Микаэль Катц Крефельд

Секта

Если я пойду и долиною смертной тени,

не убоюсь зла,

потому что Ты со мной;

Твой жезл и Твой посох —

они успокаивают меня.

Псалом 22: 4

Свету моей жизни, моей вечно любимой Лис

Michael Katz Krefeld

SEKTEN

Copyright © 2015 Michael Katz Krefeld & Lindhardt og Ringhof Forlag

All rights reserved

Published by agreement with Salomonsson Agency

Перевод с датского Инны Стребловой

Иллюстрация на обложке Екатерины Платоновой

© И. Стреблова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство АЗБУКА®

1

Он взглянул на сына, который сидел рядом с ним спиной к окну, за столом. Стоял октябрь, и сад за широким окном утопал в сгустившихся сумерках. На фоне неба чернели силуэты низкорослых фруктовых деревьев. Мальчик, которому едва пошел седьмой год, зажав в кулачке вилку, елозил ею по тарелке, стараясь подцепить ломтик жареной картошки. В другой руке он держал голубую машинку с облупившимся радиатором. Глядя на сына, отец узнавал в нем собственные черты: тот же нос, те же опущенные уголки губ, те же близко посаженные глаза, которые придавали им обоим вечно задумчивое выражение. Он погладил сына по голове, и ребенок с видимым удовольствием принимал его ласку. Круглые щечки и веснушки – это у него от матери. Она хлопотала у плиты, доставая картошку из фритюрницы и раскладывая ее рядом с глянцевыми от масла шницелями, уже выложенными из фритюрницы на тарелки.

– Положить тебе горошка? – спросила она, не оборачиваясь.

– Пожалуйста, только немножко.

Он взял со стола салфетку и расстелил ее у себя на коленях, прикрыв темные брюки. Вернувшись со службы, он сел за стол не переодеваясь, оставшись в костюме и голубой рубашке, и только сменил обувь на разношенные, удобные шлепанцы из верблюжьей шерсти.

– Ну а ты? Разве ты не хотел горошка?

Мальчик энергично замотал головой.

– Почему? Ты ведь всегда любил горошек?

Мальчик кивнул и заговорил с набитым ртом:

– Ну да. Только горошины очень уж скользкие.

– Нельзя разговаривать с набитым ртом.

Он взглянул на жену, которая подала ему тарелку и, поставив на стол свою, села рядом. Она взяла кетчуп, чтобы приправить соусом картошку и шницель. Мешки под глазами и потрескавшиеся руки портили ее, она казалась гораздо старше своих тридцати двух лет. Когда они познакомились, она пленила его улыбкой, которая теперь так редко появлялась на ее лице. Странно – казалось бы, сидит дома, на работу не ходит; непонятно, откуда такой усталый вид? Он налил ей фруктовой воды из кувшина. Она кивком его поблагодарила.

Сын отложил вилку и, судя по всему, был больше поглощен машинкой, чем едой: он катал автомобильчик по узорчатой скатерти, бибикая и изображая голосом гудение мотора, постепенно прибавляя скорость; потом замолчал и, громко зевая, обогнул машинкой бокал с фруктовой водой.

– Нельзя играть за едой, – сказала мать.

– Ладно, оставь его.

Он поймал ее удивленный взгляд. Понятно, как же ей не удивляться! Ведь обычно он строго следил за соблюдением правил, включая и поведение за столом.

– Попей фруктовой воды, – с улыбкой обратился он к сыну, и тот поспешил осушить свой бокал.

– Ну как у тебя прошел день? – спросила жена.

– Спасибо, превосходно.

– Что-нибудь особенное?

– Да нет, ничего такого. Все – как всегда.

– Совсем ничего? – продолжала она настойчиво.

Он отложил прибор, снял с коленей салфетку и тщательно вытер уголки губ.

– Пожалуйста, пойми меня правильно. Я очень ценю, что ты интересуешься, как идут дела у меня на работе, но если бы я начал подробно рассказывать тебе обо всем, чем мне пришлось заниматься сегодня, или вчера, или в любой другой день, ты мало что из этого поняла бы. Поэтому разговоры на эту тему не имеют смысла.

Она заморгала и проглотила, не дожевав, кусок, который только что взяла в рот, невольно издав полупридушенный звук.

– Я же… Я же только, чтобы поговорить… Можно о чем-нибудь другом.

– Я это понял. Первое, что ты сказала. Но не лучше ли нам помолчать?

Женщина ничего не ответила, но заторопилась с едой, как будто спешила уничтожить все, что было на тарелке, чтобы поскорее покончить с обедом. И хотя она поглощала пищу как-то уж очень некрасиво, сегодня он решил воздержаться от замечаний. Он снова принялся за еду, обратив взгляд на сад за панорамным окном. Он всматривался в плодовые деревья, которые, казалось, тоже пристально глядели на него. Они словно бросали ему обвинение. В саду было тихо, ни ветерка, но ему чудилось, что деревья шевелятся и, глядя на него, качают головами. Он встал, чтобы задернуть занавески, и вдруг за спиной что-то загремело. Это у жены из рук вывалились нож и вилка и со звоном упали на тарелку. Она покачнулась на стуле и, тяжело дыша, схватилась за голову. Ее шея задергалась, словно женщина пыталась что-то сглотнуть. Неверным движением она потянулась к бокалу, и тот опрокинулся. Содержимое растеклось по скатерти темным пятном.

– Из… вини… – выдавила она, запинаясь.

Стараясь держать голову прямо, она перевела взгляд на сына. Мальчик лежал, безжизненно уронив голову на стол, его пальцы все еще сжимали в кулачке голубую машинку.

С невнятным восклицанием женщина посмотрела на мужа. Он спокойно выдержал ее взгляд, не переставая жевать.

– Ничего страшного. Иди и ложись спать.

Она так удивилась, что воззрилась на него с раскрытым ртом. Ее взгляд упал на его нетронутый бокал с соком.

– Что такое… Что такое ты сделал? – Пошатнувшись, она взмахнула рукой, стараясь удержаться, но не смогла и, как мешок, сползла со стула и осталась лежать на линолеуме.

Он перегнулся через край, чтобы посмотреть, что делается на полу, и пожевал губами, разглядывая жену. Она лежала с вытянутой рукой, напоминая пловчиху во время заплыва, хотя его жена никогда не занималась спортом да и, как человек, выросший в деревне, вообще вряд ли умела плавать.

Покончив с обедом, он встал и подошел к широкому окну. Несмотря на то что облетевшие деревья утонули во мраке, он все же задернул длинные занавески. Убрав со стола, он выбросил недоеденные остатки в ведро для отходов. С его собственной тарелки скатилось несколько забытых горошин, и он нагнулся, чтобы собрать их с пола. Сын был прав: горошек очень неудобная штука и с горошинами трудно управиться. Он пожалел, что им довелось так мало времени провести вместе. Но время истекло. Он сунул грязную посуду в моечную машину и включил огонь под фритюрницей на полную мощность. Затем вернулся к столу и взял на руки мальчика. Ребенок недовольно застонал, но не пришел в сознание – он находился под действием морфина. С ребенком на руках он вышел из кухни и понес его через длинную гостиную в спальню. Сначала он хотел отнести его в детскую, но передумал, решив ввиду сложившихся обстоятельств взять его к себе. Уложив ребенка на середину двуспальной кровати, он снова направился в кухню. От фритюрницы шел дым, и пахло горелым. В следующий миг пары перегретого масла вспыхнули, из фритюрницы взвились языки пламени и начали лизать стену. Напрягая силы, он поднял с пола жену. Она оказалась тяжелее, чем он думал. Оставив позади полыхающий огонь, который, охватив навесные шкафы, продолжал распространяться с большой скоростью, он перенес жену в спальню и уложил на кровать рядом с мальчиком. Он снял с них обувь, но одежду не тронул. Их руки он сложил на груди, как у покойников. Присев на кровать, он снял шлепанцы и носки, затем стащил с себя и кинул на пол пиджак и лег сам вместе с женой и сыном. Он закрыл глаза и попытался успокоиться. Это ему не удалось. Он хотел было встать и налить себе стакан фруктовой воды с морфином, но решил, что это будет трусостью. Страх перед пламенем представлялся ему заслуженным испытанием. Так же как и боль, когда он будет заживо гореть в полном сознании. Вскоре он закашлял от дыма, который серым ковром расползался по полу. Он слышал, как трещит огонь, перебираясь из кухни в другие помещения. Пожар бушевал, охватывая гостиную. Бежал понизу, пожирая паркет и дотягиваясь до навесного потолка. Должно быть, пламя уже охватило картины на стенах; одна из них, дорогая, принадлежала кисти Хеерупа, а сейчас огонь, наверное, добрался до рояля фирмы «Хорнунг и Мёллер» и превращает его в кучу головешек. Удушливый дым ел ему глаза, хотя он держал их закрытыми, забивался в глотку и не давал дышать. Он сожалел только об одном: что оставил на работе прощальную записку. Но тогда этот поступок казался ему единственно правильным. Потому что так полагается делать, когда ты принял подобное решение. Здесь есть свои правила, подобно тому как существуют правила поведения за столом или вот сейчас, когда он укладывался сам и укладывал свою семью. Определенные правила регулируют даже то, как обращаться с непослушными горошинами на тарелке. Кому, как не ему, было знать, что все в мире подчиняется системе.

2

Кристиансхавн, август 2014 года

Радиоведущий, представившийся как Тедди К., сообщил, что метеорологи из Датского метеорологического института предупреждают: нынешний день, возможно, окажется самым жарким днем этого лета. Было еще только половина одиннадцатого, но Томас Раунсхольт не сомневался, что метеорологи не ошиблись, хотя пронзительный голосишко Тедди К. звучал совсем не убедительно. В стареньком «ауди» Томаса все стекла были опущены, майка на нем промокла от пота. Тут радиоведущий объявил рекламную паузу, и Томас автоматически убавил громкость. Он с удовольствием выключил бы приемник, однако, проездив целую неделю на автомобиле, который ему предоставил заказчик, так и не разобрался, как это делается.

Пропустив вперед два автомобиля, Томас следовал за черным «порше-кайен», лавирующим в потоке машин. У водителя «порше» тоже были опущены все стекла, и из салона гремела музыка в стиле хип-хоп. Когда «порше» свернул на улицу Упландсгаде и, проехав немного, направился к парковке у магазина «Супер-Бест», Томас включил поворотник и свернул туда же.

Просторная парковка была почти пустой, и «порше» проехал к размеченным местам поближе к входу. Томас заехал в дальний ряд и остановился, развернувшись в сторону «порше». Он поискал глазами видеокамеру, которую сам положил где-то рядом с собой, а теперь не находил.

– А ну-ка, Мёффе, давай подвинься! – сказал он, отодвигая разлегшегося рядом на пассажирском сиденье упитанного английского бульдога. Обнаружив камеру под брюхом у собаки, он просунул туда руку и потянул.

Мёффе обиженно заворчал.

– Нечего ругаться, а то, смотри, оставлю в следующий раз дома! – сказал Томас, откидывая видоискатель. Камера автоматически включилась и заработала. Томас приподнял ее ровно настолько, чтобы объектив выглядывал над приборной доской. Камера зажужжала, автоматика настроила фокус. Томас сделал «наезд» на «порше» и нажал на кнопку «съемка». Со стороны пассажирского сиденья из машины вылез лысый толстяк лет сорока пяти в ковбойских шортах и кожаном жилете с надписью на спине; на шее у него был надет ортопедический воротник, не дававший поворачивать голову. Затем открылась дверца водителя, и из нее выскочила крупная женщина плотного сложения с длинными платиновыми волосами, руки и плечи у нее, как и у мужа, были сплошь покрыты татуировкой. В первый момент Томасу показалось, что татуировкой украшено и ее лицо, но потом он разглядел, что это синяк под глазом. Муж сказал ей что-то громким голосом, но Томас не расслышал слов. В следующую минуту женщина открыла заднюю дверцу и вытащила из машины мальчишку лет десяти, по сложению похожего на родителей. Он играл на планшетнике и был совершенно поглощен этим занятием. Отец сунул мальчишке монетку и ткнул пальцем в сторону навеса, под которым стояли выстроившиеся в ряд тележки для товаров. Мальчишка не торопился выполнять поручение, и жена сама пошла за тележкой, что-то недовольно буркнув. Муж в ответ только пожал плечами и показал рукой на свой воротник. Томас продолжал снимать, как семейство двигалось в сторону магазина, до тех пор, пока они не скрылись внутри за автоматическими дверями.

– На часах, – сказал Томас, бросив взгляд на встроенные в приборную доску электронные часы, – десять часов тридцать восемь минут. Продолжаю наблюдение за Карстеном Нильсоном с семьей, проследовав за ними до магазина «Супер-Бест» на Амагере. По-прежнему ничто не указывает на то, что объект наблюдения симулирует травму.

Томас выключил камеру и вышел из машины. Мёффе проводил его внимательным взглядом.

– Сиди тут. Возможно, тебе повезет и, когда я вернусь, тебе перепадет что-нибудь вкусное.

Пес фыркнул и снова положил голову на лапы.

Томас направился к входу, прикрывая видеокамеру перекинутой через локоть курткой. У него не было особых надежд на то, что Карстен в общественном месте совершит глупость, которая докажет, что он собирается мошенническим путем получить со страховой компании компенсацию за травму в размере сорока пяти процентов от страховой суммы, что в денежном выражении составляет без малого два миллиона крон. Страховой полис был подписан за три недели до заявленной автомобильной аварии, единственным свидетелем которой был водитель, виновный в происшествии. Настораживало то обстоятельство, что водитель оказался членом того же байкерского клуба, что и пострадавший Карстен Нильсон, и пару лет назад тоже получил страховое возмещение при похожих обстоятельствах. Томас работал над этим делом уже больше недели, и если сегодня ему не удастся зафиксировать на видеокамеру что-нибудь разоблачающее Карстена как симулянта, то этот молодчик, заслуживший среди рокерской братвы прозвище Крыса, сорвет желанный куш.

Миновав стеклянную дверь, Томас прошел вглубь супермаркета, где царила приятная прохлада. В зале почти не было посетителей. Томас взял корзинку и для вида кинул в нее две-три пачки первых попавшихся товаров. Возле длинных холодильных прилавков он догнал семейство Нильсонов с полной тележкой покупок. Томас пошел следом за ними по магазину, держась на несколько шагов позади. Нагруженную тележку толкала перед собой женщина, а Карстен плелся за нею, стуча деревянными подошвами летних сандалий. Лицо у него было распаренное, и он то и дело хватался за воротник, который не давал ему повернуть голову. Каждый раз, когда нужно было посмотреть направо или налево, ему приходилось поворачиваться всем туловищем. Эти движения придавали ему вид робота, исполняющего брейк-данс. Когда они дошли до отдела, где продавались напитки, Карстен ткнул сынка в бок и велел ему взять упаковку «слоников».

– Сам возьми, – буркнул мальчишка, не отрываясь от планшетника.

Карстен вырвал у него из рук планшетник и, нагнувшись, приблизился почти вплотную к его лицу:

– А ну сейчас же отдай! Отдай, говорю, эту дрянь! – заорал на сына Карстен, налившись краской.

Покосившись на планшетник и убедившись, что тот находится вне пределов досягаемости, сын шагнул к полкам и протянул руку за упаковкой бутылок из первого ряда. С усилием он вытянул одну.

– Ой, пап, она же тяжеленная!

– Сказано тебе – «слоники»! – рявкнул Карстен и ткнул пальцем в упаковку пива со слонами. Мальчишка отпустил первую коробку, поплелся, куда было указано, и достал нужную. Мать подхватила с другой стороны, и в четыре руки они уложили упаковку в тележку.

Они отошли от полок, и Томас проводил их глазами. Он уже знал, что Карстен, хотя и не блистает умом и его ай-кью не превышает среднего уровня даже среди рокеров, все же достаточно сообразителен, чтобы не рисковать понапрасну страховой премией. Томасу, в общем-то, было наплевать на убытки страховой компании и даже на бонус, обещанный за разоблачение мошенника адвокатом, на которого Томас сейчас работал, просто он не мог стерпеть, что этот Карстен того и гляди обведет его вокруг пальца и оставит в дураках. Томас на дух не переносил татуировки и надписи на спине. Он достаточно насмотрелся на таких негодяев, отправляя их за решетку, когда еще служил в специальном отделе полиции. Черта с два он допустит, чтобы эта крыса Карстен, этот наглец, плюющий на все и вся, награждающий жену фингалами, без всякого на то права огребал деньги, – ни шиша он не получит!

Бросив корзинку, Томас поспешил к выходу. На парковке он достал из кармана монету и направился к навесу, под которым в два ряда, штук по десять в каждом, стояли тележки. Оставив куртку с капюшоном и камеру лежать на асфальте, Томас протиснулся в узкий проход между рядами. Подобравшись к последней тележке, он опустил в щель автомата монетку и высвободил весь ряд. Упершись одной ногой в заднюю стенку навеса и потянув за ручку тележки, которая стояла с краю, он с усилием толкнул их все. Вереница тележек со скрипом сдвинулась с места и медленно поехала. Томас подтолкнул тележки сбоку, и они развернулись, наезжая сзади на «порше».

В этот миг в дверях магазина показалось выходящее из супермаркета семейство. Карстен поторапливал жену, которая везла гору покупок. Томас бросил взгляд в сторону входа: до того момента, когда Карстен вывернет из-за угла и увидит, чем занимается Томас, оставались буквально считаные секунды. Поднатужившись, Томас изо всех сил пихнул тележки в сторону «порше», так что они перегородили выезд с парковки. Не медля ни секунды, он подхватил видеокамеру и куртку и бросился к своей машине.

– Привет, Мёффе, – сказал он, садясь.

Пес зевнул и перевалился на бок, подставляя живот, но Томасу было не до собаки, он уже слышал громкую ругань Карстена, его голос разносился на всю стоянку. Устроившись на водительском сиденье, Томас включил видеокамеру. Поймав в объектив Карстена, он начал съемку.

Карстен метался взад и вперед, как разъяренный бык, жена и сын беспомощно наблюдали за ним. Вереница тележек, наткнувшись сзади на «порше», протянулась до навеса. Все выглядело так, словно кто-то из работников магазина хотел их собрать, но его не вовремя оторвали от дела. Тележки загородили подход к машине, поэтому даже если бы Карстен захотел воспользоваться автомобилем как тараном, ему это не удалось бы.

Карстен потребовал, чтобы жена и сын убрали тележки. Они без особого энтузиазма попробовали сдвинуть их, но, несмотря на громкие понукания Карстена, сил им на это не хватило. Карстен быстро огляделся и, увидев, что рядом никого нет, стал тоже толкать одной рукой. Это не помогло. Тележки не стронулись с места. Жена начала демонстративно посматривать на часы. Сквозь открытое боковое окно Томас услышал отдельные слова – речь шла о том, что ей пора на маникюр. И тут в разгар перебранки сынок вдруг уронил свой планшетник на мостовую. Обнаружив, что экран разбился, он заревел во весь голос. В яростном возбуждении побагровевший Карстен сорвал душивший его воротник.

– Черт бы вас побрал! – гаркнул он и сам взялся за дело.

Продолжая снимать, Томас почесал Мёффе живот. Этот фильм, пожалуй, потянет на «Оскара» или хотя бы на бонус!

3

На экране компьютера замелькали кадры снятого утром фильма. Несмотря на невысокое разрешение и неточную цветопередачу, изображение Карстена Нильсона получилось хорошо узнаваемым. Ортопедический воротник болтался у него на шее, словно детский слюнявчик, в то время, как он бодро ворочал вереницу тележек.

– Прямо-таки чудесное исцеление – полное восстановление двигательного аппарата! – иронически прокомментировал адвокат Ломан, сложив руки на круглом, как шар, животе, на котором чуть не лопался кардиган.

Семидесятилетний Ломан смотрел видеозапись, сидя за громоздким письменным столом в своем маленьком, прокуренном до желтизны кабинете.

– Да уж. А страховая премия только что стала равна нулю, – подхватил стоящий рядом с его креслом Томас. – Вашему клиенту не на что жаловаться.

– Еще бы! Удачно, что тележки, как по заказу, загородили ему проезд, – сказал Ломан, указав пальцем на экран, где Карстену наконец удалось убрать с дороги помеху. Он отодвинул тележки от своего автомобиля и оставил их поперек выезда со стоянки перед машинами, стоявшими по другую сторону навеса. Очевидно, его совершенно не заботило, что тележки теперь будут мешать другим.

– Случается порой такое везение, – усмехнулся Томас, потирая левую руку, забинтованную выше запястья.

Взгляд Ломана, оторвавшись от экрана, впервые остановился на повязке.

– Что это у вас с рукой?

– Так, пустяки. Слишком далеко высунул из окна.

– Из окна?

– Скоро пойдут эти кадры, – сказал Томас, кивнув на экран, и, обойдя стол, уселся в потертое кожаное кресло.

Ломан приник к экрану, на котором Карстен, крича на жену и на сына, возвращался к машине. Он хотел снова надеть на шею воротник, но от возбуждения никак не мог с ним справиться. Наконец ему на помощь пришла жена, и Карстен нехотя позволил ей застегнуть воротник. Тут его взгляд впервые упал на «ауди», в котором сидел Томас с видеокамерой. Рука Карстена вытянулась прямо в сторону объектива.

– Черт! – послышалось восклицание Томаса, произнесенное в самый микрофон.

Судя по заплясавшим кадрам, Томас резко отбросил камеру, и она объективом кверху приземлилась на приборной доске. На видеозаписи было видно, как Карстен устремился к машине. Послышалось звяканье ключей и брань Томаса, заводящего двигатель. Когда автомобиль наконец тронулся, Карстен схватил одну из деревянных сандалий, в которые был обут, и запустил ею в лобовое стекло, оно пошло сетью трещин. Взвизгнули тормоза, – это Томас попытался дать задний ход.

– Ой, моя… моя машина! – охнул Ломан, не отрываясь от экрана. – Что он себе позволяет!

– Если б я знал, что он так метко бросает, я бы припарковался подальше, – виновато промямлил Томас. – Я, конечно, заплачý за стекло.

Ломан на секунду повернулся к нему:

– А что там было с вашей рукой?

– Смотрите дальше, – сказал Томас, махнув в сторону экрана.

Ломан снова повернулся лицом к экрану. Томас наконец включил заднюю передачу и нажал на газ. Фигура Карстена на экране быстро уменьшалась. Издалека донесся его голос, он кричал:

– Джанго! Да спустите же Джанго, черт возьми!

В следующий момент на экране появился сын Карстена, открывающий заднюю дверцу «порше», из багажного отделения выскочил белый питбуль. Карстен крикнул «фас», указав собаке на Томаса, который в это время давал задний ход. От резкого движения камера развернулась на Томаса, включавшего первую скорость. Томас далеко высунулся из бокового окна, так как сеть трещин на лобовом стекле не позволяла ничего разглядеть впереди. В тот же миг к открытому боковому окну подлетел питбуль и, подпрыгнув, вцепился зубами Томасу в предплечье. Томас вскрикнул и попытался отдернуть руку, выезжающий со стоянки автомобиль вильнул в сторону. На пассажирском сиденье рядом с Томасом поднялся Мёффе и сипло залаял на бойцовскую собаку. Заметив Мёффе, питбуль отпустил Томаса, чтобы броситься на бульдога, но не удержался в окне и свалился на асфальт. Томас нажал на газ, видеокамера упала с приборной доски на пол. Экран стал черным, но из динамика все еще слышался голос ругающегося Томаса. Ломан выключил компьютер и откинулся на спинку кресла.

– Вы показались врачу? Это же может грозить столбняком.

– Ничего страшного, – сказал Томас.

– Стоит подать иск о возмещении ущерба. Вы вели съемку в публичном пространстве, на улице, так что все было совершенно законно.

Томас отрицательно мотнул головой:

– Не стоит. Я бы тоже не обрадовался, обнаружив, что кто-то ведет за мной слежку и снимает на камеру. Тем более если бы это грозило потерей двух миллионов.

– Вы все шутите, – сказал Ломан. – Хорошо, что с вами был Мёффе, без него вы не отцепили бы эту псину.

Томас посмотрел на Мёффе, который спал у его ног на потертом персидском ковре.

– Да, он все еще молодец, не утратил сторожевых навыков. А за лобовое стекло я, как сказал, заплачу.

Ломан небрежно махнул рукой:

– Это будет записано заказчику в счет производственных расходов. Учитывая, какую сумму мы сэкономили страховой компании, они вполне могут это оплатить. Хотите шерри? – С этими словами Ломан направился к столику, на котором стоял поднос с напитками.

– Нет, спасибо.

Ломан налил себе рюмку:

– Почему не побаловать себя иногда, чтобы скрасить серые будни!

– Как вы думаете, когда можно будет получить гонорар?

– Подойдите к фрекен Маллинг, – сказал Ломан, кивнув в сторону двери, ведущей в маленькую приемную. – Она прямо сейчас выпишет вам чек.

Фрекен Маллинг была секретаршей Ломана и работала в его конторе с первого дня. Ни он, ни она так и не завели семьи, и, глядя на обоих, трудно было понять, какие между ними отношения, ибо вели они себя как давно женатые супруги.

– Спасибо, – кивнул Томас.

Деньги были ему сейчас весьма кстати.

Он уже направился к выходу, но Ломан остановил его жестом:

– Ну что вы как на пожар! Не спешите. Мы еще не все обсудили.

Томас тяжко вздохнул. С тех пор как Ломан перестал вести судебные дела, а брался только за те, что можно было решить, не выходя из конторы, он скучал по публичным выступлениям и хватался за любую возможность поговорить, так что мог уморить разговорами всякого посетителя. За лето, пока Томас работал на него, проводя разные расследования, Ломан успел уже несколько раз прокрутить весь репертуар историй о выигранных процессах.

– Однажды я вел дело, в котором клиент утверждал, что ограбил банк в состоянии помрачения рассудка…

– Но загвоздка была в том, что, кроме этого банка, он ограбил двадцать восемь других, – закончил за него Томас.

– Неужели я вам это уже рассказывал? – удивился Ломан и пригубил рюмку. Он был явно разочарован тем, что Томас не проявил интереса к беседе. – Да-да, – вздохнул Ломан. – Так на чем мы остановились? – спросил он, усаживаясь в кресло.

– На моем гонораре, – ответил Томас, примирительно улыбнувшись Ломану.

Вообще-то, он ничего не имел против Ломана, но сейчас ему неохота было составлять старику компанию. Он бы и сам с удовольствием выпил, но только не шерри, а пива.

– Нет, о гонораре мы все сказали. Тут речь о новом деле. Вот что нам надо обсудить. Оно не такое кусачее, как это, – сказал он, кивая на перебинтованную руку Томаса и улыбаясь своей шутке. – Наклевывается хороший заработок. Работы будет по меньшей мере на две недели.

– Нет, спасибо. Меня это не интересует.

– Откуда такая уверенность, если я даже не успел ввести вас в курс дела?

– Потому что я…

– Это работа на большое, солидное датское предприятие, связанное с электроникой. У них начались утечки из банка данных. Я не могу сказать вам, как оно называется, пока вы не дали согласия, но это слово похоже на «биологию», только без «логии», а вместо «и» там «е».

Ломан снова улыбнулся и подмигнул: дескать, вы же меня поняли.

– Нет, Ломан, мне больше не интересна такая работа. На какое-то время это было очень кстати… то есть я хотел сказать…

– Это что, из-за сопутствующих неприятностей? – спросил Ломан, указывая на повязку.

– Да нет. Поверьте, это пустяки по сравнению с тем, с чем мне приходилось сталкиваться.

– Ну, так в чем дело? Чего вы так испугались? – Судя по тону Ломана, это явно была попытка поймать Томаса на крючок.

Томас улыбнулся:

– Я не испугался. Просто эта работа не по мне.

– Она вроде бы ничем не отличается от того, чем вы занимались, когда служили в полиции, только с той разницей, что тут за нее платят хорошие деньги.

– Деньги действительно неплохие. Но одно дело – сыск, а другое – подглядывание в замочную скважину. Не хочу я больше совать в это нос.

– Но у вас так хорошо получается. Лучше, чем у всех других сыщиков, которых я нанимал. Когда вас рекомендовал Йонсон, я сперва сомневался. Надеюсь, вы не обидитесь, что я так сказал.

– Нисколько. Я бы и сам не взял товар, который нахваливает Йонсон. Тем более такой, как я.

Ломан приподнял рюмку, словно чокаясь с Томасом.

– Но как бы там ни было, Ломан, я говорю «нет». – Томас встал с кресла, и одновременно с ним поднялся с ковра Мёффе.

– Все-таки подумайте. Больно уж вы, молодежь, все нетерпеливые!

– Я не так уж молод и подумать успел, – сказал Томас и направился к двери.

– В таком случае я вынужден назвать заказчика, раз вы иначе не понимаете, какой эксклюзивный заказ от вас уплывает.

Ломан повертел рюмку, выдерживая театральную паузу.

– Вы собираетесь отказаться от заказа, который исходит от «B & O».

– Это я и так уже понял, и они прекрасно обойдутся без меня.

Томас попрощался и ушел.

4

Над гулом голосов в кафе «Морская выдра» из старенького музыкального автомата «Вурлитцер» неслась песня «Unchain my heart»[1], исполняемая хриплым голосом Джо Кокера[2]. Стойку бара густо облепила пришедшая потусоваться молодежь; завсегдатаи постарше, сидя за столиками, пили пиво, большинство посетителей курили, и в воздухе плавали густые облака сизого дыма.

Томас явился в «Морскую выдру» пораньше, и ему удалось найти свободное место в конце стойки. Зато он и выпить успел больше других посетителей и потому порядком охмелел – сильнее, чем рассчитывал.

Оглядывая стойку, Томас заметил, что двое молодых барменов, которых Йонсон нанял себе в помощь, еле справлялись, – слишком много набилось народу.

– Никак остальные бары сегодня бастуют? Чего это все сюда повалили? – спросил Томас, обернувшись к Йонсону.

Йонсон, едва успевавший мыть бокалы и обслуживать клиентов, поднял на него взгляд:

– Шутить изволишь, Ворон?[3] Разве ты не знаешь, что нас называют «бурым золотом»? Не читал, что ли, местную газетку? – Отложив полотенце, он взял своей огромной клешней хрупкую кофейную чашечку.

Томас помотал головой:

– Руки не доходят. Мёффе их сразу рвет.

Йонсон опорожнил чашку и налил себе новую.

– В «Кристиансхавнском листке» напечатали целую статью о местных питейных заведениях. Нынче мода на изысканные и укромные.

– Уж «Морская выдра» никогда не славилась изысканностью и модным антуражем.

Йонсон насупился:

– Если бы я угощался в кредит, я постарался бы шутить так, чтобы и другим было смешно.

Томас допил пиво и опустил пустую бутылку перед Йонсоном:

– Дай-ка еще одну.

Йонсон достал из ящика новую бутылку «Хофа» и откупорил.

– Ломан говорит, ты больше не хочешь на него работать?

– Сплетни разносятся быстрее ветра.

– Он сам мне сказал. Заходил тут, играл в бильярд с Викторией.

– Ну и играл бы себе. Чего языком молоть! – Томас глотнул из бутылки. – Я же не нанимался к нему на постоянную работу. Расследовал несколько дел, вот и все.

– Нехорошо все-таки вот так – взял и ушел.

– А он что, жаловался? – спросил Томас и развел руками. – Я только что, рискуя жизнью, сберег для его клиента два миллиона, – сказал Томас, показывая перевязанную руку.

– Да нет же! Ломан был очень доволен твоей работой. – Наклонившись могучим торсом над прилавком, Йонсон придвинулся к Томасу. – Дельце-то и для тебя обернулось хорошим заработком. Ломан говорит, ты вроде как не внакладе.

Томас пожал плечами:

– Я согласился поработать в летнее время, а лето вон уже почти прошло.

– У тебя есть другие дела?

Томас отрицательно покачал головой.

– Вот и я об этом. Так почему бы тебе еще у него не поработать, глядишь, наберешься нового опыта.

– Какой там опыт! Разве это работа – заглядывать в замочную скважину! Дай обезьяне видеокамеру, и она бы с ней справилась.

Йонсон пожал плечами:

– Непохоже, что у тебя такая уйма предложений, что можно привередничать.

– У меня все нормально.

Томас никак не мог понять, о ком Йонсон беспокоится – о нем или о Ломане, или это для самого Йонсона дело чести. Ведь познакомил его с Ломаном Йонсон. Томас не знал, какие отношения связывают двух упрямых стариков, ему было известно только, что когда-то в незапамятные времена Ломан оказал Йонсону юридическую и финансовую помощь при покупке «Морской выдры». С тех пор Ломан владел небольшой долей в его предприятии, а среди старожилов Кристиансхавна считалось, что Ломан и Йонсон вроде как побратимы.

Тут к бару протиснулась молоденькая девушка и уселась рядом с Томасом. Широко улыбнувшись Йонсону, чтобы привлечь его внимание, она, выпятив нижнюю губу, подула себе на разгоряченный лоб, так что затрепетала челка. Томас старался не слишком пялиться на ее груди, туго обтянутые белым топиком, но она перехватила его взгляд, прежде чем он успел его отвести.

– Камилла, – представилась девушка, протягивая ему руку.

Томас пожал ее руку, осознав внезапно, как она молода.

– Хочешь, пойдем сыграем в Мейера?[4]

– В Мейера? Спасибо, Карина, но я слишком пьян, чтобы играть.

– Камилла, – поправила она и похлопала его по плечу.

– Прости, но я не рискну.

– Боишься проиграть? – бросила она кокетливо и расплатилась за бутылки пива, которые выставил перед ней Йонсон.

– Нет, боюсь, как бы не наделать глупостей.

Девушка улыбнулась и сгребла в обе руки пять бутылок.

– Ладно, если передумаешь, спускайся к нам.

В следующий миг она исчезла в толпе, но тут же вынырнула у одного из столиков возле музыкального автомата.

– Я же говорил, что бурое золото теперь поднялось в цене. Даже у тебя появились какие-то шансы с прекрасным полом, – сказал Йонсон. – Хорошенькая девчушка.

– Хочешь сказать – молоденькая. Ты и тут пытаешься меня сторговать?

– Нет уж. Тут можешь сам похлопотать, если хочешь. – Йонсон стал протирать новый бокал, не замечая жаждущих посетителей у стойки, которые тщетно старались привлечь его внимание.

– А кстати, ты знаешь Роберта?

Томас покачал головой:

– Это имя мне ничего не говорит.

– Он у меня тут бывает. Роберт. Старый боксер из «АИК»[5]. Когда-то давно был его спарринг-партнером. Жесткий удар, ничего не скажешь. Во всяком случае, так было в те времена.

– Похоже, старая списанная галоша. Ну, так что этот Роберт?

– Он работает в охране, держит собственное небольшое агентство, там всего несколько сотрудников. Я мог бы спросить, нет ли у него какой-нибудь вакансии. Бывший полицейский вроде тебя там бы вполне пригодился.

Томас поставил на стойку бутылку и недоуменно воззрился на Йонсона:

– В охранники? Ты хочешь, чтобы я расхаживал по Амагер-центру при галстуке и с дурацкой нашивкой на рукаве?

– А что в этом плохого? У Роберта бывает и работа сторожа. Ночная работа – это уж точно для тебя, – по крайней мере, не будет повода оскорблять людей.

Томас опустил глаза и покачал головой:

– Слушай, Йонсон, давай договоримся. Ты больше не будешь подыскивать мне работу. Я прекрасно справлюсь с этим без твоего участия.

Сунув руку в карман, Томас достал купюру в пятьсот крон и выложил ее на стол.

– Можешь рассчитаться завтра.

– Нет уж, спасибо.

Йонсон пожал плечами и забрал купюру. Вскоре он принес сдачу.

– Только иди-ка ты домой.

– Об этом мы еще подумаем.

5

Ведя Мёффе на поводке, Томас шел через Ратушную площадь в сторону Вестербро. Несмотря на поздний час и середину рабочей недели, на улице было людно. Светлая ночь выманила народ погулять: всем, как и Томасу, хотелось, чтобы день продлился подольше. По пути ему попалась толпа туристов, направлявшихся к главному входу «Тиволи». Проходя по улицам Кристиансхавна, он еще оттуда наблюдал полночный фейерверк, устроенный в старинном парке развлечений и осветивший небо над городом вспышками огней и залпами разноцветных ракет. Прогулка взбодрила Томаса, и хмель прошел, вернее, почти прошел, сгладились неприятные ощущения. Томас уговаривал себя, что этот поход – обычная прогулка на сон грядущий, но в душе понимал, куда его понесло после выпитого пива. В старый центр на Вестербро, туда, где раньше была его работа и где неприступным фортом высилось среди вражеской территории здание Центрального полицейского участка. Туда, где он служил в специальном подразделении, занимая должность заместителя начальника, и где он наизусть знал все дворы и переулки, все подвалы, бордели и наркопритоны. Он знал поименно всех мелких распространителей наркотиков и всех шлюх – во всяком случае, тех, которым повезло прожить достаточно долго, чтобы примелькаться в уличной толпе. Но в эти места его потянула не ностальгия – это было другое чувство, то, что оставило незаживающую рану в его душе. Его влекло туда старое дело – дело о гибели Евы. То, что всегда жило на дне души и неизменно выходило на поверхность, в особенности когда ему случалось напиться. Так и не раскрытое дело, которое было с ним неразлучно.

Он остановился у подворотни вместе с Мёффе, который, как и его хозяин, спрятался в тени, подальше от яркого света уличных фонарей. Перед ними простиралась пустынная улица Кольбьернсенсгаде. Они простояли уже полчаса, и за это время на улице не показывалось никого, кроме нескольких африканских проституток и их клиентов. Одна из девушек была сегодня особенно востребованной, так как подобрала на панели уже второго клиента. Томас внимательно вглядывался в заброшенную парикмахерскую в доме напротив. За грязными окнами с пожелтевшими занавесками все время горел свет, иногда к нему прибавлялось мерцание работавшего телевизора. Томас знал, что в этом салоне давно не делают дамских стрижек. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как в бывшем помещении салона официально расположился этнический культурный центр. Место встреч выходцев из бывших республик Советского Cоюза, собиравшихся якобы ради сохранения своего культурного наследия и улучшения социальных условий проживающих в этом районе соответствующих национальных меньшинств. Средства на содержание этого клуба ежегодно выделялись из местного коммунального бюджета, также он получал постоянную дотацию на оплату помещения. В действительности же это заведение с первого дня существования использовалось упомянутыми меньшинствами, и не только ими, в качестве казино. Без малого десять лет назад управление клубом перешло в руки гангстера по имени Андрей Каминский. При нем дела заведения пошли в гору, так как он сумел привлечь в клуб богатых любителей азартной игры из числа интернационального преступного сообщества. Его завсегдатаями стали опасные личности, обладатели больших, добытых ценою кровавых преступлений денег, которыми они с удовольствием готовы были рискнуть у Каминского. Главным образом потому, что у Каминского хорошо была поставлена служба безопасности и власти не вмешивались в дела клуба, а также потому, что Каминский знал, как обуздать тех, кто не умеет проигрывать, и не допускал буйства. Здесь дело никогда не доходило до кровопролития, зато рекой лился знаменитый борщ, которым Каминский гостеприимно потчевал проигравших, один за другим выбывавших из игры на проводимых им турнирах. За все про все он взимал два процента от общей суммы поставленных на кон денег.

Дверь на другой стороне улицы отворилась, и из нее вышли двое молодых мужчин славянского типа. Они двинулись по улице, окруженные облаками табачного дыма, из которого вырывались отдельные русские слова. Томас по опыту знал, что это шестерки. Чем громче такие орут и чем наглее выступают, тем ниже они стоят в преступной иерархии. В том, что касалось членов иммигрантских банд, рокеров и восточной мафии, суждение Томаса всегда было безошибочным. Остерегаться следовало других – тех, которые не шумят, а действуют исподтишка.

Вышедшие посетители оставили дверь приоткрытой, и на тротуар лег луч света. Томасу не было видно, что происходит внутри, сколько там народу и присутствует ли среди собравшихся сам Каминский. Его так и тянуло подойти к двери. Обстановка напомнила былые дни службы в специальном отделе, когда после многодневного наблюдения приходил приказ брать заведение штурмом. На Томаса нашло особое состояние боевого подъема, которое сродни освобождению после долгого ожидания. В эти мгновения ощущаешь себя частью команды, одним из слагаемых той силы, которая, выломав дверь, укладывает бандитов в наручниках на пол, прежде чем они успеют спрятать наркотики. И ты чувствуешь себя королем улицы, глядя на здоровенных парней с наколками, лежащих мордой в пол со скрученными руками, в то время как полиция изымает килограммы наркотиков. Чем их больше, тем длиннее срок, на который негодяи будут изолированы от общества за решеткой. Будь его воля, Томас так же поступил бы и с Каминским. Тем более что Каминский, скорее всего, многое знал про старое дело.

Алкоголь подзадоривал Томаса, ноги сами двинулись в сторону приоткрытой двери. Он вышел из темной подворотни. Но не успел сойти с тротуара на мостовую, как чья-то рука схватила его за плечо, втянула обратно в подворотню и прижала к стене. Собачий поводок натянулся, и Мёффе зарычал.

– Успокой своего пса, Ворон, пока я не двинул ему сапогом в ребра.

Томас дернул поводок, удерживая Мёффе. Он шикнул на собаку, та недовольно заворчала.

– Какого черта ты тут делаешь? – со злостью спросил Дэннис Мельбю.

– Гуляю. А ты какого?

Мельбю сердито покачал головой:

– Ты помешал работе полиции. Это противозаконно. – Мельбю снова бросил на Томаса сердитый взгляд.

– Я прогуливался в общественном месте, – заявил Томас, быстро смерив его взглядом. Дэннис Мельбю, кажется, еще больше раздался вширь. Накачанный, как раздувшаяся лягушка! Томас всегда терпеть не мог этого поганца. – Вижу, ты все сидишь на своих витаминах.

– Не твое дело!

– Сбегал бы уж к торговцам наркотиками у церкви Богоматери и купил себе дозу для поддержания формы!

Мельбю одной рукой схватил Томаса за глотку и стал душить:

– Ах ты, пьянь забубенная. Всю жизнь таким был, еще тогда, когда служил в полиции.

– Отпусти… пока… не схлопотал.

Мельбю оскалился:

– Мотай отсюда подальше на свой паршивый остров, где живут такие, как ты, уроды и недотепы.

Томас высвободил руку и схватил Мельбю за его причиндалы:

– Говорил же я тебе, отпусти!

Когда Томас стиснул руку, лицо Мельбю исказилось от боли, но тот не ослабил железной хватки, а большим пальцем стал давить Томасу на кадык. У Томаса потемнело в глазах.

– Смотри спущу собаку, передам ей, что держу.

Мельбю оглянулся на Мёффе, тот так и рвался с поводка.

– А ну прекратить сейчас же! – послышалось из глубины подворотни.

Оба противника обернулись навстречу подошедшему.

– Прекратите, черт вас побери! – повторил голос с певучим ютландским акцентом.

Это подошел Миккель.

Оба ослабили хватку, и Томас шумно вдохнул воздух.

– Скверно выглядишь, – сдавленным голосом произнес Томас, повернувшись к бывшему напарнику.

Мешки под глазами Миккеля свидетельствовали о долгих бессонных ночах.

– Что тут у вас происходит? Решили провалить операцию, которую мы готовили больше года?

Дэннис поправил натянувшиеся в паху брюки.

– Я сказал постороннему, чтобы он здесь не задерживался. Он отказался выполнять мое указание.

– Заткнись, Дэннис, и возвращайся в машину, – распорядился Миккель.

Дэннис на прощание бросил взгляд на Томаса:

– Еще увидимся, забулдыга, до скорой встречи!

Томас проводил взглядом Дэнниса, который потрусил прочь.

– Так накачался стероидами, что совсем крыша съехала, – бросил Томас.

– А ты никак не остепенишься?

– Со мной все в порядке. Чего тебе нужно?

– Меня интересует вопрос: что ты тут делаешь?

– Как я уже сказал этому качку, вышел прогуляться.

– Ты стоишь тут больше часа.

– Полчаса. Остановился отдохнуть.

Миккель терпеливо вздохнул:

– Мы вот-вот должны взять Каминского.

– Ты обещал, что будешь держать меня в курсе. Забыл, Миккель?

Миккель прикрыл рукой микрофон наушника в левом ухе, который позволял ему держать связь с центром.

– Не кричи так. – Миккель заговорил еще тише: – Прослушка, установленная у Каминского, подтвердила наши подозрения, что, кроме азартной игры, он замешан еще и в наркоторговле, торговле людьми и скупке краденого в особо крупных размерах, где счет идет на миллионы.

– Это меня не интересует. Ты обещал мне, что если всплывут новые сведения, касающиеся… дела Евы, то я первым о них узнаю.

Миккель отвел глаза:

– Обещал и сдержу слово. Но пока ничего нового нет. При всем уважении к тебе, должен сказать, что по сравнению со всем остальным, в чем замешан Каминский, твое дело не самое важное. Мы даже не знаем толком, причастен ли Каминский к смерти Евы.

– Вот и надо спросить его при случае. – Томас хотел было отойти от Миккеля, но тот выставил ладонь и не дал ему пройти.

– Перестань, Ворон. Ты же в стельку пьян. Я обещал помочь и помогу, но на это требуется время. Ты это понимаешь?

Томас опустил голову. Из него словно выкачали остатки энергии, и уже дали о себе знать первые признаки похмелья.

– С тобой все в порядке? Может, надо денег? – спросил Миккель, роясь в карманах.

– Не трудись, – рыкнул на него Томас. – Добейся только правды от Каминского. Не забывай, ты мне должен, – закончил он, тыча в Миккеля пальцем.

Миккель кивнул:

– Ты первым узнаешь, если он расколется.

Томас дернул за поводок, и пес поднялся с асфальта. Пора было возвращаться домой.

– Ворон, – окликнул его Миккель.

Томас обернулся через плечо.

– Послушай доброго совета: постарайся забыть об этом.

– Я не просил у тебя советов.

– И все-таки…

– Ты помнишь, какой завтра день?

Миккель отрицательно качнул головой.

– Третья годовщина убийства Евы.

6

Что угодно, только не входи в гостиную…

Ева отперла замок своим ключом. Она разговаривала по мобильному телефону, придерживая его плечом около уха, и локтем открыла дверь. Руки у нее были заняты: в одной она держала портфель, к тому же через руку было перекинуто пальто, в другой – пакет с покупками и букет тюльпанов. Пройдя через коридор, она вошла в кухню.

– Привет, любимый, это я, – сказала она в трубку на автоответчик Томаса. – Я только что пришла домой и надеюсь, что мы будем вместе ужинать. Во всяком случае, я купила съестного и бутылку вина. Чмок-чмок, дорогой! Береги себя.

Она сложила свою ношу на кухонный стол и, выключив телефон, отложила его в сторону. Затем вернулась в коридор и затворила входную дверь.

Что угодно, только не входи в гостиную…

Ева оглядела себя в большом зеркале на стене. Лоб у нее был влажен от испарины, а темные пятна под мышками на белой блузке свидетельствовали о том, что позади у нее был тяжелый рабочий день. Расстегнув верхние пуговицы, она вытащила наружу полы заправленной в юбку блузки. Скинув полуботинки, она босиком вернулась на кухню и стала разбирать продукты. Убрав все в холодильник, она плеснула в бокал розового вина и наскоро просмотрела почту. Кроме конвертов с официальными уведомлениями, там была открытка от Лиллиан: подруга приглашала на крестины. Ева улыбнулась, глядя на личико смеющегося младенца, красовавшееся на открытке. Сняв с холодильника один из магнитиков, она поместила на дверцу приглашение рядом с меню от «Эра Ора»[6], которое сохранила на память со своего дня рождения, и фотографией, запечатлевшей ее и Томаса на борту «Бьянки».

Что угодно, только не входи в гостиную…

Взяв со стола брошенное пальто, Ева отнесла его в спальню и повесила в шкаф. Затем принялась застилать постель. Прежде чем, аккуратно сложив, положить майку Томаса, которую он, а иногда и она надевали на ночь, к нему на подушку, она подержала ее в руках и с наслаждением вдохнула ее запах. Тут Ева зевнула и пошла на кухню допивать вино. Пригубив бокал, она поправила в вазе тюльпаны. Один цветок уже поник, и она выбросила его в мусорное ведро.

Что угодно, только не входи в гостиную…

Взяв вазу, Ева вышла в прихожую. Тут зажужжал оставленный на кухонном столе телефон. Она вернулась. Это было сообщение от Томаса: «Задерживаюсь на работе. Постараюсь не опаздывать. Если что, ужинай без меня».

В ответ она послала ему смайлик с сердечком, положила телефон и пошла в гостиную.

Что угодно, только не входи в гостиную… Ни в коем случае не в гостиную…

Ни в коем случае не в гостиную… Ни в коем случае не в гостиную…

Ева вошла в гостиную, залитую солнцем, которое светило в окно. В комнате было жарко, как в печке. Она обогнула стеклянный столик у дивана и поставила букет на подоконник рядом с низенькими подсвечниками. Некоторое время она переставляла на нем предметы, пока не добилась, чтобы было красиво. Затем растворила окно. Пахнуло прохладой, и Ева постояла, наслаждаясь свежестью бриза и любуясь видом на городской вал с раскачивающимися на ветру деревьями и отблесками солнца на поверхности раскинувшегося за ними озера Магасиндаммен. Закрыв глаза, она сделала глубокий вдох. За спиной скрипнули половицы, она открыла глаза и обернулась через плечо.

Что угодно, только…

Подсвечник со всего размаха опустился ей на голову, раздался громкий треск. У Евы подкосились ноги, и, обмякнув, она повалилась на стеклянный столик, стекло треснуло под тяжестью ее тела. Ева, как тряпичная кукла, повисла на лакированном остове стола, а солнечные лучи, отраженные бесчисленными осколками стекла, засверкали еще ярче. Из открытой раны на затылке на пол текла кровь, постепенно образуя лужу. Неподвижный взгляд был устремлен в потолок, а пальцы левой руки трепетали, словно она играла на несуществующем рояле. В уголке рта проступило несколько пузырьков вместе с вырвавшимся бессознательным вздохом, затем она затихла.

Человек в бейсбольной кепке, одетый в черное, бросил на пол остроугольный подсвечник и оставил его лежать возле Евы. Нагнувшись над телом, он протянул руку в черной обтягивающей перчатке и, приложив два пальца к шее жертвы, проверил пульс. Убедившись, что пульса нет, он снял с ее запястья часы «ролекс» с браслетом «Юбилей» и, спокойно выйдя из гостиной, отправился в кухню. Там он взял со стола ее портфель и, открыв его, вынул ноутбук и кошелек, положил их в лежащий на столе пустой пакет из-под продуктов. Затем вышел из кухни в прихожую и, направляясь к двери, на секунду задержался перед зеркалом.

Покажи мне лицо… Хотя бы мельком… Хотя бы на секунду… Покажи… Покажи лицо…

Человек надвинул на лоб кепку и вышел.

– Покажись, кто ты такой! – закричал Томас и проснулся от собственного крика. Он подскочил, сел и не сразу понял, что находится у себя на «Бьянке».

– С тобой все в порядке, Томас? – послышался с соседней яхты голос Эдуардо. Его яхта была пришвартована рядом.

Томас повернул голову к открытому люку над койкой.

– Да-да, – отозвался он, глядя на звезды над головой. – Ложись и спи спокойно.

Эдуардо буркнул что-то вроде «спокойной ночи» и «приятных снов».

Томас взглянул на электронные часы, было еще только половина пятого. Значит, он проспал всего час или два. Томас тут же понял, что больше не заснет. Он встал и пошел, захватив с собой одеяло, через каюту мимо спящего Мёффе. Выйдя на палубу, он пододвинул одно из белых пластиковых кресел к бортовому ограждению и сел. Замерший канал темнел во мраке. Через мост, ведущий на Кристиансхавн-торв, проехал куда-то фургончик ремонтников, и снова все стихло. В этот час все распивочные заведения закрыты, все жители спокойно спят, в этот час ты сам по себе и никто тебе не мешает. Старая шхуна типа «Гранд бэнкс» легонько покачивалась, баюкая своего хозяина. Томас вспоминал сон, который никогда не менялся. Во сне он пытался предостеречь Еву от того, что затем неизбежно случалось. Во сне всплывали детали, которые обнаружились во время полицейского расследования, – все, начиная с тех действий, которые совершала Ева перед смертью, и кончая предметами, которые унес убийца. Положение трупа и следы нападения он видел своими глазами, когда вернулся с Мёффе домой и нашел ее безжизненное тело.

Иногда во сне ему удавалось мельком увидеть лицо убийцы, но это всегда оказывалось его собственное лицо. Не надо быть психологом, чтобы понять почему. Он и сам догадался, что причиной тому было не отпускавшее его чувство вины. Он не предотвратил убийства и не нашел преступника. Предположительно, это был квартирный вор, которого она на беду застала на месте преступления. Вероятно, он был связан с восточноевропейскими шайками, которые наводнили в то время район, где жили они с Евой, и, скорее всего, давно уже сбежал за границу. На этих скудных данных основывались их с Миккелем предположения, что Каминскому должны быть известны члены той банды. Сейчас, сидя над замершим каналом, Томас впервые осознал, как слаба эта теория и как долго он цеплялся за надежду, что когда-нибудь раскроет это дело. Словом, сплошные слезы. И они лились у него из глаз, пока он размышлял.

7

Был солнечный, знойный день, за кирпичной кладбищенской оградой не ощущалось ни малейшего движения воздуха. Над песчаными дорожками дрожало жаркое марево. Издали, со стороны Амагерброгаде, протянувшейся параллельно южной стене кладбища, доносился монотонный шум улицы. Кладбище принадлежало расположенной в Кристиансхавне церкви Христа Спасителя, оно было устроено за городской чертой во время холерной эпидемии. Ева была отличным краеведом и, когда они вместе гуляли, часто сообщала ему всякие исторические подробности, а он только кивал и поддакивал. Слишком занят был мыслями о работе и о ходе текущих расследований, чтобы прислушаться к ее словам.

Томас наклонился к могиле с черным надгробием и убрал увядший букет и сгоревшую свечку в алюминиевой подставке, оставшиеся с предыдущего посещения. Совесть тотчас же укорила его за то, что это было давно, в рождественские праздники. Он бы и рад был бывать здесь почаще, но не переносил вида кладбища. Оно словно не имело отношения к живой Еве. Могила лишь напоминала ему о том, как это несправедливо, что Ева покоится здесь, тогда как могла бы сейчас, живая, гулять с ним по Амагерброгаде.

– Ты знал, что это кладбище было основано в связи с большой эпидемией холеры? – раздался сверху голос стоявшей рядом Виктории.

На фоне синего неба седые волосы, точно наэлектризованные, топорщились вокруг ее лица взъерошенной копной.

– Вот как, – сказал он, складывая мусор в приготовленный для этого пластиковый мешок.

Виктория выпустила в воздух облако дыма из неизменной самокрутки с табаком «Петтерё»:

– Да, в тысяча восемьсот пятьдесят третьем году был издан запрет на захоронение в пределах городских стен. И слава богу.

– Почему – слава богу?

– Потому что иначе моя антикварная лавка не оказалась бы сейчас по соседству с церковью.

Томас кивнул. Антикварная лавка Виктории располагалась в нескольких шагах от церкви Спасителя, в которой в свое время проходило прощание с Евой.

Он посмотрел на Викторию. Она, как всегда, была одета в безупречный костюм из твида и блузку с расстегнутым воротом, словно представительница никому не ведомого круга кристиансхавнской аристократии.

– Тебе не жарко в этом костюме?

– Это еще не причина, чтобы ходить растрепой.

– Таких, как ты, я больше нигде не встречал.

– Надеюсь, что это так. Терпеть не могу копии. Потому я и любила общаться с Евой.

Томас выпрямился и вытер испачканные руки о джинсы.

– Спасибо, что пошла со мной.

– Не за что. Хотя, вообще-то, у меня от кладбища мурашки по телу. Лучше бы ты развеял ее прах над Эресунном.

– А так можно?

Виктория пожала плечами:

– В любом случае так было бы лучше.

Они молча постояли у могилы. Томас пожалел, что купил анютины глазки, и чуть было не убрал их с надгробия. Зато Виктория принесла прекрасный букет – простой и скромный, как раз такой, какой понравился бы Еве.

– Сколько же всего мы так и не успели вместе сделать, – невольно вырвалось у него.

– Может, хватит тебе уже казниться?

– Я должен был это предвидеть!

– Нет. Ты должен оставить это позади. Ева сказала бы тебе то же самое.

– Может, лучше убрать эти несчастные цветы. Вид у них просто ужасный, – сказал Томас, махнув на анютины глазки.

– Да. Цветы неудачные, – кивнула Виктория.

Томас нагнулся и забрал с могилы вазочку с анютиными глазками.

– Я серьезно, Виктория. Чувство вины здесь ни при чем, я должен был это предвидеть. Всю сознательную жизнь я проработал в полиции и достаточно насмотрелся на то, какие ужасы творят люди. Я видел насилие, заглядывал в глаза убийцам, встречался с жертвами преступников, знаю статистику. У меня отличная подготовка. Как же я не позаботился поставить квартиру на сигнализацию? Почему так часто оставлял Еву дома одну? Почему не обратил внимания на обстановку у себя в районе, не выследил воровские шайки? Прежде чем грабить квартиру, они же наверняка сперва несколько недель изучали место будущего преступления. Меня учили распознавать признаки такой деятельности… А я оказался совершенно беспомощным.

– В тебе просто говорит чувство вины.

– Нет, не только. – У Томаса пересохло в горле, и он сделал глотательное движение. – Нужно уметь вовремя почуять зло. Его приближение. Угадать, когда оно нанесет удар. Почему же в решающий момент я точно ослеп? – продолжал Томас, глядя в глаза Виктории. – Как говорится в старинной поговорке – главный фокус дьявола в том, чтобы оставаться незримым.

Виктория оробело огляделась вокруг:

– Слушай, Томас, это не самая приятная тема.

– Это сказано в переносном смысле.

– Возможно, но как ты посмотришь на то, чтобы поскорей убраться отсюда?

Они двинулись вперед по узкой дорожке между могилами. У ворот, ведущих на Амагерброгаде, работал могильщик. Он разравнивал граблями песчаную дорожку, поднимая вокруг облако мелкой пыли. Виктория закурила сигарету и выпустила уголком рта струю дыма.

– Ты ведь, кажется, знаешь, что я по четвергам играю в карамболь с Ломаном?

– И теперь ты хочешь объяснить мне, как глупо я поступил, отказавшись дальше на него работать?

Она пожала плечами.

– Йонсон мне уже все высказал, так что можешь не тратить на это силы.

– Но ты же так хорошо умеешь…

– Ну да, подглядывать в замочную скважину. Все так говорят, но я не хочу этим заниматься ради того, чтобы та или иная страховая компания сэкономила энную сумму денег или чтобы какой-нибудь неудачливый супруг мог убедиться, что супруга ему изменяет. Уж лучше я пойду в золотари!

– Между прочим, золотари – вымирающая профессия, – иронически бросила Виктория. – Я прекрасно тебя понимаю, но ведь не обязательно заниматься именно этим.

– Ломан предлагал как раз такую работу.

– Ну так и бог с ним, с Ломаном! Почему ты не хочешь начать свое дело?

– Свое дело? – Томас остановился и посмотрел на нее. – И чем же я займусь? Открою антикварную лавку, как ты, или распивочную, как Йонсон?

Виктория рассмеялась:

– Для этого у тебя нет необходимых социальных навыков, Томас. Не пройдет и недели, как ты распугаешь всех клиентов. Нет, но почему бы тебе не открыть собственную сыскную контору?

– Ты хочешь сказать… – начал Томас и остановился, не в силах произнести вслух это слово. – Стать частным детективом?

– Вот именно.

– И каким же образом?

– Таким, каким все действуют, открывая частное предприятие, – сказала она, разводя руками. – Ты придумываешь название, становишься на учет в Центральном реестре; получив номер, регистрируешь предприятие в налоговой службе, берешь в аренду помещение и начинаешь искать клиентов.

– Спасибо! И откуда же я их возьму?

– Ну почем мне знать. Это не по моей части. Разузнай, как это делают твои конкуренты, помести объявление в Сети или в местных газетах. Когда я бросила учительскую работу и решила открыть антикварную лавку, я тоже понятия не имела, как это делается, но по ходу дела научилась.

Томас подумал и улыбнулся:

– А ведь не такая уж плохая идея! Вот только… – Он передернул плечами.

– Подумай над этим. А я тебе помогу с оформлением.

Поравнявшись с могильщиком, Томас кинул в его тележку букет анютиных глазок и мешок с мусором.

8

Томас полдня провозился в моторном отсеке «Бьянки». Он вспотел и вытирал лоб, стараясь не касаться его ладонью: руки у него по локоть были в машинном масле и саже после того, как он копался в стареньком «лемановском» двигателе. Последние два или три часа он потратил на то, чтобы прочистить систему охлаждения: начиная с насосов и кончая теплообменником, она вся была забита водорослями и грязью. У него ушло шесть литров керосина на то, чтобы отмыть теплообменник, сейчас бачки и трубки сверкали. Зато голова раскалывалась от бензиновых паров. Работая в жарком и тесном помещении моторного отсека, он не заметил, как довел себя до обезвоживания, и это еще более усугубляло его состояние. Томас надеялся, что ему удалось устранить причину перегрева и он будет избавлен от перебоев в работе мотора. Закрутив последнюю гайку, он высунулся из люка и стал высматривать Эдуардо. Тот стоял у поручней в шортах и шикарной шляпе и был занят тем, что старался очаровать двух девушек, которые грелись возле причала на солнышке, попивая розовое вино. Девушки хихикали, и было видно, что обаяние брюнета с испанским акцентом не оставило их равнодушными.

– Можно тебя на минутку отвлечь?

Эдуардо волей-неволей обернулся.

– Зайди в каюту и включи мотор, – попросил Томас, кивая в сторону двери, за которой находился пульт управления.

– Прямо сейчас? – спросил Эдуардо.

– Нет, к первым заморозкам.

Эдуардо бросил на Томаса недовольный взгляд.

Вместо того чтобы отправиться на корму и войти в дверь, Эдуардо только просунул руку в боковое окно и кое-как дотянулся до ключа зажигания на пульте.

– Можно включать? – крикнул он Томасу.

– Давай!

Эдуардо повернул ключ, стартер щелкнул. Но мотор не завелся.

– Надо, чтобы он сперва разогрелся.

Томас объяснил Эдуардо, что нужно повернуть ключ на пол-оборота, немного подождать и потом повернуть его до упора. Эдуардо, по-видимому, так спешил поскорее вернуться к девушкам, что, выждав всего несколько секунд, сделал следующую попытку. Мотор опять не завелся, и Эдуардо убрал руку:

– Жаль, но не вышло.

– Я же сказал – двадцать секунд.

– Да нет же. Ты не говорил сколько.

– Попробуй еще раз.

С глубоким вздохом Эдуардо снова протянул руку, повернул ключ на пол-оборота и стал демонстративно следить по часам, когда пройдут двадцать секунд.

Тут в кармане у Томаса зажужжал мобильник. Он быстро вытер ветошью руки и достал телефон.

– Томас, хорошо, что я вас застал, – послышался на другом конце голос Ломана.

– Мне сейчас некогда, Ломан.

– Как всегда, подобострастный тон по телефону, – сыронизировал Ломан. – Но я уверен, что, услышав, с каким предложением я к вам, вы навострите уши.

– Если это опять насчет «B&O», то ответ по-прежнему будет «нет». Всего хорошего, Ломан.

– Речь не о «B&O». Тут кое-что поинтереснее. Увлекательнейшее дело по заказу известнейшего предприятия.

– Очень любезно с вашей стороны, Ломан, что вы обо мне вспомнили, но я больше не заинтересован в такого рода работе.

– Погодите, послушайте сначала, чего они хотят. Давайте встретимся, и я…

В этот миг взревел включившийся мотор, и Эдуардо сделал Томасу знак, подняв большой палец. Томас попытался стабилизировать холостой ход. Вскоре мотор заработал без перебоев. Убедившись, что насос исправно закачивает морскую воду в прозрачный фильтр, он выбрался из моторного отделения. Усевшись на краю открытого люка и упираясь босыми ногами в мотоблок, который вибрировал в такт оборотам, Томас снова поднес трубку к уху:

– Ломан?

Но тот, устав ждать, уже отключился.

– Наконец-то он заработал, – сказал, зайдя на корму, Эдуардо.

– Я же говорил, – отозвался Томас. – А что там твои подружки?

– К ним подошли кавалеры, – кивнул в их сторону Эдуардо. Рядом с девушками появились двое ребят, их ровесники. – Dios mio![7] Ну на что им, спрашивается, сдались эти желторотики?

– Неужели тебе с годами еще не наскучили эти забавы?

– Не понял вопроса!

Томас только покачал головой. Тут двигатель вдруг сбавил обороты и со вздохом заглох.

– Вот черт! – выругался Томас, отбросив тряпку, которой только что вытирал руки. – Ну что за дрянь!

– Может, лучше показать специалисту?

– Да смотрел уже специалист, – сказал Томас, бросив на Эдуардо выразительный взгляд. – Они говорят, что чинить тут нечего, овчинка выделки не стоит, и посоветовали заменить на новый.

– Похоже, это неплохая мысль? Ты вспомни, когда ты в последний раз выходил в море на «Бьянке»?

Томас пожал плечами. Он и так помнил: это было за месяц до смерти Евы.

– Механик прав, – сказал Эдуардо. – Видно же, что мотор еле дышит.

– Может, и так, но сейчас у меня нет на это денег. Еле наскребаю, чтобы заплатить за стоянку.

У Эдуардо появилось озабоченное выражение.

– Никак ты задолжал за стоянку?

Томас встал на ноги:

– Были другие неотложные траты.

– Ворон, mi amigo![8] С такими делами не шутят! Тебя же вытурят отсюда в два счета, если ты не заплатишь. Курт – злой человек.

Томас улыбнулся. О Курте, смотрителе пристани, всякое можно было сказать, но уж злым он никак не был. Разве что слишком боялся потерять работу с тех пор, как чуть не полвека назад закрылась верфь «Бурмейстер и Вейн», и давал выход своим страхам, срывая дурное настроение на окружающих – таких, например, как владельцы яхт, не платившие вовремя за стоянку, а также на тех, кто нарушал правила, записанные в пространном портовом регламенте.

– Во всяком случае, Курту будет непросто убрать отсюда «Бьянку» в ее нынешнем состоянии.

– Будешь занимать?

– Лучше смерть.

Было уже далеко за полночь. Заметно захмелевший Томас сидел на стуле у входа в «Морскую выдру», почесывая за ухом Мёффе, который спал у его ног на каменных плитках. Веселье, царившее в «Выдре», выплеснулось на улицу и на берег канала, куда ушла часть гостей, расположившаяся с пивом на причале. Судя по доносившейся изнутри музыке, музыкальным автоматом сейчас завладели женщины. Крутили Барри Уайта[9] и нескольких классиков диско, посетители подпевали. Так себе музыка, зато на душе от нее спокойно. Тут на пороге появился Эдуардо с тремя рюмками в каждой руке. Он сел на стул рядом с Томасом и протянул ему половину принесенных рюмок.

– За что пьем?

– За усопших. Испанская традиция. Мы их чтим и любим. Либо пьем за них, либо поминаем дружными аплодисментами. Сегодня мы пьем.

– Ты помнишь эту дату?

– А как же! Ева была замечательной женщиной.

Томас кивнул и понюхал содержимое. Паршивенький бренди. Видать, Эдуардо каким-то образом уломал Йонсона его закупить. Но мысль о поводе и градус напитка утешили Томаса.

– Ну, как принято говорить, salut!

– Salut!

9

Томас потянулся, проснувшись под открытым небом на белом пластиковом кресле у себя на «Бьянке». Яркий утренний свет так резал глаза, что Томас сразу полез в нагрудный карман летней рубашки за темными очками. Солнечные лучи, казалось, проникают сквозь закрытые веки в глубину черепа, выжигая остатки мозга. Томас не помнил, как они с Мёффе добрались домой, в котором часу это было и что происходило накануне вечером. Ага! Вспомнил! Вчера они с Эдуардо выпили, поминая Еву. Томас был еле жив. Он облизнул пересохшие губы и поискал глазами чего-нибудь выпить, но на палубе валялись только пустые бутылки из-под пива да опрокинутая кофейная чашка. У него не было сил встать и сходить в каюту за стаканом воды. Больше всего ему хотелось сейчас снова уснуть и проспать до тех пор, пока не пройдет похмелье и не перестанет трещать голова. Тут к яхте приблизился один из плавающих по каналу экскурсионных катеров. Томас услышал, как на его борту защелкали фотокамерами туристы, между тем голос гида заученно бубнил: «The old shipyard that used to be here but now has been converted into expensive penthouses»[10]. Повернувшись в другую сторону, Томас обнаружил на причале неподвижно сидящую женщину, которая внимательно за ним наблюдала.

– Добрый день, – сказала она.

Женщине было лет тридцать пять, на ней был темно-синий костюм, под ним – майка. Гладко зачесанные назад волосы подчеркивали выразительность резко очерченного лица. Томас обратил внимание на практичную обувь. Будь женщина чуть повыше ростом, он решил бы, что она состоит в отделе личной охраны разведывательной службы полиции. А так она может быть по должности кем угодно, хотя полицейский в ней виден за версту.

– День добрый, – буркнул Томас в ответ.

– Похоже, вчера ты припозднился. Ничего нет хуже при похмелье, как проснуться на самом солнцепеке. Тебе не кажется, что пора повернуться к солнцу другим боком, а то с одной стороны ты совсем изжарился. – Кивком она указала на его левую щеку.

У Томаса не было сил сказать ей: «Тебе не все равно?» – и уведомить собеседницу о том, что ему уже порядком надоело ее общество.

– У тебя ко мне дело? – спросил он.

Без предупреждения она метнула в него пластиковой бутылкой с водой. Он поймал бутылку, прежде чем та угодила ему по башке, и подумал, что кидается дама не слабо, не хуже гандболистки.

– Благодарствую, – сказал он, отвинчивая крышку.

– Неплохая, а точнее, занятная у тебя яхта. Никак «Гранд бэнкс»?

Он кивнул.

– Классический образец. Но тебе пора заняться палубной обшивкой: красное дерево – а подгнивает. А имя-то у твоей яхты есть? – Она наклонила голову набок, стараясь прочитать название на носу.

– «Бья-а-анка», – сказал он протяжно. – Как же без имени!

Женщина обратила внимательный взгляд на Мёффе:

– Английский бульдог? Как его звать? Он кусается?

– Только чужих. Послушай, если у тебя ко мне никакого дела, то я, как вежливый человек, говорю «спасибо» за воду и кланяюсь, – сказал Томас, помахав ей бутылкой, а про себя с надеждой подумал, что сейчас услышит ее удаляющиеся шаги. Однако эта надежда не оправдалась.

– Я еще не встречала в жизни ни одного частного детектива, как, впрочем, и человека, который живет на яхте, и пока что не поняла, каково это – очень здорово или очень паршиво. А, Ворон?

Томас обернулся и приподнял солнечные очки. Женщина по-прежнему стояла на том же месте и пристально смотрела ему в глаза. Если она не служит в полиции, то, значит, служила раньше. Теперь он в этом окончательно убедился.

– Уверен, что ты пришла не для того, чтобы поговорить о моей яхте и о моей собаке. Так что же тебе надо?

Она села на край причала и спрыгнула на полтора метра вниз, чтобы приземлиться на палубе яхты. Мёффе вскочил и залаял, но женщина как ни в чем не бывало двинулась ему навстречу.

– Тихо, тихо, старый ворчун, – сказала она и, достав лакомство, протянула его псу. – Ну что? Дружба?

Мёффе зачавкал, вид у него был довольный. Томас изумленно перевел взгляд с собаки на женщину:

– Похоже, ты хорошо подготовилась.

Она, улыбаясь, протянула ему руку.

– Катрина, – представилась она.

Крепкое рукопожатие не удивило Томаса.

– Я работаю на «Месмер ресурсиз», – сообщила она, протягивая ему визитную карточку.

Томас ее не взял.

– Тебя, наверное, прислал адвокат Ломан? – сказал Томас, качая головой. – Сожалею, но я больше на него не работаю, и, кстати, я не частный детектив.

– Ломан сообщил, что ты вроде как на мели. – Она осмотрела палубу и заглянула в каюту, где царил хаос. – Теперь я и сама это вижу.

– Прекрасно. Раз так, то, полагаю, тебе этого достаточно и ты уходишь… Катрина, – сказал Томас, снова надевая солнечные очки.

– А вообще Ломан тебя хвалил. Сказал, что ты толковый парень. – Похвала прозвучала так, словно она говорила о ребенке или о собаке, но Томас не поддался на провокацию. – Мой шеф, Фердинанд Месмер, хотел бы с тобой встретиться. – С этими словами она бросила визитную карточку ему на колени.

Томас мельком глянул: карточка была гладкая, с голубым логотипом наверху.

– Шеф хочет поговорить с тобой с глазу на глаз по поводу важного дела.

– У меня это не вызывает интереса.

– Он хорошо заплатит.

– То же самое предлагал Ломан. Я отказался. Скажи своему шефу, что я не собираюсь заглядывать в замочные скважины.

Томас протянул ей визитную карточку, она не взяла.

– Я знаю тариф Ломана. У нас совсем другой уровень. И могу сказать тебе, что речь идет не о подглядывании в замочную скважину. Тут дело посерьезнее.

– И о чем же там речь, если в общих чертах?

– Соглашайся на встречу, и Фердинанд Месмер все тебе объяснит.

– Значит, ты пришла только передать сообщение. Как там называется эта конторская должность? Курьер?

Томас понял, что задел ее самолюбие, – это было так приятно, что даже головная боль немного отпустила.

– Скажем, завтра в десять утра. Или для тебя это рановато? Адрес есть на визитке.

В этот момент послышался стук деревянных подошв по мостовой, шаги направлялись к «Бьянке». Томасу слишком хорошо был знаком этот звук. Вслед за звуком шагов на набережной, как и ожидалось, показался Курт. Несмотря на жару, на нем была штормовка с логотипом фирмы «Бурмейстер и Вейн».

– Здорóво, Курт, – сказал Томас, не поворачиваясь в его сторону.

– Ага, – отозвался Курт, явно разочарованный тем, что Томас был не один. – Могу я поговорить с тобой попозже?

Томас вместо ответа сделал широкий приглашающий жест: дескать, конечно, куда я денусь! Курт без лишних слов повернулся и скрылся так же неожиданно, как и появился. Томас тяжко вздохнул:

– Так как, ты говоришь, зовут твоего шефа – Фредерик?

– Фердинанд. Фердинанд Месмер.

– О’кей, передай Фердинанду, что я согласен с ним встретиться, но заранее ничего не могу обещать.

– Отлично.

– И за это я желаю получить четыре тысячи восемьсот три кроны.

Катрина удивленно подняла брови:

– За то, чтобы встретиться? Ты берешь деньги за собеседование с работодателем?

– Называй это как хочешь. Но, принимая во внимание все обстоятельства, можешь округлить эту сумму до пяти тысяч.

Она покачала головой и уже хотела забрать у него визитную карточку, которой он помахивал, но передумала.

– Так я могу рассчитывать, что ты завтра явишься, как условлено?

– Разумеется. Я же профессионал.

Она никак не прокомментировала его ответ, но достала из кармана пачку купюр и стала отсчитывать деньги. Томасу понравился тот стиль, который продемонстрировала эта женщина сначала с водой, потом с собачьим печеньем, а теперь с пачкой денег. Наверняка у нее есть при себе и оружие: дубинка или кастет – словом, что-нибудь в этом роде. Томас даже подумал: зачем я понадобился Фердинанду Месмеру, когда у него есть такая Катрина! Впрочем, что бы там ни было, сейчас он на какое-то время откупится от Курта, и «Бьянка» спокойно останется у своего причала.

10

Организация «Месмер ресурсиз» располагалась в самом конце улицы Николая Эйгтведа, в последнем корпусе знаменитого конторского комплекса Хеннинга Ларсена[11]. Комплекс состоял из шести основных зданий из стекла и темной стали, в которых нашли пристанище офшорные предприятия морских перевозок и финансового сектора. Темные фасады высились мрачными монолитами, отражаясь в акватории порта. Томас никогда не числил себя поклонником победителей архитектурных конкурсов и рад был, что эти бастионы поставлены на окраине и потому почти не испортили вид Кристиансхавна.

Толкнув вращающуюся дверь, он подошел к загородке, за которой сидела дежурная. Молодая особа с ярко-красными губами, накрашенными в тон с ногтями, бросила на него равнодушный взгляд.

– Чем могу помочь? – произнесла она заученную фразу.

Внимательно осмотрев его наряд, состоявший из майки, потрепанных простецких штанов и кроссовок, она остановила взгляд на Мёффе, который стоял высунув язык. Указав на собаку шариковой ручкой, которую вертела в руке, она сказала Томасу:

– А это еще что такое! С ним нельзя.

– Но мне назначена встреча с Фердинандом Месмером.

– Назначена? – переспросила она, даже не заглянув в тетрадь, где были записаны посетители. – С собакой нельзя. Ее можно оставить на улице.

Томас посмотрел на плакетку с именем:

– Будь любезна, Сабина, сообщи Фердинанду Месмеру, что только что заходил Томас Раунсхольт. Счастливо оставаться!

Не дожидаясь ответа, он направился к вращающейся двери. Тут же кто-то из холла громко окликнул его по имени. Оглянувшись, он увидел, что к нему со всех ног мчится Катрина. Подбежав, она спокойно улыбнулась:

– Рада видеть тебя, куда это ты поспешил?

– Она нас не пускает, – сказал Томас, кивая на девушку за барьером.

– Да нет же!

Катрина вернулась с ним к стойке и обратилась к дежурной:

– Давай-ка запишем Томаса… и собаку.

Надув губы, девушка кисло улыбнулась и выложила перед Томасом тетрадь для посетителей, указав, в какую графу он должен вписать свое имя, время посещения и поставить подпись.

– Заодно подпиши-ка и вот это, – сказала Катрина и, достав из внутреннего кармана документ, разложила его перед Томасом.

– А это что?

– Подписка о неразглашении. Ты поставишь свою подпись под заявлением о том, что все сказанное в беседе с Месмером является конфиденциальной информацией, которой ты обещаешь не делиться с третьими лицами.

– Может, Месмеру лучше ограничиться такими темами, которые незачем скрывать от посторонних ушей?

Катрина хотела что-то ответить, но промолчала, увидев, что он подписывает бумагу.

Томас проследовал за Катриной к лифтам, которые находились в другом конце просторного холла. Здесь стояла невыносимая жара, и двери всех комнат были открыты нараспашку. Внутри было полно народу. Все сидели потные, сняв пиджаки, и слушали, что говорил докладчик. Томас подумал, что здесь читают лекции или проводят конференции. Ему самому в последний раз пришлось сидеть на лекциях, когда он учился в полицейской школе, – от одного воспоминания его передернуло.

– По каким же наукам вы тут читаете лекции?

Они вошли в лифт, и Катрина, сунув в щель карточку личного удостоверения, нажала на кнопку последнего этажа.

– Проводим обучение.

– Чему?

– Стратегии управления. «Месмер ресурсиз» занимает ведущее положение в этой области.

– Похоже, выгодная сфера?

– Оборот прошлого года составил восемьсот миллионов.

Лифт тронулся и доставил их на четвертый этаж. У Томаса не хватило фантазии вообразить, какую задачу собирается поставить перед ним Месмер.

11

Катрина проводила его к кабинету Фердинанда, дверь была открыта. Впустив туда Томаса, Катрина попросила его подождать: шеф уже входит в здание. Оставшись один, Томас огляделся в кабинете. Он был обставлен так же стильно и официально, как все остальные помещения «Месмер ресурсиз». Всюду была расставлена дорогая дизайнерская мебель, глядя на которую ни у кого не возникало сомнений в успешности фирмы. Но здесь не было ни намека на индивидуальные вкусы, за исключением разве что большой картины, висевшей напротив двери. Томас сразу же узнал этот мрачный мотив с деформированными телами и расположенными вокруг ядовито-желтыми лимонами, но не мог вспомнить фамилию художника или прочесть подпись на полотне. Такого рода живопись нравилась Еве. Однажды она как-то затащила его в «Луизиану»[12], там был выставлен целый ряд подобных произведений. Вероятно, эта картина стоила несколько миллионов. Он повернулся и подошел к панорамному окну, из которого открывался вид на просторный холл. В это время туда хлынули толпы народа, в холле их ждали столики с водой и кофе. Казалось, внизу плещется целое море беспорядочно перетекающих белых и голубых рубашек.

– Меня тоже всегда завораживает это зрелище, – раздался голос за спиной у Томаса. – Столько энергии, столько жажды знаний, собранных в одном месте! Еще немного – и от накала посыплются искры!

Томас обернулся и посмотрел на Месмера. Тот был почти на голову выше Томаса и довольно плотного сложения. В окладистой бороде проглядывала седина, а золотистый загар подчеркивал избыток жизненной энергии, хотя его обладателю было уже сильно за шестьдесят. Месмер вытер салфеткой покрытый испариной лоб. В темном костюме и черной рубашке он, очевидно, страдал от жары.

– Кошмарный денек! Все кондиционеры отказали, – с улыбкой пожаловался он Томасу. – Сегодня тут присутствует сто пятьдесят человек из «Ново нордиск» и Датского банка, бедняги все уже взмокли от пота, а впереди еще шесть часов занятий. Не хотите присесть? – предложил он Томасу, кивнув в сторону дивана, и сам опустился в кресло напротив. Все это время он пристально наблюдал за Томасом, словно желая составить себе полное представление о том, что он за личность.

– Я очень благодарен вам, что вы согласились прийти. Мой добрый приятель Ломан рассказывал много хорошего о вас и ваших многочисленных талантах.

Томас отвел глаза.

– Из слов Катрины я понял, что вы занимаетесь вопросами управления, – начал он, чтобы перевести разговор на другую тему.

– В Скандинавских странах «Месмер ресурсиз» – самый крупный игрок. В год мы обучаем около десяти тысяч руководителей и научных сотрудников.

– Впечатля…

– При этом у нас самые компетентные специалисты, – перебил его Месмер. – Лояльность клиентов и чувство удовлетворенности, которых мы добиваемся, составляет у нас, как показывают исследования, восемьдесят пять процентов. Мы предлагаем совершенно уникальный набор инструментов руководящей работы и типизации, который по эффективности намного превосходит все, что могут предложить JTI, «Белбин», «Майерс & Бриггс» и DISC.

– О’кей, – сказал Томас, ничегошеньки не поняв из того, что говорил Месмер. – Так какого же типа задачу вы хотели поручить мне?

Месмер улыбнулся:

– Вы сразу берете быка за рога. Это мне нравится. Полагаю, что вы бывший Джи-cи, то есть Гамма-Центурион?

– Не могу ответить на ваш вопрос. Понятия не имею, что это такое.

– Нет, было бы, конечно, несправедливо, едва познакомившись, подводить вас под определенную категорию, но я неплохо считываю людей с первого взгляда. – Месмер прищурился. – Наверное, я не ошибусь, если скажу, что вы человек наблюдательный. Вы методичны, отличаетесь практичностью, стремитесь к справедливости, энергичны и всегда готовы помериться силами с обстоятельствами.

– Вы действительно не ошиблись. Но не кажется ли вам, что эта характеристика подходит в пятидесяти процентах случаев?

– Вдобавок вы скептик, – сказал Месмер, ни к кому не обращаясь, и промокнул лоб бумажной салфеткой. – Кстати, вы когда-нибудь тестировались на личностные особенности?

Последний раз Томасу задавали этот вопрос много лет назад, когда ему предложил пройти тест сайентолог с Вестербро-торв. Томас отказался, предъявив полицейское удостоверение.

– Нет, – сказал Томас.

– Развивать в людях способность к самоанализу – одно из главных направлений нашей работы. Мы пользуемся услугами лучших специалистов-психологов по трудовым отношениям.

– Понятно, – кивнул Томас.

Ему пришлось пройти психологическую проверку вскоре после смерти Евы. Это случилось после дежурства, во время которого Миккель был вынужден силой удерживать его, чтобы он не сорвал злость на двух квартирных воришках из восточного зарубежья, которых тогда задержали. Последовавший за этим сеанс у полицейского психолога нисколько не улучшил его душевного состояния.

– Но я не собирался заниматься этим здесь и сейчас, если я правильно понял, к чему вы клоните.

– Что вы, я совершенно не к тому. Мы просто беседуем. Ломан говорил, что вы служили в полиции в каком-то особом подразделении?

– В Центральном участке. Шесть лет. Я состоял в различных спецподразделениях, в частности занимающихся наркотиками.

– Звучит серьезно… Думаю, это весьма опасно.

– Бывало, конечно.

– Но вы ушли оттуда? Почему? Слишком большое напряжение? Извините, что спрашиваю.

– По причинам личного характера. – Томас недовольно заерзал. – Скажите, Месмер, какое задание вы хотели мне поручить?

– Потерпите минутку. Сейчас мы до этого дойдем. Я же как-никак заплатил сегодня за ваше время, – улыбнулся Месмер. – Так каково ваше мнение об этой отрасли? – спросил он, поведя руками вокруг, словно пытаясь охватить всю контору.

– Я с ней не знаком, так что не имею никакого.

– Но ведь когда вы служили в полиции, то должны были сталкиваться с такой штукой, как предпринимаемые начальством попытки ввести более эффективные методы.

Томас пожал плечами:

– Мне они не запомнились, кроме полицейской реформы, из-за которой половина наших кадров металась как угорелая, в то время как другая впала от стресса в оцепенение.

Месмер понимающе закивал:

– Действительно, наш сектор общественных служб в этом отношении всегда хромает и отстает от жизни.

И все-таки каково ваше первое впечатление о моем предприятии? Как оно вам показалось?

– Да какое для вас имеет значение мое мнение? Я же определенно не принадлежу к целевой группе.

– Для меня очень ценно ваше искреннее мнение. Оно для меня тем важнее, что вы не принадлежите к целевой группе, а потому непредвзяты. Не стесняйтесь, я не обидчив.

– О’кей.

Томас огляделся вокруг:

– Мне кажется, вы не жалеете сил для того, чтобы все выглядело эксклюзивно, начиная с приличного адреса конторы до дизайнерской мебели и дорогих картин на стенах. Все это – привлекательный антураж для слушателей ваших курсов. Здесь они усвоят некий набор красивых формулировок, которыми смогут сыпать перед своими подчиненными. Хотя бы для того, чтобы заставить тех еще больше вкалывать, а им самим иметь возможность оплачивать выписанные вами счета.

Месмер разразился басовитым смехом:

– Смею надеяться, что от нашей работы все-таки больше проку. Однако должен признать, что вы неплохо анализируете: схвачено верно. Хотите знать, как я анализирую работу учреждения?

– Задавая много вопросов, а затем отправляя людей на курсы.

– При помощи КОФЕ-теста.

– Еще одна мудреная аббревиатура?

– Нет-нет! Мудреные словечки тут ни при чем. Кофейный тест – это мой способ оценить эффективность работы предприятия. В нашей стране, где в год выпивают семь миллиардов триста миллионов чашек кофе, кофепития служат великолепным показателем социального интеллекта и интерактивного поведения той или иной группы. Поэтому из него у меня сразу вырисовывается кристально ясная картина всей структуры предприятия. Этот простенький тест заключается в том, что при первом посещении я прошу дать мне чашечку кофе. Поскольку восемьдесят пять процентов населения у нас пьет кофе, никого, казалось бы, не должна застать врасплох такая просьба посетителя. Однако, как ни странно, эта простая просьба во многих случаях вызывает форменный переполох в целом отделе. Внезапно все бросают дела, которыми были заняты, чтобы решить этот сложный вопрос: кому надлежит подать кофе? А если нет готового, то кто должен его заваривать? Вся эта деятельность демонстрирует, какая в данном заведении существует иерархия и есть ли в нем вообще сложившаяся команда. Затем я мысленно отмечаю целый ряд деталей – например, как ведет себя тот сотрудник, который приносит кофе. Иногда приказ передается просто в отдел, и выполнять его одновременно бросаются несколько человек. Или, например, сколько времени пройдет, прежде чем мне принесут кофе. Все эти мелочи демонстрируют эффективность работы отдела. Даже качество кофе служит важным показателем. Если мне подали опивки, оставшиеся в колбе от прошлого кофепития, это свидетельствует о недостаточно уважительном отношении к клиентам фирмы, а также о разгильдяйстве персонала. На больших предприятиях медицинской отрасли и информационных технологий всегда держат наготове большие термосы – сразу ясно, что там мыслят скорее количественными, чем качественными показателями. В адвокатских конторах и аудиторских подают кофе из сканомата – эффективный, но малоинтересный вариант. Большинство контор, занимающихся маркетингом, и архитектурные фирмы пользуются кофейными таблетками, причем архитекторы всегда начинают извиняться за неэкологичность алюминиевой упаковки. Поневоле спросишь себя: какого черта они тогда ими пользуются? – Тут Месмер сам засмеялся своему замечанию и откинулся в кресле.

– Интересно, – ответил улыбкой на улыбку Томас. – Но мне вы еще не предложили чашечку кофе.

– Вы не похожи на типичного любителя кофе. Во всяком случае, в рабочее время. – Он прищурился. – Зато с утра вы пьете «Нескафе». Две ложечки кофе, много сахару, и не спеша выпиваете чашку на палубе в обществе Мёффе. – Месмер кинул взгляд на собаку, лежавшую у ног Томаса. – Верно?

Томас перестал улыбаться:

– Какую задачу вы собираетесь мне поручить? Кто-то ворует конторские принадлежности?

Фердинанд Месмер выбросил размокшую бумажную салфетку и посмотрел на Томаса с серьезным выражением:

– Я хочу, чтобы вы нашли моего сына.

– Вашего сына?

Месмер кивнул.

– Когда ваш сын пропал?

Они были одни, но Месмер быстро огляделся и сказал, понизив голос:

– Некоторое время назад.

– Полиция этим занимается?

– Нет-нет, полиция ни при чем. Речь не о преступлении. Просто мне нужно его разыскать.

– Сколько лет вашему сыну?

– Сколько же ему… сорок семь… сорок восемь лет.

– И вы думаете, что ему грозит опасность?

– Это мне, по понятным причинам, неизвестно, но думаю – нет. Надеюсь, нет.

– Когда точно вы его в последний раз видели?

– Когда… Да, пожалуй, больше десяти лет назад. У нас возникли разногласия, и с тех пор… С тех пор мы не разговаривали. – Фердинанд Месмер опустил глаза.

– Извините, Месмер, но, к сожалению, я не могу вам помочь. Это не по моей части.

Месмер удивленно вскинул брови:

– Но вы же частный детектив?

– Тоже не совсем. Не знаю, что там наговорил Ломан и какое у вас сложилось представление, но я…

– Но вы же отыскали ту девушку, проститутку, которая была похищена. А не так давно вы помогли немецкой полиции разыскать пропавшего бухгалтера.

– Все так, вы хорошо осведомлены.

– Мои охотники за головами умеют добывать информацию. Так почему же вы не можете взяться за это дело? Я гарантирую очень щедрый гонорар, и я буду вам бесконечно благодарен.

– Поскольку вашему сыну, судя по всему, опасность не грозит, я уверен, что найдутся и другие, более опытные люди, которые охотно помогут вам в этом деле. Они есть в вашей же организации.

Месмер с обиженным видом покрутил головой:

– Так, значит, вы не хотите браться за это дело, потому что для вас оно слишком банальное?

Томас пожал плечами:

– Просто оно не по моей специальности.

– Мне казалось, вы, как никто, знаете, насколько ужасно ощущение неопределенности. Как оно гложет тебя изнутри, как мучает невозможность найти ответ на вопросы. Особенно если речь идет о самом близком человеке.

Тут Томас со всей ясностью понял, насколько тщательно собиралась о нем информация. Он встал с кресла:

– Беседа была очень интересной. Надеюсь, что вы найдете своего сына.

Месмер тоже встал:

– Прошу вас еще раз все хорошенько обдумать. Для меня это имеет огромное значение, и найти друга в моем лице совсем неплохо.

Пожимая на прощание руку Месмеру, Томас вдруг почувствовал, какая она грубая и узловатая. Отпустив ее, он не мог не взглянуть, что с ней не так. Рука, судя по виду, была изувечена сильнейшим ожогом. Огонь покалечил ее настолько, что сжег все ткани до костей, так что пальцы срослись вместе, вся поверхность была покрыта толстыми рубцами, и отдельно торчал только большой палец. Томас живо представил себе, какую боль испытывал Месмер, когда это произошло.

12

Расставшись с Месмером, Томас направился по Вильдерсгаде в сторону Торвегаде. Полуденная жара была на самом пике, но, выйдя на воздух из раскаленной духоты конторского здания, Томас вздохнул с облегчением. Мысленно он пожалел слушателей курсов, которым предстояло просидеть там до вечера. Воспоминания о беседе с Месмером никак не хотели его отпускать. Месмер словно залез ему в душу. Хотя Томас с ним не откровенничал, ему казалось, что Месмер что-то в нем подсмотрел. Что-то вытащил из него. Такое же чувство возникло у него когда-то во время беседы с полицейским психологом после убийства Евы. В памяти то и дело всплывала тесная комната, интимные вопросы и ощущение неизбывного горя. Он был начеку и сосредоточился на одной задаче – отвечать так, чтобы его признали годным к службе, и это ему удалось. Другое дело, что спустя десять дней он сломался и сам ушел в отпуск по болезни.

Пока он так размышлял, ему становилось все любопытнее, из-за чего произошел разрыв между Фердинандом Месмером и его сыном. И хотя Томас нисколько не сожалел о своем отказе, он подумал, что зря не расспросил Месмера поподробнее. И тут в кармане зажужжал телефон.

– Ты уже слышал? – раздался в трубке голос Эдуардо. Он захлебывался от волнения.

– Что слышал?

– Об этом рассказывают по всем СМИ.

– О чем? – спросил Томас, останавливаясь. Он дернул поводок и заставил Мёффе сесть на тротуаре.

– О перестрелке в Копенгагене. Полиция устроила облаву в том самом клубе, где собираются все эти русские.

– Облава у Каминского? Когда?

– Да! Утром, сегодня. Произошла перестрелка между полицией и людьми Каминского. В новостях упоминалась также перестрелка на Истедгаде.

– Есть убитые?

– Пока сообщалось только о восьми или десяти раненых.

– Ты дома или в редакции?

– Дома.

Через пять минут запыхавшийся Томас с Мёффе под мышкой уже перелезал на кеч к Эдуардо. Из открытого люка каюты неслись голоса дикторов. Томас поставил Мёффе на палубу кокпита и спустился по трапу в каюту к Эдуардо, который сидел, уставясь в экран небольшого телевизора. На камбузе хозяйничала белокурая девушка. Эту Томас здесь еще не видел.

– Хочешь чашечку кофе? – спросила она, а в следующую минуту уже кинулась гладить Мёффе.

Томас отрицательно мотнул головой и шагнул к сидевшему на диване Эдуардо:

– Они говорили, кто ранен?

Отодвинув пачку книг, Томас сел на диван рядом с Эдуардо.

– Там не только раненые, – отозвался Эдуардо, не отрываясь от экрана. – Сейчас сказали, что по меньшей мере трое убитых, среди них один полицейский.

– Черт! – буркнул Томас и тоже уставился в экран.

В новостной программе дали прямое включение с Кольбьернсенсгаде, на которой было поставлено полицейское ограждение. За ним видны были люди в полном боевом снаряжении с автоматами на груди. Вдалеке просматривался фасад русского клуба с разбитой витриной и выломанной дверью.

– Ты связывался с редакцией?

Эдуардо кивнул:

– Да. Но им известно только то, что сообщили по каналу ТВ-ньюс.

Томас достал телефон и позвонил на мобильный номер Миккеля, но попал на автоответчик. Томас не стал оставлять сообщения, а набрал его домашний номер. Пришлось подождать. Наконец трубку взял кто-то из его близнецов.

– Извините, ошибся номером, – быстро сказал Томас и нажал отбой.

– Начали выносить людей, – произнес Эдуардо.

Он указал на экран, на котором крупным планом дали картинку дверного проема. Репортер комментировал то, что показывали в прямом эфире. В дверях появились спасатели с носилками. На экране мелькнуло лицо лежащего на них человека с ортопедическим воротником вокруг шеи.

Томас вскочил с дивана:

– Это же Миккель!

– Ты уверен?

– На девяносто пять процентов. Разве ты не видел?

Эдуардо помотал головой:

– Мне показалось… Толком было не разглядеть.

Появилась следующая пара спасателей с носилками. На этот раз там лежал раненый полицейский в боевом снаряжении.

– Ты можешь присмотреть за Мёффе?

– Разумеется, – согласился Эдуардо. – А ты куда?

– В Ригет[13]. Я почти уверен, что их отвезут туда.

– Я с тобой.

– Нет уж, если ты собираешься об этом писать.

– Успокойся, amigo. Моя тема – экономические отношения. Ну почему ты никак не запомнишь?

– Потому что ты работаешь в «Информации». Так можно мне оставить у тебя Мёффе? – Он взглянул на собаку. Та лежала, задрав кверху все четыре лапы, а девушка ее гладила.

– Разумеется. Mi casa – casa твоего Мёффе[14].

13

Подъехав к Ригсхоспиталет, Томас и Эдуардо выскочили из такси. Перед главным входом стояли машины новостных программ телевидения с параболическими антеннами на крышах. Миновав их, они очутились перед толпой журналистов, которых еле сдерживали полицейские. Завидев нескольких коллег, Эдуардо подошел и спросил, не узнали ли они каких-нибудь новостей. Но они то ли не захотели делиться с ним сведениями, то ли действительно не слышали ничего нового. Кого бы он ни спрашивал, все только мотали головой.

Пока они стояли в толпе репортеров, Томас снова попробовал позвонить Миккелю и снова попал на автоответчик.

– Нет смысла тут толкаться, – сказал Томас и потянул за собой Эдуардо.

– А что ты предлагаешь делать?

Томас понизил голос:

– Посмотрим, нельзя ли проникнуть в больницу через приемную неотложки.

Они пересекли площадку для парковки, обошли вокруг здания и очутились на улице Юлиане-Мариес-вай. Отойдя немного от угла, Томас остановился у ограды, откуда был виден подъезд приемного отделения. У входа стояли две машины «скорой помощи» с открытыми задними дверцами, а сразу за ними – несколько патрульных машин и мотоциклов.

– Думаешь, найдется кто-то знакомый? – спросил Эдуардо, кивая на собравшихся рядом полицейских.

– Вряд ли. И даже если б нашелся, нас туда не пропустят.

– Ты хочешь спросить у них насчет Миккеля?

Томас покачал головой:

– От этого нам не будет большого проку. – Томас прикинул на глаз расстояние до входа в отделение.

– Пожалуй, лучше нам разделиться. Не вернуться ли тебе к главному входу? Может быть, что-то узнаешь и позвонишь мне оттуда.

Эдуардо кивнул:

– Ну а ты?

– А я посмотрю, нельзя ли как-нибудь проникнуть в неотложку.

Проходя по коридору онкологического отделения, Томас миновал пожилого мужчину в кресле-каталке, который смотрел перед собой невидящим взглядом. Когда Томас подошел к выходу, автоматические двери перед ним отворились и навстречу ему вышли две сиделки. Он коротко поздоровался, они улыбнулись в ответ и, не останавливаясь, прошли дальше. Томас терпеть не мог больницы, в особенности тот специфический запах химии, которым было пропитано все вокруг.

По центральному коридору сновали родственники и больничный персонал. Больше всего эта картина напоминала оживленный терминал аэропорта.

Поглядывая на указатели под потолком, Томас старался найти по ним отделение неотложной помощи. Указатели вывели его к лифтам. Томас знал, что на входе в отделение наверняка дежурят полицейские, и ему нужно было придумать, как туда пробраться. Он решил попытаться раздобыть халат на другом отделении, хотя и сомневался, что где-то безнадзорно валяются лишние халаты. Тут он увидел пожилую женщину азиатской наружности, остановившуюся перед мужским туалетом с тележкой, на которой лежали принадлежности для уборки помещения. Женщина сняла и положила на тележку халат, оставшись в майке и брюках. Оторвав от рулона пластиковый мешок для мусора, она вошла в туалет. Когда она скрылась за дверью, Томас бросился к тележке и, толкая ее перед собой, направился к лифтам, на ходу надевая белый халат и голубую пластиковую шапочку, которая нашлась в кармане. Спускаясь на лифте в отделение неотложной помощи, он быстро оглядел себя в зеркале. За исключением приколотого к нагрудному карману беджика с именем и фотографией уборщицы, маскировка удалась; Томас перевернул беджик и приколол его обратной стороной наружу. Лифт остановился, и Томас выкатил тележку в коридор. Перед отделением неотложной помощи спиной к нему стояли двое полицейских, оба были заняты разговором. Томас знал: чтобы пройти мимо них незамеченным, главное – улучить подходящий момент. Тут как раз открылась дверь лифта, и оттуда вышел санитар, кативший перед собой пустую кровать. Томас поспешил к нему, и когда санитар показал свой пропуск, протиснулся с тележкой, помахав беджиком.

– Уж вы дайте мне поскорее пройти, – попросил он с улыбкой. – У нас тут жуткий аврал.

Полицейские ничего не ответили, но посторонились, прижавшись к стене, давая проход Томасу и санитару с кроватью, и те отправились каждый в свою сторону.

Томас с тележкой шел по коридору, в котором царил полный хаос. Спасатели и медицинский персонал везли на каталках вновь поступивших раненых, пытаясь найти для них свободную палату. Повсюду видны были пятна крови: на полу, на стенах, и даже потолок был ею забрызган. Из-за дверей неслись стоны. Томасу хотелось заглянуть в палаты, чтобы отыскать Миккеля, но вокруг было слишком много полицейских и медицинских работников. Поэтому он проследовал с тележкой дальше по коридору, на пути ему встретились двое раненых из числа восточных европейцев, они лежали прикованные наручниками к больничным койкам. Дойдя до последней палаты, дверь которой осталась приоткрытой, он разглядел внутри человека, лежащего под капельницей. Томас осторожно отворил дверь и вошел. Обойдя большую лужу крови, он приблизился к постели. На ней лежал Миккель, у него была перевязана грудь и плечо. Он был бледен, как покойник.

– Миккель, – позвал Томас.

Миккель открыл глаза и повернул лицо к Томасу. Взгляд у него был мутный от морфина. Он встретил Томаса блаженной улыбкой.

– Какого черта ты так вырядился? – спросил Миккель.

– То же самое я мог бы сказать и тебе, – ответил Томас и снял голубую шапочку. – Ты в порядке? – спросил он, переводя взгляд с Миккеля на залитый кровью пол.

– Кровь не моя, – сказал Миккель. – Бандитская. Не думаю, что тот, кто лежал тут до меня, выкарабкается.

– Куда тебя ранило?

– В грудь слева, под самую ключицу. Две пули, в трех сантиметрах от сердца. Доктор сказал, что мне повезло, хотя пока что я этого не чувствую… Чертовски болит.

– А что Дорте? Она знает?

– Уже едет сюда. Сперва ей только надо было пристроить девчонок… соседка согласилась.

Томас кивнул:

– Я могу что-нибудь для тебя сделать?

– Дай попить.

Томас взял стоявшую на столе бутылку и приставил ко рту Миккеля.

– Что, черт возьми, там произошло?

Миккель утолил жажду и, собравшись с силами, сказал:

– Они отстреливались.

– Это и так понятно! Вас там оказалось слишком мало?

Миккель покачал головой:

– Да нет. Автоматчики, отряд быстрого реагирования и мы. Сначала все шло хорошо. Все бандиты как миленькие лежали на полу, пока… – Миккель махнул рукой, показывая, чтобы Томас дал ему еще попить.

– Пока – что?

Глотнув воды, Миккель продолжал:

– Мы ворвались в заднее помещение, где находился Каминский и несколько крупных игроков. Они провели за игрой всю ночь. Каминский, стоя в сторонке, продолжал мешать ложкой в кастрюле… Не перестал и тогда, когда мы крикнули, чтобы он лег на пол. А он стоит и мешает. Тут Рене из моей команды подошел, чтобы его уложить.

– Это отступление от правил.

– Ну да. Я же говорю – новичок, не утерпел и схватил Каминского. – Миккель тяжело перевел дыхание. – Тот оказался быстрее. Мы и опомниться не успели, как он вырвал у Рене пистолет. Рене погиб первым. Каминский выстрелил ему под подбородок. Я оцепенел, все оцепенели. Этого-то и хотел Каминский, потому что тут начался сущий ад. На помощь подоспело еще несколько бандитов. Все, кого мы уложили, вскочили и вступили в бой. Прямо Дикий Запад какой-то. Настоящая бойня. Людей косило выстрелами в упор. Нас. Их… Всюду градом – осколки костей, мозги… – Миккель закрыл глаза.

Томас пожал его руку. Ему не терпелось спросить, жив ли Каминский, но он так и не смог задать этот вопрос плачущему Миккелю. И тут в коридоре раздался топот и крики. Какой-то полицейский звал на помощь. Обернувшись, Томас увидел пробегающих мимо открытой двери полицейских. Среди выкриков слышалась русская ругань. Томас подошел к двери и выглянул в коридор. В конце коридора полицейские пытались справиться с одним человеком, навалившись на него втроем. Тот был весь в крови, одежда висела на нем клочьями, и, несмотря на превосходство сил противника, он продолжал бороться и вырываться. Кудлатые волосы и окладистая борода окружали его обезумевшее лицо, словно окровавленная грива, он скалился, норовя цапнуть полицейских. Полицейские силились заломить ему руки за спину, чтобы надеть наручники, но, очевидно, тот был так силен, что они не справлялись. Тут подбежал врач со шприцем и вонзил иглу ему в ляжку. Действие было мгновенным, и полицейские защелкнули наручники. Голова человека поникла, он запыхтел, и изо рта у него запузырилась кровавая слюна. Несмотря на припадок безумия, исказивший его черты, Томас узнал это лицо. Перед ним был Каминский.

14

Дело было под вечер. Перед входом в «Морскую выдру» расположилось несколько посетителей, наслаждаясь последними лучами солнца, которое садилось за каналом. Внутри полупустого помещения возле бара стояли Томас с Викторией и Эдуардо. Эдуардо потянулся к вентилятору, хоть как-то гонявшему воздух в душном помещении, и подвинул его поближе.

– А ну-ка, убери свои загребущие руки! – остановил его Йонсон, ставя вентилятор на прежнее место, где тот обдувал его лицо. – Эта вещь куплена для персонала.

– Но тут же безумно жарко, – пожаловался Эдуардо.

– Я считал, что латиносы вроде тебя обожают жару.

– Если бы так, я остался бы в Малаге, – возразил Эдуардо, снова усаживаясь на высокий стул, и, обернувшись к Томасу, спросил: – Так что же Миккель? Он поправится?

Томас кивнул:

– Надеюсь. Хотя на службу вернется не скоро.

– Надо сказать, ему повезло. Кроме одного убитого полицейского, у них еще двое тяжелораненых.

Томас кивнул.

– Ну а что с делом Каминского? Ведь, кажется, его ведет Миккель.

– Это так. Но, насколько я знаю нашу систему, тут выстроится еще целая очередь из желающих потолковать с Каминским. После того как это дело стало громким, все отделы захотят получить свой кусок от этого пирога.

Томас отхлебнул пива из кружки.

– В новостях сообщили, что в клубе найдено сто килограмм гашиша и три килограмма кокаина, не говоря уже о большом количестве краденого товара, который хранился в подсобке, – прибавил Йонсон.

– Думаешь, он что-нибудь скажет? – спросила Виктория.

– Сомневаюсь. Тем более что он от этого ничего не выиграет.

– Значит, он не пойдет на сделку?

Томас отрицательно покачал головой:

– Во-первых, все указывает на него как на главаря. А во-вторых, никто в прокуратуре не захочет давать поблажки тому, кто убил полицейского. Такого рода поступки не идут на пользу твоей репутации.

Эдуардо взял свое пиво и поднялся из-за стойки:

– Больно уж здесь жарко.

Демонстративно обмахиваясь рукой, он вышел на улицу и встал у раскрытой двери.

Виктория скрутила себе сигаретку и посмотрела на Томаса:

– Сыграем в карамболь?

Томас покачал головой.

– А если я дам тебе десять очков форы?

– Что-то нет настроения.

Он заказал еще две порции: себе – пива и шерри – для Виктории.

Виктория закурила и выпустила густую струю дыма:

– Его посадят до конца жизни. Разве этого недостаточно?

Томас закусил губу:

– Не он убил Еву, это сделал кто-то другой, и убийца все еще гуляет на свободе.

– Но ты же сам сказал, что за всем этим стоит Каминский. Разве это не будет в каком-то смысле восстановлением справедливости?

– Возможно. – Томас тяжело перевел дух. – Во всяком случае, Каминский сейчас вне пределов досягаемости.

– Как насчет новой работенки? – спросил Йонсон, главным образом чтобы разрядить атмосферу. – Эдуардо говорит, ты ходил на собеседование?

Томас кивнул и посмотрел на Мёффе, который спал внизу, рядом с высокой табуреткой.

– Ну, так о чем была речь? – не отставал Йонсон.

– Не могу сказать, они заставили меня подписать обязательство о неразглашении еще до начала переговоров, – усмехнулся Томас.

– Видать, дело серьезное! – сказал Йонсон.

– Одно скажу – местечко там занятное. Огребают огромные деньжищи за то, что обучают руководителей предприятий. Ну, знаете, сейчас же все помешались на повышении эффективности. В этом духе.

– Господи спаси и помилуй! – воскликнул Йонсон. – Но платят-то хотя бы как следует?

– Заплатили бы, если бы я согласился, но я не стал.

– Чего-чего ты не стал? – Йонсон посмотрел на него тем взглядом бывалого боксера, который способен был сбить спесь с любого противника.

– Ну да… Вообще, я сказал, что должен подумать, – соврал в замешательстве Томас.

– Поди не потребовали же от тебя кого-нибудь убить! А тогда что там еще раздумывать! Ты же всем кругом должен, в долгах как в шелках!

– Ну, не так уж плохи мои дела, – улыбнулся Томас.

Йонсон заглянул в лежавшую перед ним тетрадку:

– Две тысячи триста пятьдесят только за этот месяц, не считая того, что прибавилось сегодня. А за стоянку на причале ты заплатил?

– Конечно заплатил, – сказал Томас, обиженно пожав плечами. – И я же сказал, что подумаю.

Виктория опорожнила свою рюмку:

– Пожалуй, пойду. Мне завтра работать.

Ласково похлопав Томаса по плечу, она попрощалась с присутствующими.

– Глядишь, набрался бы там опыта, узнал бы что-то новое и полезное, – буркнул себе под нос Йонсон.

Ничего не ответив, Томас обвел глазами зал. Кроме одного-единственного посетителя, дремавшего за самым дальним столиком, да их с Йонсоном, в помещении никого не было. Йонсон взял чашку и, попивая кофе, листал газету.

– По-моему, ты ни разу не предложил мне чашку кофе, – сказал Томас.

– Чего-чего? – Йонсон оторвался от газеты и застыл с чашкой в руке.

– Ну да – чашку кофе! Может, нальешь?

– С пивом что-то не так? – спросил Йонсон, кивая на стоящую на стойке бутылку.

– Все так. Просто я с удовольствием выпил бы кофе.

– Ты же вроде не пьешь кофе?

– Для разнообразия. Говорят, это всегда приятно.

– Ишь чего захотел! Шиш тебе тут кофе! – ответил Йонсон, отставляя чашку. – Если хочешь, валяй на кухню и вари себе сам.

«Вот тебе и тест Месмера!» – подумал про себя Томас.

15

Без четверти девять новая смена слушателей пила кофе в холле «Месмер ресурсиз» перед лекцией, которую должен был читать сам Месмер. Из своего кабинета он сверху полюбовался на это зрелище, затем перевел взгляд на Томаса, который сидел за столом напротив:

– Я предлагаю вам пятьдесят тысяч авансом за то, чтобы вы разыскали моего сына.

Томас ничего не ответил, а только следил глазами за Месмером, пока тот усаживался в свое кресло.

– За это я жду скорого результата, – продолжал Месмер, барабаня по столу пальцами здоровой руки. Обожженная и покалеченная рука покоилась рядом как неживая. – Ну, скажем, в течение недели?

Томас кивнул, не выказывая удивления. Перед встречей он прикидывал, сколько предложит Месмер в качестве почасовой оплаты, в своих расчетах он исходил из гонораров, которые платил Ломан, и еще немного накинув. Пятьдесят кусков за неделю работы – это намного превосходило все его расчеты.

– Я, конечно же, постараюсь выполнить поручение как можно быстрее, но заранее ничего не могу обещать.

Он достал из кармана записную книжку и фирменную рекламную ручку, которую захватил после того, как подписал новую бумагу о неразглашении. Записную книжку он взял с собой из дома, чтобы не сидеть перед Месмером с пустыми руками. Полистав книжечку, он обнаружил, что в последний раз пользовался ею, когда составлял список покупок, отправляясь в «Люнеттенс бодсервис» за запасными частями для «Бьянки». Он переписал туда номера различных фильтров для масла и горючего, которые собирался купить, а вдобавок еще и спасательный жилет для Мёффе, который тому оказался мал, его так ни разу и не надели на собаку. Томас перелистывал страницы, пока не нашел свободную.

– Ваш сын Якоб. Мне нужны о нем подробные сведения. Чем больше вы их сообщите, тем лучше.

Месмер ничего не отвечал и выжидательно смотрел на Томаса.

– Вы говорили, что вашему сыну около сорока восьми лет. Лучше всего, если вы сообщите мне точную дату его рождения и, если возможно, его CPR-номер[15].

Месмер по-прежнему только молча смотрел на Томаса.

– Если вы назовете мне его последнее место жительства или хотя бы город или приблизительно укажете район, это тоже будет полезно. – Томас улыбнулся Месмеру, но тот не ответил на его улыбку. – Фотография тоже пригодилась бы. У вас, наверное, есть?

Месмер взглянул на наручные часы.

– Хотелось бы также узнать его семейное положение. Неплохо бы составить список контактов: коллег, друзей, даже если он давно с ними не общался.

– Вы человек верующий? – спросил Месмер.

– Верующий? Нет. Пожалуй что, нет. А какое это имеет значение?

– Я тоже – нет. Я всегда относился к религиозным людям несколько скептически. Я считаю религию способом психологической компенсации. Как правило, так компенсируется неуверенность в своих силах.

– Наверное, – дипломатично ответил Томас. – Но давайте вернемся к…

– Якоб был… Якоб глубоко религиозный человек. Из приверженцев христианского фундаментализма. Это стало одной из причин нашего разрыва. Это не значит, что я не уважал его убеждения, они его личное дело. Причина в том, что он сам отвернулся от семьи.

– И это произошло десять лет тому назад?

– Тогда мы перестали общаться, но началось все много раньше. – Месмер устремил взгляд в пространство. – Якоб всегда был сложным человеком, с ярко выраженной интровертностью, периодически у него бывали приступы депрессии, несмотря на все наши с матерью попытки ему помочь. Так продолжалось и когда он стал взрослым. Он сам себе усложнял жизнь, сам уходил от общения.

– И он всегда был верующим?

Месмер посмотрел на Томаса как-то смущенно:

– Нет, первая встреча с Иисусом произошла у него после тяжелого душевного кризиса. Тогда-то он и примкнул к пятидесятникам, наслушавшись какого-то проповедника пробуждения. Сперва мы воспринимали это как чудачество, как запоздалое бунтарство молодого человека. Я во всем винил себя, – сказал Месмер, тыча себя в грудь искалеченной рукой. – Поэтому мы как могли пытались ему помочь.

– Как именно?

– Как обычно это делают родители. Я пробовал с ним беседовать, ну, обращался к его разуму и старался растолковать, что к чему. Как страдают от его поведения окружающие.

– Но он ведь был тогда уже взрослым?

– Ну и что из того? – фыркнул Месмер. – Родители всегда отвечают за детей!

Томас сочувственно улыбнулся:

– Да, конечно.

– К сожалению, Якоб кончил тем, что совершенно с нами порвал, заявил, что в его жизни ни для кого нет места, кроме Бога, и он должен следовать своему призванию. Моя жена, его мать, умерла от рака, так и не повидавшись с ним.

– Соболезную, – сказал Томас. – Якоб по-прежнему состоит в той общине, о которой вы говорили?

Фердинанд Месмер покачал головой:

– До нас из третьих рук дошло, что Якоб порвал с этим проповедником и сам занялся проповеднической деятельностью. Причем делал это очень успешно. Очевидно, все дурачки так и тянулись к нему.

– У него есть постоянное место, где он проповедует?

Месмер посмотрел через плечо Томаса туда, где на диване сидела Катрина. Томас слышал, как она встала и в следующую секунду очутилась рядом, протягивая пожелтелую папку с прикрепленным резинкой компакт-диском.

– Что тут? – спросил Томас.

– Отчет предыдущего сыщика, – ответил Месмер.

Томас удивленно перевел взгляд на Месмера:

– Кто-то до меня уже занимался этим делом?

Месмер взглянул на часы и поднялся:

– Нет. Отчет был сделан несколько лет назад. Это результаты давнего расследования, проведенного по моему заказу.

– По поводу вашего сына?

Фердинанд Месмер застегнул пуговицы темного пиджака, пригладил бороду:

– По поводу «Избранников Божиих» – секты, которую возглавляет мой сын.

Томасу показалось, что он где-то уже слышал это название.

– В утренних газетах тогда только и обсуждений было что об этой секте. В чем только их не обвиняли, начиная от промывания мозгов до мошеннического обогащения путем организации фирм-однодневок.

– Кажется, я об этом читал.

– Вся страна читала, и причиной тому была вовсе не святость моего сына. Поэтому я сам начал расследование. Чтобы понять, в чем там дело.

– Ради сына?

– Ради семьи.

– И что же оказалось? Были основания для этих слухов? – спросил Томас, кинув взгляд на отчет.

– Теперь это уже не имеет значения. Мне просто нужно, чтобы вы узнали, где мой сын. Разумеется, не поднимая шума. Так, чтобы никто, даже он сам, об этом не знал. Мало кому понравится, что за ним следят.

Томас кивнул.

– А сейчас прошу меня извинить, меня ждут слушатели. Уверен, что все необходимые сведения о жизни и деятельности моего сына вы найдете в этом отчете. Практической стороной – вопросами гонорара и так далее – займется Катрина. – Он быстро раскланялся и вышел, не дожидаясь ответа Томаса.

Катрина уселась перед Томасом на край стола, сложив руки на коленях, и спросила:

– У тебя есть номер счета, куда мы сможем перевести деньги?

– Номер счета? – Томас похлопал себя по карманам и обнаружил, что бумажник с банковской карточкой остался на «Бьянке». – Мы можем уладить это в другой раз?

– Разумеется. Твои деньги, так что дело хозяйское.

Томас задумчиво посмотрел на папку:

– Не могу понять одного…

– Да?

– Раз уже проводилось расследование, то почему вам было просто не связаться с тем человеком, который написал этот отчет? Уж он-то, наверное, имеет представление о том, где сейчас может быть Якоб?

Катрина развела руками:

– Должно быть, Месмер был не в восторге от работы предыдущего сыщика и потому не захотел снова его нанимать. Зато тебе повезло.

Томас посмотрел на нее:

– Он мог бы поручить это и тебе?

– Ты ведь у нас частный детектив, – усмехнулась она лукаво. – Вопрос в том, насколько толковый ты детектив. И мы с нетерпением ждем ответа на этот вопрос. – Она соскочила со стола в знак того, что заседание окончено.

Они спустились вместе на лифте и прошли через холл к выходу. Проходя мимо раскрытой двери аудитории, Томас увидел стоящего на подиуме Месмера. Он был без пиджака и энергично говорил, воздев руки к небу.

16

В одних шортах Томас сидел на палубе «Бьянки». Несмотря на то что он примостился в закутке возле каюты, куда падала тень, он весь размяк от жары, и у него даже мелькнула мысль, не искупаться ли в канале. Однако дальше мыслей дело не пошло. Вместо этого он взял отчет, переданный ему Месмером, и снял широкую резинку, которой тот был перетянут. На обложке стоял напечатанный жирным шрифтом номер дела, а внизу было написано название сыскного бюро – «БК Консалтинг Беньямина Клаусена» – с амагерским адресом. Раскрыв папку, Томас быстро проглядел несброшюрованные листы и в самом конце нашел набор черно-белых фотографий и брошюру «Иисус тебя любит». Заглавие было набрано крупным шрифтом, а под ним красовался рисунок, изображавший крест и терновый венец. Томас отложил в сторону фотографии и брошюру и принялся за чтение отчета. Он живо напомнил ему бесчисленные отчеты, которые пришлось составлять ему во время службы в полиции. Он всегда ненавидел эту часть работы и, как правило, старался спихнуть ее на Миккеля.

Но в отличие от Томаса и его коллег, Беньямин, кажется, очень старался писать литературным языком и следил за стилем. Описание обыкновенной слежки за двумя девушками, распространявшими брошюры на Кристиансхавн-торв, разрасталось у него в целую повесть. Он упоминал о том, как были одеты девушки, сколько брошюр они раздали, когда делали перерыв. Беньямин описывал даже тех, кто брал у них брошюры. Он не признавал главного правила составления отчетов, которое гласит: пиши как можно проще.

Томас перешел к следующей странице, на которой рассказывалось о втором дне слежки. Здесь Беньямин устанавливал контакт с обеими женщинами и получал от них брошюру «Избранников Божиих». Он описал девушек, которых звали Амалия и Лиза, как «симпатичных, следящих за своей внешностью и говорящих на хорошем литературном языке», но отметил, что они не уроженки Копенгагена. Откуда они приехали, Беньямин не сообщал.

Пролистнув часть текста, Томас прочитал конец отрывка о том, как на следующий день Беньямина пригласили на библейское собрание, которому были посвящены аж две страницы. Одно только описание различных участников, «обычных людей из всех слоев общества», заняло у Беньямина целую страницу. Не преминул он коснуться и содержания проповеди. «Создается впечатление, что общину чрезвычайно волнуют козни дьявола и то, какие разнообразные обличья он может принимать и как спасаться от него при помощи молитвы. В проповеди все время повторяется мысль о том, что все мы грешники, но что Бог к нам милостив». Очевидно, сам Якоб Месмер отсутствовал на этом собрании, и Беньямин писал, что спросил Лизу, девушку с Кристиансхавн-торв, почему его нет. Лиза ответила, что Учитель, к сожалению, не мог в этот раз присутствовать, но будет на следующем собрании. После беседы она пригласила Беньямина прийти еще раз, чтобы познакомиться с Учителем, а также попросила сделать пожертвование на святое дело. На полях отчета Беньямин сделал пометку для работодателя, что пожертвовал двести крон.

Как явствовало из следующих страниц, Беньямин сходил на упомянутое собрание, которое обернулось настоящим марафоном, – оно заняло весь вечер до глубокой ночи. Был полный аншлаг, и среди участников оказалось даже несколько известных лиц. Однако имена футболиста и телеведущего из «Прогноза погоды» Томасу ничего не говорили. В последнем абзаце Беньямин написал, что Якоб так и не появился, и он снова спросил Лизу, почему нет Учителя. Этот эпизод получил дальнейшее развитие, в разговор вмешались другие члены общины, которые стали допытываться у Беньямина, зачем ему понадобилось видеть Якоба. По словам Беньямина, он «себя не выдал и заявил, что давно мечтает услышать проповедь Якоба Месмера», и община удовлетворилась таким объяснением. Ему сказали, что Якоб занят миссионерской работой, но скоро вернется к пастве и произнесет проповедь. Беньямин отметил в отчете, что среди членов общины и ее руководства чувствуется определенная настороженность. Вероятно, по причине негативной информации, которая прошла в прессе и затронула как общину в целом, так и лично Якоба Месмера. Томас долистал до последней страницы, которая содержала выводы, сделанные Беньямином из проведенных наблюдений.

Выводы

Религиозное движение «Избранники Божии» существует с 2001 года. Оно основано пастором Якобом Месмером, который поныне остается его руководителем. Якоб Месмер имеет диплом бакалавра теологии и миссионерской деятельности, выданный Датским Библейским институтом, а впоследствии получил звание почетного доктора от «Ривер Байбл Инститьют». «Избранники» представляют собой межцерковную миссионерскую организацию, целью которой является проповедование Евангелия Иисуса Христа. «Избранники Божии» отпочковались от движения пятидесятников, которое идеологически опирается на традиционное христианство. Движение позиционирует себя как современная свободомыслящая Церковь. «Избранники Божии» проповедуют Слово Божие и помогают слабым и отверженным представителям общества.

В ходе данного расследования, для проведения которого было привлечено «БК Консалтинг», не обнаружено ничего, что подтвердило бы обоснованность выдвинутых в прессе обвинений в «промывании мозгов», случаев принуждения и унижений, которым якобы подвергаются члены общины. Создается впечатление, что деятельность общества осуществляется на добровольной основе. Что касается обвинений в уклонении от уплаты налогов, то проверить это не представилось возможным ввиду отсутствия доступа к счетам и т. п., но все пожертвования, о которых мне стало известно, включая мои собственные, всегда оформлялись фактурой и, по всей видимости, заносились в бухгалтерские ведомости. Несмотря на неоднократные попытки, мне лично так и не удалось повидаться с Якобом Месмером. Но, принимая во внимание отзывы его ближайшего окружения и работу, проводимую им в самой общине и от ее имени, можно предположить, что предъявляемые ему прессой обвинения в злоупотреблении властью, незаконных действиях и неуравновешенности не соответствуют действительности. Вывод «БК Консалтинг» следующий: «Избранники Божии» – это люди, искренне преданные своим убеждениям, беззаветно посвятившие себя социальному служению, так как это движение выросло на здоровой христианской основе.

Беньямин Клаусен, старший детектив «БК Консалтинг»

– Да заткнись же ты наконец, гадина! – вполголоса воскликнул Томас, закрывая папку.

По каналу несся быстроходный катер с ревущей во всю мощь музыкальной установкой. Четверо накачанных молодцев в одинаковых солнечных очках и с баночками масла для загара в руках трясли головами в такт музыке; лихо промчавшись мимо «Бьянки», они устремились к выходу из гавани.

Томас был поражен тем убогим профессиональным уровнем, о котором свидетельствовал отчет. Можно было понять Месмера, который больше не захотел связываться с его автором. Если бы Беньямин Клаусен был не сыщиком, а врачом, его следовало бы назвать шарлатаном. Он выглядел любителем, не имевшим ни малейшего представления о том, какие действия надо было предпринять. Его выводы ни на чем не основывались, все было взято с потолка. Томас недоумевал, где Месмер откопал такого сыщика. Наверняка через Ломана! Томас подумал, что если в цехе частных детективов преобладает такой уровень, то нет ничего удивительного, что Ломан так за него ухватился.

Томас взял в руки брошюру и пачку фотографий. Два снимка были сделаны на Кристиансхавн-торв, на них можно было видеть обеих девушек, занимающихся распространением брошюр. «Следящие за своей внешностью и говорящие на хорошем литературном языке», – вслух повторил Томас и покачал головой. Остальные фотографии были сделаны на собрании, причем одна из девушек встретилась и на них, и даже несколько раз. Отложив снимки, Томас начал просматривать брошюру. Он понял, что Беньямин просто переписал вступительную часть, где в хвалебных выражениях рассказывалось о движении, а также о миссии и принципах его основателя. Томас положил брошюру поверх компакт-диска. У него не хватило фантазии представить себе, что могло содержаться на диске. Должно быть, такие же фотографии или фильм, в котором Беньямин запечатлел собрание, где ему довелось побывать. Надо, конечно, его посмотреть, но у Томаса не было даже своего компьютера, так что нужно было ждать прихода Эдуардо, чтобы воспользоваться его ноутбуком.

Томас поднялся с кресла, подошел к перилам и стал смотреть на воду. При всем своем многословии Беньямин забыл сделать главное, а именно указать адреса и телефоны. Нигде не упомянут был даже адрес общины. Единственное, что тут можно было придумать, – это связаться с Беньямином и расспросить обо всем, что относится к этому давнему расследованию.

17

Томас отправился в каюту и взял с кухонного стола оставленный там для зарядки айфон, он был включен в единственную розетку, которая питалась от электрического щита на берегу. Достав из холодильника бутылку воды, он вернулся на палубу. Мёффе поднял голову, он дышал, вывесив язык, и всем своим видом показывал, как страдает от жары. Томас посмотрел номер на первой странице отчета и позвонил Беньямину Клаусену; в ответ автомат сообщил, что данный номер не существует. Томас позвонил в справочное бюро, назвал фирму Беньямина Клаусена, его имя и фамилию, а также адрес, однако в справочном сведений о нем не нашлось. Учитывая непрофессиональный характер отчета, не было бы ничего удивительного, если бы Беньямину пришлось закрыть свое детективное бюро. На всякий случай Томас все-таки поискал на айфоне веб-страницу «БК Консалтинг», которая помогла бы ему найти Беньямина, но тщетно. Он набрал также в «Гугле» «Избранников Божиих» и получил огромное число ответов – ни в одном из них не содержалось непосредственного указания на то, где сейчас находится Якоб Месмер, зато было множество статей, посвященных его движению. Вообще, Томас гораздо лучше умел искать людей в реальном мире, чем в виртуальном. В области компьютерных технологий его познания были весьма ограниченными. Однажды он попытался заказать еду с доставкой на дом на одном из интернет-сайтов, но после часа безуспешных стараний они с Евой сами пошли в кафе «Вильдер», где наконец и поужинали.

Решив, что с Беньямином так же, как и с ним, Фердинанд Месмер, скорее всего, познакомился через Ломана, Томас нашел телефон Ломана и позвонил ему на работу. В трубке тотчас раздался голос фрекен Маллинг. Как всегда, она была настроена раздраженно.

– Нет, он занят.

– Не могли бы вы сказать ему, чтобы он перезвонил мне, когда освободится?

– Сожалею, но его нет в городе, он будет только завтра. Как, вы сказали, ваша фамилия?

Томас набрал в грудь воздуха:

– Это я – Томас.

На другом конце это не вызвало никакой реакции.

– Это Томас Раунсхольт, я работал у вас, с тех пор не прошло и недели.

– А, так это вы, – послышался недовольный голос.

– Я сам разыщу Ломана, – сказал Томас и положил трубку.

Он знал, что «нет в городе» могло означать только одно: Ломан сейчас в «Морской выдре».

Вспомнив, что сегодня среда, он понял, что, невзирая на жару, адвокат в этот день режется в карамболь с владелицей антикварной лавки.

– Пошли, Мёффе! – сказал Томас, похлопав себя по ляжке.

Пес зевнул и лениво поплелся к нему. Томас взял накинутую на спинку стула майку и натянул ее на себя.

В бильярдной «Морской выдры» дым стоял столбом от самокруток «Петтерё» и сигар «Манне», которые не выпускали изо рта Виктория и Ломан. Удивительно, как сквозь густую дымовую завесу они еще могли различать шары. Виктория, натиравшая мелом свой кий, приветствовала вошедшего Томаса кивком. Обратив взгляд на стол, она сосредоточенно изучала положение шаров, рассчитывая угол удара и наилучшую комбинацию.

Томас обошел стол и сел со стороны Ломана, который держал в руке кий и так же, как Виктория, был целиком поглощен игрой.

– Ломан, я хотел…

Ломан прижал палец к губам и шикнул на Томаса:

– Да погоди ты, не мешай!

Виктория нагнулась над столом и ударила. Шар покатился по изящной траектории, сначала ударился об один борт, затем о другой и наконец о третий, после чего покатился к центру стола и стукнулся о лежавший там шар.

– Браво! – воскликнул Ломан.

Виктория кивнула и, обойдя вокруг стола, приготовилась к следующему удару.

– Ломан, я только хотел узнать…

Ломан возмущенно обернулся к нему:

– У нас игра в самом разгаре. Разве не видишь!

Он махнул рукой, ясно давая понять Томасу, что лучше бы он отсюда убрался.

Томас снова сел и, скрестив руки, приготовился ждать. Ожидание растянулось на час, пока Виктория и Ломан, поочередно подходя к столу, выполняли серию карамболей. В конце игры последний удар остался за Ломаном. Не вынимая изо рта недокуренную церуту, он с сосредоточенным выражением ударил по шару. Тот стукнулся о бортики и покатился к решающему шару, но прошел мимо, отклонившись всего на несколько миллиметров.

– Черт! – воскликнул Ломан так взволнованно, что пепел с церуты просыпался ему на рубашку.

Виктория молча улыбнулась и протянула ему руку. Хотя она старалась не подавать вида, Томас заметил, что в душе она торжествует. Ломан достал из кармана потертый бумажник и вынул из него пару сотенных купюр.

– Ты меня разоряешь, отдаешь себе в этом отчет?

– Неужели? – ответила Виктория и, взяв деньги, сунула их в нагрудный карман твидового пиджака.

– Это все он виноват, – сказал Ломан, укоризненно кивая на Томаса. – Так о чем таком важном ты хотел меня спросить?

Томас улыбнулся и, выражая сожаление, пожал плечами:

– О Беньямине Клаусене.

Поставив кий в штатив, Ломан вернулся к Томасу.

– Беньямине Клаусене? – переспросил он ворчливо, поднося огонь к недокуренной церуте. – Не припоминаю такого. Один из моих клиентов, что ли?

– Нет, частный детектив. Бывший, как я полагаю, потому что его телефонный номер больше не существует.

Ломан выпустил струю дыма:

– Ах этот! Он практиковал, кажется, несколько лет назад?

– Он работал по заданию Фердинанда Месмера. Вот я и подумал, что, наверное, вы…

– Сыщик из него был не самый толковый. Добродушный человек, да и только… – Ломан покачал головой. – Кажется, он говорил, что служил в полиции.

– Не знаете ли, как мне его найти?

– Не имею ни малейшего представления. Я уже несколько лет как потерял его из виду, всего раз воспользовался его услугами.

– Но вы же рекомендовали его Фердинанду Месмеру?

Ломан осушил рюмку с шерри и кивнул:

– Ах вот ты о чем! Да нет. Тут дело было как раз наоборот. Это Месмер его тогда нашел, а уже потом я к нему обратился, но только раз. Неудачный был выбор. Беньямин Клаусен, – протянул он задумчиво. – Странноватый, знаешь, был парень, болезненный какой-то. – Ломан выразительно махнул рукой.

– У вас не сохранилось каких-нибудь данных, чтобы с ним связаться?

– Может быть, у нас сохранилась его фактура, но раз ты говоришь, что фирма закрылась, то какой тебе в этом толк, верно?

Томас воротился на «Бьянку» за полночь. Удивительное дело – можно подумать, будто стулья в «Морской выдре» клеем намазаны! Томас не собирался там долго засиживаться, но почему-то застрял, хотя ничего интересного в этот вечер не было. Томас дожидался, когда придет Эдуардо, чтобы попросить разрешения посмотреть на его компьютере компакт-диск, но тот так и не появился. Сейчас, услышав, какое оживление царит у Эдуардо в каюте, Томас понял, что помешало журналисту заглянуть в «Выдру». Томас перенес Мёффе на борт «Бьянки» и поставил на палубу. Уснуть не получится, пока Эдуардо и его гостья не угомонятся. Поэтому он расположился на корме в белом пластиковом кресле, вглядываясь в темную даль над каналом. Весь вечер он с досадой вспоминал пустопорожний отчет Беньямина, в котором не было ровным счетом ничего, что помогло бы установить местонахождение Якоба Месмера. Можно, конечно, завтра самому сходить на Кристиансхавн-торв и проверить, толкутся ли там его последовательницы, привлекая в общину новых членов. Но с другой стороны, прошло ведь уже больше трех лет с тех пор, как Беньямин их там повстречал, а Томас каждый день проходит по этой площади, и ни та ни другая к нему ни разу не подходила и не заговаривала с ним. Он взял отчет и снова стал его листать. Единственное, за что можно было ухватиться, – это упомянутый Беньямином институт, в котором Якоб получил теологическое образование. Хотя с тех пор прошло уже несколько лет, у них, вероятно, сохранился его старый адрес, начав с которого можно будет выйти на Якоба. Томас набрал на айфоне название института и нашел в «Гугле» адрес. Он оказался в двух шагах от «Бьянки», на улице Лейфсгаде. Томас решил на всякий случай наведаться туда завтра.

В каюте соседней яхты парочка, похоже, достигла вершины блаженства, и половине Кристиансхавна поневоле пришлось об этом услышать.

18

Лифт не работал, и Томас, следуя указанию на табличке, вынужден был пешком подняться на седьмой этаж, где расположился Датский Библейский институт. Библейский институт был единственным арендатором на все огромное офисное здание. Остальные этажи пустовали и вид имели запущенный. Немного запыхавшись, он добрался до верхней площадки и вошел в светлую прихожую. За стойкой сидела пожилая женщина. Прищурив глаза за толстыми стеклами очков, она сдержанно поздоровалась. Томас слегка поклонился в ответ, окидывая взглядом просторную террасу на крыше, где за длинными общими столами завтракали учащиеся.

– Какой замечательный вид!

– Да. Чем могу быть полезна?

– Меня зовут Томас Раунсхольт, я пришел узнать о бывшем слушателе Якобе Месмере. Мне нужно найти его адрес или номер телефона.

– Из нынешних учащихся? – спросила женщина, сверкнув на него очками.

– Нет, из бывших. Он учился здесь несколько лет назад.

– Но это же конфиденциальная информация!

Томас наклонился к стойке:

– Я это прекрасно понимаю, потому-то и пришел лично. Дело в том, что я действую по поручению отца вашего бывшего студента. Они потеряли всякую связь друг с другом.

Женщина задумчиво склонила голову:

– Так это семейный запрос?

Томас закивал и постарался придать своему лицу самое благостное выражение, какое только возможно.

– Да, именно так. Это вроде истории о блудном сыне.

Томас в точности уже не помнил эту притчу, знал только, что в ней говорилось об отце, который прощает вернувшегося сына, ну и так далее.

Сжав в руке золотой крестик, висевший на груди поверх закрытого ворота, женщина сказала:

– Ну, тогда… Тогда вам лучше поговорить с нашим ректором.

Женщина встала и ушла на террасу. Вскоре она вернулась в сопровождении немолодого мужчины с загорелым лицом и большими залысинами на лбу.

– Поуль, – представился мужчина, протягивая Томасу руку.

– Простите, что я оторвал вас от завтрака, – сказал Томас, здороваясь.

Томасу он напомнил учителя труда, который был у него в средней школе.

– Не стоит извинений, – улыбнулся Поуль. – Как я понял из слов Карен, вы по поводу одного из наших бывших слушателей?

Томас кивнул и повторил то, что уже говорил Карен, однако на этот раз не стал ссылаться на притчу о блудном сыне.

– Ну что же. Вы производите впечатление человека достойного доверия, так что постараемся узнать, – сказал Поуль и направился к столику дежурной. – Посмотрим, что там у нас найдется в компьютере.

Он сел за стол и ввел пароль.

– Как, вы сказали, его имя?

– Его зовут Якоб… Месмер.

– А, вот кто вам нужен! Я хорошо его помню…

– О’кей, – сказал Томас, почувствовав невольное уважение к собеседнику, который через столько лет мог вспомнить одного из своих учеников, едва услышав его имя. Ведь с тех пор у него наверняка перебывало множество студентов.

Поуль быстро просмотрел картотеку в компьютере:

– Очень жаль, но, по-видимому, это было слишком давно.

– И вы не держите архива, где можно было бы найти какие-то сведения?

Поуль отрицательно покачал головой:

– Два-три года назад при переезде сюда мы воспользовались случаем, чтобы избавиться от всего лишнего. – Он встал и вышел из-за стойки к Томасу. – Когда в связи с его именем в газетах поднялась шумиха, нам часто звонили представители желтой прессы, чтобы расспросить о нем.

– Чем они интересовались?

– Каким он был студентом. Не был ли он замешан в чем-то скандальном в период обучения. – Поуль с улыбкой покачал головой.

– Поэтому вы его запомнили? Из-за шумихи в прессе?

– И да и нет, – пожал плечами Поуль. – Якоб был хорошим студентом, отличался большим усердием. А что там после о нем говорили и писали, это мне совершенно неинтересно.

– А может быть, с кем-то из преподавателей или учащихся его связывали дружеские отношения? – Томас кивнул в сторону террасы со столами.

– Я единственный, кто здесь остался с тех пор, и, что касается меня, могу твердо сказать «нет».

– Может быть, у вас случайно остался адрес или телефон кого-то из его однокурсников, которые могли бы знать, где он находится?

– Сожалею, но нет, – сказал Поуль с таким выражением, что сразу было видно: он говорит то, что думает. – Якоб был не из тех, кто окружает себя друзьями. Не поймите меня неправильно: здесь, в школе, его любили. Он умел привлекать людей на свою сторону – соучеников, и не только. Он всех умел зажечь, когда надо было организовать какое-нибудь мероприятие – сбор средств, например, или библейское собрание. Но там, где речь шла о повседневных социальных контактах, тут он проявлял какое-то безразличие. Может быть, потому, что он был значительно старше остальных наших учащихся.

– Известно ли вам что-нибудь о религиозной общине, в которую он вступил после окончания вашего института?

– Да, он был связан с проповедником из числа пятидесятников, но Якоб, по-моему, очень скоро понял, что если он создаст собственную общину, то сумеет лучше послужить Богу или себе самому, – закончил Поуль с улыбкой.

– Это как понимать? – спросил Томас, тоже улыбнувшись собеседнику.

– Не хочу ни о ком злословить, но, думаю, я не совершу лжесвидетельства, если скажу, что Якоб хотел занять ведущее положение, это было его главной мечтой. К сожалению, это оказалось важнее служения Богу. Он страдал тем, что называется Superbia.

– Су… А что это значит?

– Superbia, или гордыня, – первый из семи смертных грехов. Я просил его поработать над этим, а в остальном он был не плох. Передайте ему от меня привет, если увидитесь.

– Непременно. Спасибо, что уделили мне время, – сказал Томас, пожимая Поулю руку.

Когда он направился к двери, Поуль его окликнул. Томас обернулся.

– Не знаю, пригодится ли вам это, но я вспомнил, что через несколько лет после того, как он закончил у нас курс, я получил от него приглашение на библейский вечер. Он должен был состояться где-то на Амагере.

– В помещении, которое занимала община «Избранников Божиих»?

– Да, «Избранники Божии», именно так он назвал свое движение, – улыбнулся Поуль. – Но нет, собрание было назначено в какой-то церкви, однако я был занят и не смог пойти, а в какой именно церкви, я уже забыл.

19

Возвратившись на «Бьянку», Томас застал Эдуардо на палубе его кеча. Эдуардо сидел в одних шортах, перед ним был ноутбук. Томас подошел к кечу и встал, заслонив собой солнце. Эдуардо на миг вскинул голову, не отрываясь от клавиатуры.

– Ну что, amigo? – спросил он, снова уткнувшись в экран.

– Припозднился вчера?

Эдуардо пожал плечами:

– Спасу нет от этих сеньорит! Из-за них не успеваю вовремя делать работу. Эту статью я должен был сдать два дня назад.

– Бедняжка! – иронически пожалел его Томас. – А у меня тут возникла проблема, и нужна твоя помощь.

– Только не сейчас, Ворон, – сказал Эдуардо, оторвавшись от клавиатуры. – Ты понимаешь, в каком я цейтноте?

– Тяжко тебе приходится.

– Ты даже себе не представляешь насколько. Знаешь ли ты, какие нынче трудные времена для честной журналистики, когда на нас давят со всех сторон и мы вынуждены ежедневно отстаивать свою свободу слова!

– Подумать только! И о чем ты там пишешь?

– О том, как наш муниципалитет перевернул все правила, установив в Копенгагене правостороннее движение.

– Да ведь оно вроде бы всегда было правосторонним!

– Я имел в виду в политическом смысле. В политике!

Томас поднял сжатый кулак в революционном приветствии.

– О’кей, Че! Зайди ко мне, когда закончишь, и захвати с собой эту штуку, – сказал он, махнув на компьютер. – На нем можно просматривать диски?

– До скорого, Ворон.

Спустя полтора часа, когда настал полдень и солнце стояло в зените, Эдуардо постучался в открытую дверь каюты Томаса, который готовил завтрак для себя и для Мёффе. Томас пригласил его войти, чтобы не стоять на солнцепеке.

– Компьютер не забыл принести?

Эдуардо кивнул и поставил ноутбук на высокий столик у дивана.

– Какой там у тебя диск?

Томас поставил перед Мёффе миску с накрошенным мелкими кусочками печеночным паштетом. Никакого другого корма Мёффе не признавал. Затем, взяв свою тарелку и диск, подсел на диван к Эдуардо.

Эдуардо вынул диск из заляпанного прозрачного футляра и повертел в руках, пытаясь определить содержание:

– Что там? Музыка?

– Если музыка, то, должно быть, псалмы. Он был приложен к отчету, который мне передал Фердинанд Месмер.

– Как движется дело? Есть успехи?

– Пока что без малейшего проблеска.

Эдуардо вставил диск, дисковод зажужжал. В окне на экране показались текстовые файлы и картинки.

– Текстовые файлы, – удивленно покачал головой Эдуардо. – Почему они не сохранили их на флешке? Это же гораздо практичнее.

Томас пожал плечами:

– Ты мог бы открыть какой-нибудь файл, чтобы посмотреть, что там записано?

Эдуардо нажал на самую верхнюю иконку, и файл открылся.

– Постой-ка, – сказал он и начал прокручивать длинный текст. В первом файле оказалось больше пятидесяти страниц, а на диске, кроме него, было записано еще с десяток файлов. – Это же целый роман! Интересно, в других файлах тоже так много страниц? Он открыл еще парочку и убедился, что они были не меньше первого…

Томас со вздохом придвинул к себе компьютер и посмотрел на экран:

– Мне же потребуется несколько лет, чтобы через все это продраться!

Эдуардо посмеялся, а Томас принялся за чтение первого файла.

– Это похоже на дневник, – произнес он удивленно. – Дневник, написанный бывшим сыщиком Беньямином Клаусеном.

– Как он попал к Фердинанду Месмеру?

– Не имею понятия.

– И почему его отдали тебе? Какой в этом смысл?

– Секундочку, – пробормотал Томас, начавший читать вступительную часть. Добравшись до конца первой страницы, он откинулся на диване и обернулся к Эдуардо. – Загадочная история. Спустя месяц после того, как Беньямин выполнил первое задание, Фердинанд Месмер снова его нанял.

– А что в этом такого удивительного?

– Расследование было проведено дилетантски. Но Фердинанд Месмер снова посылает его к «Избранникам Божиим», причем на этот раз для работы под прикрытием. Как явствует из первой страницы, Беньямин должен был вступить в общину и посылать отчеты о том, что он увидит изнутри, непосредственно Фердинанду Месмеру. Беньямин ежедневно записывал свои наблюдения и посылал нанимателю. – Томас посмотрел на экран. – Вот что он сам об этом пишет: «Договорился с клиентом, что „БК Консалтинг“ не будет делать заключений, а только собирать сведения и предоставлять их в распоряжение клиента. В рамки полученной задачи входит круглосуточное наблюдение в течение трех месяцев, начиная с сегодняшнего дня». Беньямин пишет также, что если ему доведется встречаться с Якобом Месмером, он будет подробно описывать его физическое и психическое состояние.

Эдуардо удивленно покачал головой:

– Какая странная причуда! Как будто у Фердинанда Месмера настоящая мания все контролировать! Какие же деньжищи он, наверное, заплатил этому Беньямину за такую долгую слежку!

– Да уж, можно себе представить, – кивнул Томас. – Мне Фердинанд Месмер выплатил пятьдесят тысяч за неделю. Представляешь себе, сколько стоило три месяца круглосуточной работы?

– Пятьдесят тысяч! – поразился Эдуардо. – Поздравляю!

– Мда…

– Ты вроде недоволен?

Томас пожал плечами:

– Интересно было бы знать, каким мотивом руководствовался тогда Фердинанд Месмер на самом деле. Правда ли он искренне беспокоился за сына из-за носившихся в прессе слухов или…

– Думаешь, он сам что-то искал? И поэтому послал туда Беньямина под прикрытием?

Томас покачал головой:

– Может быть. Чтобы это выяснить, я должен прочитать все это от корки до корки, – сказал он со вздохом, кивая на обозначенные на экране файлы. – Следующий вопрос – для чего ему это было нужно?

Эдуардо задумчиво посмотрел в окно:

– Это могло бы прояснить и твое задание…

– В каком смысле?

– Почему вдруг через три года тебя нанимают разыскивать его сына? Кто он – озабоченный отец? Или за этим кроется что-то другое?

Томас кивнул. Та же мысль и ему приходила в голову, хотя при первой встрече с Месмером тот показался ему вполне искренним. Разрыв с сыном, казалось, сильно на него подействовал. Он был неподдельно озабочен. С другой стороны, Томас знал, что забота могла превратиться в своего рода одержимость, а не то обернуться и… местью.

20

Эдуардо распечатал для Томаса два первых файла. Получилось около ста пятидесяти страниц, ему пришлось остановить печать, потому что в принтере кончились чернила. Остальные файлы он обещал распечатать, как только придет в редакцию. Томас прекрасно понимал, что самое удобное было бы прочитать файлы с компьютера, если бы у него был свой. Единственное преимущество, которое давали распечатки, состояло в том, что на бумаге он мог подчеркивать важные места. В первую очередь сведения о лицах, с которыми общался Беньямин и которые общались с Якобом Месмером. Идея Фердинанда Месмера заслать Беньямина в общину, чтобы он ежедневно записывал все, что там происходит, была не так уж плоха. Таким образом можно было получить ясное представление о том, что собой представляет созданное Якобом Месмером движение. Томас быстро понял, что это организация со строгой иерархией и дисциплиной, где выше учителей был только Бог, а неофиты, называемые в общине кандидатами, четко знали свое место. Беньямина приняли на курс обучения, который назывался «курсами Святого Духа». Он заплатил пятнадцать тысяч крон за первые пять недель обучения, которое могло затем быть продолжено при условии, что он выдержит экзамен. Как он добавил в своем дневнике, до сих пор никто еще этот экзамен не проваливал. По сути дела, никто из учителей не разъяснял, в чем заключается обучение, – было сказано только, что ты станешь «проповедником Евангелия». Беньямину и остальным курсистам сообщили, что прежние кандидаты в дальнейшем стали обучать новых в одном из многочисленных центров «Избранников Божиих» или занялись миссионерской деятельностью по примеру их Учителя Якоба Месмера.

Курс обучения состоял из ежедневных занятий, на которых курсисты изучали библейские тексты, а учителя разъясняли им смысл евангельских притч. В своем дневнике Беньямин писал, что это напоминало ему расширенный вариант подготовительных занятий, которые проводятся перед конфирмацией, только с тем отличием, что здесь его соученики внимательнее слушали на уроках. В нескольких местах дневника Беньямин рассказывал о своей легенде прикрытия, к которой он собирался прибегнуть, если кто-нибудь вздумает расспрашивать о его прошлом, но, к счастью, этого не случилось, поскольку в общине «Избранников Божиих» старались оторвать учеников от их прошлой жизни. Здесь считалось, что предшествующая жизнь не имеет значения в дальнейшем странствии на пути, который ведет к Богу. Поэтому ученикам внушалось, что чем меньше они будут связаны с семьей и друзьями, тем лучше. Учащихся призывали к тому, чтобы во время обучения на курсах они общались только с членами общины, для того чтобы целиком сосредоточиться на восприятии Божественной благодати и мудрости.

Томас узнал из дневников, что после первой недели обучения каждому курсисту был назначен свой ментор, и Беньямину досталась Лиза. У Томаса создалось впечатление, что Беньямин был к Лизе неравнодушен, и когда речь заходила о ней, его стиль становился чуть поэтичнее.

Одновременно с занятиями ученики принимали участие в социальной работе общины, которая включала приготовление и раздачу пищи малоимущим, любой из которых мог получить здесь бесплатный ужин, сопровождаемый, впрочем, пением псалмов и библейскими изречениями, как правило на тему воздержанности. К досаде Томаса, Беньямин ни разу не упомянул, где это происходило.

Физическая работа, выполняемая кандидатами, иногда заключалась в уборке помещения и походах в магазин для учителей, которые таким образом высвобождали больше времени для богословских штудий и проповеди. «В „Избранниках Божиих“ мы все трудимся ради Господа, и некоторые больше других», – написал Беньямин после того, как целый день провел, наводя порядок в подвале одного из учителей.

Приключения, с которыми пришлось столкнуться Беньямину, Томасу порой казались довольно забавными. Однако он даже зауважал Беньямина за то, что тот, взявшись за дело, не бросил его на полдороге. В особенности после одного эпизода, в котором, на взгляд Томаса, уже не было ничего смешного. Однажды Беньямин и Лиза распространяли брошюры на Кристиансхавн-торв, пытаясь привлечь в общество новых последователей. Кончилось это довольно печально, так как среди прохожих в тот день богобоязненных почти не встретилось. На них никто не обратил внимания, кроме нескольких окрестных пьянчужек, которые разозлились и начали выкрикивать оскорбления, а потом запустили в Беньямина пустой бутылкой из-под пива и попали ему в спину. Беньямин и Лиза едва унесли ноги, и вечером девушка попросила общину помолиться за тех пьянчужек. Дело кончилось тем, что было принято решение приостановить пока миссионерскую работу на Кристиансхавн-торв и сосредоточить усилия на жилых кварталах района Эстербро. Беньямину и Лизе достался старый посольский квартал Эстербро, и Лиза с большими надеждами принялась за миссионерскую работу. Но надежды ее обманули. Хотя добропорядочные обитатели Эстербро, в отличие от пропойц с Кристиансхавн-торв, не прибегали к физическому воздействию, их вербальные оскорбления были ничуть не лучше. Группы возвращающихся домохозяек, студентов и пенсионеров, пользуясь случаем, без утайки выкладывали, что они думают о Слове Божием и о тех, кто занимается миссионерской деятельностью, и, по словам Беньямина, он и Лиза в тот день раздали очень мало брошюр.

Томасу было ясно, что Беньямин огорчался, глядя на Лизу, которая, несмотря на сильную христианскую веру, проявляла слабость духа и раздражалась из-за всех этих неприятностей. Томас по опыту знал, что нельзя слишком привязываться к тем, за кем ведешь наблюдение: в конце концов ты перестаешь понимать, на чьей ты стороне. А уж если ты утратил правильную перспективу, то недолго и оступиться. Поэтому, с кем бы ты ни работал – с рокерами или пятидесятниками, первое правило гласило: чувства надо припрятать подальше и сосредоточиться на текущей задаче, иначе ты окажешься на скользком пути.

Томас не следил, сколько времени он провел за чтением, но за окном уже стемнело, и все тело у него ныло от долгого сидения в одной позе. Кругом стояла тишина, слышно было только, как плещет вода за бортом. Читать отчеты Беньямина было интересно, как хорошую книгу, когда ты постепенно все больше проникаешься сочувствием к главному герою. Томас быстро пролистал оставшиеся страницы, чтобы проверить, не встретится ли на них имя Якоба Месмера, однако не увидел ни одного упоминания. Он уже хотел отложить отчеты и пойти спать, но тут на одной из страниц случайно наткнулся на место, которое привлекло его внимание. Беньямин писал о том, что после занятий ему вместе с несколькими курсистами поручили забрать из церкви Девы Марии коробки. Коробок было много, в них лежали канцелярские принадлежности, книги и кое-какая кухонная утварь. Эти вещи оставались там с той поры, когда «Избранники Божии», не имея собственного помещения, пользовались залом заседаний при церкви. Беньямин описывал, как они под дружное пение перетаскивали большие коробки к себе на Бельгиенсгаде. Томас подумал, что, если память его не обманывала, эта улица должна находиться неподалеку от Амагера, всего в нескольких километрах от Кристиансхавна. Случайно он напал на след, и, возможно, ему не придется дочитывать все отчеты Беньямина.

21

В районе, где улицы носили названия стран, Бельгиенсгаде оказалась одной из самых коротких, так что исследовать ее не составляло большого труда. Она протянулась метров на пятьсот от Амагерброгаде до жилых кварталов на Ребербанегаде; на ней было несколько частных домов, несколько мастерских и несколько многоэтажных зданий, которые нуждались в срочном ремонте. Томас шел по улице с Мёффе, который то и дело тянул поводок, ему надо было обнюхать все новое, что им встречалось на пути. Сначала Томас пытался его приструнить, но в конце концов отказался от борьбы и отпустил поводок, позволив Мёффе бежать впереди. Хотя Беньямин не указал в своем отчете номер дома, Томас довольно ясно представлял себе, какого типа здание ему нужно искать: отдельно стоящий дом, в котором могут собираться тридцать-сорок человек. Многоэтажные здания исключались, и Томас сосредоточил внимание на той стороне улицы, где стояли большие виллы. Проходя мимо палисадников, он читал фамилии на почтовых ящиках, но ни один из домов не принадлежал общине пятидесятников. Дойдя до конца улицы, где расположилось несколько приземистых мастерских, он обошел здания с другой стороны, чтобы проверить, нет ли позади незаметного с улицы подходящего флигеля, но там не нашлось ничего, кроме небольшого гаражного комплекса. Он вернулся на улицу, где его встретил, виляя хвостом, Мёффе. Томас подумал, что, может быть, Беньямин имел в виду дом в районе Бельгиенсгаде, и прикинул, стоит ли пройтись по соседним улочкам или лучше вернуться домой, чтобы встретить Эдуардо, когда тот придет с остальными распечатками, и поискать, не найдется ли там адреса.

Он повернул и пошел назад, но, снова поравнявшись с глухим деревянным зеленым забором, изрисованным граффити, остановился. Посмотрев вверх, Томас увидел торчащие над ним верхушки густого кустарника, росшего вдоль ограды и не дававшего взглянуть на участок. Проходя мимо него в первый раз, Томас подумал, что участок примыкает к соседнему дому, но на обратном пути заметил, что забор тянется и с другой стороны, разделяя участки. Томас привстал на цыпочки, заглянул за ограду и обнаружил, что за кустами и поваленными деревьями находятся остатки обрушенного здания.

– Сиди здесь! – сказал он Мёффе.

Пес укоризненно посмотрел на него, подняв морду с бульдожьим прикусом, и нехотя уселся на тротуаре.

Томас зашел на соседний участок и отыскал в густом кустарнике лаз, через который можно было забраться во двор. Очутившись внутри заросшего двора, он огляделся и увидел узкий проход между стеной терновника и одним из поваленных деревьев, которыми был загроможден весь палисадник. Томас направился к развалинам дома, от которого остался только фасад со щипцом да печная труба. Все остальное лежало в развалинах, среди груд кирпича уже невозможно было различить, где раньше были комнаты. Томас влез на самую большую кучу и, осторожно ступая, пошел по обломкам. Вокруг торчали обгорелые стропила, свидетельствующие о пожаре. Среди обломков валялись коробки из-под пиццы и пустые бутылки, брошенные после чьих-то пикников. Наверное, это место облюбовала молодежь или бездомные. Томас нагнулся и наудачу порылся в куче кирпичных обломков, но не обнаружил ничего такого, что могло бы подсказать, кто раньше жил в этом доме. Не задерживаясь больше, он той же дорогой, что пришел, выбрался из развалин в палисадник.

Отирая вспотевший лоб, он обвел взглядом сад. В ветвях поваленного дерева что-то болталось. Он подошел и запустил руку в гущу колючего терновника, – вытянув ее до предела, он с трудом достал двумя пальцами повисший на дереве клочок бумаги. Вся рука была исполосована кровавыми царапинами от шипов. Наскоро отерев кровь краем майки, он расправил бумажку, и, хотя она, провисев на ветру, почти выцвела от дождей, на ней все еще можно было прочесть красные буквы надписи: «Избра…» Продолжение слова он легко угадал. Вот где они тогда обитали, пока пожар не изгнал их отсюда!

Томас перелез через забор на улицу. Поискав глазами Мёффе, он обнаружил его неподалеку, возле одного из частных домов. Пес стоял на задних лапах, уперев передние в стену, а из открытого окна какая-то пожилая дама бросала ему печенье. Томас подошел и поздоровался.

– Это ваша собака? – спросила дама прокуренным голосом.

– Да, – ответил Томас. – Его зовут Мёффе.

– Вашему Мёффе понравился ванильный крендель. Еще бы – высшего качества, от Альди.

– Это сразу видно. Мёффе большой привереда. Но тут и приятное общество имеет значение.

Услышав комплимент, довольная старушка кинула псу еще кусочек.

– Все, обжора! Это последний, больше не получишь, а то совсем растолстеешь и станешь таким же, как я. – Отряхнув на улицу налипшие на ладонях крошки, она заметила исцарапанную руку Томаса. – Вы поранились?

– Да нет, пустяки. Поцарапался о шипы, когда был на том участке.

– Вы что – один из этих? – спросила дама, нахмурившись.

– Из каких?

– Из сектантов.

– Нет-нет. Меня привело любопытство. Вы не знаете, что тут случилось?

– Пожар случился, но это было несколько лет назад.

– Какой ужас!

– Еще бы! Понаехали пожарные, скорая помощь, полиция! Все боялись, что пожар перекинется на соседние дома, но, к счастью, с ним удалось справиться.

– Действительно, это счастье! Кто-нибудь пострадал?

Она кивнула, взяла из стоявшей на подоконнике пепельницы погашенную церуту и снова закурила.

– А как же! Из горящего здания выводили людей, был и один погибший. Об этом напечатали в «Амагерской газете», – сказала женщина, округлив глаза так, что подведенные брови встали домиком.

– Причину пожара выяснили?

– Ходили всякие слухи. Говорили даже, что это был поджог.

– И кто это сделал?

– Кто же его знает! Кто-нибудь, кому они надоели. Там же все время шум-гам стоял. То хором поют, то набегут неимущие, которых они кормили, и тоже галдят. Многие возмущались. Мало ли сумасшедших.

– А вы там у них бывали?

– Нет уж, – сказала женщина, выпуская струю дыма. – Мне и без них есть чем заняться.

– А вы знаете, что с ними потом стало, куда они переехали?

– Не знаю. Хотя могли бы приехать и прибрать за собой. Такое безобразие тут оставили, прямо смотреть страшно.

22

Распрощавшись с женщиной, Томас и Мёффе двинулись по Амагерброгаде домой. По дороге Томас отправил Эдуардо смс-сообщение, в котором спрашивал, когда будут готовы распечатки остальных файлов. Томас надеялся, что в дневнике найдется что-то про пожар, хотя это могло случиться и позднее, когда Беньямин уже закончил наблюдение. Во всяком случае, нужно было выяснить, кто погиб при пожаре, чтобы исключить вероятность того, что это Якоб. Вскоре пришел ответ Эдуардо. Он сообщал, что задерживается, но файлы обязательно распечатает.

Томас продолжил свой путь по забитой машинами улице, где палящее солнце подвергало терпение водителей суровому испытанию. Он подумал, что пожар был впечатляющим зрелищем, и журналисту, который писал о нем репортаж, должны были врезаться в память какие-то подробности. Узнав в «Гугле» телефон «Амагерской газеты», Томас набрал номер, и в следующую секунду трубку сняла секретарша.

– Минуточку, – ответила она и перевела звонок на редакцию.

Минут пять Томас слушал гудки, прежде чем трубку взял журналист с очень усталым голосом.

Томас быстро ввел его в курс дела и сказал, что разыскивает сотрудника газеты, три года назад писавшего о пожаре на Бельгиенсгаде, во время которого погиб человек.

– Это случилось в религиозной общине. Вам это что-нибудь говорит?

– Да-да. Я хорошо помню это происшествие, – громко зевнув, ответил на другом конце журналист. – Но разве это случилось не на Франкригсгаде?

– Нет, на Бельгиенсгаде. Они назывались «Избранники Божии».

– Название мне не знакомо, но пожар я помню. Во всяком случае, писал о нем не я. Кажется, вам нужен Таге, но он ушел в отпуск.

– Нет ли у вас экземпляра той газеты?

– Уже нет. Когда все районные газеты объединили, наш архив отправился в общую базу данных. Но попробуйте спросить в Тарнбю, в главной библиотеке. Когда к нам обращаются краеведы, мы всех направляем туда.

– И в этой библиотеке есть «Амагерская газета»?

– Да, если не ошибаюсь.

Томас поймал такси. Он надеялся, что журналист окажется прав. Сев на заднее сиденье, он пересчитал деньги и убедился, что их хватит. Если бы он был один, то поехал бы на автобусе, но Мёффе не жаловал общественный транспорт. Зато он обожал кататься на машине и ехал, высунувшись в окно, а когда они обгоняли велосипедистов, долго провожал их глазами.

Через десять минут такси остановилось у дверей библиотеки на Камиллевей. Расплатившись с водителем, он вошел с Мёффе в библиотеку. Они поднялись наверх, к выдаче книг, где его встретила одна из сотрудниц. Очевидно, журналист оказался прав и в этой библиотеке действительно хранилось много краеведческих материалов. По словам библиотекарши, хрупкой женщины с огромным янтарным украшением на шее, в архиве были собраны материалы, относящиеся ко всей коммуне, включая пригороды Уллеруп, Тёммеруп, Маглебюлилле и остров Сальтхольм.

– Мы храним все, – гордо заявила она. – Начиная с церковных записей, фотографий до рисунков, дорожных карт, архивов предприятий, газет добровольных объединений, чертежей зданий, местной прессы…

– И «Амагерскую газету» тоже?

– Разумеется. У нас в подвале лежат все номера, – сказала библиотекарша, поправляя упавшую на лоб челку. – Или в виде микрофильмов. Кто что предпочитает.

– Ну что ж! Пожалуй, я предпочитаю последнюю версию, – с улыбкой сказал Томас.

– Пожалуйста, – ответила библиотекарша.

Через пять минут он уже сидел за столом перед читальным аппаратом для просмотра микрофильмов в зале под самой крышей, дожидаясь, когда библиотекарша принесет ему пленки. Кроме него и пожилой супружеской пары, расположившейся за большим столом, в длинном светлом зале никого не было. Супруги рьяно строчили что-то в блокнотах формата А1, неустанно листая разложенные на столе церковные книги.

Тут появилась библиотекарша, неся в охапке целый ящик микрофильмов. В ящике лежали кассеты, на которых хранились недельные подборки «Амагерской газеты» за 2011–2013 годы. Она вставила в аппарат первую кассету и стала терпеливо показывать, как ее поменять, когда он закончит просмотр материала. Томас поблагодарил за помощь и начал вращать колесико. По мере того как он осваивался с аппаратом, дело шло все быстрее, страницы так и мелькали, и перед его глазами сплошным потоком проходила местная история. Тут были статьи о лавках: одни открывались, другие распродавали товар перед тем, как закрыться, статьи о депутатах, не выполнивших свои предвыборные обещания, и тех, которые переизбирались на новый срок. Статьи о проблемах социальной помощи на дому и о талантливых молодых спортсменах, о пропавших домашних питомцах, о домашних питомцах, воссоединившихся со своими хозяевами. Материалы первой полосы, как правило, печатались под броскими заголовками и были посвящены таким волнующим событиям, как закрытие тех или иных социально значимых заведений, например детского сада или дома для престарелых. Попадались и статьи на криминальные темы – о грабежах или мошенничестве, изредка об убийствах. Просмотрев почти все номера за 2011 год, Томас убедился, что статья о пожаре с человеческими жертвами должна появиться на видном месте и ее невозможно будет не заметить. После следующих двадцати минут просмотра его предположение подтвердилось. В том номере, до которого он дошел, статья оказалась на третьей странице. Заголовок, сделанный крупным шрифтом, гласил: «В независимой церкви бушует пожар». Ниже можно было видеть фотографии пожарных машин, которые из нескольких брандспойтов тушили вырывающиеся из полыхающего здания языки пламени. Из статьи Томас узнал, что возгорание произошло приблизительно в 23:30. Причиной предположительно стала непотушенная сигарета, от которой сначала загорелся диван. В пламени погиб один человек, личность которого полицией не установлена. Община, проводившая богослужение в соседнем помещении, обнаружила пожар слишком поздно, когда пламенем уже было охвачено все здание. Приехавшие на помощь пожарные не могли ничего поделать. Внизу, под статьей, была фотография, на которой два спасателя несли носилки. В подписи сообщалось, что нескольких членов общины, отравившихся угарным газом, поместили в больницу для наблюдения. Несмотря на то что полиция с большой долей уверенности установила причину пожара, ожидается, что в ближайшие дни станут известны результаты расследования, проводимого дознавателями, а также будет установлена личность погибшего при пожаре человека.

Томас быстро прокрутил микрофильм дальше, чтобы посмотреть номер за следующую неделю и прочесть продолжение, но тут микрофильм кончился.

– Черт! – вырвалось у Томаса.

Он бросил виноватый взгляд на супружескую пару.

Взяв следующую кассету, Томас вставил ее в аппарат. Пропустив начало, он стал просматривать статьи. Только на предпоследней странице, перед поздравлениями и юбилеями, он нашел коротенькую заметку о пожаре. Пожарное управление подтвердило, что причиной возгорания стала непотушенная сигарета, от которой загорелся диван, затем огонь распространился по всему дому. Личность погибшего была установлена, им оказался сорокасемилетний бездомный Ове Нильсен, который прилег отдохнуть после благотворительного ужина, тогда как остальные, находившиеся на территории этого домовладения, приняли участие в богослужении. Полиция допросила нескольких свидетелей и закрыла дело.

Томас стал прокручивать микрофильм дальше, надеясь обнаружить сведения о том, куда после пожара переехала община. Просмотрев номера еще за несколько недель, он решил оставить это дело и уже собирался выключить аппарат, как вдруг его внимание привлекла фотография, которую он только что пролистнул. Томас стал вращать колесико аппарата в обратную сторону. На экран вернулась сильно увеличенная фотография, сделанная у входа в церковь Спасителя, перед которым стояла большая толпа народа. В центре кадра Томас узнал себя, выходящего из церкви. Рядом с ним шел Йонсон, а за ними отец Евы и ее брат. Они вчетвером несли белый гроб Евы, направляясь к катафалку, часть которого с открытой задней дверью попала на снимок. У Томаса встал ком в горле. Этот день остался у него в памяти как в тумане. Он помнил, что попрощаться с Евой пришла тьма народу. Было много незнакомых людей, всех взволновало это трагическое событие, расследование которого широко обсуждалось в СМИ: ведь в деле фигурировала молодая женщина-адвокат, защитница бедных, которую убили, когда ее муж, честный полицейский, находился на службе. Истории вроде этой всегда трогают читателей до слез, и в эту минуту она, бог весть в который уже раз, поразила его в самое сердце. Ему захотелось скорее бежать из библиотеки. Он встал и выскочил за дверь. Не надо было браться за это дело! Напрасно он согласился. Чем бы он ни занимался, для него имело значение только одно дело. Дело, которое не отпустит его до могилы. Ему требовалось выпить. Залить жажду и утопить мучительные мысли.

23

Держась подальше от причала, Томас шел по улице Овергаден-овен-Вандет, возвращаясь на «Бьянку». Среди стоявших у пристани яхт ему видна была маленькая мачта «Бьянки» с фонарем наверху и расположенной под ним антенной радара. Как это уже не раз бывало, когда он, выпив лишнего, с трудом находил дорогу домой, мачта «Бьянки» послужила ему надежным ориентиром. Он сознательно не пошел в «Морскую выдру», чтобы не встречаться с Йонсоном. Вместо «Выдры» он сделал круг по другим пивным заведениям своего района; начал с «Бодеги на канале», затем наведался в бар «Эйфель», побывал в «Шкиперской корчме» и еще в нескольких местах, названия которых уже не помнил, то есть там, где его не знали и где никто не мешал ему пить. Дойдя до «Бьянки», он сел, свесив ноги с причала. Мёффе прыгнул к нему на колени, и, одной рукой подхватив собаку, а другой опираясь на поручни, он кое-как сумел благополучно перелезть на палубу.

– Нарушаешь правила безопасности, – раздался из темноты голос.

Томас опустил Мёффе и обернулся к человеку, который стоял, прислонившись к поручням.

При виде Катрины Мёффе энергично завилял хвостом, но, убедившись, что на этот раз лакомства не будет, залез через приоткрытую дверь в каюту.

– Все работаешь? – спросил Томас, стараясь не выдать, насколько он пьян.

– Вроде того.

– Ну, так и что ты тут делаешь?

Чтобы не потерять равновесие, Томас на всякий случай прислонился к стенке каюты.

Она придвинулась чуть поближе:

– Да вот, была тут по соседству и решила узнать, как продвигается расследование. Тебя не застала, пришлось подождать.

– Что же ты стоишь! Села бы лучше, – сказал Томас, кивая на пластиковые кресла.

Она не двинулась с места, продолжая смотреть на него с вызывающей улыбкой.

– Заходил твой сосед, приволок ворох бумаг.

Катрина кивнула в сторону каюты. Томас повернул голову и увидел на столе кипы распечаток, которые сделал для него Эдуардо.

– Отлично. Не пытался он тебя охмурить?

– Я ничего такого не заметила.

– И понятно. Ты – не тот тип, который ему нравится. Ему ближе романтический, нежный.

Она продолжала все так же улыбаться.

– В какой стадии твое расследование?

– По-моему, речь шла о понедельнике. Не рано ли ты заявилась?

– Что-то подсказывает мне, что ты еще и не начинал, хотя мы дорого оплатили твое время.

– Работа идет полным ходом, все под контролем.

– Ты узнал хоть один адрес Якоба Месмера?

Он кивнул:

– Узнал. Но тот дом сгорел.

– Ну хоть это все-таки выяснил! Я имела в виду новый адрес.

Ноги у Томаса подкашивались, но он старался стоять твердо.

– Почему Месмер разыскивает своего сына?

– Он же тебе рассказал. Хочет наладить отношения.

– Да, но почему? Если хочешь знать мое мнение, он не производит впечатления сентиментальной натуры.

– Как и я. Когда мы можем ожидать от тебя ответа на вопрос, где находится Якоб?

Он пожал плечами, стараясь сфокусировать взгляд на ее лице.

– Если вы знали, что дом общины сгорел, почему мне об этом не сказали?

Она громко вздохнула:

– Вместо того чтобы гадать на кофейной гуще о посторонних вещах, сосредоточился бы лучше на работе. Найди нам Якоба и прекрати напиваться до потери сознания, пока не закончил дела.

– Уже закончил. Я отказываюсь от контракта.

Протиснувшись мимо Катрины, он плюхнулся в пластиковое кресло.

– Это говорят винные пары?

– Отнюдь. Я сам. Можете не платить мне за потраченное время. И катись отсюда.

– Признаться, кое-что меня впечатляет, – сказала Катрина, подходя ближе.

– Пожалуй, меня не интересует, что именно, – бросил он, не глядя на нее.

– Нет уж, я скажу. Впечатляет, что тебя хватило так надолго. Вот уж чего я, честно, не ожидала! Два дня прошли вполне себе ничего, особенно для человека твоего типа.

– Моего типа! И какого же я, по-твоему, типа?

– Как какого? Неудачника, конечно.

– Остроумно! Если Месмер платит тебе за это, то ты отрабатываешь свое жалованье.

– Помимо прочего, Месмер платит мне за советы. И я советовала ему держаться от тебя подальше.

– Но в таком случае он не очень-то к тебе прислушивается. С чего бы это? Не доверяет, что ли?

– К сожалению, у Месмера слишком доброе сердце, и его порой подводит великодушие, в особенности в отношении разных безнадежных субъектов. Включая его сына.

Томас поднял на нее взгляд:

– Что ты знаешь о Якобе Месмере?

– Только то, что ты сам можешь вычитать из этих отчетов.

– Но я бросил заниматься этим делом. Ты забыла?

Она сделала вид, что не слышала его слов.

– Якоб Месмер предал своего отца ради Бога. А у тебя что за причина?

– Уж точно не такая важная.

– Наверняка твоя вечная никудышная отмазка.

– Это какая же?

– Твоя убитая жена, как я полагаю.

– Остановись, пока не поздно.

– А что? Разве это не правда? Разве ты не используешь ее каждый раз, когда перед чем-то пасуешь?

– Я сказал, хватит!

– Бедные мертвые! Всё-то они должны подставлять плечо!

Томас вскочил так быстро, что она не успела среагировать. Одной рукой схватив ее за горло, он наступал, а она пятилась, пока через три шага не стукнулась спиной о дверь каюты, которая с грохотом захлопнулась.

– Мы так и не успели пожениться, – зарычал Томас. – Если ты еще раз посмеешь упомянуть ее, я дам тебе в морду и не посмотрю, что ты женщина.

Он услышал, как просвистела в воздухе складная дубинка, которую она развернула одним движением руки. В следующий миг дубинка опустилась ему на висок. В глазах у него потемнело, и он, как мешок, повалился на пол. В то же мгновение она налетела сверху и саданула его дубинкой в коленную чашечку с такой силой, что хрящ не выдержал. Томас взвыл и схватился за коленку.

– Если ты еще когда-нибудь тронешь меня пальцем… это будет последнее, что ты сделаешь в своей жалкой, поганой жизни! – Закашлявшись, она схватилась за горло. – Если ты действительно отказываешься продолжать, то я прямо сейчас забираю отчет, компакт-диск и все бумажонки, которые распечатал твой приятель.

– Иди ты знаешь куда, – выдавил он сквозь зубы. Она дала ему по колену с хирургической точностью, и он знал, что не может встать на ноги. – Ты расколошматила мне коленку.

– Подержи на ней лед, и завтра сможешь ходить. Отчет сюда, пожалуйста! – Она сложила дубинку и засунула ее во внутренний карман.

– Вали отсюда и не появляйся на моей яхте.

Она кивнула:

– Это значит, что ты продолжаешь работу?

Он кивнул, и она протянула ему руку, чтобы помочь подняться. Он не принял помощь.

– Ты все еще здесь?

В следующий миг он услышал, как она поднимается по трапу, ведущему на пристань.

– Пошевеливайся, Ворон! Пошевеливайся! – крикнула она ему сверху.

После ее ухода Томас долго лежал, глядя в небо. Колено горело. Пощупав его, он увидел, что оно сильно распухло. Томас не помнил случая, чтобы его когда-нибудь поколотила женщина. Здоровенные рокеры – да, случалось; бывало, что какие-нибудь психопаты, владевшие всякими боевыми приемчиками, но женщина – никогда. Он с самого начала понял, что у нее есть оружие, но то, что это окажется складная дубинка, стало для него неожиданностью. Это оружие требует большого мастерства, и она доказала, что владеет им в полной мере. При той неукротимой энергии, которая отличала Катрину, водить с ней знакомство было опасно, но в то же время и увлекательно.

24

Наутро Томас не мог ступить на ногу и приготовил завтрак для себя и для Мёффе, прыгая на одной ноге. Надо было послушаться ее совета и приложить к коленке лед, а он завалился спать. Колено распухло так, будто внутри был теннисный мяч. Единственный плюс этой истории состоял в том, что больное колено отвлекало от головы, которая гудела после вчерашней выпивки. Томас хотел выключить транзисторный радиоприемник, чтобы не болтал, но тут «The News» заиграли старый хит «I want a new Drug», и Томас оставил приемник включенным и даже сам подпевал Хьюи Льюису[16]. В каюте стало жарко, как в печке, поэтому он вышел на палубу и расположился там с чашкой кофе и кипой распечатанных Эдуардо отчетов. Томас хотел его поблагодарить, но, судя по закрытой двери каюты, тот уже ушел в редакцию.

Томас стал просматривать бумаги, чтобы понять, к какой дате относятся последние записи Беньямина, но увидел, что Беньямин примерно на середине задания то ли стал забывать ставить даты, то ли решил, что это уже не важно. Последняя часть дневника больше походила на случайные заметки, а текст принял прямо-таки маниакальный характер; некоторые места в нем казались бессмыслицей, они уже совершенно не напоминали те деловитые отчеты, которые он писал вначале. Теперь тут можно было встретить рассуждения о жизни и Евангелиях, о геенне огненной и Судном дне. О Судном дне речь заходила особенно часто:

И солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, а на земле люди будут охвачены страхом и в ужасе будут прислушиваться к шуму морских волн и прибоя. Люди будут изнывать от страха и ужаса перед напастями, обрушившимися на землю, ибо силы небесные поколеблются. И увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою и славою великой.

Попадались хвалы, возносимые Господу и его избранникам, и высказывания, прославляющие Якоба Месмера как истинного Учителя.

Ибо мы славим удачу, что нам выпало счастье следовать заветам Господним. Мы смиренно благодарим Его за милость, которую Он нам даровал. Мы склоняемся перед нашим пастырем. Благодарим Тебя, Ягве, что Ты послал нам Якоба Месмера, указавшего нам путь в Гефсиманию. Мы славим Господа. Аллилуйя! Благодарим Его, что сделал нас избранниками Божиими.

Томасу было трудно представить, что начало отчета и эти строки написаны одним и тем же человеком. Он пытался понять, отчего так радикально изменились взгляды Беньямина, какие события могли на него повлиять? Изменение личности Беньямина производило тревожное и даже пугающее впечатление. Томас пролистал страницы назад и увидел, что в последний раз Беньямин удосужился проставить дату за несколько месяцев до пожара. Эти страницы были написаны ясным деловым стилем, как и начало отчета. Здесь Беньямин писал, что после нескольких недель занятий курсисты лучше узнали друг друга и больше между собой сблизились. Хотя наставники и внушали, что прежняя жизнь, которую они вели до вступления в общину, не имеет значения, но за уборкой или за работой в саду между ними сами собой завязывались разговоры, из которых можно было многое узнать о товарищах. Поэтому Беньямин начал записывать то, что ему удавалось услышать о прошлом сокурсников. Несколько молодых девушек были из крепких христианских семей, и их вступление в общину «Избранников Божиих», по-видимому, произошло под влиянием юношеского бунтарства против традиционного уклада. Некоторые курсисты перешли из других религиозных организаций в поисках новых идей и страстно мечтали о встрече с Якобом Месмером. Других Беньямин называл «беженцами». Эти, как правило, приходили в общину после того, как потерпел крушение их брак, или спасаясь от насилия, от издевательств и тяжких переживаний, как, например, одноногий Патрик. Патрик вернулся после службы в Гильменде[17] с сильным посттравматическим синдромом. К счастью для себя, на станции метро «Дюссегорд» он вовремя обрел Иисуса. Иначе в следующую секунду он прыгнул бы под колеса поезда линии Б, направлявшегося в Хейре-Тоструп.

«Иисус меня спас пинком, так что у меня подломились ноги – живая и алюминиевая, и я растянулся на перроне, а не то бросился бы под поезд, и привет, – сказал он и добавил: – Понимаешь? Иисус может дать пинка в зад».

Написал Беньямин и о Лизе, которая после их совместных приключений в Эстербро прониклась к нему доверием и начала рассказывать о своей жизни. Она поведала ему о том, что не раз лежала в Нордванге[18], и показала руки: все предплечья были исполосованы белыми поперечными шрамами.

«Географическая карта тех кошмаров, через которые я прошла в юности» – так выразилась об этом она сама в разговоре с Беньямином. Сейчас таблетки, которыми она раньше травилась, и бритвы были заброшены, вместо них она выбрала жизнь с Иисусом.

В своем отчете Беньямин написал, что Лиза и некоторые другие члены общины начали расспрашивать о его прошлом. Он отвечал неопределенно, что, мол, бывало порой нелегко, но теперь, слава Богу, пришел к вере. Настойчивее всех, по словам Беньямина, приставал с вопросами Патрик, который после его уклончивых ответов насторожился и, вероятно, поставил об этом в известность преподавателей, потому что те тоже принялись выспрашивать Беньямина о его жизни, интересуясь, какие причины привели его в общину. Беньямин себя не выдал, но, как он добавил в отчете, ему стало трудно держаться как ни в чем не бывало, так как он стал бояться разоблачения, тем более что сам чувствовал себя подлецом. Это слово, писал Беньямин, Лиза употребляла, говоря о своем бывшем возлюбленном, который ей изменил и украл все деньги с ее дан-карты[19].

Паранойя в руководстве «Избранников» не утихала, потому что в утренних газетах снова появились какие-то статейки. Беньямин не указывал в своем отчете названия этих газет, но описал случай, когда он, приехав на велосипеде к началу занятий, застал в палисаднике несколько преподавателей, громко пререкавшихся с незнакомым журналистом и сопровождавшим его фотографом. Журналист все время повторял одни и те же вопросы: добровольно ли здесь находятся люди? Могут ли они прокомментировать слухи о манипулировании сознанием? И где глава общины – Якоб Месмер? Стычка кончилась тем, что журналиста и фотографа вытолкали из сада. Статейки в газетах привели к тому, что община потеряла часть своих членов. Причем не только в отделении на Бельгиенсгаде, но и в других центрах по всей стране. Бывший член национальной сборной по футболу, которого Беньямин видел на предыдущих собраниях, ушел из общины и критически высказался о ней в печати, назвав сектой. Якоба Месмера он называл «опасным демагогом и эксплуататором, играющим на человеческих слабостях». На следующем собрании община помолилась за футболиста, «который не ведает, что творит».

Через несколько страниц Беньямин сообщал, что, как ему стало известно, в Ютландии и на Фюне закрылось еще несколько центров «Избранников Божиих». В это время в общине распространился слух, что в ближайшее время ожидается возвращение Якоба Месмера, а вскоре руководство созвало членов общины на собрание для того, чтобы сделать важное сообщение. Оказалось, что Якоб Месмер действительно скоро прибудет в центр на Бельгиенсгаде и нужно подготовить ему достойную встречу. Беньямин описывал, какую эйфорию вызвало это известие и что в последовавшие дни в общине стали меньше вспоминать заветы святых апостолов, а все больше говорили о возвращении Якоба Месмера. Беньямин особенно подробно описывал, как оживилась Лиза, узнав о предстоящем появлении Месмера. Она не только выступала главной заводилой на репетициях хора и занималась отбором песен, которые будут исполняться в его честь, но удивила всех тем, что сделала новую прическу и покрасила волосы. Хотя Беньямин рассказывал об этом в нейтральном тоне, в его словах все же проскальзывало что-то похожее на ревность.

Сегодня он появился. Прибыл Якоб Месмер. На заднем сиденье черного «ауди». Он довольно плотного сложения. Белая рубашка и белые брюки. Много улыбается. Всем нам пожал руки, как будто мы дипломаты, собравшиеся для торжественной встречи. Рукопожатие у него крепкое, а зубы сверкают такой же белизной, как рубашка. «Боже благослови тебя, брат! Боже благослови тебя, сестра! Господь да благословит вас в этот день!» – это были первые его слова. Все были в восторге от одного его появления. Одна из курсисток, Тове, чуть было не кинулась ему в ноги, но Якоб вовремя подхватил ее и обнял. В домах напротив люди глазели на нас из окон, не понимая, что происходит и кто приехал. Но то, что они говорили, было сущей малостью по сравнению…

Томас сделал перерыв в чтении, чтобы выпить кофе. В каюте продолжало работать радио, и музыка сменилась полуденным выпуском новостей. Он слушал их вполуха, заглядевшись на двух спортсменок, проплывавших мимо на каяке. Обе были в превосходной спортивной форме, и Томас подумал, что пора бы и ему заняться собой. В конце выпуска диктор сообщил, что сегодня в четырнадцать часов в церкви на острове Хольмен состоятся похороны убитого на прошлой неделе ассистента полиции Рене Мёрка. Ожидается, что на похоронах будет много полицейских и простых граждан, которые придут проводить его в последний путь. Затем передали прогноз погоды: снова солнце и усиление жары. И запрет на купание в Эресунне из-за обилия водорослей.

Церковь находилась сразу за мостом Книппельсбро, до нее было меньше квартала пешком, и Томас подумал, не пойти ли туда. Правда, Рене он знал только по рассказам Миккеля. Новичок Рене по неопытности увлекся и допустил ошибку, за которую поплатился жизнью. Ему выпала жестокая участь! Судьба сурово обошлась с ним, столкнув с Каминским. Если бы вместо Каминского был кто-то другой, Рене наверняка остался бы жив. Это была одна из тех случайностей, которые невозможно предотвратить, из тех, что называют роковыми или трагическими. Может быть, от Рене тут ничего не зависело и в тот день смерти ему было не избежать? Может, так было предопределено его судьбой? Как с Евой, когда она вошла в квартиру. Может, это было проявление того зла, которое требует выхода, чтобы жизнь на земле могла продолжаться? Отдушина для вселенского безумия и похмелья, от которого Бог мучается головной болью?

Томас встал и, собрав отчеты, отнес их на стол в каюту. Рассказ о возвращении Якоба Месмера подождет.

25

Перед бывшей церковью Военно-морского флота Томас неожиданно застал настоящее столпотворение. Стоя в стороне, он глядел на волнующееся море парадных мундиров, медленно вливавшееся в церковные двери, чтобы принять участие в прощании с Рене Мёрком. Как видно, его убийство сплотило работников полиции, и все отделы, забыв о соперничестве, выступили единым фронтом. После того как вошли все служащие полиции, за ними потянулись гражданские. Эта часть провожающих состояла из сочувствующих, любопытных и полицейских на пенсии. У последних по случаю такого события, как видно, взыграло ретивое, и они снова почувствовали себя служаками. Томас не собирался принимать участие в торжественном прощании – слишком оно напоминало ему прощание с Евой. Поэтому он остался на улице в толпе фоторепортеров и случайно затесавшихся туристов.

Он даже не заметил, как пролетело время. Снова ударили колокола, и церковные двери распахнулись. Фоторепортеры со всех сторон окружили стоявший напротив входа катафалк, и, едва на пороге показались носильщики с белым гробом, на площади защелкали затворы фотоаппаратов. И снова Томас вернулся мыслями к похоронам Евы.

Через несколько минут всю площадь заполнили люди в полицейской форме. Стоя маленькими группками, они ждали, когда тронется катафалк. Томас заметил среди них Миккеля: вместе с Мельбю и инспектором полиции Браском тот стоял в группе сослуживцев из Центрального участка. Миккель тоже заметил Томаса и, извинившись перед своими спутниками, подошел к нему. Браск и Мельбю проводили его глазами, но ни тот ни другой даже не кивнул Томасу.

– Ну как ты? – спросил Томас, показывая на руку Миккеля, которая покоилась на перевязи. – Уже работаешь?

– Так, понемножку. Выполняю всякую бумажную работу, тюкаю одним пальцем. – Он показал, как управляется одной рукой. Выглядело это довольно неловко.

– Да ты всегда так и печатал, – добродушно сказал Томас.

Миккель улыбнулся. В этот момент катафалк тронулся и выехал за ворота, и оба проводили взглядом автомобиль.

– Церемония прошла хорошо, – сказал Миккель. – Даже Браск нашел какие-то человеческие слова.

– Да, правда, – сказал Томас.

Миккель посмотрел на него:

– Ты же вроде не был внутри?

Томас пожал плечами:

– Мысленно был с вами. Приятно видеть тебя снова на ногах.

– Спасибо… А почему ты пришел?

– Узнать, все ли в порядке. Подумал, что повидаюсь с тобой.

Миккель криво улыбнулся:

– Если ты хотел спросить о деле Каминского, то я его уже не веду.

– И не имеешь никакого касательства?

– Каминский сидит за решеткой в камере предварительного заключения на последнем этаже полицейского управления, и допрашивать его допущены только немногие избранные. Я среди них не числюсь.

– Но когда-нибудь же и до нашего отдела дойдет очередь?

– Сомневаюсь. Когда отдел по расследованию убийств, отдел по экономическим преступлениям, выездной отдел, служба безопасности закончат его допрашивать, то в дело вступит германская полиция, шведская СЭПО[20] и еще целый ряд полицейских органов других стран, которые будут требовать его выдачи.

– Ну а как же Браск? Должен же он предъявить требования своего отдела? – спросил Томас, кивая в сторону стоящего к ним спиной Браска.

– Тише!

Томас пожал плечами:

– Не можем же мы упустить Каминского.

– Я не знаю, кого ты подразумеваешь, говоря «мы». Насколько мне известно, ты уже не служишь в Центральном участке.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– В настоящее время Каминский за решеткой и никогда не выйдет на волю. Для него уже приготовили бывшую камеру Палле Сёренсена[21].

– Но мы же с тобой договорились. Ты обещал узнать, имеется ли у Каминского информация о том, кто убил Еву.

– Чего ты от меня хочешь, Ворон? – На лице Миккеля появилось выражение отчаяния. – Я тут уже ничего не могу, не в моей это власти. – Он опустил глаза и продолжал, понизив голос: – Честно говоря, мне сейчас не до Каминского. Дорте не находит себе места от беспокойства. Она хочет, чтобы я уволился.

– Так ты уволишься?

Миккель поднял на него глаза:

– Нет. Но мне хочется наконец об этом забыть. Я все время думаю о том, что и сам едва не оказался на его месте. Неужели ты этого не можешь понять, Ворон?

– Понимаю, конечно. Береги себя, Миккель.

Он потянул Мёффе за поводок, собираясь идти.

– Ворон, – позвал его Миккель. – Нам все время приходят новые данные о вещах, спрятанных Каминским и его бандой.

– Каких вещах?

– В основном там наркотики и деньги, оружие. Но недавно всплыли три контейнера краденого товара. Они сейчас в отделе по розыску краденого, их там должны зарегистрировать.

– Ну и?

– Я понимаю, что это маловероятно, но там может оказаться что-то из похищенных у Евы вещей.

– В таком случае это будет указывать на то, что Каминский знал про взлом квартиры.

– Вот именно! – воскликнул Миккель, разводя руками. – А вот сможем ли мы пробиться к нему и поговорить, это уже другой вопрос.

Томас подумал, что шансы невелики. Да и зачем бы Каминский стал целых три года прятать у себя краденое добро? Однако это было все-таки лучше, чем ничего, лучше, чем распроститься с последней надеждой.

– Когда ты что-то узнаешь? – спросил Томас, провожая глазами похоронную процессию, отъезжающую от хольменской церкви.

Миккель пожал плечами:

– На днях позвоню. Обещаю!

26

Томас зажег керосиновую лампу и подвесил ее на гик, чтобы она освещала корму. Теплый свет лампы был достаточно ярким, чтобы можно было читать записи Беньямина, а ее чад отпугивал комаров.

В отчете говорилось, что Якоб Месмер переселился в дом общины на Бельгиенсгаде вместе с несколькими представителями руководящего состава и группой курсистов, для которых была устроена общая спальня в подвале. Сам Якоб Месмер жил на втором этаже в отдельной квартире с ванной и кабинетом. Здесь он изучал Священное Писание, готовился к проповедям на библейских собраниях и работал над новой книгой – третьей по счету. Беньямин писал, что, когда Якоб Месмер удалялся в свои апартаменты для работы, во всем здании полагалось соблюдать абсолютную тишину. Разумеется, члены общины продолжали выполнять возложенные на них обязанности, но должны были делать это в полном молчании.

Беньямин писал, что на людях Якоб Месмер был всегда бодр и весел. Однако в нем ощущалась крайняя усталость. Развернутая против него в прессе травля наложила свой отпечаток, а урон, нанесенный численности «Избранников Божиих», и закрытие ряда центров он воспринял как личное поражение. Однако, когда он проводил библейские собрания, в нем не заметно было и следов усталости. Благодаря личному присутствию Якоба Месмера они проходили при большом стечении народа. Послушать его проповеди и попросить его заступничества перед Богом съезжались люди со всех концов страны. По словам Беньямина, не было такой болезни, от которой Якоб Месмер не мог бы исцелить человека, и таких бесов, которых он не мог бы изгнать. Однажды он сделал так, что снова заработал испорченный айфон, одной женщине выправил ногу, которая была на три сантиметра короче другой, и изгнал беса из молодого человека, который страдал спастическим параличом. Все эти события Беньямин описывал сдержанно и трезво, так что по тону изложения нельзя было сказать, верит он в сверхъестественные способности Якоба Месмера или нет. Однако о Якобе Месмере он отзывался весьма положительно и, судя по всему, осуждал травлю, устроенную в прессе, считая ее несправедливой и незаслуженной. Притом он отмечал, что содержание вечерних собраний не ограничивалось одним лишь вознесением хвалы Господу, но включало также экономический элемент. Несколько раз он сам слышал, как Якоб Месмер бранил руководство, если оказывалось, что собрано мало пожертвований.

«Я вкладываю всю душу, тружусь до потери сознания, – кричал на них Якоб Месмер. – Изо всех сил стараюсь донести Слово Божие до всех, убедить как можно больше людей, вам же остается только протянуть руку и принять десятину, а вы и этого не делаете. Неужели так слаба ваша вера? Вы перестали верить в меня? Верить в Евангелие?»

Томас только начал читать о том, как относятся к Якобу Месмеру женщины общины, как вдруг услышал, что кто-то спрыгнул на нос яхты. Обернувшись, он увидел, что к нему спешит запыхавшийся Эдуардо.

– Я пришел рассказать тебе кое-что интересное, – сказал он, еле переводя дыхание.

– Может, сядешь сначала?

Томас подвинул ближе свободное кресло, и Эдуардо сел лицом к нему.

– Хочешь бокал вина? – Потянувшись к шкафчику, Томас достал из мини-бара бокал.

– С каких это пор ты пьешь вино?

– С тех пор, как кончилось пиво.

Эдуардо поднял стоявшую на полу бутылку и внимательно прочитал этикетку:

– Слушай! Да это же reserva![22]

– Так что ты хотел рассказать?

– Momento!

Эдуардо налил себе вина и пригубил. Тотчас же его лицо исказила гримаса.

– Гадость какая! Оно же пахнет пробкой! Сколько времени оно у тебя провалялось?

– Кто его знает. Я даже не помню, как я его покупал. Может быть, это был подарок в придачу к яхте?

Пожав плечами, Томас допил остатки из своего бокала.

– По-моему, вино как вино.

Эдуардо безнадежно покачал головой:

– Когда-нибудь, amigo, я научу тебя, как пьют настоящее вино.

– Расскажи наконец, с чем ты пришел.

– Сегодня в редакции, работая над статьей о продаже государственных компаний, я случайно наткнулся в нашей сети на сообщение о намечающемся слиянии двух фирм.

– Будет тебе, отдохни, – иронически сказал Томас, наливая остатки вина в свой бокал. – У тебя был безумный день…

– Погоди, ты еще не слышал, кто сливается! Это же «Месмер ресурсиз» и SIALA.

– Ну и что?

– Когда это случится, они станут крупнее, чем «МакКинси», – можно сказать, монополистами в сфере вопросов управления.

Томас пригубил бокал. После того как Эдуардо это сказал, он и сам почувствовал, что вино неважное. Томас поставил бокал на палубу, сожалея, что Эдуардо не оставил своего мнения при себе.

– Но разве это не черт-те что! – воскликнул Эдуардо, взмахнув руками.

– Черт-те что, – равнодушно согласился Томас.

– Тебя это вообще не волнует? Да?

– Честно говоря, нет. Я работаю не на фирму Месмера, а на него лично – на человека, который хочет найти своего сына. Вот и все.

– Ты, вообще-то, знаешь, чем занимается фирма «Месмер ресурсиз»?

– Знаю, конечно. Курсы, лекции там всякие… для руководящего состава. Большой бизнес, так сказать, который, судя по тому, что ты говоришь, собирается расшириться.

Эдуардо подался вперед и начал очень серьезно:

– А я попытался получше вникнуть в то, что они предлагают потребителю.

– Ну и вник?

– Теория, на которой у них все построено, вся классификация типов, вся их философия менеджмента основывается на разработанной и запатентованной ими системе, которая у них называется месмограммой.

– Месмограмма, – с усмешкой повторил за Эдуардо Томас. – Непохоже, чтобы их отдел маркетинга сильно перетрудился в тот день, когда придумывал это название.

– Это правда. Но попробуй угадать, кто разработал эту систему?

– Понятия не имею! Фердинанд Месмер, что ли?

– Мимо! Попытайся еще раз.

Томас посмотрел на Эдуардо долгим взглядом:

– Неужто его сын?

– Correcto[23]. Якоб Месмер.

– Так Якоб до того, как пришел к Богу, работал в фирме?

– Более того, похоже, что Якоб Месмер и его отец оба являются обладателями патента на идею, которая лежит в основе деятельности фирмы, которая из разряда миллионеров вот-вот перейдет в разряд миллиардеров!

– Вот это да! Такого я никак не ожидал, – сказал Томас, почесав в затылке. – Выходит, что причина для поисков сына у Фердинанда Месмера куда более веская, чем мне представлялось вначале.

– Может, тебе лучше отказаться от этого расследования?

– С какой стати?

– Зачем тебе между ними вклиниваться? Это может иметь очень опасные последствия.

Томас усмехнулся:

– И это говорит социалист о гадких капиталистах?

– Я серьезно. Тут речь не только о деньгах, тут речь уже о власти, comprendes?[24] Для них ставки в этой игре очень высоки.

– Я не боюсь ни Фердинанда Месмера, ни кого другого.

– А надо бы, наверное, бояться. Как насчет детектива, который написал этот отчет?

– В каком смысле?

– Куда он девался?

– Понятия не имею. Я так его и не нашел. Думаю, что он жив-здоров.

– Будем надеяться. Но почему такая таинственность?

– А разве в этой отрасли бывает иначе?

– Неужели? Если бы Фердинанд Месмер пожелал, чтобы все было сделано без лишнего шума и огласки, он задействовал бы своих адвокатов. Я имею в виду не Ломана, а ребят посерьезней, которые придумали бы, как сформулировать разумное соглашение, и позаботились бы о том, чтобы ничего не вышло наружу. Так почему же Месмер выбрал не их, а тебя?

– Откуда мне знать.

– Ну а что, по-твоему, будет, когда ты принесешь ему адрес Якоба Месмера?

– Хватит, Эдуардо. Ты и так уже наговорил такого, что у меня теперь разыграется настоящая паранойя. Сейчас для меня главная проблема в том, что сынок моего клиента точно сквозь землю провалился. – Томас улыбнулся, хотя хорошо понимал, что Эдуардо во многом прав: побудительный мотив Месмера выглядел сейчас совсем не таким ясным. – Знаешь, пожалуй, я с ним поговорю, прежде чем действовать дальше.

– Откажись лучше от этого дела. Скажи, что не смог найти его сына, а деньги оставь себе.

– Я так не работаю.

– Это, конечно, тебе решать. Но что бы ты ни решил, будь осторожен. – Эдуардо, зевая, встал со стула. – До завтра, Ворон!

– Спасибо, Эдуардо, – крикнул вслед ему Томас, когда Эдуардо уже скрылся из виду, направляясь к себе на кеч.

Повернувшись к каналу, Томас устремил взгляд на воду. В голове у него крутились высказанные Эдуардо предостережения. Ему вспомнился пожар в общине и обожженная рука Месмера. Хотя одно с другим трудно было связать, эти детали тревожили его воображение. Вспомнились ему и слова Катрины в ответ на его вопрос, почему Месмер не поручил это дело ей. «Ты ведь у нас частный детектив», – сказала она тогда. Но какую роль играет она? Не поручено ли ей завершить дело после того, как найдется исчезнувший Якоб?

27

Молоденькая секретарша на высоких каблуках отворила дверь и впустила Томаса в кабинет Фердинанда Месмера. За огромным письменным столом сидел Месмер и читал лежавшие перед ним бумаги. Не поднимая головы, он жестом пригласил Томаса занять стул напротив. Проходя к столу, Томас увидел сидящую на диване Катрину с чашкой кофе в руке. Она улыбнулась ему своей кошачьей улыбкой:

– Как поживает колено?

Не улыбнувшись в ответ, Томас подошел к Месмеру и встал перед столом. Фердинанд снова сделал пригласительный жест, кивнув на стул, и поднял голову:

– Садитесь, пожалуйста.

Томас пододвинул стул и сел.

– Вы нашли мне адрес Якоба? – нетерпеливо заговорил Месмер.

Томас неторопливо покачал головой.

– Ну хотя бы какие-то предположения, где он находится, у вас есть?

– Тоже нет.

– По крайней мере, отчет прочитали?

Томас покачал головой:

– Не до конца.

– Так зачем же было приходить?

– Потому что вы должны мне кое-что разъяснить.

– Должен? – Фердинанд Месмер нахмурился и откинулся в кресле. – И что же именно?

– Настоящую причину, почему вы ищете сына.

– Это я вам уже объяснил.

– Нет, вы мне наврали с три короба о том, почему хотите помириться с сыном.

От неожиданности Фердинанд Месмер заморгал:

– Я не ослышался?

– Только не начинайте опять изображать заботливого отца, а расскажите мне лучше о предстоящем слиянии.

– А что – слияние? Мы получили интересное предложение от бывшего конкурента, сейчас ведем с ним переговоры. Вы можете узнать все подробности из «Биржевых ведомостей», там на прошлой неделе об этом напечатана статья. По правде сказать, я не понимаю, что вас так рассердило и что это за ложь, о которой вы говорите.

– Речь скорее о том, о чем вы умолчали. Почему в нашу первую встречу вы не рассказали мне о том, что у Якоба есть свои интересы в фирме?

– Я счел это несущественным – и по-прежнему так считаю.

– Если вы хотите, чтобы я продолжал расследование, расскажите мне, чем Якоб занимался в фирме, а также почему вам сейчас понадобилось его разыскать. Иначе я отказываюсь продолжать.

Фердинанд Месмер посмотрел на Томаса как на капризного ребенка:

– Alright[25], так что вы хотели спросить?

– Во-первых: это он разработчик месмограммы?

У Фердинанда Месмера задергался глаз. Склонив голову, он невидящим взглядом уставился в лежавшие перед ним бумаги.

– Все не так просто. Что бы вы там ни думали, я действительно тревожусь за сына, но, должен сознаться, тут присутствуют и другие соображения.

– Так расскажите мне правду.

Месмер замотал головой:

– Правду… Правда в том, что в свое время я взял Якоба в фирму. После того как он бросил психологию и ушел из университета. В то время это предприятие состояло из горстки сотрудников. Мы с ними занимались тем же, чем и сейчас, но в меньшем масштабе, и вели работу, опираясь на чужие системы – такие как «Майерс & Бриггс», JTI, DISC и так далее.

– Давайте сразу о работе Якоба. Итак, вы вели эти курсы вместе?

– Нет, что вы! Якоб не мог читать лекции. Мой сын страдал от тяжелой депрессии, он тогда лечился. Университет он бросил из-за болезни.

– Так что же он у вас делал?

– Он был взят на должность моего личного ассистента и отвечал за технические вопросы, связанные с курсами. Размножал учебные материалы, заботился о том, чтобы были расставлены стулья, чтобы работали микрофоны, – словом, занимался текущими делами.

– А я слышал, что он делал не только это.

– Да, поправившись, он все больше стал вникать в дела фирмы. Через год он начал знакомиться с теми методиками, которые мы использовали. Сначала он поработал ассистентом у наших лекторов, а потом сам стал совершенствовать содержание учебных программ, а еще через два года стал нашим лучшим преподавателем.

– Ну а что же система, которую вы разработали? Ваша месмограмма?

– Идея целиком принадлежала Якобу. Она появилась неожиданно для всех. Никто не знал, чем он занимается в нерабочее время. Впервые он представил ее, в общем-то, в виде набросков, но уже по ним было видно, что он придумал нечто стоящее. Он упростил теоретические построения, на которых базировались те системы, которыми мы пользовались, и в то же время заложил основу для создания более тонкой и нюансированной системы профилирования. Якоб разработал форму более совершенной классификации типов, которая позволяла добиваться результатов в значительно меньшие сроки, чем это было раньше. Вдобавок его система обладала огромным потенциалом развития. Ее применение не ограничивалось кругом задач, связанных с обучением руководящего состава предприятий, но могла с успехом использоваться в работе психологов и педагогов, да и вообще на всех уровнях образовательных учреждений, включая работу с учениками начальной школы.

– Так, значит, все, что тут есть, – это заслуга Якоба? – спросил Томас, окидывая взглядом кабинет.

– Ну, это, пожалуй, будет преувеличением. Якоб действительно предложил новаторскую идею, но это была всего лишь идея. Нам потребовалось семь лет, чтобы воплотить ее в жизнь, мы привлекли к работе лучших бизнес-психологов, самых опытных начальников по кадрам из «МакКинси» и «Майкрософта». Мы набирали экспериментальные группы интенсивного обучения. За эти годы мы потратили тридцать миллионов крон на разработку этой системы и на то, чтобы ее запатентовать. Мы и сейчас выкладываем большие суммы на поддержание и развитие месмограммы. Если месмограмма стала всемирно известным и признанным брендом, то это достигнуто благодаря работе всего коллектива. Притом мы постоянно ведем борьбу за успех, а предстоящее слияние поможет нам подняться на следующую ступень.

– Так почему же сбежал Якоб?

Фердинанд Месмер пожал плечами:

– Такая уж у него привычка – бегать и прятаться от людей или уходить в себя.

– Что-то же послужило толчком?

– Как я уже сказал, воплотить его идею в жизнь было делом совсем не простым. И Якоб вместе со всеми трудился над этой задачей. Может быть, срыв был вызван переутомлением? Во всяком случае, другим сотрудникам становилось все труднее поддерживать с ним рабочие отношения. Он стал увольнять хороших специалистов, если они в чем-то с ним не соглашались. Вел себя невежливо с нашими партнерами и инвесторами. И в конце концов он все бросил.

– А как он это сделал?

– Просто перестал появляться на работе, так что нам всем пришлось за него трудиться, чтобы спасти проект. У нас с Якобом было несколько объяснений, прежде чем произошел окончательный разрыв. Он не желал больше работать в фирме и участвовать в проекте по созданию месмограммы. – Фердинанд тяжко вздохнул. – Он отвернулся от семьи. Несколько лет о нем не было ни слуху ни духу, потом он вдруг объявился уже в качестве проповедника-пятидесятника, – презрительно скривил губы Месмер.

– Его можно было назвать религиозным человеком?

– Нет, напротив. Он был прагматик, он во всем любил конкретность. К религии относился как к банальному суеверию.

– Так отчего же вдруг такая перемена?

– Наверное, попал под чье-то дурное влияние, – иронически ответил Фердинанд Месмер.

– И если оставить в стороне отцовскую тревогу, по каким еще причинам вам нужно найти Якоба?

Фердинанд Месмер смерил Томаса взглядом, который ясно говорил, что он недоволен его тоном, но все же спокойно ответил:

– В один прекрасный день Якоб неожиданно исчез и больше не появлялся в фирме. Хотя в личной беседе он отказался от всех профессиональных и семейных связей, юридически это не было оформлено.

– И для того, чтобы могло состояться слияние, вам нужна его подпись.

– Мне нужно, чтобы он официально вышел из числа владельцев. Разумеется, он получит за это полную компенсацию, но важно, чтобы он это сделал. Поэтому я хочу, чтобы вы, когда найдете его, передали ему на подпись вот этот контракт. – С этими словами он увечной рукой подвинул к Томасу лежавший на столе большой конверт из желтой бумаги.

Томас, не притрагиваясь, посмотрел на конверт. Он лежал у Месмера наготове, как будто тот заранее все продумал и знал, чем закончится встреча.

– Когда я обещал найти вашего сына, я поступил так, считая, что это важно для вас лично, а не потому, что это выгодная сделка.

– Но для меня это действительно личное дело. И вы даже не представляете себе насколько. Мне жаль, если вам кажется, что я вас в чем-то обманул, – я и в мыслях такого не имел. Я очень хочу отыскать Якоба и помириться с ним. Но, кроме того, у меня есть и другие обязанности по отношению к семье и многочисленным работникам этого предприятия, а также по отношению ко всем, кто в будущем воспользуется плодами нашей деятельности. – Фредерик Месмер наклонился над столом, придвинув лицо к Томасу. – Я готов увеличить ваш гонорар, чтобы компенсировать случившееся недоразумение.

– Я так не работаю.

– Ну хорошо, – кивнул Месмер и улыбнулся Томасу. – Так, значит, я могу считать, что вы продолжаете на меня работать?

28

Томас возвращался домой по Страндгаде, при нем был конверт, который ему вручил Фердинанд Месмер. Он ожидал, что его работа сегодня закончится и Месмер наймет другого сыщика. Кругом сколько угодно незанятых детективов, которые с радостью ухватятся за такое дело, среди них немало людей и более опытных, и более сдержанных на язык, чем Томас. Но Месмер, несмотря на вызывающее поведение Томаса, не отказался от его услуг. Томас подозревал, что за его разрывом с Якобом кроется что-то еще и что у этого семейства имеются и другие скелеты в шкафу, которые пока еще не вывалились наружу. Он прикинул вес конверта, который держал в руке. Конверт был тяжелый, и Томас подумал, что контракт, как видно, составлен тщательно и предусмотрительно. Нужно признать, что Фердинанд Месмер ловко добивается от людей того, что ему нужно. До последней встречи задача Томаса состояла в том, чтобы узнать адрес, теперь же Томас получил повышение, его сделали посыльным, который должен лично встретиться с Якобом. Томас достал телефон и набрал номер Виктории.

Судя по запыхавшемуся голосу, она только что занималась тяжелой работой.

– Что ты там делаешь?

– Расставляю книги. Привезла шесть ящиков из выморочной квартиры.

– Не могла бы ты, когда освободишься, поискать на полках специальную литературу?

– У меня кончились все экземпляры «Какую мне выбрать специальность».

– Очень смешно. Посмотри, что у тебя найдется на тему управления предприятиями и месмограммы.

– Месмограммы? Месмер – это тот, на которого ты работаешь?

– Совершенно верно.

– Разве ты занят не поисками его сына?

– И снова ты попала в точку.

– Странно! Зачем тебе сведения о твоем работодателе?

– Нужны. Как думаешь, у тебя что-нибудь найдется?

– Если найдется, будешь мне должен булочек с корицей.

Томас согласился. Он мог бы, конечно, попросить экземпляр у Фердинанда Месмера или купить одну из книг, разложенных на прилавке в вестибюле, но не хотел, чтобы кто-то из «Месмер ресурсиз» узнал об этой стороне его расследований.

Вернувшись на яхту, Томас засел за чтение последней части составленного Беньямином отчета. Беньямин закончил обучение, и некоторые его сокурсники уже благополучно выдержали экзамен. Только один из них не пожелал продолжать обучение и пройти второй курс, заплатив за это пять тысяч крон. Беньямин писал, что сам он, хотя его работа на Фердинанда Месмера завершилась, решил остаться до заключительного экзамена. А поскольку за его обучение заплатил Фердинанд Месмер, он чувствует себя обязанным продолжить отчеты, хотя и ощущает себя при этом подлецом. Возможно, по этой причине он снова акцентировал внимание на том, что нападки в прессе были безосновательны и все в общине делается от чистого сердца. Что касается Якоба, то Беньямин все больше и больше проникался к нему симпатией. После нескольких недель знакомства, Беньямин почувствовал себя посрамленным в своем первоначальном скептицизме. Он теперь сожалел о том, что еще недавно подозревал Якоба в корыстных намерениях. Беньямин понял, что Якобом двигало только ревностное отношение к служению и потому он стремился исправлять любую ошибку, допущенную им самим или кем-то из окружающих. Теперь же, когда библейские собрания стали пользоваться таким большим успехом и община на Бельгиенсгаде увеличила число своих членов, нужно было прилагать все старания к тому, чтобы сохранить этот успех. Из этой части отчета также явствовало, что Лиза переехала в общину на постоянное место жительства и поселилась в общей спальне, располагавшейся в подвальном этаже. Беньямин помогал ей при переезде и даже сам сделал именную табличку для шкафа, где хранились ее пожитки. Ее имя – Лиза Браск – он выжег по дереву паяльником, а сверху украсил табличку цветком. Узнав фамилию Лизы, Томас взял ее себе на заметку: если не найдется другой зацепки, можно будет начать поиски с нее.

Томас перешел к следующему абзацу, в котором Беньямин жаловался на то, как грустно ему бывает уходить по вечерам домой и как он жалеет, что не живет постоянно в общине. Далее он в сентиментальном тоне писал, что эти три месяца, пролетевшие так быстро, дали ему нечто особенное, чего он никак не ожидал, и благодарил Фердинанда Месмера за то, что тот косвенным образом этому способствовал. Если бы Месмер не нанял Беньямина для расследования, этого не случилось бы. С другой стороны, ему все труднее давались отчеты. И как он добавил в самом низу страницы: «Я вижу только хорошее. Вы по праву можете гордиться своим сыном».

Томас невольно улыбнулся. Похоже, что частный детектив, работая на Месмера, переметнулся на другую сторону и обрел любовь, которая обещала быть взаимной. Он хотел уже встать и сходить в каюту за последними страницами отчета, как вдруг в кармане у него зажужжал телефон. Томас достал мобильник и ответил на звонок.

– Можешь заглянуть ко мне с булочками, – послышался на другом конце голос Виктории.

– Нашла что-то про месмограмму?

– И кое-что поинтереснее.

– Что же это?

– Булочки с корицей, Ворон. Самые лучшие из «Лагкагехусет».

Когда Томас вошел в антикварную лавку, на него пахнуло ароматом свежесваренного кофе. Стоя за широким старинным прилавком, Виктория разбирала ящик с книгами. Теплая погода не способствовала высокой покупательской активности. Кроме одного старичка, разглядывавшего выставленные на полках книги, в лавке никого не было.

– У вас есть что-нибудь Сэлинджера? – спросил он писклявым голосом, с любопытством вытянув шею.

– Давно уже не было. Молодежь сейчас не увлекается классиками.

– Черт бы побрал эту молодежь! – улыбнулся старичок и вернулся к изучению книжных полок.

Виктория кивнула.

Томас небрежно бросил пакет с булочками на прилавок, и Виктория кинула туда жадный взгляд. Отерев пыльные руки о брюки твидового костюма, она обернулась, чтобы достать приготовленные на полке две кофейные чашки.

– Где книги?

Виктория налила кофе из поршневого кофейника.

– Ты что – ослеп? Вон они все лежат, – сказала она, кивнув на стол, где лежала стопка книг.

Томас взял первую сверху и поглядел на голубой титульный лист, украшенный рисунком звездообразной фигуры и заглавием «Месмограмма. Успех порождает успех». Отложив ее в сторону, он просмотрел остальные, которые Виктория для него выбрала: «Месмограмма. Личностное развитие», «Месмограмма для лидеров завтрашнего дня», «Месмограмма – успешный деловой партнер».

– Почему Якоб Месмер значится в качестве автора только на одной из них? – спросил Томас.

– Это обычное дело. Авторы остальных книг наверняка получили право на использование идеи и, отдавая автору значительную часть своего гонорара, применяют его разработки в какой-нибудь новой области. Это часто встречается, будь то менеджмент или руководство, как избавиться от лишнего веса. Так делается, когда хотят выступать под известным брендом.

Нетерпеливо вскрыв пакет, Виктория взяла булочку с корицей.

– Ты какую-нибудь из них читала? – спросил Томас.

– Еще чего! У меня найдутся занятия поважнее, – ответила Виктория с набитым ртом. – Достаточно прочесть одну книжку про менеджмент – и можешь считать, что ты знаешь их все.

Из-за полки раздался радостный вопль. Старичок высунулся из-за стеллажа и помахал в воздухе книжкой «Девять рассказов»:

– Ну, кто из нас проглядел? Вот он – добрый старый Дж. Д.!

– От этого он не стал дешевле, – с улыбкой ответила Виктория. – Но поздравляю с удачей!

Старичок кивнул и вернулся к полкам просматривать названия расставленных там книг.

Томас пригубил кофе.

– Спасибо, что нашла это. Пожалуй, я утащу ту, которая написана Якобом.

– Но это еще не все, что я нашла, – сказала Виктория, напустив на себя таинственный вид.

– И что же?

– Это в другом жанре, но того же автора. – Наклонившись, она достала из-под прилавка отложенную книгу. – Ты ведь его разыскиваешь?

Томас посмотрел на тощую книжицу в серой обложке с тонким рисунком тушью, изображавшим пылающее дерево. Над деревом изящной прописью стояло название «Пособие по изгнанию бесов» пастора Якоба Месмера.

– Что вообще ты знаешь о Месмере и его миленькой секточке?

Томас в растерянности глядел на книжку.

29

Взяв с прилавка книжку, Томас начал ее листать. На первой странице красовался портрет Якоба Месмера. На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом, внешне он выглядел как молодая и безбородая копия своего батюшки. Строгий, серьезный взгляд был устремлен в глаза читателя. Томас прочел введение, в котором Якоб обращался с приветствием к читателям, выражая надежду, что его труд поможет им одолеть дьявола. Он кратко сообщал, что борьба между добром и злом шла на протяжении всей истории, и у каждой религии – будь то ислам, иудаизм, индуизм или христианство – были свои выработанные вековым опытом методы изгнания зла. Даже современная наука признает существование бесовской одержимости, только дает ей другие названия, как то: мания, истерия или депрессия. Однако он подчеркивал, что единственным истинным способом изгнания бесов является христианская вера и что необходимо изучать теорию экзорцизма. Мягкость в обращении с одержимым может ухудшить его состояние и стать причиной того, что одержимость перейдет на того, кто совершал обряд изгнания беса. В заключение Якоб приводил цитату из Библии, где рассказывается о встрече Иисуса в стране Гадаринской с человеком, одержимым бесом: «Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много» (Мк. 5: 8, 9).

Томас еще полистал и просмотрел оглавление. Книга была разделена на главы, каждая из которых посвящалась различным аспектам экзорцизма. Там имелся исторический обзор с примерами из жизни, перечень бесов с описанием их сущности, несколько глав о том, как возникает одержимость, подборка необходимых молитв, перечень оберегов и святых реликвий, которые могут быть полезны, а также пошаговая инструкция для начинающих экзорцистов. Процесс изгнания бесов, как говорилось в книге, может занять период от одного сеанса до нескольких лет тяжелой борьбы.

Томас читал и мотал головой.

– Ну как? Вынес из этого что-то полезное? – спросила Виктория, дожевывая последнюю булочку.

– Не слишком много. Понял только, что с Якобом не соскучишься. Это же надо, какой скачок – от психологии менеджмента в пятидесятники, да еще в экзорцисты! – Он раскрыл книгу на одной из последних глав. – Тут сказано: для того чтобы определить тип одержимости, нужно помолиться за человека и провести пробное изгнание, по которому можно судить о роде и силе демона.

Томас оторвался от книги и обернулся к Виктории:

– Беньямин писал в своем дневнике, что библейские собрания всегда заканчивались общей молитвой за кого-то и изгнанием бесов, но ничего подобного тому, о чем говорится тут.

– Возможно, в общине происходили вещи, о которых Беньямину ничего не было известно? – Виктория пожевала губами и серьезно посмотрела на Томаса. – Чем скорее ты найдешь адрес этого Якоба, тем лучше. Что-то тут нездоровое.

Томас кивнул и решил ничего не говорить Виктории про контракт, который он обещал передать Якобу.

– Сколько с меня приходится? – спросил он, засовывая книжицу в карман своей куртки.

– Булочки с корицей как раз покрывают стоимость.

Он поблагодарил кивком и хотел уже направиться к двери.

– Разве ты не возьмешь какую-нибудь из книг по менеджменту?

– Да ну их к черту! Впрочем… Ну, ты сама знаешь, чтó я об этом думаю. До свидания, Виктория!

Вернувшись на «Бьянку», Томас принялся за последнюю часть дневника Беньямина, а вернее сказать, за ту часть, которая была написана до того, как Беньямин перешел на своего рода волапюк, состоящий из хвалы Богу и библейских цитат. У Томаса закралось тревожное чувство, заставлявшее его гадать, что стало причиной таких перемен.

ЭТО БУДЕТ МОИМ ПОСЛЕДНИМ ОТЧЕТОМ

Сегодня у меня состоялся экзамен, и я его выдержал. Лиза и все другие благословили меня и пожелали удачи. Сам Якоб Месмер заглянул в классную комнату и назвал меня евангельским человеком. В присутствии остальных он обратился ко мне с речью, хвалил меня за проделанный духовный путь и сказал, что возлагает на меня большие надежды. Я одновременно и горд, и полон смирения, но в то же время меня мучает сознание, что я всех обманывал. Поэтому этот отчет будет последним.

Томас продолжил чтение отрывка, где говорилось о том, как прошел совместный обед, на котором все члены общины спрашивали Беньямина, собирается ли он продолжать учение и пройти следующий курс. По словам Беньямина, расспросы были дружеские, но настойчивые, однако он не поддался на уговоры и сказал только, что еще не решил. Вечер завершился перед горящим камином в общей комнате песнопениями и молитвами. Во время пения псалмов Лиза вдруг взяла его руку и пожала. Она шепнула, что гордится им за то, что он прошел курс и заслужил похвалу от Якоба, от самого Учителя. Когда все стали расходиться – кто по своим комнатам, а кто домой, – Лиза попросила его не уходить, а побыть с ней. Они еще посидели у камина и проговорили до глубокой ночи. Сперва о псалмах, которые только что пели, к некоторым из них музыку сочинила Лиза. Потом говорили об «Избранниках Божиих» и о том, как они благодарны судьбе, что встретились с Якобом. Лиза рассказывала о других членах общины и о том, как они стали для нее новой семьей. После этого Лиза поведала ему о вещах, которые ей пришлось пережить в детстве и о которых, как добавил Беньямин в скобках, он не хочет распространяться в отчете, но пережить такое не пожелал бы ни одному ребенку. Лиза еще раз поблагодарила его за ту помощь, которую он оказал ей, когда они вместе выполняли миссионерское задание, и они посмеялись над некоторыми происшествиями. Лиза сказала, что еще ни от кого не видела такой мужской поддержки, как от него, а потому очень надеется, что он останется на второй курс, чтобы им не разлучаться. Беньямин писал, что они долго молча лежали перед камином в тишине, и наконец он ее спросил, как она отнесется к тому, если он попросит выделить для них в доме комнату. В ответ она его крепко обняла, и в глазах у нее стояли слезы. Она сказала, что на это требуется согласие Якоба, а также чтобы Беньямин продолжил занятия на курсах. Он пошутил, что готов проходить ради этого второй, третий и какой угодно еще курс. Они вместе посмеялись, и Лиза призналась, какое это душевное облегчение наконец-то встретить человека, на которого можно положиться. Эти слова обожгли его точно каленым железом, и в отчете он написал, что в тот момент ясно понял, что обязан сказать Лизе всю правду, несмотря на то что сам боится, чем это кончится. Он утешал себя тем, что наставники всегда говорили, что прошлое не имеет значения, важно только то, что ты будешь делать теперь, служа Богу и трудясь на пользу движения.

Томас сделал перерыв в чтении и сидел, глядя на канал. Его поразила безграничная откровенность Беньямина в отчетах, которые он писал для Фердинанда Месмера. Он напоминал человека, вступившего в АА[26] и выполнявшего программу двенадцати шагов, главным требованием которой было исповедоваться перед всеми во всех грехах. Томас сомневался, что Фердинанд Месмер был способен по достоинству оценить подобную искренность. И, перейдя к следующей странице, Томас еще больше утвердился в таком мнении.

Откровенно рассказал сегодня Лизе о своем прошлом, о том, что был частным детективом и почему на самом деле пришел к «Избранникам Божиим». Разумеется, что при этом я не раскрыл своего клиента, Вас, г-н Месмер, и впредь не раскрою. Надеюсь, Вы понимаете, что мне необходимо было сделать такое признание, прежде чем вступить в новую и славную эпоху своей жизни. Я считаю, что до конца расследовал все, что касается «Избранников Божиих» и Вашего сына. Я убежден, что продолжать не имеет смысла. Последнюю часть причитающихся мне денег прошу перечислить «Избранникам Божиим». В самое ближайшее время я пришлю Вам фактуру.

Томас был удивлен, что Фердинанд Месмер ничего не сообщил об истинной причине прекращения сотрудничества с Беньямином. По словам Катрины, причиной их разрыва стала не перемена взглядов, не смена, так сказать, религиозных убеждений, а то, что Беньямин оказался негодным сыщиком. Возможно, Фердинанд Месмер воспринял переход Беньямина в другой лагерь как личную обиду? Томасу не терпелось поскорее узнать, как разворачивались дальнейшие события, и он продолжил чтение. Однако то, о чем он прочел на следующей странице, стало для него полной неожиданностью, да такой, что у него мороз пошел по коже.

30

Я В ОТЧАЯНИИ И В ПОЛНОЙ РАСТЕРЯННОСТИ, ПОЭТОМУ СНОВА РЕШИЛ НАПИСАТЬ ВАМ, Г-Н МЕСМЕР. ВСЕ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ. ЖДУ ЯКОБА, ПРОКЛЯТОГО ЯКОБА.

Томас торопливо просмотрел вступление, чтобы узнать, не указана ли где-нибудь дата, когда было отправлено приложенное к тексту электронное послание, но адрес был удален и оставлен только текст сообщения. Он принялся за чтение этого отчаянного письма.

Меня трясет от ужаса. Буквально трясет. Не думал, что такое возможно. Творится какое-то безумие. Не понимаю, что тут происходит. Руководство в панике. Сеанс пошел не так. Экзорцизм… Не знаю, что и сказать… Это было УЖАСНО. Якоб. Жду в спальном зале, когда за мной придет Якоб. Наверное, надо рассказать все с самого начала, чтобы вам было понятно, что случилось. Я думал, что завоевал доверие Лизы. Зашел к ней после того разговора. Когда набрался храбрости. Она слушала очень внимательно. Особенно когда я сказал, что хочу поделиться с ней большим секретом. Я взял с нее обещание, что она никому не передаст то, что я ей скажу. Так же как я никому не рассказывал о том, что она мне открыла. Что это останется между нами и Богом. Она сказала, что никому не выдаст мою тайну. Я доверился ей, она – мне. Так она сказала. Тогда я рассказал ей, кто я такой и чем занимаюсь, что по профессии я частный детектив. Сначала она слушала весело. Удивлялась, что, оказывается, на свете и правда есть такие люди, как я. Но когда я стал рассказывать о моем последнем задании, о слежке и отчетах, она как-то примолкла. Спрашивала, кто меня нанял. Я не ответил. Спрашивала, передавал ли я кому-нибудь то, что узнал о ней. Я сказал, что передал только главное, такие вещи, которыми она может гордиться. О том, как она поет. Как помогает бедным. О том, как самоотверженно трудится на благо общины. Я добавил, что свято храню ее секреты. Я надеялся, что она отплатит мне тем же. Она это подтвердила. Потом мы вместе помолились. За меня. О моих грехах, которые я совершил. Я думал, что все в порядке. Когда мы расставались, мне казалось, что узы между нами только укрепились. Что мы с ней в одинаковом положении перед Богом и друг перед другом. НО Я ОШИБАЛСЯ. ЧЕРТ! КАК ЖЕ Я ОШИБАЛСЯ!

После обеда, когда я сгребал листья на газоне перед домом, меня вызвали на совет. Я подумал, это по поводу моего заявления о продолжении обучения. У меня уже были внесены деньги за следующий курс. Думал, мне скажут, что с радостью меня принимают. Но в зале я почувствовал: что-то неладно. Собралось все руководство: Осе, сварливый Рейкендорф, Биргитта, Самуэль, Карл Эмиль и, конечно же, Якоб. Лиза сидела рядом с ним. Они уже все знали, это было видно с первого взгляда. Мне предложили сесть на свободный стул напротив собравшихся. Слово взял Якоб. Он сообщил, что Лиза им обо всем рассказала. Что я могу сказать в свое оправдание? Я изложил все как было. Повторил то, что говорил Лизе. После признания я даже почувствовал облегчение. Несмотря на то, что Осе все время, пока я говорил, оборонялась от меня крестным знамением. Якоб спросил, на кого я работал. Пришлось признаться, что это Вы, его отец, наняли детектива. Якоб велел принести отчеты. Я показал ему свой планшетник, в котором были все мои заметки и отправленные Вам электронные сообщения. Я понимаю, что это грубое нарушение конфиденциальности, которую я всегда стопроцентно гарантирую клиентам. Но прежде, чем предать Вас, г-н Месмер, я совершил предательство в отношении Якоба и «Избранников Божиих», началось-то с него. Надеюсь, Вы понимаете, перед какой дилеммой я оказался. Якоб все читал, и читал, и читал. За окном уже стемнело. Мы, присутствующие, ждали в молчании. Как и Лиза, я почти все время сидел опустив глаза, но когда поднимал их, то встречал взгляды сидевших напротив. Осуждающие. Огорченные. Якоб поблагодарил и вернул мне планшетник. Он был настолько великодушен, что даже приветливо улыбнулся. Поднявшись, он обратился к нам с речью. Говорил он немного нараспев, как в церкви. Сказал, что в нашей среде поселился бес. Мерзкое творение зла. Все с ним согласились, даже Лиза кивнула. Обратившись к руководству, он попросил совета. Все заговорили, перебивая друг друга, хотя мнение было единодушным. Говорили, что нужно молиться за мою грешную душу, а затем изгнать меня из общины. Осе сказала, что мой планшетник надо конфисковать и уничтожить. Якоб поблагодарил всех за разумные советы. А затем добавил, что не согласен с их мнением. Указал на меня рукой. Сказал, что, придя к «Избранникам Божиим», я принес в душе полчище бесов. Что я-де страшнейший грешник. Профессия, которой я занимаюсь, сама по себе уже греховна. Согласившись работать на Фердинанда Месмера, я шел на поводу у дьявола. Но мое пребывание в общине «Избранников Божиих», мое искреннее раскаяние свидетельствуют о том, что спасение возможно и для самого закоренелого грешника. Вместо того чтобы осуждать, давайте встанем на колени и возблагодарим Господа за то, что он совершил для этого грешника. И раскаемся в собственной гордыне. Осе первой опустилась на колени. Остальные дружно последовали ее примеру и стали молить о прощении. Якоб жестом благословил их возложением руки. Меня Якоб заключил в объятия. Сказал, что я проделал невообразимо трудный путь. Что я проявил великое мужество. Подобно детям Израилевым, когда они под водительством Моисея прошли, невзирая на опасности, через пустыню Синая. Затем, снова обратившись к присутствующим, сказал, что могучий бес еще находится среди нас. Бес проявил себя через сплетни, которые переносила Лиза. Лиза очень испугалась при таком повороте. Тем более что члены совета дружно закивали в знак согласия с Якобом. Она попыталась объяснить свой поступок: я, дескать, не собиралась сплетничать, а хотела поступить правильно и решила, что должна информировать общину. Якоб оборвал ее цитатой из Библии: «Кто ходит переносчиком, тот открывает тайну; но верный человек таит дело»[27]. Это все решило. Якоб отлучил Лизу от церкви. Лиза, конечно, была в отчаянии. Умоляла Якоба сжалиться над ней. Якоб сказал, что она сама виновата в том, что случилось. Лиза молила о прощении, сказала, что она себя не помнила. Но Якоб был непреклонен, пока она тоже не процитировала ему Библию: «Устами лицемер губит ближнего своего, – это я теперь поняла, – но праведники прозорливостью спасаются»[28]. Якоб спросил, значит ли это, что Лиза просит о спасении? Она стала умолять, чтобы ее избавили от беса, который сидит в ней и пожирает ее изнутри. Якоб спросил членов совета, согласны ли они отменить отлучение и попытаться изгнать из Лизы беса. Все ответили «да». В тот момент я почувствовал облегчение. Я думал, что после того, как мы все и сам Якоб помолимся за нее и заговорим иными языками, с Лизой опять все будет хорошо и все можно будет начать с чистого листа. Я УЖАСНО ОШИБАЛСЯ. Якоб велел Биргитте и Осе отвести Лизу в котельную и подготовить ее. Обратившись ко мне, он сказал: «Нам сейчас нужна твоя помощь, чтобы изгнать бесов из нашей сестры Лизы. Брат Беньямин, готов ли ты сразиться с бесами?»

31

Томас сидел, погрузившись в чтение, как вдруг рядом раздалось глухое ворчание. Он вздрогнул и увидел Мёффе, который требовательно глядел на него с обиженным выражением. Томас спохватился, что слишком засиделся, уже давно пора было вывести пса на вечернюю прогулку.

– Разве не видишь, что я занят?

Мёффе снова заворчал, на этот раз тоном выше и жалобней. Томас понял, что хочешь не хочешь, а идти придется: пес не успокоится, пока не добьется своего. А если откладывать прогулку, то он из чистого упрямства может справить свои дела прямо на палубе. Мёффе не давал хозяину спуску.

– Ладно, ладно, уже иду.

Они наскоро прошлись вдоль канала в сторону Кристиансхавн-торв, погуляв ровно столько, сколько потребовалось, чтобы Мёффе сделал свои дела. Томас даже не взглянул на народ, кучковавшийся возле «Бодеги на канале», хотя в другое время при виде этого зрелища, наверное, не удержался бы и сам завернул туда, но сегодня он поспешил на «Бьянку», до того ему не терпелось дочитать последний отчет Беньямина.

Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ О СУЩЕСТВОВАНИИ КОТЕЛЬНОЙ И О ТОМ, ЧТО В НЕЙ НАХОДИТСЯ, НО ТУТ С ГОРЕЧЬЮ УВИДЕЛ ВСЕ СВОИМИ ГЛАЗАМИ.

Якоб возглавил процессию. Вместе с мужской частью совета общины он спустился в подвал. За ним, не отставая ни на шаг, шел Самуэль. В руках он нес пустой стакан и графин со святой водой. Они тянули какой-то стих на латыни, которого я раньше никогда не слыхал. В сумрачном свете я почувствовал себя так, словно перенесся в фильм ужасов. Дальше – хуже. Мы вошли в котельную, на лавке в углу лежала Лиза, одетая в рубаху. Запястья и лодыжки были связаны толстыми ремнями. В тесном помещении было жарко, словно в пекле. Но Лиза вся тряслась от озноба, как на морозе. Якоб и сопровождающие стали читать «Символ веры», затем Якоб достал из кармана две блестящие монеты и положил их Лизе на веки. Мы все опустились на колени вокруг Лизы, непрестанно повторяя «Символ веры». Голоса звучали все громче и настойчивее. Лиза плакала. Не знаю, как долго мы так молились, но у меня даже во рту пересохло. Наконец Якоб поднялся с колен. Взял стакан и налил в него воды из графина.

– Пей, бес, пей святую воду!

Он поднес стакан к губам Лизы. Она с жадностью выпила. Осушила стакан до дна. Затем дело приняло и вовсе страшный оборот. Мы возобновили молитвы, а с Лизой стала происходить поразительная перемена. Теперь она криком кричала, слов было не разобрать. Плевалась в нас, потом ее вырвало зеленой желчью. Я должен был подтирать за ней. Якоб дал еще святой воды. После святой воды бес еще громче подал голос, и Лиза силилась его вытолкнуть из себя. Она рвалась из ремней так, что до крови изранила себе руки и лодыжки. Бес, засевший в ней, рычал на нас. В ее глазах виден был страх. Больше всех она боялась Якоба. Рыдала и кричала, чтобы он ее не забирал в ад. У нее начались судороги, она до крови искусала себе язык. Крови вытекло много, и мы засунули ей в рот тряпку. Раздвинули ей челюсти, чтобы она не кусалась. От этого она еще больше бесновалась, так что Карл Эмиль, Рейкендорф и Самуэль вынуждены были усесться на нее, чтобы удерживать ее тело. Якоб обратился ко мне. Сказал, что бес вот-вот выйдет. Как человек неопытный, я должен покинуть помещение, так как бес может перекинуться от Лизы на меня. Тогда я сам стану одержимым ее бесом и он пожрет меня. Он велел мне выпить святой воды, перекрестил и прочел молитву, прежде чем отослать прочь.

И вот я один сижу в общей спальне. В полутьме. В самой глубине подвала. И пишу. Мне все еще слышны ее крики, но я пишу. Она визжит, как собака, которую бьют. В коридоре несколько курсистов и преподавателей успокаивают друг друга. Все охвачены страхом. Мне кажется, меня сейчас вырвет, как Лизу. Голова идет кругом. Слова не даются. Трудно складывать. Это пугает. Боюсь бесов. Неужели в наше время – бесы? Скорей отправить Вам, г-н Месмер, это сообщение, пока не поздно! Поздно!..

Увидев, что дальше пошли пустые страницы, Томас перевернул несколько, чтобы дочитать отчет до конца. Однако из него нельзя было узнать, чем закончился сеанс экзорцизма для Лизы или что сталось с Беньямином. Отчет завершался, как увидел Томас, многословными излияниями во славу Господа «Избранников Божиих», возглавляемых Якобом, которого Беньямин называл здесь не иначе как «пастырь» и «великий Учитель».

Томас положил бумаги на стоявший рядом незанятый стул. У него осталось впечатление, что Якоб решил передать через Беньямина некое послание своему отцу. Показать тому власть, которую он приобрел над людьми. Хвалы, воздаваемые ему Беньямином, свидетельствовали о том, что он победил отца в духовной борьбе за человека, находившегося у того на службе, сделав его своим покорным слугой. Если так, это уже выходило за границы здравого смысла. Но в таком случае каков был ответ Фердинанда Месмера? Ведь после этого много чего произошло: пожар, исчезновение «Избранников Божиих», исчезновение самого Якоба и, наконец, деловой успех Фердинанда Месмера, который, как выяснилось, зависит от подписи сына. Но главный вопрос, который интересовал Томаса, – почему Фердинанд Месмер посвятил его во всю эту историю? Мысль, что он стал пешкой в игре Месмера, Томасу совсем не нравилась, и сейчас для него было главным не столько разыскать Якоба, сколько выяснить, что же случилось с его предшественником. Нужно было непременно увидеться с Беньямином Клаусеном.

32

Управляющий домом по фамилии Фольмер, одетый в отутюженный комбинезон, открыл Томасу дверь, ведущую в подвальное помещение, в котором прежде была лавка. Сейчас оно служило для хранения велосипедов, принадлежавших обитателям всего многоквартирного дома на Люсефьордсгаде. Войдя в дверь, Фольмер щелкнул выключателем, и под потолком загорелась лампочка. Управляющий обернулся к Томасу. Свет люминесцентных трубок блеснул на толстых стеклах его очков.

– Вот здесь было его бюро, но, как я уже сказал вам по телефону, от него не осталось никаких следов.

– Как долго он занимал это помещение?

– Года три-четыре. Может, чуть дольше. Он много чего перепробовал, прежде чем сделаться частным детективом.

– И чего именно?

– Аудит, бухгалтерское дело. Кажется, делал сайты. Но детективное дело пошло у него лучше всего. Вы тоже детектив?

– Вроде того.

– Надо же, разыскиваете теперь своего коллегу. Пропавший детектив! – посмеялся Фольмер. – Вы не подумайте, я хорошо относился к Беньямину. Однажды он мне даже помог.

– И в чем же?

Фольмер поправил очки и быстро взглянул на Томаса, как бы проверяя, можно ли ему довериться.

– Моя жена любила угоститься на стороне. А Беньямин помог мне узнать, кто повар, понимаете?

Томас понял.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Ну, это было несколько лет тому назад. Когда он пришел отказываться от квартиры. Он был тогда словно не в себе. Грустный такой и необщительный. Я подумал, что он обанкротился. Тут уж не до веселья.

– Так вы уверены, что он не переехал со своим бюро в какое-нибудь другое место?

Фольмер утвердительно кивнул:

– Обстановка у него всегда была небогатая, а всю мебелишку, какая здесь имелась, он выставил на выброс. Оставил только ящики с бумагами. Собирался на другой день за ними заехать, да так и не появился.

– И что же сделали с этими ящиками? Повыкидывали?

– Пойдем, – сказал Фольмер и повел Томаса мимо велосипедов к заднему выходу, а из него в коридор.

Они прошли по узкому коридору мимо красных дверок, за которыми находились кладовки жильцов. Подойдя к последней двери, Фольмер вытащил из кармана большущую связку ключей. Выбрав среди них нужный, он отпер замок:

– Как я уже говорил, я хорошо относился к Беньямину. Поэтому оставил его вещи на хранение.

Томас просунул голову в комнатушку, которая больше напоминала забитый всевозможным барахлом чулан.

– Чего только люди не забывают, когда съезжают с квартиры! – Покачав головой, Фольмер взял с полки белокурый парик.

– Вы с Беньямином дружили?

– Не то чтобы дружили, но я когда-то был знаком с его матерью. Она жила на Гулландсгаде. Суровая дама! Свидетельница Иеговы. Или что-то в этом роде.

– А Беньямин тоже был свидетелем Иеговы?

Фольмер отрицательно мотнул головой:

– Нет. Мать у него была верующая, а про Беньямина сказать не могу. Однако хороший был мальчик, всегда помогал людям по-соседски. Вежливый, но немного забитый. Думаю, нелегко ему жилось с матерью. Когда он от нее съехал, то поселился рядом, только этажом ниже. – Фольмер улыбнулся, качая головой.

– А вы не знаете, он по-прежнему там живет?

– Нет-нет. С него хватило. При мне он либо где-то бегал по работе, либо сидел здесь.

– Не упоминал ли он при вас движение под названием «Избранники Божии»?

Фольмер покачал головой:

– Нет, не припомню такого.

Тут у Фольмера загудел мобильник, и он достал из нагрудного кармана трубку. Оглянувшись на Томаса, он сказал:

– Вон там, в углу, ящики Беньямина. Можете посмотреть.

– Спасибо, – крикнул Томас вслед Фольмеру, который вышел в коридор, чтобы ответить на телефонный звонок.

Томас кое-как пролез через нагромождение старых вещей и присел на корточки возле ящиков Беньямина. Открыв первый из них, он просмотрел содержимое: это были фактуры и несколько папок. Вынув одну, он в нее заглянул. В ней лежали старые налоговые декларации и бухгалтерские отчеты. Положив ее обратно, он обнаружил, что в двух следующих тоже лежали годовые отчеты, автомобильные квитанции и отдельные фактуры. Он подтянул поближе второй ящик и открыл. Тут, как и в предыдущих, находилось несколько папок со старой документацией. Проверив адрес на фактурах, он увидел, что все были присланы сюда. Среди множества бумаг не нашлось ничего, что указывало бы на то, куда переехал Беньямин. Когда Томас просматривал пачку квитанций, соединенных скрепкой, в дверях появился Фольмер.

– Ну как? Откопали что-нибудь? – спросил он с улыбкой. – А то мне пора, дела не ждут.

– Конечно, – ответил Томас, вставая, и увидел последнюю квитанцию из «Интерфлоры», адресованную в психиатрический центр на Амагере.

– Вы говорили, что мать Беньямина жила тут поблизости. Не знаете, случайно, куда она переехала?

– На кладбище, но это было десять лет назад. А что?

Томас покачал головой и кинул пачку документов в ящик.

– Передайте ему, пожалуйста, привет от меня, когда найдете, – сказал Фольмер, запирая дверь.

– Непременно передам, – пообещал Томас.

Они пошли к выходу из подвала. Очутившись снова на Люсефьордсгаде, где нещадно пекло солнце, Фольмер с улыбкой обратился к Томасу:

– Кстати, года два-три назад сюда заходила девушка и спрашивала Беньямина. Это было сразу после того, как он выехал.

– Ее звали Лиза?

– Имени я, по правде говоря, не запомнил. Маленькая такая и крепенькая, очень спортивная, как теперь бывает. Темноволосая. Все время улыбалась, но улыбка была какая-то жесткая. Расспрашивала очень настойчиво. Похожа она на эту Лизу?

Томас покачал головой:

– Да нет, не похожа.

Попрощавшись с Фольмером, он, шагая по улице, подумал, уж не Катрина ли расспрашивала о Беньямине, пытаясь разыскать его после сеанса экзорцизма, проведенного над Лизой? Но больше всего Томаса заинтересовало, кому это Беньямин посылал цветы в психиатрическое отделение? Он догадывался, о ком шла речь, но надеялся, что его предположение не оправдается.

33

Когда Томас спустился на корму «Бьянки», к нему бросился, виляя хвостом, Мёффе. Пес так радостно лаял и прыгал на него, что Томас еле его успокоил. Он погладил большую бульдожью голову и покачал, взяв за передние лапы, Мёффе это любил. По пути домой Томас прикидывал, как ему удостовериться в том, что цветы Беньямин посылал именно Лизе. В клинике должны были остаться ее данные, по которым девушку можно будет найти. Томас с сожалением подумал о том, насколько легче было отыскивать людей, служа в полиции. Внезапно ему пришла в голову хорошая мысль, и он достал мобильник. Отыскав в «Гугле» справочный телефон психиатрического центра, он набрал номер.

– Амагерский психиатрический центр, – раздался в трубке гнусавый голос.

– Говорит Томас Раунсхольт из Центрального участка полиции. Мне нужны данные вашей бывшей пациентки.

– Что именно вас интересует? – спросила дежурная сестра.

– Пациентка лежала в клинике приблизительно два года назад… К сожалению, у меня нет под рукой ее CPR-номера.

– Откуда, вы сказали, звоните?

Томас терпеливо вздохнул:

– Из Центрального участка полиции на Хальмторвет. Разведывательная служба.

– В таком случае вы сами знаете правила: за сведениями о персональных данных пациентов, находящихся в клинике или выписавшихся, следует обращаться с письменным запросом.

– Без этих сведений я как без рук. Ну что вам стоит посмотреть!

– Сожалею. Можно узнать вашу фамилию?

Томас положил трубку и подумал, что окончательно дисквалифицировался, раз не сумел разговорить даже сестричку. Раньше, бывало, они с Миккелем выуживали из людей секреты куда серьезней. Он вошел в каюту, снял с дивана один тюфяк и открыл крышку находящегося под ним сундука. В сундуке лежали две черные спортивные сумки с одеждой. Он взял первую и, порывшись в вещах, достал спрятанные под ними документы, среди которых лежало и старое полицейское удостоверение. Он открыл ламинированную книжечку с печатью и фотографией. Таким он был много лет тому назад: идеально выбритый, коротко стриженный и в полицейской форме при галстуке. Мечта каждой тещи и совсем непохожий на себя теперешнего. Можно подумать, что фотография была сделана в другой жизни. Тогда он только получил звание и разделял мечты всех романтично настроенных неофитов о том, что они смогут изменить мир и сделать жизнь если не лучше, то хотя бы безопаснее. В те времена он верил в справедливость и победу добра над злом. Тогда для него не существовало серой середины. С тех пор он многому научился. Фотография подействовала на него удручающе, и он поскорей засунул удостоверение в карман. Удостоверение полагалось сдать при увольнении, но он соврал, что оно потерялось. Он и сам не знал, зачем так поступил. Возможно, живший в нем полицейский не захотел бросать свои привычки.

34

Тьма опустилась на заповедник Амагер-Феллед[29], простиравшийся под виадуком, по которому мчались бесшумные поезда метро. На остановке «Сундбю» из переднего вагона вышел Томас. Пройдя через безлюдное здание станции, он направился по улице Дигевай, мимо серых больничных корпусов, к главному входу психиатрической лечебницы. Дойдя до стеклянной стены, он увидел сидящего за стойкой смуглолицего вахтера. Тот мирно ужинал, развернув пакет из серебристой фольги. Томас рассчитал время так, чтобы наверняка не встретиться с сестрой, которая разговаривала с ним по телефону, ее смена давно должна была кончиться, да и вообще в такой поздний час вряд ли там будет много людей, с которыми ему придется объясняться. Он нажал на кнопку звонка возле двери и увидел, как, вздрогнув от неожиданности, удивленно обернулся дежурный. Мужчина встал, положил бутерброд на стойку, отер о белый халат руки и подошел к двери.

– Полиция, – объявил Томас, приставив к стеклу удостоверение.

Вахтер отворил дверь и впустил его.

– По какому делу пришли? – спросил он с улыбкой.

Вахтер был совсем молодой, и Томас подумал, что, скорее всего, он студент-медик, подрабатывающий в ночную смену.

Посмотрев на беджик у него на халате, Томас сказал:

– Такое дело, Шахид, – мне нужна помощь в текущем расследовании.

Обняв Шахида за плечи, он повел его к стойке.

– Расследование? У нас что-то случилось? – спросил Шахид.

– Ничего серьезного. Речь об одной вашей бывшей пациентке. Мы опасаемся, что произошла утечка ее персональных данных, – соврал Томас.

– Ой-ой! С моим дядюшкой тоже такое было, – сказал Шахид. – Ему пришлось порядком повоевать, чтобы возместить то, что он потерял в банке. Датский банк, скажу тебе, это что-то свинское.

– Не буду спорить, – согласился Томас, улыбаясь ему сочувственно. – Не мог бы ты проверить для меня имя и фамилию, а если найдется, хорошо бы еще и адрес этой пациентки.

Шахид замотал головой:

– Так я заработаю неприятности на свою голову, это же конфиденциальная информация. Не могли бы вы прийти завтра и поговорить с кем-нибудь из постоянных работников. Они и знают наверняка больше моего.

– Шахид, мне нужны эти сведения сейчас, бандиты ведь работают без выходных. Чем раньше мы закроем это дело, тем лучше. Обещаю, что ты из-за этого не пострадаешь. Меня тут вообще не было, – подмигнул он Шахиду. – Так будь другом, помоги мне, пожалуйста.

Шахид торопливо огляделся по сторонам и склонился над клавиатурой компьютера.

– О’кей. Давай говори имя, и я посмотрю, зарегистрирована ли эта больная.

– Ее зовут Лиза. Лиза Браск.

Пальцы Шахида замерли, и он обернулся к Томасу:

– Но она же… Я ее знаю.

– Отлично! У тебя есть ее адрес?

– Да, она лежит здесь.

– Лиза Браск? Ты уверен?

– Да-да! У нас в стационаре постоянно лежат тридцать пять пациентов. Лиза – наша самая давняя постоялица. Ее прозвали Спящая Красавица. – Шахид опустил глаза. – Дурацкое прозвище. И это не я его придумал.

– Могу я повидать ее? – прервал его Томас.

– Сейчас? – Шахид посмотрел на наручные часы.

– Да, сейчас. Чтобы установить ее личность.

Томас и сам слышал, как неубедительно звучат эти слова, но не отвел глаз.

– Сейчас, Шахид. Это очень важно.

Шахид тяжко вздохнул. Выражение лица у него было как у приговоренного, которого ведут на эшафот.

– Сюда, – сказал он.

Они пошли по темному коридору, который вел в стационар. В конце коридора Шахид набрал на кнопочной панели код, и тяжелая дверь с негромким гудением отворилась.

– Это строго запрещено.

– Спокойно, Шахид! Я только проверю, она ли это, и через пять минут ты вернешься к своему сэндвичу.

– Строго запрещено, – повторил Шахид, останавливаясь у первой двери. Он осторожно отворил дверь, и они вошли в темную комнату, где Томас увидел еле различимые очертания лежащего на больничной кровати человека.

– Во всяком случае, ее легко узнать, – сказал Шахид. – Достаточно посмотреть.

Они подошли к кровати, Шахид обошел ее и зажег маленькую лампочку на стене.

– Как я уже сказал, это прозвище – злая шутка.

Увидев Лизу, Томас невольно отшатнулся:

– Что… Что с ней случилось?

– Каустическая сода…

Нижняя часть ее лица была изуродована сетью серых узловатых рубцов, которая тянулась вниз, захватывая шею. Сожженные губы отсутствовали, и рот превратился в зияющую беззубую дыру. От носа тоже почти ничего не осталось, от этого лицо стало похоже на морду рептилии, которая представляла резкий контраст с длинными белокурыми и ухоженными волосами.

– Кто-то облил ее щелочью?

– Нет, она ее выпила. Чаще всего такие последствия встречаются у детей, которые выпили жидкость для прочистки труб. У Лизы это результат попытки самоубийства.

– Кто привез ее сюда?

– Не знаю. Она уже лежала на отделении, когда я поступил на работу.

– Принеси ее карточку, Шахид!

– Но это…

Томас строго посмотрел на него, и Шахид послушно кивнул.

– Сейчас, – сказал Шахид и скрылся за дверью.

Когда Шахид вышел, Томас взял Лизу за руку и слегка пожал.

– Лиза, – позвал он. – Лиза.

Из обожженного горла вырвался хрип, девушка просыпалась.

– Лиза, ты меня слышишь? – спросил он шепотом. – Мне нужно с тобой поговорить.

Она открыла глаза и невидящим взглядом уставилась в потолок. Томас еще раз пожал ее руку, и она обратила взгляд на него.

– Меня зовут Томас Раунсхольт, я…

Она испуганно вскрикнула и вырвала руку.

– Успокойся, Лиза. Я пришел, чтобы помочь тебе.

Она посмотрела на Томаса долгим взглядом, словно пытаясь понять, где она его видела.

– Как это случилось, Лиза? Это случилось, когда ты была у «Избранников Божиих»?

Она пробормотала что-то невразумительное, и изо рта у нее потекла слюна.

– Это Якоб? Это он с тобой сделал, Якоб Месмер?

– Беня… мин, Беня… мин, Бень… я… мин.

– Это сделал Беньямин?

– Беня… мин.

– Ты знаешь, куда он делся? Знаешь, где я могу найти Беньямина?

Она закрыла глаза и вытянулась на кровати. Очевидно, она была под действием успокоительных препаратов.

Томас взял ее руку и легонько потряс, пока она снова не открыла глаза.

– Якоб? – Томас слышал, как в коридоре открылась автоматическая дверь, а затем приближающиеся шаги нескольких человек. – Что – Якоб Месмер, Лиза?

Ее глаза на мгновение блеснули, и она опять забормотала что-то невнятное.

– Ты знаешь, где он сейчас?

– Месссссссмер, – прошипела она изуродованным ртом.

– Что тут происходит?

Томас обернулся. Шахид вернулся с медицинской карточкой, но привел с собой еще и крепкого мужчину, очевидно врача, который, однако, больше походил на старого боксера-тяжеловеса.

– Геф… си… ман, – послышалось с кровати, на которой лежала Лиза. – Геф… си… ман.

– Томас Раунсхольт, Центральное отделение полиции, – сказал Томас врачу и повернулся к Лизе. – Что ты говоришь?

– Геф… си… ман…

– При вас есть удостоверение? – буркнул врач.

– Да есть, чтоб его! – ответил Томас и, вынув удостоверение, помахал им в воздухе. – Лиза, я не понял, что ты сказала.

– Геф… си… ман… Геф… си… ман… – твердила она все громче и все быстрее. – Геф… си… ман… Геф… си… ман… – повторяла она как заведенная.

– Отойдите от пациентки! – потребовал врач и потянул Томаса за плечо.

Врач стал успокаивать Лизу, подтыкать ей одеяло.

– Все хорошо, все хорошо, дружочек, – приговаривал он. – Ляг поудобнее и поспи.

Она схватила его за рукав халата, пытаясь привлечь ближе к себе.

– Геф… ман… Геф… ман… Геф… ман… – твердила она не умолкая.

Томас взял из рук Шахида карточку и стал листать страницы. Сначала шло краткое описание травм от приема внутрь каустической соды, а также перечень операций, которые были ей сделаны в отделении интенсивной терапии больницы Ригсхоспиталет. Оттуда ее перевели в Амагерскую центральную психиатрическую клинику, где она оставалась до сих пор. В карточке были записи о предыдущих госпитализациях Лизы и история болезни, в которой числилось несколько попыток самоубийства. Далее следовал перечень прописанных ей лекарств, состоявший главным образом из психотропных средств и бета-блокаторов. Томас быстро перелистал страницы в поисках контактных адресов знакомых и родственников, но так никого и не нашел.

– У нее есть опекун, Шахид? Кто ее навещает?

– Никогда не видел, чтобы кто-то к ней приходил, – ответил Шахид, покосившись на начальство.

В ту же секунду врач, хлопотавший над Лизой, обернулся в их сторону.

– Вон отсюда, – приказал он, выхватывая у Томаса медицинскую карточку.

– Я только пытаюсь выяснить, кто это с ней, черт возьми, сделал, – сказал Томас.

– Она сама и сделала, о’кей? В этом нет ни капли сомнения. Понятно?

– Понятно. – Томас поднял руки в знак того, что сдается. И затем он снова обратился к врачу: – Я разыскиваю двух лиц – некоего Беньямина Клаусена и Якоба Месмера. Не знаете ли вы, кто-то из них интересовался ею?

Врач двинулся на Томаса и Шахида, вытесняя их из палаты:

– Как сказал уже Шахид, нарушив свое обязательство не разглашать конфиденциальную информацию, ее ни разу никто не навещал за все время, что она тут лежит.

Несколько минут спустя Томас уже был на улице, куда его выставили, пригрозив сообщить о случившемся на место службы. Он посчитал, что это была пустая угроза, поскольку если о ночном посещении станет известно, то больше всех пострадают те, кто дежурил. Он еще не оправился от ужасного зрелища Лизиных травм и с удовольствием выпил бы сейчас чего-нибудь покрепче, однако поблизости не видно было ни одного бара.

35

Томас сидел, примостившись на подоконнике, в кабинете Эдуардо в редакции информации. Похожее на келью помещение было завалено кипами газет и штабелями папок. Вдоль одной стены тянулись заставленные книгами полки, готовые вот-вот обрушиться на письменный стол. Единственным украшением кабинета был висевший рядом с дверью вставленный в рамку плакат кинофильма «Дневная красавица» с портретом полуобнаженной Катрин Денев. Из соседней комнаты доносились громкие голоса схлестнувшихся в жарком споре членов редакции, и Эдуардо, пришедший с двумя чашками кофе, плотно закрыл за собой дверь.

– Так ты считаешь, что это дело для полиции, что налицо совершенное преступление?

Он протянул одну чашку Томасу и уселся со своей на заваленный бумагами письменный стол.

– Говорю тебе не для того, чтобы ты написал об этом в газете. Да, я считаю, что Лиза пострадала во время сеанса экзорцизма, который Беньямин описывает в своем отчете.

Томас поднес к губам чашку, в то время как Эдуардо листал книжку Якоба Месмера об экзорцизме.

– Где-нибудь написано, что в этом ритуале рекомендуется использовать каустическую соду?

– Нет, про соду нигде ничего нет.

– А как насчет рукописи Беньямина – в ней упоминается каустическая сода?

Томас отрицательно покачал головой:

– Нет, по его наблюдениям, Якоб Месмер не давал ей ничего, кроме воды, святой воды. С другой стороны, он не присутствовал при продолжении сеанса.

Эдуардо кивнул и положил книгу на письменный стол:

– А что сказал тот врач в психиатрической клинике?

– Что это была попытка самоубийства. Он очень уверенно это утверждал, то же самое было записано и в ее медицинской карте.

– Они дали тебе посмотреть ее медицинскую карту?

– Ну, не совсем добровольно. Но я успел прочесть, что у Лизы и до этого случая было несколько госпитализаций и несколько попыток самоубийства.

– Разве после всего, что ты рассказал, версия о самоубийстве звучит неубедительно?

– Пожалуй…

– Ты сомневаешься?

Он пожал плечами:

– Такое у меня ощущение.

– Шестое чувство? – улыбнулся Эдуардо.

– Не только. Лиза обычно резалась бритвой. Беньямин писал в своем отчете, что Лиза в подростковом возрасте резала себе вены. В ее медицинской карте записано, что она пыталась покончить с собой при помощи снотворных таблеток или перерезав вены на запястье.

– Кажется, я понял, куда ты клонишь. Прием каустической соды не вяжется с ее историей болезни.

– Вот именно.

– Значит, ты подозреваешь, что кто-то заставил ее выпить насильно?

– Во всяком случае, стоило бы допросить Якоба Месмера и Беньямина.

– Ты-то продвинулся в своем расследовании?

– Дошел до того момента, как на Бельгиенсгаде вспыхнул пожар. Куда они потом переехали, неизвестно.

– Ты не пробовал поискать в министерской базе данных?

– О каком министерстве ты говоришь? В какой базе данных?

– В базе данных по религиозным объединениям, – сказал Эдуардо, входя в сеть. – Министерство по делам Церкви.

Томас подошел к Эдуардо и заглянул ему через плечо.

– Вот она, – сказал вскоре Эдуардо.

На экране появился сайт со списком всех существующих в Дании общин.

– Они собраны по вероисповеданиям, – пояснил Эдуардо, кликнув раздел «Христианство».

Список зарегистрированных общин оказался длиннее, чем они ожидали, и занимал шесть экранных страниц. К счастью, они были расположены в алфавитном порядке, и в подменю «Пятидесятники» быстро отыскались «Избранники Божии».

– У них значится адрес на Бельгиенсгаде, – сказал Эдуардо, указывая на экран.

– Похоже, сайт давно не обновлялся, – отозвался Томас, почесывая заросший щетиной подбородок. – А можно позвонить в министерство?

– Можно, конечно. Но сведения предоставляются самими общинами, так что от этого вряд ли будет толк. В конечном счете главное для всех зарегистрированных здесь организаций – это получить денежную поддержку от государства, – сказал Эдуардо. – Так что если они функционируют, то Якоб первый заинтересован в том, чтобы подать о себе сведения.

Томас настоял на том, чтобы позвонить в министерство и навести там справки. Эдуардо нашел на сайте номер телефона, и они позвонили. У него ушло четверть часа на то, чтобы пробиться к тому, кто способен ответить на этот вопрос.

– Очень сожалею, – сказала секретарша, подключившаяся по параллельному аппарату. – Но кроме этого адреса, никакого другого у нас нет.

– А как насчет телефона или электронного адреса?

– У нас нет ни того ни другого.

– Может быть, общины уже нет?

– Согласно нашим спискам, это не так. Но иногда бывает, что община прекращает существовать, а нам сообщают об этом только некоторое время спустя.

Поблагодарив за помощь, Эдуардо положил трубку.

– Негусто!

– Погоди, мне пришла в голову другая идея, – сказал Эдуардо, вставая. – Может быть, Кьель что-то знает.

– Кьель – это кто?

– Кьель у нас лучше всякого министерства. Он писал об «Отчем доме» и всей этой шумихе вокруг закрытия Дома молодежи. Занимался группой, которая отделилась от «Свидетелей Иеговы», а также писал об исламистской пропаганде в тюрьмах.

– Но мне совсем не надо, чтобы он написал об этом деле, – сказал Томас серьезно.

– Можешь не беспокоиться. Нужно еще очень постараться, чтобы Кьель сел за клавиатуру. Все останется в кругу семьи, – улыбнулся Эдуардо, похлопав Томаса по плечу.

Вскоре они уже стучались в кабинет, где работал Кьель. Его дверь находилась в самом дальнем конце редакции.

– Да, входите, – послышался скрипучий голос.

Они вошли в кабинет, который оказался еще меньше, чем у Эдуардо. В помещении висел густой туман. За загроможденным письменным столом сидел пожилой человек в клетчатой рубашке и красных сандалиях.

– Запах как на восточном базаре! – сказал Эдуардо. – Ты что, кальян тут куришь?

– Электронные сигареты, – ответил Кьель и закашлялся. – С яблочным вкусом.

– Хоть электронные, хоть еще какие, а Лона взбесится, если заглянет сюда и увидит такой дымище. – Эдуардо помахал рукой, отгоняя дым. – Ты же знаешь, у нас принято постановление, что курение запрещено.

– Это же только пар. А на решение этого собрания я наложил вето. Ты что, пришел для того, чтобы говорить мне всю эту ерунду, или ты по делу? – Кьель откинулся на спинку стула, и тот предательски заскрипел.

– Мы ищем информацию об одном религиозном движении. Секта, относится к пятидесятникам. «Избранники Божии». Тебе что-нибудь говорит это название?

– Избранники… Божии… М-да…

– Был однажды пожар на…

– На Амагере, – перебил Томаса Кьель. – Да, очень хорошо помню. Это случилось несколько лет назад. Ну и что там с ними такое?

– Мы никак не можем выяснить, куда они подевались. Ты не знаешь, чем тогда все закончилось?

– М-да, – произнес Кьель и скрестил на груди руки, затягиваясь своей сигаретой. – Да нет. Как будто закрылись после этого происшествия?

– Но ты не уверен?

– М-да… – Кьель почесал в затылке. – Вы проверили по министерскому списку?

– У них есть только старый адрес, и они не могли сказать наверняка, существует ли еще эта община.

Кьель кивнул и выпустил изо рта густое облако пара.

– Кажется, у меня что-то брезжит. Вспомнил! Я тогда подумывал написать о бывшем футболисте, который играл раньше в национальной сборной, он вступил в эту секту. Как там его звали: Ларс? Лассе? Леннарт?

– Ты говорил с ним?

– Нет. Оказалось, он уже вышел из общины. Так что это отпало. И было это еще до пожара.

– Как ты думаешь, они закрылись?

– М-да… Вполне возможно. Во всяком случае, в ту пору многие такие движения прекратили свое существование. «Отчий дом», например, и «Евангелист», если вспомнить самые известные. Распустились и растворились в небесной лазури. – Он со смехом воздел руки.

Они поблагодарили Кьеля за потраченное время и возвратились в кабинет Эдуардо.

– А как насчет Миккеля? – спросил Эдуардо. – Ты не можешь попросить его посмотреть в государственном реестре?

– Для этого они оба должны быть в розыске.

– Я имел в виду – неофициально.

– В этом случае надо бы иметь парочку CPR-номеров, а их нет, и не за что зацепиться. К тому же я в прошлый раз обещал ему, что больше не стану обращаться с подобными просьбами.

На самом деле Томас отнюдь не был в этом вопросе так щепетилен, но он не хотел рассказывать, что Миккель помогает ему в деле об убийстве Евы. Эта мысль напомнила ему о том, что Миккель все еще не выполнил обещания и не дал знать, когда наконец можно будет посмотреть вещи Каминского.

Эдуардо сел за письменный стол и снова принялся листать книжку Якоба Месмера.

– Влить человеку в глотку каустическую соду, должно быть, не так-то просто.

– Чего же тут сложного, если этим займутся несколько человек или если жертва лежит связанная, как это было с Лизой.

– Я в психологическом смысле.

Томас пожал плечами:

– Мне приходилось сталкиваться с довольно редкостными подлостями, чтобы еще чему-то удивляться, но тут я согласен: действительно, нужно быть психопатом, чтобы такое совершить.

Эдуардо положил книгу на стол. Томас взял ее и уже собрался было засунуть в карман своей куртки с капюшоном, как вдруг впервые обратил внимание на название издательства, напечатанное на титульном листе. Он скользнул по нему пальцем:

– «Гефсимания»! То же название, которое упоминал в своем отчете Беньямин, когда говорил, куда собирается их всех увезти Якоб!

– В Гефсиманском саду Иисус вместе с учениками молился накануне распятия.

Томас недоуменно взглянул на Эдуардо.

– Не делай такого удивленного лица. В детстве я посещал занятия в воскресной школе.

– Да что ты?

– Все испанские дети их посещают. Но почему ты вспомнил о Гефсимании?

– Одним из тех немногих слов, которых я добился от Лизы, кажется, было это.

– С чего бы она его вспомнила?

– Не имею представления, но она страшно разволновалась и твердила его не переставая.

– Думаешь, это как-то связано с издательством? – спросил Эдуардо, взглянув на книгу.

– Что-то подсказывает мне, что издательство принадлежит Якобу или общине. Ты можешь проверить, существует ли оно еще?

Эдуардо снова уселся за клавиатуру и попытался найти в «Гугле» издательство «Гефсимания», но ничего не добился.

– Можно проверить по реестру предприятий.

Отыскав нужный сайт, он набрал название «Гефсимания». На экране появился длинный список. Эдуардо придвинулся ближе и стал читать.

– Один и тот же круг собственников. В качестве владельцев всех этих предприятий указаны Якоб Месмер и еще две фамилии.

Томас обошел стол и тоже посмотрел на экран:

– Вот это да! Оказывается у «Избранников» больше фирм, чем у сайентологов!

– Куда до них Рону Хаббарду![30] – усмехнулся Эдуардо. – Кроме издательства, у них еще… организация по ремонту жилья, садоводство, фирма по уборке квартир и веб-бюро, которое, согласно объявлению, делает домашние сайты.

– Есть адреса этих предприятий?

– Минуточку, – сказал Эдуардо и кликнул первую ссылку. – Похоже, первое предприятие закрылось несколько лет назад.

– А что прочие?

– То же самое и с веб-бюро… и с фирмой по уборке квартир. – Он кликнул две следующие ссылки. – Издательство тоже прекратило свое существование. Они закрыли лавочку.

– Там как будто было еще садоводство? Как насчет него?

– Садоводство. – Эдуардо прочитал текст на экране. – Судя по всему, садоводство по-прежнему существует.

– Где оно находится? – спросил Томас, заглядывая в экран.

– На Лолланде. Записать тебе адрес и номер телефона?

– Да, пожалуйста! – ответил Томас.

Эдуардо переписал данные на желтый листок для заметок и передал Томасу записку:

– Что ты собираешься делать? Позвонишь им?

– Думаю, пока я с этим подожду.

– Неужели поедешь туда?

Томас отрицательно помотал головой, мысли его в этот момент напряженно работали.

– Ну что же тогда?

– Я не могу отделаться от мысли, что Фердинанд Месмер давно знает, где его сын.

Эдуардо откинулся на стуле и удивленно посмотрел на Томаса:

– Тогда зачем было затевать всю эту канитель?

– Ему нравится управлять людьми.

– Но разве не проще было сразу дать тебе адрес?

– Проще, конечно. Но Фердинанд Месмер не выбирает легких путей.

– Какой же у него мог быть мотив?

– Он хотел, чтобы я понял, что представляет собой его сын, прежде чем встречусь с ним.

– Но почему?

Томас покачал головой:

– Не имею представления. Может, для того, чтобы я не переметнулся на его сторону, как Беньямин. Может, по каким-то другим, скрытым причинам.

Эдуардо заметно занервничал:

– Слушай, Ворон! Как я тебе уже говорил – брось ты это дело!

– Поздно уже.

– Но что ты надумал предпринять?

– Побеседовать лично с дьяволом, – сухо ответил Томас, пряча книжку Якоба Месмера в карман.

36

Томас стоял, привалившись к бетонной колонне в подземном паркинге «Месмер ресурсиз». В подземелье, озаренном голубоватым светом бесчисленных светильников под потолком, царила приятная прохлада. Из динамиков над головой лилась успокоительная музыка, призванная внушать ложное ощущение безопасности и скрашивать пребывание в этом мрачноватом подземелье. Среди занятых машинами парковочных мест зияло одно пустое, на стене за ним висела табличка с фамилией Месмера. Судя по эксклюзивным автомобилям, дела у предприятия шли очень хорошо. Часа два назад дежурная в вестибюле сказала Томасу, что Фердинанд Месмер уехал в город, но обещал появиться на работе. На предложение подождать его Томас ответил вежливым отказом. Его больше устраивало встретиться в Месмером здесь, а не в кабинете. Подальше от охранницы Катрины.

Томас прождал еще полчаса, прежде чем послышался шум подъезжающего автомобиля. Фары большого «мерседеса» S-класса с басовито урчащим двенадцатицилиндровым мотором двумя прожекторными лучами пробежали по центральному проезду. За рулем сидел Фердинанд Месмер. Подъехав к месту парковки, он ловко завел машину на стоянку. Томас перешел через центральный проход и, когда Месмер выходил из машины, уже стоял возле багажника.

– Хороший автомобиль! – сказал Томас.

Фердинанд Месмер вздрогнул и, оборачиваясь на его голос, закрыл машину электронным ключом.

– Я ждал, когда от вас будут новости, – произнес он.

Было заметно, что он делает над собой усилие, чтобы справиться с неожиданной ситуацией.

– Почему вы сразу не дали мне адрес Якоба?

– Может быть, лучше поднимемся ко мне в кабинет?

– Вы знали, как тяжело пострадала Лиза Браск? Вы ее видели?

– Лиза Браск? Та женщина, о которой говорится в отчете Беньямина?

– Перестаньте притворяться! Вы прекрасно знаете, о ком я говорю.

– А я и не отрицаю. Говорят, что ее мозг еще жив. – Положив портфель на багажник «мерседеса», он продолжал: – Я знаю, что она изуродована и находится в психиатрической клинике.

– А как насчет исчезнувшего Беньямина Клаусена? Что с ним случилось, вам тоже известно?

– Мы… Некоторое время после того, как он выполнил поручение, мы занимались его поисками.

– То есть вы хотите сказать, после того как он вступил в общину Якоба и вместо отчетов стал присылать вам дифирамбы во славу Господа?

– Да, я тревожился за него, и были начаты розыски.

– Я знаю, что Катрина побывала в его бывшем детективном бюро. Так она узнала, куда он переехал?

– Боюсь, что его следы оборвались.

– Почему вы с самого начала остановили свой выбор на Беньямине?

Фердинанд Месмер развел руками:

– Кажется, его детективное бюро первым стояло в телефонном справочнике.

– Беспардонная ложь! Вы тщательно выбирали, прежде чем его пригласить, так же как и меня, чтобы отправить по его следу.

– И что вы хотите этим сказать?

– Вы знали его биографию. Наверняка вам было известно, что он вырос в религиозной семье. Он поэтому показался вам подходящим кандидатом?

Фердинанд Месмер прищурился:

– Вы оказались лучшим детективом, чем я предполагал. Признаюсь, я отчасти знал историю Беньямина и подумал, она послужит ему хорошим подспорьем для серьезного расследования.

– То есть для работы под прикрытием?

Фердинанд Месмер кивнул:

– К сожалению, я просчитался, так как не подумал, что он вновь клюнет на эту удочку. Очевидно, мой сын умеет говорить очень убедительно.

– И Беньямин все еще у Якоба?

– Я знаю об этом не больше, чем вы. Судя по всему, да.

– Если только с ним не случилось чего-то похуже, чем с Лизой.

Фердинанд Месмер отвел глаза и наклонился, чтобы забрать из машины свой портфель.

– Что вы знаете про пожар на Бельгиенсгаде? – спросил Томас, кивая на обожженную руку Месмера.

Фердинанд Месмер усмехнулся:

– Только то, что тогда сообщалось в газетах. Неужели вы думаете, что это имеет ко мне какое-то отношение? – С этими словами он протянул искалеченную руку к Томасу. В тусклом свете подвала она выглядела еще страшнее, чем-то напоминая копыто. – Уверяю вас, это старая травма, – усмехнулся Месмер. – Хотите задать еще какие-нибудь вопросы?

– Я только начал. Как обстоит дело с печатными изданиями вашего сына?

– Полагаю, вы имеете в виду работы, не связанные с месмограммой?

– Совершенно верно.

– Я был неприятно поражен, когда узнал про его пособие по экзорцизму. Такая дичь! Это стало одной из причин, почему я был вынужден поинтересоваться тем, что творится в его секте. Чем он там занимается.

– А как насчет других предприятий, совладельцем которых он является? Ими вы тоже интересовались?

– Разумеется. Принимая во внимание, что большинство работников трудилось на них бесплатно, а весь доход шел «Избранникам Божиим», можно только удивляться, что все они обанкротились и закрылись. Показательный пример того, что значат дурные слухи.

– А садоводство? Ведь оно, насколько я знаю, продолжает работать?

Фердинанд Месмер тяжело вздохнул:

– «Из земли ты вышел и в землю уйдешь».

– Это что – шутка?

– Скорее уж иронический комментарий. Они выращивают на продажу шампиньоны.

– Действительно?

Он кивнул.

Томас облокотился на «мерседес»:

– Если вы все это знали, отчего же просто не отправили на Лолланд Катрину с этим контрактом?

– Потому что мне важно установить, не является ли мой сын совершенно невменяемым.

– А она не могла это установить?

– Я хотел, чтобы это был кто-то посторонний, чтобы он посмотрел на ситуацию свежим взглядом. Кто-нибудь с вашими способностями.

– Если вы подозреваете своего сына или кого-то из его окружения в незаконных действиях, то нужно было просто обратиться с этим в полицию.

– Вы сами знаете, что возможности полиции очень ограниченны.

– Неужели? Мне кажется, что вы не сделали этого единственно для того, чтобы избежать огласки и кривотолков, которые в конечном счете воспрепятствовали бы столь желанному слиянию.

– У вас обо мне превратное суждение. Я никого не хочу покрывать, даже своего сына, если окажется, что он причастен к исчезновению Беньямина, несчастному случаю с Лизой или к другим подобным вещам. Потому я и обратился к вам, Томас. Чтобы вывести все на свет божий.

– И заполучить подпись под контрактом.

– Да, и это тоже.

– Но с какой стати Якоб будет это подписывать, если он так настроен против вас и собственного прошлого?

– Потому что Якобу нужны деньги. Имение, в котором он живет, погрязло в долгах. Производственный процесс, насколько мне известно, приостановился. Если он хочет сохранить остатки своей общины, этот контракт придется ему очень кстати. Божественное вмешательство, – добавил он ироническим тоном.

Томас поднялся во весь рост, оттолкнувшись от «мерседеса»:

– И вы, я полагаю, выходите победителем.

– Я уже потерпел поражение. Я сам упрекаю себя за то, что все зашло так далеко. Что не сумел стать ему по-настоящему хорошим отцом. У него было нелегкое детство. И нелегкая юность. Я во многом раскаиваюсь.

– Поберегите эти признания для кого-нибудь, кто расположен их слушать.

Месмер пожал плечами:

– Я не жду от вас понимания или сочувствия. То и другое имеет второстепенное значение. Так я могу рассчитывать, что вы продолжите работу?

Томас не ответил. Ему надоело слушать старика, и он повернулся, чтобы уйти.

– Так могу? – крикнул ему вслед Фердинанд Месмер так громко, что эхо прокатилось по всей подземной стоянке, в которой продолжала звучать музыка.

37

Хотя была уже полночь, жара еще не спáла. Томас сидел с Эдуардо на палубе кеча. Болтая ногами в воде, они пили пиво. Из ближайших пивных доносились громкие голоса и хохот посетителей, которые отдыхали, расположившись на улице поближе к воде. Томас рассказал Эдуардо о встрече с Фердинандом Месмером и признался, что с каждым разом все меньше ему доверяет. Несмотря на то, что Месмер, казалось бы, сообщает ему все больше сведений.

– Он такой манипулятор, каких я до сих пор не встречал. Создается впечатление, что он выдает тебе кусочек правды только для того, чтобы выстраивать на ее основе еще бóльшую ложь. – Томас приложился к бутылке.

– Но зачем же тогда туда ехать? Почему не предоставить ему самому или Катрине передать Якобу этот чертов контракт?

– Потому что я должен выяснить, кто виноват в том, что случилось с Лизой.

Эдуардо отвел глаза и смотрел на воду.

– По-моему, тебе надо от этого отказаться. Лучше бы ты не ездил туда!

Томас взглянул на Эдуардо. У того был опечаленный вид. Томас дружески толкнул его в бок:

– Неужели ты за меня так волнуешься?

– У меня нехорошее предчувствие.

– Я еду на Лолланд. Самая большая опасность, которая меня подстерегает, – это помереть со скуки, еще не успев добраться до шампиньонной фермы. Надо же такое придумать – разводить шампиньоны!

– И все-таки, – произнес Эдуардо, пожав плечами. Выражение лица у него по-прежнему было похоронным.

– Давай уже рассказывай, чего там у тебя?

Эдуардо перевел на него взгляд:

– Когда ты ушел, ко мне заходил Кьель.

– Это тот, что в красных сандалиях и с кальяном?

– С электронными сигаретами, но это один черт. Я рассказал о ферме, которую мы нашли по Интернету, и он тогда вспомнил историю, услышанную когда-то от одного коллеги.

– И что за история?

– Когда приток новых членов в общину «Избранников Божиих» был на пике, там находился лагерь по переучиванию новичков. Нет, не по переучиванию, а по перевоспитанию! Именно это слово он употребил. Точно как в Гулаге или трудовом лагере.

– О’кей. И кого же отправляли в этот лагерь?

– Тех членов общины, которые высказывали критические замечания или недостаточно жертвовали в пользу движения. Иногда людей, которые, пройдя курс обучения, не смогли за него расплатиться. Кьель говорит, что Якоб Месмер следовал примеру ОРП[31] – так называемых реабилитационных, а на самом деле трудовых лагерей сайентологов.

– Не знаю, что это такое. Но почему эти люди просто не отказывались туда ехать?

– Потому что выбор был невелик: либо лагерь, либо исключение из общины.

– И Кьель что-нибудь знал об их участи?

– Тяжелая работа и изучение Библии. Кьель говорил, что покинувший общину человек рассказал, что все ходили там в рабочих комбинезонах разного цвета и содержались в полной изоляции от остального мира. Нарушители правил даже подвергались телесным наказаниям.

– А как дело обстоит теперь, когда у них все разваливается?

– Об этом Кьель не говорил, но кто знает, что там сейчас творится? К лучшему уж точно ничего не изменилось.

Осушив свою бутылку, Томас поднялся:

– Похоже, сегодня утром я узнал много нового.

– Так ты поехал?

– Ага. – Он убрал бутылку в кокпит. – Спасибо за пиво.

Выйдя на причал, Томас направился к «Бьянке».

Ему показалось странным, что Мёффе не встречает его на палубе. Слезая на борт, он позвал пса. И тут услышал знакомое чавканье и увидел собаку. Рядом стоял человек и скармливал бульдогу собачье печенье.

– Сторож из него неважный, – сказала Катрина.

– Я же не натравливал его на тебя, – ответил Томас, подходя ближе.

Улыбаясь, она отерла руки о свой черный топик.

– По-моему, он меня признал.

– И давно ты тут дожидаешься?

– Тебя интересует, что я слышала из ваших разговоров с приятелем?

– Можно и так сформулировать.

– Достаточно. Хорошо, что я не выписываю его газету.

– Я и не знал, что ты вообще читаешь газеты.

– А я не знала, что тебя так легко запугать.

– Значит, ты плохо слушала. Не хватало только, чтобы я испугался какой-то секты фанатиков! Так зачем ты явилась?

– Была тут поблизости, вот и заглянула.

– Опять работаешь сверхурочно!

– Кто сказал, что я на работе? – Она кинула на него вызывающий взгляд. И шагнула ближе. Он почувствовал запах ее парфюма и пота.

– Кто ты такая? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Я – человек, который смотрит за тем, чтобы все было как надо.

– И только?

– Обыкновенно этого более чем достаточно. Неожиданно она обняла его за шею и прижалась всем телом.

– Где ты служила раньше? В каком подразделении?

Она поцеловала его, и он ответил на поцелуй. Укусил ее за нижнюю губу и язык.

– Хочешь сказать, что мы с тобой члены одной секты? – улыбнулась она.

– И какая же это секта? – спросил он, увлекая ее к открытой двери в каюту.

– Синерубашечников. Какая же еще!

Улыбаясь, он быстро стащил с себя через голову футболку. Теперь он стоял перед ней голый по пояс.

– Что-то больно уж много на тебе одежды!

Взяв за руку, он повел ее в каюту, там они стали торопливо расстегивать ремни и молнии. Она скинула с себя топик, а он помог с остальным и подтолкнул к койке:

– Ты слишком маленькая для того, чтобы служить в личной охране, так что думаю, ты раньше была агентом в разведывательном отделе. Я прав?

Он лег на нее сверху и принялся ласкать ее теплое и упругое, тренированное тело.

– Я не говорю о прошлом, – ответила она, привлекая его к себе, и, жадно целуя, развела ноги. – Для меня существует только настоящее и отчасти будущее – что оно принесет.

Он овладел ею, двигаясь почти в такт с покачиванием яхты.

Потом они молча лежали, глядя в ночное небо, кусок которого виден был через открытый люк в потолке. Вокруг стояла тишина. Казалось, город наконец затих и угомонился.

– Так что же готовит будущее?

– Какое? – спросила она, повернувшись к нему лицом.

– Ты сказала, что тебе интересно, что принесет будущее.

– Я сказала – «отчасти».

– Ну и что ты там видишь?

Она приподнялась с подушки и стала гладить его грудь:

– Дело не в том, чтобы видеть. Главное – встретить его подготовленной. Принять все, что бы оно ни принесло.

– Философские рассуждения.

– Обыкновенный здравый смысл.

Похлопав его по груди, она встала с постели.

Томас глядел на нее, пока она собирала с пола свою одежду. В лунном свете она была красива, но он уже знал, что утром пожалеет о случившемся. Угрызения совести перед женщиной, которая давно умерла. Они придут, и это было так же неизбежно, как «аминь» в церкви.

– То, что было сейчас, это Месмер придумал?

– Ты меня плохо знаешь. – Она надела брюки и топик. – Скорее, это дала о себе знать моя дурная привычка.

– И в чем же она состоит?

– Влюбляться невпопад и попадать впросак. – Она надела туфли, затем послала ему воздушный поцелуй. – Береги себя, Ворон!

Она повернулась и выскользнула из каюты. Он лежал, слушая ее удаляющиеся шаги по набережной, – постепенно они стихли.

«Попасть впросак» было, пожалуй, подходящим выражением для того, что только что случилось. Это он не раз испытал на себе, когда вдруг одолевало желание. Она так и не открыла ему, откуда она такая взялась. И это делало ее еще привлекательнее.

38

– И куда ты собрался? – спросила Виктория, укоризненно глядя на Томаса.

Томас откусил кусочек от булочки с корицей, – пакет с булочками он принес в качестве неизменной дани, поскольку ему надо было попросить Викторию об очередном одолжении.

– На Лолланд, – ответил он с набитым ртом.

Виктория присела на край прилавка и подтянула на коленях твидовые брюки, чтобы не помять складку.

– Слушай, там же тоска смертная, жители этого острова – все между собой родственники.

Улыбнувшись, она достала из разорванного пакета очередную булочку.

– Я думал, что ты недолюбливаешь только шведов и немцев, не знал, что у тебя такое же предубеждение против провинциальных жителей.

– Это не предубеждение, а опыт, пришедший с годами. Я не исключаю, что на южных островах встречаются и очень славные люди, только мне они не попадались.

– Разреши поинтересоваться, когда это ты в последний раз выезжала за пределы большого Копенгагена?

Она бросила на него возмущенный взгляд:

– Я очень часто выезжаю из города, чтобы купить книги, но не скрою, я не люблю дальние поездки, тем более если речь идет о местах, где живут люди, которые ничего не видели, кроме свекольного поля. И зачем тебе, скажи на милость, понадобилось туда ехать?

– Так. Проверить кое-что, – бросил он небрежно в ответ. Он не хотел рассказывать ей о том, что ему поручено отвезти туда какой-то контракт. – Я думаю, что Беньямин находится там, среди последователей Якоба Месмера.

– Ты едешь к этому экзорцисту?

Он кивнул.

– Ни к чему хорошему это не приведет. – Она по привычке обмакнула булочку в кофе и откусила размоченный кусочек. – Так что ты хотел у меня попросить? Карту дорог?

– Да, пожалуйста, если у тебя найдется. Но не только это…

– И что еще? По-моему, у меня нет других его книг. Кстати, ты так и не взял у меня те, в которых написано о месмограмме, или как там ее…

– Книг мне больше не надо.

– А что же тогда?

Томас пригубил кофе.

– Денег ты от меня не получишь.

– И деньги твои меня не интересуют.

– Так что же тебе нужно?

– Машина, – сказал он, отводя взгляд.

Виктория отставила чашку и изумленно на него посмотрела:

– Ты хочешь взять мою Вильму?

– Я не знал, что у нее есть имя. Но да. Ты позволишь?

– Неужели ты не можешь попросить машину у этого Месмера?

– Нет, к сожалению, не могу.

– Ну, тогда почему бы не попросить у Ломана его «ауди»? Ты же на ней катался все лето.

– Да, но тогда я работал на Ломана. – Томасу не хотелось вдаваться в подробности и объяснять, что он до сих пор не заплатил за разбитое лобовое стекло, которое расколошматил рокер Карстен. – Меня бы это очень выручило.

– Неужели нет общественного транспорта, на котором ты мог бы доехать?

– Имение находится далеко на отшибе. Я буду очень бережно обращаться с твоей машиной… с Вильмой. К вечеру вернусь. Еще засветло.

Она глядела на него так, словно перед ней сумасшедший.

– Я не могу позволить, чтобы в машине сидел Мёффе: у него лезет шерсть и он все обслюнявит.

Томас открыл было рот, чтобы сказать, что Мёффе не линяет и слюни у него не текут, но решил не затевать лишних споров.

– Ты можешь быть совершенно спокойна. Мёффе останется дома с Эдуардо.

Порывшись в брючном кармане, Виктория достала оттуда ключ, прикрепленный на колечко с большой серебряной буквой «В».

– Ладно, так и быть, один раз я тебя выручу, но учти: если она вернется хотя бы с одной царапинкой, считай – мы с тобой навеки враги. Навеки, Ворон! Согласен на такое условие?

Он тут же выхватил ключ у нее из руки.

Спустя десять минут Томас уже сидел за рулем красного «Вольво-Дуэт Р210», выпуска 1966 года. Виктория стояла рядом и, засунув голову в боковое окно, наблюдала за тем, как он пытается сдвинуться с места. В коробке передач что-то щелкнуло, когда ему наконец удалось найти первую скорость.

– Смотри, чтобы не больше восьмидесяти километров в час, и следи за температурным датчиком. Температура не должна подниматься выше восьмидесяти пяти градусов. И никаких проселочных дорог, чтобы ее не побило камешками!

– Я буду за всем следить, – сказал Томас, нажимая педаль газа. – Увидимся вечером!

– Отпусти ручной тормоз! – крикнула она ему в ухо так громко, что он едва не оглох.

Он отпустил ручной тормоз, и машина покатила вдоль Дроннингенсгаде к перекрестку на Торвегаде. В зеркало заднего вида Томас заметил, что Виктория смотрит ему вслед, не отрывая взгляда, и порадовался, что она не видит его лица.

39

Старенький автомобильный радиоприемник «блаупункт» ловил то одну станцию, то другую в то время, как Томас ехал по дороге Е47 в южном направлении в сторону Лолланда. Из динамиков вместо музыки в основном доносился шум помех, но к югу от Престе вдруг ясно донесся голос Джонни Кэша[32], исполнявшего «Walk the Line»[33], и Томас прибавил звук. Выбравшись на трассу, он ехал со скоростью сто километров в час. Этого было достаточно, чтобы его не обгоняли грузовики, но в то же время значительно превышало ту скорость, на которой велела ехать Виктория. Ее «вольво», казалось, легко справлялся с заданным темпом, и Томас следил за датчиком температуры. Хотя машина работала шумно и выпускала вонючие выхлопные газы, вести ее было одно удовольствие, потому что другие участники движения явно восхищались ее видом и, поравнявшись с ним, выразительно поднимали вверх большой палец.

Спустя двадцать минут Томас переехал через Кальве-Стрём[34], и, когда он въехал на первый мост к острову Фарё, впереди открылся вид на море и остров Маснеде, окруженный мерцающим знойным маревом. Когда-то они с Евой мечтали совершить на «Бьянке» плавание к многочисленным островкам, окружающим остров Фюн, чтобы посетить все маленькие гавани, скрытые в глубине морских бухт. Если точнее, то идея эта пришла в голову Еве, когда она увидела небольшие «грушевые шхуны», стоявшие на якоре в Нюхавне, хозяева которых продавали прохожим свежие фрукты, привезенные с Фейе. Еве захотелось самой съездить на острова, чтобы прямо на месте купить яблок. Но и эту мечту, подобно многим другим, они так и не успели осуществить. Томас подумал, что когда он получит от Фердинанда Месмера свой гонорар, то сможет наконец отремонтировать мотор «Бьянки» и тогда съездит за Евиными яблоками. Ему захотелось сделать это в память о ней.

Пока он ехал через Фальстер, небо начало хмуриться. Открыв боковое стекло, он ощутил стоявшую в воздухе духоту и подумал, что скоро, наверное, разразится гроза. Если все сложится удачно, то он будет у Якоба Месмера уже через полчаса. Когда он нырнул в Гульдборгссундский тоннель между Фальстером и Лолландом, радиосигнал пропал, сменившись густым монотонным гудением. Ему почудился какой-то нехороший звук, как будто что-то стучит в моторе, и Томас автоматически сбавил скорость. Однако датчики на приборной доске показывали, что давление масла и температура в норме, и значит, все было в полном порядке.

В следующий миг он уже оказался на Лолланде, а вдалеке, как нарочно, послышались первые раскаты грома. Перед отъездом он даже не поинтересовался прогнозом погоды, считая, что все время так и будет стоять сушь. И сейчас его не радовала мысль о том, что обратный путь придется проделать на стареньком «вольво» в темноте под проливным дождем. И тут мотор вдруг издал громкий хлопок, одновременно из радиатора повалил белый дым, застилая ему обзор. Томас инстинктивно нажал на тормоз, и машину тотчас занесло. Он отпустил педаль, крутанул руль в противоположную сторону, и машина выехала на встречную полосу. Он отчаянно стал крутить руль, чтобы развернуть Вильму в правильном направлении, но в результате она съехала к правой обочине. В следующую секунду машина была в кювете, и, когда она туда бухнулась, он ударился головой о руль.

Томас схватился за лоб и увидел на руке кровь. Ошеломленный, он плечом открыл дверь и вывалился наружу. Радиатор все еще дымился, и слышно было, как в мотоблоке что-то зловеще потрескивает.

– Этого не может быть, черт возьми! – пробормотал Томас.

Медленно выкарабкавшись из канавы, он сел на край обочины и посмотрел на лежащую внизу машину. К счастью, она свалилась довольно удачно, так что только немного погнулся передний бампер. Но Томас с ужасом думал о моторе. Нечего было и пытаться заводить машину: даже если она осталась на ходу, ему все равно своими силами не вытащить ее из кювета. Он посмотрел вдаль, на пустынное шоссе, которое медленно темнело у него на глазах от начавшегося дождя, от дороги потянуло характерным запахом асфальта. Пришлось вызвать эвакуатор, чтобы вытащить «вольво», в худшем случае машину предстояло отправить в мастерскую. Оставалось только надеяться, что повреждения окажутся не слишком серьезными и ему не придется сообщать Виктории об аварии.

Томасу пришлось прождать грузовик три часа, и он провел их, спрятавшись от дождя в багажном отделении «вольво». Выбравшись из задней двери, он увидел, что за ним приехал местный перевозчик, занимавшийся также буксировкой пострадавших машин. «Когда на дороге заглох мотор, Кузнеца на помощь зови, шофер!» – было написано на видавшей виды двери водительской кабины.

– Что же ты, без тормозов, что ли, ездишь? – спросил одетый в черное хозяин грузовика, похожий на добродушного байкера.

– Да я тормозил, но вот – занесло. Что-то там треснуло, и дым столбом!

– Что поделаешь! Со всяким может случиться.

– Похоже, ты уже догадался, что там не так? – с надеждой спросил Томас.

– Не имею понятия, я только буксировкой занимаюсь, – ответил шофер, надевая рабочие рукавицы. – Но мы можем отбуксировать тебя в мастерскую. Машина-то хороша. – Он вытянул трос с крюком, прицепил машину Томаса к лебедке и с первой попытки вытащил ее из кювета.

Когда машина оказалась снова на дороге, Томас попробовал завести мотор. Тот застучал так, словно сейчас выплюнет все поршни и они вылетят вместе с выхлопом. Услышав это, Томас поспешно выключил мотор.

– Дай лучше специалисту на него посмотреть. Мой брат неплохо разбирается в таких штуках.

– Главное, чтобы поскорей сделал.

В развалюхе, служившей мастерской, стоял резкий запах старого дизельного масла, а вокруг ямы, над которой была установлена на платформе подъемника Вильма, громоздилась целая свалка деталей от разобранных на запчасти старых моторов и коробок передач.

Брат-близнец шофера склонился над раскрытым радиатором, заглядывая в нутро Вильмы. Рядом переминался с ноги на ногу Томас, нетерпеливо поглядывая на часы своего айфона. Если машину починят, то он, несмотря на задержку, еще успеет к Якобу Месмеру, чья ферма находилась всего в нескольких километрах от мастерской.

– Ну как? Починишь?

Механик что-то буркнул, продолжая копаться в моторе.

– Для меня это очень важно, хорошо бы управиться до вечера.

Прошло несколько минут, прежде чем мастер выбрался из-под капота и обратил на Томаса скучающий взгляд:

– Понятное дело, до Копенгагена отсюда путь неблизкий.

– Ну да, – согласился Томас, кусая губы. – Так ты можешь ее починить?

– Что же ты за датчиком температуры не следил? За ним нужен глаз да глаз, такой старый автомобиль… Тут же все на честном слове держится.

– Да следил я за ним, следил! Каждые десять минут смотрел и скорость держал около восьмидесяти. Ну разве что совсем немножко превысил.

– Следил, говоришь. Что же оно, само собой загорелось, что ли?

Томас проглотил комок:

– Так что он – совсем сгорел?

Механик отер руки о комбинезон:

– Не совсем, но радиатору досталось.

– О’кей. Запасной-то у тебя найдется на складе? Я сколько угодно заплачу, лишь бы ты починил.

– На складе? – повторил механик с усмешкой. – Таких теперь не производят.

– Не производят. Так как же тогда?

– Надо будет связаться с одним человеком в Накскове, который занимается разборкой старых машин. Может, у него и найдется что-нибудь подходящее. Но это только завтра.

– Завтра? Но я… Мне машина нужна сегодня.

– Все так говорят.

– Ну правда, неужели ты не можешь позвонить?

– Могу, конечно. Только все уже ушли по домам. Что толку звонить! Надо было смотреть, как там с водой, вот и не попал бы в такую историю. Но нет худа без добра: в другой раз зато будешь помнить. Если скажешь мне свой телефон, я позвоню, когда что-нибудь узнаю.

Томас в изнеможении прислонился к стене. Над ним висела Саманта Фокс, смотревшая на него с пожелтевшего календаря середины восьмидесятых. Он дал механику номер своего мобильного телефона.

– Есть ли тут поблизости гостиница?

– Спроси в «B&B» на этой улице. Но они принимают оплату только наличными.

Томас вышел из распахнутых ворот мастерской и с мобильником в одной руке и конвертом в другой побрел по главной улице Сёллестеда. Дождь перестал, и сквозь черные тучи проглядывали последние лучи заходящего солнца. Вдалеке все еще слышались глухие раскаты грома. Он отправил Виктории эсэмэску, извинившись, что сегодня не может вернуть ей машину: дело затянулось и ему пришлось тут заночевать. Через минуту раздался ее ответный звонок, но Томас решил не отвечать. Врать в эсэмэске и то было нелегко.

40

Томас добрел до «B&B». Гостиница находилась в самом конце улицы. Он зашел во двор, в котором стоял большой грузовик, и направился к крыльцу. В ответ на стук за дверью залаяла собака. На порог вышел долговязый мужчина и остановился, загораживая ногой проем, чтобы не выскочила овчарка.

– Да?

– Я ищу, где бы мне переночевать. У вас найдется место?

Мужчина смерил его взглядом:

– Мы обычно принимаем только знакомых.

– Я могу заплатить вперед.

– Ладно. Ты один?

Томас повернулся назад, показывая, что с ним никого нет, и улыбнулся хозяину:

– Только я. У меня сломалась машина, я оставил ее тут, в мастерской…

Хозяин не дал ему договорить:

– Ну что ж. Надо помогать ближнему. Место! – прикрикнул он на собаку и пихнул ее в дом коленом. Собака поплелась в глубину прихожей.

Хозяин отвел Томаса к пристройке за домом и показал ему комнатушку, которая сдавалась постояльцам. Обстановка состояла из двух односпальных кроватей и задвинутого в угол кресла. Несмотря на приоткрытое окно, попахивало плесенью. Осмотрев комнату, они вернулись в коридор, и там хозяин показал Томасу общую ванную.

– Ну, вот ты видел, как тут и что.

– Все, что требуется. Сколько с меня?

– Двести за ночь. Рассчитаешься, когда будешь уезжать.

Хозяин дал Томасу ключ.

– Поесть бы, если можно.

– Можно. Утром. Это же «B&B», постель и завтрак.

– Понял, – сказал Томас, кивнув на прощание хозяину.

Когда тот ушел, Томас пошире открыл окно. За окном расстилались поля, среди высокой пшеницы работало два комбайна. Если продержится сухая погода, они наверняка будут работать до утра, так что выспаться не удастся. В животе у него урчало от голода, и он подумал, что даже в этом малюсеньком городке должно отыскаться какое-нибудь местечко, где можно заморить червячка и выпить холодного пива. Повернувшись к кровати, он засунул конверт под матрас. Нельзя сказать, что он спрятал его очень надежно, но, с другой стороны, трудно было вообразить, что кому-то вздумается без него сюда лезть и обыскивать комнату.

На другом конце городка находился «Сёллестедский паб», во дворе перед ним были расставлены столы и скамейки, за которыми при свете цветных фонариков ужинали люди. От гриля возле бара разносился аппетитный запах жареного мяса, молодые парни в бейсбольных кепках и одинаковых фартуках поворачивали над огнем колбаски и гамбургеры. Томас присел за один из длинных столов, за которым уже сидело несколько местных жителей. Отправляясь к бару за пивом, он предложил трем соседям по столу выпить вместе с ним. Когда он вернулся с пивом, они выпили за его здоровье и разговорились с новым знакомцем. Все трое были здешние, двое собирались после ужина в поле на жатву, а третий, оказавшийся шофером-дальнобойщиком, сказал, что завтра отправляется во Францию.

– По твоему произношению слышно, что ты не здешний. Так какими судьбами тебя занесло на Фюнские острова? – спросил шофер, которого звали Арне.

– Приглядываюсь, какие дома продаются, – ответил Томас, не желая никого посвящать в свои дела. – Но у меня сломалась машина.

– Значит, собираешься сюда переехать, – кивнув, сказал Арне. – Чаще бывает наоборот. Наверное, скоро тут лавочка вообще закроется. Молодежь уезжает учиться и больше не возвращается. – Сняв зеленую кепку с надписью «John Deer», он провел рукой по редким волосам. – Говорят, это прогресс, – печально заметил он и снова надел кепку.

– А я вот слыхал, что какие-то копенгагенцы купили тут поблизости имение. Года два назад или больше.

Все трое обернулись к нему, и каждый покачал головой:

– В Сёллеседе? Что-то не слыхал. А где именно?

– Может, я и ошибся, – сказал Томас и отпил глоток пива. – Может, и не здесь. Но они точно разводят шампиньоны. Какое-то религиозное движение, кажется. – Он пожал плечами.

– Так ты это о секте?

Томас кивнул:

– Да. Вроде бы это какая-то христианская община.

– Они живут подальше от города, в Даннемаре. – Крепкий мужчина напротив Томаса потыкал большим пальцем себе через плечо. – Не очень далеко отсюда.

– Да, верно. Они по-прежнему там?

Арне кивнул:

– По-моему, да, но держатся особняком. Я иногда их встречаю, когда они приезжают в магазин. Если хочешь знать мое мнение, вид у них несчастный.

– Чем же он несчастный?

– Как будто они недоедают. Болезненный. Были бы скотиной, их бы давно отправили на бойню.

Мужчины за столом засмеялись – все, кроме Томаса.

– И в хозяйствовании, похоже, у них дело не шибко ладится. Так я думаю, – сказал Арне.

– Это точно, тут одной набожностью сыт не будешь. Тут надо вкалывать, не жалея сил. Кстати, работа не ждет, – сказал здоровяк, взглянув на вечереющее небо, – посидели, пора назад, в поле. – Он встал со скамейки, его товарищ тоже.

Попрощавшись с Томасом и Арне, оба удалились.

Арне тоже захотел угостить Томаса пивом и сам пошел за ним в бар. Томас огляделся вокруг и увидел, что народу за столами прибавилось и там шел живой разговор. Дружеская атмосфера напомнила ему «Морскую выдру». Можно подумать, что в каждом городе, где бы он ни находился, всегда есть свой водопой, куда все тянутся, чтобы отдохнуть.

– Я слышал, как вы тут толковали, – сказал один пьяненький мужичок. Он подошел и, покачиваясь, стал перед Томасом с бутылкой в руке. – Говорили про этих, про фермеров.

– Вот как? И что же ты слышал? – улыбнулся ему Томас.

– Они… Психи они долбаные. У меня сестра сходила к ним на богослужение. Дурдом, скажу я тебе! Они… – Мужичок чуть не рухнул и удержался, схватившись за Томаса. – Они не Богу молятся, понимаешь?

– Нет, что-то не очень.

Мужичок, всей тяжестью налегая на плечо Томаса, посмотрел на него мутным взглядом:

– Они служат дьяволу. Люциферу они молятся, понимаешь?

Тут вернулся с пивом Арне. Он взял мужичка за шиворот и оттащил от Томаса:

– Слушай, Оле-балабол, пора тебе домой!

– Да-да, – забормотал тот и попятился, кое-как удержавшись на ногах. – Уже иду. Дал бы мне пивка!

– А ну домой! – рявкнул Арне.

– Запомни мои слова, – сказал Оле Томасу. – Самому дьяволу!

Арне сел рядом с Томасом и подвинул к нему пиво:

– Не обращай на него внимания. Оле-балабол за последние двадцать лет прокурил и пропил последние нейроны, какие еще оставались в его мозгах, а так он довольно безобидный пьянчужка.

Томас кивнул, провожая глазами Оле, который потащился прочь на заплетающихся ногах. Ему вспомнилась поговорка, что правду можно услышать только от детей или от человека, который пьян.

41

Томас проснулся на неудобной кровати с чересчур мягким матрасом и стал спросонья озираться. Он не сразу сообразил, что находится не на борту «Бьянки», а в чужой комнате, куда его пустили переночевать. Сквозь тонкие занавески светило солнце, и, несмотря на ранний час, было уже довольно душно. Его разбудил шум комбайна за окном. Должно быть, комбайн работал всю ночь, так как, возвращаясь в темноте из пивной, он тоже слышал, как тот ездит взад и вперед по полю. Томас встал и пошел к окну, чтобы раздвинуть занавески и, открыв ставни, впустить в комнату свежий воздух. Посмотрев в окно, он увидел, как комбайн и синий грузовик едут, направляясь к дальнему концу поля. Работники убрали почти всю пшеницу, на жнивье осталась короткая стерня, озаренная теплыми лучами утреннего солнца.

Спустя десять минут Томас уже шел через двор; проходя мимо, он заметил, что хозяин смотрит на него из окна главного дома. Томас решил обойтись без завтрака в «B&B» и, не дожидаясь, пока починят машину, поскорей выполнить поручение и пешком сходить на ферму Якоба Месмера, расположенную километрах в пяти-шести от Сёллестеда.

Заглянув в булочную на главной улице, он попросил стоявшую за прилавком девушку-таиландку приготовить пару бутербродов с маслом и сыром. Захватив с собой завтрак, он вышел на дорогу к Накскову, которая должна была привести его к ферме, и поел на ходу. Отойдя от города и очутившись на безлюдной дороге, он не мог не залюбоваться видом пшеничных полей. По ним пробегали тени облаков, а высокие колосья колыхались, как волны морские.

Прошагав еще сорок минут, он приблизился к побеленной каменной ограде, которая тянулась между дубами. Над высокими воротами нарядной вязью была сделана черная надпись: «Гефсимания», а под ней – цитата из Псалтыри: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня».

Томас нажал на кнопку переговорного устройства с маленькой видеокамерой наверху и позвонил. На звонок никто не отвечал, он сделал еще несколько попыток, но безуспешно. Отойдя от ворот, он направился вдоль каменной стены, которая тянулась, уходя в поле. Хотя рядом поднимались высокие колосья, он все же мог видеть, что стена шла вдоль межи, огораживая усадьбу «Гефсимания». Сверху стена была увенчана мотками колючей проволоки, а за стеной Томас обнаружил установленную среди высоких деревьев видеокамеру. Ему невольно подумалось: для чего поставлены эти мощные заслоны – для того ли, чтобы оградить себя от непрошеного вторжения, или для того, чтобы никто из находившихся внутри не мог сбежать?

Томас вернулся к воротам и снова позвонил, но на звонок опять никто не ответил. На воротах он заметил почтовую щель и подумал, что проще всего было бы бросить в нее конверт – и таким образом выполнить поручение Фердинанда Месмера, однако он приехал не только ради этого. Запрокинув голову, Томас стал внимательно изучать высокие ворота. У него не оставалось другого выхода, как перелезть через них и посмотреть, что делается внутри. Недолго думая, он воспользовался почтовой щелью вместо приступки и полез наверх. Ухватившись обеими руками за верхний край, он подтянулся и заглянул во двор. За воротами не было ничего интересного, только пустынная дубовая аллея, исчезавшая за поворотом.

Едва он собрался подтянуться еще, чтобы перемахнуть через ворота, как позади раздался чей-то хрипловатый голос. Томас обернулся и понял, что его застали на месте преступления. Он соскочил вниз и увидел остановившийся на другой стороне дороги запыленный полицейский автомобиль – внедорожник с четырехколесным приводом и высокой посадкой. Сидевший за рулем полицейский в солнечных очках и с небрежно высунутым в боковое окно локтем поманил его рукой.

Томас пошел к нему через дорогу, не зная, что его ждет.

Полицейский, обгоревший на жгучем солнце здоровяк с широкими бакенбардами, отер тыльной стороной руки вспотевшее лицо.

– Несмотря на конверт, который ты только что держал в зубах, на здешнего почтальона ты не похож.

Улыбаясь, Томас пожал плечами:

– Звонок не работал, вот я и залез, чтобы самому посмотреть, дома ли хозяева.

– Положим. Есть у тебя при себе какое-нибудь удостоверение?

Томас похлопал себя по карманам, нашел бумажник и протянул полицейскому водительские права.

– Далеко же тебя занесло от дома, Томас. Это слышно по твоему говору, – сказал полицейский, вертя в руках документ. – По какому делу сюда пожаловал?

– Я должен был вручить вот это, – помахал он конвертом.

– Тут есть почтовый ящик, – сказал полицейский, кивнув на ворота. – Почему не опустил в него конверт?

– Это важный документ, я должен вручить его лично Якобу Месмеру. Ты не знаешь, он здесь живет?

Полицейский поправил очки и внимательно оглядел Томаса:

– Документ, говоришь? Значит, это официальное поручение, а между тем, при всем уважении, непохоже, чтобы ты был представителем коммунальной администрации или юридической конторы. Так кто же ты такой, Томас Раунсхольт из Копенгагена?

– Можно просто Ворон, так меня обычно зовут, – с улыбкой сказал Томас. – Я работаю на адвокатскую контору, – соврал он первое, что пришло в голову.

Полицейский вернул ему права:

– Ты – частный детектив?

Томас пожал плечами:

– Скорее консультант. Я фрилансер.

– Фри… лансер? Звучит красиво.

Томас пожалел, что выбрал не то слово:

– Работал раньше в полиции. В Центральном участке на Хальмторвет.

Полицейский снял очки:

– После выпуска я получил направление на Сторе-Конгенсгаде. – Он покачал головой. – Это было не фунт изюма, хотя коллеги попались хорошие, жаловаться не приходится.

– Когда это было?

– Еще в девяносто третьем.

– Так, значит, ты попал в самый разгар уличных столкновений? – с пониманием спросил Томас.

Полицейский кивнул:

– Ношу на себе памятку после демонстраций восемнадцатого мая. Вот… – Повернувшись к Томасу в профиль, он показал узловатый шрам на виске. – На шлеме осталась вмятина от булыжника, месяц был на больничном.

– Ты еще легко отделался.

Полицейский кивнул и снова надел солнечные очки:

– Ты что, так и шел пешком от самого Копенгагена?

– Да нет. Но моя машина осталась в автомастерской в Сёллестеде. Не выдержала дорожных тягот.

– Давай садись ко мне, – сказал полицейский, показывая рукой на пассажирское сиденье рядом с собой.

– Да мне бы надо отдать эту штуку.

– Так, может, тебе стоит созвониться сначала по телефону и договориться о встрече? Того и гляди пойдет дождь.

Томас взглянул на небо, на нем не видно было ни облачка.

– Пойдет, думаешь?

– Пойдет, – повторил полицейский и снова махнул рукой, чтобы он садился.

Томас обошел вокруг радиатора.

Полицейский применил классический прием. Он не собирался оставлять Томаса здесь без присмотра, чтобы тот снова полез через ворота. Ничего не поделаешь – придется вернуться попозже.

Опустив все стекла, Томас и полицейский с ветерком поехали в Сёллестед.

– И сколько же лет ты тут работаешь? – поинтересовался Томас.

– Двадцать. В прошлом году отпраздновал юбилей. – Полицейский покачал головой. – Слишком долго!

– Так, значит, ты хорошо знаешь этот район?

Полицейский кивнул:

– Хоть отсюда много народу уезжает, а работы нам только прибавляется. Богатые северные коммуны используют нас как свалку для социального мусора. Мы оказываемся местом, куда они отправляют тех, с кем им надоело возиться.

– И какого же рода дела у вас чаще всего встречаются?

– Ограбления со взломом, наркопреступность, домашние склоки и время от времени убийства. – Он невесело улыбнулся. – Мы тут свое жалованье сполна отрабатываем, можешь мне поверить.

– В этом я нисколько не сомневаюсь, – быстро откликнулся Томас. – А как насчет «Избранников Божиих»? На них у вас что-нибудь есть?

– Божии – кто?

– Да те, – сказал Томас, тыча пальцем назад. – Ферма «Гефсимания».

– А! Это они так, значит, называются? Да-да, – отозвался он, посмеиваясь. – Они, похоже, сами себя оберегают.

– За колючей проволокой и с камерами наблюдения?

– Тут люди любят, чтобы в их дела не вмешивались. И они имеют на это право.

– Разумеется, – поддакнул Томас. – Но об этом движении ходят разные слухи, не самые приятные.

– В маленьких сообществах больше всего гуляет слухов. Людям нечем заняться, вот они и сплетничают.

– Те же слухи о них ходят и в Копенгагене. Ты когда-нибудь бывал там, на ферме?

– Я никогда не обсуждаю то, с чем сталкиваюсь по работе, – даже с женой.

Томас пожал плечами и попытался спасти ситуацию:

– Я имел в виду – как частное лицо. На библейских чтениях – так у них это, кажется, называется. Там поют, молятся и малость занимаются изгнанием бесов.

Полицейский засмеялся:

– Нет, не могу этим похвастаться, хотя, должно быть, занятно.

– И Якоба Месмера тоже никогда не встречал? Частным образом, конечно.

– А ты мастак зубы заговаривать! Сразу видать копенгагенца.

– Я, кстати, из Кристиансхавна, но в этом нам тоже не откажешь – любим мы языком почесать, что есть, то есть. Ну а какой же он, этот Якоб?

Полицейский снял ногу с педали газа и остановил машину на перекрестке, от которого начиналась главная улица.

– Где ты оставил машину?

– На другом конце города, – сказал Томас, махнув рукой в сторону мастерской. – Но я сомневаюсь, что она готова. Может, подкинешь меня до «B&B». Это вон…

– Я знаю где, – ответил полицейский и свернул на главную улицу.

Через несколько минут они подъехали к нужному дому, и полицейский остановил машину на обочине.

– Надеюсь, ты передашь письмо, но только обыкновенным способом, как полагается. Ладно?

Томас кивнул:

– Ну конечно. Перед тем как снова пойти, я постараюсь заранее с ними связаться. Спасибо, что подвез!

Томас открыл дверь и хотел уже выйти.

– Люди там живут тихие и спокойные. Богобоязненные. Сначала они, как приехали, пытались тут всех кого ни попадя вербовать в свои ряды. Но добились в этом так же мало успеха, как и в выращивании шампиньонов. А теперь больше ни к кому не суются, не шумят, не скандалят. А сельскому полицейскому, вроде меня, – закончил он, тыча себе пальцем в грудь, – только того и надо.

– Ну а Якоб Месмер? Не знаешь, застану я его на месте? Дело-то очень важное, – сказал Томас и, подчеркивая эти слова, помахал конвертом.

– Давно его не видал, не знаю. А что же ты не спросишь у хозяина гостиницы?

– А он знает Якоба Месмера?

– Эйнар – единственный в городе человек, которого им удалось завербовать. Но его было нетрудно уговорить: Эйнар сам всегда интересовался потусторонними вещами. Сперва он был в «Свидетелях Иеговы», потом во «Внутренней Миссии» и, наконец, пошел к «Избранникам Божиим».

– Так ты знал, как они называются? – подмигнул полицейскому Томас.

– Я тут всех знаю, и все знают меня. Всего хорошего, Томас.

42

Проходя через двор, Томас услышал, как в кармане у него запищал телефон. Достав его, он увидел, что Виктория прислала ему сообщение: «КОГДА ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ??? МНЕ НАДО ЕХАТЬ. НУЖНА ВИЛЬМА».

Томас ответил: «Как только смогу, извини» – и с надеждой подумал, что авось механик к вечеру закончит починку, тогда он сможет сегодня же вернуть Вильму Виктории. А про себя дал зарок, что больше никогда не будет просить у нее машину.

По дороге к пристройке он вдруг увидел за главным домом Эйнара. Тот ворошил сено на огороженной лужайке. Томас свернул и направился по тропинке, ведущей мимо главного дома к вольеру. По лужайке прыгали семь-восемь белых кроликов, выпущенных из своих клеток.

Томас встал перед металлической сеткой, за которой занимался своим делом Эйнар.

– Хорошие кролики! Какая это порода?

– А что – ты разбираешься в кроликах?

– Нисколько.

– Датские белые, – произнес Эйнар, даже не взглянув в его сторону.

– С виду… симпатичные.

– Довольно смирные, – сказал Эйнар, пожав плечами. – И мясо у них хоть куда.

– Ты их ешь?

Эйнар взглянул на Томаса как на идиота:

– А зачем бы мне иначе их разводить?

Томас почувствовал вдруг неприязнь к неряшливому хозяину в мятых штанах, но взял себя в руки и продолжил разговор:

– Действительно – зачем бы еще! А меня подвез ваш полицейский.

– Видел, как вы подъехали.

– Я с утра ходил в «Гефсиманию», в садоводство.

Эйнар перестал ворошить сено и посмотрел на Томаса с интересом.

– Он сказал, что ты всех тут знаешь.

– Кто сказал?

– Ваш полицейский.

– Ах он-то! – произнес Эйнар и опустил взгляд.

– А ты на кого подумал?

Эйнар ничего не ответил и упорно глядел вниз, на кроликов, которые собрались у его ног.

– Ты знаешь Якоба Месмера?

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я приехал повидать Якоба.

– За этим многие приезжают. Так повидал?

– Никто не вышел к воротам на мой звонок.

– Значит, ты нежеланный гость. – Он хихикнул, не поднимая головы. – Не все гости званые, хоть это и Божий дом.

Перешагнув через низенькую оградку, Томас направился к Эйнару. Кролики продолжали скакать по лужайке как ни в чем не бывало.

– Мне нужно с ним встретиться. Когда ты его в последний раз видел?

– Не так чтобы недавно. Чего тебе надо от Учителя?

– Послушать его, узнать весть, которую он несет. Я был одним из членов общины на Бельгиенсгаде.

– До пожара?

– Да, до пожара. Вместе с Беньямином и Лизой и всеми остальными.

– А я там никогда не бывал, так что я их не знаю. Но слышал много хорошего про жизнь в том доме.

– Это были замечательные, незабываемые времена. Сплошная благодать. – Томас попытался изобразить благостную улыбку.

Эйнар утер себе рот тыльной стороной руки:

– Послезавтра там будут библейские чтения.

– В «Гефсимании»?

– Ага.

– И Якоб у них – главный Учитель?

Эйнар нахмурил лоб:

– А как же! Кто же, кроме него, может изгонять бесов?

– Действительно, кроме него, некому. У тебя не найдется его номер? – попробовал узнать Томас.

– Номер? Какой такой номер?

– Телефон… Учителя.

Эйнар заморгал. Томас знал, что это верный признак того, что человек придумывает, как бы ему получше соврать.

– Я… Нет, у меня ничего нету… Я даже не знаю, есть ли у него телефон.

– Спасибо, Эйнар!

Томас похлопал его по плечу и снова перешагнул через загородку.

– А чего ж они, если знают тебя по Бельгиенсгаде… Чего ж они тогда тебе не открыли?

Обернувшись, Томас пожал плечами.

– Наверное, там все еще спали, – сказал он с кривой усмешкой.

Зайдя к себе в комнату, Томас стал оттуда глядеть на Эйнара в окно. Тот все еще был на лужайке с кроликами. Эйнар говорил с кем-то по мобильному телефону, он так отчаянно жестикулировал, что весь пришел в движение. Томас не слышал, с кем он разговаривает, но догадывался, и разговор у них точно был не о кроликах. Он достал свой телефон, набрал номер мастерской и стал ждать ответа.

– Ближе к вечеру, – пообещал механик.

43

В четверть третьего Томас снова, на этот раз уже на машине, отправился к ферме по дороге, по которой утром ходил пешком. Механик честно отработал свои деньги. Так как нового радиатора у мастера, промышлявшего разборкой старых автомобилей, так и не нашлось, он заварил швы на старом. Работа была выполнена так аккуратно, что, только очень внимательно приглядевшись, можно было обнаружить следы сварки, и Томас с облегчением подумал, что не обязательно сообщать Виктории о том, что в пути у него случилась небольшая авария. Счет за проведенный ремонт оказался гораздо скромнее, чем было бы в Копенгагене. Если получится сразу застать Якоба Месмера, то он успеет вернуться в Кристиансхавн до полуночи и, что немаловажно, даже выпить в «Морской выдре» на сон грядущий пивка.

Подъезжая к «Гефсимании», Томас, завидев протянувшуюся впереди белую каменную ограду, сбавил скорость. Вскоре справа на пути попалась грунтовая дорога, он свернул на нее и заехал по ухабистой колее в поросшее высокими колосьями поле. Рессоры машины угрожающе скрипели на каждой колдобине, и Томас еще больше сбавил скорость. Проехав метров четыреста или пятьсот, он остановился и вышел. Вокруг стояла тишина, не слышно было даже птиц, и только издалека доносилось рокотание работающего комбайна. Небо затянули тучи, в воздухе не ощущалось ни малейшего движения. Казалось, природа замерла в ожидании надвигающейся грозы. Томас двинулся прямо через поле, по пояс в колосьях. До «Гефсимании», огороженной белой стеной, отсюда было метров триста-четыреста. Томас шел напрямик к заднему краю усадьбы. В легкой спортивной обуви ему было трудно идти по полю, ноги то и дело проваливались в мягкую землю, но Томас уже знал: звонить у ворот бесполезно. Тем более после того, как Эйнар рассказал о нем обитателям фермы. Кроме того, у Томаса не было никакого желания снова встретиться с полицейским, хотя… Внезапно из-под ног взлетела сидевшая на гнезде курочка фазана и так напугала его, что он едва устоял на ногах. Выругавшись, он продолжил свой путь, далеко огибая стену, чтобы не попасться в глазок одной из видеокамер, которые он заметил в прошлый раз. Обойдя усадьбу сзади, он увидел, что здесь высокая каменная стена сменилась низкой старинной оградой, сложенной из булыжников. Томас сошел с поля и направился вдоль этой ограды. В воздухе стоял резкий запах конского навоза, исходивший от высоких компостных куч, которые крепостным валом защищали подходы к «Гефсимании». Перемахнув через ограду, Томас приземлился на краю одной из таких куч. Одна нога у него глубоко увязла в вонючей смеси навоза и соломы, и он в несколько прыжков выскочил из нее на твердую почву. Выбравшись из навоза, он отряхнул брюки и как мог вытер обувь. В буквальном смысле перемазавшись в дерьме и провоняв им насквозь, Томас пожалел, что не попытался снова перелезть через ворота.

В эту минуту над головой у него загрохотал гром, и он двинулся дальше, следуя вдоль возвышавшейся на метр кучи. Впереди он завидел мальчика, тот таращился на Томаса погасшим взглядом. Худенькое личико было в темных разводах, под глазами – синяки. У мальчика был вид голодающего, и грязный синий комбинезон висел на худых плечах, как мешок. Томас хотел с ним заговорить, но мальчик повернулся и кинулся прочь, меся грязь босыми ногами.

Томас огляделся по сторонам, и тут в нос ему ударил неприятный запах. Одновременно сладковатый и тошнотворный, он пробивался сквозь навозную вонь. Он помнил этот запах еще с тех времен, когда служил в полиции и ему приходилось проверять адреса, где жильцы жаловались на странный запах из квартир, откуда давно никто не показывался. Этот запах – запах смерти – ни с чем невозможно спутать.

44

Шлепая по грязи, Томас направился через двор к баракам, куда побежал мальчик. Дойдя до середины двора, он увидел впереди группу мужчин, занятых починкой навеса для машин. Все они были наголо обриты и одеты в поношенные рабочие комбинезоны. Усердно продолжая трудиться, исхудалые работники, латавшие жестяную кровлю, не обратили никакого внимания на Томаса, когда он проходил мимо. Несмотря на шум дождя, барабанившего по крыше, Томас расслышал, как они хором бубнят одни и те же слова: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться».

Пройдя мимо работников, Томас увидел старый репродуктор, установленный возле гаражей на высоком столбе. Оглядевшись вокруг, он заметил еще несколько таких же рядом с бараками и вдоль дорожки, ведущей к большой постройке, где, по-видимому, располагались производственные помещения. На нескольких столбах были также размещены камеры наблюдения, и Томас подумал, что если кто-то следит по мониторам, то его наверняка давно уже обнаружили. Томас пошел к двери первого барака, окна в нем были закрыты ставнями. Прежде чем взяться за ручку, он постучал, но дверь оказалась заперта. Через открытую площадку у него за спиной рысцой пробежали две женщины. Они были одеты в одинаковые рабочие комбинезоны, а их коротко стриженные волосы были прикрыты платками. Они посмотрели в его сторону, но не останавливаясь проследовали мимо к производственному зданию. Томас прошел к следующему бараку и подергал за ручку двери, но и тут тоже было заперто. Вдруг из ближайшего репродуктора раздался громкий щелчок, затем заиграл расстроенный орган. Под музыку нараспев заговорил низкий голос: «Брат, сестра, пришло время твоего спасения, чтобы тебе обрести счастье на земле и на небе. Благословен Господь наш. Благословенно Слово Его. Сын Его и Дух Святой. Служи Господу, и Он смилуется над тобой, грешным… И даже если ты пойдешь долиною смертной тени, не бойся зла, ибо Господь с тобою. Жезл Его и посох Его – они успокаивают тебя. Помни мудрые слова: Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться».

Звучавший из репродуктора голос сопровождал Томаса, пока он шел по крутой дорожке, ведущей к производственному зданию. Дойдя до длинного строения, Томас увидел, что оно протянулось до нарядного белого дома, царственно вознесенного на холме над остальным имением. У открытых ворот производственного цеха кишело множество народа, люди, одетые в синие рабочие комбинезоны, толкали перед собой тачки. Томас остановился перед входом у них на дороге, но на него никто не обращал внимания. Казалось, все нарочно стараются его не замечать и только бормочут слова молитвы, которую вновь и вновь повторяет голос из репродуктора.

Постояв так немного, Томас зашел в темное вытянутое помещение. Там сильно пахло аммиаком, и ему пришлось прикрыть нос и рот рукавом, иначе невозможно было дышать. Бригада рабочих с лопатами и граблями принимала компост, который завозили в зал работники с тачками и укладывали его длинными ровными рядами. За ними следовала другая группа рабочих с алюминиевыми канистрами за спиной, поливая грядки раствором аммиака при помощи примитивных распылителей. За ними шла следующая группа, посыпая темные компостные грядки белой известью.

«Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться», – монотонно неслось из размещенных под потолком репродукторов.

Томас был потрясен увиденным. Сказать, что «Гефсимания» – исправительный лагерь, значило сильно приукрасить действительность. Это был настоящий концентрационный лагерь. Несмотря на удаленность общины от всякого человеческого жилья, можно было только удивляться, как еще никто не забил тревогу и не рассказал людям, чтó здесь творится, а власти не положили этому конец. «Гефсиманию» давно следовало закрыть, а виновных или, вернее сказать, виновного в этом безобразии – Якоба Месмера – привлечь к ответу. И скорее всего, то, что Томас успел увидеть за такое короткое время, было еще не самым страшным из того, что тут происходит.

– Эй, ты! Что ты тут делаешь? – раздался вдруг громкий голос.

Вздрогнув от неожиданности, Томас обернулся к маленькому человечку, который шел к нему по проходу. Как и все остальные, он был одет в синий рабочий комбинезон, но, в отличие от других, на правой руке у него была красная повязка, а на ногах высокие черные резиновые сапоги, так что своим видом он напоминал управляющего поместьем былых времен.

– Кто ты такой? Кто впустил тебя на территорию?

Человек оторопело уставился на Томаса, и, несмотря на его изнуренный и исхудалый вид, Томас узнал это лицо, которое видел на фотографии, найденной в одном из ящиков в кладовке на Люсефьордсгаде.

– Беньямин? Беньямин Клаусен?

Беньямин растерянно заморгал, от волнения у него даже отвисла челюсть.

– Вы зачем сюда пришли?

– Узнать, живы ли вы.

45

Утирая текущий от аммиачного запаха нос, Беньямин пристально вглядывался в Томаса:

– Мы где-то уже встречались?

– Нет, никогда.

– Но… Вы же как будто только что сказали, что пришли… узнать, жив ли я?

– Да. Потому что я о вас читал.

– Читали обо мне? Этого не может быть. Где вы могли обо мне читать?

– Подумайте хорошенько.

Беньямин помотал головой и растерянно повел глазами.

– Не понимаю, о чем вы говорите и кто вы такой. Но я вынужден попросить вас уйти. Здесь частное владение. Пойдемте! – сказал Беньямин и, взяв Томаса за плечо, стал его куда-то тянуть.

Невольно взглянув на грязную руку Беньямина, Томас остался стоять где стоял.

– Я читал ваш отчет.

Беньямин торопливо убрал руку:

– Какой… отчет?

– Не так уж много вы написали отчетов, чтобы не понять, о чем речь.

Беньямин залился краской:

– Вы… вы… Сейчас же уходите отсюда!

– Вы что-то разнервничались, Беньямин. – Томас огляделся. – Я-то думал, что тут все знают про вашу работу на Фердинанда Месмера. И о том, как вы докладывали в отчетах об «Избранниках Божиих» и Якобе Месмере – вашем Учителе.

– Что вам надо? – выкрикнул Беньямин.

– Как я уже сказал, узнать, живы ли вы. Вы так неожиданно исчезли, что это обеспокоило даже Фердинанда Месмера.

– Обеспокоило! – фыркнул Беньямин. – Этот человек сам Cатана. Я с раскаянием думаю о том дне, когда с ним связался!

– Я тоже от него не в восторге.

– И все равно вы на него работаете! Так ведь? Поэтому и явились сюда. Он вас прислал. Вы ученик дьявола!

– Давайте без пафоса, – сказал Томас сердито. – Я здесь не только по поручению Фердинанда Месмера.

– Прекрасно, но если вы, как говорите, беспокоились за меня, – сказал он, потупясь, – то вот убедились, что со мной все в порядке. А теперь сделайте одолжение, уходите!

– Нет, – сказал Томас. – Сначала я должен поговорить с Якобом Месмером. Это он там бубнит? – И Томас махнул в сторону репродуктора. – Что до меня, я предпочел бы работать под музыку.

Беньямин обернулся и свистнул. Двое рабочих, которые были ближе всего, тотчас же побросали лопаты и бегом кинулись на его зов. Беньямин только кивнул на Томаса, и они тут же подхватили его под локти.

– Это еще что такое, черт побери! – возмутился Томас.

– Можешь сколько угодно призывать своего господина, но тебе тут нечего делать! – ответил Беньямин.

Двое рабочих вывели Томаса из помещения и потащили его дальше по дорожке, ведущей к баракам. Беньямин следовал за ними по пятам.

– Прекратите это, Беньямин! Я пришел, чтобы встретиться с Якобом Месмером.

– Учителя нельзя тревожить за работой. Он занят слишком важным делом.

– Беньямин, я серьезно!

– И я серьезно. У Учителя много забот. Все время он печется о нас, о сохранении мира на земле и общается с Богом. Его мысли заняты задачей великого возрождения.

Томас попытался вырваться:

– У меня для него письмо.

– От Фердинанда Месмера?

– Да. Пустите меня!

Подручные Беньямина вцепились в него еще крепче и потащили дальше, к площадке перед компостными кучами.

– Я не допущу, чтобы этот Cатана морочил Якоба. Этот человек, как все непосвященные, прыскал ядом и старался нас побороть. Разрушить все, что мы строили все эти годы.

– Ты бы хоть огляделся вокруг, Беньямин! Посмотри, как вы живете!

– Я и не жду от таких, как ты, понимания. Вам неведомо, что такое самопожертвование, что такое аскеза.

– Аскеза? Вонища тут, а не аскеза! Пора об этом сообщить куда надо. Тут же дети страдают из-за вашей чертовой дури!

Беньямин дал знак своим приспешникам остановиться. Он внимательно оглядел Томаса, которого те держали с обеих сторон.

– Ты залез сюда, как тать, как посланник человека, ставшего воплощением зла, и, проведя здесь две минуты, уже нас осудил. Мне жаль тебя. Ты – мелкий человечишка.

– Так почему бы не дать мне спокойно передать Якобу письмо от его отца. Вот и все, что требуется.

Беньямин впервые захохотал:

– Ты так наивен? – Он осенил Якоба крестным знамением. – Надеюсь, что ты найдешь другой путь вместо того, по которому тебя направил Фердинанд Месмер. Иначе ты воистину обречен на погибель.

Работники, державшие Томаса, потащили его мимо компостной кучи, затем мимо гаража, где другая группа работников все еще трудилась над починкой крыши. Доведя Томаса до калитки, выходящей на опушку, Беньямин достал ключ и отпер замок. Его помощники вытолкали Томаса за калитку, и Беньямин поспешно запер ее за ним.

– Кстати, я хотел передать тебе привет, – сказал Томас, твердо глядя ему в глаза.

– От Фердинанда Месмера? Пожалуйста, никаких приветов ему от меня!

– Нет, от Лизы.

Беньямин пытался сохранить безразличное выражение, но когда он засовывал ключи обратно в карман, они забренчали в трясущейся руке.

– Когда ты ее видел?

– Недавно, на днях.

– Вот как… И как же… как она поживает?

– Не лучше, чем тогда, когда ты влил ей в горло каустическую соду.

Беньямин посмотрел на него с ужасом. Губы у него дрожали.

– Я… Я никогда ничего такого не делал.

– Не делал? Но если не ты, то кто тогда, как не Якоб? Выглядит она после сеанса экзорцизма не очень хорошо.

– Изыди! Изыди! – закричал Беньямин, прежде чем самому пуститься в бегство.

Томас проводил его взглядом, а затем обратил внимание на камеру наблюдения на столбе у калитки. Он вытащил конверт и помахал им перед объективом. Если это не выманит Якоба Месмера из укрытия, то Томас уже не знал, что и придумать.

46

Прошло несколько часов с тех пор, как Томас вернулся в свою комнатенку. Все это время он просидел у окна, выходящего в поле, из которого ему видна была лужайка со скачущими кроликами. Эйнар все не показывался, хотя его машина стояла во дворе. Томас рассчитывал на то, что если Якоб Месмер или кто-нибудь еще из «Избранников Божиих» захочет с ним связаться, то сделает это через их преданного последователя Эйнара.

Перед глазами Томаса стояло лицо исхудалого мальчика возле компостной кучи, и Томас подумал, что независимо от того, чем закончится дело, он непременно позаботится о том, чтобы в социальной службе узнали о нечеловеческих условиях, царящих в «Гефсимании». В эту минуту зазвонил мобильник, и Томаса сразу же охватило чувство вины перед Викторией, которая, наверное, совсем извелась, тревожась о своем автомобиле. Но, посмотрев на дисплей телефона, он увидел надпись, что номер, с которого позвонили, не определяется.

– Томас, – сказал он в трубку и стал ждать, что скажут на другом конце.

Звонил Месмер. Но не тот Месмер, который был ему нужен.

– Ну как? Есть результат? – начал Фердинанд Месмер без предисловий.

– Смотря что вы под этим подразумеваете.

– Неужели это не ясно? Удалось вам узнать, где живет мой сын, и войти с ним в контакт?

– «Да» или «может быть» – ответ на первый вопрос, и «нет» – на последний.

– И что же вам помешало?

– Меня вышвырнули за ворота, прежде чем я смог лично встретиться с вашим сыном. Кстати, вышвырнул меня Беньямин Клаусен.

– Значит, хотя бы Беньямина вы нашли. Как он поживает?

– Окончательно сбрендил. Он сумасшедший или, если угодно, фанатик. Но, несмотря на свое паршивое состояние, он, кажется, очень доволен собой в роли надсмотрщика за рабами.

– Я что-то не понимаю.

– Естественно. Надо видеть это местечко своими глазами, но и увидишь – не поверишь, что это правда. Тут что-то вроде концентрационного лагеря с видеокамерами наблюдения и высоким каменным забором, за которым живут, как в тюрьме, последователи вашего сына. Среди них есть и дети.

– Вас послушать, так там творятся ужасные жестокости, – недоверчиво отозвался Фердинанд Месмер.

– Однако это чистая правда. Я хотел уже связаться с социальным ведомством и…

– Давайте не будем так торопиться. Беньямин что-нибудь говорил о моем сыне?

– Нет, в основном он говорил о вас, называя самим Сатаной.

– Но вы узнали, где Якоб?

– Я слышал его голос из установленных там репродукторов, но…

– Из репродукторов?

В окно Томас увидел Эйнара. Тот появился в крольчатнике. Эйнар присел на корточки, и кролики прискакали к нему. Он стал угощать их морковкой, они брали ее у него из рук.

– Из репродукторов? Как это – из репродукторов?

– По всей ферме стоят репродукторы, чтобы паства могла за работой слушать его проповеди. Похоже, люди там хорошо мотивированы, так что ваши стратегии руководства не пропали даром, – иронически добавил Томас.

– Томас, нужно, чтобы Якоб как можно скорее получил контракт и чтобы вы сразу же доставили мне документ с его подписью, – это очень важно.

– Я делаю все, что могу, но у меня нет уверенности, что ваш сын находится там.

– Это почему же?

– То, что он вещает по радио, отнюдь не текущие новости. Его голос мог быть записан очень давно.

– Так выясните, там он или нет! За это я вам и плачу. Правление фирмы «SIALA» начинает проявлять нетерпение, и слияние может не состояться. – Голос Фердинанда Месмера нервно зазвенел.

– Я стараюсь, – спокойно ответил Томас. – Но даже если я его найду, откуда вам знать, захочет ли он вообще ставить подпись под этим контрактом?

– Вы, главное, вручите ему документ, и поскорее. Остальное, уж поверьте, приложится.

Томас остался с трубкой в руке. Старик и впрямь сильно волновался, но только о том, как бы завершить намеченную сделку. Ко всему остальному он отнесся с полным безразличием, включая те ужасы, которые творились в «Гефсимании». За окном Эйнар взял одного кролика на руки и почесал ему за ушком. Затем одной рукой зажал шею кролика, а другой несколько раз сильно дернул его за задние ноги, пока у зверька не треснул позвоночник. Держа мертвого кролика за уши, Эйнар перешагнул через ограду загона и пошел через двор к дому.

Томас решил, что если Эйнар не принесет ответа из «Гефсимании», то он предпримет новую попытку и заберется туда завтра через забор. На этот раз он пойдет прямиком к главному зданию, где должен находиться Якоб Месмер, если только он сейчас на ферме.

Видя, в какое волнение пришел Беньямин, когда речь зашла о Лизе, Томас подумал, что, скорее всего, Беньямин не имел отношения к тому, что с нею случилось, но ему может быть известно, как это произошло. Если эти догадки верны, то он вытрясет из Беньямина истину и в случае необходимости добьется от него показаний против виновных. Томас почувствовал, как в нем пробудился старый оперативник. Тут ему ужасно захотелось есть, вспомнилось вчерашнее местное пиво, но он решил никуда не выходить из комнаты, а сидеть и ждать, наблюдая за душителем кроликов.

47

Томас внезапно пробудился. Он заснул, сидя на стуле, и, как видно, проспал долго, потому что солнечный день за окном сменился ночным мраком. Во дворе раздался громкий звук – кто-то захлопнул дверцу автомобиля, и Томас подумал, что это куда-то поехал Эйнар. Томас встал и приник лицом к окну, заслоняясь обеими руками от света и пытаясь разглядеть, что делается снаружи во тьме. Во дворе возле машины Виктории он различил три двигающиеся фигуры. В следующий миг один полез в раскрытую багажную дверь, в то время как двое других заглядывали в боковые окна. Томас ринулся к двери и выскочил в коридор: не хватало только, чтобы у него на глазах местные хулиганы угнали Вильму! Распахнув входную дверь, он выбежал во двор.

– Вам помочь? – спросил он, решительно направляясь к тому, что стоял ближе всех.

– Твоя машина? – спросил бритоголовый незнакомец.

Это был мускулистый, хорошо тренированный мужчина, на голову выше Томаса, одетый в армейские брюки и облегающую темную футболку.

– Во всяком случае, не ваша. Так будь любезен, скажи своим приятелям, чтобы вылезали! – Не опуская глаз перед взглядом предводителя, Томас кивнул в сторону задней дверцы.

– Где? – спросил тот.

– Где – что?

Предводитель зловеще ухмыльнулся, и Томас напряг мышцы, чтобы быть наготове.

– Конверт. Которым ты сегодня размахивал. Я за ним. Он в машине или ты сходишь и принесешь его из дома?

– Вас прислал Якоб Месмер?

– В машине ничего нет, – раздался голос за спиной Томаса.

Томас услышал, как хлопнула дверца багажника, а в следующий миг оба молодца уже стояли у него по бокам. Томас окинул их быстрым взглядом. Как и первый, это были хорошо тренированные бритоголовые мужики, одетые в том же стиле. Если дойдет до драки, решил Томас, надо браться за главаря. Томас был уверен, что сможет его уложить, но дальше дело уже складывалось не в его пользу. Томаса это не испугало. В такие ситуации он попадал не раз.

– Он у тебя в комнате?

– Тебя прислал Якоб? Учитель? – не сморгнув, повторил Томас свой вопрос.

– Не важно, кто меня послал. Единственное, что от тебя требуется, – это принести конверт и отдать его мне.

– Сожалею, но этого не будет. Мне поручено передать конверт лично в руки Якобу Месмеру. Не лучше ли договориться с ним?

Тот, к кому обращался Томас, кивнул одному из своих подручных, и тот тотчас же пошел к пристройке и скрылся за дверью.

– Якоб сейчас в «Гефсимании»?

Ни тот ни другой из оставшихся ничего не ответил.

– Я очень хочу встретиться с ним, чтобы покончить с этим делом.

Оба снова промолчали, но продолжали сверлить его взглядом. Вскоре к ним присоединился третий, он пришел с пустыми руками:

– Его там нет, Патрик.

– Что за черт! Отдал бы лучше нам, и дело с концом!

В тот же миг Патрик занес руку, чтобы ударить Томаса в живот, но Томас заметил его движение и парировал удар. Он потянул противника на себя и стукнул его головой точно в переносицу. Патрик повалился с ног, из носа у него текла кровь. Двое других накинулись на Томаса и прижали к машине. Он попытался защититься, но удары сыпались градом, его сбили с ног и пустили в ход тяжелые башмаки. Потом до Томаса донесся гнусавый голос, призывавший их остановиться.

Патрик присел возле него на корточки. Разбитый нос у него все еще кровоточил, и весь подбородок был залит кровью.

– Где он?

– Можешь спрашивать сколько угодно, – простонал Томас. – Я отдам его только Якобу Месмеру.

Сплюнув кровь, Патрик поднялся.

Томас осторожно глянул вверх. Оба молодчика стояли над ним со стиснутыми кулаками, готовые повторить взбучку. За спиной у них Патрик говорил с кем-то по мобильному телефону. Через секунду он вернулся. Взглянув на Томаса, он произнес:

– Завтра в девять в «Гефсимании». И чтобы с конвертом.

Все трое прошли через двор к дожидавшемуся рядом пикапу и сели в кабину. Томас с трудом поднялся, хватаясь за «вольво», и, опершись на него, проводил глазами отъезжающих молодчиков. Ему досталась трепка средней тяжести. Избили изрядно, но костей не переломали. Пара таблеток панадола и несколько порций спиртного снимут боль, одно было плохо: ни того ни другого у него под рукой не имелось. Зато он сберег контракт, предназначенный для Якоба Месмера. Запечатанный в пластиковый пакет от «Нетто», он бултыхался в бачке единственной в пристройке общей уборной. Завтра, когда наконец-то состоится встреча с Якобом Месмером, Томас, возможно, и прочувствует, что вышел победителем, но сегодня, если сказать честно, у него было ощущение, что ему недоплачивают.

48

С раннего утра уже стояла жара, и, когда Томас выехал из дома, Сёллестед лежал разомлевший под лучами солнца. Проезжая мимо расположенной возле магазина заправки, он увидел там знакомого полицейского, тот заливал бензин в свой внедорожник. Томас сбавил скорость и помахал ему в раскрытое боковое окно. Полицейский не сразу его узнал, но, узнав, вежливо помахал в ответ. Томас подумал было остановиться и сообщить о том, что на самом деле представляет собой «Гефсимания», но решил, что только осложнит себе задачу: явившись к Якобу Месмеру в сопровождении местного полицейского, он вряд ли разговорит проповедника. Поэтому он продолжил свой путь по главной улице городка, а доехав до перекрестка, свернул на дорогу, ведущую в «Гефсиманию». Рядом, на свободном сиденье, лежал конверт с контрактом. Хотя раньше ему это даже не приходило в голову, сейчас при виде конверта Томаса так и подмывало вскрыть его и посмотреть, что Фердинанд Месмер предлагает сыну в качестве отступных. Наверняка это должна быть немалая сумма, но независимо от ее величины эта сторона сделки не касалась Томаса, и он удержался от искушения.

Через десять минут он подъехал к воротам «Гефсимании». Едва он собрался выйти из машины и позвонить, как автоматические створки сами раскрылись. Внутри у ворот стояли двое мужиков, наведавшихся к нему накануне. У Патрика, которого он боднул головой, на носу была шина, приклеенная к щекам полоской пластыря. Он окинул Томаса мрачным взглядом, а Томас, въезжая на песчаную аллею, ведущую к главному зданию, приветствовал его по-военному, отдав честь. Заехав на площадку перед домом, Томас увидел на высоком крыльце целую депутацию встречающих. Там было несколько персонажей военизированного вида, одетых в хаки, но между ними стояли также один мужчина в гражданской одежде и две женщины в серых платьях с высокими воротничками. Томас припарковался рядом с двумя черными «ауди» и вышел из машины. Группа стала спускаться ему навстречу, но среди этих официальных лиц Якоба Месмера не было.

Мужчина в строгом сером костюме пожал ему руку.

– Самуэль, – представился он, глубоко заглядывая в глаза Томасу, который ответил на рукопожатие.

Обе пожилые женщины также представились: одну звали Осе, другую – Биргиттой.

Осе напоминала раздувшуюся жабу, серое форменное платье было ей тесно, а долговязая Биргитта была ее полной противоположностью. Оба имени были знакомы Томасу по отчетам Беньямина. Это были члены старого руководства, управлявшие общиной еще на Бельгиенсгаде. Это они вместе с Якобом Месмером участвовали в суде над Лизой и в последовавшей затем экзекуции.

– Добро пожаловать в «Гефсиманию», – произнес Самуэль.

– Спасибо, – ответил Томас.

– Позвольте вас проводить.

Томас пошел следом за Самуэлем и обеими женщинами туда, куда они его повели. Шествие сопровождал эскорт бритоголовых охранников грозного вида. Самуэль повел Томаса мимо парадного крыльца за угол дома. Томас рассматривал помпезное здание. Оно составляло разительный контраст с ветхими бараками, которые он видел вчера.

– Внушительный у вас дом, – сказал он, обернувшись к Самуэлю.

Самуэль важно кивнул:

– Спасибо на добром слове, и мы благодарны Господу за оказанную нам милость.

– Поди недешево он стоил?

– Это то письмо, которое вы привезли Учителю? – спросила Осе, указывая на конверт в руке Томаса.

– Да, – коротко ответил Томас.

– Хотите, я его возьму? – предложила она, протягивая руку.

– Нет, спасибо, Осе, – сказал Томас, отводя руку с конвертом подальше. – Пожалуй, пока я его не отдам. Где Якоб?

– Сюда, – сказал Самуэль, снова заворачивая за угол, откуда стало видно большое производственное строение, расположенное в глубине участка.

У Томаса мелькнула мысль, что Самуэль заведет его к компостным кучам, чтобы там его скрутили и отняли конверт. Но не успел он додумать до конца эту мысль, как Самуэль свернул с главной дорожки к приземистому белому зданию, окруженному деревьями, с аккуратно подстриженной лужайкой перед входом. Они подошли к крыльцу, где их встретила настежь открытая дверь. Подойдя ближе, Томас увидел внутри стоящие рядами стулья. Самуэль провел их в темный прохладный зал, еще пахнувший свежей краской. Впереди находилась сцена, на которой было установлено несколько микрофонов, а на стене за нею торжественно красовался покрытый черной краской метровый деревянный крест. Два человека в поношенных синих рабочих комбинезонах ходили по рядам, вытирая тряпкой стулья. Самуэль хлопнул в ладоши, и они тотчас же прекратили работу и удалились через заднюю дверь.

– Если вы подождете здесь, Учитель вас примет, – произнес Самуэль, обращаясь к Томасу.

– Самуэль, – сказал Томас, сделав шаг в его сторону. Краем глаза он видел, как насторожился его эскорт. – Мы ведь не заставляем друг друга напрасно тратить время, а?

– Я… я не понимаю…

– Чего же тут непонятного! Я буду очень разочарован, если вдруг выяснится, что вы водили меня за нос, а Якоба тут нет и в помине.

– Но я уверяю вас, что он здесь. И скоро придет повидаться с вами.

– Хорошо. Так почему же я до сих пор торчу тут и веду разговоры с вами, а не с Якобом? Он сам назначил мне встречу в девять часов. А сейчас уже четверть десятого.

– Учитель готовит проповедь к сегодняшним библейским чтениям, которые состоятся вечером, – вмешалась в разговор Осе. – Это очень важное собрание, придет много гостей. Вы тоже можете принять в нем участие.

– Спасибо, Осе, за предложение. Но чем раньше я встречусь с Якобом, тем скорее уберусь отсюда.

Она кивнула.

– Как только он закончит работу над проповедью, он вас примет. Может быть, вы пока присядете? – предложила она, указывая рукой на ближайший стул.

– Спасибо. Я постою.

– Всех благ вам. – С этим пожеланием Самуэль направился к двери.

Осе и Биргитта попрощались с Томасом кивком и в сопровождении эскорта удалились, оставив Томаса в одиночестве.

Томас подумал, что выращивание шампиньонов, или чем там еще промышляли «Избранники Божии», должно быть прибыльным делом, если это позволяет им содержать такое имение. Хотя, с другой стороны, дармовой рабский труд, по-видимому, существенно облегчал им задачу. Он мысленно прикинул, сколько народу находится в «Гефсимании». Считая тех, кого он видел вчера в бараках и в производственном помещении, тут должно быть человек сорок-пятьдесят. Кроме них, нужно учесть также людей в сером, вроде тех троих, которых он только что видел. Добавить к ним еще бритоголовых с военной выправкой, выполняющих при Якобе Месмере функции швейцарских гвардейцев. Судя по татуировкам, которые успел разглядеть Томас, такое сравнение было вполне оправданным. Несколько человек носили на плече зубчатую татуировку лейб-гвардии, увенчанную сверху короной. Такого рода эмблемы часто делались коллективно группой солдат, собирающихся на войну. Главным образом в знак верности воинскому знамени, родному полку и, конечно, боевому товариществу. Томас вспомнил упоминавшегося в отчетах Беньямина Патрика, который пытался совершить самоубийство, а вместо этого очутился в объятиях «Избранников Божиих». Томас подумал, что у других ветеранов, возможно, была схожая судьба. Что не делало их менее опасными.

Проведя в ожидании более получаса и видя, что Якоб Месмер даже не думает показываться, Томас понял, какая с ним ведется игра, и потому не поддался искушению спросить о нем у двух крепышей, которые остались стоять на страже. Ожидание нужно для того, чтобы взять его измором; Томас и Миккель сами прибегали к подобному методу перед предстоящим допросом арестованного. Каждый, кому приходилось вести допросы, знает, что подозреваемого доводят до нужной кондиции не вопросами, а ожиданием в камере. Чем дольше человеку приходилось сидеть в одиночной камере, тем меньше у него оставалось сил для противостояния. Ожидание усмиряло даже самых вспыльчивых и агрессивных. Таким образом к началу допроса повышался авторитет следователя, которому арестованный сам отдавал инициативу.

Стратегический прием Якоба Месмера подсказал Томасу, что того интересует не только содержимое конверта, – по-видимому, Якоб хотел выжать из него как можно больше сведений.

За спиной у Томаса послышалось какое-то шебаршение, и он полуобернулся с порога на доносившийся из зала звук. К нему направлялся какой-то человек, и Томас сразу же узнал Беньямина. Томас не успел опомниться, как Беньямин затащил его от раскрытых дверей в темноту зала.

– Они были правы, – произнес он, вглядываясь в лицо Томаса, – когда сказали, что ты вернулся.

Томас вырвал у него руку.

– Шаг назад, или я уложу тебя на пол, – сказал Томас, отстраняя от себя Беньямина на расстояние вытянутой руки.

Беньямин в отчаянии замотал головой:

– Лучше бы ты не приходил, понимаешь?

– А ты лучше дал бы мне тогда встретиться с Якобом, вместо того чтобы выставлять за калитку.

– Ты не понимаешь, какие силы ты разбудил!

49

Беньямин выглядел хуже, чем это показалось Томасу вчера. Его худое лицо с торчащими скулами напомнило Томасу лица заключенных концентрационного лагеря. А когда тот открыл рот и заговорил, Томас увидел, что в верхнем ряду у него отсутствует несколько зубов.

– Дай мне хотя бы передать за тебя конверт! – сказал Беньямин, показывая грязным пальцем на конверт в руке Томаса.

– Нет уж, спасибо, Беньямин. Я тебе вчера уже говорил, что должен передать его лично в руки.

– Потому что так приказал Фердинанд Месмер?

– Потому что слово есть слово, вот и все.

От зрелища грязного рабочего комбинезона на Беньямине Томасу стало тоскливо на душе.

– Что это с тобой, черт возьми, делается? Видок у тебя дерьмовый, да и пахнет от тебя, сказать правду, соответственно.

Беньямин потупился:

– Ты… Ты ничего не понимаешь в наших законах. Истинное учение требует от человека самопожертвования.

– Зато я понял, что в то время, как ты и все остальные живете в рабских условиях, другие, привилегированные, благоденствуют наверху, в замке.

Беньямин замотал головой:

– Я никому не завидую. Я не несу на себе Каинову печать, – заявил он. – Но я и не жду, чтобы человек посторонний понимал эти вещи.

– Так, значит, все, что тут происходит, делается добровольно?

– Ну конечно. – Беньямин посмотрел на Томаса с кроткой улыбкой. – Все, что мы делаем, делается с благодарностью за благую весть, которую принес нам Учитель, во славу Господню.

– Аллилуйя! – иронически докончил Томас. – Но почему же тогда весь участок огорожен каменной стеной с колючей проволокой и почему его патрулируют охранники?

– Ты все неправильно понял. Охрана нужна нам. Она ограждает нас от всякого зла извне, иначе оно бы нас захлестнуло. Они охраняют нас от Сатаны и всего того, от чего мы сюда бежали. Охрана – это часть общины, они живут наравне с нами.

– Ой, так ли?

– Да, некоторые из них вернулись со страшных войн с израненной душой. Но Учитель принял их и вывел на истинный путь.

– Как трогательно! Ну а как же дети?

– «Пустите детей приходить ко мне», – сказал Иисус. А здесь они просто вместе с родителями.

– Беньямин, они живут в ужасных условиях. Я же видел.

– Ты видел несчастных людей. Поверь мне, они жили гораздо хуже, пока не пришли и не постучались к нам. В «Гефсимании» мы принимаем всех отверженных, всех, кому никто не протянет руки`. «Гефсимания» – это то место, куда стекаются отбросы общества. И мы их подбираем.

– Подбираете, чтобы держать как рабов?

Беньямин только покачал головой:

– Все это часть очищения, великого изгнания бесов. Мы все должны через это пройти. Это совершенно естественный процесс.

Томас возмущенно тряхнул головой:

– Как тот, через который прошла Лиза?

Опершись рукой на спинку стула, Беньямин спросил:

– Если… если я расскажу тебе, что произошло с Лизой, ты тогда уйдешь отсюда?

– Нет. Но расскажешь ты мне или нет, я все равно это узнаю. И если ты имеешь к этому хоть малейшее отношение, то я приду за тобой, понятно?

– Ты… ты говоришь, как… как полицейский. Ты был раньше полицейским, так ведь? – Беньямин произнес это с таким трепетом, словно для него это имело большое значение.

– Было дело.

– Я тоже пробовал поступить… Много лет назад. Но… – Взгляд его затуманился.

Томас тяжело вздохнул:

– Так что же случилось с Лизой, Беньямин?

– О’кей. Я расскажу, – сказал Беньямин и сглотнул. – Это было еще на Бельгиенсгаде. В общине, куда мы с ней вступили. Так вот, Лиза там жила, и я тоже собирался туда переехать, и тогда…

– Это я уже знаю из твоих отчетов. Я читал и то, как вы затащили ее в подвал и приступили к этому издевательству, – намеренно жестко сказал Томас.

– Да нет же! Все было совсем не так. – В голосе Беньямина слышалось отчаяние. – Лиза была одержимая, и мы пытались ей помочь, избавить ее от одержимости.

– Руководил этим мероприятием Якоб, верно? Это он постановил, что она одержима?

– Это не делается по постановлению. Однако Учитель наделен особой прозорливостью. Он первым видит бесов.

– Это там, в подвале, вы влили ей в рот каустическую соду? Вы сделали это, чтобы очистить ее?

– Нет-нет. Совсем не то! Никто не сделал ей ничего плохого, могу поклясться.

– Вы всего лишь привязали Лизу. Ты сам написал, что так было, Беньямин.

– Да… Но только ради ее же блага, чтобы бес не заставил ее нанести вред самой себе. В нее вселился бес, он убивал ее. А Учитель спас ей жизнь. Он изгнал беса.

– И Лиза выздоровела? Ты это хочешь сказать?

Он кивнул:

– Да, Лиза выздоровела. И мы все за нее радовались. Мы славили Господа за то, что Он победил в борьбе со злом. Но…

– Что – но?

– Нас одолела гордыня. Хотя мы этого и не сознавали. Хотя и не думали, что милость Господня дана нам за наши заслуги. Несколько дней спустя, когда община собралась в саду, Лизе вдруг сделалось нехорошо. Я решил, что это жара виновата, и сказал ей, чтобы она шла в комнату и прилегла, там было прохладно. – Отсутствующий взгляд Беньямина был устремлен в пространство. – Она обняла меня, прежде чем уйти, и что-то невнятно пробормотала. Она говорила на языках. Но потом выяснилось, что это говорила вовсе не Лиза, а бес, который снова в нее вселился.

– Вот как? Так кто же напоил Лизу каустической содой? – спросил Томас ироническим тоном.

Беньямин не заметил иронии и ответил с улыбкой:

– Ты все понял? Лиза сама это сделала. Чтобы избавиться от бесовской одержимости. Она поняла, что бес иначе не уйдет. Что он так и останется в ней сидеть, если она не выгонит его силой.

– И никто ей в этом не помогал?

Беньямин помотал головой:

– Она нашла в себе достаточно храбрости. Сама отыскала в кухонном шкафу нужное средство. И не побоялась выпить. Кричала криком и пила. Когда мы прибежали, она каталась по полу от страшной боли, а щелочь продолжала ее сжигать. Но все равно в глазах ее мы видели радость избавления, они так и светились благодарностью.

– Однако же она кончила тем, что очутилась в закрытом психиатрическом отделении, – возразил Томас с тяжелым вздохом.

– Телом она там, а душа ее на небесах у Господа.

– Да ты нездоров, голубчик! – с изумлением воззрился на Беньямина Томас.

– А теперь уходи. Я все тебе рассказал.

– Я никуда не уйду, пока не поговорю с Якобом. Почему ты так боишься нашей встречи?

– Я не боюсь, – заморгал Беньямин.

– Что он с тобой сделал? Что произошло после того случая с Лизой?

– Он простил меня. Несмотря на то, что я обманул его доверие. Проявил ко мне милосердие.

– И держит тебя за раба?

– Сколько раз мне это повторять? Мы не рабы!

– Ты показал Якобу свои отчеты. Как он их принял?

Беньямин опустил глаза.

– Он спрашивал тебя про отца?

– Он знать не желает этого Сатану. Так же как и тебя, – с торжеством отвечал Беньямин.

– Ты считаешь, он не станет со мной встречаться?

Беньямин насмешливо улыбнулся:

– Встретиться-то он встретится. При такой настойчивости ты увидишь Учителя, но попробуй тогда избежать его гнева!

– А что, он у вас очень темпераментный?

Беньямин воздел руки:

– Его праведный гнев обрушивается на грешников.

– Кто поджег тогда дом на Бельгиенсгаде?

– Никто его не поджигал. Это было божественное вмешательство, и Бог указал нам путь сюда, в «Гефсиманию».

В этот миг за дверью послышались шаги, и Беньямин, испуганно вздрогнув, посмотрел в проем. Томас повернулся и подошел к двери. На крыльцо поднималась Осе, держа в руках поднос с графином и одним пустым стаканом.

Томас бросился вдогонку за Беньямином, который торопливо уходил по проходу между стульями.

– В пожаре погиб человек. Из этого могло получиться уголовное дело.

Неопределенно пожав плечами, Беньямин произнес шепотом:

– Бог дал. Бог взял.

– Пожар. Это был знак Якоба для отца?

– Бог дал. Бог взял, – повторил Беньямин и выскользнул в заднюю дверь.

В этот момент в главную дверь вошла Осе и поставила поднос на столик у входа, на котором лежали Псалтыри.

– Я подумала, что вам, наверное, хочется пить, – сказала она, наливая воду в стакан.

– Да, спасибо. А Якоб скоро собирается быть?

– Учитель еще не закончил работу, но думаю, что ждать осталось уже недолго. Он говорит, что рад с вами встретиться.

Подав Томасу стакан, она направилась к двери.

Провожая глазами спускающуюся с крыльца Осе, Томас поднес стакан к губам. Поравнявшись с двумя охранниками, она, прежде чем удалиться, о чем-то с ними тихонько переговорила. Охранники обернулись в его сторону, и у Томаса появилось такое чувство, что если бы он теперь вздумал повернуться и уйти, это оказалось бы уже не в его власти.

50

Духота и жара предвещали грозу, но дождь еще не пошел. У Томаса заболела голова, то ли это от перемены погоды, то ли от мучительного чувства голода, которое давно уже терзало его. Было половина четвертого, так что ожидание продолжалось шесть часов. Если вспомнить, сколько он сам томил задержанных в одиночестве, то его рекорд еще не был побит, тем не менее он просидел тут уже довольно долго. Двое охранников за дверью по-прежнему стояли на часах, за все время ни разу не стронувшись с места. Томас проверил задний выход, через который улизнул Беньямин, но, выглянув за дверь, встретил снаружи Патрика с одним из его подчиненных. Они вежливо, но настойчиво попросили его дожидаться Якоба Месмера, не выходя из зала. Он попробовал сказать, что прождал уже достаточно, но оба никак на это не отреагировали.

Из репродукторов, развешанных под потолком в разных углах зала, вдруг раздался треск, а в следующий миг зазвучал орган. Это были все те же фальшивые звуки, которые он слышал вчера, однако на этот раз без тягучего голоса Якоба Месмера. Вскоре за дверью раздались голоса нескольких человек, и Томас на занемевших ногах с некоторым усилием поднялся со стула и встал на пороге, встречая гостей. В зал направлялась большая группа людей в сером, всего человек двадцать. Все шли со склоненными головами, смиренно сложив руки. Дойдя до порога, они прекратили разговоры и молча проследовали мимо Томаса в помещение. Посмотрев на них, Томас обнаружил, что в сером шествии не видно ни Самуэля, ни Осе и Биргитты. Заскрипели стулья, и вошедшие расселись, заняв передние места возле сцены. После них в зал вошла небольшая группа охранников. Томас заметил среди них Патрика, который прошел мимо него, чтобы занять место за спинами серой братии. Через несколько минут на дорожке показались Самуэль и Осе в сопровождении еще шести человек, одежда которых отличалась от формы членов общины. Томас подумал, что это, по-видимому, люди, не принадлежащие к секте, и тут же увидел немного отставшего от остальных Эйнара. Заметив на пороге Томаса, Эйнар тотчас же отвел взгляд и торопливо шмыгнул мимо него в зал.

– Самуэль? – окликнул его Томас, когда тот ступил на порог.

Самуэль остановился и посмотрел на него вопросительно.

– Когда я поговорю с Якобом?

– Уже скоро… А мы пока приступаем, – добавил он.

– Мне хотелось бы поговорить с ним до этого. Я прождал долго.

– Мы все тоже ждали. Но ожидания нас не обманули. Думаю, то, что вы услышите, послужит вам во благо.

Он хотел пройти мимо, но Томас удержал его за рукав:

– Я пришел сюда не ради душеспасительных проповедей. Я принес документ, и очень важно, чтобы эта бумага была ему вручена.

Самуэль набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул через нос:

– Мы все воображаем, что мир вращается вокруг нас. Из-за этого мы забываем о Господе.

– Я должен поговорить с Якобом.

– Я непременно дам вам знать, когда это будет возможно. А до тех пор прошу вас посидеть.

С холодной улыбкой он проводил Томаса в глубину зала и указал ему место в последнем ряду. Сделав это, он повернулся и направился к сцене.

Томас разглядывал собрание, мысленно сомневаясь, что Якоб вообще придет. Кто знает, находится ли он сейчас в «Гефсимании»! В эту минуту раздался тяжелый топот, и в зал толпой ввалились грязные работники в синих комбинезонах. Хотя тут было много свободных мест, эти члены общины молча выстроились по обе стороны зала у стен и остались стоять там, сложив руки.

Под предводительством Самуэля, взявшего в руки гитару, и Осе, которая аккомпанировала ему на электрическом органе, все вместе затянули песню, славя Господа. Томасу показалось, что это был какой-то доморощенный псалом, все содержание которого сводилось к тому, что Бог велик и могуч и они все благодарны, что могут ему служить. Пение псалма с повторяющимся припевом продолжалось минут пять, если не десять, которые Томасу показались целой вечностью. Потом музыка смолкла, все произнесли «Символ веры», и Осе снова взяла несколько аккордов на органе. Тут, как по сигналу, отворилась задняя дверь, и на пороге появилась Биргитта, за ней следовал плотный мужчина в светлых брюках и свободной полотняной рубашке, на которой проступали темные пятна от пота. Мужчина отдувался от жары и платком вытирал лоб. Все собравшиеся встали и встретили его дружными овациями. Томас тоже встал, не потому, что хотел выразить свое почтение, а чтобы получше видеть, кто пришел.

Опираясь на трость, мужчина вперевалку поковылял к сцене. На носу у него были большие солнечные очки с синими стеклами, закрывавшие половину лица. Но Томас узнал его по портрету на обложке книги, которую получил от Виктории. Это был он – тот самый, кого здесь все называли Учителем. Самозваный пастор Якоб Месмер собственной персоной наконец явился.

Якоб Месмер прошествовал по сцене к приготовленному посередине креслу и тяжело опустился на сиденье. Вялым движением руки он помахал собравшимся, которые ответили на это новым взрывом аплодисментов. Затем к собранию обратилась Биргитта, прося всех занять свои места. Томас дольше всех не садился, постояв главным образом для того, чтобы обратить на себя внимание Якоба Месмера. Удалось ему это или нет, было трудно сказать.

Самуэль продолжил богослужение, прочитав проповедь. В отличие от понурого Якоба Месмера, он словно лучился энергией. Томас слушал его вполуха и был больше занят тем, что разглядывал Якоба, который с виду вовсе не походил на того великого духовного вождя, каким его представлял в своих отчетах Беньямин. Казалось, что его усадили на сцену, потому что того требовали обстоятельства. Как дряхлого папу, который независимо от состояния здоровья вынужден выполнять свои обязанности до самой смерти. Восседающий на сцене Якоб Месмер выглядел усталым стариком, хотя по возрасту был ненамного старше Томаса.

Община снова дружно запела. Слова были другие, но смысл тот же самый. Опять они славили Господа, распевая такой же доморощенный псалом. Сидевшие впереди начали воздевать к небу руки, тогда как другие, поднявшись со стульев, равномерно покачивались в такт пению. Даже бритоголовые стражники поддались воздействию хорового пения. Томас обернулся на стуле и посмотрел в сторону синих комбинезонов у стены. Все стояли с закрытыми глазами, погруженные в себя, и тоже пели. Томас заметил среди них и Беньямина. Тот стоял с распростертыми и воздетыми руками, словно пытался обнять небеса. Давно уже Томас не чувствовал себя таким одиноким среди большого скопления людей.

После часа проповедей и хорового пения Самуэль обратился к собранию с вопросом, нуждается ли кто-либо в молитвенном заступничестве. В ответ поднялся лес рук, и всех желающих, одного за другим, без различия социального статуса, стали вызывать на сцену к Самуэлю.

Самуэль выслушивал каждого в отдельности и, узнав, какие трудности встретились на его жизненном пути, громко повторял услышанное со сцены, чтобы все присутствующие могли приобщиться к проблеме своих собратьев. Таким образом, обряд, с одной стороны, был сеансом духовного исцеления, а с другой – публичным покаянием. Тем более что говорилось не только о физических недугах, от которых жаждали исцелиться члены общины, но также и о проблемах психического плана. В последнем случае неизменно ставился диагноз бесовской одержимости. И по словам Самуэля выходило, что сегодня в помещении присутствует особенно много бесов. К счастью, их всех можно было изгнать, и, соответственно, каждый страдающий переходил к Якобу Месмеру, опускался перед ним на колени, а Якоб возлагал руку на его голову и бормотал молитву. По мере того как дело шло к вечеру, возлагание рук становилось все более небрежным. Казалось, Якоб утомился от сеанса.

Когда все наконец получили молитвенное заступничество, Самуэль почтительно обратился к Учителю с просьбой, чтобы тот сказал общине несколько слов. Биргитта поднесла Якобу Месмеру микрофон, и, глотнув воды, он обратился с речью к собранию. Томас не ожидал, что у этого плотного мужчины окажется такой тонкий голос, зато говорил он не смягчая выражений, а напротив, обрушивался на паству со всей суровостью, обвиняя ее в слабости и нестойкости. Всех без исключения он объявил грешниками, отдавшимися, вследствие своей распущенности, жадности, гордыни, лености, завистливости и, не в последнюю очередь, чревоугодия, во власть бесов настолько, что это грозит гибелью всей общине. А потому он потребовал от всех подчиниться Слову Божьему и молить о прощении. Закончив свою яростную речь, он отшвырнул от себя микрофон. Микрофон покатился по полу, вызвав громовые раскаты в динамиках.

Томасу показалось сомнительным, чтобы Якоб Месмер потратил на подготовку этой проповеди много времени, так что все говорило в пользу того, что Якоб Месмер и остальные представители руководства общины просто старались взять его измором. Он вынужден был признать, что им это почти удалось: он был измотан и мечтал о том, чтобы поскорее покончить с этим делом и отправиться восвояси.

– А теперь давайте дружно обнимемся, – обратился Самуэль к общине.

Все сразу, как по команде, вскочили с мест и задвинули стулья к стенке. Томас встал последним, и его стул тоже кто-то унес. Члены общины, не обращая внимания на социальные различия, начали собираться в кучки по восемь-десять человек. Обнявшись по-братски за плечи, они принялись молиться и говорить на языках. Истовая многоголосая мольба свидетельствовала о том, как велика власть Якоба Месмера над порабощенными душами членов общины.

Почувствовав на плече чью-то руку, Томас обернулся. Перед ним стояла Биргитта. Глядя ему в глаза, она натянуто улыбалась:

– Учитель желает с вами говорить.

Томас взглянул на сцену, где величественно восседал Месмер. Лениво подняв руку, он толстыми пальцами поманил Томаса к себе.

51

Биргитта склонилась перед развалившимся в кресле Якобом Месмером, и тот равнодушно взглянул на Томаса.

– Учитель, вот человек, о котором я вам говорила. Его зовут Томас Раунсхольт. Он хотел с вами поговорить.

– Зовите меня просто Ворон, – сказал Томас и протянул Якобу руку.

Якоб Месмер нехотя ее пожал. Пожатие у него было такое вялое, словно его рука была из теста.

– Я заходил сюда несколько раз, чтобы передать вам вот это, – сказал Томас, протягивая конверт. – Но вы тут, кажется, под неусыпным присмотром, – добавил он, кивая на Биргитту, которая собралась уходить.

Якоб Месмер лениво посмотрел сквозь синие очки на конверт, взял его и положил себе на колени.

– Я слышал о вас. Я видел все, что происходило вокруг вас.

– Да что вы? И каким же образом.

Якоб Месмер поднял руку и указал пальцем на потолок:

– ОН показывает мне все.

– Полезно иметь такие связи, – усмехнулся Томас.

– Вы – неверующий. ОН мне это уже сказал.

– У всякого своя вера.

– Нет, – возразил Якоб Месмер. – Изощренные толкования, извращающие смысл, – любимое занятие грешников и еретиков.

Томас не стал отвечать. У него не было никакой охоты вступать с Якобом Месмером в богословские споры.

Якоб Месмер взглянул на конверт:

– Мне не требуется обращаться к Богу за помощью, чтобы узнать, кто его отправитель. Как вы меня разыскали?

– Шел за хлебными крошками – старое доброе полицейское ремесло.

На лице Якоба Месмера появилась саркастическая гримаса.

– Судя по всему, вы хороший детектив. Хотя вы и не первый посланец моего отца.

– Об этом мне ничего не известно.

– Как же так: тайные агенты друг друга не знают, хотя у них общий хозяин? Что-то плохо верится. – Якоб Месмер перевел взгляд через плечо Томаса на бубнящее собрание. – Так какой же у вас мотив? Вы пришли, чтобы шпионить за нами, а затем доносить хозяину?

– Я пришел передать вам вот это, – кивнул Томас на конверт. – И больше ничего.

Якоб Месмер посмотрел на него холодным взглядом:

– Я вижу, что у вас на уме не только данное вам поручение. Вы не просто посланец. У вас на лице написано, что вы… имеете свою цель?

Он ткнул пальцем, указывая на что-то за спиной Томаса. Невольно обернувшись, Томас увидел, как Самуэль в первой группке похлопывает по плечу Беньямина. Беньямин отделился от группы, которая снова сомкнула круг, и те, кто там стоял, продолжали говорить на языках. Самуэль проводил Беньямина к сцене. Подойдя, Беньямин остановился у края, склонив голову и сложив руки за спиной.

– Знаешь ли ты этого человека, Беньямин? – спросил Якоб Месмер писклявым голосом.

– Нет… Учитель.

– Ты даже не взглянул на него. Посмотри, Беньямин, и ответь мне честно!

Беньямин исподлобья покосился на Томаса и сразу замотал головой.

– Ты мне лжешь? Разве ты не знаешь, что он такой же шпион, как ты?

Беньямин отвел взгляд и потупился.

– Я пришел не шпионить, – сказал Томас. – А этого человека никогда не видел.

– Вы оба говорите неправду, – пожимая плечами, вымолвил Якоб Месмер. – Господь все видит. Нам же приходится устанавливать камеры наблюдения, чтобы запечатлеть момент.

Самодовольно покивав, Якоб Месмер впервые улыбнулся.

– Я… Я пытался отослать его. Выставить за ворота, – произнес Беньямин, еле сдерживая слезы. – Чтобы он не нарушал ваш покой, Учитель.

– Видите, – сказал Якоб Месмер, тыча пальцем в Беньямина. – Он не может удержаться от лжи. В него вселился бес и говорит его языком.

Томас пожал плечами:

– Я его не знаю, а у него, вероятно, есть свои причины отвечать так, как он ответил. Во всяком случае, это не имеет никакого отношения к документу, который я должен был вам передать.

Словно не слыша Томаса, Якоб Месмер продолжал сверлить глазами Беньямина:

– Что-то сегодня почти не слышно правдивых слов. Неужели ты, Беньямин, никогда не научишься говорить правду? Стоит оказать тебе хоть немного доверия, и ты обязательно его обманешь, не так ли? Такова уж твоя природа.

– Простите, Учитель. Я сожалею о своем грехе.

Якоб Месмер отер пухлой рукой рот:

– Ступай, грешник!

– Да, Учитель.

– Но прежде сними с руки повязку. Она тебе больше не понадобится.

На глазах у Беньямина выступили слезы, когда он снимал красную повязку с руки. Бережно сложив, он оставил ее на краю сцены. Мгновение он еще постоял, пока Якоб Месмер не прогнал его быстрым движением руки.

Якоб Месмер зевнул, глядя на Томаса:

– Они, словно дети малые, требуют присмотра. Все время нужен глаз да глаз.

Не дождавшись от Томаса ответа, Якоб Месмер перевел взгляд на лежащий у него на коленях конверт:

– Вам известно содержимое конверта?

– Это контракт, в котором речь идет о «Месмер ресурсиз» – фирме, принадлежащей вашему отцу и вам. Но подробностей контракта я не знаю.

– Фирма принадлежит ему, я к ней не имею отношения, – с удивлением произнес Якоб. – И что он вам рассказал?

– Что вы были создателем месмограммы.

Якоб Месмер заерзал в кресле и вытер вспотевший лоб:

– Это было очень давно. Там все было другое. Все… Что ему нужно?

Взяв в руку конверт, Якоб потряс им перед Томасом.

– Если я правильно понял, речь идет о предстоящем слиянии этой фирмы с другой. Перед тем как это произойдет, он хочет выкупить ваши права. Да вы прочтите сами!

– Так, значит, он хочет распространять все эти лживые словеса дальше среди новых слушателей, чтобы стало еще больше безбожников?

– Вы лучше всех знаете, что собой представляет месмограмма, – сказал Томас с холодной иронией.

– Его условия?

– Не имею представления. Я здесь только затем, чтобы вручить вам контракт. Если вам будет угодно подписать его прямо сейчас, я готов доставить его назад отправителю. Если нет – перешлите по почте, – сказал Томас.

– Что он говорил обо мне? – спросил Якоб Месмер, вскрывая конверт.

Томас покачал головой:

– Можно сказать, ничего. В этом не было необходимости. Мне было поручено только разыскать вас.

– Уж я его знаю! Я знаю, какой он внутри. Поди, не упустил случая наговорить обо мне всяких гадостей, так ведь?

– Нет.

– Неужели вы будете утверждать, что мой отец хорошо обо мне отзывался? – Месмер разразился саркастическим смехом.

Томас пожал плечами:

– Если честно, то мне показалось, что он сожалеет о том, что произошло между вами, какова бы ни была причина разрыва.

Якоб Месмер вынул из конверта пачку вложенных бумаг и быстро пролистнул страницы.

– Он говорил что-нибудь о прошлом?

– Он рассказывал о вашей совместной работе и о том, что тревожится о вас с тех пор, как она прекратилась, а вы организовали свою… – Томас чуть было не сказал «секту», но вовремя спохватился, – свое движение.

– Заботливый отец! – иронически произнес Якоб Месмер. – Подославший ко мне шпиона Беньямина.

– Но вы, кажется, обратили его в свою веру.

Якоб Месмер оторвался от бумаг:

– Какова ваша роль в этой игре? Ради чего стараетесь?

– Нет у меня никакой роли. Я просто выполняю работу, которую мне поручили.

– Сколько сребреников платит вам мой отец?

Томас обернулся на бубнящие кучки:

– В данный момент эта плата представляется мне далеко не достаточной.

Якоб Месмер вернулся к бумагам и с особенным интересом прочитал последнюю страницу. Закончив, он вложил все обратно в конверт, и Томас подумал, что ему придется возвращаться без подписи.

– Вы заметили его руку?

– Чью руку? Вашего отца?

Якоб Месмер кивнул.

Томас кивнул тоже:

– Он имел какое-то отношение к пожару на Бельгиенсгаде?

– Так вы и это знаете? Ишь какой пронырливый шпионишка! – Якоб провел рукой по подбородку. – Нет. Это был несчастный случай. Страховое общество не выразило никаких сомнений при выплате страховой премии.

Томас не знал, что и думать. С таким же успехом можно было поверить в божественное вмешательство, о котором говорил Беньямин.

– Но если не в этом пожаре, то в каком? Где ваш отец получил эту травму?

Якоб Месмер усмехнулся и попытался встать с кресла без посторонней помощи. Тут же подскочила Биргитта и подала ему трость. Он шепнул ей что-то на ухо. Казалось, ее удивило услышанное. Видя, что она в нерешительности, он пихнул ее локтем. Снова раздались звуки органа, на котором играла Осе, и бормочущие голоса тотчас смолкли. Кучки распались, и члены общины двинулись к двери. Синие комбинезоны потрусили бегом.

– Не желаете ли посмотреть со мной наше маленькое хозяйство? Нашу «Гефсиманию»?

– Нет, пожалуй. Мне еще возвращаться в Копенгаген, это неблизкий путь.

– С этим можно и подождать. Вы же хотите привезти с собой подписанный контракт? – помахал он конвертом.

– Мне совершенно все равно, Якоб, подпишете вы его или нет. И я, честно говоря, достаточно уже насмотрелся, чтобы составить себе представление о вас и вашем движении.

– Вам, кажется, что-то не нравится?

Томас пожал плечами.

– Но вы несправедливо о нас судите. Давайте-ка я покажу вам все, чего мы тут достигли. А после подпишу контракт, вы его заберете, и хозяин вас похвалит. Возможно, вы даже заработаете бонус! Неплохо ведь получить такую мозговую косточку! – глухо хохотнул Якоб Месмер.

– О’кей, ведите меня на экскурсию, – сказал Томас и тут же пожалел о том, что согласился.

52

Вслед за Якобом Месмером, в сопровождении Патрика и двух его подчиненных, Томас вышел через заднюю дверь. На дворе уже опустились сумерки, и «Гефсимания» погрузилась в полутьму. Резкий контраст между многоголосым бормотанием, которое стояло вокруг на протяжении нескольких часов, и опустившейся внезапно тишиной был так оглушителен, что сейчас ферма производила призрачное впечатление. Якоб Месмер повел Томаса по дорожке, ведущей к производственному ангару, но на полпути он свернул с нее, и они направились мимо этого здания к другому строению, меньшего размера с металлической дверью. Патрик забежал вперед и отворил Якобу дверь. Из темного помещения им навстречу вырвался шум работающих механизмов. Первым в узкий дверной проем протиснулся Якоб Месмер, следом за ним вошли Томас и охранники.

– Здесь у нас производится ферментация удобрений, – громко объявил Якоб Месмер, стараясь перекричать грохот механической установки.

Пожилой работник в сером комбинезоне следил за стрелкой температурного датчика на пульте управления. Посетителей он заметил только тогда, когда они приблизились к нему вплотную. Увидев Якоба Месмера, он смиренно склонил голову и начал бить перед ним поклоны. Якоб Месмер протянул руку, и работник с благодарностью ее поцеловал. Глядя на раболепное поведение рабочего и самодовольство Якоба, достойное мафиози или кардинала, Томас почувствовал отвращение.

– Вильям досконально изучил тепловую обработку компоста. Здесь мы выветриваем аммиак и пастеризуем перебродившую массу, превращая ее в удобрение наивысшего качества. Это оно создает питательную почву для наших драгоценных грибов – священных микроорганизмов, созданных Богом.

– Я видел, как в большом ангаре ваши люди разбрасывали лопатами навоз и посыпали его химикатами, – невозмутимо заметил Томас. – Это явно вредно для здоровья.

– Значит, вы уже знаете все про подготовительную обработку компоста, – растянув тонкие губы в улыбку, ответил Якоб Месмер. – Вам бы следовало вступить в нашу общину.

– Нет уж, спасибо.

Мимо согнувшегося в почтительном поклоне Вильяма они прошли под расположенными над проходом толстыми трубами отопления к следующей двери. В зале было темно и прохладно, в воздухе пахло прелой землей. Через все помещение метров на сорок протянулись установленные в шесть рядов ящики для рассады, в каждом имелось четыре яруса грядок. Якоб Месмер подошел к средней грядке в первом ряду, погрузил свои толстые пальцы глубоко в темную почву и извлек оттуда комок земли, который весь был пронизан тонкой сеточкой белой грибницы.

– Смотрите, вот мицелий, от него во все стороны расходятся гифы. Разве это не красота? В каждом ящике содержится целая грибница. Сеть, которая быстро разрастается.

– Похоже, у вас легкая рука, – сухо заметил Томас.

Якоб Месмер вернул комок с мицелием в ящик и прижал его к почве ладонью.

– Дело совсем не в том. В отличие от садовода и земледельца, работающих на открытой почве, нам не нужно ухаживать за грибами, чтобы они лучше росли. Мы только воссоздаем естественный природный процесс разложения. Для грибов мертвые ткани служат питательной почвой, на которой они растут и набираются сил.

– Так же вы поступаете и с общиной?

– Что значит «так же»?

– Разлагаете их морально, чтобы затем воссоздавать такими, какими желаете их видеть?

– А вы не скрываете своего мнения! – сказал Якоб Месмер. – Но да, мы действительно пользуемся особой системой, чтобы научить человека смирению, необходимому на пути к истинной вере. Я бы не стал называть это разложением.

– Ваше обращение с рабочими в синих комбинезонах нельзя назвать уважительным отношением.

– Члены любого общества должны понимать, что их слова, действия и даже мысли влекут за собой определенные последствия. Если ты действуешь на благо коллектива, тебя ждет награда, а если ты совершаешь что-то противоречащее общему благу, это повлечет определенные санкции. За всякий негативный поступок к тебе применяют те или иные меры воздействия.

– То есть наказание?

– Меры перевоспитания.

– За непослушание вы подвергаете человека унижению? Я верно понял?

– Мы никого не унижаем. Мы их учим. Я пришел к тому, что благословение и покаяние – одинаково действенные орудия там, где речь идет о спасении. Как тьма и свет при божественном сотворении мира.

– Те же принципы распространяются и на детей?

– Не понимаю, о чем вы?

– Среди тех, кто одет в синюю форму, я тут видел детей. Среди тех, кого вы перевоспитываете.

– Разумеется, дети остаются при родителях. Ведь было бы негуманно их разлучить?

– Значит, у вас тут наказывают и детей?

– Как я уже сказал вам, здесь никого не наказывают. Всех обучают божеским правилам, но делается это по-разному. Дети в «Гефсимании» живут свободной и счастливой жизнью. Они вольны бегать, где захотят, и играть, как их душе угодно, а родители могут не опасаться, что с ними при этом случится что-то плохое. Часто ли так бывает в больших городах? Вот там детей действительно обижают. – Якоб Месмер положил руку Томасу на плечо. – А вы знали, что грибы составляют отдельное царство природы? Они не принадлежат ни к царству животных, ни к царству растений, а образуют свой отдельный мир.

– Нет, – безразлично ответил Томас.

– При внимательном рассмотрении мы видим, что они представляют собой нечто среднее, связующее звено между животными и растениями. Полурастения-полуживотные. Это они объединяют между собой оба царства и в то же время позволяют четко отличить одно от другого… Организмы, которые могут жить в полном мраке и питаться мертвой тканью. Существовать в качестве паразита или в симбиозе с хозяином.

Он повлек Томаса по проходу в следующее отделение, находившееся в этом же помещении. Здесь грядки были заполнены тысячами белых шляпок, хорошо заметных на фоне черной почвы. В дальнем конце помещения четыре женщины с граблями собирали грибы на небольшие поддоны, стоявшие на тележках.

– Агарикус диспорус! – Якоб Месмер бережно взял торчавший из грядки большой шампиньон и вывернул его из земли. Подняв гриб на свет, он любовно разглядывал тонкие светло-коричневые пластинки. – То, что мы называем шампиньоном, на самом деле – плодовое тело гриба. Они выпускают его для размножения, чтобы из него разбрасывать споры. За технологический цикл мы собираем четыре урожая.

– Учитывая обстоятельства, похоже, что это прибыльное дело.

– И какие же обстоятельства вы учитываете? – вызывающе спросил Якоб Месмер.

– Это имение, шикарные машины во дворе и… бесплатную рабочую силу.

Якоб помотал головой:

– Ошибочное суждение. Ведь сколько ртов тут надо накормить, и что ни день – поступают новые члены. Предубежденность и ложь, которой нас окружили, не пошла на пользу нашей деятельности. Мы не жалуемся и по-прежнему принимаем к себе отверженных. Тех, кому никто, кроме нас, не хочет помочь. Впавших в нищету. Душевнобольных. Алкоголиков. Наркоманов. Воров. Убийц. Инвалидов войны. Мы не спрашиваем людей об их прошлом, потому что знаем: кто бы они ни были, здесь у них есть будущее. Мы не первые, кого преследуют. Бывало, уничтожались целые народы. Но нас хранит Бог. Давайте-ка я вам кое-что покажу, – сказал он, бросая шампиньон на грядку.

Они пошли вдоль грядок и оказались в узком коридорчике, который вел через упаковочную. Здесь несколько членов общины, частью одетые в серое, частью в синие рабочие комбинезоны, снимали с ленты длинного транспортера поддончики с шампиньонами и укладывали их в ящики. Логотип с цветами датского флага показался Томасу знакомым, он вроде бы видел его в овощном отделе небольшого продовольственного магазина на Кристиансхавн-торв, хотя с уверенностью сказать, тот ли это рисунок, не мог.

Якоб Месмер открыл дверь, ведущую в небольшое помещение за упаковочным цехом, и нажал на кнопку выключателя, расположенного внутри возле входа. Загорелись мерцающие люминесцентные трубки.

– В этом отделении нам удалось достичь больших успехов, – с гордостью объявил Якоб Месмер, поводя вокруг себя тростью. – Это наш научный центр.

Томас обвел взглядом помещение без окон, напоминавшее старый кабинет физики средней школы, которым давно не пользовались. За длинным столом было оборудовано три рабочих места, каждое со своим микроскопом. Стол был покрыт толстым слоем пыли, между устаревших микроскопов валялись стеклянные колбы и стояли штативы с грязными пробирками. У задней стены находилось два холодильника с раскрытыми дверцами и пустыми полками, на которых одиноко скучали две-три баночки с гниющими саженцами.

– Хотя выращивание шампиньонов обеспечивает экономическую основу жизни нашей общины, главное для нас – это исследовательская работа по изучению различных видов грибов. Именно здесь мы познаем чудеса Божьего мира, чтобы затем открыть его величие людям. Разумеется, это запатентовано. – Впервые он улыбнулся довольной улыбкой.

Томас с удивлением подумал, что Якоб Месмер словно не замечает царившего вокруг убожества. Казалось, он даже гордился тем, что мог сейчас предъявить посетителю.

– В этой области кроется огромный потенциал, – энергично продолжал Якоб Месмер. – Достаточно вспомнить такое изобретение, как пенициллин, энзимы для стиральных порошков, пестициды для борьбы с вредными насекомыми или дрожжи для пищевой промышленности. И все это – Божьи чудеса в виде крошечных микроорганизмов.

– Почему вы прекратили ваши исследования?

– Кто сказал, что мы прекратили? – поморщился Якоб.

Томас пожал плечами:

– Как-то непохоже, чтобы тут в последнее время кипела работа.

Глаза Якоба Месмера за синими стеклами сузились, превратившись в щелочки.

– У нас вовсю ведется работа по целому ряду направлений… Но массированная травля, которой мы подверглись, ударила и по научной части. Нелегко привлечь необходимые научные силы и инвестиции для работы над таким сложным проектом. Но Господь вознаграждает терпеливых. – Якоб Месмер постучал по металлической стенке старенького бронзового биореактора, и пустая емкость отозвалась глухим звоном. – Поэтому у нас в «Гефсимании» рука об руку идут труд, знание и, не в последнюю очередь, вера. Наша цель – физическое и духовное самообеспечение.

В этот момент затрещала рация Патрика, и он взял трубку.

– У нас тут ситуация возле бараков. Учитель рядом с тобой? Прием.

– Да. Что там стряслось?

– Он здесь нужен немедленно.

Якоб Месмер выхватил трубку у Патрика и поднес ее ко рту:

– В чем проблема?

В ответ послышался статический шум, наконец снова заговорил тот же голос:

– Беньямин… Это Беньямин. Он совсем обезумел. Он одержим бесом.

53

Когда Томас и Якоб Месмер подошли к баракам, перед первым из них собралось много народу, толпа обступила Беньямина, который сидел в темноте на корточках, как загнанный в угол зверь. Члены общины держались от него на расстоянии, боясь приближаться к скорчившемуся там, шипящему существу. Ближе всех к нему стоял Самуэль. Выставив перед собой распятие, он бормотал отдельные фразы из «Символа веры». Беньямин отвечал на это рычанием, иногда издавая какие-то непонятные гортанные звуки. Его лицо приняло желтоватый оттенок и было искажено безобразной гримасой.

Якоб Месмер протиснулся сквозь толпу к Самуэлю и оттолкнул его локтем:

– Я сам этим займусь.

– Он уже немного успокоился, – сказал Самуэль. – Мне кажется, милость Господня коснулась его.

– Вот как? – Подняв трость, Якоб Месмер ткнул ею в Беньямина.

Беньямин взревел и оттолкнул трость рукой. Члены общины за спиной Якоба отпрянули, и многие стали осенять себя крестом.

– Ага, Вельзевул, вот мы и встретились снова! – воскликнул Якоб Месмер. – И сила Господня вновь победит твое зло! – Он так энергично ткнул палкой в грудь Беньямина, что тот потерял равновесие и опрокинулся навзничь. – Сгинь, Сатана, оставь этого бедного человека!

Беньямин быстро поднялся на ноги и опять присел в той же позе, готовый к нападению. Он рычал и плевался в Якоба.

Якоб Месмер неустрашимо взмахнул палкой и нанес Беньямину несколько чувствительных ударов.

– Повелеваю тебе, Сатана! Изыди из этого тела и этой души!

Беньямин отбил удары, продолжая кричать на Якоба Месмера.

Через некоторое время запыхавшийся Якоб остановился, чтобы отдышаться.

– Так слушай же слова Евангелия, Вельзевул! – начал он, отирая рукавом вспотевший лоб. – Ибо Иисус спросил одержимого: как тебе имя? И одержимый сказал в ответ: имя мне легион, потому что нас много. Но Иисус изгнал их всех до единого, как я изгоняю тебя сегодня. Вон отсюда и ступай в свое царство тьмы!

Беньямин схватился за живот, другой рукой он сгребал на земле мелкие камешки и бросался ими в Месмера.

– Ле-ги-о-о-он, легио-о-он! – вылетали из его уст сиплые вопли.

– Вон отсюда!

Община начала громко молиться за одержимого. Некоторые при этом плакали. Томас глядел на это зрелище, которое показалось ему неким театральным действом, хотя мучения Беньямина и неподдельный страх окружающих придавали ему убедительности и достоверности. Разумеется, Томас не верил в одержимость Беньямина, но понимал, что с ним происходит что-то странное, и сейчас, в темноте и в окружении фанатиков, все это производило страшное впечатление.

– Держите его! – неожиданно приказал Якоб Месмер. – Помогите мне изгнать из него сатанинских бесов и положить конец творимому ими безобразию.

Патрик и один из его подчиненных решительно подошли к Беньямину, тот от них отбивался. Но охранники легко отразили его удары и быстро скрутили, заломив руки за спину. Беньямин пытался вырваться, но силы были неравны, так что он в конце концов подчинился и затих.

– Святую воду сюда! Принесите святой воды! – крикнул Якоб Месмер.

В ту же минуту на его зов явилась Биргитта с графином.

– Мы отрекаемся от дьявола и всех его деяний! – произнес Якоб Месмер, подойдя к Беньямину.

Беньямин понурил голову и заговорил на языках. Невнятица, которую он издавал, делалась все быстрее и вылетала вместе с брызгами слюны.

Патрик схватил его за волосы и запрокинул ему голову. Беньямин ответил на это сильным плевком, угодив в грудь Якобу, но тот словно ничего не заметил:

– Верую и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков, принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, распятого же за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного…

Он осторожно принялся лить воду из графина на лицо Беньямину.

Беньямин кричал и отворачивал голову, но охранники держали его крепко. Якоб Месмер же схватил Беньямина за челюсти и насильно открыл ему рот.

– Не-е-ет! – вырвался у Беньямина полузадушенный крик.

Якоб Месмер принялся лить воду Беньямину в глотку, тот зашелся кашлем и захаркал.

– Верую в Духа Святого и во Единую, Святую, Вселенскую и Апостольскую Церковь. Исповедую одно крещение и отпущение грехов. Ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь.

Когда графин опустел, Якоб Месмер отошел от Беньямина, и охранники его отпустили. Беньямин упал наземь и остался лежать.

– Господи! – воззвал Якоб Месмер и, не выпуская палку, воздел к небесам руки. – Мы просим Тебя, прости этого грешника! Мы молим Тебя оказать ему милость и изгнать беса, вселившегося в него. Изгони его из нашей общины, дабы не вселился он в другую слабую, но невинную душу!

В этот миг у Беньямина вырвался хрип, и его вырвало зеленой желчью.

Вздох пробежал по толпе. Некоторые спонтанно принялись читать молитвы, благодаря Господа за только что совершившееся чудо.

Якоб Месмер опустил руки и окинул свою паству довольным взглядом:

– Сила Господа вечна. Аминь. – Затем он обратил взгляд на Беньямина. – Надеюсь, что ты благодарен Ему за оказанную тебе милость. Надеюсь, ты понял: Он властен над жизнью и смертью. Знай, что Он послал тебе испытание и позволил бесу показать тебе твою слабость.

– Бла… го… дарен, – выдавил из себя Беньямин.

Сеанс был закончен. Томас так и не понял, что же это было с Беньямином, но, несмотря на видимую слабость, сейчас он, казалось, был в порядке. Самуэль присел перед ним на корточки и произносил какие-то успокоительные слова, отирая рот и подбородок Беньямина от следов желчи.

– Как же проник к нам бес, наверное, спрашиваете вы себя? – обратился Якоб Месмер к собравшимся, обводя их взглядом. В его позе чудилось что-то вызывающее.

Разговоры в толпе смолкли.

– Кто передал Беньямину эту нечестивую заразу, эту греховность? Ибо имя демону – грех!

Все потупились, стараясь отвести глаза.

– Я знаю, что вы все ощущаете себя чистыми. Но помните: перед Господом мы все грешники.

– Аминь, – торопливо отозвалась в один голос толпа.

– Однако на этот раз никто из общины в этом не повинен. Носитель бесовщины не из наших рядов. Но он здесь, у вас за спиной! – Подняв палку, Якоб Месмер указал ею туда, где следовало его искать.

Толпа обернулась, и все со страхом посмотрели на Томаса.

Томас невольно сглотнул.

– Несмотря на то, что мы дружески его приняли… несмотря на то, что пригласили его на вечернюю службу, Сатана оставался с ним. Бесовское наваждение принес он.

– Изыди, Сатана! – крикнула Томасу какая-то женщина из толпы.

Томас отодвинулся на несколько шагов. Он видел, как страх в их глазах сменился другим чувством. В них вспыхнула кровожадность и общая ненависть к чужаку. Это явно могло плохо кончиться.

– Мы не можем знать наверняка, что это он принес сюда беса, – сказал, встав на ноги, ухаживавший за Беньямином Самуэль.

Якоб Месмер смерил его холодным взглядом:

– Тебе это сказал Господь, Самуэль?

– Нет, конечно. Господь разговаривает только с вами, Учитель.

Большинство присутствующих повернулись к Якобу Месмеру.

– Ты сомневаешься в моих словах, Самуэль?

– Что вы, Учитель. Я просто хочу в таком деле иметь полную уверенность… чтобы не бросить камень…

Многие из собравшихся одобрительно закивали, лицо Якоба Месмера приняло сердитое выражение.

– Да, конечно. Но того, кто принес сюда беса, разоблачили его поступки. Он принес мне вот это. – Якоб Месмер высоко поднял руку с конвертом, который передал ему Томас. – Он хотел заразить бесовской одержимостью не только Беньямина. Сначала он попытался сделать одержимым меня!

По толпе пронесся вздох. Члены секты переводили взгляд с Месмера на Томаса и обратно.

– Носитель беса принес этот указ от главного дьявола, и мы все знаем, кто он.

Судя по реакции паствы, там все сразу поняли, что речь идет о Фердинанде Месмере.

– Опять он распространяет о нас ложь и клевету, опять пытается разрушить наше удивительное согласие, нашу прекрасную общину. – В голосе Якоба зазвучал надлом. – Сатана, который всегда тщился уничтожить нас и посеять в нас отраву, снова послал шпиона, еще одного тайного агента. Точно так же, как однажды посылал Беньямина. – При этих словах он указал рукой в ту сторону, где только что лежал Беньямин и где сейчас уже никого не было. – Где он? – закричал Якоб Месмер.

В толпе возникло замешательство, все лихорадочно оглядывались в поисках Беньямина.

В следующий миг из середины толпы раздался голос Осе:

– Вон он стоит!

Вытянутой рукой она указывала туда, где высились компостные кучи, на вершине передней стоял Беньямин, глядя на собравшихся.

Обливаясь слезами, он отчаянно мотал головой.

– Все опять повторяется… Я не могу… довольно… нет… уйди от меня, – выкрикивал он, размахивая в воздухе руками.

– Бес снова им овладел, – сказал Якоб Месмер. – Что же ты так плохо за ним смотрел, Самуэль?

Беньямин начал бить себя ладонью по лицу:

– Я больше не буду… Не буду… Понимаешь, Лиза?.. Прости меня!.. Прости, что я не смог тебя спасти!.. Я теперь понимаю, через что ты прошла… Я буду ждать тебя у ворот рая!

С этими словами он соскочил с компостной кучи и бросился бегом к соседней.

– Догнать его, Учитель? – спросил Патрик.

Якоб Месмер ответил не сразу, вместе с другими он смотрел, как Беньямин выбежал в поле, которое в лунном свете было похоже на море, по которому ходили черные волны.

– Нет, – ответил он. – Беньямин сам избрал свой путь к Создателю.

Томас не понял, о чем говорил Якоб Месмер, пока не заметил прожекторы, горевшие в дальнем конце поля. Лучи света исходили от комбайнов, которые скашивали высокие колосья. В ту сторону и побежал Беньямин.

– Мы должны его остановить, – сказал Томас.

Но никто не реагировал на его слова. Все молча смотрели на поле, через которое бежал Беньямин, прокладывая себе путь среди колосьев прямиком к комбайнам.

Томас протиснулся сквозь передние ряды, но вдруг почувствовал, как его остановила чья-то рука, схватив за шею.

– Стой на месте, – произнес у него над ухом голос Патрика.

На помощь подоспели еще несколько охранников, чтобы удержать Томаса.

Беньямин приблизился к комбайну сбоку и, поравнявшись с машиной, бросился в слепящее пространство перед ней. В резком свете прожекторов, лучи которых шли от передних фар, он вытянул руки и замер, словно мраморная статуя.

– Господи! Господи! – воскликнул он сквозь грохот мотора. – Отпусти меня, грешного!

Крутящиеся лезвия со свистом скосили колосья перед Беньямином. Свист ножей сопровождался визгом тормозов, но было поздно. Лезвия перерезали тело Беньямина пополам, и в небо взметнулась пурпурная туча, забрызгав хлебные колосья. Комбайн остановился и замер в тишине, между тем как по мокрому стеклу стекала кровь.

В следующий миг донеслись взволнованные голоса работавших в поле людей. Томас обернулся и краем глаза поймал взгляд Якоба Месмера. Тот, казалось, был доволен таким исходом, словно смерть Беньямина была в его глазах частью высшего плана. Кулак, ударивший Томаса в следующий миг в челюсть, послал его в нокаут и погрузил в непроницаемую тьму.

54

Очнулся Томас от шума дождя, барабанившего по крыше теплицы. Попытавшись подняться, он ощутил режущую боль от вонзившейся в шею пластиковой ленты, которой был привязан спиной к столбу. Горло ему сдавила удавка, и он решил не двигаться, чтобы окончательно не задохнуться. Он вспомнил, как его затащили сюда охранники во главе с Патриком и избили до полусмерти, прежде чем связать по рукам и ногам скотчем, а затем привязать к одному из опорных столбов.

Томас провел языком по зубам, чтобы узнать, все ли целы. Верхняя губа была сильно рассечена, и он все еще ощущал во рту вкус крови. Вдохнув холодный утренний воздух, он почуял стоявший в помещении гнилостный запах, усилившийся во влажном после дождя воздухе. Он обвел взглядом окружающее пространство и увидел множество разнообразных грибов, которыми были густо усажены низенькие квадратные грядки. Тут были грибы всех размеров и форм, многие ярких цветов, начиная от фиолетового и кончая оранжевым и красным. Томас услышал шорох, как будто в углу кто-то возится, но лента на шее не давала ему повернуть голову и посмотреть, кто там. Звуки приблизились, и вскоре перед ним предстал мальчик в синем рабочем комбинезоне. Мальчик с любопытством разглядывал его, громко шмыгая мокрым носом. Томас вспомнил, что видел его в прошлый раз возле компостных куч, а сейчас вблизи сразу распознал признаки синдрома Дауна. Мальчик широко улыбнулся:

– Ты озорничал?

– Нет, – сипло проговорил Томас.

– Так почему же тебя тут посадили? Сюда сажают за плохое поведение.

– Мне кажется, я ничего плохого не сделал.

– Иногда это само вдруг случается, непонятно как. Ты ничего такого не хотел, а, оказывается, напроказничал.

– Верно, бывает и так. Как тебя зовут?

– Кев… Кев… Кевин, – проговорил запинаясь мальчик. – А тебя как звать?

– Ворон. Знаешь такую птицу?

Кевин засмеялся:

– Смешное имя!

– Ну да. Ты, наверное, прав. Послушай, Кевин, помоги мне освободиться.

Кевин посмотрел на него очень серьезно:

– А ты не бес?

– Да ну что ты!

– Если ты бес, то я не стану тебе помогать. Тогда ты сам виноват, что тебя при… привязали.

– Честное слово, я не бес. Скажи, видишь вон там стеклышки? – Он кивнул в сторону кучки битого стекла, оставленной возле одной из грядок.

Кевин не сводил глаз с Томаса. Вместо ответа он протянул руку и потрогал грязным пальчиком опухший глаз Томаса:

– Они тебя сильно побили. Вон как поуродовали.

– Да, здорово отделали.

– Это солдаты. Эти, наголо стриженные, которые тут расхаживают, как будто они самые сильные. – Кевин скрестил руки на груди. – Они мне не нравятся.

– Мне тоже. А почему они тебе не нравятся?

– Они дразнятся… А еще дерутся. Они не добрые.

– В этом ты прав, Кевин. Ты не мог бы взять там стеклышко и помочь мне освободиться, чтобы я мог уйти? А то они вернутся и снова меня побьют.

– А мне потом попадет.

– Обещаю тебе: я никому не скажу. И я позабочусь, чтобы они больше тебя не дразнили… И не били.

Кевин расплылся в улыбке:

– О’кей.

Он повернулся и направился к кучке битого стекла. Двумя пальцами он осторожно достал самый большой осколок и вернулся к Томасу. Но едва он нагнулся, как за дверью теплицы послышались шаги. Кевин испуганно выронил стекло и попятился.

– Не подходи близко к бесу, Кевин, – раздался с порога голос Якоба Месмера.

55

Кевин испуганно смотрел на подошедшего Учителя.

– Что ты тут делаешь, около гадкого беса?

– Он ска… он сказал, что он никакой не бес, Учитель.

Якоб Месмер погладил его по головке:

– Святая ты простота! Ты же знаешь, что тебе здесь нечего делать, верно?

Кевин кивнул:

– Да, Учитель. Но мне захотелось пописать.

Якоб Месмер засмеялся:

– Ну, коли захотелось, тут уж ничего не поделаешь! А теперь – бегом отсюда! И чтобы я тебя тут больше не видел, ясно? – С этими словами Месмер многозначительно похлопал себя по кожаному ремню, которым был подпоясан.

Взглянув на ремень, Кевин быстро закивал:

– Ладно, Учитель. Я побежал.

Он повернулся и со всех ног пустился по проходу, а затем выскочил за дверь.

– Славный мальчонка, правда? Приехал сюда с матерью полгода тому назад. На свете столько нехороших людей, – сказал Якоб Месмер и перевел взгляд на Томаса. – А ты наконец очнулся, хотя про тебя, бесноватого, не скажешь, что ты спал сном праведных. – Он холодно улыбнулся.

– Почему вы его не остановили? Почему ты не остановил Беньямина?

– У Беньямина там, в поле, была назначена встреча со Всевышним.

– Ты мог его остановить, если бы захотел.

– Ты приписываешь мне власть, которой я не имею. На самом деле это твоя вина.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ведь это ты сюда пришел как посланец дьявола и заразил одержимостью Беньямина. – Якоб криво усмехнулся. – Я пытался его спасти, но твое присутствие заставило его броситься под комбайн. – Произнося эти слова, Якоб Месмер все быстрее вращал большими пальцами, одним вокруг другого. – За это несешь ответственность ты.

– На твоих учеников, Месмер, эта галиматья, может быть, и действует, но только не на меня. Мы оба прекрасно знаем, что ты использовал Беньямина так же, как сейчас используешь меня, чтобы укрепить свою власть над ними, – прищурившись, сказал Томас. – Кажется, Самуэль бросает тебе вызов? Никак он следующий на очереди, Мессия? В этом все дело? – язвительно спросил Томас.

Якоб Месмер пожал плечами:

– Я никем не манипулирую, все подчиняются мне по доброй воле. Ты, наверное, перепутал меня с отцом. Манипулировать людьми – это его специальность. Посмотри на себя, в какое положение ты попал из-за него!

– Это ты велел меня сюда засадить. Разве ты не знаешь, что лишение свободы – это уголовное преступление, за которое полагается восемь лет тюрьмы?

– Ишь какой начитанный частный детектив, разбирающийся в уголовном праве! Весьма впечатляюще! Из бывших полицейских? – Якоб Месмер подступил на шаг ближе. – Хотелось бы знать, отчего ты больше не служишь в полиции? Из-за маленького жалованья? Или неприятностей на работе? Тебя что-то напугало? Какая-нибудь трагедия? – Он впился в Томаса взглядом, таким же острым, как у его отца. – Однако ты не похож на человека, которого легко запугать. Для этого твое восприятие слишком притупилось, да и интеллекта не хватит. Ты – полицейский хам.

– Можешь думать обо мне что хочешь. Почему бы тебе не отпустить меня – и дело с концом?

– Не кажется ли тебе, что для этого уже поздновато?

– Отнюдь нет, если мы договоримся, что причина, по которой ты меня связал, заключалась в том, что я побил одного из твоих людей, а тот не упустил случая отплатить мне той же монетой. Затем вы заперли меня здесь, пока страсти не остынут, вот, мол, и все, что было. Что скажешь на это?

Якоб Месмер посмотрел на него долгим взглядом и наконец расплылся в ухмылке:

– А я тебя, оказывается, недооценил. Ты не просто полицейский хам, а вдобавок еще и особо одаренный представитель этого племени. Понимаю, почему мой отец выбрал тебя. Должно быть, ты один из его самых ценных сотрудников.

– Меня наняли только для этого дела. Если непременно хочешь знать, то да, я действительно бывший полицейский, и – да, жалованье действительно было не бог весть, поэтому я и ушел оттуда. Твой отец платит гораздо щедрее, чем полиция Копенгагена.

Якоб Месмер прикрыл ладонью рот и задумчиво рассматривал Томаса.

– Ты не поэтому оставил службу и не только из-за денег согласился работать на моего отца. Мой отец манипулирует тобой так же, как всеми, кто его окружает.

– Зачем мне врать? – сказал Томас. – Для меня это такая же работа, как всякая другая, и чем быстрее я ее закончу, тем лучше. Так ты освободишь меня от этих штук? – спросил он как бы между прочим.

Но Якоб Месмер не проглотил наживки:

– Он рассказывал тебе про кофейный тест?

– Я уже и не помню.

– Как же – не помнишь! У тебя на лице написано, что да. – Якоб Месмер явно был собой доволен. – Рассказывал, как же иначе. Это помогло тебе понять, чем он занимается, очеловечило ваши отношения, вызвало у тебя необходимую эмпатию и сократило дистанцию между вами. Уверен, что этот рассказ тебе так понравился, что ты тотчас же опробовал тест на своих друзьях. Верно?

Томас не ответил, а Якоб Месмер оживился еще больше:

– Так он и меня уболтал. Знаешь, откуда мне это известно? Я сам придумал эту штуку. Чего только мы не добивались от наших клиентов этим рассказом! – Он выразительно покачал головой. – Всегда заботься о том, чтобы у твоего продукта было человеческое лицо. Заставляй людей ощутить эмпатию – и щелк! – Он прищелкнул пальцами, как заправский автомобильный дилер. – Они твои, со всеми потрохами!

– Поздравляю, Якоб, твоя правда, я позволил собой манипулировать. Раз это установлено, почему бы тебе прямо сейчас не подписать контракт и не получить приз, который за это дают? Я уверен, этого с лихвой хватит, чтобы дальше продолжать то, что ты тут затеял. Поверни дело в свою пользу – свою и твоего… движения. Заодно сможешь влить новые средства в исследовательскую деятельность, – закончил Томас, бросив взгляд на грибные грядки за спиной Якоба Месмера.

Грустная улыбка Якоба, выражавшая сожаление, свидетельствовала о том, что уговоры на него не подействовали и ни подписывать договор, ни отпускать Томаса он не собирается.

– Как всякая дрессированная зверушка, ты не владеешь моментом. Здесь творятся великие дела, поэтому нам не нужна милостыня. Отдай кесарево кесарю. Помнишь эту притчу? Нам не нужно подаяние от великого Сатаны. С Божьей помощью мы как-нибудь и без того справимся. – Он оперся на палку и повернулся, чтобы уйти.

– Якоб, неужели ты не понимаешь, что меня будут разыскивать, а смерть Беньямина станут расследовать?

– Добро пожаловать всем в Божий дом, – ответил тот безмятежно. – А ты, кажется, хочешь пить, тебя не мучит жажда?

– А ты как думал? – спросил Томас, глотая комок в горле.

– Извини уж, что я оказался таким негостеприимным хозяином. – Он похлопал себя по карманам, извлек из одного пластиковую бутылочку и с улыбкой продолжил: – Вернее сказать, забывчивым – забыл, зачем шел.

Отвернув крышку, он приставил горлышко к губам Томаса, и тот с жадностью стал пить тепловатую воду. Якоб Месмер немного отодвинул бутылочку, так что Томасу, чтобы пить из нее, пришлось вытягивать шею. Скотч врезался в шею, но он торопился выпить как можно больше.

Якоб Месмер засмеялся:

– Смотрите-ка, он пьет, как бессловесное животное, как собачка!

Наконец Якоб Месмер выпрямился, завинтил пробку и спрятал пустую бутылочку в карман. Взглянув сверху на Томаса, он провел рукой по его вспотевшему лбу и отер руки о рубашку.

– И какой же, интересно, бес в тебе сидит? Ненависть? Алчность? Зависть? Страх? Месть?

Хотя ему только что дали напиться, Томас все равно чувствовал, что во рту у него пересохло, затем ощутил горечь, и ему показалось, что у него распух язык. В горле сильно запершило, и он закашлялся.

– Ну вот и бес зашевелился, это уже видно. Но который? Которого из них наслал на тебя Вельзевул?

Голос Якоба Месмера звучал словно откуда-то издалека, а когда Томас поднял глаза и увидел его в ореоле мерцающего света, он вдруг показался ему невероятно высоким.

– Чем это… чем ты меня напоил?

– Святой водой, святой водой, чтобы показать тебе беса.

– Ах ты, скотина, – услышал Томас собственный голос, тоже как будто издалека. Он начинал догадываться, что с ним произошло. – Ты даешь своим ученикам отраву.

– Грибы указывают путь, и некоторые лучше, чем другие.

– Ты отравил Лизу. Так вот почему она причинила себе вред.

– В Лизиной повторной одержимости я не виноват. Она была в безопасности, когда мы показали ей беса. Она сама за это благодарила. Никто не мог предвидеть, что она по слабости духа совершит такой безумный поступок. То была Божья воля. Я считаю, что Господь покарал ее за грехи.

– Беньямина ты опоил тем же ядом?.. Ты потому и повел меня на экскурсию, чтобы он успел подействовать?

– Я никого не опаиваю ядом… При помощи святой воды я просто заставляю бесов выходить наружу, чтобы они стали видимы. Вот для чего это делается. Бог создал бесов, чтобы человек извлекал уроки из своих проступков. В Евангелиях это написано черным по белому.

– Но зачем же ты дал Беньямину погибнуть? Зачем удерживал меня? Ты же знал, что это плохо кончится.

– Тебе не дано увидеть общую картину, так что довольствуйся малой частью. – Он наклонился к Томасу.

Зрение Томаса воспринимало окружающее в искаженном виде, и он испуганно отдернул голову. Лента на шее натянулась, и он чуть не задохнулся.

– Надеюсь, ты переживешь встречу со своим бесом. Не всем членам нашей общины так повезло, и их уделом стало удобрить собою почву. Бесы бывают порой так же сильны, как грибы, которые выманивают их наружу. Но если ты выживешь, мы с радостью примем тебя в общину, ты станешь одним из избранников Божиих.

Томас опустил взгляд и увидел на себе драный синий комбинезон. Не зная, галлюцинации ли это, он все же понял, что кошмар только начинается.

56

Томас закрыл глаза, силясь отогнать от себя страх перед тем, что его ожидало. Нужно было успокоиться и не поддаваться панике. Он горел, как в лихорадке, и одежда на нем стала мокрой от пота. Как он ни зажмуривался, ему казалось, что даже сквозь закрытые веки проникает пурпурный свет. Надо успокоиться, глубоко вдохнуть носом и медленно выпустить воздух.

Против воли его мысли все время вращались вокруг Лизы и тех увечий, которые она себе причинила. До чего же нужно довести человека, чтобы он попытался покончить с собой при помощи каустической соды! Он вспоминал Беньямина и комбайн, кровавую тучу, возникшую в лучах прожекторов, когда лезвия кромсали его тело. Тот же цвет стоял у него сейчас перед глазами. Стоп! Не думать об осколке стекла, который принес Кевин и который сейчас лежал тут, под ногами. Не думать о том, что он мог бы нанести себе увечье. Он пытался успокоиться, говоря себе, что, какой бы отравой ни опоил его Якоб Месмер, он выживет. Это то же самое, как если бы он напился, ничего особенного, и, каких бы это ни вызвало кошмарных видений, ему нужно сосредоточиться на том, что все это неправда.

Открой глаза. Он не знал, откуда донесся голос, это скорее было похоже на мысли вслух. Открой глаза на то, что сейчас будет происходить. Он послушно выполнил приказание и заморгал. Он был в теплице один, сквозь грязные стекла лился дневной свет. Он мерцал, как в стробоскопе, и было трудно сфокусировать взгляд. Стены и потолок помещения двигались в такт его дыханию, они то раздувались, то втягивались внутрь. Если задержать дыхание, движение прекращалось, но стоило вздохнуть, как они снова начинали двигаться, все время меняя цвет и размер, а скоро зазвучал хор голосов, говорящих на языках. Звуки голосов его испугали. Он закрыл глаза, но, казалось, продолжал видеть сквозь сомкнутые веки. Присоединяйся! Присоединяйся! – внятно пробивалось сквозь бормотание. За стеной по небу с бешеной скоростью неслись облака. Дневной свет сменялся тьмой, тьма – дневным светом. Он чувствовал, как несется самое время. В долю секунды мелькали недели, месяцы, годы. У него было ощущение, словно время раскручивается все быстрей и быстрей, пока вдруг перед ним не возникла Ева. Тут он понял, что время действительно открутилось вспять. Вернулось к тому утру три года назад, когда он попрощался с ней, уходя, не подозревая, что это будет в последний раз. Их последняя встреча при жизни прошла в рутинных утренних делах: чашка кофе, полбутерброда с сыром в промежутках между сборами на работу. Торопливый взгляд, брошенный мимоходом, и такой же беглый поцелуй, перед тем как выйти за порог. Мысленно оба были уже на службе, погруженные в текущие дела. Он плакал, глядя на стоящую перед ним Еву. Он заметил пятна крови на ее блузке, и, хотя она стояла к нему лицом, он знал, что ее затылок – одна сплошная кровавая рана. Это была мертвая Ева. Та, которую он столько раз на протяжении этих лет, мучаясь как проклятый, старался пробудить к жизни. Он потянулся, чтобы дотронуться до нее, но не смог – не пускали путы. Он пытался что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова, вырывались только рыдания. Он слышал голос Евы, хотя губы ее не шевельнулись. Она спрашивала его: неужели он ее забыл. Говорила, что для мертвых – это самое ужасное. Что на том свете есть особое место, где находятся позабытые покойники. Бессловесное место, серое и холодное, где живет только одиночество. Он пытался объяснить, что не забыл ее и никогда не забудет. Она ему не поверила, но сказала, что это ничего, что, мол, хорошо понимает, как трудно удерживать память. Он продолжал уверять ее, что никогда не забудет, что всегда будет ее любить. Ты обещал отыскать его – того, кто меня убил. Она не упрекала его, просто констатировала.

– Я пытался, Ева, правда. Поверь мне, что я все сделал, но не получилось.

Ты обещал беречь меня.

– Я знаю.

Образ Евы померк, и он даже не попытался его удержать, так ему было стыдно. Некоторое время он просто сидел и плакал, потом поднял взгляд и осмотрел теплицу. Все выглядело нормально, видения и звуки прекратились, и он очнулся, сидя спиной к столбу перед грядками разнообразных грибов. Руки его были свободны, и он потер запястья, еще недавно сдавленные путами. Он посмотрел вниз и увидел под ногами кусок битого стекла и поднял его с пола. Освободи себя, услышал он в голове голос. Освободи себя. Это показалось так просто, после подсказки. Это был единственный выход. Это было логично и правильно. Его охватило такое чувство, словно он наконец вспомнил забытое имя, вдруг всплывшее в сознании. Он покачал головой, удивляясь собственной глупости, и начал резать себе руки там, где проступали большие вены, а затем голую грудь. Он почувствовал, как из глубоких ран потекла теплая, точно парное молоко, кровь. Он словно принимал крещение в собственной крови, свободный от прошлого, искупая собственную вину. Свободен, наконец-то свободен!

57

Панически вскрикнув, Томас открыл глаза. Сердце бухало, как молот, и он хватал ртом воздух, пытаясь посмотреть на свое тело. Скотч, который держал его за горло, не давал наклонить голову, кое-как он разглядел свою грудь. На ней не было крови и не было заметно порезов, хотя вид был не слишком приятный. На брюках и на полу под ногами были следы рвоты, и от них сильно воняло желчью. Голова невыносимо трещала, а в животе полыхал пожар, обжигавший изнутри грудную клетку. Действие яда на психику, по-видимому, ослабло, но физические последствия еще только набирали силу.

В ту же минуту он различил шум подъезжающего автомобиля. И вскоре послышался скрип гравия, машина остановилась, затем хлопнула дверца. Он подумал, что теплица, по-видимому, находится поблизости от главного здания и расположенной перед входом площадки, где он оставил Вильму. Скорее всего, это вернулся Якоб Месмер или кто-нибудь из членов общины, но, может быть, приехал кто-то чужой. Томас поискал глазами кусок стекла на полу, который бросил тут Кевин и который лежал возле его правого колена. С усилием он подтянул связанные ноги к стеклу и подтолкнул его пятками. Стекло подлетело к скрученным за спиной рукам, однако недостаточно близко, чтобы он мог до него дотянуться. Он всем телом подвинулся туда, где оно лежало, в горло врезалась полоска скотча, но он был так нацелен на эту задачу, что боль его не остановила. Он еще немного придвинулся к стекляшке, от этого движения лента на шее лопнула, а стекляшка оказалась в пределах досягаемости, так что он дотянулся до нее самыми кончиками пальцев. Царапая по полу ногтями, он ухватил ее и принялся пилить скотч, которым были стянуты руки. Наконец скотч с треском порвался. Он посмотрел на свои окровавленные руки, которые живо напомнили ему недавний кошмар, и разрезал последние путы, стягивавшие ноги.

С трудом поднявшись, Томас схватился за столб, в глазах все плыло. Перед ним в конце длинного прохода была открытая дверь. Вдалеке среди деревьев виднелась площадка, на краю которой стоял полноприводный внедорожник с надписью «Полиция» на боку, но полицейского рядом не было.

Томас закашлялся. После того как он встал, боль в животе усилилась, и при кашле Томас харкал кровавой слизью. Увидев это, он встревожился. Он слышал, что ядовитые грибы могут вызывать серьезные внутренние повреждения. В случаях тяжелого отравления врачи бывали бессильны помочь, и человек умирал в страшных мучениях, оттого что его органы отказывали один за другим. Если он не хочет закончить свои дни в качестве удобрения для шампиньонов, ему нужно, пока не поздно, выбраться во двор и найти полицейского.

Томас поковылял по проходу между грибными грядками, которые тянулись по обе стороны. Приблизившись к выходу, он услышал доносившиеся со двора голоса. Торопясь поскорее выбраться из теплицы, он споткнулся на пороге и растянулся на мокрой траве у входа. Он попробовал встать, но ноги не слушались. Лежа на земле, он увидел стоящего полицейского, тот разговаривал с вышедшими во двор Самуэлем, Якобом Месмером и сопровождавшими их охранниками. Якоб Месмер мотал головой и с сожалением разводил руками. Томас медленно поднялся на ноги и, пошатываясь, сделал несколько шагов в сторону деревьев, окружавших двор. Он должен дойти до них, прежде чем Якоб Месмер уболтает полицейского и тот уедет. Обхватив руками первое дерево, до которого сумел дойти, Томас хотел громко позвать на помощь, но из горла вырвался лишь тоненький писк. Он увидел, как полицейский отошел от Якоба Месмера и тех, кто его сопровождал. Томас дотащился до следующего дерева. Еще двадцать метров, и можно будет вывалиться на открытое место перед всей честной компанией. Он увидел, что полицейский задержался возле машины Виктории, ее «вольво» все еще стоял на том же месте между двумя черными «ауди», где его оставил Томас. Указывая рукой на «вольво», полицейский о чем-то спросил Якоба Месмера. Томас не расслышал, что ответил Якоб, так как был от них слишком далеко. Спотыкаясь, Томас доковылял до последнего ряда деревьев, окружавших двор, и увидел, что полицейский с Якобом возвращается к своей машине.

– Я не верю вам, потому что… – донеслось до Томаса. Затем было упомянуто расследование и что погибший в поле человек наверняка был с этой фермы.

– Да верьте во что хотите! – воскликнул Якоб Месмер. – Главное, чтобы у человека была вера, не важно какая!

– Помогите! – пискнул Томас, стараясь привлечь к себе внимание полицейского.

Но призыв о помощи остался неуслышанным, его заглушил страшный грохот. Все на площадке обернулись к крыльцу главного здания, откуда прозвучал выстрел. В тот же миг Патрик направил на полицейского охотничью двустволку. Он повернул ствол вбок и выстрелил в лобовое стекло внедорожника, стекло точно взорвалось.

Полицейский в испуге бросился к машине, чтобы укрыться.

Якоб Месмер воздел трость к небесам.

– Ты понял, что настал Судный день? Грешник несчастный, богохульник, служитель дьявола! – закричал он на полицейского.

Патрик перезарядил дробовик и выстрелил на этот раз в переднее колесо машины. Заряд дроби порвал покрышку в клочья. Полицейский запрыгнул в машину и скорчился за рулем, пытаясь укрыться от выстрелов.

Самуэль схватил Якоба за локоть.

– Остановите это безумие, Учитель. Остановите скорей, – умолял он Якоба.

Якоб Месмер с такой силой оттолкнул Самуэля, что тот отлетел назад да так и сел на землю.

– В аду хватит места для всех отступников!

Он вновь воздел руку с тростью, указывая на внедорожник. Полицейский уже включил мотор и лихорадочно возился, торопясь стронуть машину с места.

– Прочь отсюда, исчадие ада! Проводи его залпом за ворота, покажи ему силу Господню!

В тот же миг громыхнул новый выстрел и пробил радиатор, над капотом поднялся пар. Полицейский включил задний ход и нажал на газ. На полной скорости он, вихляя из стороны в сторону, поехал по аллее, ведущей к выходу, и скрылся за деревьями. В следующую секунду раздался ужасающий грохот, тяжелая машина врезалась в ворота, которые рухнули от удара.

Томас вывалился на площадку и уткнулся головой в холодный жесткий гравий. Издалека доносился визг покрышек, это полицейский во весь опор помчался прочь по дороге.

– Молодец, Патрик! Я же говорил вам: пособники дьявола явятся сюда. – Якоб Месмер обвел взглядом своих помощников. – Отступать некуда. Война началась.

Бритоголовые охранники свирепо кивнули, и Патрик зарядил дымящийся дробовик. Тут Томас почувствовал, что кто-то толкает его в бок, и это заставило его перевернуться на спину. Над ним стоял Якоб Месмер, тыча в него палкой:

– Ты еще жив, бесноватый? Живучий же ты черт. – Отерев вспотевший лоб, Якоб Месмер отряхнул руку, так что капли брызнули Томасу в лицо. – Ничего, ничего. Скоро отправишься в преисподнюю!

58

Патрик взвел оба курка и наставил ствол на Томаса. Если он нажмет одновременно на оба, то одним залпом разнесет голову и грудь.

– Только прикажите, Учитель, – сказал Патрик Якобу Месмеру, который стоял рядом.

– Учитель, – послышался у них за спиной голос Самуэля. – Так нельзя. Нельзя просто взять и убить его. Это будет против всех заповедей нашей веры.

– Око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог… Помнишь Вторую книгу Моисееву?

– Но он же ничего не сделал, а только передал весть.

Якоб Месмер в упор посмотрел на Томаса.

– Он мне по-прежнему не нравится. Но побереги порох, сын мой, – сказал он, положив руку на плечо Патрику. – С него хватит и божьих грибков. Видишь, как трясется бесноватый…

Патрик расплылся в улыбке и опустил ружье:

– Может, выбросить его в компостную кучу? Пускай гниет там, в дерьме.

Якоб Месмер покачал головой:

– Забери его лучше с собой.

Патрик и один из его подчиненных подхватили Томаса и стали поднимать с земли, Томас ощутил, что желудок у него разрывается. Если бы его не поддерживали с двух сторон под руки, он снова повалился бы на землю. Они потащили Томаса по ступенькам крыльца к парадной двери, в которую уже входили Якоб Месмер и остальные члены руководства. Увиденное внутри поразило Томаса, у которого хватило самообладания, чтобы оглядеться вокруг, пока его волокли в здание. Там шли большие строительные работы, все стены и перекрытия между этажами были разрушены, так что образовалось одно просторное помещение. А так как стены и потолок были никак не отделаны, то создавалось ощущение, что ты зашел за кулисы театральной декорации. Охранники затащили Томаса в самый дальний угол, тычками усадили на пол возле одной из несущих опор и привязали к ней, скрутив за спиной руки. Томасу казалось, что он вот-вот потеряет сознание, и ему приходилось делать над собой усилие, чтобы не погрузиться в беспамятство. Все качалось у него перед глазами, и ему было трудно сосредоточить на чем-то внимание. Сквозь одолевавшую дремоту он наблюдал, как Якоб Месмер со своими помощниками собрались около длинного стола, уставленного далеко не новыми мониторами. Нечеткие изображения на экране передавали то, что происходило снаружи перед установленными повсюду камерами наблюдения. Из маленького динамика на столе звучал в сопровождении органа монотонный голос Якоба Месмера: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…»

– Они все бродят как потерянные, – произнес Якоб Месмер, потирая подбородок. – Пара выстрелов, и у них уже помутился рассудок. Интересно!

– Конечно же они испугались, – сказал Самуэль, и сам заметно встревоженный. – Вы должны успокоить их и позаботиться о том, чтобы они совсем не обезумели.

– Нельзя уступать Сатане. Это он на нас напал, а не мы на него.

– Но участковый же только хотел узнать, не с нашей ли фермы был Беньямин. Откуда вдруг такая агрессивность, Якоб? Мы совсем не этого хотели, когда обосновывались здесь.

– Ты, кажется, забываешь, Самуэль, что основатель общины «Избранников Божиих» – я, а не ты. Ты пришел уже после.

– Нет, я вовсе ничего не забываю… Учитель, – ответил Самуэль.

– Мы с самого первого дня готовились к тому, чтобы держать оборону против Сатаны.

– Да, но с помощью песнопений во славу Господа и молитв.

– Используя все средства, какие даст нам Господь. Не допускай сомнений, Самуэль! – произнес Якоб Месмер, обратив на него строгий взгляд. – Тем более сейчас, когда мы прогнали бесов за ворота, чтобы спокойно жить согласно библейским заповедям. Не допускай сомнений! – повторил он еще раз.

Самуэль не поднимал глаз.

– Я вовсе не усомнился в Слове Божьем. Я только не понимаю, зачем эта конфронтация, – произнес он, нервно косясь на Якоба и его охранников. – Мы же проповедуем совершенно обратное.

– Он поступает так, потому что ему нужен хаос, – сипло сказал Томас.

Все обернулись и посмотрели на него.

– Вы только ухудшаете свое положение, – продолжал Томас. – Полиция вернется с подкреплением. Это вопрос времени.

– И мы устроим бесам достойную встречу. Не так ли, Патрик? – обратился Якоб Месмер к своему помощнику.

Патрик кивнул:

– Пускай только придут, Учитель! Все сатанинское войско! Нам не впервой побеждать бесов!

Якоб Месмер ответил ему с благодушной улыбкой:

– Знаю, сын мой. Вы – мои храбрые рыцари-крестоносцы. Наше ангельское войско. Верные наши защитники.

– Останови их, Самуэль, пока не пострадали ни в чем не повинные люди, – сказал Томас, чувствуя, как боль в животе делается все сильнее. Он отхаркнул мокроту и сплюнул на пол кровавый комок.

Осе торопливо перекрестилась:

– Бес льет тебе в уши отраву своими сатанинскими речами, Самуэль.

– Не слушай его, – присоединилась к ней Биргитта.

Самуэль ничего не ответил. Он стоял точно окаменевший и только глядел на Томаса.

Якоб Месмер повернулся к Самуэлю, обнял его за плечи и прижал к груди:

– Самуэль, старый друг! Все мы знаем, к чему это приведет. Мы столько раз об этом говорили, готовились к неизбежному, поэтому нет смысла теперь отрекаться. Мы должны стать плечом к плечу и укрепляться в вере.

– Не вам решать… Учитель, как жить общине. Да и не только нам, здесь собравшимся. Принимать решение – дело общины. Вы, Учитель, должны созвать всех и объяснить ситуацию, помогая людям и поддерживая их. А выбор предоставить им.

– Разумеется! – Он выпустил Самуэля из объятий и обратился к Биргитте: – Сестра, созови, пожалуйста, паству!

Биргитта поклонилась и направилась к мониторам и радиоустановке. Остановив поставленную кассету, она достала с полки другую. Из динамика, стоявшего на столе, и всех установленных во дворе громкоговорителей раздались тревожные звуки колокола.

– Патрик, сын мой, ты ведь вместе со своими небесными ратниками позаботишься о том, чтобы мы могли спокойно провести собрание, и, если потребуется, вы защитите нас от бесовского нашествия? – сказал Якоб так буднично и спокойно, словно попросил Патрика помыть посуду.

– Конечно, Учитель.

– Благослови вас Бог, и будьте наготове!

Томас проводил взглядом Патрика и его подчиненных, которые, открыв в полу люк, нырнули в подземелье. Через несколько минут они вернулись с автоматами на груди, неся тяжелые ящики с патронами. Томас определил, что они вооружены автоматическими винтовками М-95, типичными для регулярных армейских частей, и подумал, что ружья наверняка украдены с военных складов. Здесь было достаточно оружия, чтобы развязать небольшую гражданскую войнушку, и он не сомневался, что Патрик и его люди достаточно боеспособны и бесчувственны для того, чтобы пустить это оружие в дело. Он испугался за простых членов секты, женщин и детей, которые окажутся на линии огня в перестрелке между солдатами Патрика и силами полиции. Это могло закончиться настоящей кровавой бойней.

59

Многоголосое бормотание вокруг пробудило Томаса от забытья. Его мучила страшная жажда, и он сделал несколько глотательных движений, чтобы вызвать во рту слюну, но ощутил только режущую боль в горле. Судя по всему, интоксикация продолжала развиваться, и боль, начавшаяся в желудке, распространилась по всему телу, появились первые признаки паралича конечностей. Его стала одолевать апатия. Яд сделал его безразличным к тому, что происходило вокруг. Он как будто смирился с тем, что неизбежно ожидало его впереди.

Томас поднял глаза и посмотрел на собравшуюся общину: обратив взгляды на стоявшего в конце громадного помещения Якоба Месмера, члены секты приготовились внимательно слушать, что он скажет. По бокам стояло на страже несколько человек из команды Патрика – небесные ратники, как выразился Якоб. Томасу послышался шум вертолетов, но он не мог с уверенностью решить, была ли то галлюцинация, или ферму действительно окружает полиция. Среди группы синих комбинезонов стоял Кевин, держась за руку изможденной молодой женщины. Мальчик глядел на Томаса. Когда их взгляды встретились, Кевин широко заулыбался и стал махать Томасу.

– Кар, кар, – громко сказал Кевин.

Томас тоже кивнул ему и, преодолевая боль, попытался улыбнуться в ответ. Женщина, которая, вероятно, была его матерью, резко дернула мальчика за руку и сказала, чтобы он перестал махать бесноватому. Кевин неохотно подчинился и отвел взгляд от Томаса.

Томас насчитал в собрании еще около десятка детей: кто-то был младше Кевина, а кто-то одного с ним возраста. Некоторые были одеты в серую форму, другие в заношенные синие комбинезоны. Все дети, за исключением Кевина, выглядели подавленно под влиянием царившей в собрании атмосферы.

«Бесноватый, занесший к нам эту заразу» – это были первые слова, которые расслышал Томас в речи Якоба Месмера, обращенной к собранию. Произнося их, проповедник указал на него пальцем.

Многие обернулись на Томаса. Судя по выражению их лиц, они не испытывали страха. Томас решил, что в своем нынешнем состоянии он либо никому уже не внушает страха, либо их мысли были заняты какими-то более серьезными вещами.

– …Он принес объявление войны от этого Сатаны, моего отца, и вот вы видите, какая орда бесов явилась вместе с ним. Говорю вам, они и сейчас находятся здесь, прямо среди нас. – Он указал в толпу желтым конвертом. – Вы сами знаете, кто вы такие: вы – отпавшие, вы – готовые променять Слово Божие на объятия Сатаны!

Собрание загудело, по рядам пробежал тревожный ропот.

– Эти лживые скрижали, – сказал Якоб Месмер, хлопая ладонью по конверту, – эта лживая писанина – средство изничтожить наше движение. Отдалить нас друг от друга и от нашего Небесного Отца. Я полон горести, что дело зашло так далеко.

– Учитель, – заговорил один пожилой человек из первого ряда, одетый в серое, – разве мы не можем оградить себя от этой лжи, как делали это уже не раз?

Его поддержало несколько соседей.

– Это бесполезно, – произнес Якоб Месмер, бросая на него опечаленный взгляд. – Я был бы рад, если бы мог такое сказать, но это было бы неправдой. Эта ложь разрушит нас, втянет в долгие судебные разбирательства, которые высосут из нас последние силы. В конце концов мы докажем свою правоту, но победа придет слишком поздно, и Сатана все равно победит в споре.

Из толпы послышались рыдания.

– О какой лжи идет речь, Учитель? Не мог бы ты показать нам эти бумаги?

– Не могу и не хочу, – ответил Якоб Месмер мрачно. – Это разрушит ваши души. Эта бесовщина навеки овладеет вашими умами. Я сам только благодаря Божьей помощи устоял, прочитав первую страницу этих дьявольских писаний.

– Неужели мы не можем победить их добром? Возвещая Слово Божие? – спросила женщина, державшая за руку Кевина.

Все обернулись к ней. Она явно смутилась от всеобщего внимания и потупила взгляд.

– Какие отважные души встречаются порой среди нас! – откликнулся на ее обращение Якоб Месмер, по-отечески простирая к ней руки. – Благослови тебя Бог, сестра! Сожалею, но этого нельзя сделать. Не сейчас, когда нас окружили слуги Сатаны, обступившие наши стены и готовые взять нас приступом. Вот и еще один знак того, как сильна власть Сатаны. – Якобу Месмеру изменил голос, и он на мгновение закрыл лицо рукой, собираясь с силами. – Я сожалею, что дошло до такого… Каюсь во всех моих прегрешениях… Из-за меня вы подверглись такому испытанию…

– Не плачь, Учитель, – сказал пожилой мужчина, который только что выступал. – Ты не виноват. Мы все благодарим тебя за то, чему ты нас научил. За все, что ты для нас сделал.

– Аминь, – пронеслось нестройным хором по рядам слушателей. – Аминь.

Томас поднял глаза на Якоба Месмера. Тот отирал слезы и улыбался благодарной улыбкой. Томас все еще не мог понять, почему Якоб Месмер не принял предложения отца, несмотря на очень щедрое, по всей видимости, вознаграждение, которого наверняка с лихвой хватило бы на то, чтобы он мог благополучно царствовать в своем мире и дальше. Зачем ему понадобилось все порушить и врать своей пастве, используя контракт только для того, чтобы взбаламутить людей? Единственное объяснение, которое пришло в голову Томасу, сводилось к тому, что Якоб Месмер во что бы то ни стало стремился к мученичеству, не считаясь с тем, во что это обойдется всем остальным.

– Учитель, мы все за вас, – сказал Самуэль, который стоял рядом с Якобом Месмером. – Но нельзя ли все-таки найти другое решение? Может быть, лучше нам просто сдаться на милость победителя и помолиться за этих грешников? Ведь веры им все равно у нас не отнять!

– Сдаться на милость Сатане? – выкрикнул Якоб, брызжа от возмущения слюной. – Предать Господа? Ты это предлагаешь, Самуэль? Неужели ты заговорил, как Иуда?

Самуэль сжался под его взглядом:

– Но почему нам тогда не спастись бегством, Учитель, подобно сынам Израилевым? – Он обернулся к толпе в поисках поддержки. – Может быть, мы могли бы попросить об амнистии, или спрятаться, или найти прибежище у наших братьев и сестер в Германии?

Община заволновалась, все сразу заговорили, перебивая друг друга, у каждого находилось свое предложение, как выйти из положения. Кто-то хотел укрыться в глухих лесах Северной Швеции, некоторые вспомнили об островке в Норвегии, который давно мечтала купить община, другие говорили о том, что можно укрыться на Востоке, у православных. Наконец Якоб Месмер положил конец болтовне, громко стукнув палкой об пол:

– Братья, сестры, опомнитесь! Я понимаю, что в столь отчаянном положении, как наше, цепляешься за соломину. Но мы окружены, нам некуда бежать. И даже если бы мы сумели вырваться, куда бы мы направили свои стопы? У нас нет на это средств. Ложь, которую распространяли о нас наши недоброжелатели, привела к полному разорению. Оглядитесь. – Он обвел тростью опустошенное помещение. – Мы хотели устроить тут дом Божий, воздвигнутый во славу Его. Они у нас и это отняли.

– Но что же нам делать, Учитель? – сквозь слезы проговорил пожилой член общины из первого ряда.

– Искать прибежища в объятиях Божиих. Вы же знаете: дорога в рай не обещает ни злата, ни серебра. Отдайте кесарю кесарево!

– Аминь, – ответили все хором.

– Пойдете за мной в рай?

– Аминь, – раздалось снова в ответ.

– Что конкретно вы хотите этим сказать, Учитель? – робко спросил Самуэль.

Якоб обернулся к нему через плечо:

– Разве неясно? Разве есть где-то второй рай? – Якоб Месмер зловеще засмеялся.

Члены общины тоже засмеялись, вторя ему, но это был нервный смех.

– Милые друзья, мы давно к этому готовились, упражнялись для этого каждый день. Дорога в рай совсем не страшна, даю вам слово. Давайте же теперь дружно отправимся в храм, Осе и Биргитта там уже все приготовили. Здесь мы споем и помолимся вместе, славя Господа, пока…

И тут послышался шум вертолета. Казалось, он кружит прямо над головой. Якоб Месмер достал из кармана рацию и начал с кем-то переговариваться. В следующий миг снаружи раздался звук выстрела, и все вздрогнули.

– Спокойно, чада мои, спокойно! – сказал Якоб Месмер. – Все под контролем. – Тут шум вертолета смолк, а Якоба Месмера снова вызвали по рации. Прослушав сообщение, он широко улыбнулся собранию. – Все в полном порядке. Наша небесная рать, наше ангельское воинство, только что прогнала летающих бесов. Давайте же дружно двинемся в храм. Он помахал рукой, призывая всех следовать за собой, и затянул псалом «Милость Бога».

Вооруженные охранники, образуя арьергард, погоняли общину, сектанты запели смешанным хором:

Вера в Бога нам подмога,

И в беде она оплот

В час, в который

Рухнут горы

И погаснет небосвод,

Вера в Бога нас спасет.

Вскоре сидевший на полу Томас остался один в просторном пустом помещении. Он посмотрел на стол, на котором выстроились в ряд включенные мониторы. На том, что стоял в середине, он увидел, как община во главе с Якобом Месмером шествует по дорожке, направляясь к одноэтажному флигелю. Два других показывали охранников, занявших позиции вдоль внешней ограды и возле разрушенных ворот. Дорогу к ферме перегородили патрульные машины.

Томас попытался разорвать путы, которыми были связаны его запястья, но у него не хватило на это сил.

60

Томас очнулся, почувствовав на губах прохладную воду. Он с жадностью хватал ртом как попало льющуюся струю, которая текла ему на лицо и заливала глаза, так что он еле различал размытые очертания стоявшего над ним человека. Попив, он наклонил голову, стараясь отдышаться.

– Штурм закончился? – спросил Томас сиплым голосом. – Много погибших?

Не дождавшись ответа, Томас поднял голову. Перед ним стоял Кевин, на глазах у него были слезы. Он весь так трясся от страха, что вода в бутылке, которую он держал в руке, плескалась.

– Я не… не хочу… идти к Ии… Иисусу.

Не понимая, о чем говорит мальчик, Томас помотал головой:

– Будь так добр, Кевин, дай мне еще попить!

Кевин снова наклонил бутылку и осторожно налил Томасу в рот еще воды. На этот раз он попал точнее. Допив воду до дна, Томас взглянул на Кевина и сказал спасибо. Затем он повернул голову и посмотрел на мониторы, на которых охранники Якоба Месмера все еще сторожили вход. Казалось, ничего не изменилось.

– Ты… ты, пожалуйста, прости меня, что я не освободил тебя тогда, – сказал Кевин.

– Ничего, не переживай! Как ты думаешь, мог бы ты найти что-нибудь такое, чем перерезать клейкую ленту? – спросил Томас, кивая на свои связанные руки.

Кевин кивнул:

– Я это так, потому что боялся… Поэтому не помог тебе. Трудно помогать, когда страшно…

– Очень хорошо понимаю тебя, но ты просто молодец, что все равно пришел. Посмотри, пожалуйста, нет ли там, на столе перед мониторами, чего-нибудь подходящего.

– Хорошо, – сказал Кевин, бросая бутылку.

Он просеменил к столу и посмотрел, что там есть.

– Нету ничего, Кар. Может быть, вот это подойдет? – Порывшись в кармане комбинезона, он вытащил ржавый гвоздь и показал его Томасу. – Он лучше колет, чем режет.

– Прекрасно подойдет, – сказал Томас. – Поди сюда, я покажу тебе, как мы это сделаем.

Кевин вернулся к Томасу и присел перед ним на корточки.

– Воткни гвоздь между моими руками и лентой и закручивай, сколько хватит сил.

Кевин сделал, как ему было сказано. Он крутил гвоздь, и лента стала закручиваться вокруг гвоздя. Натянувшись, она глубоко врезалась в запястья Томаса.

– Тебе не больно? – спросил Кевин, с любопытством заглядывая Томасу в лицо.

– Разве что чуточку, – простонал Томас сквозь зубы.

Тут лента лопнула, и привязанные к колонне руки Томаса освободились.

– Спасибо, Кевин. Ты молодчага! – сказал Томас, растирая наболевшие запястья.

Кевин заулыбался:

– А теперь заберем оттуда маму?

Опираясь на колонну, Томас поднялся с пола. От спазмов в животе он едва не терял сознание, и в следующее мгновение его вырвало той водой, которую он только что выпил. Секунду он постоял, отирая рот и собираясь с силами.

При виде того, что случилось с Томасом, Кевин поморщил нос:

– Тебе нехорошо, да?

– Да уж, что правда, то правда. У тебя еще осталась вода?

Кевин помотал головой:

– Пойдем за мамой?

– А где сейчас твоя мама?

– В храме, вместе со всеми.

– Туда не так-то просто будет попасть. – Томас огляделся. – Ты не знаешь, Кевин, где бы нам раздобыть мобильный телефон?

Кевин мотнул головой:

– Телефоны здесь не позволены. Телефон есть только у Учителя, но он тоже в храме. И еще у со… со… солдат есть телефоны, у некоторых. Кому ты хочешь звонить? Своей маме?

– В полицию. Нам нужно как можно скорей связаться с полицейскими, чтобы они вытащили нас отсюда.

– Только я хочу, чтобы с мамой!

– Конечно с мамой. Полицейские выведут ее оттуда. – Томас посмотрел на открытый люк в полу. – Поможешь мне?

Он протянул руку и оперся на хрупкое плечико. Под тяжестью Томаса у худенького мальчика подгибались коленки, но он помог Томасу дотащиться до люка. Томас сел на край, спустив ноги, и заглянул в подвал, освещенный холодным светом единственной лампочки.

– Подожди меня тут, – сказал Томас, осторожно спускаясь по узкой лестнице.

– Ты же вернешься? Правда, Кар?

– Вернусь, вернусь! Только никуда не уходи, – отозвался Томас из подвала.

Он осмотрелся, впереди тянулось длинное помещение с низким потолком. Томасу оно напомнило подземную казарму, в которой стояли в ряд застеленные походные койки и возле каждой был запертый железный шкафчик. Томас двинулся по узкому проходу, хватаясь за шкафчики. Судя по количеству коек, спальное помещение предназначалось не только для команды Патрика, но должно было вместить, кроме них, часть членов общины. Один коридор вел к туалетам и душевым, в конце другого находилась большая кухня. Он вошел в кухню, которая одновременно должна была служить и столовой, так как в ней стояло несколько длинных столов. Протиснувшись мимо столов к раковине, он взял чашку и налил в нее воды из крана.

– Кар! – послышалось сверху.

Маленькими глотками, чтобы снова не вызвать рвоту, Томас пил воду.

– Кар!

Томас отставил чашку и торопливо стал рыться в буфетных ящиках. Нужно было скорей возвращаться, пока Кевин нечаянно не привлек внимания. Среди кухонных принадлежностей он нашел средней величины нож и одноразовую зажигалку. То и другое он захватил с собой. Хорошо было бы найти какое-то оружие, но и нож все-таки лучше, чем ничего, хотя Томас и сомневался, что сейчас способен одолеть даже самого худосочного из последователей Якоба Месмера.

– Я подумал, что ты не вернешься, – сказал Кевин, когда Томас высунулся из люка.

Томас видел, что глаза у мальчика мокрые, и погладил его по вихрастой головке:

– Я же сказал тебе, что вернусь.

– А теперь мы можем идти за мамой?

– Как ты вошел в дом?

Кевин указал на открытое окно, оно выходило в садик между главным зданием и производственным ангаром.

– Вон там я залез.

– Пошли! – сказал Томас.

Ему стало чуть лучше, и он без посторонней помощи смог дойти до окна, высунулся из него и посмотрел по сторонам. В темноте над головой гудел вертолет, кроме этого, не слышалось ни звука, в саду было пусто. Томас помог Кевину вылезти из окна, затем последовал за ним сам.

– Нам надо вести себя осторожно, чтобы нас никто не заметил. Понимаешь? – шепотом предупредил Томас, удерживая мальчика, который уже готов был бежать дальше.

– Тихо-тихо, – прошептал в ответ Кевин.

– Ты знаешь, где расставлены сторожевые посты?

– Посты?

– Места, где стоят солдаты?

Кевин радостно кивнул:

– Повсюду.

– У компостных куч тоже или мы можем там незаметно пройти?

– Они там прячутся, Кар. Сторожат.

– Ты точно знаешь?

– Тысяча процентов. Они кидались в меня камнями, когда я еще не пришел к тебе. Мы заберем маму, Кар? По-моему, ей тоже не хочется к Иисусу.

Живот снова свело, и у Томаса все почернело в глазах. Он так стиснул ручонку Кевина, что тот запищал и вырвал у него ладошку. Издалека донеслось скрежетание заработавшего полицейского мегафона. Офицер, возглавлявший штурмовую команду, обратился к общине с предложением начать переговоры и не допускать эскалации конфликта. Тем, кому требовалась помощь, предлагалось подойти к выходу. Затем был назван номер телефона на случай, если в настоящий момент они не могут выйти.

Томас подумал, что полиция действует точно в соответствии с инструкцией, создавая впечатление, что она призывает к переговорам и во всем готова идти навстречу, а между тем втайне изыскиваются способы проникнуть на территорию и одолеть противника. Он и сам участвовал в подобных акциях; в них всегда использовались одни и те же заученные приемы независимо от того, шла ли речь о том, чтобы освободить заложников, обезоружить психически больного человека, штурмовать логово рокеров или, как в данном случае, секту фанатиков, окопавшуюся в своем имении. Он подумал, что полицейское руководство решило не рисковать понапрасну и продолжать переговоры до последней возможности хотя бы потому, что после неудачной облавы на банду Каминского полиция хотела избежать новых жертв в своих рядах.

– Ну пошли же, Ворон! Давай заберем оттуда маму! – торопил его Кевин, дергая за рукав.

– Нам нужно найти где-то телефон, Кевин. Это сейчас самое важное. Один я не могу ей помочь, понимаешь?

Кевин кивнул:

– Понимаю, конечно. Я не дурачок. Мы найдем тебе телефон в храме. Давай, Кар, пошли!

Томас не представлял себе, как Кевин собирается это сделать, но попытаться стоило. Да и нужно было сначала составить себе общее представление о том, как складывается обстановка. Единственное, что внушало надежду, – это мысль о том, что пока члены общины находятся в одном помещении, меньше риск того, что невинные люди пострадают в перестрелке, которая неизбежно начнется, когда полиция пойдет на штурм и столкнется с Патриком и его командой.

Они прошли через сад и оказались на темной аллее. Томас взял Кевина за руку, и они вместе направились к одноэтажному строению на зеленой лужайке. Дверь стояла открытая, и внутри горел свет. Кевин тянул Томаса вперед, но Томас остановил его.

– Спокойно, Кевин, – сказал он шепотом. – Посмотрим сначала, нельзя ли зайти в дом сзади.

Кевин кивнул, и они продолжили путь вдоль стены. Изнутри слышны были голоса, читающие молитву, но сквозь них прорывались рыдания. Кевин сжал руку Томаса и заглянул ему в лицо. Томас приложил палец к губам, показывая, что нужно вести себя тихо. Наконец они обошли дом и очутились у заднего входа. Отпустив ручонку Кевина, Томас достал из кармана нож, осторожно нажал на ручку и открыл дверь. Когда они вступили на порог, навстречу им вырвался хор голосов. Они бесшумно пошли по коридору, который вел за сцену. Томас увидел Якоба Месмера, тот стоял в ярком свете прожекторов с обнаженным торсом. Воздев руки, он раскачивался, словно в трансе.

– Можно увести маму? – спросил Кевин, указывая на нее рукой.

Не отвечая, Томас молча воззрился на представшее перед ним зрелище. На сцене перед Якобом Месмером, среди груды безжизненных тел, лежала мать Кевина. На губах у нее выступила пена, ее невидящий взгляд был неподвижно устремлен на большое темное распятие, висевшее на стене за спиной Якоба Месмера.

– Мы уведем маму, Кар?

61

Стоя за сценой у задника, Томас увидел, как члены общины, выстроившись в проходе цепочкой, ждали своей очереди подойти к сцене. В большинстве случаев они держались за руки, то плача, то бормоча молитвы. Возле сцены за раздвижным столиком стояли Осе и Биргитта, весь стол был уставлен одноразовыми белыми стаканчиками. Биргитта наливала в стаканчики из термокувшина прозрачную жидкость, а Осе передавала их в руки членам общины, которые по одному подходили к столику.

Поднеся микрофон ко рту, Якоб Месмер со стоном произнес:

– И спросил их Иисус: можете ли пить чашу, которую я буду пить? И они ответили ему: можем. Вот так и мы сегодня пьем чашу Сына, чтобы присоединиться к небесному сонму. Приблизьтесь и присоединитесь к вашим сестрам и братьям, которые уже отправились в путь, – указал он на груду безжизненных тел перед сценой. – Не мешкайте, – сказал он, обратившись к молодой паре, которая стояла со стаканчиками в руках. – Веруйте в Господа!

– Не могу, Учитель, – вырвалось у молодого человека, и, зарыдав, он опустил стакан.

Якоб Месмер нахмурился и посмотрел на него с разочарованным выражением:

– Перестань, нельзя так! Все равно это бесполезно. Злые силы на земле победили, поэтому мы должны уйти к нашему Небесному Отцу. Ты будешь гореть в геенне огненной, если останешься, понимаешь ты это? Здесь для нас все кончено. Зато как спасенные грешники мы можем начать все заново, с чистого листа.

– Неужели… ничего нельзя поделать?

– Можно. Испей свою чашу. Не допусти, чтобы зло победило. – Он с улыбкой обвел взглядом собрание. – Не дайте им бросить вас в темницу с убийцами и насильниками. Вы этого не заслужили. Те, за стенами, – сказал он, яростно вытянув руку, – хотят нас разогнать, отнять у вас детей. Ваших деток принудительно раздадут по приемным семьям. Позвольте детям остаться с Иисусом, пусть они растут с вами в Царствии Небесном. Среди избранников Божиих. Будьте к ним милосердны и дайте им выпить чашу Иисусову.

Тут Томас увидел Самуэля, который, расхаживая по рядам вместе с несколькими охранниками Якоба, поднимал тех, кто продолжал сидеть. Увидев, как одна пожилая женщина стала отбиваться от них, Якоб Месмер спустился со сцены в зал.

– Перестань предавать Иисуса, перестань предавать своих сестер и братьев, это несправедливо по отношению к ним. Перестань! – загудел он в микрофон. – Сестра, я знаю, дьявол бунтует в тебе, как во всех нас. Дьявол не хочет пускать тебя в рай. Дьявол не хочет, чтобы ты села рядом с Иисусом. Перестань повиноваться дьяволу, сестра. Прошу тебя, перестань следовать за дьяволом!

Доведенная до отчаяния, пожилая женщина встала, обливаясь слезами:

– Но мне страшно, Учитель!

– Брось это! В тебе говорит дьявол. Мы все заснем и проснемся в Царствии Небесном, я много раз тебе это рассказывал. Помоги себе сама, не пугай детей своим поведением! Ты поступаешь как грешница, а я знаю, что ты чиста сердцем. – Он указал на двух девочек в очереди, которые, плача, стояли рядом с родителями. – Смотри, какие они храбрые, как счастливы они, что идут к Иисусу. Будь как они. Прошу тебя, сестра! Будь храброй и верь в Иисуса! Верь в его власть!

– Прости, Учитель! – Женщина отерла лицо от слез и позволила Самуэлю обнять себя за плечи и отвести в очередь.

Томас смотрел и не верил своим глазам. За все годы службы в специальном подразделении он еще никогда не сталкивался с подобным ужасом. Он был бессилен что-то сделать, слишком неравны были силы и слишком велика была власть Якоба над членами общины. В этот момент еще кто-то из них свалился замертво на пол. Томас смотрел на безжизненные тела, лежавшие на полу, и валявшиеся рядом пустые одноразовые стаканчики. Он подумал, что этот яд должен быть гораздо сильнее, чем тот, которым напоил его Якоб.

– Кев… Кевин, – послышался слабый голос матери Кевина, сквозь предсмертный хрип она звала сына, протягивая к нему руку. Она пыталась сказать что-то еще, но вместо слов изо рта вырвалась пена.

– Мама, ма… – Только и успел выговорить Кевин, прежде чем Томас закрыл ему рукой рот.

Кевин завертел головой и старался вырваться, но Томас из последних сил крепко его держал.

– Перестань, Кевин! – потихоньку уговаривал он мальчика, пятясь с ним к выходу. Когда Томас отнял одну руку, чтобы открыть дверь, Кевину удалось вырваться.

– Кевин, стой! – крикнул Томас.

Но мальчик уже бросился бежать по коридору на сцену. Томас слышал, как он зовет свою мать, и в следующий миг из репродуктора зазвучал голос Якоба. Он славил случившееся чудо: невинный агнец Кевин вовремя успел вернуться в стадо, чтобы выпить чашу.

Томас кинулся в кусты и лег плашмя на землю. Он тяжело дышал, держась за живот. Его внутренности разрывались от боли. В следующий миг дверь черного хода открылась, и из нее высунулся один из охранников Якоба. Включив фонарик, он направил луч на лужайку. Ничего не обнаружив, он выключил свет и ушел в дом. Томас глядел из-за кустов на приземистое здание. Внутри творилось нечто уму непостижимое. Массовое убийство происходило так организованно, что невольно напрашивалась мысль: оно изначально входило в планы Якоба Месмера. Смерть Беньямина послужила удобным поводом для создания образа внешнего врага, против которого Якоб мог объединить всю общину. Необходимо было что-то предпринять. Нужно было срочно призвать на помощь полицию, чтобы спасти всех запертых в храме в ожидании смерти, но Томас не мог придумать, как предупредить полицейских, чтобы они начали штурм. Если бы только у него был мобильный телефон или какое-то другое средство связи! Ничего этого у Томаса не было, не было даже фонарика, чтобы подать сигнал с помощью азбуки Морзе. Но ведь надо же как-то, черт возьми, помочь этим людям! В очереди стояли дети, там был Кевин! Может быть, этот психопат Якоб уже подносит стаканчик к губам мальчика. Так или иначе негодяй за это ответит! Больше всего Томасу хотелось вернуться в дом и вонзить нож ему в горло, но это не спасет ни Кевина, ни других, кто там находится. В качестве последнего отчаянного средства он подумал вызвать на бой стоявших у ворот постовых. Заставить их стрелять в себя, чтобы это послужило сигналом тревоги для полицейских. Однако это еще не значит, что в ответ на выстрелы полиция начнет штурм. Напротив. Они постараются как можно дольше следовать принятому плану, чтобы измотать осажденных. В этом случае к тому моменту, когда полицейские приступят к активным действиям, осажденные уже будут трупами, и они застанут здесь груду жертв массового убийства. Женщин и детей, лежащих среди верных бойцов Якоба, и кучу разбросанных вокруг пустых чертовых стаканчиков. Если он хочет это предотвратить, то нужно каким-то способом спровоцировать полицию на активные действия. Если они будут знать, что гражданским лицам грозит смертельная опасность, они выступят, невзирая на любое сопротивление противника. Поэтому нужно обратить их внимание на разыгравшуюся здесь катастрофу… И вдруг его осенило: не все ли равно, какого рода эта катастрофа!

В голове у него зрела безумная идея, и он сам не знал, удастся ли ее осуществить и останется ли он в живых при ее исполнении. Но если он сумеет выполнить задуманное, то полиция, в этом он не сомневался, пойдет на штурм «Гефсимании».

62

Томас держался в тени деревьев, окружавших аллею, которая вела к производственному зданию и баракам. «Гефсимания» словно обезлюдела, и он решил, что охранники Якоба распределились вдоль стены внешней ограды и у ворот, готовые вступить в бой с полицией, если та попытается проникнуть на территорию. Он был убежден, что в планы Якоба, замыслившего мученическую гибель общины, не входило оставлять кого-то в живых, и не знал только одного: намеревался ли Патрик вместе со своей командой погибнуть в перестрелке с полицией или присоединиться к жертвам в храме? Во всяком случае, Томас полагал, что может передвигаться по ферме незамеченным, пока не найдет то, что ему требуется. Боль в животе заставила его остановиться, и ему показалось, что одну сторону парализовало. Здоровой рукой он стал крепко бить себя по ляжке, чтобы вернуть ноге чувствительность. Отчасти это ему удалось, и, не обращая внимания на боль, он медленно побрел дальше. Пройдя немного, он доковылял до открытой двери производственного помещения. Над головой раздавался шум кружившего в темноте полицейского вертолета. Внизу все было тихо. Он заглянул в раскрытые двери: там, как свежевыпавший снег, белела раскиданная по компосту известка. В нос ударил острый запах аммиака, на передней грядке лежало два примитивных опрыскивателя с алюминиевыми емкостями, которыми недавно у него на глазах пользовались работники. Раствор аммиака, который был в емкостях, не годился для выполнения его плана, но если найдется емкость, в которой хранится неразбавленный аммиак, это будет уже совсем другое дело. Томас был уверен, что бак с аммиаком должен находиться где-то поблизости от производственного помещения, может быть в одном из низеньких домиков, которые он видел между большим ангаром и бараками. Томас двинулся дальше, завернул за угол здания и направился к полуразвалившимся постройкам впереди. Он прошел мимо крытой стоянки и понял, что приближается к самой отдаленной части «Гефсимании», где наверняка есть посты небесных ратников Якоба. Но пока что рядом никого не было.

Подойдя к первой двери, он открыл ее, осторожно нажав плечом. Петли громко скрипнули, и он поспешил зайти внутрь. Томас стал вглядываться в темноту маленькой мастерской. У одной стены там стоял токарный станок, вдоль другой тянулись полки, заставленные ящиками с запасными деталями. Он уже хотел уйти, как вдруг заметил четыре придвинутые к стенке металлические канистры. Он подошел и, приподняв их, убедился, что они пустые, только четвертая была наполовину заполнена жидкостью. Он отвинтил крышку и по запаху понял, что внутри дизельное топливо.

Томас вышел в темноту с запасной канистрой в руке. Силы были на исходе, надо было поскорее найти запасы аммиака. Он волок канистру по земле, но вынужден был останавливаться каждые несколько метров. Он уже пожалел, что затеял это дело, лучше бы пошел за Кевином. Может быть, воткнув нож в Якоба Месмера, он вызвал бы переполох и направил бы мысли собравшихся в другую сторону. Однако разве можно тут было что-то предугадать наверняка! С таким же успехом его поступок мог оказаться бессмысленным и только ускорил бы страшный конец. Подойдя к ближайшему сараю, Томас толкнул плечом дверь и, ввалившись внутрь, рухнул навзничь в неосвященном помещении. Секунду он лежал, собираясь с силами. Втянув носом воздух, он тотчас же ощутил запах аммиака. Кажется, склад тут, подумал Томас, переворачиваясь на живот. В глубине помещения он увидел у стены очертания большого бака. Он медленно поднялся и пошел к баку с аммиаком, который своей овальной формой и ржавым корпусом напоминал старинную авиабомбу времен Второй мировой войны. Если он сумеет открыть кран, чтобы выпустить аммиачные пары, то получится тот же эффект. На военной службе он в свое время слышал истории о том, как взрывы аммиака стирали с лица земли целые населенные пункты. Сжиженный аммиак не является легковоспламеняющимся веществом; другое дело – газ, который из него выделяется, если у емкости течет кран. Томас нашел кран под циферблатом манометра, но отвернуть его и открыть кран мешал висячий замок. Томас поискал глазами, чем бы можно было взломать замок, но не увидел ничего подходящего. Он вернулся к двери, возле которой оставил запасную канистру, и подтащил ее к баку. Напрягая силы, он поднял канистру и опустил ее на тонкую трубочку, которая тянулась от бака к манометру. Приподняв канистру, он всей тяжестью обрушил ее на трубку, трубка задрожала. Снова и снова Томас колотил по трубке. Хотя сил у него почти не осталось, он настойчиво продолжал ее долбить. Пускай это будет последнее усилие, на которое он способен, но…

И тут соединение с манометром не выдержало, и из трубки с шипением вырвались пары аммиака. Томас выронил запасную канистру на пол и в изнеможении глядел на трубку. Высвободившийся газ вызвал у него приступ кашля, и Томас прикрыл нос и рот рукавом. Глаза заслезились, нос потек, и Томас подумал, что скоро помещение наполнится взрывчатым газом. Схватив канистру, он оттащил ее к двери в другой конец помещения и открыл крышку. Затем облил дизельным топливом деревянную лавку и примыкающую стену. Опорожнив канистру, он отбросил ее на пол и вынул зажигалку. Было слышно, как в другом конце помещения из сломанной трубки продолжает с шипением вырываться газ. Приставив большой палец к зажигалке, он немного помедлил. У него не было ни малейшего представления о том, какая концентрация газа требуется для того, чтобы произошел взрыв. Может быть, достаточно одной искры, чтобы все вместе с ним взлетело на воздух. Ему стало страшно, и он задумался об альтернативных возможностях, но тут же напомнил себе о Кевине, который прибежал, чтобы спасти свою мать, и помог ему освободиться. Какого черта! Неужели он уступит в мужестве маленькому мальчику! Затаив дыхание, он нажал на зажигалку. Появился крошечный огонек, и он поджег лужицу дизельного топлива на столе. Топливо тотчас же вспыхнуло, языки пламени поднялись по стене. Он хотел уже открыть дверь, но тут снаружи послышались голоса. Схватив нож, он прислушался. Когда ручка двери опустилась, Томас бросился к двери, и она распахнулась. Он успел заметить оторопелое выражение на лице Патрика, прежде чем оба покатились по земле.

– Пожар! – крикнул один из охранников. С Патриком пришло еще двое.

Патрик уже наседал на Томаса, сдавливая ему горло. Не разбирая куда, Томас ударил ножом и услышал, как взвыл Патрик, ослабив хватку. Томас вырвался и отскочил в сторону.

– Держите его! – заорал Патрик.

Оглянувшись через плечо, Томас увидел, что подчиненные Патрика застыли на пороге, глядя на пламя. Патрик поднялся с земли, из раненого плеча по руке у него текла кровь. Он снял курок автомата с предохранителя и направил ствол на Томаса. Томас мгновенно осознал, что не сможет уклониться от автоматной очереди. В голове у него пронеслась мысль, что тут ему, наверное, и конец. И вдруг за спиной у него раздался грохот. Но это не был звук выстрела. Грохот шел от дома, который словно поднялся на воздух, прежде чем его разорвал мгновенно раздувшийся огненный шар. Патрик исчез в море огня. Исчезли также деревья между ним и Томасом. Взрывная волна отбросила Томаса метров на пятнадцать-двадцать. Приземлившись на дорожке, он покатился по ней и перевернулся, хватая ртом воздух. Как в тумане, ощутил боль, пронзившую одну ногу, и увидел, что штанина на ней охвачена пламенем. Он лихорадочно замахал ногой, стал закидывать пламя землей, и вскоре оно погасло.

Чудовищный грохот взрыва оглушил его, он ничего не слышал, в ушах стоял звон. Он глядел на разворачивающуюся перед глазами немую картину, в которой пламя быстро распространялось на соседние здания. Последовала еще серия взрывов, и к ночному небу взмыли новые языки пламени. Загорелось несколько баллонов с газом, баллоны разлетались вокруг, как артиллерийские снаряды, оставляя за собой длинные хвосты дыма. Томас отполз на безопасное расстояние, под деревья. Слух понемногу возвращался, и сквозь непрекращающийся звон в ушах он различил звуки выстрелов, доносившиеся со стороны проезжей дороги. И вдруг ночную тьму пронзил летящий луч прожектора. Луч вырывался из вертолета, который, снижаясь, кружил над его головой. Полиция наконец-то начала штурм, но Томас с ужасом думал, что они опоздали.

63

Ночь озарялась короткими вспышками шумовых гранат, по всей «Гефсимании» разносились их глухие взрывы, по мере того как полицейские подразделения шли в наступление, каждое со своего фланга. Прислонившись спиной к несущей опоре, Томас сидел перед грядкой в дальнем конце теплицы, следя за боем, который шел снаружи. Он хотел доковылять до храма, но силы его иссякли. Тогда он отыскал пристанище среди разноцветных грибов и наконец-то утолил жажду из расположенного под боком крана. Прислушиваясь к звукам выстрелов, он ждал, пока восстановятся силы, и пытался понять, как идет сражение. Карабины М-95, которыми были вооружены люди Якоба, издавали при стрельбе глухой звук, у карабинов MPS, которыми пользовалась полиция, звук был более трескучий. В начале приступа чаще говорили карабины M-95, но потом стали преобладать трескучие выстрелы, а это означало, что полиция скоро одолеет охранников.

И тут за дальней дверью послышалась шумная возня, а в следующую секунду дверь распахнулась так резко, что со звоном вылетели стекла. Томас увидел выступившую из темноты фигуру с обнаженным бледным торсом. Это был Якоб Месмер. В боку у него была сильно кровоточащая рана, и Томас подумал, что тот, скорее всего, был ранен в перестрелке. Якоб Месмер еще не успел его заметить. С палкой в одной руке и желтым конвертом в другой, он прошел по среднему проходу и остановился возле одной из грядок. С трудом присев на корточки, он принялся торопливо закапывать в землю конверт.

Нащупав лежавший на плитках пола нож, Томас схватил его и сжал в кулаке рукоятку. Слабость не давала ему прочувствовать, насколько крепко сжаты пальцы. Однако он твердо решил остановить Якоба Месмера. Схватившись свободной рукой за водопроводный кран, он попытался встать на ноги, но сильный толчок в грудь заставил его снова сесть. Нож выскочил у него из руки.

– А, бесоносец! Так ты еще жив? – проговорил Якоб Месмер, тыча в него палкой.

Якоб Месмер тяжело опустился на пол напротив Томаса. Жировые складки на груди и животе затряслись от этого движения, рукой он придерживал раненый бок.

– Всех там поубивал? – Рукой Томас шарил по полу в поисках ножа.

– Тише, тише. Зачем сразу ссориться, – сказал Якоб Месмер и, дотянувшись до ножа палкой, отбросил его подальше. – Насладимся лучше тишиной. – В тот же миг совсем рядом раздался выстрел, и он пожал плечами. – Будем наслаждаться, пока это возможно.

– Что с Кевином? Его ты тоже прикончил?

Якоб Месмер засмеялся:

– Какая забота о маленьком монголоиде! Милое дитя Кевин спит вместе с матерью в окружении Господних ангелов. Аминь.

Томас в отчаянии покачал головой:

– Но сам ты не решился выпить яд…

– Наша церемония была прервана. Полиция внезапно пошла на приступ. Полагаю, что это было вызвано страшным взрывом. Тебе что-нибудь о нем известно? – Наклонив голову, он посмотрел в глаза Томасу.

– Жаль только, тебя им не убило, – ответил Томас. – Зато тебе привет от Патрика. У него был очень удивленный вид, когда его охватило пламя.

Якоб Месмер одобрительно кивнул:

– Тогда я спокоен. Патрик должен быть доволен тем, как ушел из жизни. Он обязан тебе тем, что умер как солдат. О такой смерти он мечтал с тех пор, как вернулся с войны. У него был такой комплекс вины! – произнес Якоб Месмер в пространство и покачал головой.

В этот миг по теплице пронесся прожекторный луч с вертолета, в первое мгновение он их ослепил, и оба закрыли лица ладонями. Когда свет исчез, Якоб Месмер взялся за палку, собираясь уходить.

– Почему, Якоб? Почему ты так ненавидишь своего отца, что готов всех убить? – спросил Томас главным образом для того, чтобы задержать его.

– Это он тебе так сказал? Что я его ненавижу? – ответил вопросом на вопрос Якоб.

– А если это не так, почему было не подписать договор и не взять деньги? Зачем потребовались все эти убийства?

– Я никого не убивал. Я указал избранным путь в рай. Тем, кто заслужил Господню милость, и только. Такова была Божья воля, чтобы мы пришли в Царствие Небесное. Господь увидел, что наша любовь к нему неподдельна, поэтому мы сегодня возносимся на небеса.

– Так с тобой говорит сам Бог? – издевательским тоном бросил Томас.

– Давно уже. С того дня, как я попросил Его о помощи. С того дня, когда увидел, что месмограмма несет грех и нищету. Я передал моему земному отцу весть Отца Небесного, но он не понял ее. Он отрицал реальные факты, хотя я объяснил ему все очень ясно.

– Что же это были за факты?

– Факты заключались в том, что мы контролируем мысли и распространяем дьявольское начинание.

– Дьявольское начинание?

Якоб Месмер серьезно кивнул:

– Мы выставили на рынок определенную философию как официально зарегистрированную торговую марку, для которой был разработан особый язык, напичканный красивыми словами и учеными аббревиатурами. Язык, понятный только посвященным, тем, кто платил, тем, кого мы обучали и кому продавали эти книжки. Безбожные люди, готовые продать душу за то, чтобы попасть на курсы менеджмента и уметь разговаривать с чертовой директорской шайкой. Начинай с верхушки. И если ты их убедишь, то получаешь неисчерпаемый кладезь в лице представителей среднего звена, которые добровольно побегут к тебе высунув язык.

– Похоже, что, начиная свое предприятие «Избранники Божии», ты внедрил эту модель управления, – иронически заметил Томас.

– Безбожный кощунник! – крикнул на него Якоб Месмер и, закашлявшись от собственного крика, схватился за рану в боку. – Месмограмма убийственна для семьи. Система изначально заданных человеческих типов, индоктринация сотрудников, проводимая в ходе обучения по тридцать семь с половиной часов в неделю, убивает все христианские ценности. Предприятия превратились в новую церковь, а их начальники – в верховных жрецов.

За дверью снова стали раздаваться выстрелы. Якоб Месмер оперся о палку и поднялся с земли. Одна штанина у него промокла от крови, которая продолжала течь из раны в боку.

– Интересно, что ты называешь это дьявольским изобретением, тогда как сам являешься автором системы.

– Перед Господом мы все грешники, – лаконично ответил Якоб Месмер и перекрестился. – Я откровенно признаю, что, начав работать в предприятии своего отца, я очень скоро очутился в плену тех систем руководства, которым там обучали: JTI, «Майерс & Бриггс», DISC, меня околдовали чары этого мира. Поэтому я разработал собственную терминологию, отфильтровал то, что уже было написано, и наконец изобрел месмограмму. И когда мне явился Господь и сказал, как сильно я от него отдалился, то я, устыдившись, отверг то, чем до того занимался. Но тогда на меня была возложена задача разоблачить дьявольский обман, созданный моими предшественниками. Разрушить ложные храмы. И вот я стал их изучать…

– И что же ты обнаружил?

Месмер бросил на Томаса высокомерный взгляд:

– Не думаю, что ты способен понять такие вещи, но попытаюсь тебе объяснить. Я узнал, что такая общепризнанная система, как DISC, оказывается, создана человеком, который до этого рисовал языческие комиксы вроде «Чудо-женщины»[35], а одна из самых широко распространенных систем менеджмента JTI основана на учении Юнга[36] – жалкого извращенца, который не мог удержаться от посягательства на своих пациенток. Эннеаграмма[37] была создана мошенником по фамилии Гурджиев[38], человеком, занимавшимся оккультизмом. Хуже того – вся типология «Майерс&Бриггс», самая распространенная система психологического тестирования, основана на досужих кропаниях американской домохозяйки и ее дочери. Кстати, они были написаны на кухонном столе, пока ее муж вместе с Оппенгеймером был занят разработкой первой атомной бомбы, которая еще на один шаг приблизила человечество к геенне огненной. Понимаешь теперь, что все они были шарлатанами и точно такими же исчадиями дьявола, как мой отец?

– И тем не менее это ты уничтожил целую общину.

– Все, что я сделал, – это наглядно продемонстрировал одно важное положение.

– Какое же?

– Что никто не может конкурировать со Священным Писанием. Что по сравнению со всеми системами и философиями, какие есть в мире, настоящий товар есть только у Бога.

– И какой же это товар?

– Вечность. Кто может с нею тягаться? – самодовольно ухмыльнулся Якоб Месмер.

Раздался выстрел, теперь уже совсем близко. Звук был трескучий, и Томас понял, что стреляли из полицейского автомата. В следующую секунду возле самой теплицы послышались громкие команды. Тяжело вздохнув, Месмер прислонился к несущей опоре. Казалось, он перестал помышлять о бегстве.

– Твой отец. Ты задавал ему вопрос об ожоге?

– А что ожог?

– Если он не связан с пожаром на Бельгиенсгаде, то когда же случилось это несчастье?

– Несчастье? Да, конечно. Назовем это так. – Якоб Месмер поглядел в сторону открытой двери. – Это случилось давно. Мы все могли погибнуть в том спасительном огне. Тогда мы избежали бы нынешней неразберихи и давно были бы у Господа.

На пороге появились одетые в темную форму бойцы специального отряда в масках и с автоматами наперевес. Три тонких лучика от фонарей заплясали во мраке. Когда в луч света попали Якоб Месмер и Томас, полицейские их окликнули.

– Сгинь, Сатана, сгинь! – выкрикнул Якоб Месмер, тыча в сторону полицейского своей палкой.

В тот же миг раздались очереди, и пули со страшной силой ударили в лицо и грудь Якоба. Он рухнул и остался лежать у ног Томаса. В следующий миг от его разнесенного в клочья лица по полу разлилась лужа крови. Томас поднял руку, показывая, что сдается, не отрывая глаз от пузырьков крови, проступавших в уголке рта Якоба.

64

Ночь осветилась мощным пламенем нескольких пожаров, бушевавших в «Гефсимании», и синими вспышками проблесковых маячков карет «скорой помощи», въехавших на территорию фермы. Два спасателя в сопровождении врача положили Томаса на носилки и вынесли из теплицы. Томас с трудом дышал в надетой на лицо кислородной маске, пока его везли по узенькой дорожке к машине. Они миновали охваченное огнем главное здание, окруженное пожарными, которые пытались потушить пламя. На траве неподалеку, со связанными за спиной руками, лежали ничком на земле пятеро охранников Якоба, их стерегли несколько вооруженных полицейских штурмового отряда. Проезжая мимо, Томас увидел за деревьями уложенные в ряд перед храмом мешки с трупами, их было много. Из парадной двери два полицейских техника в белых комбинезонах как раз выносили еще один мешок. Томас сорвал с себя кислородную маску и, повернув голову, попытался разглядеть, что делается позади.

– Есть кто-нибудь… выживший?

Врач, грузная женщина лет тридцати пяти, тотчас же попыталась вернуть маску на место.

– Нельзя ее снимать…

– Есть выжившие? – настойчиво повторил Томас, отстраняя ее руку. – Есть, черт возьми, хоть кто-то выживший?

Она мельком посмотрела в ту сторону, поправляя на нем маску.

– Я… Я просто не знаю. Но кажется, там ничего хорошего.

Его покатили дальше через площадку перед домом, и женщина на ходу ласково прикоснулась к его плечу:

– Вам повезло, отдыхайте теперь. Постарайтесь расслабиться, все как-нибудь обойдется.

Санитары повезли каталку по аллее, ведущей к воротам «Гефсимании», мимо спасателей и бегущих навстречу полицейских. У Томаса вырвались тихие всхлипы. Он не мог смириться с мыслью, что помощь пришла слишком поздно. Что ему не удалось предотвратить катастрофу. На мгновение перед ним промелькнуло возникшее среди выстроившихся вдоль обочины пораженных зрителей окаменевшее лицо сельского участкового. Спасатели попросили любопытных расступиться и, переехав с каталкой через дорогу, направились с ней в поле, где ждал военный вертолет «Мерлин», окрашенный в зеленый цвет. Спасатели с женщиной-врачом погрузили носилки Томаса на борт, где уже лежали другие пациенты. Приподняв голову, Томас посмотрел на тех, кому удалось спастись. На всех были надеты кислородные маски, так что среди них трудно было кого-то узнать, но тут он заметил на самых дальних носилках вихрастого мальчонку. Томас схватил за рукав женщину-врача и подтянул ее к себе:

– Кевин жив?

– Кто?

– Мальчик. Вон тот мальчик? – Он кивком указал на Кевина.

Женщина обернулась в ту сторону и снова повернулась к Томасу:

– Да. Его дела не так уж плохи, он крепкий мальчик и должен поправиться.

Томас опустил голову на подушку и закрыл глаза, слушая нарастающий шум вертолетного мотора. Затем он ощутил покачивание, вертолет взлетел. Томас снова открыл глаза и увидел в окно главное здание, оно полыхало, словно символ того ада, каким была «Гефсимания». Ему хотелось, чтобы все здесь сгорело дотла, чтобы от «Избранников Божиих» не осталось ни следа.

Внезапно Томас ощутил в животе какое-то дрожание, как будто вертолет теряет высоту. Неужели они падают, подумал он, но, посмотрев вокруг, увидел, что лица сопровождающего персонала остаются спокойными. Не слышно было и сигналов тревоги. И Томас понял, что падает не вертолет, а он сам. Он все падал и падал, погружаясь в бесконечную тьму.

Непрерывный гудок, вырвавшийся из электрокардиографа, внезапно прорезал ровный шум мотора. Врач и спасатель обернулись на Томаса, который лежал на носилках. Его голова свалилась набок, и одна рука свесилась с носилок на пол. На мониторе электрокардиографа кривая линия превратилась в ровную прямую. Женщина-врач вскочила с места и кое-как протиснулась между носилками к Томасу. Сняв кислородную маску, она увидела, что губы у него посинели. Пульс отсутствовал.

– Включаем дефибриллятор, – крикнула она через плечо спасателям.

Достав ножницы, она разрезала майку Томаса, обнажив его грудь. Из-под одежды показался желтый конверт, женщина кинула его на пол рядом с носилками. Подошедший спасатель приложил к обнаженной груди Томаса два электрода.

– Отойти! Включаем ток! – приказала женщина.

Оба убрали руки от Томаса, и спасатель нажал на красную кнопку дефибриллятора. Безжизненное тело Томаса дернулось, но, судя по прямой линии на мониторе, состояние его не изменилось.

– Еще раз! – распорядилась врач.

Они сделали еще три попытки – безрезультатно.

– Сколько до Ригета?

– Минут шесть, – ответил спасатель.

– Вот черт! Это же целая вечность! Надо вводить адреналин.

Спасатель достал из сумки одноразовый шприц и ампулу с адреналином и стал набирать прозрачный раствор. Внезапно вертолет качнулся от сильного порыва ветра, и если бы врач не поддержала спасателя, тот уронил бы все на пол. Приняв из его рук шприц, она приготовилась сделать Томасу укол, но сильные порывы ветра продолжали кидать вертолет, и она не рискнула.

– Черт! – только и выругалась она.

– Сейчас или никогда, – сказал спасатель. – Иначе мы его потеряем.

– Сама понимаю, но я могу вколоть ему все прямо в легкое.

– Осталось две минуты до больницы. Будем ждать? – Спасатель показал на окно. Там уже видна была посадочная площадка больницы Ригсхоспиталет, окруженная мигающими лампочками.

– Столько он ждать не может. Подержи меня! – сказала женщина, встав над носилками так, что они оказались между ее ног. Спасатель поддерживал ее, а она уперлась спиной в низкий потолок кабины. Сощурив один глаз, она нацелилась на сердце Томаса. Одним быстрым движением вонзила иглу ему в грудь и глубоко погрузила между верхними ребрами. Нажав на поршень так, что он опустился на самое дно шприца, она влила раствор адреналина в тело Томаса.

– Как там теперь? – спросила она через плечо.

Спасатель взглянул на монитор, там по-прежнему была сплошная ровная линия.

– Никакой реакции.

– Черт! Черт! Черт!

65

«Священник-сатанист убивает общину».

«Джонстаун на Лолланде».

«Культ смерти и концентрационный лагерь».

Список газетных заголовков был длинным и жутким. Не только в стране, но и во всем мире новость о случившейся в Дании трагедии на протяжении целой недели занимала первые полосы. Даже «Информация», где работал Эдуардо, газета, которая презрительно избегала сенсационных материалов, на этот раз включилась в общий поток и опубликовала несколько статей, посвященных секте фанатиков и массовому убийству колоссального масштаба. Все СМИ использовали термин массовое убийство, разрушив тем самым планы Якоба Месмера представить это событие как коллективное самоубийство.

Общее число погибших составило восемьдесят восемь человек, из которых четырнадцать погибли в перестрелке с полицией, трое – в пожаре, возникшем при взрыве, послужившем сигналом к началу штурма. Части тел этих троих были найдены разбросанными по территории, среди прочего там оказался и алюминиевый протез ноги одного из пострадавших. Остальные семьдесят четыре человека были членами общины «Избранников Божиих» и умерли от яда, который был роздан в храме. Жертв со стороны полиции удалось избежать. Только три человека из вооруженного отряда получили легкие ранения, но все уже выписались из больницы.

На сгоревшем складе секты были обнаружены остатки лаборатории, а в находившейся на ее территории теплице – свидетельства того, что там разводили ядовитые виды грибов. Часть из них представляла собой гибриды различных мухоморов и сморчков. Но химикам пока не удалось установить, каким именно ядом отравились погибшие. Предположительно это была смесь различных ядов, так как при вскрытии умерших в останках были обнаружены высокие концентрации цианида, различных аматоксинов и псилоцибина. Так как последнее вещество расширяет сознание, то, по мнению органов власти, Якоб Месмер использовал его для манипулирования своей паствой в целях принуждения к самоубийству. Самая жуткая находка была сделана полицейскими техниками в компостных кучах «Гефсимании», откуда они извлекли несколько трупов, находившихся на различных стадиях разложения. Это свидетельствовало о том, что «Избранники Божии» на протяжении длительного времени использовали компостные кучи как место захоронения и, возможно, в «Гефсимании» ранее тоже происходили убийства. Полицейские техники вели тщательное обследование компостных куч в поисках следов ДНК, чтобы выяснить, сколько трупов там было захоронено. Управление пищевых продуктов наложило запрет на продажу шампиньонов из «Гефсимании». Недавние события так напугали потребителей, что в трех больших супермаркетах было отмечено резкое падение продаж не только датских шампиньонов, но вообще всех грибов. Главный вопрос в этом деле, на который невозможно было найти ответа, состоял в том, почему Якоб Месмер, решив совершить самоубийство, захотел забрать с собой и общину. Но поскольку вся руководящая верхушка общины погибла, большинство СМИ высказало мнение, что этот вопрос так и останется открытым, а ответ на него Якоб Месмер унес с собой в могилу.

Эдуардо, опечаленный, с мокрыми от слез глазами, держал в руках букет лилий. Он привел с собой Мёффе, рядом, обняв Эдуардо за плечи, стояла Виктория. Глотая слезы, чтобы не разрыдаться, Эдуардо сказал:

– Надо было мне с ним поехать, тогда бы ничего этого не случилось.

Йонсон, который тоже был тут, взглянул на Эдуардо:

– И какой был бы от этого прок? Оба там бы и лежали.

– Все-таки было бы легче на душе. А так я всю жизнь буду себя упрекать.

Виктория погладила Эдуардо по руке:

– Не убивайся так, Эдуардо! Все пройдет. Мне что-то не помнится, чтобы Томас звал тебя с собой. Он всегда предпочитал делать все в одиночку.

– Вы говорите так, как будто он умер, – покачал головой Йонсон и подошел поближе к больничной койке, на которой с закрытыми глазами дремал Томас.

У него был вид умирающего. Он лежал на большой кровати, весь опутанный электродами и резиновыми трубками, подсоединенными к разнообразной аппаратуре. Из вены на шее торчал катетер, соединенный пластиковой трубкой с аппаратом для гемодиализа. Увидев бегущую по трубке кровь, Йонсон сглотнул комок в горле.

– Надеюсь, ты не собираешься падать в обморок? – забеспокоилась Виктория.

– Нет, конечно, – ответил Йонсон, поспешно отводя взгляд от трубки. – Раньше я занимался боксом – вот где было кровищи! А здесь сущие пустяки, – фыркнул он.

– И небось все больше твоя, – послышался слабый голос Томаса.

– Воскресение Лазаря! – прокомментировала Виктория.

Отпустив плечо Эдуардо, она подошла к изголовью.

Томас посмотрел на них затуманенным взглядом и улыбнулся.

Эдуардо чуть не выронил цветы, потому что Мёффе натянул поводок, бросившись к кровати.

– Тише ты!

Но Мёффе одолел Эдуардо и оказался возле больного. Томас посмотрел сверху на пса и слабо помахал ему рукой. Мёффе что-то проворчал и быстро зачавкал, выражая этим, как страшно он скучал по Томасу и как счастлив наконец-то его видеть.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросила Виктория, присаживаясь на кровать.

– Уже лучше. За мной хорошо ухаживают.

– Я слышал, что ты чуть было не отдал концы, – сказал Йонсон.

– Врачи говорят, что я на несколько минут отключился.

– Ты… ты умер? – так и ахнул Эдуардо.

– Совсем ненадолго.

– Madre mia! И как оно было?

Йонсон послал Эдуардо выразительный взгляд:

– Откуда ему это знать! Он же сказал тебе, что был тогда мертвый.

– Ну да, понятно. Но что ты видел? Свет? Иной мир?

– Кажется, у нашего испанца шарики за винтики зашли, – покачал головой Йонсон.

Эдуардо посмотрел на него возмущенно:

– Не знаешь разве, сколько есть сообщений про людей, которые пережили клиническую смерть, а очнувшись, рассказывали потом, что выходили из своего тела и смотрели на себя сверху.

– Я ничегошеньки не видел, ни себя самого, ни чего другого. Последнее, что я помню, – это как я летел на вертолете. А когда очнулся, то был уже весь в бинтах и со всей этой дребеденью.

– Что говорят врачи? – спросил Йонсон.

– Что мне повезло. Вероятно, Якоб дал мне другой яд, не тот, которым он напоил свою общину. Я думаю, это было то же зелье, которое он дал Беньямину. По словам докторов, это ядовитый коктейль из мухоморов и псилоцибиновых грибов.

– Звучит довольно неприятно. И каковы… перспективы?

– Выживу.

Йонсон кивнул:

– Это самое главное. Когда тебя выпишут, с меня угощение.

– Оно тебе дешево обойдется.

– Почему это?

– Врач сказал, что даже от маленькой рюмочки я могу сыграть в ящик. У меня серьезно пострадала печень. Почки тоже. Даже когда меня снимут с диализа, мне придется быть очень осторожным.

– Чертов maricon[39] Якоб! Надеюсь, он горит в аду, – сказал Эдуардо.

Йонсон бросил взгляд на батарею аптечных пузырьков на столике и взял один посмотреть:

– Нитроглицерин. Смотри не взлети на воздух!

– Так у тебя еще и сердце барахлит? – спросила Виктория.

– Только когда я забываю принять таблетку.

Друзья уныло замолчали. До них наконец стало доходить, как серьезно обстоит дело.

– А ты знаешь, почему он так поступил, зачем убил столько людей и покончил с собой? – поинтересовалась Виктория, явно пытаясь переменить тему.

– Потому что он был психопатом, – сказал Йонсон.

– Очень похоже на то, – ответил Томас. – По-моему, Якоб считал, что у него нет выбора. Что для него лучший выход – мученическая смерть.

– А как же контракт, который ты должен был ему передать. Ты хоть прочитал его содержание? – спросил Эдуардо.

– Нет, – соврал Томас и закрыл глаза.

От диализа у него кружилась голова. Может, дело было в лекарствах, которыми его накачали. Как бы там ни было, его снова одолел сон, и он впал в забытье.

66

Через несколько дней дежурная сестра сообщила Томасу, что к нему пришли два полицейских. Томас надеялся, что одним из них будет Миккель, который решил его навестить, но оказалось, что это следователи из группы криминалистов, которой поручено изучить обстоятельства, связанные с массовым убийством в общине «Избранников Божиих». Оба следователя были ему незнакомы, зато они не поленились раскопать о Томасе как можно больше информации. Они держались дружелюбно и разговаривали с ним как коллеги с коллегой. Они похвалили Томаса за его действия, сказав, что решиться устроить такой взрыв потребовало от него большого мужества.

Томас как смог ответил на их вопросы, которые в основном касались событий, предшествовавших массовому убийству. Для следователей было важно восстановить всю картину, чтобы подвести надежный фундамент под обвинение, выдвигаемое против ответственных за это преступление, то есть против небольшой группы охранников Якоба, которые выжили после штурма и были задержаны полицией.

– Сколько человек выжило, не считая охранников? – спросил Томас, когда закончился опрос свидетеля.

– Только восемь взрослых и шестеро детей, – сказал старший из криминалистов, лысый мужчина по фамилии Грегерс. – В конце концов тебе, наверное, дадут медаль за этот подвиг, – добавил он, вытирая вспотевший лоб.

– Не надо мне никакой медали, – ответил Томас. – Надеюсь только, что после этого дела будут внесены изменения в инструкции и в следующий раз полиция не станет так долго тянуть с началом штурма.

Грегерс кивнул и засунул руки в карманы гигантских ковбойских штанов.

– Ну как там, Нильс, все как будто? – спросил он, обернувшись к своему сослуживцу, расположившемуся на стуле у двери.

Нильс кивнул. Казалось, его совершенно разморила царившая в палате Томаса жара.

– Еще один, последний вопрос.

– Давай! – сказал Томас.

– Что ты там у них делал?

– Я уже объяснил, но отвечу еще раз. Я должен был встретиться с Якобом Месмером по поручению одного клиента.

– Ну да. Это я уже понял, но зачем?

– Это конфиденциальная информация, как, впрочем, и фамилия клиента, если ты собираешься о ней спрашивать.

– Слушай, Томас, помоги нам, мы же с тобой на одной стороне, – вставил Грегерс.

Томас ничего не ответил. Грегерс обвел взглядом комнату, уставленную букетами от друзей и знакомых, пожелавших Томасу скорейшего выздоровления.

– Полагаю, что ты работал на отца Якоба Месмера – Фердинанда Месмера. Это он послал тебя к нему.

– Просто кивни, и мы больше не будем задавать вопросов, – поддержал его Нильс.

– Можете задавать сколько угодно вопросов, но ответ будет прежний.

– Почему ты его покрываешь? Имеет он ко всему этому какое-то отношение?

– Кто – имеет?

– Ты знаешь кто. Почему Якоб Месмер совершил массовое убийство именно после твоего появления?

– Ты утверждаешь, что это я виноват? – засмеялся Томас.

– Нет. Но может быть, твой клиент? – ответил вопросом на вопрос Нильс. – Фердинанд Месмер?

– Никогда не встречал человека с таким именем, – сказал Томас, глядя ему в глаза. – Если хотите знать, то я знал Беньямина Клаусена из «Гефсимании», познакомился с ним через одного общего знакомого.

– Адвоката Ломана? Того, на которого вы оба работали?

Томас пожал плечами, а про себя подумал, что они очень основательно вникли в это дело.

– Так, может быть, нам стоит с ним поговорить?

– Пожалуйста, если хотите, – сказал Томас.

Пускай идут к Ломану и разговаривают, сколько душе угодно. Из этого посещения они ничего не извлекут, кроме продолжительного сидения в душном кабинете.

– Так больше тебе нечего добавить?

– Нечего, кроме того, что меня и моего клиента очень тревожило психическое состояние Беньямина.

– Имело ли самоубийство Беньямина какое-то отношение к тому, что последовало потом?

– Не имею понятия, я не психолог.

– Какое впечатление сложилось у тебя о Якобе Месмере?

– Какое впечатление? Это был законченный псих.

– Поясни, что ты подразумеваешь под словом «псих».

– Посчитайте его жертвы, и поймете, что я подразумеваю.

Оба полицейских пожелали Томасу скорейшего выздоровления и удалились. Убедившись, что они ушли, Томас с усилием повернулся к столику с аппаратом для гемодиализа. Выдвинув ящик, он принялся рыться в куче открыток с пожеланиями выздоровления, благодарственных писем от родственников выживших членов общины и наткнулся среди них на подаренный Кевином рисунок, изображавший вертолет, на котором они улетели из «Гефсимании». Томас знал, что Кевин теперь живет в приемной семье на Фюне. Томас решил, что, когда выйдет из больницы, обязательно пошлет что-нибудь мальчику, хотя и не представлял себе, чем можно порадовать ребенка, только что потерявшего мать. Наверное, вертолетик или еще какую-нибудь игрушку? Что-нибудь такое, что хоть немного отвлечет его. Отодвинув картинку, он нащупал на самом дне ящика конверт Фердинанда Месмера.

После того как полицейские в теплице установили его личность и стали вызывать спасателей, Томас использовал остатки сил на то, чтобы откопать зарытый конверт: он хотел забрать его с собой. В больнице Томас несколько раз перечитал контракт и знал, что если бы Якоб Месмер его подписал, ему была бы гарантирована солидная сумма. Она составляла около двадцати миллионов и могла служить достойной компенсацией за отказ от авторских прав на месмограмму. На тот случай, если бы Якоб Месмер не согласился удовольствоваться такими отступными, Фердинанд Месмер присовокупил к пакету один старый документ. Томас не разобрался в содержании этого письма, но понял, что оно было приложено как средство давления на Якоба. И возможно, это давление подтолкнуло последнего к совершению массового убийства.

67

Томас пробыл в больнице тридцать три дня. Очутившись наконец в Кристиансхавне, он с облегчением вдохнул морской воздух, смешанный с запахом фритюра, который доносился из окрестных кафешек, обрадовался шуму уличного движения и человеческим голосам. Уличный гомон вызывал у Томаса ощущение, что он вернулся к нормальной жизни. Словно сошедший на берег моряк, который по привычке ходит вразвалку и радуется давно знакомым, родным вещам, по которым так тосковал в море.

Из больницы он взял с собой только арсенал таблеток, рисунок Кевина и конверт Фердинанда Месмера. Кевину он купил пожарную машину, самую большую из всех, какие были в магазине, и отправил вместе с письмом, в котором поблагодарил мальчика за рисунок и пожелал ему в жизни всего самого лучшего. Красный игрушечный автомобиль заставил его вспомнить о стареньком «вольво» Виктории, и он почувствовал укол совести. В особенности потому, что она проявила большую сдержанность, ни разу не напомнив ему о машине, но Томас знал, что она непрестанно о ней горюет. Он обзвонил всех бывших коллег и узнал, что машину все еще держат в полиции Западной Зеландии вместе с двумя «ауди» Якоба Месмера, над которыми продолжают трудиться полицейские техники, отыскивая в них оставшиеся улики. Они пообещали Томасу ускорить этот процесс и сразу по завершении отправить машину через какую-нибудь транспортную фирму обратно в Кристиансхавн.

– Надо бы купить тебе фруктов, – сказал Эдуардо, толкавший перед собой тележку. – Какие ты любишь больше? – Он пробежал глазами по полкам, на которых были выставлены фрукты.

– Терпеть не могу фрукты, – ответил Томас. Тяжело дыша, он остановился, опираясь на тележку. – Ну куда мне столько продуктов?

Эдуардо уже начал наполнять пустой пакет разными фруктами, тщательно отбирая плоды.

– Ты должен как следует питаться, Ворон. В больнице мне дали целый список, что тебе нужно есть, – возразил Эдуардо.

– С каких это пор мы живем одним домом?

Завязав пакет, Эдуардо опустил его в тележку.

– По-моему, Ворон, тебе пора серьезно обратить внимание на свое здоровье.

– Я и так это делаю. Но с моим двенадцатилитровым холодильником на борту мне некуда складывать все, что ты тут набрал.

– Значит, часть продуктов сложим в мой. – Эдуардо двинулся с тележкой вперед. – Печенье с отрубями, говорят, полезно для пищеварения, – заметил он, проходя мимо бакалейного отдела.

– Нет уж, спасибо. Желудок у меня работает прекрасно.

Вскоре Томас и Эдуардо вышли из универсама на Кристиансхавн-торв. Теперь, когда Эдуардо волок три битком набитых мешка, Томас поспевал за ним без труда. Полуденное солнце стояло в зените, и на площади кипела жизнь. Все скамейки были заняты гуляющими, а по площади сновали толпы пешеходов, направлявшихся к метро и выходивших оттуда.

– Привет! – улыбнулась Томасу внезапно возникшая из толпы молоденькая девушка. Она была одета в ковбойские шорты и оранжевый топ. – Это вам, – сказала она, сунув ему в руку красочную брошюру.

– Спасибо, – растерянно произнес захваченный врасплох Томас.

Она провела пальцами по растрепанным волосам, которые вихрами торчали во все стороны.

– Мы – небольшое объединение и называемся «Дети Света». Если захотите помедитировать или бесплатно поесть, приходите в наш центр, он неподалеку, на Бодмансстреде. Денег за это платить не надо.

Томас кивнул и засунул брошюрку в карман.

– Надеюсь, мы скоро встретимся. Всего вам доброго!

Томас ничего не ответил, а только проводил глазами девушку, которая убежала к маленькой группке молодежи, раздававшей брошюры. Там несколько человек пели хором под гитару, на которой играл сидевший на мостовой длинноволосый парень с босыми ногами.

– Как думаешь, это всегда так начинается, с песнями, и плясками, и мечтами о всеобщем вечном счастье? – сказал Эдуардо.

Томас пожал плечами:

– Во всяком случае, я видел, чем это кончается. Идем!

Они продолжили свой путь через площадь и вышли на набережную.

– А он в конце концов подписал? – спросил Эдуардо.

– Ты о чем?

– Ну, о контракте.

– Почему ты вдруг вспомнил?

– Да просто так. Я узнал из сообщения информационного агентства «Ритцау», что «Месмер ресурсиз», как и ожидалось, производят слияние с «SIALA». В срочном выпуске биржевого бюллетеня уже высказываются предположения о сроках проведения этого слияния.

– Я не собираюсь покупать их акции, – сухо сказал Томас.

– А они могут сильно подняться в цене, – шутливо заметил Эдуардо, поудобнее перехватывая мешки с покупками. – Я думаю, что независимо от того, подписал или не подписал Якоб Месмер предложенный контракт, в связи с его смертью все права перешли к Фердинанду Месмеру. Иначе он ведь не мог бы провести это слияние?

– Откуда мне знать. А к чему ты это?

– Да ни к чему, просто так сказал.

– Помолчал бы ты лучше.

– Прости, если что-то не то…

Томас только отмахнулся:

– Не обижайся. Я устал, вот и все. Извини.

В молчании они дошли до «Бьянки», где их уже ждал Мёффе. Томас понимал, что Фердинанд Месмер использовал его как пешку, хотя как именно, оставалось для него неясным, и это все больше раздражало.

68

Томас сидел с Мёффе на корме яхты, глядя на темную воду канала. Пробило десять, и солнце зашло, но все еще было душно. Несмотря на изысканный ужин, приготовленный Эдуардо, еда не вызвала у Томаса аппетита. Эдуардо хотел отменить назначенное свидание и остаться ухаживать за Томасом, но Томас настоял на том, чтобы тот шел на встречу. Эдуардо неохотно позволил себя уговорить. Как ни ценил Томас его заботу, создавшаяся ситуация действовала ему на нервы. Он был рад, что отношения между ними возвращаются в обычную колею, хотя переход с пива на чай «Эрл Грей» ясно показывал, что многое никогда уже не будет как прежде.

– Израненный боец возвратился домой.

Он повернул голову и кивком приветствовал Катрину, которая смотрела на него сверху, стоя на причале. Мёффе недовольно заворчал.

– Что же ты не заходишь на борт?

Яхта слегка качнулась, это Катрина спрыгнула на корму. Мёффе вылез из корзинки и поплелся ее встречать. Катрина вынула из кармана собачью печенюшку и скормила псу. Печенье словно пробудило в собаке радость узнавания, и Мёффе милостиво позволил почесать себя за ухом, прежде чем вернуться в корзинку у двери в каюту.

– Пришла навестить больного?

Она села на стул напротив:

– Прошу прощения, что не навестила тебя в больнице.

– Ничего. Зато мне прислали цветы… от Фердинанда Месмера.

– Он передавал тебе привет. Благодарит за все, что ты сделал.

– Еще бы! Я слышал, что слияние состоялось.

– Вот-вот состоится. Но он благодарит тебя главным образом за то, что ты многих спас.

– Вот как? Неужели его это волнует? – Томас с сомнением посмотрел на Катрину.

– Он, вообще-то, неплохой человек… В душе…

Томас кивнул:

– Не могу предложить тебе ничего, кроме чая, так что…

Она в знак отказа покачала головой:

– Нет, спасибо. – Откинувшись в кресле, она вытащила из внутреннего кармана блейзера конверт. – Мы не рассчитались за последнюю часть работы, – сказала она, протягивая конверт ему.

– Разве я не должен сначала прислать счет?

– Здесь сумма посолиднее, чем та, что набралась бы по твоим почасовым расчетам, – улыбнулась она иронически.

Томас взял конверт и заглянул внутрь. Даже не пересчитывая, можно было понять, что сумма солидная.

– Тут гораздо больше, чем мы договаривались. Почему?

– Поручение, за которое ты взялся, вышло далеко за рамки задуманного, кроме того, непредвиденные расходы.

– Возмещение за причиненный ущерб?

– То, что тебе пришлось вынести, – это точно не детская игра.

Он закрыл конверт и положил его рядом на палубу.

– Так больше от меня ничего не требуется?

Она отвела взгляд и стала смотреть на канал.

– Насколько я понимаю, тебя допрашивала полиция?

– Да, они со мной побеседовали. И что?

– Ты сказал что-нибудь о том, зачем ездил в «Гефсиманию»?

– Ничего такого, что впутало бы в это Фердинанда Месмера. Он может не беспокоиться.

– Спасибо. Он очень ценит конфиденциальность.

– Я об этом догадывался.

– И еще кое-что. – Она повернулась к нему лицом.

– О контракте? Ты об этом пришла узнать?

Она кивнула:

– Тебе удалось найти подходящий случай, чтобы передать его Якобу?

– Разве это и без того не ясно? – спросил он, пристально глядя ей в глаза, чтобы уловить ее реакцию.

Она мотнула головой:

– По-моему, нет.

– Якоб получил контракт.

– Ты не знаешь, что с ним потом стало?

– Не имею ни малейшего понятия. Либо он у полицейских, либо лежит в каком-то укромном местечке среди развалин «Гефсимании».

Она кивнула и опустила взгляд.

– Но разве это имеет теперь значение, когда слияние осуществилось?

– Да, конечно, – кивнула она. – Тут главным образом важна конфиденциальность. Нам бы не хотелось, чтобы внезапно всплыл не предназначенный для широкой публики документ.

– Ты знаешь его содержание?

– Нет. А ты? – Она спросила это с улыбкой, но смотрела на него испытующе.

Томас покачал головой.

– Как-то не было времени, – солгал он.

Судя по ее улыбке, она на это купилась. Катрина встала, и он с трудом последовал ее примеру.

– В четверг «Месмер & SIALA» устраивают прием. Ты тоже приглашен, заходи, если будет желание.

– Спасибо, конечно, но я не вижу повода для веселья.

Она пожала плечами:

– Береги себя, Ворон.

– И тебе всего наилучшего.

Катрина нагнулась и поцеловала его. Прикосновение ее прохладных, жестких губ заметно его взволновало. Он тоже ее поцеловал. Несколько минут они стояли, держа друг друга в объятиях. Ее поцелуи становились все горячей. Наконец Катрина высвободилась из его рук, а Томас потрогал свои губы, они даже гудели.

– Пойду-ка я лучше, – сказала она.

– Зачем? Ты вроде не из тех, кто бросает начатое.

Она улыбнулась.

– Более неудачного комплимента мне, кажется, еще не приходилось слышать, – заметила она, слегка ткнув его пальцем в живот. – Я поступаю так, потому что не желаю тебе смерти. Ты еще не здоров.

– Ну, все-таки не настолько. – Он сунул руку в карман и вытащил несколько пачек таблеток. – В случае чего, при мне нитроглицерин и эритропоэтин.

– А это самая неудачная попытка переспорить меня, – ответила она и впервые по-настоящему искренне улыбнулась.

Он повлек ее с собой в открытую дверь каюты, а оттуда в расположенную на баке спальню.

Ощутить ее тепло, слышать звуки, которые она издавала, насладиться вкусом ее губ, живым биением ее пульса, чувствовать, как напрягаются и расслабляются мускулы, как проступает пот, осязать контуры тела и наконец пережить бурю оргазма было прекрасно.

– Столько жизни, – пробормотал он, уткнувшись лицом в ее волосы. Он произнес это безотчетно, хотя очень хорошо ощущал значение этих слов.

Потом они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и ее дыхание щекотало ему шею в том месте, где еще недавно был воткнут катетер. Слушая поскрипывание каната, который удерживал яхту у причала, он прижал ее к своей груди и заснул. Проснулся Томас, когда было еще темно. Лежа один в кровати, он услышал, как она возится в каюте. Он видел, как движется ее силуэт, пока она просматривала его вещи, и не стал ей мешать, потому что для него это не явилось неожиданностью, такой поступок был вполне в ее характере – она всегда оставалась начеку, никогда не забывала о работе. Но главное было другое: она все равно не найдет то, что ищет. Вскоре она бросила это занятие и на цыпочках удалилась. Он с удовольствием поговорил бы с ней и за болтовней выведал, откуда она такая взялась. В каком подразделении служила, в какие переделки попадала. Но с другой стороны, они, кажется, оба не жаждали говорить о прошлом. Нынешние отношения держались на том, что происходило здесь и сейчас, а теперь, похоже, этому пришел конец. Ну и хорошо!

С утра моросил дождик, накрывший палубу словно покрывалом. Завернувшись в одеяло, Томас на ходу попил чаю, съел что было на завтрак. Туманная завеса дождя заслонила от глаз соседние яхты. Посмотрев на кеч, принадлежавший Эдуардо, он увидел, что дверь каюты закрыта, и подумал, что тот, наверное, заночевал у очередной подружки, одной из того длинного ряда женщин, которых за годы знакомства довелось ему перевидать у Эдуардо. Каждый раз одинаково влюбленный, каждый раз убежденный, что наконец-то встретил ту единственную, которую искал всю жизнь. Потом появлялась новая женщина, и он снова шел за ней. Томас повернул назад и направился к собачьей корзинке, в которой спал Мёффе. Пес заворчал, когда Томас ласково провел рукой по его спине. Засунув руку под матрасик, он достал из-под него желтый конверт. Томас собирался перечитывать не контракт, а приложенное к нему письмо.

Прощальное письмо самоубийцы.

69

Томас повернул стоявшее на корме кресло и уселся лицом к причалу, чтобы какие-нибудь незваные гости не застали его врасплох с письмом самоубийцы в руке. Письмо было вложено без каких-либо комментариев, оно просто было пришпилено к контракту как приложение к главному документу. Словно загадочная записка представляла собой сообщение, понятное отцу и сыну. Томас внимательно рассмотрел пожелтевший листок. Судя по качеству бумаги и неровному краю, это, по-видимому, была страница, вырванная из блокнота. Письмо было написано изящным почерком, но под ним не было ни даты, ни подписи.

Я решил больше не откладывать.

Каждый новый день в моих глазах – это повторение нашего фиаско.

Наша жизнь. Наш мир. Наш выбор. Мой выбор.

Все это – безнадежная конструкция, обреченная на погибель.

Ныне и во веки веков.

Обречено погибели – мною.

Нет иного выхода, кроме спасительного огня.

Окончательное завершение еще одного проекта,

который никогда не следовало затевать.

При чтении этой записки Томасу с первого раза бросилась в глаза третья строчка с конца. Читая ее, он мысленно видел перед собой обожженную руку Фердинанда Месмера, о спасительном огне упомянул и Якоб Месмер. Томас подумал, что Якоб перед смертью хотел поведать ему старую семейную тайну. Что-то давнишнее, относившееся к его детству, но залпы полицейских оборвали его рассказ. Томасу мало что было известно о детстве Якоба, только то, что рассказал его отец, так что достоверность этой информации представлялась сомнительной. Кроме этого источника, Томас располагал высказываниями преподавателя, у которого Якоб учился в библейской школе. Тот описывал его как человека, способного на сопереживание, прилежного ученика, который к тому же всегда был готов как старший первым прийти на помощь своим младшим по возрасту однокашникам.

В письме не видно было ничего, прямо или косвенно объясняющего, что побудило Якоба Месмера поступить так, как он поступил. Но Томас не сомневался, что вложенная записка содержала угрозу, которая должна была заставить Якоба подписать контракт. Больше всего Томаса тревожил вопрос, не подтолкнул ли Фердинанд Месмер Якоба к массовому убийству. Не было ли известно отцу, на какую кнопку нужно нажать, чтобы направить и без того больной разум к такому решению. Если так, то дело рано закрывать, сначала он должен разобраться в содержании этого письма. Поэтому он перечитал его еще раз: «Обречено погибели – мною». Было ясно, какое чувство двигало писавшим эти строки, но смысл слов ускользал. Он ощутил страшную усталость и подумал, что, наверное, не его дело копаться в этом письме.

Пора было принимать следующую порцию лекарств.

70

– Как же, черт возьми, здорово снова видеть тебя, Ворон! – вот уже в третий раз повторил Миккель за последние четверть часа, что они провели на веранде кафе на Хальмторвет. Звучало это как извинение за то, что бывший напарник ни разу не навестил его в больнице. Накануне Миккель позвонил, чтобы спросить, не могут ли они встретиться. Голос его звучал так серьезно, что Томас наивно вообразил, будто это может иметь какое-то отношение к Каминскому и делу об убийстве Евы, но за все время беседы Миккель ни разу об этом не упомянул.

Пришел официант с заказом. Бросив взгляд на свой кофе с молоком и минеральную воду, которая стояла перед Томасом, Миккель спросил:

– Ты больше не пьешь пива?

Томас кивнул.

– Новый стиль?

– Вроде того, – подтвердил Томас, не вдаваясь в объяснения.

Миккель приветственно поднял стакан с кофе:

– В былые дни в нас было больше пороху.

Пригубив воду, Томас поставил стакан на стол.

– Лихо же ты развернулся на Лолланде, весь участок только об этом и говорит, – сказал он, тыча пальцем в сторону полицейского участка через дорогу.

Томас пожал плечами:

– Восемьдесят восемь человек погибло. Можно было обойтись без таких жертв.

– Подсчитывай лучше тех, кого спас, да не забудь и тех троих, которых ты вывел из игры тем, что устроил взрыв. Ликвидировав троих бандитов, ты спас жизнь нескольким полицейским из штурмового отряда.

Томас кивнул и отпил глоток минералки.

– Инспектор полиции хотел бы повидаться с тобой и сделать тебе презент перед камерой и на виду у фоторепортеров.

– Ты ради этого позвал меня сюда?

– Еще чего не хватало! Он упомянул об этом между делом. Слава богу, я ему не мальчик на побегушках!

– И с каких это пор? – спросил Томас, подмигнув Миккелю. – Ты что, снова работаешь с полной нагрузкой?

Миккель кивнул:

– Ну да. Мы с Мельбю снова вышли на охоту. Сначала напали на след наркоторговцев, а потом занялись поиском оружия. Руководство не вмешивается: слишком много развелось бандитов, которые стреляют друг в друга.

– А как твоя рана?

– Дает о себе знать, иногда довольно чувствительно. – Миккель провел рукой по плечу и осторожно подвигал им взад и вперед. – Похоже, что сухожилия никак толком не срастутся.

– А что Каминский? – (От одного лишь упоминания этого имени у Миккеля задергался глаз.) – Как продвигается дело?

– Против него возбуждено несколько дел. Очередь желающих поговорить с ним все не уменьшается. А охрана в тюрьме такое про него рассказывает, что закачаешься.

– И что именно?

Миккель осторожно оглянулся на соседние столики, не подслушивают ли там их разговор, и сказал, понизив голос:

– Этот тип – законченный психопат. Для начала напал на назначенного судом адвоката и всадил бедняге шариковую ручку в глаз. После этого случая его допросы проводятся при усиленной охране, и на Каминского надевают ручные и ножные кандалы. Последнее, что я о нем слышал, – это как он во время перевозки из тюрьмы на очередной допрос в полицейское управление вступил в драку с охранниками и одному почти полностью откусил ухо. Теперь они возят его, одетые в полное боевое снаряжение.

– Я на их месте просто дал бы ему хорошенько в зубы, – сухо заметил Томас.

– Вот почему нам тебя так не хватает, – сказал Миккель, откидываясь в кресле.

– Я надеялся услышать что-то новое по делу Евы.

– Знаю. Поэтому я и позвонил тебе.

– Ну так выкладывай!

– Мне наконец удалось подобраться к тем вещам, которые были конфискованы у Каминского при обыске. В хранилище полицейского управления лежит большая партия краденого товара. Чего там только нет, начиная от электроники и кончая драгоценными украшениями. – Миккель взглянул на часы. – Мы могли бы съездить туда и взглянуть на них. Как тебе это?

Томас растерянно кивнул.

– Я думал, ты обрадуешься?

– Само собой, я очень ценю твою помощь, Миккель. Но не в этом дело. Велики ли шансы найти среди этого добра вещи, которые были украдены три года назад?

Миккель развел руками:

– Шансы невелики, но вдруг что-то и найдется.

– О’кей, поехали!

Томас расплатился, и они направились к служебной машине Миккеля. Его «гольф» стоял на парковке перед полицейским участком.

Миккель рванул с места так, что взвизгнули покрышки. Томасу это напомнило былые дни, когда они вместе патрулировали улицы. Миккель всегда так водил машину – мчался как на пожар, и не только тогда, когда надо было спешить на спецоперацию, судя по всему, его манера вождения не изменилась. Они проехали по Титгенсгаде, затем по Бернсторфсгаде, на перекрестке Миккель резко нажал на тормоз. Томас посмотрел на здание Центрального полицейского управления, мощный фасад которого царил над окружающим пространством.

– Так Каминский сидит тут, на верхнем этаже?

«Так близко – и в то же время так далеко», – подумал Томас, но не произнес этого вслух.

Миккель нажал на газ и резко свернул на перекрестке. Они оказались на Митчелснаде, перед ними открылись решетчатые ворота, и они въехали во внутренний двор полицейского управления. Миновав открытые ворота гаража, они направились в конец проезда, где стояли три больших контейнера для транспортировки вещей. Пожилой седой полицейский уже открыл два из них и сейчас срывал пломбу с третьего.

– Почему их здесь оставили на хранение?

Миккель покачал головой:

– Хороший вопрос! По-видимому, это часть той таинственности, которой окружают дело Каминского.

– Тебе, должно быть, непросто было туда проникнуть?

– Синерубашечники ведь помогают друг другу, не так ли?

Выйдя из машины, они коротко поздоровались с полицейским. Он попросил их долго не задерживаться, чтобы он успел снова опломбировать контейнеры, пока не заглянул никто из руководства и не поинтересовался, чем они тут занимаются.

Томас заглянул в первый контейнер. Там, рядом с несколькими плоскоэкранными телевизорами фирмы «Банг и Олуфсен», стояли музыкальные центры фирмы «Босе» и других эксклюзивных марок.

– Будем их смотреть? – спросил Миккель.

Томас отрицательно качнул головой:

– Вор, который забрался в нашу квартиру, не заинтересовался стареньким телевизором и музыкальным центром, так что в этом контейнере нечего искать.

Томас подошел к следующему, оборудованному полочками. На них были сложены коробочки с телефонами и планшетниками. На нижней полке были составлены стопками ноутбуки. Присев на корточки, Томас стал их разглядывать. У Евы был черный IBM «Think» c каким-то там номером, и она предусмотрительно снабдила его крышку гравировкой с названием адвокатской конторы. Кроме того, она прикрепила на свой компьютер наклейку с собачкой Нусер из «Редисок»[40]. «Мне тоже хочется собачку», – оправдывалась она тогда в ответ на его поддразнивания: он говорил, что серьезному адвокату как-то не к лицу украшать компьютер наклейками. Через пару минут, перебрав все компьютеры и не найдя ни одного с гравировкой или наклейкой, Томас снова встал.

– Заглянем в последний? – спросил он Миккеля.

– А это наш контейнер с брюликами, – сказал полицейский, который ходил за ними по пятам. – В нем хранятся все часы и драгоценные украшения. – С этими словами полицейский начал один за другим открывать перед ними запертые на замок сейфы. – Тут этого добра на несколько миллионов.

Томас вытащил первые два ящичка. Ощущение было как от ломбарда или криминального салона ювелирных изделий. Грабитель унес тогда Евин «ролекс». У ее часов было два отличия: во-первых, «Юбилейный» браслет, а во-вторых, выгравированная на оборотной стороне дата. На часах была обозначена дата, когда Ева выдержала экзамен на адвоката, это был подарок в честь окончания учебы, на которую ушло полжизни.

Томас просматривал ящички один за другим, но нигде среди драгоценностей не попадалось ничего похожего на Евины часы. Ему стало жарко в душном контейнере, и сердце, похоже, чересчур зачастило.

– Как ты, Ворон? Ничего? – забеспокоился Миккель, поглядев на него.

Томас кивнул, а сам чувствовал, как его прошиб пот. Он стал просматривать вещи быстрее, и ему становилось все хуже и хуже.

– Может, сделаем перерыв?

– Нет, зачем же! – попытался взбодриться Томас.

Он изобразил, что ему все нипочем.

Томасу давно пора было принимать лекарство, но не хотелось, как какой-нибудь нарик, глотать таблетки на глазах у Миккеля и полицейского. Он понимал, что в нем говорит суетное тщеславие, и никто, тем более Миккель, не станет за это смотреть на него косо, но ему не хотелось, чтобы его жалели. Вынув последний ящичек, он увидел, что в нем лежит десять штук дамских часиков фирмы «Ролекс», все как один похожие на Евины. Он вынул одну штуку и перевернул ее донышком кверху, но руки у него так затряслись, что он никак не мог прочесть надпись. Он вернул часики в ящик из страха, что выронит их на пол.

– Ты скажи, что мы ищем, – предложил Миккель. – Может быть, я помогу искать.

– Ничего, я уже справился с собой, – сказал Томас.

– Ладно, – согласился Миккель и отступил.

Томас перестал вынимать часы, а начал просто переворачивать их обратной стороной. На последнем экземпляре виднелась какая-то надпись, похожая на ряд цифр. Когда он поднес часы поближе к глазам, чтобы рассмотреть полустертую надпись, одну ногу свело судорогой. Томас положил часы на место и, чтобы не упасть, ухватился за стеллаж. Тот угрожающе покачнулся, и Миккель едва успел прийти на помощь, иначе все богатство обрушилось бы им на голову.

– Господи, Ворон! Что с тобой?

– Мне надо на воздух…

Миккель подхватил Томаса под руку и вывел из контейнера.

– Все в порядке, – сказал Томас, выдергивая руку.

– Это были ее часы?

Томас прислонился к контейнеру и в изнеможении опустился наземь:

– Кажется, нет. Но, если можешь, прочитай на них дату.

– Сейчас, – сказал Миккель и нырнул в контейнер.

Томас торопливо вытащил из кармана коробочку и проглотил две таблетки нитроглицерина. В ту же секунду Миккель вернулся.

– Там написано не то двадцать четвертое, не то двадцать второе седьмого месяца, а год ясно виден – тысяча девятьсот восемьдесят девятый.

Томас кивнул:

– Ну, тогда это точно не Евины.

Миккель повернулся к полицейскому и поблагодарил его за помощь.

– Хорошо, что мы все посмотрели. Спасибо, Миккель.

Миккель присел рядом с Томасом:

– Скажешь, когда можно будет отвезти тебя обратно.

Томас кивнул:

– Как я понимаю, все кончено?

– В каком смысле?

– Мы уже никогда ничего не узнаем.

Миккель кивнул.

Они долго сидели так, понурив головы и слушая, как позвякивают драгоценности в контейнерах, пока полицейский запирал ящички.

– Я понимаю, что тебе это надоело слушать, Ворон, но постарайся не зацикливаться на прошлом.

– Я и так стараюсь изо всех сил.

– Да?

Томас кивнул и медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на здание по другую сторону двора и тюрьму, расположенную на верхнем этаже. Здесь сидят самые опасные преступники Дании – те, от кого нужно ограждать не только общество, но и других заключенных. Если существует на свете закоренелое, воплощенное зло – такое, как описано в Библии, о котором говорил в своих проповедях Якоб Месмер, – то оно обитает здесь, на верхнем этаже. И среди всех этих дьяволов выше всех, словно князь, восседает Каминский.

– Так близко и в то же время так далеко, – пробормотал Томас.

– Что?

– Нет, ничего, – ответил Томас и подумал, что если ему и не дано встретиться с этим сатаной, то, по крайней мере, есть возможность навестить другого, который прислал ему приглашение. Он решил пойти завтра на банкет к Фердинанду Месмеру. На его торжество.

71

Над площадью между домом и акваторией порта развевались на ветру баннеры с монограммой новой фирмы. На овальной площадке гости стоя пили шампанское, а между ними ходили одетые в белое официанты с подносами, предлагая желающим канапе. Томас расположился в сторонке и рассматривал оттуда собравшихся, взгляды которых были устремлены на пришвартованную к набережной платформу. На платформе, весь в черном, стоял Фердинанд Месмер, он как раз обращался к гостям с приветственной речью. Яркие солнечные блики на неподвижной воде слепили глаза, не давая разглядеть, где кончается вода и начинается платформа, так что Фердинанд Месмер если и не шел по воде, то, во всяком случае, стоял на ней. И в такой день, как сегодня, в окружении своих служащих, видных деятелей, почтивших своим присутствием его торжество, он, можно сказать, и впрямь воспарил, как на крыльях. Томаса не привлекало это зрелище, вызывающее тревожные ассоциации с последней проповедью Якоба Месмера, с которой тот выступал перед своей обреченной на гибель паствой.

– Шампанского? – раздался внезапно голос девушки в официантском кителе.

Остановившись перед Томасом, она протягивала ему бокал.

– Нет, спасибо, – ответил Томас.

Акустика была плохая, так как звуки отражались от стен окружающих зданий, и с того места, где стоял Томас, можно было расслышать только отдельные обрывки произносимых Фердинандом Месмером фраз. Однако он понял, что для Месмера сегодня был великий день, исторический день, начало новой эры, еще в его речи говорилось про уверенность и важную веху. Встречалось множество слов из бизнес-лексикона, на которые слушатели кивали, но для Томаса эти слова были пустым звуком. На каждую театральную паузу Фердинанда Месмера публика отзывалась аплодисментами, а в конце своей речи Месмер широко раскинул руки, что, как понял Томас, означало его желание заключить в объятия всех присутствующих. И в этот момент в воображении Томаса окончательно сложился образ ожиревшего Христа, ступающего по водам Генисаретского озера.

После речи Фердинанда Месмера рядом с ним на платформе появился маленький седенький человечек. Они обменялись рукопожатиями, и гости зааплодировали еще громче. Вспышки фотоаппаратов засверкали одна за другой, увековечивая исторический миг. Томас догадался, что этот человечек и был главой компании, с которой слилась фирма Месмера. В следующий момент заиграл духовой оркестр, и в небо взлетело множество зеленых воздушных шариков.

Томас смотрел на Фердинанда Месмера, вышедшего на набережную. Гости из передних рядов уже роились вокруг него, и Месмер, широко улыбаясь и жестикулируя, вел с ними светские беседы. Томас узнавал некоторых гостей в лицо, там были политики из Фолькетинга[41], несколько известных по СМИ промышленников и даже, к великому удивлению Томаса, нынешний директор полиции Нильс Вестергор. Томас никогда не встречался с ним лицом к лицу, но знал, что тот, будучи юристом, начинал свою карьеру в государственной адвокатуре и никогда не сиживал за рулем патрульной машины. Вестергор был человеком системы, который целиком отдавался задачам рационализации, не интересуясь мнением простых службистов и не обращаясь к их опыту. Томас был уверен, что у Фердинанда Месмера для него найдутся полезные приемы, которым стоит поучиться.

– Так ты все-таки решил прийти, – раздался голос внезапно появившейся рядом Катрины.

Томас кивнул и улыбнулся в ответ.

– Хочешь, я достану тебе чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. Но если можешь, то достань мне Фердинанда Месмера.

Она засмеялась:

– У него длиннющий список гостей. Но когда буду с ним говорить, то передам от тебя привет.

Томас вытащил желтый конверт и помахал им:

– Как думаешь, это не сократит список?

– Так, значит, он все-таки был у тебя? – спросила она, явно досадуя на то, что плохо перерыла тогда его вещи.

– Ага, – кивнул Томас.

Томас проводил взглядом Катрину, которая сквозь толпу гостей отправилась к Фердинанду Месмеру. Тот с некоторым недовольством оторвался от беседы с бургомистром, но Томас видел, как он тотчас же вежливо извинился и покинул гостя. В следующий миг Фердинанд Месмер уже был рядом и протягивал руку Томасу:

– Как же я рад вас видеть! Хорошо, что вы все-таки надумали прийти и отметить с нами это знаменательное событие.

Томас поздоровался и пожал искалеченную руку Фердинанда Месмера.

– Может быть, зайдем в помещение? Только мы вдвоем, – добавил Фердинанд Месмер, взглядом приказывая Катрине не ходить за ними.

72

Они вошли в большой конференц-зал с панорамными окнами, из которых открывался вид на акваторию порта. Круглые столики с белыми скатертями, теснившиеся в помещении, были накрыты для предстоящего торжественного обеда, а на сцене в глубине зала возились техники, устанавливая освещение.

– Может быть, присядем? – предложил Фердинанд Месмер, усаживаясь за ближайший столик. Взяв со стола матерчатую салфетку, он отер вспотевшее лицо.

Томас сел и выложил на стол конверт. Месмер покосился на него, но удержался, чтобы не схватить.

– Из слов Катрины я понял, что вам неизвестно, куда он подевался?

Томас пожал плечами.

– Ладно. Тем больше я ценю, что могу получить его обратно. У вас нашлась возможность ознакомиться с содержимым?

– Я решил больше не откладывать… Нет иного выхода, кроме спасительного огня, – процитировал Томас.

Фердинанд Месмер нервно сглотнул:

– Я полагаю, вы пришли получить вознаграждение… причитающееся за находку утерянной вещи? Сколько?

Откинувшись в кресле, Томас холодно на него посмотрел:

– Когда я еще служил в полиции, и в особенности вначале, когда я был молодым ассистентом первой степени, меня часто посылали на место происшествия, где произошло самоубийство. Как правило, ты при этом сначала спрашивал у дежурного, идет ли речь о мужчине или о женщине. Это делалось из чувства самосохранения, хотя бы потому, что мужчины в этом случае действуют более целеустремленно, чем женщины. Для мужчины-самоубийцы типично броситься под поезд, повеситься или приставить себе ружье под подбородок и спустить курок. Один пожилой полицейский объяснил мне тогда, что все дело в том, что для мужчины – это выход из трудного положения, для женщины же попытка самоубийства – это скорее крик о помощи. Поэтому попытки самоубийства у женщин носят не такой бесповоротный характер. Женщины пробуют утопиться, глотают пачку таблеток, но они колеблются, создавая ситуацию, где потенциально возможно спасение. Даже когда они режут себе вены на запястьях, у них, как правило, находят потом множество словно бы пробных порезов. Сначала они наносят себе царапины и только после этого делают окончательный разрез – разрез поперек запястья, а он редко ведет к смерти.

Фердинанд Месмер уже нетерпеливо поглядывал на панорамное окно, за которым видны были его гости.

– Очень интересно, но я не могу понять, к чему вы клоните?

– К тому, что эти, если угодно, гендерные различия являются правилом, но среди них попадаются исключения.

– Не понимаю, какое это имеет ко мне отношение. Как я уже сказал, я охотно готов выплатить вам гонорар за добытые документы, потому что мне не хотелось бы, чтобы они попали в чужие руки.

– Колебания, – перебил его Томас, указывая на обезображенную руку Фердинанда Месмера. – Как, например, у пиромана, который жалеет о том, что устроил пожар, и готов сделать все, что угодно, чтобы его потушить. Вы тоже пожалели? Пожалели, что хотели сжечь свою семью? Что хотели убить себя и родного сына?

Фердинанд Месмер взглянул на покалеченную руку со сросшимися пальцами, которые сделали из нее подобие копыта.

– Могу вас заверить, что в тот вечер я ни секунды не колебался, и даже напротив.

– Вот как? Только одного не понимаю: почему тогда ваше письмо могло так сильно повлиять на Якоба столько лет спустя?

– Это письмо должно было напомнить Якобу, что он передо мной в долгу.

– В долгу – за что? За то, что вы не дали ему погибнуть в пожаре, который сами же устроили? – Томас посмотрел на Месмера и покачал головой.

– Вы все перевернули с ног на голову, – ответил тот. – Я не устраивал никаких пожаров.

– Но почему же тогда…

– Поджог устроил Якоб.

Томас в изумлении смотрел на Фердинанда Месмера:

– Так это письмо…

– …Написал Якоб. Это его письмо.

Томас уже не знал, что и думать.

– Мне надоело слушать ваше вранье. С меня хватит и прежнего.

– Я никогда вам не врал, Томас. Я не сообщал какую-то информацию, которую считал лишней, но только для того, чтобы оградить свою частную жизнь и частную жизнь своей семьи.

– Так почему же тогда Якоб решил покончить с собой?

– Честное слово, не знаю. Возможно, причина в том, о чем вы говорили: мужчины ищут в этом выход из безнадежной ситуации.

– Я сказал это не для того, чтобы вы повторяли мои слова.

– Извините, я не хотел. Но я действительно по сей день не могу понять, почему он поступил так. – Фердинанд Месмер покачал головой. – Наконец-то все сложилось как нужно. Месмограмма позволила нам получить фантастические результаты. Наше предприятие достигло небывалого процветания, крупные фирмы становились в очередь, чтобы воспользоваться нашей программой. Мы стали зарабатывать как никогда раньше.

– Возможно, у него были другие приоритеты?

– Якоб жил только работой. Семья была не главным в его жизни, хотя он прекрасно относился к жене и сыну. Он был хорошим отцом и мужем и заботился о том, чтобы его семья ни в чем не нуждалась.

– Есть большая разница между заботой и любовью.

– Я знаю. Но у меня нет никаких причин подозревать, что он не любил свою семью. Поэтому все и кажется таким нелепым.

– Так что же случилось?

Фердинанд Месмер набрал в грудь воздуха:

– Я стал замечать, что по мере того, как разработка нашего проекта подходила к завершению и на первый план вышли вопросы маркетинга и рекламы, Якоб все больше терял к нему интерес. Несмотря на то, что он грубил и осыпал бранью ведущих сотрудников, пропускал совещания руководящего состава фирмы, несмотря на то, что он все больше замыкался в себе, я полагал, что это некий переходный этап и в конце концов он закончится. Что ему просто требуется время, чтобы внутренне перестроиться, и он еще научится радоваться плодам своей работы. Очевидно, он оказался на это не способен, – с горечью добавил Фердинанд Месмер.

– Ну а что же пожар?

Фердинанд Месмер налил себе воды из стоявшего на столе графина и, отпив немного, продолжил рассказ:

– В тот вечер я допоздна засиделся на работе, и мне понадобился отчет, который лежал в кабинете у Якоба. Он давно уже уехал домой, и в этом не было ничего необычного. Сев за его письменный стол, я разбирал лежавшие на нем папки, как вдруг мне попалась на глаза запись в его блокноте. Блокнот лежал раскрытый на странице с предсмертной запиской. – Фердинанд Месмер понурился и опустил взгляд. – Я нашел ее только благодаря счастливой случайности.

– И что же вы сделали?

– Я… Я пытался до него дозвониться, звонил ему домой несколько раз, но трубку никто не брал. Тогда я поехал в Вирум, где они жили.

– Если вы подумали, что им грозит опасность, то почему же не позвонили в полицию?

Он пожал плечами:

– Я не принял эту записку настолько всерьез, чтобы поверить, что он совершит какую-нибудь глупость.

– Но он ее совершил?

Фердинанд Месмер кивнул:

– Когда я подъехал, дом уже в нескольких местах был объят пламенем. Соседи вышли на улицу и смотрели на это зрелище, как стадо испуганных овец. К счастью, среди них нашлись люди, у которых хватило присутствия духа, чтобы вызвать пожарных, но те еще не приехали на вызов.

– И тогда вы вошли в дом сами? – кивнул Томас на его покалеченную руку.

– Да, конечно. Кухня и гостиная были охвачены пламенем. Я звал их, но никто не ответил. Я решил, что, вероятно, все уже мертвы, но что-то заставило меня продолжить поиски в остальных комнатах. Я осмотрел все. – Фердинанд Месмер сделал глотательное движение. – Я нашел их в спальне, всех троих. Из них только Якоб был в сознании, жена и сын спали или, как мне показалось, находились в наркотическом забытьи. Когда я появился на пороге из бушующего пламени, Якоб был ошеломлен. Он молил меня о прощении и пытался оправдать свой поступок, умолял меня о помощи. В полной панике он кричал, чтобы я вытащил его из огня, что он не хочет умирать.

– И что вы сделали?

– Отпихнул его в сторону, чтобы он не мешал мне забрать внука, – ответил Фердинанд Месмер, и взгляд его сделался холодным. – Не мог же я спокойно смотреть, как погибает мой внук по вине спятившего отца.

– Мальчик выжил?

– Разумеется. Я забрал его. Я его защитил. Вынес из огня, хотя мне это дорого обошлось. – Он выставил напоказ покрытую рубцами кисть.

– А что же Якоб… и его жена?

– Якоба вытащили пожарные. До их прихода он отсиделся в ванной. Бедняжка Элисабет погибла в огне. Она была прекрасной матерью и вообще хорошим человеком, так что совершенно не заслуживала такой судьбы.

– И после этого у Якоба развились религиозные настроения? – сухо спросил Томас.

– Да. Но это случилось уже после того, как он полгода пролежал в Нордванге. За это время он постарался изгладить из памяти случившееся и в то же время оборвать все связи с семьей. Он отрекся от собственного прошлого и демонизировал его, представив меня великим сатаной. Вероятно, для него это было единственным способом справиться со своими переживаниями.

– А как же расследование пожара? Было ли по этому делу предъявлено обвинение?

– При чем тут обвинение! Это произошло из-за несчастного случая. Перегретая фритюрница, затем самовозгорание. Страшная трагедия в пригороде Копенгагена – к такому выводу пришли дознаватели.

– Потому что вы скрыли известные вам важные факты, главный из которых – предсмертное письмо Якоба.

– Все, что я делал, я делал, заботясь о Карле. Расти без родителей – уже нелегко. Зачем же было обременять ребенка еще и сознанием того, что родной отец хотел его убить.

– И с тех пор вы взяли на себя воспитание Карла?

Фердинанд Месмер отвернулся к панорамному окну. Среди толпившихся на площадке гостей он отыскал взглядом молодого человека в синем костюме и ярких спортивных туфлях. Указывая на молодого человека, Фердинанд Месмер сказал:

– Он только что получил двенадцать баллов за экзамен по психологии. В будущем году отправится в Фонтенбло и продолжит образование в бизнес-школе INSEAD[42].

– Очевидно, ему предстоит унаследовать эту лавочку?

– Лавочке, как вам угодно было назвать это предприятие, требуется свежая кровь, новые идеи. Нынешнее слияние – это мостик, открывающий дорогу за границы страны, соединяющий частный и публичный сектор. Мы теперь не только управляем машинным отделением, а уже сами будем строить машину. Для такой работы требуются специалисты. При моей поддержке Карл уже вышел на путь к тому, чтобы занять место у штурвала.

– Точно так же, как когда-то его отец, пока не сломался?

– Я улавливаю в вашем тоне обвинение, но не понимаю, в чем оно заключается?

– Вы хотите сделать из него бесстыдного манипулятора, этакого старого сатану, который использует окружающих.

– А вы, я вижу, привыкли выражаться без обиняков, – иронически ответил Фердинанд Месмер. – Очевидно, вы не понимаете тонкой грани между такими вещами, как обращение к свойственному людям кодексу поведения, основанному на их морали, амбициях и потребностях, и использование физического или психологического насилия ради достижения определенной реакции. Первое – это искусство, второе – удел психопатов.

– Поберегите свои рекламные речи для публики за окном. Несмотря на все изящные формулировки, вы не хуже меня знаете, что единственное, что вам было нужно от Якоба, – это авторские права. Вы хотели заполучить их даже ценой его жизни и жизни всех членов его общины. Вы прекрасно знали, на какую кнопку следует нажать, чтобы добиться нужной реакции.

– Такой властью я не обладаю. – По лицу Фердинанда Месмера видно было, что это обвинение потрясло его до глубины души. – Вы говорите о такой власти, которая противоречит законам природы и которой вообще не существует на свете… Согласно правилу, сформулированному Гейзенбергом[43], неопределенность – необходимая часть природы, а не выражение человеческой ограниченности… и незнания.

– Подите вы, Месмер, подальше с вашим Гейзенбергом и прочими авторитетами, на кого вы привыкли ссылаться! Надеюсь только, что вы и впредь сможете спокойно спать и смотреть в глаза своему внуку. И даже тогда, когда ему наконец откроется правда о том, что вы были косвенным виновником гибели его отца, а вместе с ним еще доброй сотни людей.

Фердинанд Месмер протянул руку и, взяв конверт, открыл его:

– Не волнуйтесь! Письмо на месте. Можете хранить вашу поганую тайну.

Томас встал со стула. Одну ногу у него свело судорогой, и он слегка покачнулся, но затем направился к выходу.

– Так чего же вы хотите? Говорите, не стесняйтесь!

– Ничего такого, что вы могли бы мне дать, – через плечо бросил Томас.

73

Через день-другой после встречи с Фердинандом Месмером Томас мыл из шланга палубу «Бьянки». Время близилось к полудню, а все утро он потратил на то, чтобы отдраить от грязи и мха разбухшие тиковые доски. Простая физическая работа доставляла ему удовольствие, хотя несколько раз приходилось делать передышки. Он решил, что, когда немного окрепнет, займется бегом. Когда Ева была жива, они раз, а иногда и два в неделю бегали вместе трусцой. Как правило, их маршрут проходил вдоль вала по дорожке, которая вела от их дома на Дроннингенсгаде на Хольмен. Обыкновенно они возвращались тем же путем, но иногда бежали вдоль канала и на набережной заходили куда-нибудь выпить кофе. Хорошее это было время! «Снова начну бегать», – подумал он и вышел на пристань, чтобы выключить водопроводный кран. Сворачивая шланг, он стал вспоминать встречу с Фердинандом Месмером. В нескольких газетах появились статьи о слиянии и фотографии, сделанные на торжественном приеме. Фотография, на которой Фердинанд Месмер был заснят рядом с внуком, произвела на Томаса впечатление. Каким бы Месмер ни был манипулятором и как бы он ни любил власть, снимок не оставлял сомнений, что дед нежно любит внука. Вдруг сзади раздался громкий выхлоп грузовика, который остановился совсем рядом за спиной Томаса. Он обернулся и с удивлением увидел старую подметальную машину, и в кузове у нее стоял старенький «вольво» Виктории.

– Нелегко было отыскать этот адрес, – раздался голос вышедшего из-за кузова Кузнеца. Широко улыбаясь, он крепко пожал Томасу руку.

– Рад тебя видеть, – сказал Томас.

– Здорово! Глянь-ка, все-таки там, в секте, им не удалось тебя добить, как ни старались. Из газет-то можно было узнать, как было дело.

– Не добили, – подтвердил Томас, вешая шланг на кран. – Ну а вы-то там как?

– Хорошо, – сказал Кузнец, пожимая плечами. – Только теперь отбоя нет от туристов, едут, чтобы самим посмотреть на то место, где происходили все эти ужасы, где столько народу поубивали. – Он приподнял брови. – А смотреть-то особо не на что. Там же все выгорело. – Его взгляд упал на «Бьянку» за спиной Томаса, и он улыбнулся. – Это на ней ты живешь? – спросил он, кивая на яхту.

– Да.

– Надо же! А еще нас называют социально обделенными! – Хохоча, Кузнец похлопал Томаса по плечу. – А хороша! Ничего не скажешь, просто красавица!

– Спасибо, – усталым голосом поблагодарил Томас. – Ну так что? Будем сгружать машину?

– А как же. Но ты неважно обращаешься с этой симпатичной старой машинкой.

– Ты о чем? – спросил Томас, обходя вслед за Кузнецом грузовик.

– Ну, сначала угробил радиатор, а потом вот это.

Увидев «вольво» Виктории, Томас так и застыл с раскрытым ртом. Левая сторона машины вся обгорела после того, как постояла рядом с охваченным огнем главным зданием. Лаковое покрытие почернело и пошло пузырями. Все боковые стекла полопались, а правая задняя покрышка расплавилась и комом висела на оси, как бесформенный кусок грязной жевательной резинки.

– Работает исправно, но вся красота погибла. Куда поставим? Вон туда? – спросил он, кивая на пустое парковочное место напротив.

– Нет!

– Нет так нет. А куда?

– Да не могу же я, черт возьми, вернуть ее в таком виде! – воскликнул Томас в отчаянии.

– Так ты что, брал ее у кого-то взаймы?

Томас кивнул. Голова у него тем временем лихорадочно работала.

– Да уж, получив машину в таком виде, хозяин вряд ли обрадуется.

– Ты так думаешь? – Томас выхватил из кармана мобильник и открыл браузер. – Поехали! – сказал он.

– Куда ехать-то?

– Объясню по дороге.

Они сели в кабину, и Кузнец покатил вперед по Овергаден-овен-Вандет, а Томас тем временем отыскивал адрес ближайшей мастерской по ремонту кузовов. Чтобы нечаянно не повстречаться с Викторией, он показал Кузнецу дорогу на Амагерброгаде, и они поехали по этой улице, проходящей по краю Кристиансхавна. Томас даже вообразить не мог, что будет, если Виктория вдруг окажется на улице и увидит печальные останки своей машины.

Через десять минут они подъехали к «Боди шоп» – расположенной в Каструпе мастерской, занимавшейся ремонтом кузовов и покраской автомобилей. Владелец мастерской Али, худенький человек в рабочем комбинезоне, быстрым взглядом оценил повреждения и выразительно покачал головой.

– Можно привести это в порядок?

– Привести в порядок можно все. Вопрос в том, найдется ли достаточно денег, чтобы оплатить это?

– Все будет оплачено, сколько бы это ни стоило.

– Между прочим, у меня как раз есть хороший «пассат-универсал», а за эту машину я дам солидную скидку.

– Просто почините ее, и, пожалуйста, поскорее.

– Это будет дорого.

Томас дал Али свой номер, а Кузнец отвез его обратно на «Бьянку».

– Ты хороший друг, – сказал Кузнец на прощание, – хотя я бы все равно ни за что не одолжил тебе свою машину.

Кузнец уехал, и усталый Томас опустился в кресло на палубе. Приплелся Мёффе и улегся у его ног в ожидании ласки. Томас погладил пса по голове и полюбовался на чисто отдраенную палубу. Невзирая на все только что пережитые треволнения, во время поездки он ни разу не почувствовал физического недомогания, не было ни судорог, ни учащенного сердцебиения, и Томас решил, что это хорошее предзнаменование скорого выздоровления.

К вечеру собрался дождь, и Томас ушел в каюту. У него мелькнула мысль, не заглянуть ли в «Морскую выдру», но пивная утратила для него былую притягательность с тех пор, как ему запретили употреблять спиртное. Надо будет найти себе другое хобби, подумал он и тут же вспомнил, что говорила Ева: сумма привычных пороков не меняется. Как ему не хватало Евы! Как он соскучился по ней!

Он пораньше лег спать.

Ночью, часа в четыре, он внезапно проснулся оттого, что «Бьянка» несколько раз качнулась, как будто кто-то на нее спрыгнул. Чу, снова толчок! Он приподнялся на кровати и выглянул в открытую дверь каюты. Сквозь заднее окошко видно было, как на палубе двигались какие-то смутные силуэты. Мёффе зарычал. Значит, это не Эдуардо, а кто-то чужой, кого собака не знает. Томас слез с кровати и нащупал большой фонарик «Маглайт», который не только светит, но и сойдет вместо дубинки. Томас сомневался, что в своем нынешнем состоянии сможет противостоять даже тщедушному грабителю. В этот миг дверь каюты открылась, он включил фонарик и направил его на дверной проем. На пороге стояла Катрина. Одной рукой она заслоняла глаза от света, а другую сунула в карман, чтобы достать угощение для Мёффе, собака уже перестала ворчать. За спиной Катрины маячили еще какие-то фигуры, и Томас понял, что она не собирается оставаться у него на ночь.

– Давай-ка оденься! – сказала она повелительно.

– Мы куда-то собираемся?

– С тобой хочет поговорить Фердинанд Месмер. Он ждет там, – добавила она, махнув в сторону набережной.

Томас повернул голову, посмотрел в иллюминатор и увидел на набережной черный «Мерседес S». Машина ждала с включенным мотором.

74

Томас вскарабкался на пристань и обдернул на себе помятую майку, которую только что натянул. На улице царила тишина, от мостовой после прошедшего дождя тянуло металлическим запахом. Он нагнулся завязать шнурки на кроссовках и незаметно огляделся. В предрассветных сумерках он увидел, что, кроме Катрины, здесь были еще два коротко стриженных молодых человека в черном. По их атлетическому сложению и особой манере двигаться, в которой чувствовалась готовность к любым неожиданностям, Томас понял, что они либо служили раньше в элитных военных частях, либо были телохранителями из разведывательного отдела полиции. Он поднялся, и Катрина проводила его к машине.

– В прошлый раз, когда ты заходила, было гораздо приятнее. – Он попытался поймать ее взгляд, но она отводила глаза. – Для сегодняшнего съезда была какая-то особенная причина?

Ничего не отвечая, она все так же молча открыла заднюю дверцу.

Фантазии Томаса не хватило, чтобы угадать, чем вызвано посещение Фердинанда Месмера или куда он собирается его везти. Хуже всего было то, что он единственный человек, кроме Месмера, кому известно про предсмертную записку Якоба. Для Фердинанда Месмера с его страстью все контролировать это должно быть очень неприятно.

Томас залез на заднее сиденье к Фердинанду Месмеру, и Катрина закрыла за ним дверцу. В роскошном салоне с матово-черными карбоновыми панелями и серыми кожаными сиденьями было довольно прохладно. Месмер посмотрел на Томаса с невозмутимым выражением, Томас в ответ громко зевнул.

– Что вам надо? – спросил Томас без околичностей.

Фердинанд Месмер немного повернулся, и кожаное сиденье под ним скрипнуло, в тишине салона этот звук показался неожиданно громким.

– Я сожалею о том, как мы расстались в прошлый раз. Очевидно, вам не понравилось какое-то мое высказывание, и вы поспешили уйти.

Томас возвел глаза к стеклянному потолку, сквозь который лился холодный свет уличных фонарей.

– Я устал от вашего общества, и теперь я ему тоже не рад. Сейчас четыре часа, и мне хотелось бы вернуться в кровать. Так, может быть, вы скинете маску добродушия и изложите, зачем приехали?

– Хорошо. Я хотел бы завершить наше сотрудничество по-хорошему, чтобы между нами не оставалось вражды.

– Почему вас так заботит мое мнение?

– Я привык со всеми рассчитываться честно, чтобы никто не чувствовал себя обманутым.

Томас усмехнулся:

– А может быть, все дело в том, что вы боитесь, как бы я не разболтал того, что узнал, пока работал на вас?

– Это не совсем так.

– Нет? – усомнился Томас. – Но вы можете быть совершенно спокойны, я не буду трепаться. Во-первых, потому, что я не трепач, и даже если бы я любил почесать языком, мне совершенно безразлично все, что касается вашего предприятия, слияния, вас самого и вашего семейства. Короче, все, что относится к вам, не стоит того, чтобы об этом трепаться. Это понятно или требует уточнений?

– Думаю, что нет.

– Отлично! А теперь я хочу вернуться к себе досыпать.

Томас взялся за ручку.

– К чему такая спешка? Только для того, чтобы отдохнувшим начать новый день, такой же безрадостный, как все остальные?

– Нет. По моим ощущениям, завтра предстоит просто замечательный день, если только вы опять не заявитесь.

– Как всегда, наготове дерзкий ответ, чтобы отбрить собеседника! Но ведь это лишь прикрывает горькие переживания, не так ли?

– Не растрачивайте на меня свои познания в психоанализе!

Фердинанд Месмер пожал плечами:

– Я знаю ваше прошлое, Томас. Мне известно все, что вас мучает. Я знаю, почему вы ушли из полиции. Почему убивали себя пьянством последние три года. Почему брались за розыски пропавших лиц. Все это можно свести к одному слову. Ведь верно?

– Нет, к двум. Поди ты… – Томас схватился за ручку дверцы.

Фердинанд Месмер коварно усмехнулся:

– Может быть, не просто к слову, а к имени – Ева.

Томас отпустил ручку:

– Не знаю, что вы там слышали, но лучше вам не затрагивать эту тему. Тем более когда все ваши люди остались на улице.

– Спокойно, Томас! Не нужно угрожать мне. Все, что я хочу, – это помочь вам.

– Мне не требуется ваша помощь, Месмер.

Фердинанд Месмер покачал головой:

– Как вы можете отказываться, даже не выслушав, о чем речь?

– Потому что я заранее знаю, что все исходящее от вас не стоит того, чтобы за ним нагнуться.

– Сейчас вы заговорили, как Якоб.

– Значит, он был не совсем чокнутый.

– Полагаю, что мы оба пришли к одинаковому заключению. Наберите в грудь воздуха и выслушайте, что я хочу сказать, прежде чем в вас снова заговорит рептильный мозг.

– Ну, давайте, говорите.

Фердинанд Месмер потер покалеченную руку, раздался звук, похожий на скрип кожаного сиденья.

– Я могу предложить вам то, к чему вы так стремились последние полгода. То, чего вы так добивались от своих бывших сослуживцев и что сорвалось у вас еще до того, как вы стали на меня работать.

Томас почувствовал, как сердце забилось тяжелыми ударами, однако на этот раз нитроглицерин был тут ни при чем, это была реакция на слова Фердинанда Месмера.

– Что именно вы хотите мне предложить?

– Десять минут.

– Что значит «десять минут»? И с кем вы разговаривали обо мне?

– Попытайтесь лучше сосредоточиться на моем предложении, а не выяснять вопрос о том, как я собираю нужную мне информацию. Достаточно посмотреть на мое окружение, чтобы понять, что у меня есть возможность получить всю необходимую мне информацию. Половина служащих полиции знает, что вы никак не можете забыть это дело. И кто бы мог поставить вам это в упрек? Семейные узы порой бывают такими крепкими, что впору задушить человека. Ведь так? – Фердинанд Месмер смотрел на Томаса с сатанинской улыбкой, и Томас отвел глаза.

– Десять минут, – повторил Месмер. – Вот что я могу вам предложить.

– Но я так и не понял, о чем идет речь?

– Десять минут свидания с Андреем Каминским.

Томас поднял взгляд:

– Вы смеетесь надо мной.

– Я и не думаю смеяться.

Томас повернулся к нему лицом.

– Так, значит, Каминский в вашем распоряжении? Вы это хотите сказать? И где же он? – иронически спросил Томас, выразительно оглядываясь в машине.

– Насколько мне известно, Андрей Каминский сидит в одиночной камере предварительного заключения в тюрьме полицейского управления. Камера находится в самом конце коридора.

– И ключи от нее у вас?

– Я имею беспрепятственный доступ к нему на десять минут, и эти десть минут я предлагаю вам. Разве не с Каминским вы хотели поговорить? Разве, по-вашему, не он обладает сведениями о том, кто стоит за убийством вашей возлюбленной, Евы?

Томас откинулся на спинку сиденья:

– И вы хотите убедить меня, будто можете предоставить мне доступ в самую охраняемую тюрьму Дании? – Он помотал головой. – Никак не могу понять, чего вы этим добиваетесь?

– Помогаю вам. Возвращаю долг. – Месмер тяжко вздохнул. – Постарайтесь понять, что миром правят такие люди, как я. Мы устанавливаем правила, которым вы подчиняетесь. Мы не ставим себя выше закона, но власть предполагает как ответственность, так и определенные привилегии, недоступные для простых людей вроде вас. И я предлагаю вам сейчас воспользоваться моими привилегиями.

– И поговорить с Каминским в полицейском управлении?

Фердинанд Месмер кивнул.

– И когда это возможно проделать?

– Прямо сейчас.

Томас безмолвно уставился на Фердинанда Месмера, еще не веря, что тот говорит всерьез.

– Я…

Томас замолчал и только помотал головой. Все это было как-то неправильно. Решительно все. Все складывалось совсем не так, как он себе представлял. Главным чувством, которое им владело, была жажда мести, а Каминский, оставаясь недостижимым, был средоточием его ненависти…

– Так что? Поехали? – спросил Фердинанд Месмер.

– Я не знаю…

Фердинанд Месмер повернулся и приблизил к нему свое лицо:

– Что с вами, Томас? Лишились дара речи? Испугались взять судьбу в свои руки?

Томас сердито посмотрел на него:

– Заткнитесь, Месмер, и зовите своего шофера.

75

Решетка, перегораживавшая въезд в тюрьму полицейского управления на улице Отто Мёнстеда, отодвинулась в сторону, и большой черный «Мерседес S» бесшумно въехал в подворотню, ведущую в маленький дворик. Заехав в него, машина остановилась. Катрина вышла и открыла для Томаса заднюю дверцу. Фердинанд Месмер пожал ему на прощание руку:

– Прощайте! Надеюсь, вы найдете то, что искали.

Томас кивнул и вышел из машины. Он быстро обвел взглядом дворик, в котором не раз бывал раньше, хотя с тех пор и прошло уже порядком времени. Это было во время первой великой войны рокеров, когда он, служа в отделе специального назначения, то и дело приезжал сюда, привозя новую партию арестованных. На верхней ступеньке крыльца его ждали четыре тюремных надзирателя в темной форменной одежде. Томас направился к ним в сопровождении Катрины, и она поздоровалась с первым из них, тот пригласил Томаса следовать за ним. Томас стал подниматься по ступенькам, Катрина осталась во дворе.

– Ворон, – окликнула она его.

Он обернулся.

– Береги себя.

– Спасибо, – буркнул он и пошел дальше наверх.

Его проводили в караульное помещение на третьем этаже. Все надзиратели были одеты в бронежилеты, налокотники и наколенники. Их снаряжение походило на то, какое надевают при штурме бойцы спецподразделения при особенно рискованных операциях. Самый рослый из надзирателей, с густой рыжей бородой, подошел к установленным в ряд шкафчикам и достал еще один комплект такого же снаряжения, в придачу к нему – шлем и резиновую дубинку.

– Предлагаю тебе тоже в это облачиться, не дожидаясь, пока мы окажемся в тюремном отсеке.

– Это обязательно?

– При посещении Каминского – да.

Томас увидел, что остальные охранники стали надевать шлемы, защитные очки и защитные дыхательные маски. Один из них достал из шкафа двухкилограммовый баллон со слезоточивым газом.

– Кого это вы собираетесь травить газом? – спросил Томас.

– Это всего лишь одна из мер предосторожности, которые мы принимаем, когда заходим к нему.

– Я, пожалуй, обойдусь без этой формы, – сказал Томас, кивая на снаряжение.

Надзиратель, глядя на него, усмехнулся:

– Я отвечаю за то, чтобы ты вернулся живым с этого свидания.

– Сколько раз Каминский оказывал физическое сопротивление?

– Каждый раз, как мы к нему заходили. Мы не шутили, устанавливая эти правила.

– Вот так – стенка на стенку?

– Да, вот так.

– И это помогло?

– Мы возвращались целые и невредимые, так что помогло. Но он по-прежнему все такой же агрессивный, если ты об этом.

– Я хочу испробовать другую тактику. Пошли?

Томас направился к двери, и надзиратели поневоле последовали за ним.

– Учти, тебя предупреждали, – пробурчал один за спиной у Томаса.

Они поднялись по лестнице на последний этаж, где находился самый охраняемый отсек тюремных камер. Дойдя до верхней площадки, они проследовали дальше по коридору мимо ряда красных дверей, пока не оказались перед последней камерой. Первый надзиратель приоткрыл заслонку перед глазком и заглянул внутрь.

– Он не спит? – спросил Томас.

– Каминский никогда не спит, – ответил металлический голос сквозь дыхательную маску.

– Каминский, мы заходим, – громко предупредил бородатый надзиратель. – Встань лицом к дальней стене, подняв руки над головой ладонями к стене. Готов, Каминский?

– Проваливайте, свиньи!

– Даем тебе десять секунд, затем пускаем газ. – Надзиратель начал быстро обратный отсчет: – Четыре, три, два, один…

– Уже встаю, – послышалось из камеры.

Надзиратель закрыл глазок и отпер дверь. Остальные надзиратели держались наготове, чтобы ринуться в камеру по первому знаку. По условному сигналу первого надзирателя остальные ворвались в камеру.

Каминский стоял спиной к ним, полуголый, одетый только в красные тренировочные брюки, у противоположной стены, упираясь в нее ладонями. Его длинные черные волосы наполовину закрывали изображавшую православный крест татуировку во всю спину. Два надзирателя приблизились к нему со смирительной рубашкой, двое других прикрывали их, держа наготове дубинки. Менее чем за минуту они надели ему смирительную рубашку и надежно зашнуровали.

– От тебя зависит, надевать ли тебе зубную шину или нет, – сказал надзиратель, держа ее у него перед глазами.

Каминский посмотрел на шину, затем перевел взгляд на надзирателя:

– Ты – дерьмо, а я не жру дерьма, поэтому не буду тебя кусать.

Закрывая рот, он громко щелкнул зубами, надзиратель так и отдернул от него голову.

Каминский усмехнулся:

– Может, как-нибудь в другой раз?

– Выведите его на прогулочную площадку, – сказал Томас.

Рыжебородый покачал головой:

– Договаривались про десять минут в камере.

– Я буду говорить с ним во дворике.

– Это будет нарушением одного из правил безопасности. Арестант останется в камере.

– По-моему, мы давно уже нарушили все правила, поэтому что уж теперь разговаривать о регламенте. Выводите его, и дело с концом.

Надзиратель кивнул двум своим подчиненным, которые держали Каминского.

Каминский с любопытством взглянул на Томаса, когда, подхваченный под руки надзирателями, проходил мимо него в коридор, а оттуда к двери, ведущей на крышу.

– Разрешите воспользоваться! – сказал Томас и без дальнейших объяснений взял из рук одного надзирателя дубинку.

76

Стоя у порога, Томас смотрел на Каминского, которого оставили в середине прогулочного дворика размером три на восемь метров. Каминский глядел сквозь проволочную сетку на сереющее в рассветных сумерках небо и глубоко вдыхал свежий воздух. Издалека доносился шум одинокого автомобиля, проезжающего по спящему городу. Обернувшись к Томасу, он окинул его ленивым взглядом:

– Зачем ты поднял меня среди ночи, полицейская ищейка?

– А говорили, что ты никогда не спишь.

– Сплю, потом просыпаюсь. Мне охота кофе. Ты принес кофе? – спросил Каминский по-датски с сильным восточноевропейским акцентом.

– Кофе нет. Только вопросы.

– Как и все. – Он наклонил голову набок, пристально вглядываясь в Томаса. – Но ты не такой, как остальные. Другие одеты получше. Другие приходят днем, а не как тать в ночи. Ты что, из особых полицейских? Из бойцов? Ты участвовал в нападении на мой клуб?

– Нет.

– Так это я не твоего дружка тогда уложил? Бум, бум, бум.

Каминский выпучил глаза, что в сочетании со смирительной рубашкой и спутанными черными волосами только усилило общее впечатление безумия.

– Я не знал его. Он был новенький. Ты подстрелил первогодка. Замечательный подвиг! – добавил Томас иронически.

– Я еще нескольких подстрелил.

– Это признание?

– Так ты за этим пришел? Выбить признание? Для этого у тебя дубинка? – кивнул он на резиновую дубинку, которую держал в руке Томас, сопроводив эти слова неприличным телодвижением. – Думаешь, я ссучусь?

– Ничего подобного. Мне не интересно, что там происходило в тот день. Пускай этим занимаются другие. – Томас поставил дубинку к стене, а сам отошел от нее. – Я пришел поговорить совсем о другом.

Каминский посмотрел на дубинку, затем на Томаса, который стоял, держа руки в карманах.

– Ты не такой, как все. Я тебя знаю? Что-то мне подсказывает, что мы с тобой уже встречались.

– В первый раз вижу тебя, – соврал Томас. – И надеюсь, что в последний, – добавил он, улыбаясь.

Каминский тоже улыбнулся:

– Ты, малый, мне нравишься, хоть ты и полицейский. Как тебя звать?

– Как меня звать, не имеет значения. На самом деле я сюда и не приходил. А это означает, что все, что ты сейчас скажешь, не может быть использовано против тебя на процессе.

– И поэтому ты хочешь, чтобы я отвечал на вопросы? Я что, по-твоему, стукач? Знаешь, как я расправляюсь со стукачами?

– Наверняка каким-то очень неприятным способом.

– Отрезаю яйца и засовываю им в глотку.

– Да, не слишком приятно. Все, что мне нужно, – это немного информации по одному старому делу, чтобы я мог сдвинуться с места в расследовании.

– А я что за это получу?

– А чего бы ты хотел?

Он пожал плечами:

– Сперва мне надо услышать, в чем будет состоять моя помощь, тогда я назову свою цену.

Томас поглядел на Каминского, его слова не вызывали доверия. Томасу показалось, что для Каминского этот разговор просто развлечение и он тянет время, чтобы подольше побыть на свежем воздухе.

– Я заглядывал в контейнеры, где лежат конфискованные у тебя товары.

– Об этом я ни сном ни духом.

– Брось, Каминский! Всем известно, что твой клуб на Кольбьернсенсгаде служил складом, куда на протяжении ряда лет стекались все краденые вещи.

Каминский замотал головой, словно не понял, о чем речь.

– Так ты, полицейская ищейка, явился сюда искать пару украденных теликов с плоским экраном? – ухмыльнулся он. – Да ты держишь меня за дурачка! Кто ты такой?

– Не держу я тебя за дурачка, Каминский. Зачем мне это! И если серьезно, речь идет не просто о паре телевизоров с плоским экраном, ведь у тебя в течение ряда лет дело было поставлено очень широко. Единственное, что мне нужно узнать, – это кто поставлял товары.

В дверь за спиной у Томаса постучали:

– Осталось три минуты.

Каминский холодно усмехнулся:

– Похоже, тебе надо спешить с допросом.

– У тебя ведь семья, Каминский. Жена, трое сыновей и совсем маленькая девочка, верно? Я могу замолвить словечко, чтобы тебе дали с ними свидание, если хочешь.

Каминский посерьезнел:

– А ты уверен, что это в твоей власти?

– Моей власти хватило на то, чтобы попасть сейчас к тебе, так что суди сам.

– И что же именно ты хотел узнать?

– Я хотел узнать, кто из твоей шайки совершил грабеж со взломом здесь, в стране, примерно три года тому назад.

– Ну, этого я не вспомню, слишком много лиц.

– В Кристиансхавне. Неудачный грабеж, во время которого все пошло не так, как было задумано, и в результате была убита молодая женщина. Мне нужно узнать, кто убийца.

Каминский посмотрел на него задумчивым взглядом, все больше наклоняя голову набок, пока при этом движении шейные позвонки не издали сильный щелчок.

– Теперь я понял, откуда я тебя знаю… Из газеты. Это же твою дамочку тогда убили. Ты – тот полицейский, который был на работе, когда дома напали на его женщину.

– Имя, Каминский! Это единственное, о чем я прошу.

Каминский разразился издевательским хохотом:

– Это же надо, как сильно должен тебя ненавидеть Бог!

Томас встретил его слова холодным взглядом:

– Не так сильно, как я его. Имя, Каминский, в обмен на разрешение повидаться с родными! Кто это был?

– Я не дурак. Нет у тебя власти распоряжаться такими вещами. Не знаю, как ты сюда прорвался, но ты ничего не можешь мне предложить. Ты – ноль без палочки. Что ты за полицейский и что ты за мужик, если не можешь защитить даже собственную семью?

– Назови мне одно имя, Каминский.

– Баба ты. Баба и слабак.

– Имя!

– Да иди ты на хрен!

Сделав шаг назад, Томас схватил дубинку. В тот же миг на него бросился Каминский, выставив голову, как разъяренный бык. Томас опустил дубинку ему на плечо. Каминский промахнулся и растянулся на полу. Томас продолжал колотить Каминского дубинкой, пока не выбился из сил. Он остановился, переводя дыхание:

– Имя!

Каминский поднял на него взгляд и плюнул:

– У тебя удар как у девчонки.

Томас снова замахнулся, метя ему в затылок. Все бесполезно, что бы он ни делал! Каминский никогда ничего не скажет. Он молчит, а другой надежды что-то узнать нет. Томасу страстно захотелось положить этому конец прямо сейчас, чтобы уж больше не мучиться. Каминский не убивал Еву, но пусть он поплатится за все остальные преступления. За долю секунды до того, как дубинка опустилась на голову Каминского, Томас почувствовал, как кто-то схватил его за плечо.

– Твои десять минут истекли, – сказал рыжебородый надзиратель, отбирая у Томаса длинную дубинку.

Томас посмотрел на лежавшего на полу Каминского:

– Ты, Каминский, тут сгниешь.

– Я гораздо свободнее, чем ты. Тебе никогда не видать моей свободы, – засмеялся ему в лицо Каминский, сплевывая кровью. Подошедший полицейский помог ему подняться. – Ты, наверное, худший полицейский из всех, какие когда-либо водились на свете, – крикнул Каминский вслед Томасу. – Надо же быть таким слепым, чтобы самому не разобраться в этом деле!

Рыжебородый надзиратель подтолкнул Томаса к выходу.

– Ни черта ты не знаешь, – бросил Томас через плечо. – Ни черта!

– Ворон! – окликнул его Каминский.

Томас от неожиданности обернулся с порога. Оказывается, Каминскому известно его имя! Не важно, узнал он его от кого-то или из газет, но с памятью у него определенно все в полном порядке.

– Я знаю, что это был не вор. Точно знаю.

Томас взглянул на него. Что-то ему подсказало, что Каминский пытается его разыграть.

– Ничего ты не знаешь, Каминский. Пока. Желаю тебе всего наихудшего!

77

Внезапная перемена погоды нагнала дождевые тучи, они обложили небо над Кристиансхавном и над всем Копенгагеном. Поднявшийся ветер развеял без следа летнее настроение, царившее до сих пор на набережной, и сейчас там было сыро и безлюдно. По каналу мимо «Морской выдры» проплывал катер с очередной партией туристов в разноцветных плащах. Зябко поеживаясь, они щелкали фотоаппаратами или снимали на мобильные телефоны исторические здания.

Томас сидел за стойкой в «Морской выдре», а Мёффе дремал у него под стулом. Дело было во вторник вечером, и в зале, кроме нескольких завсегдатаев, поодиночке сидевших за привычными столиками перед окнами, выходившими на канал, почти никого не было.

– Еще? – спросил Йонсон, державший в руке кофейную колбу.

– Только полчашечки, – сказал Томас.

Йонсон налил ему и себе и вернул колбу на место в кофейную машину. Томас только что рассказал ему про встречу с Фердинандом Месмером и о своем походе в полицейское управление. Йонсон, обычно охотно делившийся своими соображениями, не делал попутных замечаний и только слушал с раскрытым ртом.

– Это могло плохо кончиться, – произнес он наконец, закуривая сигарету.

Томас кивнул:

– Да. Если бы надзиратель не остановил меня, я бы пристукнул Каминского.

– Так нельзя, Ворон. Ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

– Речь не обо мне, о Еве.

– Вот именно. Она не оживет оттого, что ты пришибешь Каминского.

– Знаю, знаю.

– Ты же не хочешь кончить, как тот детектив, о котором ты рассказывал. Как его там – Бертиль, что ли, или Бент…

– Беньямин.

– Точно, Беньямин, кончивший свои дни под свеклокопалкой.

– Под комбайном. Но вообще-то ты прав.

– Тебе нужно оставить прошлое позади, мой друг, и жить дальше. Be a professional[44], – добавил он с таким сильным амагерским акцентом, что Томас не смог удержаться от улыбки.

Томас понемногу отхлебывал кофе, который показался ему кислым на вкус. Надо приучить себя к нему, потому что Йонсон уже объявил, что, кроме кофе, тут Томасу при его слабом здоровье никогда не нальют ничего другого, разве что воды.

– Каминский сказал, что Еву убил не вор, а я, как слепой, ничего не вижу.

Йонсон затушил в пепельнице сигарету.

– Черт возьми, Ворон, послушай, что я тебе скажу как старый боксер: противника в первую очередь надо подавить психологически, это же главное перед схваткой. Он брал тебя на понт. Он дошел до отчаяния.

– Я прекрасно это понимаю. Я же просто рассказываю тебе.

– Выброси из головы этого подлеца. Всех подлецов.

Томас кивнул и встал со стула:

– Сколько с меня за кофе?

– Нисколько, если только ты не закажешь латте или капучино, или еще чего в этом роде, как оно там называется.

– Я и не знал, что ты их готовишь!

– Еще чего! И не думаю! У меня пивная, а не кафешка. Ты куда собрался?

– Возвращать Виктории ее автомобиль.

– Давно пора. Она ужасно по нему соскучилась.

– Я знаю.

– Надеюсь, ты бережно с ним обращался, – сказал Йонсон, отправляя использованные чашки в мойку.

Через час Томас уже подъезжал на сверкающем лаком красном «вольво» к антикварной лавке Виктории. Начальник мастерской Али оказался прав как в том, что машину можно починить, так и в том, что это дорого обойдется. Из тех денег, которые Томас получил от Месмера, осталось только несколько тысяч. Но его это не расстраивало. Главное, что Виктория получила свой обожаемый автомобиль в целости и сохранности.

Когда он выходил из машины, Виктория стояла на крыльце перед лавкой. Выпустив в воздух синее облако дыма из самокрутки, она сказала, разглядывая машину:

– Ну наконец-то ты ее возвращаешь!

– Прошу прощения, что задержал так долго, но полиция ее никак не отдавала, – виновато улыбнулся Томас.

Виктория подошла и выхватила у него из руки ключи. Обходя машину по кругу, она внимательно ее осматривала:

– Никак ты помыл Вильму? Я смотрю, лак блестит как новенький.

– Пустяки! – соврал он. – Не возвращать же грязную.

Потянув носом воздух, Виктория заметила:

– Мне кажется, от нее пахнет воском. Неужели ты и воском ее натирал?

– Ну конечно же нет. Если от нее чем-то и пахнет, то только потом. Я очень старался, когда протирал ее, – попытался он отшутиться.

Закончив круговой обход, Виктория спрятала ключи в нагрудный карман твидового пиджака.

– Рада видеть тебя, Ворон. Я поставила кофе.

– Да нет, спасибо. Я уже пил кофе у Йонсона. И потом, мне сейчас некогда.

– Тебе – и вдруг некогда? – Она нахмурила брови. – Чем же ты занят?

– Я подумал над тем, что ты сказала, когда мы навещали могилу Евы.

– А что я тогда сказала?

– Что мне стоит начать собственное дело.

Виктория заулыбалась и закивала:

– И ты решился?

– Да, если ты еще не передумала помочь мне с бухгалтерией и прочей конторской дребеденью.

– Ну конечно помогу! Но чем же ты хочешь заняться?

– У меня дома скопилась вот такая пачка обращений. – Двумя пальцами он показал ее толщину. – Разные люди, узнавшие из СМИ про прежние расследования, к которым я был причастен, пишут мне и просят помочь – в поисках пропавших лиц, а кто-то даже в поисках пропавших питомцев, – добавил он, возводя глаза к небу. – Однако некоторые обращения показались мне весьма интересными.

Тут он вдруг заметил, что Виктория, которая только что слушала его с интересом, отвлеклась и глядела мимо него на свой «вольво».

– Что такое? – спросил Томас, когда она, отпихнув его, полезла к машине.

Виктория склонилась над передним бампером.

– Это что… Это пулевое отверстие? – проговорила она, просовывая указательный палец в крошечную дырочку.

Томас мысленно выругал Али, который не заметил этого повреждения. Он попытался изобразить улыбку:

– А ты уверена, что этой дырки тут не было раньше?

– На сто процентов.

– Может быть, это место проржавело?

– Проржавело?

– Ну да. Ведь машина-то старенькая.

– Вильма не ржавеет.

Примечания

1

«Освободи мое сердце из оков» (англ.).

2

Джо Кокер (1944–2014) – британский рок-певец.

3

Вороном зовут героя друзья, поскольку так с датского языка переводится первая часть его фамилии – Раунсхольт.

4

Игра в Мейера – разновидность игры в кости.

5

«АИК» – любительский спортивный клуб.

6

«Эра Ора» – ресторан в Копенгагене.

7

Боже мой! (исп.)

8

Друг мой (исп.).

9

Барри Уайт (1944–2003) – американский певец в стиле ритм-энд-блюз.

10

«На месте старой корабельной верфи, находившейся здесь раньше, теперь выстроены дорогие пентхаусы» (англ.).

11

Хеннинг Ларсен (1925–2013) – всемирно известный датский архитектор.

12

«Луизиана» – музей современного искусства в Дании.

13

Ригет – разговорное название большой копенгагенской больницы Ригсхоспиталет.

14

Мой дом – дом твоего Мёффе (исп.).

15

CPR-номер – индивидуальный номер, присваиваемый каждому датчанину, под которым он значится в Центральном реестре.

16

Хьюи Льюис (р. 1950) – американский певец и автор песен, лидер группы «Huey Lewis and The News».

17

Гильменд – провинция Афганистана.

18

Нордванг – психиатрическая клиника в пригороде Копенгагена Видовре.

19

Дан-карта – национальная банковская карта Дании.

20

СЭПО (Служба государственной безопасности Швеции) – самостоятельное подразделение Главного полицейского управления Швеции, в задачи которого входит борьба с преступлениями против государственной безопасности.

21

Палле Сёренсен (р. 1927) – датский преступник; в 1965 г. Сёренсен застрелил четырех офицеров полиции, заставших его на месте преступления во время кражи со взломом; провел в заключении около 33 лет.

22

Reserva — принятое во многих странах обозначение выдержанного вина высокого качества.

23

Правильно (исп.).

24

Понимаешь? (исп.)

25

Хорошо! (англ.)

26

АА – общество анонимных алкоголиков.

27

Притчи, 11: 13.

28

Притчи, 11: 9.

29

Амагер-Феллед – природный заповедник на острове Амагер.

30

Рональд Хаббард (1911–1986) – американский писатель-фантаст, создатель религиозно-мистического движения «Церковь сайентологии» и связанной с ним псевдонаучной методики, так называемой дианетики.

31

ОРП – отряд реабилитационных проектов (RPF).

32

Джонни Кэш (1932–2003) – американский певец и композитор в стиле кантри.

33

«Стараюсь быть безупречным» (англ.).

34

Кальве-Стрём – название морского канала.

35

Чудо-женщина (англ. Wonder Woman) – героиня комиксов, впервые появившаяся в декабрьском выпуске «All Star Comics» 1941 г. Чудо-женщина – принцесса амазонок, воительница, обладающая сверхчеловеческими способностями.

36

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психиатр, основоположник аналитической психологии и так называемой концепции психологических типов Юнга.

37

Эннеаграмма – псевдонаучная модель устройства личности, описывающая девять глубинных мотивов, движущих человеком на подсознательном уровне. Была разработана в 1970-х гг. XX в. Некоторое влияние на ее развитие оказали идеи Гурджиева.

38

Георгий Иванович Гурджиев (1866–1949) – российский философ, мистик и духовный учитель.

39

Педераст (исп.).

40

«Редиски» – название популярного американского комикса «Арахис» (англ. «Peanuts») в датском переложении.

41

Фолькетинг – однопалатный парламент Дании.

42

INSEAD — французская бизнес-школа и исследовательский институт.

43

Вернер Гейзенберг (1901–1976) – немецкий физик-теоретик, один из создателей квантовой механики, сформулировавший так называемый принцип неопределенности Гейзенберга.

44

Будь профессионалом (англ.).

Content

Микаэль Катц Крефельд
Секта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

Примечания