторе и двери каюты, остатков еды в грязных тарелках, повреждений нактоуза и следов взлома денежного ящика — это, по-моему, как уже отмечалось, просто признаки разгильдяйства и недисциплинированности, явно царивших на шхуне. Что касается доказательств моей гипотезы, то напомню: при осмотре форштевня шхуны я обнаружил, как указано в акте, три довольно глубокие зазубрины, полученные, видимо, при нередких в здешних водах столкновениях с рифами. Причем в самой глубокой зазубрине, расположенной на ватерлинии, застряли обрывки капроновой сети, болтающиеся по обеим сторонам форштевня. Ну а относительно того, что в рыбачьи сети могут запутываться мины, сошлюсь на собственный опыт. Мне довелось проводить несколько операций по обезвреживанию таких мин.

— Где? На Балтике? — вдруг спросил капитан, разжигая погасшую трубку.

— На Балтике, — ответил секонд.

— Вы когда там служили?

— В пятьдесят пятом — пятьдесят шестом, Аркадий Платонович.

Капитан удовлетворенно кивнул.

— Ну что же, поблагодарим Владимира Васильевича за интересный рассказ и закроем заседание, — сказал, вставая, Волошин. — И, похоже, оно было последним. Завтра мы, видимо, встретимся с буксиром, передадим ему «Лолиту» с ее загадками, и можно будет подводить итоги конкурса. А сейчас: спокойной ночи!

Все стали расходиться. А я опять задержался, чтобы выкурить на корме последнюю сигарету, любуясь огоньками «Лолиты», плавно раскачивающимися над темной водой.

Что же на ней все-таки произошло? После выслушанных нами историй загадка покинутой шхуны не разъяснилась, а стала еще томительней.

Какому из четырех рассказов отдать предпочтение? И какой из них ближе к истине? Оригинальны и занимательны они все. Даже история, рассказанная секондом, пожалуй, не уступит другим, хотя не было в ней ни сумасшедших коков, ни шаровых молний и миражей.

Но и в ней была неожиданная выдумка. И кроме того, она привлекала неподдельным драматизмом. Бывает, простая житейская история порой захватывает и увлекает сильнее красочной сказочки, придуманной опытным рассказчиком.

А вот Волошин схитрил. Раскопал такую занимательную историю, что ему действительно почти ничего не пришлось к ней прибавить, только по-новому наметил характер капитана-святоши. Словчил Сергей Сергеевич!

И вдруг я понял, почему он так поступил: даже его богатое воображение никак не могло представить, что же произошло на «Лолите».

И тут, словно дух, которого я вызвал этими мыслями, как заклинанием, Сергей Сергеевич подошел ко мне и спросил:

— О чем опять философствуете на корме, Николаевич?

— На сей раз я думал о вас, Сергей Сергеевич. О том, что вы словчили, отделались занимательной сказочкой, а сами, конечно, в нее ни на миг не поверили. И кажется, я понял почему.

— Почему?

— Потому что для вас оказались слишком непонятны и во многом противоречивы странности, обнаруженные на шхуне. Ваша логика ученого никак не может связать их воедино. И поэтому даже ваша прославленная фантазия спасовала. Конечно, рассказанная вами история занимательна. И вы легко мотивировали и появление дырки в иллюминаторе, и следы взлома нактоуза и сейфа, и появление на палубе криса, выбитого из руки матроса-малайца в последний момент. Даже о зазубринах на днище шхуны вы не забыли, как все остальные рассказчики, кроме Володи, именно вокруг них построившего свою историю. И с кубком, расплавившимся и превратившимся в талисман суеверного святоши, тоже неплохо придумано. А вот о простых, но тоже загадочных вещах вы забыли. Почему не закрыта крышка люка? Ваш Френэ не допустил бы такого беспорядка. И зачем валялся на палубе топор, на лезвии которого вы же сами при осмотре «Лолиты» обнаружили якобы пятна крови? Не вяжется он, к сожалению, с миражем. И хоть морских терминов вставили вы в свою историю для убедительности с избытком: тут и кабельтов, и клотик, и гакабортный белый огонь — все равно остается она сказочкой, вы же сами прекрасно знаете.

Волошин помолчал и вдруг ответил, тихонько засмеявшись:

— Пожалуй, вы правы, Николаевич, — и это тоже было необычным для него. — Признаюсь честно, я действительно озадачен и даже слегка растерян. Никак не могу понять, что же произошло на проклятой шхуне.

Потом он задумчиво добавил:

— Помните, мы философствовали вчера об отважных моряках, так же, как и во времена Магеллана и древних греков, странствующих на своих утлых доу — «одинокие в ночном море»? Так вот, есть у них еще одна поучительная пословица.

— Какая?

— «Нет чертей, кроме тех, которые выдуманы…»

— Вы хотите сказать, загадка «Лолиты» гораздо проще тех занимательных историй, что мы услышали?

— Вероятно.

— И вы в самом деле не можете всерьез, а не ради оригинальности, даже предположить, что же на ней произошло?

— Вряд ли мы когда-нибудь это узнаем, — вздохнул он.

Насколько я его знаю, Сергей Сергеевич, хотя и любит немножко похвастать своей эрудицией, действительно много знает, умеет хорошо мыслить и ошибается редко. Но, как показали дальнейшие события, на сей раз он, к счастью, ошибся…

На следующий день, около полудня, мы увидели спешивший нам навстречу небольшой буксирный катер. На его носу красовалось гордое название «Посейдон».

«Богатырь» остановился, «бог морей» тоже лег в дрейф. С него спустили шлюпку, и через несколько минут к нам на борт поднялись двое гостей: щеголеватый молодой негр в капитанской фуражке, в ослепительно белой нейлоновой рубашке и, несмотря на жару, при галстуке, и рыжеватый высокий человек.

— Комиссар Мегрэ, — представился он.

Он расхохотался, довольный нашим изумлением, и сказал:

— О нет, не пугайтесь, господа. Я пошутил. Я всего-навсего Гастон Рузе, инспектор морской полиции.

Секонд со смехом перевел его слова.

Был инспектор молод, в шортах и пестрой рубашке навыпуск, весел и говорлив и решительно ничем не напоминал детектива, какими их изображают в романах. Он поминутно острил и сам первый заливался хохотом, сдвинув на самый затылок пробковый тропический шлем и выставив рыжий непокорный чуб, с ходу рассказал парочку весьма фривольных анекдотов. Володя едва успевал их переводить.

Осматривать шхуну Гастон Рузе решительно отказался.

— О, у меня окажется достаточно времени ее осмотреть и облазить с лупой всю палубу, как полагается детективам в романах, пока мы будем шлепать в Папеэте, — беззаботно отмахнулся он.

Володя с улыбкой переводил его слова:

— Я уединюсь на шхуне, и никто не станет мне мешать — ни осматривать ее, ни ломать голову над кошмарной загадкой. К тому же в капитанской каюте наверняка найдется хоть одна бутылка рома, верно? Надо будет проверить, не отравлен ли он. А принятый в должном количестве, этот напиток помогает разрешать самые запутанные загадки.

Капитан-негр отправился с визитом к Аркадию Платоновичу, а инспектор, Волошин и секонд прошли в курительный салон. Я присоединился к ним. Тут мы угостили гостя армянским коньячком, выданным строгим начпродом по специальному разрешению капитана, и кофе и вручили ему два экземпляра акта осмотра шхуны; первый, украшенный нашими подписями и судовой печатью, и его перевод на французский язык, сделанный Володей.

Инспектор просмотрел акт весьма бегло, явно больше из вежливости, и отложил в сторону, с удовольствием смакуя коньяк. Только на одном месте он задержался, задумался и даже перечитал этот кусочек снова. Но что привлекло его внимание, он не сказал, а спрашивать было неудобно.

— Как, по-вашему, мосье Рузе, что же с ними могло произойти, с экипажем шхуны? — все-таки не выдержал я.

Секонд перевел мой вопрос и ответ инспектора:

— Пока сказать трудно. Я гадать не люблю, даже на коньяке, не то что на кофейной гуще.

Инспектор помолчал, задумчиво разглядывая на свет золотистый коньяк в бокале.

— О! Не уступит нашему прославленному мартелю, — перевел Володя его восторженное восклицание.

— Попробуем все-таки разобраться в том, что же с ней случилось, — продолжал инспектор без особой уверенности, а Володя переводил его слова. — Пока, к сожалению, мы выяснили немного. Капитаном на ней был Луис Френэ, как вы уже знаете. Моряк опытный, хотя и любитель выпить, иногда и подраться. Суперкарго у него служил Томас Даунинг. Вышли они из Папеэте 15 мая, имея на борту, кроме девяти членов команды и кока, еще около сорока пассажиров.

— Ого! Где же они размещались? — поинтересовался Волошин.

— О, местные жители весьма неприхотливы, — перевел секонд беззаботный ответ француза. — Они могут спать на палубе буквально друг на друге. Были, правда, среди пассажиров и трое белых, помещавшихся, видимо, в одной из кают. Миссионер отец Ригэ, плывший на острова Дюк-оф-Глостер, и каких-то два авантюриста, собиравшихся искать клад, якобы зарытый пиратами на каком-то необитаемом острове. Название его они тщательно скрывали. Личность их мы пытаемся выяснить, так же как и точный маршрут «Лолиты». К сожалению, мы пока не знаем и его. Хотя существуют строжайшие требования о том, что перед выходом в море каждый шкипер обязан вывесить расписание рейса на почтамте Папеэте, по-моему, еще не было примера, чтобы кто-нибудь его исполнил. В крайнем случае, вывешивают заведомо лживое расписание, только усложняя нашу работу.

— Почему они так делают? — удивился Волошин.

— Ну, во-первых, один удачный рейс позволяет заработать лишь на копре до двухсот пятидесяти тысяч местных франков. А если тебя опередят, сплаваешь впустую. Понятно поэтому, что каждый шкипер боится, как бы о его маршруте не пронюхали конкуренты и не опередили бы его. А кроме того, помимо вполне легальных товаров, какие они доставляют островитянам, каждая шхуна непременно везет и какую-нибудь контрабанду — вроде спирта, как «Лолита».

Глотнув еще коньяку, инспектор сказал:

— Известно, что «Лолита» вышла из Папеэте 15 мая. Она побывала на главном из островов Дюк-оф-Глостер, где высадила большую часть пассажиров и взяла немного копры, потом на атоллах Хикуфу и Хао… Дальше путь ее теряется. Последнее место, где ее видели двадцать второго июня, — это остров Моране, или Кадмус, как он обозначен на некоторых картах. Куда она направилась дальше, мы не знаем. Возможно, к архипелагу Мангарева, поскольку еще не был распродан весь спирт. Но с таким же успехом они могли и отправиться продавать его на Маркизские острова. Как видите, мне приходится решать задачку, состоящую, собственно, из одних неизвестных, — перевел секонд его слова.

— М-да, — посочувствовал Волошин.

— Ну, не стану вас задерживать, а то вашему судну и так пришлось изменить курс, таща нам навстречу эту злосчастную «Лолиту», — сказал француз, с явным сожалением посмотрев на опустевшую коньячную бутылку и вставая. — Мне бы хотелось лично поблагодарить капитана и обратиться к нему с одной маленькой просьбой. Это возможно?

— Пожалуйста, — сказал Володя. — Я сейчас ему доложу.

— Прошу вас. И если можно, принесите, пожалуйста, карту.

Секонд ушел, а мы снова сели в удобные кресла и закурили.

Вез переводчика нам оставалось лишь обмениваться приветливыми взглядами и улыбаться.

В салон вошел капитан в сопровождении секонда, несущего под мышкой толстый сверток штурманских карт. Француз поспешно вскочил и, учтиво склонив голову, поблагодарил капитана за то, что он так любезно согласился отбуксировать «Лолиту» навстречу спасательному катеру. Володя переводил его слова, расстилая карты на столе.

Помолчав, инспектор произнес скорее утвердительно, чем вопросительно:

— Я не сомневаюсь, в вахтенном журнале сделаны все соответствующие записи с того момента, как вы заметили брошенное судно — с точным указанием времени?

— Разумеется, — кивнул капитан.

— А кто в это время нес вахту? — перевел Володя очередной вопрос инспектора и тут же ответил ему:

— Я.

Француз что-то обрадованно начал ему говорить, поглаживая по плечу.

Володя кивнул и пояснил капитану:

— Он просит потом разрешения побеседовать со мной отдельно, задать несколько вопросов о деталях встречи с «Лолитой».

— Пожалуйста.

— Вы обнаружили «Лолиту» шестого июля примерно здесь? — инспектор ткнул карандашом в голубые просторы на карте.

— Да. Точные координаты записаны в судовом журнале.

— Это через две недели после того, как она покинула остров Моране, — перевел секонд слова инспектора, задумчиво изучающего карту. — По прямой от него до места рандеву с вами примерно миль двести сорок — двести пятьдесят?

Капитан кивнул.

— Как вы считаете, господа, — повернулся с легким поклоном француз к капитану и секонду, — учитывая, что все это время стояла почти штилевая погода, — могла ли «Лолита» за эти две недели заходить еще куда-нибудь?

— Вряд ли, — ответил капитан, и секонд, переводя его слова, тоже покачал головой.

— Но вы предложите ему, если хочет, еще посоветоваться со специалистами по метеорологии и океанографии, — добавил капитан. — Скажите: насколько мне известно, профессоры Лунин и Суворов заинтересовались маршрутом «Лолиты» и делали кое-какие расчеты.

Секонд перевел слова Аркадия Платоновича французу. Тот обрадованно закивал и начал благодарить.

Капитан ушел. Француз с Володей уединились в уголке салона. Я, чтобы им не мешать, вышел на палубу. Беседовали они довольно долго, затем секонд проводил гостя к ученым.

Потом я узнал, что Лунин и Суворов подтвердили мнение капитана о том, что «Лолита» вряд ли могла успеть зайти еще куда-нибудь после острова Моране до того, как ее по неведомой причине покинула команда, иначе бы мы с нею разминулись в океане.

— А тебя о чем он допрашивал? — спросил я у Володи.

— Да все об этом втором суденышке, что виднелось на горизонте, когда я впервые заметил «Лолиту». Чего оно его так заинтересовало? Далеко ли оно было от «Лолиты», в какую сторону направлялось, быстро ли ушло. Пустяки всякие. Пошли обедать, а то кэп всыпет за опоздание.

Мы отыскали на палубе француза и поспешили в кают-компанию, где все уже давно томились в ожидании. Володя представил гостя.

Негр — капитан буксира торжественно восседал рядом с Аркадием Платоновичем, явно весьма польщенный таким уважением и честью.

Гастон Рузе раскланялся, сел рядом с секондом и только потянулся за селедкой, поданной на закуску, как вдруг попугай, словно обрадовавшись его появлению, громче обычного выкрикнул свою загадочную фразу.

Инспектор удивленно посмотрел на попугая, потом постепенно веселеющим взглядом на нас и расхохотался.

— Вы поняли, что он говорит? — спросил Волошин.

— Конечно!

— Наконец-то! — облегченно пробасил Макаров. — А то мы все извелись в догадках, что же без конца повторяет проклятая птица. На каком языке она говорит?

— На полинезийском, — ответил инспектор, с трудом сдерживая смех. — На таитянском диалекте.

— А что именно? — с подозрением спросил Волошин.

Инспектор не выдержал и расхохотался вновь.

— О, прошу извинить, — наконец выговорил он. — Эта милая птичка, как бы сказать, видимо, большую часть жизни провела в каком-то заведении известного сорта… Назовем его, скажем, пансионом для неблагородных девиц. И видимо, там она часто слышала и затвердила одно весьма недвусмысленное предложение. Я никак не решаюсь повторить его при дамах.

Когда Володя перевел слова француза, посуда на столах зазвенела от общего дружного хохота, как во время хорошего шторма.

После обильного обеда гость начал торжественно прощаться со всеми и опять раскланиваться и благодарить. Особо он поблагодарил мосье Волошина за столь полное описание всех странностей и загадок, обнаруженных нами на шхуне, и за меры, принятые им, как сказал мосье Кушнеренко, для сохранения всего именно в том положении, в каком оно было найдено, — но глаза инспектора при этом откровенно смеялись.

И тут Сергей Сергеевич торжественно протянул ему аккуратно перевязанный пакет.

Француз просиял, вероятно, подумав, что ему презентуют на память, по крайней мере, бутылку так понравившегося коньяка. И тут же сник, услышав слова Волошина, переведенные ему секондом:

— Мы сохранили в холодильнике пробы пищи, оставшейся на тарелках на шхуне. Анализ показал в них присутствие мышьяка.

— О! Благодарю вас, мосье! — перевел секонд ответ инспектора. Но при этом Гастон смотрел на пакет с таким отвращением, — что не оставалось никаких сомнений: расставшись с нами, он немедленно вышвырнет его за борт.

А Волошин уже подавал ему довольно пухлую папку, говоря секонду:

— Володя, расскажите ему коротенько о конкурсе, который мы провели, и объясните, что здесь переведенные вами специально на французский язык краткие конспекты историй, сочиненных фантазерами. Может, они ему пригодятся.

Секонд начал объяснять Гастону Рузе, что находится в папке. У того на лице появлялось выражение все более возраставшего удивления и тревоги. Посмотрев на папку с явным испугом, он покачал головой, но, ничего не сказав, сунул ее под мышку.

— Скажите ему также, Володя, что мы будем весьма признательны, если он найдет время хотя бы коротенько сообщить о результатах своего расследования, — добавил Волошин, наслаждаясь растерянностью полицейского. — Там указан мой ленинградский адрес.

Наконец француз со всеми распрощался и направился к трапу вслед за негром-капитаном. Шлюпка отчалила и направилась к спасательному катеру. Мы махали веселому сыщику.

Удастся ли ему разгадать тайну «Лолиты»?

«Богатырь» дал басистый прощальный гудок, и мы двинулись вперед, рассекая форштевнем волны. Свежий ветерок развевал у нас на мачте бело-голубой вымпел с изображением двух перекрещенных якорьков, над которыми было написано: «Академия наук СССР».

А спасательный катер, прощально взревев сиреной, поплыл в другую сторону — туда, где прятался за горизонтом сказочный остров Таити, который мы так и не увидим.

И на буксире за катером, покачиваясь на волнах, уходила от нас «Лолита».

Мы провожали ее взглядами, пока она не исчезла в сверкающей дали — там, где океан незаметно сливается с небом.

На следующий день за обедом Волошин торжественно объявил, что вечером после ужина там же, на палубе, под вертолетной площадкой, будут заслушаны замечания и возражения по рассказанным историям, а затем состоится присуждение премии путем тайного голосования, так что он просит всех приготовиться.

Обед прошел в непривычной тишине. Я несколько раз ловил себя на мысли, что в кают-компании чего-то не хватает.

И вдруг понял: загадочного выкрика попугая! Он как бы то и дело напоминал нам о тайне «Лолиты». А теперь уплыл вместе с нею. Жаль, попугая нам явно не хватало.

После обеда все, конечно, размышляли, какой же из выслушанных нами историй отдать предпочтение за оригинальность выдумки. Решить это было не так-то просто.

Что касается оригинальности, я, пожалуй, пальму первенства все же отдал бы рассказу Бой-Жилинского, несмотря на его зловещую мрачность. Но уж больно драматичными были переживания кока, отравившего в припадке помрачения сознания всех товарищей, побросавшего их тела за борт и ничего не помнящего об этом, растерянно бродящего по пустой шхуне, удивляясь, куда же все могли подеваться, если шлюпка на месте. Не улетели же они в самом деле на небо и не побросались за борт в припадке массового сумасшествия?

Интересно, какой истории отдадут предпочтение другие?

А какая из них ближе к истине? Это решить было, пожалуй, потруднее. Никто из нас ведь не знал пока, как и раньше, что же на самом деле произошло на «Лолите». Неужели Волошин прав, и мы в самом деле никогда не узнаем этого? Обидно.

Вечером все торопливо поужинали и поспешили на палубу.

Волошин занял место за столиком, посреди которого гордо задирал нос сверкавший, словно и впрямь из чистого золота, бюст барона Мюнхгаузена. Кому он достанется?

— Ну что же, сначала выслушаем замечания по каждому рассказу, — предложил Волошин. — Итак, первая история, рассказанная профессором Луниным: о шаровой молнии, принятой суеверными моряками за дьявола. У кого есть по ней замечания и возражения, прошу.

— У меня, разумеется, — поспешно поднялся Макаров, раскрывая блокнот.

— Ну, разумеется, у тебя! Кто же еще на «Богатыре» страдает в такой степени манией критиканства, — покачал головой Волошин.

Большие друзья, сейчас они предвкушали удовольствие поддеть друг друга, а мы — веселое представление.

— Мои замечания, — продолжал между тем невозмутимо Иван Андреевич, — общие и примерно одинаковые сразу по двум историям — и по той, что сочинил Андриян Петрович, и, к сожалению, по твоей, Сергей Сергеевич. Так что разрешите выстрелить сразу, так сказать, по двум зайцам, или, вернее, уткам. Прежде всего я хотел бы задать один вопрос. Андриян Петрович, рассказанная вами история произошла ночью? — повернулся Макаров к профессору Лунину. — И зарницы, и сияющие в темноте огни святого Эльма, вся эта чертовщина.

— Да, разумеется, ночью.

— Отлично, — кивнул Макаров и повернулся к Волошину: — И твой мираж, так напугавший их, что они покинули свою проклятую шхуну, тоже они увидели ночью?

— Ну, допустим.

— Ты, пожалуйста, не увиливай и не пытайся вывернуться задним числом. Огоньки на мачте и в каюте… Ночью?

— Ну, ночью.

— Вот вы оба и попались, — торжествующе произнес Иван Андреевич и добавил зловеще: — Только начну я, пожалуй, с тебя, Сергей Сергеевич.

— Пожалуйста, — пожал плечами Волошин. — Валяй выкладывай свои жалкие замечания. Можешь не сомневаться, я отмету их, как пушинку.

— Попробуй. Для начала я, извини за фигуральное выражение, суну тебе под нос две тарелки, согласно подписанному тобою акту, обнаруженные в кубрике на столе. Объясни мне, пожалуйста, кто обедает по ночам?

Все расхохотались.

Когда смех притих, Волошин попытался что-то сказать, но Макаров перебил его новыми ехидными вопросами:

— И кто, кроме явных шизофреников, бреется по ночам? Пишет письма в каюте, где, как помечено в подписанном тобою же акте, нет даже лампы? Не говорю уже о том, что в твоей истории, как, кстати, и у Андрияна Петровича, совершенно не нашли объяснения и другие загадочные вещи, отмеченные тобою же в акте. Зачем на палубе валялся топор — я цитирую акт: «со ржавыми пятнами на лезвии, похожими на кровяные»?

— Кок рубил им головы курицам, — поспешно сказал Волошин под общий хохот.

— Допустим, — усмехнулся Макаров. — Но откуда взялся мышьяк в пище, оставшейся на тарелках? Куда подевался молитвенник, с которым не расставался твой набожный капитан? Разве вы обнаружили его в каюте? Почему об этом не упомянуто в акте?

— Капитан выскочил на палубу с молитвенником в руках, — перебил его Волошин. — Разве я забыл упомянуть об этом? И взял его, конечно, с собой в шлюпку.

— А талисман забыл? — насмешливо спросил Макаров.

— И про приоткрытую крышку люка вы забыли, Сергей Сергеевич, — вставил Володя Кушнеренко, давно выжидавший момента.

— Побит, побит, Сергей Сергеевич! — закричали со всех сторон.

— Сдавайтесь!

— Сдаюсь, с тобой невозможно бороться, — засмеялся Волошин.

Потом, выждав, когда общее веселье немножко утихнет, Сергей Сергеевич добавил просительным тоном:

— Однако, надеюсь, почтеннейшая аудитория все-таки учтет оригинальность моей гипотезы при голосовании?

— Конечно!

— Не сомневайтесь! — послышалось со всех сторон.

— Те же самые замечания относятся и к вашему рассказу, уважаемый Андриян Петрович, — повернулся между тем Макаров к профессору Лунину. — Судовые огни на шхуне, когда мы ее встретили, ведь были погашены. И целый ряд деталей: недоеденный обед, прерванное бритье, недописанное письмо в каюте без лампы свидетельствуют, что «Лолиту» покинули днем, а не ночью. Признаете промашку?

Лунин, улыбаясь, развел руками.

— Ладно, перейдем к третьей истории: о коке, мечтавшем стать капитаном и отравившем всю команду в припадке безумия, — объявил Волошин. — Против нее, надеюсь, даже у тебя нет возражений, Иван Андреевич? Ведь твои лаборанты обнаружили в остатках пищи, привезенных с «Лолиты», если не яд рыбы фугу, как предполагал рассказчик, то мышьяк. Что ты на это скажешь?

Макаров с явно показным смирением склонил голову: дескать, крыть нечем.

Но тут неожиданно поднялась сидевшая рядом с ним его жена, Елена Павловна, и сказала:

— У меня есть возражения. Во-первых, морские рыбы содержат в себе природные соединения мышьяка, а человеческий организм способен накапливать его. Это, кстати, до сих пор мешает разрешить давнюю загадку: не был ли отравлен Наполеон? В сохранившихся до наших дней локонах его волос обнаружили мышьяк. Но в таких ничтожных дозах, что невозможно решить: пытались ли отравить императора, как считают некоторые историки, или это просто природный мышьяк, содержавшийся в рыбе, занимавшей основное место в питании пленного Наполеона на острове. Я не понимаю, ты же не мог этого не знать, Ваня, — повернулась она к мужу. — Чего ты смеешься?

— Конечно, знал, — ответил Иван Андреевич.

— Так зачем же ты устроил этот спектакль, так зловеще объявив, будто твои лаборанты обнаружили мышьяк в остатках пищи, привезенных с «Лолиты»? — возмутилась Елена Павловна.

— Чтобы подлить маслица в огонь вашей фантазии. Надо же было помочь Волошину. А все были заинтригованы, сознайтесь.

— А что касается рыбы фугу, — сказала Елена Павловна, — в здешних водах она вообще не водится, только у берегов Японии. Так что отравить ею команду ваш кок, Геннадий Петрович, не мог. Хотя справедливость требует отметить: серьезные отравления могут вызывать около трехсот видов тропических рыб. Вам нужно было выбрать такую, какие обитают здесь. Но я считаю, допущенные ошибки вовсе не снижают оригинальности вашей выдумки.

Елена Павловна села. Сергей Сергеевич хотел что-то сказать, но попросил слова наш терапевт Семен Васильевич Егоров.

Лысый, с брюшком, выглядящий в шортах совсем кругленьким, он целыми днями с деловым видом снует, точно катающийся шарик, по всему судну, хотя вечно жалуется, что у него совсем нет работы и он изнывает от безделья.

— Деквалифицируюсь я скоро с вами, — мрачно объявляет он и тут же стремительно мчится с озабоченным лицом дальше.

И говорит он быстро, напористо, деловито. Без длинных предисловий Егоров начал и теперь:

— Должен отметить, что рассказ Геннадия Петровича уязвим и с точки зрения медицины. Хотя он и выписал из справочника по неотложной помощи некоторые признаки эпилепсии и довольно ловко вставил их в рассказ, даже специальный термин «плохие дни» упомянул, главный признак этой тяжелой болезни — эпилептические припадки он предусмотрительно «забыл». Почему? Да потому, что тогда бы окружающие, конечно, знали о болезни кока и соответственно относились бы к нему как к больному человеку. — Егоров сел.

— Прошу прощения, Сергей Сергеевич, — вдруг поднялся старший механик. — Но и у меня есть замечание по рассказу Геннадия Петровича.

— Да? Любопытно. Прошу вас.

— Позвольте узнать, Геннадий Петрович, — наставив на Бой-Жилинского, как пистолет, длинный палец, спросил механик, — почему на обеденном столе, как записано в акте, обнаружены две тарелки с остатками пищи? Если кок всех отравил, как вы утверждаете, и побросал трупы за борт, то с кем же он делил трапезу перед тем, как сбежать с «Лолиты»? Почему на столе оказалась не одна его тарелка, а две? С кем он обедал?

— С привидением, — подал кто-то ехидную реплику.

Другой шутник подхватил:

— С попугаем!

Все развеселились. Волошину пришлось наводить тишину.

Потом он повернулся к секонду и, потирая руки, зловещим голосом начал:

— Ну-с, Владимир Васильевич, настало время взяться и за вас. И позвольте начать мне. Хочется расквитаться. Как говорил кто-то из древних: «Ты, Платон, друг мне, но истина дороже». Итак, позвольте у вас спросить: почему на палубе валялся топор со следами крови на лезвии?

— Вы же сами объяснили, Сергей Сергеевич, — насмешливо сказал профессор Суворов, — Повар им курам головы рубил.

— А загадочный кинжал? — сделав вид, что не слышит, продолжал наседать Сергей Сергеевич на секонда.

— Придирки! Придирки! — закричали со всех сторон. — Он же сказал: порядка не было на шхуне.

Но тут вдруг снова подал голос механик:

— А про лепешку-то из олова вы тоже забыли, Владимир Васильевич. Откуда она взялась в капитанской каюте? И какое могла иметь отношение к мине, попавшей в сети?

Секонд с обескураженным видом молча развел руками.

— А у меня, — вдруг, вставая, решительно сказал капитан и повернулся к секонду, — есть более существенное возражение, Владимир Васильевич, начисто опровергающее сочиненную вами версию. Я не случайно спросил, где и когда вы занимались обезвреживанием мин, попавших в рыбачьи сети. Дело в том, что уже с тысяча девятьсот шестидесятого года практически неизвестно ни одного случая подрыва кораблей на минах. Разумеется, кроме районов, где продолжались военные действия, — побережья Вьетнама и в других местах. Но прочие акватории давно очищены от мин. Тем более невероятно встретить блуждающую мину в здешних водах. Владимир Васильевич напрасно вас пугает. На просторах Тихого океана мины вообще никто не ставил во время второй мировой войны, только у входов в гавани. И конечно, Владимир Васильевич это прекрасно знает. Ведь знали? — снова повернулся он к секонду.

Тот встал и, понурившись, с видом провинившегося школьника молча кивнул.

— Тогда зачем же вы сочинили сказочку? — наседал на него капитан. — Как говорится: «Ради красного словца не пожалею ни матери, ни отца», так? Нехорошо.

Против замечания Аркадия Платоновича возражать, конечно, не приходилось. Но у Володи был такой виновато-смущенный вид, что всем стало его жалко.

— Но теория вероятностей ведь не отвергает такой, хотя и редкостной, возможности, Аркадий Платонович, — пряча улыбку в бороде, пришел на выручку штурману профессор Суворов. — Ведь мог же океан целых триста пятьдесят восемь лет носить в засмоленном кокосовом орехе письмо Христофора Колумба, пока оно не попало к людям. Почему же не допустить, что одну мину, поставленную где-нибудь у берегов Вьетнама, и не занесли ветры и течения в рассказ Владимира Васильевича? Мне лично он доставил большое удовольствие, как, наверное, и многим. Отличная выдумка.

— Ну что ж, — сдаваясь, пожал плечами капитан. — Я просто считал необходимым уточнить.

— Спасибо, Аркадий Платонович, — сказал Волошин. — Ну, не станем терять времени, приступим к голосованию. Выберем счетную комиссию из незаинтересованных лиц, каждый напишет на бумажке, какую историю считает самой оригинальной. Записочки сложим в эту вот кастрюлю. Пока мы перекурим, комиссия подсчитает голоса и объявит имя победителя.

В комиссию вошли первый помощник, судовой хирург Березовский и я.

Сев у столика с бюстом Мюнхгаузена, так и сверкавшим в свете ламп, мы следили, как все, подходя по очереди, бросают в кастрюлю записочки.

Любопытство мое все возрастало. Кто же из рассказчиков окажется победителем? Волошин? Профессор Лунин?

Наконец, мы начали подсчитывать голоса. И знаете, что получилось? Наибольшее число голосов получил Андриян Петрович Лунин. Под общие аплодисменты Сергей Сергеевич торжественно вручил бюст победителю.

А тем временем мы плыли все дальше, и опять началась будничная научная работа посреди пустынного океана. Снова пошла размеренная, спокойная жизнь по строгому расписанию: ранняя побудка по зычному призыву из динамиков внутрикорабельной связи: «Подъем! С добрым утром, товарищи!», потом утренний душ, завтрак, оперативное совещание, работа в лабораториях, очередная станция.

Мы изучали Великий океан, чтобы всем судам спокойней плавалось в нем. Атлантика находится под постоянным наблюдением метеорологов и океанографов и уже так хорошо изучена, что наши суда, плавающие там, теперь, в сущности, управляются единым «электронным штурманом» из Москвы. Дважды в день они передают в Москву свои координаты и сведения о погоде. Электронно-вычислительная машина быстро делает необходимые расчеты и сообщает каждому судну поправки к рекомендованному курсу — самый выгодный путь на ближайшие сутки с учетом погоды, волнения, направления ветра.

Скоро такая служба будет налажена и на Тихом океане. Ради этого и бороздят его просторы наш «Богатырь» и многие другие исследовательские суда.

Ученые занимались исследованиями, а вечерами, чтобы отвлечься, смотрели кино или собирались в «Клубе рассказчиков». Страсти еще долго не утихали, мы часто вспоминали «Лолиту» и продолжали спорить о ее тайне. Опять выдвигались самые фантастические гипотезы насчет загадочного исчезновения ее команды. Но я их приводить уже не стану. Этим можно заниматься до бесконечности, как и строить предположения о тайне «Марии Целесты», «Минервы» и других кораблей, чьим загадкам, видно, до скончания дней суждено будоражить фантазию. А что с ними произошло на самом деле — океан нам, наверное, уже никогда не откроет.

Снова мы часами стояли на носу или на корме, бездумно провожая взглядами убегающие к горизонту пенистые, постепенно успокаивающиеся валы. И, признаться, не однажды я ловил себя на мысли: а все-таки жаль, что не покачиваются вечерами за кормой, над черной водой загадочные огоньки «Лолиты».

Не раз я опять заставал на корме капитана, тоже смотревшего вдаль. В сетчатой рубашке с короткими рукавами, в тренировочных брюках и тапочках, Аркадий Платонович в такие минуты напоминал скорее бухгалтера в отпуске, а не много повидавшего капитана. Иногда он даже не замечал, увлекшись думами, что давно погасла его трубка, и посасывал ее машинально, как пустышку.

И не раз мне хотелось узнать, о чем же может думать капитан, стоя вот так на корме и глядя в воду, вспененную винтами «Богатыря»?

И вдруг однажды Аркадий Платонович словно догадался о моем желании и неожиданно произнес, бросив на меня задумчивый взгляд через плечо, и снова повернулся лицом к океану:

— Вы думаете, это Александр Грин выдумал алые паруса? Задолго до него, еще в средние века, на кораблях делали паруса яркими, цветными — алыми или синими.

— Зачем?

— Чтобы не так скучно было плавать месяцами, а то и годами вдали от дома, — не оборачиваясь, пояснил капитан. — Под серыми-то скучнее. Так что алые паруса вовсе не сказка. И придумали их моряки, не писатель.

И снова он замолчал, глядя вдаль и посапывая давно погасшей трубкой.

Что заставило капитана вдруг вспомнить про алые паруса? Может, внезапно нахлынувшая тоска по дому, по родным и близким, которых не видел он так давно? Или усталость от долгого плавания, только кажущегося спокойным и однообразным до монотонности, а на самом деле в любой момент способного прерваться налетевшим тайфуном, штормом, столкновением с полузатопленным судном в ночной темноте или какой-нибудь иной бедой, по-прежнему, как и много веков назад, подстерегающей плавающих в океане? Или просто он испытывал гордость за моряцкую выдумку, не уступающую писательской фантазии?

Расспрашивать Аркадия Платоновича было неудобно. И мне оставалось только, как и раньше, гадать, о чем же он может думать, провожая взглядом убегающие к горизонту пенистые валы.

Прошло немало времени. Наша экспедиция давно закончилась. Мы вернулись в Ленинград. Я уже был занят иными мыслями и заботами, начинал помаленьку забывать о «Лолите» и смирился с тем, что загадка ее так и останется неразгаданной.

И вдруг зимним вечером, когда наша встреча с покинутой шхуной в пустынном тропическом океане казалась уже совсем нереальной, словно пригрезившейся, мне позвонил Сергей Сергеевич Волошин и сказал:

— Ну, Николаевич, а наш друг Гастон-то Рузе все же не обманул. Прислал письмо, как и обещал. И в этом письмеце ни больше ни меньше как разгадка тайны «Лолиты».

— Не может быть! — вскрикнул я.

— Вы, кажется, меня оскорбляете недоверием? — возмутился Волошин. — Хватайте такси, приезжайте и убедитесь.

Вскоре я уже был у Сергея Сергеевича. Он провел меня в кабинет, где я увидел на столе помятый конверт с адресом на французском и русском языках и пестрыми таитянскими марками, письмо инспектора, тоже весьма измятое, но довольно объемистое, а значит, подробное, как я успел заметить с первого взгляда, — и аккуратную стопочку листов с перепечатанным переводом.

— Предупреждаю, переводил письмо один мой аспирант, — сказал Сергей Сергеевич. — В области техники подает большие надежды, прямо будущий Эдисон. Но к тонкостям и красотам родного языка, к сожалению, глуховат. Не удивляйтесь, что вам попадется немало выражений, несколько странных для француза.

— Ясно, — сказал я, склоняясь над переводом письма.

— Ну ладно, читайте, а я пойду сварю кофе. Или вы предпочитаете какое-нибудь экзотическое герба-мате, чай по-аргентински? Могу сварить и его.

Я только отмахнулся от Сергея Сергеевича, и он, посмеиваясь, вышел из комнаты. А я начал читать:

«Дорогой мосье Волошин! Дорогие дамы и господа — все, с кем я имел удовольствие так приятно и романтически познакомиться посреди Тихого океана.

Не знаю, когда доберется до вас мое послание — да и дойдет ли вообще, — но должен сказать, я виноват в его задержке лишь частично. Пожалуй, не меньше повинны и вы сами тем, что так безбожно закружили мне голову совершенно фантастическими версиями о том, куда могла подеваться команда шхуны. Потом появились и здесь местные фантазеры, не хуже ваших, якобы спасшиеся с „Лолиты“ и знающие, что произошло с ее экипажем. Разумеется, никакого отношения к „Лолите“, как выяснилось, они не имели. Всегда находятся люди, желающие попасть в газету и прославиться любой ценой. Но все равно мне пришлось проверять их выдумки, и на это, как вы понимаете, к сожалению, тоже ушло время, я все не мог вам написать.

Кстати, чтобы немножко отомстить за то „засорение мозгов“, какое вы произвели вашими сочинениями, я приведу парочку выдумок этих „очевидцев“.

Один из них, например, заявил, будто среди пассажиров „Лолиты“ оказалось несколько тайком пробравшихся прокаженных. Когда их разоблачили и, опасаясь заразы, хотели попросту вышвырнуть за борт, они подняли мятеж, устроили на судне настоящее сражение и перебили не только всех членов команды, но и остальных пассажиров. А трупы побросали за борт, акулам. Потом отметили свою победу, выпив спирту из бочонка. Но, протрезвев, испугались возмездия, сели в шлюпку и, покинув шхуну, поплыли к ближайшему атоллу, возле которого она как раз проходила.

Неплохо придумано, верно? Жаль только, следов этого невероятного побоища почему-то совсем не осталось на шхуне. Да и почему бы мятежникам, покидая судно, его основательно не пограбить? Как говорится: „Семь бед — один ответ“. А они даже золотые часы не прихватили из капитанской каюты.

Другой фантазер — из адвентистов седьмого дня — кричал на всех перекрестках Папеэте, будто он был пассажиром на „Лолите“ и стал свидетелем чуда. Несмотря на все его увещевания, матросы постоянно играли в карты, пили спирт и сквернословили. Тогда он обратился с горячей молитвой к господу, и тот услышал ее. Господь покарал нечестивцев, лишив их, как полагается, разума: побросав карты, гитару и аккордеон, все члены команды кинулись за борт. Последним с душераздирающим криком прыгнул в океан капитан, и его тут же сожрала громадная акула.

Адвентист же не пожелал оставаться на проклятом судне. Он сел в шлюпку и отдался на волю господа, который чудесным образом и доставил его благополучно домой, в Папеэте.

На мое первое же замечание, что у сочинителя этой истории ведь есть несомненное алиби, ибо, по крайней мере, десяток людей видели его в те дни, когда он якобы странствовал на „Лолите“, преспокойно шляющимся по улицам Папеэте, и на мою просьбу объяснить это противоречие наглец, нимало не смутившись, ответил: „В Папеэте находилась лишь моя телесная видимость, оболочка, душа же моя была на „Лолите“…“

Как видите, и у нас умеют неплохо фантазировать. Ну а теперь, когда я немножко расквитался, засорив вам головы нашими местными выдумками, изложу коротко мою собственную версию. Разумеется, она далеко уступает в красочности историям, сочиненным вашими учеными, но, как мне, во всяком случае, казалось, выглядит гораздо правдоподобнее и убедительнее, ибо я исходил из знания местных условий и понимания психологии местного населения, — хотя, к сожалению, весьма, разумеется, неглубокого и относительного.

Я считал, на „Лолиту“ напали пираты, не успевшие ее ограбить лишь потому, что вы их вспугнули.

Возможно, вы мне не очень поверите, но пиратство, к сожалению, процветает и поныне — особенно в проливах между бесчисленными островками Малайского архипелага (наверное, вы слышали хотя бы о знаменитой мадам Вонг). Случаются иногда нападения пиратов на суда и в наших краях, хотя, к счастью, гораздо реже.

Приведу лишь один печальный пример.

Несколько лет назад тут у нас бесследно исчезла английская шхуна „Белла“, тоже собиравшая копру, странствуя от острова к острову. Мы пробовали ее искать и на буксирном катере, и даже наняв гидросамолет, хотя он принадлежит частному лицу, заламывающему по шестьдесят пять тысяч франков за один час полета. Разумеется, были оповещены о ее исчезновении и все суда в этом районе Тихого океана. Но никаких следов шхуны обнаружить не удалось, ее исчезновение так и осталось загадкой. Решили, будто она погибла со всей командой во время тайфуна.

Только через три года японская полиция случайно арестовала двух гангстеров, подозревавшихся, кроме прочего, и в связях с пиратами. Во время допросов они, стараясь выторговать себе меньшее наказание, рассказали, будто слышали от участников этой операции, что „Беллу“ захватила одна из пиратских шаек. Они даже утверждали, что всех членов экипажа и пассажиров после ограбления перебили, кроме двух женщин — Анны Бертон и Луизы Макдорман, проданных в рабство на один из островков, служивших пиратам базой.

По наведенным справкам, две эти женщины действительно числились среди пассажиров „Беллы“, так что рассказу гангстеров, видимо, можно верить. Но названия острова, где якобы находятся в плену у пиратов несчастные женщины, они не знали или побоялись сообщить, опасаясь мести сообщников.

Мы пытались разыскать этот остров, но безуспешно. Вы прекрасно знаете, что островков и атоллов у нас тут столько, что обследовать их потруднее, чем обнаружить иголку в стоге сена.

Вероятно, жертвой пиратов стала и шхуна „Моника“, тоже исчезнувшая бесследно несколько лет назад. На ней была рация, и она поддерживала связь с портом Нумеа, куда направлялась. И вдруг связь прервалась буквально на полуслове, словно на радиста кто-то внезапно напал. С тех пор „Моника“ бесследно пропала. Вполне возможно, после ограбления она была кому-то продана пиратами и теперь преспокойно плавает, слегка переделанная и под иным именем где-нибудь в Средиземном море.

Так что, как видите, для такой версии основания у меня были. А подсказало мне ее возможность сделанное мимоходом замечание вашего второго штурмана, мосье Кушнеренко, о каком-то судне, которое он, стоя на вахте, заметил неподалеку от „Лолиты“, когда впервые обратил внимание на странности в движении этой шхуны.

Мосье Кушнеренко в совершенстве знает французский язык и весьма остроумен, так что беседы с ним доставили мне большое удовольствие, о чем я прошу вас, если можно, еще раз передать ему вместе с моей благодарностью и самыми лучшими пожеланиями. Кроме того, он еще и человек весьма наблюдательный и дисциплинированный, что чрезвычайно важно для моряка (и, несомненно, в самое ближайшее время поможет ему стать превосходным капитаном). Он не только заметил судно возле „Лолиты“, но и сделал пометку об этом в судовом журнале. А затем запомнил, что это судно после того, как „Богатырь“ направился к „Лолите“, чтобы выяснить, почему она не отвечает на сигналы и движется как-то странно, — это судно поспешило уйти, скрылось за горизонтом. Обо всем этом мосье Кушнеренко рассказал мне в беседе, которой я его утомил.

Но это-то его наблюдение, которому никто из вас не придал значения, и подсказало мне мою версию. Видимо, так поспешно скрывшееся судно было пиратским. Пираты только что напали на „Лолиту“, начали ее грабить, открыли трюм и, возможно, хлебнули немного спирта.

Свидетелей этих событий, разумеется, к сожалению, не осталось. Но вы наверняка потребуете от меня обоснования моей версии, как и от всех ваших рассказчиков, сочинивших такие занимательные истории. Следую их примеру.

Прежде всего меня заинтересовал кинжал, валявшийся на палубе. (Кстати, это вовсе не малайский крис, а непальский кукри.) Это довольно необычное оружие для наших краев.

Полинезийцы слишком ленивы и добродушны, чтобы заниматься пиратством. Стянуть что-нибудь, что плохо лежит, еще куда ни шло. А пиратство, дело для них слишком хлопотливое, да и опасное. Им занимаются в основном китайцы, индонезийцы, индийцы (в том числе и непальцы) — их немало у нас на островах.

Я исследовал наиболее подозрительные пятна на палубе. Некоторые из них оказались действительно кровавыми — от кур и животных, которых тут резали, чтобы отправить в котел.

Однако возле штурвала я обнаружил на палубе пятно от человеческой крови, пролитой совсем недавно.

Вот еще доказательства грабежа: пытались взломать денежный ящик, но не успели.

Кроме пулевой пробоины в окне капитанской каюты, я обнаружил два свежих следа от пуль в верхней части задней мачты, в так называемой грот-стеньге, стреляли тоже из пистолета двадцать второго калибра.

Капитан Френэ, даже будучи таким пропойцей, каким его изобразил в своем рассказе профессор Лунин, вряд ли бы допустил, чтобы осталась открытой крышка трюма, где находились бочки со спиртом. Ведь это был товар, и притом весьма ценный. Его наверняка оберегали. Сдвинуть крышку трюма и оставить ее незакрытой могли только посторонние — и в спешке.

Так вот что произошло, как я себе это представил.

Только пираты начали обшаривать шхуну, как вдруг появились вы.

Что им оставалось делать? Забрав всех членов команды и пассажиров „Лолиты“ к себе на борт, пираты решили на время отойти в сторону переждать, пока вы проплывете мимо. (Возможно, они даже оставили на борту одного из своих матросов. Потом, когда дело неожиданно повернулось совсем не так, как ожидалось, он незаметно прыгнул в воду и поплыл к своей шхуне, и его подобрали.) Расчет пиратов был логичным. Если бы даже с большого пассажирского лайнера, каким показалось им ваше судно, и заметили „Лолиту“, заинтересовались, почему шхуна движется так странно и не отвечает на сигналы, и даже подошли бы к ней и обнаружили, что на борту нет ни единого человека, брать бы ее на буксир, и менять курс, чтобы доставить шхуну в ближайший порт, конечно бы, не стали. В лучшем случае порадовались бы неожиданному приключению, сообщили бы в Папеэте координаты шхуны. И преспокойно поплыли дальше.

А тогда пиратам, выжидавшим на горизонте, оставалось только вернуться и без помех докончить грабеж шхуны.

Они не учли одного: что ваш „Богатырь“ был советским экспедиционным судном. И что вы пойдете даже на то, чтобы изменить курс и план научных работ и любезно отбуксировать „Лолиту“ навстречу нашему спасательному катеру.

Это спутало карты пиратов. И, проклиная вас на всех наречиях (в чем я совершенно уверен, зная немножко этот народец), они были вынуждены убраться восвояси — что не преминул отметить в судовом журнале наблюдательный и пунктуальный, на мое счастье, вахтенный штурман мосье Кушнеренко.

Команду же „Лолиты“ пираты, вероятнее всего, прикончили, как и экипаж „Беллы“, чтобы не осталось свидетелей. Так что искать капитана Френэ и его людей я считал безнадежным занятием. Свидетелей преступления наверняка не осталось.

Сознаюсь честно: я сам видел в своей версии немало уязвимых мест. Почему, например, пираты не украли часы с капитанского стола? Их так легко было мимоходом сунуть в карман. Почему вообще они, забрав членов команды „Лолиты“ к себе на борт, чтобы те не подали вам сигнала о помощи, не оставили взамен на шхуне своих людей? Те бы любезно ответили вам, что у них все в порядке, только небольшая поломка мотора, и в помощи они не нуждаются. И вы бы проплыли мимо, даже не подозревая, что столкнулись с пиратами.

Но по собственному опыту я знаю, что почти в каждой версии всегда остаются какие-нибудь пробелы, так и не нашедшие объяснения „белые пятна“ — тем более при расследовании столь необычной истории, как загадочное исчезновение экипажа „Лолиты“. На них следователю приходится закрывать глаза.

Не мог же я, согласитесь, всерьез доложить начальству одну из версий, сочиненных вашими учеными: будто моряков прогнала с „Лолиты“ шаровая молния, принятая ими за дьявола, или что всех отравил и побросал за борт рехнувшийся кок в приступе помрачения сознания, или их в шутку похитили „подводные“ пловцы? Представляете, как бы посмотрело на меня и что бы сказало мне начальство?!

Так что версия о пиратах при всей уязвимости все же оставалась, по-моему, самой реальной. Я мог доложить ее начальству, и оно бы меня наверняка похвалило за оперативность. Дело об исчезновении экипажа „Лолиты“ было бы закончено и положено в архив, к удовольствию обитающих в нем мышей.

Но я ошибся! Представьте мое изумление, когда мне вдруг неожиданно сообщили, будто в одном из кабаков Паго-Паго, на Самоа, видели Иотефа — матроса с „Лолиты“! Признаться, я сначала не поверил. Но через несколько дней, уже от другого человека, вполне заслуживающего доверия, услышал о том же.

Тогда я вылетел в Паго-Паго. И представьте: в первый же вечер в заведении мадам Куок, называемом „Голубой мотылек“, я действительно встретил этого Иотефа! Он был не только жив и невредим, но и сильно пьян. Это исключало всякие сомнения, будто передо мной призрак, ибо, насколько мне известно, никто еще не встречал пьяных привидений.

Спьяну он пытался рассказать мне сказочку о том, как на „Лолиту“ напали пираты и всех до единого перебили, а спасся лишь он один благодаря своему исключительному мужеству. Но, проведя ночь в каталажке и протрезвев, утром он рассказал мне, что же случилось на самом деле».

Сергей Сергеевич поставил на стол подносик с разлитым уже по чашкам кофе. Не отрывая глаз от рукописи, я взял чашку и продолжал читать, прихлебывая маленькими глоточками крепчайший кофе, какой умеет готовить только Волошин.

«Вы знаете, в чем заключалась наша общая ошибка? В том, что все мы, включая, к сожалению, и меня, в своих версиях о том, что произошло с командой „Лолиты“, исходили из казавшегося бесспорным предположения, будто они стали жертвами какого-то преступления или стихийного бедствия.

На самом же деле они вовсе не жертвы. Они попытались прибрать к рукам чужое добро и были наказаны: божественным провидением или судьбой — это уж волен решать каждый в зависимости от своих убеждений.

Итак, вот что рассказал мне Иотефа. „Лолита“ уже действительно заканчивала рейс и, выйдя 22 июня с острова Моране, собиралась зайти лишь на островок Рапа, чтобы сбыть контрабандный спирт, купить, если удастся, еще копры и возвращаться в Папеэте, куда они торопились к празднику 14 июля — Дню взятия Бастилии, самому любимому и веселому на наших островах.

К тому времени на шхуне оставался лишь один пассажир, севший на острове Тематанги. Он был белый, американец. Фамилия его, к сожалению, осталась Иотефа неизвестна, знает лишь, что его звали Томом.

Американец, судя по словам Иотефа, был весьма темной личностью, прожженным авантюристом и пройдохой. В покер он всех обыгрывал, так что после нескольких партий его отстранили от игры.

Он не расставался с пистолетом и хвастал меткой стрельбой. И действительно, как рассказывает Иотефа, несколько раз, выхватив пистолет, просто так, от скуки, с одного выстрела поражал чаек, появлявшихся вблизи шхуны (прошу запомнить эту деталь, она окажется весьма важной для дальнейшего).

А если чаек не оказывалось, американец стрелял просто в верхушку мачты: вот откуда на грот-стеньге взялись свежие пулевые следы, озадачившие меня и наведшие на ошибочную мысль, будто „Лолита“ подверглась обстрелу и нападению пиратов.

К сожалению, в наши места стремятся не только туристы, приносящие хотя бы немалый доход, но и всякие темные личности, а то и настоящие гангстеры, доставляющие немало хлопот мне и моим коллегам. Сейчас мы пытаемся выяснить, что это был за человек, хотя шансов, как вы понимаете, у нас маловато: обратно пропорционально количеству людей в Штатах, носящих имя Том…

Итак, старенький мотор деловито стучал. „Лолита“ спокойно плыла по океану, и на борту ее царила самая идиллическая обстановка.

Трое матросов, в том числе и наш Иотефа, всю ночь играли на баке в карты с капитаном Френэ и так увлеклись, что не заметили, как наступило утро и в лампе выгорел весь керосин. Их развлекали песенками и игрой на гитаре и аккордеоне молодой матрос Пени и Вишва, кок-непалец (ему-то и принадлежал кукри, тоже введший меня в заблуждение. Замечу, кстати, что кок не отличался аккуратностью, бросал свой кинжал и топор где попало, но вовсе не был сумасшедшим, отличался веселым нравом и неплохо готовил, по словам Иотефа).

Остальные матросы кто наблюдал за игрой, кто досыпал, валяясь на циновках. Все только что позавтракали. Рулевой Темоу томился у штурвала, завидуя игрокам. Суперкарго брился в кубрике. Отлученный от игры авантюрист сидел в каюте и начал от скуки писать письмо жене (недоконченная фраза, видимо, написана им).

Все шло тихо и мирно. Как вдруг рулевой закричал, что видит справа по борту тонущую шхуну.

Все вскочили и бросились к штирборту. Действительно, на горизонте виднелось какое-то судно, почти лежавшее на левом борту.

Капитан Френэ приказал повернуть к шхуне. Она Называлась „Санта Фе“. На палубе ее никого не было.

Френэ приказал выключить мотор, спустить шлюпку. В нее попрыгали все, включая и пассажира-авантюриста. На „Лолите“ остался лишь рулевой Темоу.

Подплыв к полузатопленной шхуне, рассказал мне Иотефа, они все осторожно взобрались на ее накренившуюся палубу. Шхуна, видимо, попала в жестокий шторм, получила пробоину. Команда, вероятно, посчитала, что она вот-вот затонет, и поспешила покинуть ее.

Но шхуна не затонула. В ее носовом, частично затопленном трюме оказались строительные материалы и доски. Они и придали судну дополнительную плавучесть. В кормовой же трюм вода вообще не попала. В нем была насыпана пшеница, а под ней обнаружили несколько мешков с котиковыми шкурами, видимо, купленными у браконьера и вывозившимися контрабандой.

Обрадовавшись неожиданной добыче, все ринулись сначала обшаривать каюты и полузатопленный кубрик, спеша забрать все, что не успели захватить матросы, покидая тонущее, как им казалось, судно.

В это время оставшийся на „Лолите“ рулевой Темоу, дурачась, как уверяет Иотефа, закричал, что требует себе тройную долю всего, что они найдут, иначе он сейчас поднимает паруса или заведет мотор и уйдет в Папеэте один, оставив их на тонущей шхуне.

Капитан Френэ прикрикнул на него и велел завести мотор и подойти поближе к тонущей шхуне, чтобы они смогли выгрузить из ее трюмов и перевезти к себе на шлюпке, что успеют. Но Темоу продолжал дурачиться, рассказывает Иотефа. Он со смехом поднял грот, делая вид, будто в самом деле хочет уплыть, оставив товарищей на полузатопленной шхуне.

Все заорали, чтобы он перестал валять дурака, спустил парус и не задерживал переправу неожиданно доставшегося груза, потому что „Санта Фе“ в любой момент может потерять остойчивость и перевернуться.

Как уверяет Иотефа, все они были абсолютно уверены, зная его веселый нрав, что Темоу только дурачится. Темоу вовсе не собирался бросить их, считает Иотефа. Он бы сделал поворот и подошел к „Санта Фе“, как требовал капитан.

Не знал этого лишь белый авантюрист. Он принял угрозу Темоу всерьез.

И нервы у него не выдержали.

Никто и опомниться не успел, как он выхватил пистолет и, потеряв всякое соображение, дважды выстрелил в Темоу!

Стрелок же он, как уже говорилось, был меткий и не промахнулся. (Вот откуда взялись на палубе, возле штурвала, привлекшие мое внимание пятна недавно пролитой человеческой крови. Но я дал им совсем иное истолкование!) Бедный Темоу схватился за простреленную грудь, отшатнулся и свалился за борт…

А неуправляемая „Лолита“ начала уходить под парусом все дальше от полузатопленной шхуны, с палубы которой матросы провожали ее ошеломленными взглядами. Они еще не могли осознать толком, что произошло, но уже понимали, что догнать на тяжелой шлюпке убегающую „Лолиту“ им не удастся…

Видите, я заразился и тоже невольно стал выражаться стилем ваших рассказчиков, так они затуманили мне голову. Постараюсь продолжать с протокольной деловитостью, более подходящей для полицейского инспектора.

О дальнейших событиях Иотефа рассказывал довольно сбивчиво, явно стараясь кое о чем умолчать или солгать. Похоже, рассвирепев, они тут же едва не выбросили за борт авантюриста, так глупо застрелившего шутника Темоу, но, видимо, побоялись его пистолета.

Потом, рассказывает Иотефа, капитан Френэ начал осматривать шхуну, чтобы выяснить, как долго она еще продержится на плаву и можно ли на ней добраться до какого-нибудь острова или атолла. Он решил, что надежнее покинуть шхуну и плыть к ближайшему острову в шлюпке.

Они взяли с тонущей шхуны только мешки с мехами, с трудом выкопав их из пшеницы, уселись в шлюпку и поплыли на северо-запад, надеясь за несколько дней добраться до одного из островков.

О том, что произошло далее, Иотефа начал уже окончательно темнить. Он уверял, будто через несколько дней белый авантюрист сошел с ума от солнечного удара и, схватив неожиданно топор, начал замахиваться на гребцов. А когда топор попытались у него отнять, он якобы взял да прорубил большую дыру в днище шлюпки. В пробоину хлынула вода, шлюпка стала тонуть. Все они очутились в воде и, держась за обломки, поплыли. Сначала плыли все вместе, но затем ветер и течения начали их постепенно относить друг от друга.

История с сумасшествием белого авантюриста вызывает большие сомнения. Но матрос упорствует в показаниях, и придется, видимо, принять его версию, поскольку других свидетелей того, что же на самом деле произошло в шлюпке, нет, во всяком случае пока.

Я подозреваю, что они просто захотели избавиться от этого пассажира, справедливо считая, что именно по его вине очутились на шлюпке в открытом море после того, как он подстрелил рулевого. Видимо, завязалась ссора, потом драка. Вполне возможно, пистолет у него отняли, и он действительно схватил топор. Но, видя, что его все равно застрелят или просто вышвырнут за борт и ему не миновать гибели в акульей пасти, он решил напоследок прихватить с собой и остальных — и в самом деле прорубил дыру в днище шлюпки.

Он только не учел, что все полинезийцы — отличные пловцы и, очевидно, знают какой-то секрет, поэтому акулы их не трогают. Наверняка американец погиб первым. А остальных, видимо, как рассказывает Иотефа, постепенно унесло в разные стороны. Во всяком случае, как он уверяет, проплыв три дня, держась за доску от шлюпки и прикрыв от солнца голову набедренной повязкой — пареу, Иотефа увидел на горизонте кроны пальм и направился в ту сторону.

Это оказался небольшой атолл с десятком кокосовых пальм. На нем, ловя рыбу, черепах, крабов, снимая кокосовые орехи, которые обеспечили бы его не только пищей, но и питьем, добывая огонь трением веток (этот метод „огненного плуга“ известен всем полинезийцам), Иотефа мог бы прожить до глубокой старости, не испытывая ни голода, ни жажды — только скуку. Но, на его счастье, примерно через неделю (счет времени местные жители ведут весьма приблизительно) он заметил на горизонте шхуну. Тогда Иотефа влез на самую высокую пальму и стал размахивать своим красным пареу, словно флагом. Его сигнал, по счастью, заметили, подошли к атоллу и спасли его.

Подобравшее его судно шло на Самоа и, конечно, не стало менять курс, чтобы доставить Иотефа в Папеэте. А ему тоже было решительно все равно, куда плыть, даже любопытно показалось повидать новые края. Так он и попал в Паго-Паго, устроился тут матросом на паром, а вечерами шлялся по кабакам, иногда спьяну рассказывая о том, что с ними произошло в океане и как убежала от них, в наказание за грехи, родная „Лолита“ после того, как проклятый сумасшедший „попаа“ подстрелил бедного шутника Темоу.

Спасшая его шхуна называлась, как он сказал, „Мауру“. Мы допросили ее капитана, и тот подтвердил, что они действительно подобрали Иотефа на безымянном атолле.

Что касается остальных членов экипажа, их судьба пока неизвестна. Вполне возможно, кто-нибудь тоже околачивается по многочисленным кабакам на Самоа, Фиджи или даже на Гавайях или плавает уже на других судах, забыв о приключении, пережитом на „Лолите“.

Или же некоторые из них, вполне возможно, сидят на одном из бесчисленных островков. Кончится тем, что они захватят подошедшую к острову какую-нибудь яхту с богатыми американскими туристами, мужчин перебьют, женщин заберут в плен, сами станут пиратами и положат основание новой колонии…

Пробовали их искать в том районе, где произошла злосчастная для них встреча „Лолиты“ с полузатопленной шхуной, даже зафрахтовав за бешеную сумму гидросамолет. Но поиски не дали никаких результатов.

Мы навели справки и выяснили, что чилийская шхуна „Санта Фе“ действительно потерпела крушение во время сильного шторма примерно за три месяца до этого у одного из островов Хуан-Фернандес. Она налетела на риф, получила пробоину, стала тонуть, и команда поспешила ее покинуть. Часть матросов погибла, остальным во главе с капитаном удалось выбраться на берег.

Шхуну же, быстро погружавшуюся на их глазах, унесло в открытый океан. Они считали ее погибшей, но, как видите, ошиблись.

Совпали и сведения о грузе, находившемся на „Санта Фе“, так что Иотефа, несомненно, не сочинил свою историю — разве лишь некоторые детали.

Мы посоветовались со специалистами, и они объяснили, что „Санта Фе“ вполне могла перевернуться и затонуть окончательно вскоре после того, как матросы с „Лолиты“, обшаривая ее, открыли трюмы. Особенно опасно, по словам специалистов, тревожить в подобных случаях именно сыпучие грузы, вроде зерна. А матросы с „Лолиты“ переворошили его, выкапывая из пшеницы мешки с мехами. Так что капитан Френэ показал себя опытным моряком, предпочтя покинуть опасную шхуну, пока она не перевернулась.

А она, видимо, действительно вскоре после этого затонула, поэтому нам и не удалось обнаружить никаких следов ее в том районе, где предположительно произошла ее встреча с „Лолитой“.

Так что, по-моему, рассказу Иотефа можно в основном верить. Однако все равно в истории „Лолиты“ остается немало темного — и, боюсь, уже навсегда.

В заключение постараюсь ответить на вопросы, какие, видимо, у вас наверняка возникнут, судя по тому, что некоторые вещи показались вам загадочными, как отмечено в акте и занимательных рассказах.

Люк трюма, где хранился спирт, как утверждает Иотефа, капитан приказал приоткрыть сам, опасаясь, как бы в нем не накопились винные пары из вскрытого бочонка. В жару это могло грозить взрывом. (Обидно, но вынужден признаться, что не учел этой тонкости, не будучи знатоком особенностей перевозки различных грузов.) В тарелки с недоеденным завтраком кок никакого яда, конечно, не подсыпал и просто не удосужился их убрать, спеша на палубу, к игрокам в карты. Брился, как я, кажется, уже упоминал, суперкарго — и действительно вроде выскочил на палубу недобритым, услыхав о появлении полузатопленной шхуны.

Нактоуз был поврежден, по уверениям Иотефа, еще прежде, несколько лет назад, когда у них на судне служил матрос, страдавший запоями и пытавшийся взломать компас, чтобы опохмелиться налитым в него спиртом.

Дырка в стекле капитанской каюты — действительно результат пулевой пробоины, но также старой, еще более давних лет, как и вмятины на денежном ящике. (Кстати, в нем оказалось около двухсот тысяч местных франков. Продав еще копру, Френэ неплохо бы заработал на этом рейсе, не повстречай, на свою беду, злосчастную шхуну и не попытайся ее ограбить.) А отверстие в двери сделали специально по приказу капитана, чтобы в помещении было бы не так душно.

Как видите, все загадки объясняются совершенно буднично и прозаически.

Да, остается еще самое загадочное: лепешка застывшего олова на жестяном подносике в капитанской каюте. Боюсь, она так и останется необъясненной. Увы, ничего не попишешь: так всегда бывает в жизни, в отличие от детективных романов, где под конец непременно разъясняются все загадки.

Происхождения загадочной лепешки Иотефа, к сожалению, не знает. Но зато он хорошо знал характер капитана и высказал предположение, кажущееся мне вполне вероятным.

Как подтвердили и другие знавшие его люди, характер у Френэ был такой, что капитан вполне мог, рассвирепев от того, что кок слишком пережарил бифштекс, взять да и расплавить на спиртовке оловянную тарелку с этим бифштексом — просто так, со злости, как швырнул он однажды за борт, по словам Иотефа, кофейник с остывшим кофе.

Не узнаем мы и о том, что это была все-таки за вторая яхта, замеченная рядом с „Лолитой“ в момент появления „Богатыря“. Возможно, такая же торговая шхуна, случайно оказавшаяся в этом месте.

Вот, пожалуй, и все. Мне остается лишь еще раз поблагодарить всех вас за помощь, какую вы оказали нам в разгадке тайны злосчастной „Долиты“, и от души пожелать вам всего наилучшего.

Искренне ваш Гастон Рузе.

P.S. Да, чтобы закончить все же эту запутанную историю не точкой, а многоточием и дать новую пищу для выдумки ваших фантазеров, сообщаю под занавес последнюю новость.

Три дня тому назад „Лолита“, проданная с торгов и приобретенная неким капитаном Гарнье, снова пропала, отправившись в очередной рейс! Мы искали ее с гидросамолета, но пока безрезультатно.

Как вам это нравится? Видно, ей уж написано на роду стать таинственной жертвой океана…»

Я отложил последний листок и посмотрел на сидевшего в кресле Волошина.

— Как вам это нравится? — повторил он слова Гастона Рузе. — Совершенно поразительная история и с неожиданной концовкой. Пожалуй, приз за достоверность и близость к истине, какой я хотел еще предложить, присуждать некому. Никто даже близко не подошел к подлинной истории, случившейся с «Лолитой». Как тут не вспомнить мудрые слова старого сказочника Ганса Христиана Андерсена: «Нет сказок лучше тех, какие придумывает сама жизнь…»

Примечания

1

Фальшборт — продолжение борта судна выше палубы, служащее ограждением.

2

Штирборт — правый борт.

3

Баком на парусных судах называют все пространство верхней палубы от форштевня до передней мачты.

4

Копра — сушеная мякоть кокосового ореха. Служит сырьем для парфюмерии и производства технических масел.

5

Подробнее о загадке «Марии Целесты» см. «Искатель» № 6 за 1967 год.

6

Кабельтов — морская мера длины, равная одной десятой морской мили: 185,2 метра.

7

«Галфвинд правого галса» означает, что ветер дует прямо или почти прямо (в пределах угла от 80 до 100°) в правый борт судна.

8

Фордевинд — когда ветер дует прямо в корму или под небольшим углом к ней.

Content

Глеб Голубев
Секрет «Лолиты»

Примечания